орабль Фавбория входил в бухту при попутном ветре. Синева неба обильно пролилась на море и на землю. Сквозь нее просвечивали красные крыши и белые стены храмов на агоре¹ Абдер.

«Густая синева воды, пенящаяся синева волн, дрожащая синева дальних берегов, ослепительная синева неба — столько синевы! Не удивительно, что фракийцы голубоглазы», — подумал Демокрит, хотя чувства его были наполнены другим, и это другое вылилось в слова:

— И все же родная земля! И все же есть счастье в возвращении!

Но и после этих слов трепет в душе не унялся, трепет или томление, сладкая тягость, затрудняющая дыхание. Он так пристально вглядывался в красные и белые пятна тонущих в мареве храмов на родном берегу, что из глаз потекли невольные слезы. Из голубых глаз голубые слезы — так плачут фракийцы.

Восемнадцать лет он провел на чужбине — у персов, египтян, вавилонян… Разговаривал на варварских языках. И уже оставалось мало надежды на возвращение. Но люди брата Дамаста разыскали его и взяли на корабль. Теперь его глаза видят очертания знакомой бухты, на берегах которой раскинулся его родной город Абдеры. Городом глупцов называют его высокомерные афиняне, кичащиеся своей мудростью. Щедрым нарек его грозный персидский царь Ксеркс, гостивший некогда в доме Дамасиппа — отца Демокрита. Милым сердцу называл его в долгих скитаниях Демокрит.

И вот он перед его глазами — город милых и щедрых глупцов, город голубоглазых фракийцев, земля, где покоится прах его родителей, давших ему жизнь в год 79-й Олимпиады², и где живут его старшие братья, Дамаст и Геродот. Город, который отныне станет обладателем мудрости мира…

Демокрит оглянулся, желая убедиться в том, что люди Фавбория уже вынесли на палубу его ларь.

В этом ларе он хранил свои бесценные сокровища, в сравнении с которыми все пурпурные ткани, золотые украшения и благовония, находящиеся на корабле Фавбория, — пыль, пустота, ничто.

Старый, обитый железом ларь Демокрита стоял на палубе среди тугих тюков. Руки, плечи и спина еще помнят его тяжесть. Ремни, которыми он перетянут, потерлись и блестят, как лошадиная сбруя. Да и железная обивка в иных местах отливает серебром. Демокрит сам внес его на корабль и, пока стояли в порту, не спускал с него глаз, спал возле него. Подходили любопытные и спрашивали, что в ларе. Демокрит в ответ посмеивался и называл разные вещи: то золото, то бриллианты, то жемчуга. Ему не верили, конечно: дырявая хламида, протертые на пятках сандалии, худоба, давно нестриженные волосы и борода говорили о том, что владелец ларя нищ. Впрочем, бывают ведь скряги, которые умирают от голода среди золотых блюд…

Когда Демокриту надоели любопытные, он сказал о себе:

— Я — брат Дамаста. Спросите у кормчего…

Вскоре уже все знали об этом и больше не беспокоили его, хотя, наверное, не переставали перешептываться, удивляясь тому, что у Дамаста брат — оборванец…

Но что скажет Дамаст, увидев его столь жалкий наряд? Что скажет Геродот?

Еще в детстве они прозвали его Умником, не разделяя его страсти к приобретению знаний, издеваясь над этой страстью, презирая ее, а учителям его — персидским халдеям, подаренным их отцу Ксерксом, — досаждали тем, что портили их одежду и книги. Потом, конечно, остепенились, получив в наследство от отца корабли и товары, стоимость которых составляла больше ста талантов, заговорили о пользе мудрости, о том, что мудрость и богатство делают человека могущественным. Хотя под мудростью понимали лишь способность увеличивать богатство, сеять малые деньги и пожинать большие, предпочитая всем истинам ту, которая гласит: «Человек — это деньги». Ты тем больше человек, чем больше у тебя денег, ты ровно настолько человек, насколько ты богат, а если у тебя нет ни обола³ — ты вовсе не человек.

Геродот скажет:

«Здравствуй, Умник. У тебя такой вид, будто тебя можно купить за две мины⁴».

В те времена две мины стоил раб.

Дамаст скажет:

«Здравствуй, Умник! Ты был прав: галька ложится рядом с галькой, голуби садятся рядом с голубями, подобное стремится к подобному. Но почему мудреца я не смогу отличить от нищего?»

Дамаст не так прост, как Геродот. Когда умер отец, Геродот потребовал для себя склады с товарами — зримое богатство. Дамаст взял только корабли, которые принесли ему, как говорят, богатства неисчислимые. Но ни тот, ни другой не польстились на третью, самую малую часть наследства — на деньги. Деньги взял Демокрит. Он потратил их, но приобрел взамен нечто бесценное, потому что он — Умник…

Впрочем, Демокрит не осуждает братьев: у каждого — свой путь. И когда б мир состоял из одних только мудрецов, в нем воцарилась бы тоска. У каждого — свой путь. И если он выбран добровольно, никто не вправе показывать на него пальцем и хохотать. В конце концов братья искали его по всей земле и нашли в тот самый день, когда у него уже не оставалось ни одной драхмы. А теперь, надо думать, они приютят его и не откажут в куске хлеба и кружке вина.

До берега оставалось еще четыре-пять стадиев⁵, лиц людей было не различить, но уже хорошо были видны плащи абдеритян: белые — праздничные; красные, как у спартанцев; шафранные с узорами — служителей храма Диониса, для которых корабль Фавбория вез лесбийское вино, смешанное с медом и морской водой.

— Да, — сказал Демокрит, — та же радость, та же радость…

И это означало, что с той же радостью, с какой восемнадцать лет назад покидал Абдеры, теперь он возвращается сюда. Годы хоть и изменили его внешность, не изменили души. Двадцатилетний наивный юноша и тридцативосьмилетний мудрец разнятся умом, но не разнятся чувствами — пусть кто-нибудь скажет, что это не так!.. Возможно, что потом наступит время оскудения ума и чувств, время рассеяния огненных атомов души, но слава Зевсу, это время еще не пришло.

Надо будет подумать на досуге над тем, как лучше выразить чувство тоски по родной земле. Ни великий Гомер и Гесиод, ни Эсхил, ни Софокл — эти славные и мудрые мужи — не сказали, кажется, об этом. Есть запах родины — в чужих краях мимолетный, настигающий тебя на один миг и ранящий в самое сердце. Есть очертание, линия, чей изгиб словно нежнейшая ласка. Лица соплеменников кажутся самыми прекрасными на земле, их голоса, их песни, их обычаи. Кипарисы и мальвы на могилах родителей — вечный укор тому, кто странствует от них вдалеке. Все подвиги твои и труды, если они совершаются на чужбине, не приносят радости, и только мысль о том, что ты посвятил их родине и сумеешь донести до соплеменников плоды этих трудов, утешает тебя и защищает от расслабляющего уныния. Смерть — ничто, атомы души рассеиваются в пустоте и не несут о прошлой жизни никаких воспоминаний. Ум говорит: все равно, где умереть — ничто не бывает ни больше, ни меньше, ни слаще, ни горше. И все же умереть от кротких стрел Аполлона и Артемиды⁶ в родном краю утешительнее, чем в жарком и правом бою на чужбине.

И еще: есть тропинки, которые ты протоптал в юности, есть единственный и неповторимый свет — свет родины и образ ее, который возбуждал твою душу, питал ее. Увидеть это вновь, отдав за это жизнь, — не слишком большая цена…

Праздная пестрая толпа поджидала корабль, стоя поодаль от причала, у портиков агоры. На причале теснились рабы, готовые по первому же знаку надсмотрщика принять концы корабля и приняться за его разгрузку. У других причалов стояло еще десятка два кораблей, на некоторых кипела работа, другие, уже опорожненные или готовые к отплытию, были безлюдны.

— Дамаст, — сказал Демокриту кормчий, указав на высокого человека в белоснежном шерстяном плаще и черноременных крепидах⁷, стоящего у самого причала в окружении четырех рабов-спутников. — Твой брат встречает тебя, Демокрит.

— Пусть человек возьмет мой ларь и следует за мной, — сказал кормчему Демокрит. — Благодарю тебя, Фавборий. Путешествие было приятным.

Они улыбнулись друг другу: чернобородый крепыш Фавборий и худой светловолосый Демокрит.

— Надень мою новую хламиду, — предложил Фавборий.

— Не надо: пусть Дамаст подарит мне платье — это доставит ему радость.

— Рад буду вновь увидеть тебя на моем корабле, Демокрит.

Дамаст был красив, как и все дети Дамасиппа. Статный, голубоглазый, с курчавыми светлыми волосами, с золотистой, аккуратно подрезанной и ухоженной бородой. Дорогой белый гиматий⁸ с голубой окантовкой и золотистыми шнурками на рукавах ниспадал с его плеч глубокими плавными складками. Под ногами его лежал красивый коврик, чтобы раскаленные солнцем камни не жгли ему ступни, хотя у его крепид были толстые подошвы. Двое рабов-спутников держали над ним легкий навес из белого полотна, укрепленного на двух шестах.

Дамаст улыбался приближающемуся Демокриту, но не сделал ни шага ему навстречу. Он обнял брата, когда тот подошел к нему, похлопал по спине и сказал:

— Здравствуй, Умник. Ты мог бы надеть праздничное платье для такого случая: люди глазеют на тебя, подумают, что я обнимаюсь с нищим.

У Демокрита закружилась голова: так пахло от Дамаста дорогим розовым маслом.

— Радуйся, что я не сошел с корабля нагим, — ответил Демокрит брату. — У меня нет другого платья… — Он засмеялся, отступил на шаг. — А ты похож на дорогую статую, Дамаст. Когда б ты окаменел, ты стал бы украшением агоры. Где старший брат Геродот?

— Он болен, — ответил Дамаст. — Но вечером он будет на пиру, где мы споем наш семейный пеан⁹. Я пригласил друзей, а также Протагора и Диагора, чтобы сделать тебе приятное. Надеюсь, ты еще помнишь этих людей?

— Протагор — тот самый носильщик дров, которого я обучил когда-то письму и чтению? — спросил Демокрит.

— Да. Но вряд ли он теперь помнит, что был носильщиком дров. Протагор теперь — мудрец, софист, почитаемый многими. Лучшие семьи отдают ему в обучение своих детей. Теперь он пьет лучшее вино и натирается лучшими маслами.

— А Диагор? О каком Диагоре ты сказал? — спросил Демокрит.

— О том, который должен тебе десять тысяч драхм. Раб Диагор, которого ты выкупил за десять тысяч драхм и отпустил на свободу.

— Кто же он теперь?

— Поэт. И тоже знаменит. На состязании поэтов в Афинах он был увенчан лавровым венком.

— Я рад, — сказал Демокрит.

— А кем стал ты? — спросил Дамаст.

— Я мог бы стать царем персидским, — ответил Демокрит, — но не стал им. Персидский царь предлагал мне свой престол, когда умерла его жена. Правда, для этого я должен был воскресить его жену…

— Ты не воскресил? — усмехнулся Дамаст, дав знак рабам, что пора идти.

— Я воскресил бы, если бы царь сумел написать на могиле жены имена трех людей, не знавших печали.

— Он не смог найти таких людей?

— Да. И я сказал ему: «О величайший чудак, что ты плачешь, не переставая, как будто только ты один на всем свете охвачен столь великим горем? Ведь нет ни одного человека из когда-либо живших, который бы не разделял твоего страдания».

Дамаст взял Демокрита за локоть, и они пошли рядом.

— Ты хорошо ответил, — сказал он Демокриту. — Ты хорошо ответил царю. Но ты не ответил на мой вопрос: кем стал ты?

— Я не стал, Дамаст. Я остался. Ты знаешь, кем я был.

— Умником? — засмеялся Дамаст.

— Да.

— Что в твоем ларе, который с таким трудом несет мой раб? Не золото ли?

— Все, что в моем ларе, можно обратить в горы золота. Но это не лучшая цена.

— Да?! — остановился в удивлении Дамаст.

— Потом я все покажу тебе. Веди меня домой, брат.

Они поднялись на агору — центральную площадь города. Шли по той стороне, где было больше тени, падавшей от портиков храмов и общественных зданий. Каменные плиты, не защищенные тенью, жгли ноги сквозь протертые педилы словно угли. Солнце слепило, отражаясь от белых стен и белых камней.

Статуи героев, число которых, кажется, не увеличилось с тех пор, как Демокрит покинул Абдеры, подобно факелам светились на фоне голубого неба.

— Я живу в отцовском доме, — сказал Дамаст. — Надеюсь, ты еще помнишь дорогу к нему?

— Да, — ответил Демокрит. — Как ты узнал, что корабль Фавбория придет сегодня?

— Вы приплыли на Лесбос за вином в тот день, когда оттуда ушел мой корабль. Вы собирались пробыть там три дня. Я рассчитал…

— Ты научился считать? — засмеялся Демокрит.

Дамаст взглянул на него неодобрительно, но ответил:

— Чему не научили нас в детстве учителя, тому учит нас суровая жизнь.

— Это справедливо, Дамаст. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты приказал своим людям найти меня. Ты спас меня от нищенского прозябания на чужбине. Я отплачу тебе добром…

— Не торопись благодарить. Я просто выполнял завет отца. Он говорил нам: не оставляйте друг друга в беде. Дух отца взирает на меня с похвалой. И этого достаточно.

Дальше их путь пролегал по улочкам, изрытым ливневыми потоками. Там духота была еще сильней. Улочки были узки, а глухие стены домов и камни оград раскалены, от них веяло жаром, как от печей. Рабы не могли поднять над братьями полотно — четырем идущим никак не удавалось разместиться в один ряд.

И все же для Демокрита это было приятное путешествие. И он снова вернулся было к размышлениям о том, как выразить необыкновенное чувство, посещающее человека, вернувшегося на родную землю. «Даже дикая, пыльная трава, пробивающаяся из-под каменных оград, кажется столь милой, что ее хочется приласкать», — подумал Демокрит.

— Старая Клита ждет тебя у ворот, — сказал брату Дамаст, прерывая его мысли.

— Клита жива? — радостно воскликнул Демокрит. — Моя нянька еще жива!

— Да, — сказал Дамаст. — Если жива твоя нянька, ты еще младенец, даже с седой бородой, — вспомнил он пословицу.

Клита нянчила и Дамаста, была и его нянькой. Дамасипп, отец Дамаста и Геродота, купил Клиту еще девчонкой у владельца абдерийских красилен Ксеноклета. Она стоила дорого — шесть мин. Две мины стоила она сама, одну мину — ее мастерство красильщицы и три мины — ее красота. Так говорила сама Клита. Она действительно была красавицей — это признавали все. И друзья Дамасиппа, зная об этом, требовали, чтобы Клита прислуживала им на пирах. Но Дамасипп щадил её, берег для своих детей. Она была ласковой и заботливой. «Интересно, что сталось с ее красотой?» — подумал Демокрит.

— Ты возьмешь Клиту себе, — сказал Дамаст. — Она еще сможет тебе прислуживать.

— У меня нет дома, Дамаст, — напомнил брату Демокрит, — куда бы я мог взять Клиту. И я не смогу купить дом. В моем ларе нет и обола.

— Совсем недавно ты сказал, что содержимое твоего ларя нельзя купить и за горы золота, — сказал Дамаст.

— Это правда. Нельзя купить, но и нельзя продать. Это как в той истории с солнцем, о которой нам рассказывала Клита. Помнишь ли?

— Помню, — ответил Дамаст. — Чтобы купить солнце, надо продать луну… Пока ты путешествовал, Клита приносила жертвы Аполлону Агиею, чтобы пути твои были счастливы. Она ждет тебя у ворот.

— Где я буду жить, Дамаст?

Дамаст не успел ответить: из-за угла ближнего дома вышла женщина. Увидев Дамаста и Демокрита, она вскинула руки в короткой молитве и поспешила навстречу братьям.

— Вот она! — сказал Дамаст.

— Клита?

— Клита.

Демокрит сам ускорил шаг. Когда они встретились, Клита лишь на один миг задержала взгляд на лице Демокрита, потом обняла его, уткнулась лицом в его грудь.

— Клита, — сказал Демокрит, обнимая няньку, — ты рада, что я вернулся?

— Да, да, да, — ответила Клита. — Я рада.

Она плакала. И у нее ослабели ноги. Она хотела опуститься на колени, но Демокрит удержал ее, сказал, как когда-то в детстве:

— Я хочу есть, Клита. Веди меня домой.

— Да, да, да, — как и много лет назад, засуетилась Клита. — Сейчас, сейчас. Дом совсем близко, — и перестала плакать. Отстранилась от Демокрита, улыбнулась и взяла его за руку. — Дом совсем близко, — повторила она. — Совсем, совсем.

Она тяжело дышала и сильно сутулилась. Волосы у нее были цвета вымоченного льна. Ноги стали костлявые и худые. На лице морщины — словно рябь на воде. И говорила Клита, отворачиваясь, чтобы Демокрит не видел ее беззубого рта.

— Да, да, — сказала Клита, заметив, как пристально Демокрит рассматривает ее. — Теперь я ничего не стою. Теперь меня и подарить нельзя — надо приплачивать: две мины — за дряхлость тела, мину — за слабость, три мины — за старческое уродство, — она засмеялась. — Но я дождалась тебя, теперь можно и умереть.

— Если хочешь, Клита, я ослеплю себя, чтобы не видеть твоей старости. Голос же у тебя чистый, и руки у тебя нежные, как тогда…

— Пусть боги будут добрыми к тебе, как ты ко мне, — сказала Клита. — Зевс царствующий послал мне вещий сон: я видела себя ребенком на твоих руках.

— Что это значит, Клита?

Клита оглянулась на шагавшего следом за ними Дамаста, приблизила лицо к Демокриту, сказала шепотом:

— Ты полюбишь Алкибию.

— Алкибию? Кто она?

— Проси ее у Дамаста.

— Кто она?

— Алкибия — моя племянница, дочь моей младшей сестры. Дамаст купил ее у Хармида, сына Ксеноклета.

— Разве у тебя есть сестра? Ты никогда не говорила мне об этом…

— Сестра умерла. Алкибия — красавица. Ей пятнадцать лет. Сестра умерла при родах. Дамаст купил малютку по моей просьбе, я вырастила ее. И теперь она мне как дочь. Она красавица, Демокрит. Проси ее у Дамаста. Или купи.

— Хорошо, — сказал Демокрит. — Я сделаю это. Я попрошу ее у Дамаста. Вместе с тобой.

Старуха закивала головой, утирая слезы.

Демокрит вошел в ворота. Увидел знакомый с детства широкий двор с алтарем Зевса в центре, над которым поднимался дымок недавно принесенной жертвы, раскрытые двери хозяйственных построек и кладовых, в которых стояли, глядя на него с любопытством, рабы Дамаста, деревянные колонны от огромного зала, в углу которого был очаг — жертвенник Гестии, уловил запах хлева, скошенной травы, козьего сыра.

— Я провожу тебя в сад, — сказала Демокриту Клита. — Помоешься в летней купальне. Там хорошо, цветут розы. Хочешь, я пришлю Алкибию, чтобы она натерла тебя щелоком?

— Нет, — сказал Демокрит. — За годы странствий я привык все делать сам.

— Она натрет тебя маслом.

— Нет!

— Тогда принесет одежды.

— Принеси сама, — сказал Демокрит. — Покажешь мне Алкибию на пиру.

— Ладно. Ты такой же упрямый, как и прежде.

* * *

Летняя купальня — небольшой бассейн, наполняемый водой из родничка, бившего тут же из-под камня, — находилась почти у самой садовой ограды среди плотного кольца кустов роз. В сущности, был не один, а два бассейна: один — верхний, мелкий, у самого родника, в нем вода быстро нагревалась под солнцем, другой — нижний, глубокий и меньших, чем первый, размеров. В верхнем купались дети, в нижнем — взрослые. Вода стекала через желобок под ограду и дальше — в овраг, поросший колючим дроком. В этом овраге водились дрозды, на которых охотился в детстве с Дамастом и Геродотом Демокрит.

Демокрит сбросил с себя хитон и по ступенькам спустился в бассейн, охая и вскидывая руки, — вода была не очень теплой. Ступил ногами на усыпанное мелкой плоской галькой дно, окунулся с головой, открыл под водой глаза, опрокинулся кверху лицом.

Золотая пленка поверхности воды колыхалась, по ней пробегали голубые и матово-серебряные складки. Там, где она светилась всего ярче, было солнце. Демокрит приблизился к этому месту лицом, вода вытолкнула его, золотая пелена разорвалась, и он увидел, как солнце стремительно метнулось ввысь и снова застыло неподвижно в самом зените голубого небесного купола.

Демокрит засмеялся, стал фыркать, бить по воде руками, крутиться волчком, отталкиваясь ногами от дна. И все закружилось: розовые кусты, деревья, высокая каменная ограда, выступавшая над деревьями крыша дома, солнце. Несколько мгновений все это еще плыло и после того, как он остановился. Ему показалось, будто над розовыми кустами качнулось чье-то лицо. Но когда все остановилось, лицо исчезло. Возможно, что он принял за лицо большую желтую розу, которая по какой-то причине раскачивалась. Воздух был неподвижен, и, значит, розу раскачала либо взлетевшая птица, либо какой-то зверек, прячущийся под кустом.

Демокрит поднялся на ступеньку, выступавшую над водой, опустился на нее, придвинул к себе чашу со щелоком, зачерпнул из нее пригоршню белого порошка, стал посыпать им голову, плечи, грудь.

Пахло горячей травой, розами и левкоями. Журчала стекающая в бассейн по мраморным плитам вода, щебетали птицы. Большая ярко-зеленая ящерица подбежала к краю бассейна, замерла, чуть приподняв голову, уставилась черными бусинами глаз на Демокрита.

— Что? — спросил Демокрит. — Что ты хочешь узнать? — Он плеснул на нее водой, ящерица юркнула в траву.

— А! — засмеялся Демокрит. — Я догадался. Роза — это Алкибия, и ящерица — тоже Алкибия. Старая Клита — колдунья, все это знают. Верно, Клита? — спросил он громко. Но никто не отозвался.

Ведь правда, если все состоит из одинаковых частиц, из атомов, то каждая вещь может стать любой другой вещью, каждое существо — любым другим существом. Так, в сущности, и происходит в этом мире, но, увы, не по воле вещей, которые лишены всяких желаний, и не по воле людей, а по велениям самой лрироды и не так скоро, чтобы вещь становилась другой на глазах у человека, а человек — кем-то другим в течение своей жизни. Вихрь Вселенной выбрасывает на берег Бытия свои удивительные создания и располагает подобное рядом с подобным — людей с людьми, голубей с голубями, деревья с деревьями, как морские волны выбрасывают и располагают в одном месте гальку, в другом — песок, в третьем — ракушки. И чтобы одна вещь стала другой, ее должно поглотить Небытие, размолоть на мельчайшие частицы, метнуть их в самое сердце Вихря, чтобы тот вновь слепил из них зримую вещь. Волны растирают ракушки в песок, мидии лепят из песка ракушки, века спрессовывают песок и ракушки в камень, волны дробят его, обкатывают осколки в гальку, растирают ее в песок… И так — вечно, вечно, вечно. Но ни одна вещь, ни одно существо не помнит о своем предшествующем существовании, и человек не помнит, но знает. И знает, что будет конец. А роза не знает, и ящерица не знает. И все же знание предпочтительнее незнания, потому что возвышает нас над бездной неведения бездушного мира и дает нам право сказать: «Все существует только для нас, потому что только мы знаем о существовании этого мира». Человек настолько человек, насколько он знает.

Демокрит и гости были приглашены на симпосион¹⁰ в пастаду — главный зал дома, где некогда отец Дамасипп принимал персидского царя Ксеркса¹¹. Еще и теперь у алтаря Гестии¹² стоял медный треножник — подарок Ксеркса. На ободе треножника была сделана по желанию Ксеркса надпись. Она гласила: «Гостеприимство Дамасиппа достойно величия Ксеркса».

Ложе, на котором возлежал Ксеркс, также почиталось в доме как священная реликвия. Оно стояло у стены, застеленное мягким шерстяным ковром, и на него никто никогда не ложился.

Стены в пастаде были расписаны художником Тимолитом еще при жизни Дамасиппа. Живописная повесть рассказывала о том, как некогда теосцы¹³, осажденные войсками Гарпага — лидийского наместника персидского царя Кира, покинули на кораблях свой родной город и приплыли во Фракию, в Абдеры, основанные Тимесием из Клазомен. Последняя часть росписи изображала празднество в честь Тимесия, которого абдеритяне и сейчас почитают как героя.

Двери пастады, ведущие во двор, были распахнуты и занавеси подняты. На высоких медных подставках горели масляные лампы, распространяя пряный аромат. Через раскрытые двери и высокие окна в зал вливался воздух, принося запахи сада, теплой земли и готовящейся пищи: во дворе на вертелах над углями жарились зайцы, посыпанные ячменной мукой, жирные гуси, пеклись на медных листах пироги с творогом и квасные хлебы, в котлах в оливковом масле тушилась свинина, кипели в жиру начиненные кровью и чесноком колбасы.

В зал, уставленный ложами и столиками, на которых стояли кратеры¹⁴ и сверкали отделанные серебром рога для вина, уже были внесены амфоры с вином. Подбоченясь, они стояли в ряд, прислоненные к стене, и дышали из узких горловин дурманящим запахом.

Гости мыли руки над лоханью, посмеивались в предвкушении обильного угощения.

Дамаст указывал каждому его ложе, подводил к нему гостя, приглашал ложиться. Старший брат Геродот занял первое из шестнадцати лож, расставленных веером изголовьями к очагу, и, значит, разносящие пищу и вино рабы должны были подходить прежде всего к Геродоту; Дамаст занял последнее, отделенное от ложа старшего брата лишь узким проходом. Ложе Демокрита было вторым после ложа Геродота. Дальше возлежали софист Протагор, поэт Диагор, родственники и друзья дома Дамаста.

Пока все устраивались, на столиках появились плетеные корзины с горячими хлебами. И не успели еще гости надышаться хлебным духом, как кравчий внес, держа над головой, огромный поднос, на котором возвышалась пирамида, сложенная из обжаренных гусей и зайцев. Старший брат Геродот взял одного гуся и одного зайца и подал их Дамасту. Еще одного гуся и одного зайца Геродот оставил на своем столике, который был общим для него и для Демокрита. Едва кравчий направился к другим ложам, вошли еще двое слуг, неся на длинном вертеле кольца горячих кровяных колбас. Геродот рассек ножом два кольца. Одно снова передал Дамасту, другое оставил для себя и Демокрита.

Яства были обильно политы жиром, так что гости едва успевали промокать хлебными мякишами струйки жира, стекавшие по рукам от запястий к локтям. Жирные мякиши, как и кости, бросали на пол собакам, которых впустили в пастаду со двора.

Насыщались хоть и не молча, но все же общего разговора не было: перебрасывались словами, шутками, покрикивали на собак, тянувших морды к пище на столах. Старший брат Геродот вообще не проронил ни слова до тех пор, пока Демокрит не спросил его:

— Не болен ли ты, брат?

— Да, — со вздохом ответил тот, перестав есть. — И хочу просить тебя о помощи. Меня замучила трясучка. Наши лекари все бездарные. Ты же, я слышал, гостил у знаменитого Гиппократа, читал его труды и беседовал с ним. Я перепробовал все снадобья и спал в храме Асклепия¹⁵. Но болезнь не оставила меня.

— Я осмотрю тебя завтра, — ответил Демокрит.

— Завтра ты будешь гостить в моем доме.

— Хорошо.

— Сыты ли гости? — спросил Дамаст, когда наступила дремотная тишина.

— Да, — ответили несколько голосов.

— Пусть уберут столы, подметут пол и наполнят кратеры вином, — приказал Дамаст кравчему.

Гости оживились — приближалась самая желанная часть симпосиона. После мытья рук им подали неразбавленное вино в малых бокалах, и все выпили за здоровье. Затем перед пирующими появились три больших кратера с вином для возлияний. Возлияния в честь богов-олимпийцев, в честь героев и в честь Зевса-Охранителя были совершены под звуки кларнета и с пением. По старому обычаю, плескали смешанное вино на пол.

— Богов создал Гомер, — сказал Протагору Демокрит. — И если бы он знал, сколько вина в честь сотворенных им богов выплеснули на землю и жертвенники эллины, он усомнился бы в мудрости своих потомков.

— Ты хочешь сказать, что Гомер выдумал богов? — спросил Протагор. — Но можно ли измыслить то, чего не может быть?

— Наверное. Вот и о тебе говорят, будто ты самый мудрый в Абдерах.

Слышавший эти слова поэт Диагор громко засмеялся.

— Мом¹⁶ покровительствует тебе, Демокрит, — ответил Протагор. — Я же призываю на помощь Гарпократа¹⁷, чтобы не поссориться с тобой. Я помню — ты мой учитель.

— Но помнишь ли ты, чему я тебя учил? — спросил Демокрит. — Тому ли ты обучаешь теперь своих учеников?

— Он утверждает, что мир наш настолько безумен, — заговорил стихами Диагор, — что никакому уму не постичь его странной игры.

— Наш Подкидыш перевел уже столько чернил и папируса, — сказал Протагор, — что их хватило бы десяти Гомерам. Но все, что написано Диагором, не стоит и одного слова Гомера.

— Мом покровительствует и тебе! — засмеялся Демокрит. — Я рад встрече с вами, Протагор и Диагор.

Протагор был огромен и тучен настолько, что совсем заслонял своим телом Диагора, лежавшего за ним. Демокриту приходилось приподниматься, чтобы увидеть Диагора во время разговора. Да и сам Диагор, зная, кто лежит между ним и Демокритом, то и дело поднимался и садился. Впрочем, любой мог заслонить собой Диагора: поэт был известен своим маленьким ростом и худобой. Может быть, поэтому, уподобляясь щеголям, он ходил на котурнах, с которыми расставался только тогда, когда ложился спать. Люди, не знавшие Диагора, случалось, принимали его за мальчишку, особенно в тех случаях, когда видели его со спины. И поражались своей ошибке, когда поэт поворачивался к ним лицом. У него было лицо человека, побывавшего в Аиде и испытавшего там все муки. Иногда его спрашивали, не носит ли он постоянно маску, и не наполнены ли его глаза водой, зачерпнутой у мыса Тенар¹⁸.

Демокрит купил Диагора, когда тому было двенадцать лет. Демокрит пожалел его, полагая, что болезненного вида мальчик погибнет от непосильного труда на маслобойне у Фарсия. Диагор ничего не знал ни о своих родителях, ни о своей родине. Его привезли младенцем на корабле с Тасоса. Привезшие говорили, что нашли его среди обломков мраморных глыб в одном из каменных карьеров острова. Именно поэтому Диагору дали прозвище Подкидыш. Но не только болезненный вид мальчика Диагора тронул некогда сердце Демокрита. Однажды он услышал от Диагора сочиненный им стих в честь Тимесия из Клазомен, основателя Абдер. История жизни Тимесия была известна всем абдеритянам и передавалась от поколения к поколению. Грустная и поучительная история. Тимесий любил свои Клазомены. Он много сделал для славы и процветания своих строптивых и неблагодарных сограждан. У него было много друзей, но еще больше завистников, которые стремились опорочить его любое доброе дело. Дети этих завистников бросали вслед Тимесию камни. На стенах домов он не раз читал обидные слова, начертанные злыми людьми. Но он терпеливо сносил незаслуженные оскорбления, потому что любил свои Клазомены. Но однажды чаша его терпения переполнилась. Он услышал, как один из клазоменцев сказал другому: «Верно, как то, что Тимесию голову я разобью!» Так первый поклялся второму в своей правоте. Долго и безутешно плакал Тимесий. А осушив слезы, покинул Клазомены. Приютом его стала Фракия. Здесь он нашел утешение, построив город Абдеры…

Стихотворение Диагора стало пеаном, который распевали абдеритяне у статуи Тимесия всякий раз, когда праздновали день основания своего города.

Демокрит, выкупив Диагора, научил его грамоте и дал ему свободу, когда отправлялся в длительное путешествие.

Наконец подали овечий сыр, соленые маслины, очищенный миндаль, горячие каштаны. Девушки в одеждах из легких белых тканей внесли большую корзину с венками из роз, ночных фиалок, сельдерея и мирта и стали обносить гостей. Каждый выбирал себе венок с учетом того, какой больше нравится и какой надежнее всего защищал его во время предыдущих пирушек от опьянения.

— На мой лысый котел что-нибудь понежнее, — попросил Протагор. — Сельдерей, например. К тому же его можно будет съесть при желании… А Подкидышу — из колючих роз. Сквозь войлок его волос не проникнет ни один шип.

— Меня зовут Алкибия, — шепотом произнесла девушка, возлагая на голову Демокрита венок из душистых фиалок. — Я дочь Клиты…

Перед Демокритом стояла улыбающаяся смуглянка. Тени на лице мешали разглядеть цвет ее глаз, но ослепительной белизной сверкали ее зубы, и повязка в гладких волосах горела голубыми, зелеными и красными огоньками камешков-самоцветов.

— Ты очаровательна, — сказал ей Демокрит. — Четверо стало Харит¹⁹.

— Попроси у Дамаста меня и Клиту, — сказала Алкибия и коснулась ладонью лба Демокрита. — Попроси…

Она быстро отошла. Потом Демокрит видел, как Диагор поймал ее за руку и не отпускал до тех пор, пока не пришли виночерпии.

Демокрит почувствовал, как в нем вспыхнул и погас гнев против Диагора. Вспыхнул, когда Диагор схватил Алкибию за руку и стал что-то нашептывать ей на ухо, угас, когда разум сказал гневу: «Алкибия принадлежит Дамасту. Солнце не всходит раньше зари».

Виночерпии трижды обошли пирующих, когда Дамаст встал с ложа и произнес речь в честь лозы Диониса²⁰. Это была традиционная речь, в которой хозяин дома, прославляя вино, приглашал своих гостей, обретающих вместе с выпитым вином дар красноречия и ораторскую смелость, произнести тост и тем самым блеснуть перед всеми своей мудростью. На юношеских пирушках братья обходились без речей — миртовую ветвь перебрасывали друг другу, и тот, кому она доставалась, исполнял под кифару песню.

После сколий²¹ загадывались загадки, показывались фокусы, исполнялись танцы на вертящемся гончарном круге, затевались азартные игры в кости. Но то — на юношеских пирушках. Здесь же собрались солидные мужи, отцы семейств, обремененные годами и мудростью. Легкомысленные песенки и танцы на гончарном круге — все это прошло. И как быстро, как быстро!

Покидая Абдеры, Демокрит пировал с юнцами, а вернувшись, попал на симпосион старцев, потому что и сам уже не молод. Иные народы определяют жизнь человеку в семьдесят лет, иные — в сто. От тридцати восьми до семидесяти — тридцать два. Это меньше, чем прожито. А прожитое кажется не длиннее одного мига.

Отяжелевший от пищи и вина, Протагор неохотно поднялся с ложа, кряхтел, охал. И словно в отмщение за эти муки, за беспокойство, причиненное ему, произнес речь, повергшую всех в уныние.

— Я хочу прославить Гарпократа, бога молчания, — сказал он. — Самое величественное в мире — это тишина. И самый мудрый должен молчать, ибо величайшая мудрость — в молчании. Все наши знания не стоят и одного слова. В мире нет закона, нет порядка, ничто не следует из другого. Все разрозненно и бессмысленно. Да здравствует Гарпократ! — Протагор выпил и опустился на ложе, которое заскрипело под ним, как телега под тяжестью бычьей туши.

— Кубок Демокриту! — приказал виночерпиям Дамаст. — Пусть скажет Демокрит!

Виночерпий подбежал к Демокриту с большим рогом, окованным по срезу золотом. Рог был тяжел от вина и холоден. Демокрит встал, кивком головы поблагодарил Дамаста. Потом повернулся лицом к Протагору и какое-то время молча глядел на него. Диагор, думая, что Демокрит решил, по совету Протагора, молчать, засмеялся, захлопал ладонью по своему бедру.

— Не торопись, — сказал Диагору Демокрит. — Впрочем, все поэты таковы: они бегут впереди философов, возвещая миру не истину, но звук истины.

— Ты — философ? — усмехнулся Протагор.

— Я философ, — ответил ему Демокрит. — Почему ты спросил об этом?

— Я уже сказал: мудрый должен молчать.

— И камень молчит. Кто скажет, что камень — мудрец? Кто скажет, что мертвый — мудрец?? Мудрость — удел живых. Цель мудреца — просвещать умы живых. Так поступали мудрецы всех времен — они учили других. Чему может научить других молчащий мудрец?

— Молчанию, — ответил Протагор.

— Значит, лучшим учителем мы должны назвать смерть.

И орфики²² считают так. Они говорят, что жизнь — это терпеливое приготовление к смерти. Этому же учит и ныне здравствующий в Афинах философ Сократ. Но многие, которые мудрее других, утверждают, что лучшее для человека — жизнь и что за пределами ее — ничто. И если жизнь — праздник, то лучшим угощением на этом празднике является знание, Протагор.

Мы возникли из глины и воды. В глину и воду обратимся мы после смерти. Бессмертно то, из чего состоит наше тело. Но нет бессмертной души.

Есть горячая, светящаяся, как огонь, подвижная, ликующая и страдающая смертная душа. И нужно делать все, что она умеет: петь, говорить, кричать, мыслить, молчать, двигаться, взлетать, если можешь, и падать в безмолвие, когда наступает срок. Знания избавляют человека от ненужных страданий и указывают ему путь к удовольствиям.

— Самым счастливым должен быть самый мудрый? — спросил Протагор.

— Да, — ответил Демокрит. — Мудрого не терзают страхи, он знает, что будет завтра, он умеет соизмерять свои желания с тем, что полезно, он знает, как жить. Мудрость, Протагор, заключается в способности выносить прекрасные решения, безошибочно говорить и делать то, что следует. Теперь же следует выпить это ароматное вино.

— Ты думаешь, что человек — это знания, — сказал Демокриту Протагор, когда тот лег. — Но и сегодня справедлива старая истина: человек — это деньги²³. Только для богачей открыты все пути к удовольствиям, только их не страшит завтрашний день. Как легко было бы мне, когда б я мог зарабатывать деньги молчанием. Но мне приходится говорить, говорить, говорить. Как намерен зарабатывать деньги ты? Или братья поделятся с тобой своим богатством? Я перестану пить и есть, если это произойдет, Демокрит.

— Ты стал толстым и ворчливым, Протагор, — сказал Демокрит. — Но что случилось с твоим сердцем — вместилищем мыслей? Ужели оно оскудело?

— Вместилище мыслей — мой череп, — сказал Протагор.

— Череп? — засмеялся Демокрит. — Нет. Сердце! Сердце, Протагор. Человек мыслит сердцем! Там его душа.

Протагор не был первым человеком, от которого Демокрит услышал утверждение, будто человек мыслит головой. И асклепиад²⁴ Гиппократ говорил ему то же самое. И все же странно это. Неужели они, Протагор и Гиппократ, не чувствуют, что мысль рождается в сердце, неужели не ощущают, как сильно оно начинает стучать, когда в нем рождается истина, как замирает в ее предчувствии, как болит, когда истина попирается невеждами? Нет, нет! Сердце — центр разума! Голова же служит глазам, ушам, языку и носу — она для ощущений, проникающих в нее через органы чувств, для цвета, запаха, вкуса и звука. Для души же, которая никогда не знает покоя, создано сердце, не знающее покоя…

— Если ударить человека по голове, он лишается ума, — сказал Протагор.

— Он лишается памяти, и у него отнимается язык. Гомер сказал о Гекторе: «Он лежал и мыслил иначе». Прав был Гомер.

Диагор покинул свое ложе и пересел к Демокриту.

— Великий теосец Анакреонт²⁵,— сказал он, обнимая Демокрита, — так пел о пирующих:

Мил мне не тот, кто, пируя, за полною чашею речи Только о тяжбах ведет да о прискорбной войне; Мил мне, кто Муз и Киприды благие дары сочетая, Правилом ставит себе быть веселее в пиру.

Демокрит ответил ему стихами Симонида Кеосского²⁶:

Гроздьев живительных мать, чародейка — лоза винограда! Ты, что даешь от себя отпрыски цепких ветвей! Вейся по стеле высокой над Анакреонтом теосцем, Свежею зеленью крой низкую насыпь земли. Пусть он, любивший вино и пиры и в чаду опьянения Певший на лире всю ночь, юношей, милых ему, Видит, и лежа в земле, над своей головою висящий В гроздьях, на гибких ветвях спелый, прекрасный твой плод; Пусть окропляются влагой росистой уста, из которых Слаще, чем влага твоя, некогда песня лилась… Сладостных песен своих не прервал он, однако, и мертвый,— Даже в Аиде не смолк звучный его барбитон²⁷,

— закончил строками из другого стихотворения Симонида Диагор, потом наклонился к самому уху Демокрита и спросил шепотом: — Ты видел прекрасную Алкибию?

— Да, — ответил Демокрит.

— Уговори брата Дамаста, чтобы он продал ее мне.

— С каких это пор поэты стали покупать любовь?

— С той поры, как покупаются и продаются поэты, — ответил Диагор.

— Я не могу исполнить твою просьбу, — ответил Демокрит, — ибо есть человек, который опередил тебя.

— Кто он?

— Я, — ответил Демокрит. — Я хочу, чтобы Дамаст отдал Алкибию мне.

— И тогда?.. — с надеждой в голосе спросил его Диагор. — Или?..

— Моя нянька Клита хочет жить в моем доме. Она хочет также, чтобы рядом с ней была Алкибия. Этого же желаю и я. И вот мне кажется, что для тебя не остается места, Диагор…

Диагор встал и молча направился к своему ложу. Демокрит же, выпив очередной бокал фасийского вина, разбавленного морской водой, вышел в сад.

И хотя ему приятно было находиться на пиру среди знакомых и близких ему людей, с которыми он не виделся так много лет, здесь, в саду, он испытывал еще большую радость. С новой силой возникло в нем сладкое чувство родины. Оно соединяло в себе все: запах земли и цветов, ласковые прикосновения ветерка, блеск звезд на теплом небосклоне, журчанье ручья, веселые переклички лягушек в болотце за садовой оградой, собачий лай, доносившийся иногда с соседних улиц, отдаленные голоса людей — но как легко угадывались слова родного языка! — и еще тысячи едва уловимых звуков и запахов, каждый из которых был все-таки знаком: птица ли встрепенулась во сне среди густой листвы, скрипнула ли осторожно дверь в соседнем доме, всхрапнула ли лошадь в конюшне… Повернулся ветерок и донес запах сыроварни Гекатея, расположенной на холме. Потом воздух остановился, душно и сладко запахло фиалками. Демокрит вспомнил о венке, которым украсила его голову Алкибия, снял его, положил рядом на теплый камень скамьи. Потом запрокинул к звездам лицо, хотел было запеть, но лишь тихо рассмеялся. Когда пища прогнана от сердца, распределена по всему телу и размягчена, петухи, удовлетворенные покоем тела, издают крик. Он сам об этом написал. И вот, едва не уподобился петуху — едва не запел…

Покой, удовлетворение, блаженство — это краткий миг. Тревоги, беспокойство, заботы — вся остальная жизнь. Покой сам уничтожает себя: когда он длится больше мига, возникает опасение, что он будет нарушен, возможно, ужасным образом…

Звезды поднялись высоко и трепещут в черной пустоте. Значит, между ними и землей летят мокрые ветры. Мокрые ветры под Орионом²⁸ — предупреждение земледельцу: увози необмолоченный хлеб под кровлю, чтобы он не погиб от дождей.

Галька тихо заскрипела под чьими-то осторожными шагами. Вспыхнувший в сердце жар бросился в лицо и обжег его, словно дыхание Ливийской пустыни. «Нет, нет, — сказал он себе, — это не страсть, это фасийское вино». Но почему он подумал о ней? Ждал ее? Конечно, ждал. С того самого мгновения, как вышел в сад. И еще раньше: он поднялся со своего ложа и покинул пир с мыслью об Алкибии.

Но это была не Алкибия. Озираясь по сторонам и вслушиваясь в ночные шорохи, к нему приближалась Клита.

— Демокрит! — позвала она тихо.

— Что тебе? — отозвался Демокрит. — Я здесь.

Старуха остановилась перед ним.

— Дамаст ищет тебя, — заговорила она. — Я скажу ему сейчас, где ты, и он придет к тебе. Венок упал с его головы — так много он выпил вина. Самое время попросить у него Алкибию…

— Хорошо, — ответил Демокрит. — Приведи его.

— Брат мой! — шумел Дамаст, когда Клита вела его по саду. — Где ты, брат мой? Не похитили ли тебя нимфы? У меня красивый брат, — обращался он во весь голос к Клите. — У меня мудрый брат, самый мудрый из всех абдеритян! Протагор — жалкий болтун в сравнении с моим братом. Где ты, Демокрит?

Демокрит посмеивался, слушая слова Дамаста, но не отзывался, зная, что Клита приведет брата к нему.

Действительно ли Дамасту показалось, что Демокрит спит, сидя на скамье, но только, увидев его, он закричал в восторге:

— Он спит, Клита! Мой брат спит в моем саду! Он счастлив и спокойно спит! Я обниму его и тоже усну! Ты спи, спи, — сказал он, садясь рядом с Демокритом и обнимая его, — ты не просыпайся. Я тоже… — он положил голову на плечо брата. — Я тоже…

— Но я не сплю.

— Ничего. Все равно спи. А ты, Клита, — махнул Дамаст рукой, — ты уходи! Не мешай нам спать.

Клита ушла.

— Ты мне самый милый человек, — сказал Дамаст, продолжая обнимать брата. — Я для тебя сделаю все, что ты захочешь. Что ты хочешь, ну? — Он отстранился и толкнул Демокрита ладонью в грудь. — Говори! Я все-все…

— Отдай мне Алкибию, — сказал Демокрит.

— Алкибию?! Ты сказал: «Отдай мне Алкибию»? — Он встал, потом повалился на землю и стал кататься по ней, хохоча. — Алкибию! Всем подавай Алкибию! Все сошли с ума! — выкрикивал он между приступами смеха. — Всем нужна Алкибия! Протагор хватает меня за грудь и требует: «Отдай мне Алкибию в уплату за обучение твоих детей». Моих детей… — Дамаст перестал смеяться, сел. — Брат Геродот говорит: «Если ты не отдашь мне Алкибию, я умру». Это два. — Дамаст стал загибать пальцы. — Этот страшный Диагор требует: «Продай Алкибию». Три. Теперь ты туда же… Что с вами случилось, а? Что случилось?

— Она красивая, — ответил Демокрит.

— Да, она красивая. — Дамаст поднялся с земли и сел на скамью рядом с Демокритом. — Ты прав: она очень красивая. А если так, то можно ли отдать ее толстому Протагору?

— Нет.

— Да, нельзя. Можно ли отдать ее старому и больному Геродоту? Нельзя. Диагор — беспутный болтун, и лицо у него страшнее медузы. Значит, нельзя отдавать Алкибию Диагору.

— А мне? — спросил Демокрит.

— Тебе? Ты красивый. Но… — он поднял кверху руки, — сначала ты сделай что-нибудь для меня, Демокрит. Сделай, пожалуйста, — он снова обнял брата. — Подари мне что-нибудь.

— Хорошо, — ответил Демокрит. — Я подарю тебе огромное богатство. Но ты получишь его лишь в том случае, если поверишь мне.

— Я тебе поверю, — с готовностью сказал Дамаст. — Знаешь, я очень-очень жадный. Только тебе признаюсь в этом. Очень жадный. Я люблю богатство. Я поверю тебе.

— Мне верили великие цари, со мной соглашались знаменитые маги, индийские гимнософисты²⁹ и египетские жрецы…

— Скорее говори о богатстве. Я сгораю от нетерпения.

— Завтра разразится сильный ливень. Нужно убрать весь скошенный хлеб под кровли.

— Всё?

— Всё.

Дамаст встал, молча прошелся по дорожке, вернулся к скамье.

— Хорошо, — сказал он. — Алкибия придет к тебе завтра. Под проливным дождем. Или никогда не придет.

— Благодарю, брат.

— Ты так веришь себе, своему предсказанию, будто ты сам, а не боги, сотворишь ливень.

— Боги не имеют к людским делам никакого отношения, — сказал Демокрит, тоже поднимаясь со скамьи. — Они живут в пространствах между мирами. Они больше людей и лучше людей. Но они не управляют судьбами людей, как мы не управляем судьбами ночных светлячков.

— О мудрости твоей поговорим потом. Теперь же вернемся к гостям — пир продолжается, Умник!

Пир длился до рассвета, до третьих петухов. В сущности, он продолжался и потом, но уже не в пастаде, а в саду, куда слуги вынесли ложа, амфоры с вином и кратеры и где был поставлен круглый стол с высокими бортами — арена для петушиных боев. Ожидалась крупная игра. И пока посыльные гостей бегали за бойцовскими — танагрскими и родосскими — петухами, пока кормили их чесноком для возбуждения злости, пока привязывали к их ногам острые металлические шпоры, пирующие заключали друг с другом пари, делали ставки и с нетерпением ждали восхода солнца — начала петушиных боев. Пари заключали все: и те, чьи петухи готовились к бою, и те, у кого петухов не было — ставки делали на чужих. Диагор против Протагора поставил на петуха Дамаста. У Протагора же был свой петух — черный танагрский красавец с ярко-красным высоким гребнем, по кличке Мох. Эта кличка была дана петуху по имени древнего финикийского мага Моха, который жил еще до Троянской войны и, кажется, был первым из людей, сказавших, что все в мире состоит из твердых и неделимых частиц — атомов. Петух же по кличке Мох был знаменит тем, что стал победителем во многих боях и принес Протагору немалую сумму денег.

Моха принесли в просторной, сплетенной из белой лозы клетке. Первым, кто подошел взглянуть на Моха, был Дамаст: он поставил против него два таланта — сумму, за которую в Абдерах можно было купить каменный дом. Столько же поставил и Протагор против петуха Дамаста — красного родосца по кличке Арион³⁰. Эта кличка дана была ему за высокий и звонкий крик, каким он встречал рассвет. Арион был вспорот Мохом в первой же схватке. Дамасту пришлось расстаться с двумя талантами. Он выложил на стол деньги и потребовал, чтобы петух Протагора дрался сразу же с другими его петухами. И хотя это было против правил — один петух не мог драться кряду с двумя, — Протагор согласился, сказав при этом Дамасту:

— Только потому, что ты хозяин пира, и только для того, чтобы утешить тебя, Дамаст. Ставлю три таланта против Алкибии, — добавил он. — Хотя она не стоит и двух мин. Или я снимаю Моха со стола.

Дамаст отыскал взглядом Демокрита, потом взглянул на безоблачное небо, золотое в лучах только что взошедшего солнца, усмехнулся и ответил:

— Я согласен, несите петуха! — приказал он слугам.

Демокрит подошел к брату и, кипя от негодования, напомнил ему о недавнем обещании.

— Три таланта! — засмеялся ему в лицо Дамаст. — Неси три таланта — и ты получишь Алкибию. Распечатай наконец свой ларь. Я пробовал его поднять — он тяжелый, будто набит золотом. Не жалей денег. Юная красота Алкибии стоит трех талантов.

— У меня нет денег. Но ведь мы договорились, брат.

— Небо не обещает дождя, — не дал ему договорить Дамаст. — Оно чисто, Демокрит. Разве можно обнаружить приметы дождя на чистом небе?

Демокрит не ответил. Он повернулся и зашагал к дому.

— Петухов на стол! — нарочито громко, чтобы слышал Демокрит, скомандовал Дамаст. — Алкибия против трех талантов!

Диагор догнал Демокрита и взял его за руку.

— Я дам тебе три таланта, Демокрит, — сказал он ему. — Но ты купишь Алкибию для меня.

— Нет, — ответил Демокрит. — Я не ждал от тебя благодарности. И это не благодарность. Оставь меня!

Неся свой тяжелый ларь на плече, он вышел за ворота, остановился у столба Аполлона Агиея.

— Ты прав, Агией, — проговорил он с горькой усмешкой. — Жизнь — это дорога. И значит, надо идти…

А утро занялось славное. Оно было соткано из чистого света, из щебета птиц, из сладкого запаха росы, упавшей на камни и травы, из голубого, белого и зеленого. Впереди за крышами дальних домов и храмов светилась широкая янтарная полоса — море. На краю Фракийского моря, за Геллеспонтом — Персия, за пятью морями — Египет. За Персией — Вавилон и Индия, за Египтом — Эфиопия, А если плыть через Эгейское море от Хиоса на закат, мимо Эвбея и Андроса, глазам откроются прекрасные берега Аттики — земли, на которой стоят великие Афины.

Восемнадцать лет назад, точно в такое же тихое и светлое утро, стоя вот здесь, у камня Агиея, он мечтал о дальних странах и городах, зная о них лишь то, что слышал от других. Теперь он знает эти земли и города лучше, чем любой другой абдеритянин. Но кому нужны эти знания? Абдеры называют городом глупцов, потому что жители его грубы и алчны. Вдали от родных берегов он думал, что эту печальную славу Абдерам создали лишь некоторые купцы. Теперь же он убежден, что все абдеритяне скроены по одной, худшей мерке. Они сами оценивают свое достоинство лишь в деньгах. О боги! Он снова оказался в затхлом обществе игроков и торгашей! Здесь нечем дышать!.. Какое счастье, что мудрому человеку открыта вся земля! Пять стадий отделяют его сейчас от моря. И если корабль Фавбория отплывет сегодня, он расстанется с Абдерами сегодня же. Если же завтра, то завтра…

Было еще рано, когда рабы и животные уже не спят, но еще спят свободные горожане. Свободные — не всегда богатые. Отцовский дом, теперь дом Дамаста, занимает целый городской квартал. А рядом с ним одна к другой лепятся крохотные усадьбы с тесными двориками — здесь обитают свободные ремесленники, рыбаки, мелкие торговцы, пекари, красильщики, гончары. На один богатый дом приходится сотня бедных. И все же бедность в свободном государстве предпочтительнее богатства в государстве, которым правит тиран.

Абдерами от имени народа правит Совет. Дамаст — член этого Совета. И Протагор член Совета. Сколько в нем еще таких людей? Протагор торгует своей сомнительной мудростью, Дамаст — всем, что можно купить и перепродать. Пекутся ли они о пользе народа? Вот и пирующие бросают собакам кости и хлебные мякиши — то, что сами съесть не могут.

Бедные добывают себе благополучие трудом, богатые — хитростью и обманом. Кузнецу, красильщику, гончару, столяру, каменщику, ткачу, земледельцу, виноделу, пекарю, моряку нужны истинные знания об истинных вещах. Богатым — только власть, ибо власть — это ключ к наслаждениям, преступным перед лицом Природы и Труда.

Демокрит спускался к агоре. Только вчера он поднимался по этой улице вместе с братом Дамастом, преисполненный счастливых чувств, шагал легко, и глаза его с радостью и нежностью ласкали все, что встречалось на пути. Теперь он ничего не видел, шагал грузно под тяжестью своей привычной ноши, и мысли его были сосредоточены на том, что происходило в душе.

Уже на агоре ему почудилось, будто кто-то окликнул его. Он остановился и повернул голову. В двух шагах от него была статуя Тимесия — героя Абдер. Знакомая с детства надпись на мраморном постаменте гласила: «Тимесию, основателю Абдер, мудрому мужу, дважды изгнанному, а ныне почитаемому».

— Что, Тимесий? — спросил Демокрит. — Ты ушел из Абдер, когда теосцы высадились на берег. Ты по их лицам понял, что эти люди не способны на благодарность. Многие из них, спасаясь от персов, бросили в Теосе своих жен и детей, но взяли золото. Они ворвались в твой город с обнаженными мерами. Ты ушел, Тимесий. Я брат тебе… Прощай.

Корабль Фавбория стоял в бухте. Демокрит опустил на землю свой ларь, сел на него. На море был штиль. И лишь у самого берега, переворачивая ракушки, плескались мелкие волны. Как это всегда бывает по утрам, море немного отступило от берега, оставив на песке кайму из бурых водорослей, щепок, оброненных чайками перьев, поблескивающих на солнце холмиков медуз. Вдоль этой каймы бродили молодые мартыны, выклевывая из водорослей рачков, роилась, почувствовав запах тления, мошкара. А море было блистательно чистым.

Море и небо вызывают одинаковый восторг — восторг перед величием мира. И еще одно чувство неизменно испытывал Демокрит, оказавшись на берегу, — неукротимое желание плыть к новым землям, к новым людям, к новым знаниям, скрытым за далью вод и небес. Когда бы можно было не плыть, а лететь, он и мгновения не задержался бы больше на этом берегу…

На корабле Фавбория было тихо. И это означало только одно: то, что и гребцы, и матросы, и сам Фавборий находятся на берегу. На других кораблях уже кипела жизнь: по сходням сновали люди с тюками, амфорами, орали надсмотрщики. Два корабля, мерно взмахивая рядами весел, медленно покидали безветренную бухту.

Демокрит не решался подняться на незнакомый корабль. Он знал нравы корабельщиков — они всегда требовали платы за любые услуги. У Демокрита же нечем было платить. И поэтому оставалось одно — ждать Фавбория. Ведь это он сказал Демокриту на прощанье: «Рад буду видеть тебя вновь на моем корабле». Крепыш Фавборий, кажется, полюбил его за те длинные беседы, на которые не скупился с ним Демокрит. Говорили же они о многом: об устройстве великого и малого мира, о жизни и смерти, о добродетелях и мудрости, о причинах небесных, воздушных и земных явлений, о болезнях, о мореплавании, о священных книгах в Вавилоне и Эфиопии, а более всего о том, как быть счастливым в тот краткий миг, отведенный природой человеку между возникновением и небытием. Да, да, Фавборий: мир — сцена, жизнь — выход на сцену: пришел, увидел, ушел. А счастье — не более как хорошее расположение духа, свобода от всякого страха, которая достигается познанием причин всего сущего. Да, да, Фавборий. Хотя, наверное, и ты прав: счастье — в полном неведении того, что будет в следующий миг. Но разве человек может пребывать в таком неведении относительно своего будущего? Ведь причины будущего лежат в прошлом, а прошлое нам известно. Нужно быть полным идиотом, чтобы не уметь вывести следствие из очевидной причины, Фавборий. И значит, лучше все знать, чем ничего не знать. Первое — доступно человеку, второе — невозможно. Даже неразумные животные по известным им признакам находят пищу или избегают опасности. А человек — разумен, Фавборий.

Чья-то тень легла рядом с его тенью. Демокрит оглянулся. За его спиной стояла Клита.

— Петух Дамаста напился крови петуха Протагора, — сказала она, опускаясь рядом с Демокритом на песок, — Алкибия осталась в доме твоего брата.

Потом она плакала, обнимая его ноги. Демокрит приподнял ее, она уткнулась лицом в его колени. Он гладил ее седые жесткие волосы и думал о том, что люди со временем меняются ролями: дети прижимаются к взрослым, ища защиты, старики льнут к своим детям, когда их одолевает беда. Дети и старики нуждаются в защите. Дети становятся стариками. Было время, когда он прятал лицо в коленях Клиты. И вот Клита прячет лицо в его коленях в страхе перед судьбой. Кто защитит ее?

Что говорила Клита? Клита говорила о любви. О той единственной любви, которая прочно связывает человека с жизнью. О той любви, с исчезновением которой исчезает человек. О любви человека к другому человеку.

— Ты и Алкибия… — говорила она, тихо всхлипывая. — Я знаю, что, покинув Абдеры, ты больше никогда не вернешься сюда. И значит, я тебя не увижу. Расстаться навсегда — все равно что похоронить. Я не могу тебя похоронить. Я хочу лечь в могилу рядом с тобой…

— Успокойся, Клита. Успокойся, — пытался утешить няньку Демокрит. — Меня еще рано хоронить.

— Раньше меня звали просто Клитой. Теперь я для всех Старая Клита. Я стара. Жизнь прошла. У меня нет своих детей. Я никогда не была свободной. Родилась и умру рабыней. Надо мной проклятие богов. И все же я была счастлива. Сначала любовью к тебе, потом любовью к Алкибии. Вы соединились в моем сердце. И если вы соединитесь в жизни, я умру счастливой. Останься, Демокрит! Останься! — Клита снова обняла его ноги и стала целовать их.

Демокрит встал и поднял Клиту.

— Ты останешься, Демокрит? — спросила она с последней надеждой.

— Бедная, бедная… — ответил Демокрит. — Если я не останусь, кто утешит тебя? Но куда мне податься, Клита?

— Разве не правда, что сегодня разразится ливень? Дамаст приказал свезти хлеб под кровли. Ведь ты предсказал ливень?

— Да. Я знаю, что ливень будет, — сказал Демокрит.

— И тогда он отдаст тебе Алкибию. Я слышала, как он обещал. И я буду с тобой.

— Но куда нам податься, Клита? — снова спросил Демокрит. — У нас нет жилья.

— Недалеко отсюда, за городской стеной, стоит пустой дом, принадлежащий Дамасту. Эго маленький дом. Он купил его когда-то вместе с небольшим участком земли. Теперь пустует и дом, н участок. Мы поселимся в этом доме.

— Согласится ли Дамаст?

— Ты найдешь способ оказать ему еще одну услугу.

— Пожалуй, — согласился Демокрит.

— Он и сам скоро станет разыскивать тебя. Он еще не знает, что ты покинул его дом. Он протрезвеет, когда разразится ливень. Ему станет стыдно, что он обидел родного брата…

— Не думаю, Клита. И все же я соглашусь с тобой: мы займем дом, о котором ты рассказала. Веди меня туда. По крайней мере мы переждем в обещанном тобой доме обещанный мною ливень! — засмеялся Демокрит и посмотрел на небо: оно было подернуто легкой золотистой мглой. Демокрит подумал, что его предсказание, пожалуй, сбудется.

Они вышли из города через западные ворота, миновали поселок гончаров, прижавшийся к городской стене, затем прошли мимо мастерских каменотесов и оказались рядом с кладбищем.

— Ты куда ведешь меня, Клита? — спросил Демокрит, улыбаясь. — Не туда ли? — он указал на кладбище.

— Туда не ведут, туда несут, — ответила Клита. — Я же веду тебя вон к той усадьбе.

Усадьба, куда привела Демокрита нянька, принадлежала когда-то небогатому земледельцу, со временем разорившемуся. Небольшой двор, примыкавший к дороге, был обнесен каменной оградой, местами разрушенной. Приземистый квадратный дом упирался тыльной стеной в каменистый косогор, по которому проходила дорога. В центре двора сохранился колодец, к которому вела хорошо протоптанная тропа: путники, проезжавшие и проходившие по дороге, видимо, часто спускались сюда за водой. Из этого Демокрит заключил, что вода в колодце хорошая, и тотчас же попробовал… Вода и в самом деле была хорошей — холодной и сладкой.

В доме было четыре комнаты. В одной из них некогда размещалось святилище Геракла, о чем легко можно было догадаться по каменному алтарю, на котором лежал разбитый кувшин с именем Геракла, и по каменной плите с изображением пирующего Геракла, прикрепленной к стене над алтарем.

— Почему же ты не защитил хозяина этого дома? — глядя на изображение Геракла, спросил Демокрит. — Или трудно защищать бедных? Или ты всегда слишком сыт и слишком пьян от приношений?

Две другие комнаты с глинобитным полом предназначались для жилья — осталось ложе из дерева на каменных подпорах. На ложе была сухая трава — кто-то отдыхал на нем совсем недавно. В четвертой комнате стоял очаг, теперь разрушенный. В ней пахло старой золой и копотью.

В хозяйственной постройке с провалившейся крышей Демокрит обнаружил плуг на колесах, лопаты, зубчатый молотильный каток. Рядом с хозяйственной постройкой стоял навес, под которым в каменном основании была вырублена давильня для винограда. В глиняном чане, куда прежде стекал виноградный сок, в затхлой воде плавали головастики. Ко двору примыкал земельный участок, тянувшийся вдоль косогора. Туда можно было выйти через ворота в невысокой ограде. На участке были видны несколько кустов винограда, поднимавшиеся над бурьянами.

— По законам Абдер, преступно оставлять землю необработанной и незасеянной, — сказал Клите Демокрит. — Почему же Дамаст забросил эту усадьбу?

— Он собирался ее продать. Но покупатель в последний момент отказался от нее, потому что Дамаст запросил слишком большую цену. И земля здесь скудная…

— Узнаю Дамаста.

Порыв ветра поднял над дорогой пыль, зашуршал в бурьянах.

— Вот! — обрадовалась Клита. — Это к дождю.

— Ты посмотри туда, — Демокрит указал рукой на запад. — Видишь, там появилась первая туча. Видна лишь ее белая вершина. Эта туча принесет грозу. А если это так, ты должна сейчас же возвратиться в дом Дамаста. Ничего не говори ему обо мне. Но когда разразится ливень, скажешь Дамасту, где я, и напомнишь ему об Алкибии. Я помню его обещание. Он сказал: «Алкибия придет к тебе под проливным дождем».

Когда Клита ушла, Демокрит вернулся к колодцу, перегнулся через сруб и ощутил лицом, как из глубины потянуло прохладой. Колодец дышал. С детских лет Демокрит знал: если колодец дышит — быть дождю. Позже он нашел этому объяснение: перед дождем повышается уровень воды в колодцах, и эта вода вытесняет из каменных пор воздух, который устремляется вверх. Почему повышается уровень воды? Демокрит думал, что колодезная вода как бы тянется к воде дождевой по причине того, что подобное стремится к подобному…

Он поставил свой ларь у ложа, бросил поверх травы плащ и лег. Бессонная ночь дала о себе знать: едва он закрыл глаза, как его одолел сон. Проснулся он перед самым дождем от грома, который сотрясал весь дом. Демокрит вышел за порог и поглядел в небо. Иссиня-черная туча, словно веко, закрыла большую часть небесного ока, которое метало гневные молнии, сопровождаемые почти беспрерывным громом, и вот-вот готово было брызнуть слезами дождя.

Воздушные вихри гуляли по окрестностям, поднимая почти к самой туче столбы пыли. Из поселка гончаров доносился детский крик и визг. Это дети шумели в ожидании дождя, обливая друг друга водой — заманивали дождь. По дороге одна за другой катили телеги со скошенной пшеницей и ячменем, погонщики во весь голос понукали быков. Шум доносился также со стороны соседней усадьбы — там пастухи загоняли в ограды овец, чтобы те не разбежались под ливнем и не утонули бы в залитых водой низинах. Могучий орех, росший шагах в десяти от колодца, шелестел жесткой и крупной листвой, упирался, сопротивляясь наскокам ветра. Галдели воробьи, зазывая свои крикливые выводки под крыши, в укромные мееста.

Потом вдруг стало тихо: упал и замер ветер, умолкли воробьи, перестали кричать погонщики быков, укатился за край земли и канул в глухую пустоту громовой раскат. Демокрит поднял лицо к небу и прислушался. Под самой тучей в черной вышине родилось сначала едва слышное шипение. И по мере того как оно усиливалось, все шире становилась улыбка на лице Демокрита. Наконец шипение перешло в отчетливый шум приближающегося к земле потока. Прошло мгновение, другое — и грянул ливень. Демокрит захохотал, высунул за порог руки, подставив их под сплошные, хлынувшие с крыши струи воды. Все вокруг загрохотало, запело, загудело. Дробный стук капель, плеск струй, шелест листьев. Сладкая водяная пыль. Удар грома, заглушивший на мгновение все звуки. Снова стук, плеск, шелест, бульканье. Порыв ветра. Вдох, чуть не разорвавший грудь. Легкое опьянение — так свеж воздух. Запах мокрых камней, травы и песка. Запах пыли и сухой травы в комнате. Сгустившиеся сумерки разрываются в свете молний. Комната еще дышит теплом, улица — холодом.

Демокрит завернулся в плащ и сел на застланное травой ложе. Распахнутая дверь задернута почти сплошной прозрачной занавеской дождя. Под ложем, в теплой темноте, спутав день с ночью, запиликал сверчок. Протекла крыша, и с потолка одна за другой стали срываться капли, падая на пол. Там, куда они падали, уже были выбиты ямки — след предыдущего ливня. Из угла послышался писк — это из норы, заливаемой водой, выскочила мышь. Она выбежала на середину комнаты, увидела Демокрита и юркнула в другой угол. Из очага запахло отсыревшими углями.

Демокрит развязал шнурок на застежке ларя, поднял крышку. Он не открывал свой ларь с того дня, как поднялся на корабль Фавбория, ибо то, что хранилось в ларе, не нуждалось в частом осмотре: здесь были сочинения мудрецов, записанные на папирусе, две чернильницы с плотно закрывающимися крышками, несколько пучков мемфисского и книдского³¹ камыша, чистые свитки³² белого папируса, образцы медных, железных и серебряных руд, пакеты с семенами различных трав, сухие листья и цветы лекарственных растений, лаковый сосуд со снадобьем, подаренный ему Гиппократом на острове Косе. Это снадобье не раз спасало Демокрита в жарких землях от лихорадки. На этом же сосуде был выцарапан рукой Гиппократа рецепт и способ приготовления лекарства — тайна, в которую асклепиады посвящали только избранных. Увидев сосуд Гиппократа, Демокрит вспомнил о своем брате Геродоте, который пожаловался ему во время пира на свою болезнь. Демокрит обещал брату осмотреть его и избавить от недуга. Геродот приглашал его в свой дом. Но обида на Дамаста, на своих бывших учеников и друзей, Протагора и Диагора, вытеснила из его памяти разговор с Геродотом. Он осмотрит Геродота, но гостить в его доме не станет — решил Демокрит, кладя сосуд Гиппократа снова в ларь. Опыт научил его тому, что лучше не принимать без крайней нужды благодеяний других людей, чтобы не быть обязанным им и не угождать им, вопреки чувствам и совести, уподобляясь льстецам.

Здесь были сочинения, подаренные ему персидскими и египетскими мудрецами, здесь были также сочинения, написанные им самим в дальних и долгих скитаниях. О многих ночах, посвященных размышлениям и писанию, знает керамическая, промасленная и закопченная плошка, его давняя спутница, которую он обмотал, укладывая в ларь, куском сукна. «Твой огонек достоин книги», — эти слова он сам нацарапал на плошке.

Долго хранимая вещь становится любимой вещью. Она предохраняет нас от разорительного и ненужного приобретения все новых и новых, более дорогих или более модных вещей. Вот и эту плошку он не променяет уже ни на какую другую, будь та даже из чистого золота.

Любимая плошка, любимые чернильницы, любимый потэр³³, но более всего любимы — свитки. Каждый обернут чистым сукном, в каждом — тысячи прекрасных строк, на которых запечатлены тысячи истин. Любимых истин! Да, да, любимых. И если бы было одно слово, заменяющее эти два, истина называлась бы этим словом. Когда звучит истина, сердце отзывается на этот звук любовью.

Дождь к ночи не прекратился, но стал спокойнее. За порогом капала с крыши вода, шуршали листья ореха. Демокрит собрал и сложил горкой обугленные головешки, обложил их сухой травой, взятой с ложа, высек и разжег огонь. С пучком горящей травы обошел другие комнаты. В святилище у алтаря Геракла увидел несколько сухих поленьев, перенес их к очагу. Затем подмел перед огнем пол, расстелил плащ и лег на него. Когда сгорело одно полено, положил на угли второе. Сухое полено сразу же занялось пламенем, затрещало, стреляя горящими чешуйками. Демокрит подумал, что неплохо было бы теперь поесть, но ничего съестного у него не было. Мысль о пище еще какое-то время не давала ему покоя. Будь у него деньги, он отправился бы сейчас в соседнюю усадьбу и раздобыл бы там овечьего сыра и вина. Впрочем, неужели он рискнул бы пойти туда в дождь и темень? Не рискнул бы. И, стало быть, не стоит думать ни о еде, ни о деньгах. Все ничтожно в сравнении с тем, что он видит перед собой, и недостойно размышлений. Пламя — вот чудо, от которого невозможно отвести глаз, зримое движение тончайших атомов, буйная жизнь, перед которой ничто не может устоять — ни камень, ни металл, ни вода, ни холод, ни тьма. Пламя — образ души. Душа состоит из таких же тонких атомов, живых и подвижных. Ими наполнено наше тело, но более всего — сердце. Сердце, как и огонь, не знает покоя. От него — тепло, от него — свет разума. Движение, тепло и разум — это жизнь. Покой, холод и тьма — это смерть.

Кладбищенские сторожа рассказывают, что иногда над могилами умерших струится слабый свет. Это уходят из тела остатки души. Уходят, чтобы рассеяться в бесконечном мире или соединиться с подобными себе частицами в пламени или душе. Короткое и бесформенное сочетание — огонь, длительное и гармоничное — мыслящая душа. Эллины и все народы, в странах которых он побывал, поклоняются богам. А нужно поклоняться разуму. Так это и будет. Когда люди накопят достаточно знаний об истинных причинах всего, что происходит в небе, на земле и в недрах.

«Гомер создал богов, Демокрит — человека». Если далекие потомки найдут камень с такой надписью, они поставят его на золотой постамент, потому что будущие поколения станут смеяться над детской верой в богов и чтить тех, кто разрушил эту веру. Нынешние же люди могут уничтожить и осмеять его, Демокрита. Только бы не устать в этой борьбе и не поддаться малодушному желанию протянуть руку Протагору и повторить вслед за ним, что истина недоступна, что подлинное знание невозможно, а то, что мы называем знанием, — пустая выдумка досужих мудрецов.

Бесконечный мир лежит над бесконечной пустотой. Кто познает его до конца, тот станет его владыкой и обретет бессмертие. Человек станет богом через познание всего…

Бесконечный мир лежит над бесконечной пустотой, свет — над бесконечной тьмой, бесконечная высота — над бесконечной глубиной, бесконечный жар — над бесконечным холодом, вечная жизнь — над вечной смертью…

Сладко и жутко размышлять о вечном и бесконечном. И чудно осознавать, что ты, ничтожнейшая из пылинок Вселенной, охватываешь своим разумом всю ее невообразимую бесконечность. В малом — все! Сердце замирает от восторга…

Послышались чьи-то голоса. Демокрит поднялся и подошел к двери.

— Кто там? — спросил он, вглядываясь в темноту.

— Это мы, — услышал он в ответ голос няньки. — Клита и Алкибия!

Женщины вошли в дом, сбросили с себя мокрые плащи.

— Вот, — сказала Клита, указывая рукой на улыбающуюся Алкибию. — Дамаст послал ее к тебе…

— Да, да, — засуетился Демокрит, запер дверь, подбросил в очаг оставшиеся поленья. — Это хорошо, это хорошо, хотя… Садитесь к огню, грейтесь, вы обе промокли. Зачем Дамаст послал вас ко мне в такую пору? Мог бы утром, когда утихнет дождь…

— Он прислал тебе вот это, — сказала Клита, протягивая Демокриту навощенную дощечку. — Тут все объяснено.

Демокрит взял дощечку, приблизился к огню и прочел слова, процарапанные на ее восковой поверхности Дамастом: «Дамаст так говорит Демокриту: усадьба, Клита и Алкибия принадлежат тебе. Благодарю за предсказание. Навещай меня. Посылаю масло для светильника и немного еды. Клита будет кормить тебя из моих запасов. Твой брат Дамаст».

Алкибия подсела к огню, разбросала по плечам и груди намокшие под дождем волосы. Демокрит опустил руку с дощечкой, улыбнулся Алкибии, спросил:

— Тебе не страшно было идти через весь город и поселки ремесленников в такой темноте?

— Клита сказала, что зарежет любого, кто прикоснется ко мне! — смеясь, ответила Алкибия. — У нее вот такой нож, — показала, расставив руки, Алкибия. — Быка можно проколоть…

— Это правда, Клита?

— Обыкновенный кухонный нож, — сказала Клита, стоя на коленях перед корзинкой, из которой она не спеша вынимала свертки с едой. — Вот этот, — она разрезала хлеб и мясо, разложила лоадти на холстинке, налила в кружку вина из кувшина, разломила на кусочки овечий сыр. — Мы тоже проголодались, — взглянула она на Демокрита, — ты позволишь нам поесть вместе с тобой?

— Да. И благодарю за пищу… — Демокрит опустился на колени перед холстиной, разостланной на его плаще.

Алкибия села спиной к огню.

— Клита, наверное, сказала уже тебе, — повернулся к ней Демокрит, — что теперь ты будешь жить в этом доме до тех пор, пока я здесь.

— Чем я буду заниматься? — спросила Алкибия.

— Всем, что прикажет тебе Клита.

— Я рада, — ответила Алкибия.

— Чему? — спросил Демокрит. — Ты видишь, что в этом доме ничего нет, кроме этого ложа и этого очага. Земля вокруг усадьбы заброшена. Я совсем беден…

— Я ей все растолковала, — сказала Клита. — Она все знает. И ты знаешь, Демокрит, что богатство хозяина не может принадлежать рабу, но рабу может принадлежать его доброе сердце. Твое доброе сердце, Демокрит, защитит нас от несчастий…

— Удалось ли Дамасту спасти свой хлеб? — спросил Демокрит, не дав Клите договорить.

— Да, — ответила она, помолчав. — Я сообщила о твоем предсказании и другим людям. Весть быстро разнеслась по городу. Все тебя благодарят, Демокрит. А те, кто не поверил твоему предсказанию, жалеют об этом. Геродот, например, твой старший брат.

— Да, — вздохнул Демокрит. — Давайте есть.

Утро застало его на полу перед погасшим очагом. Проснувшись, Демокрит взглянул на ложе и увидел, что Клиты и Алкибии уже нет. Сквозь раскрытую дверь били солнечные лучи, ложась на пол длинным треугольником, один из углов которого упирался в стену. Демокрит подумал, что по величине этого угла можно определить время: чем выше поднимается солнце, тем короче станет треугольник и, значит, тем шире его верхний угол. После полудня треугольник будет удлиняться, угол — уменьшаться. Самый малый угол утром будет соответствовать самому малому углу вечером.

— Впрочем, пустое, — сказал себе Демокрит. — Зачем усложнять простую и совершенную вещь. — Он подумал при этом об уже существующих солнечных часах, изобретение которых предание приписывает милетцу Анаксимандру, жившему более века назад.

В солнечном треугольнике, отбрасывая длинную тень, стоял кувшин. Демокрит сел, протянул к нему руку. В кувшине оказалось козье молоко. Демокрит отпил несколько глотков. Молоко было еще теплым и пенистым, пахло мокрой травой.

— Разве у нас есть черная коза, Клита? — крикнул он в дверь.

— Черная? — отозвалась со двора нянька. — Откуда ты взял, что она черная?

Демокрит вышел из дома, потянулся, щурясь на солнце.

— Коза черная, — сказал он няньке, — недавно окотилась, паслась под дождем. Где она?

— Да вон, за оградой, — ответила Клита. — Я привела ее на рассвете из стада Дамаста — так он велел. Она действительно недавно окотилась, паслась под дождем.

— И черная?

— Черная.

— То-то же! — захохотал Демокрит. — Когда я выпил первый глоток молока, я узнал, что коза черная, когда выпил второй — что она после первого окота. О том, что она паслась под дождем, я узнал, когда поднес кувшин к носу… Где Алки-бия?

— Разве ты не можешь по какому-нибудь признаку узнать, где она?

— Нет, нянька, не могу. Я еще не все могу…

— Это хорошо, — облегченно вздохнула Клита. — Плохо жить рядом с человеком, который все и обо всем знает.

— Это почему же плохо, Клита?

— Страшно, — ответила она. — Ничего не скроешь, ничего не соврешь…

— А зачем скрывать и врать, Клита?

— Не знаю. Но так заведено между людьми… Дамаст спрашивал меня, доволен ли ты своим положением.

— Что ты ему ответила?

— Сказала, что ты доволен.

— Правильно, Клита. Жизнь на чужбине учит быть довольным своим положением, потому что кусок хлеба и ложе из соломы — приятнейшие средства против голода и усталости… А где Алкибия? — повторил он свой вопрос.

— Я отправила ее на рынок за медом. Ведь ты любишь мед, Демокрит?

— Конечно, нянька. Больше того, восточные мудрецы говорят: человек, который орошает свое тело маслом, а внутренности — медом, будет жить долго и без болезней… Но не опасно ли посылать Алкибию одну?

— Опасно? — удивилась Клита. — Если кошке опасно гулять среди мышей, я не стану больше посылать Алкибию на рынок одну.

— Нам следовало бы обсудить, как мы будем жить дальше, Клита, — сказал Демокрит, садясь на камень у стены дома.

— И то верно, — согласилась Клита. — Надо обсудить. — Она подошла к Демокриту, прислонилась плечом к стене. — Говори, Демокрит.

— Я мало что смыслю в практической жизни, нянька. Большую часть жизни я провел в гостях. У меня никогда не было своего дома и своего хозяйства. Боюсь, что я напрасно послушался тебя и остался здесь. Не за себя боюсь: скитания приучили меня к жизни суровой. За вас боюсь, за тебя и Алкибию: из теплого и обеспеченного дома вы перебрались в старый и пустой хлев, иначе этот дом не назовешь. Конечно, я постараюсь каким-либо способом заработать немного денег… Приобретать деньги не бесполезно, но добывать их неправыми путями — вот худшее из дел, Клита. Я же не ремесленник, не земледелец. Что я могу? Дать полезный совет? Но разве можно требовать, чтобы за совет платили?

— Протагор учит детей и берет за это большие деньги.

— Мне некогда заниматься обучением детей, Клита. Всех детей не обучишь, а те немногие, которым передашь свои знания, передадут ли их другим? Знания, которые я приобрел, не должны пропасть для будущих поколений. Я собрал их там, где другие не смогут собрать. Я должен записать все, что узнал, увидел, к чему пришел путем размышлений. Но чтобы записать все это, мне понадобятся годы, Клита.

— Предсказывая погоду, ты мог бы разбогатеть…

— Однажды мое предсказание не сбудется, и меня назовут обманщиком. Ведь стоит сделать среди тысячи добрых дел одно злое, и ты прослывешь злым. Мои предсказания не всегда сбываются. А назвав меня обманщиком, люди не поверят и тому, что будет истинного в моих книгах. Ради малой пользы нельзя забывать о большой пользе, ради своей выгоды — общую выгоду.

— Ты умеешь лечить людей? — спросила Клита.

— Нет. Я знаю много способов, как из трав и жидкостей составлять исцеляющие снадобья. Люди, которые сообщили мне эти способы, не брали с меня денег. И я не возьму, Клита.

— Ну что ж… — вздохнула Клита. — Не требуй тогда многого от меня и Алкибии. Мы же будем счастливы тем, что станем жить подле тебя. Никакая нужда нас не разлучит, а все прочие беды не коснутся нас: твоя мудрость и доброта, Демокрит, помогут нам избежать их. Я поцелую тебя, Демокрит.

— Спасибо, нянька, — ответил он, подняв лицо. — Спасибо.

Клита наклонилась и дважды поцеловала Демокрита в глаза. Демокрит хотел встать, но Клита остановила его, положив ему руку на голову. Попросила:

— Никому не продавай Алкибию. Никогда.

— Я дам ей свободу, — ответил Демокрит. И взглянул на Клиту, у которой из глаз потекли слезы. — Не плачь, Клита, — Демокрит встал и обнял ее. — Ты же до конца дней останешься со мной, потому что я боюсь потерять тебя.

Клита перестала плакать. Обеими ладонями легонько оттолкнула Демокрита и сказала, улыбаясь:

— Ладно. Слишком много радости для одного дня. Как бы не вспугнуть ее лишними разговорами. Алкибия — совсем ребенок. Не рано ли ты даешь ей свободу, Демокрит?

— Она будет свободна от меня, но не свободна от тебя, нянька. А уж ты, как я знаю, сумеешь удержать ее в руках. Испытал когда-то на себе.

— И еще испытаешь, — добродушно пригрозила Клита. — За молодыми нужен глаз да глаз. Но позволь все-таки спросить еще раз. Ты сказал, что сможешь, наверное, заработать немного денег. Как ты собираешься это сделать?

— Может быть, мне удастся продать кое-что книгопродавцу…

— О-хо-хо… — вздохнула Клита. — Если ты мудрец, как ты говоришь, то кто же тогда глуп…

— Нянька! — повысил голос Демокрит.

— Ладно, ладно, не буду, — замахала Клита руками. — Книги в орхестре продаются по одной драхме за штуку.

— За сколько же покупает их книготорговец?

— Не знаю.

— И я не знаю. Но мои книги стоят всех богатств, какие только накопили богачи нашего города. Когда-нибудь ты убедишься в этом.

— Поторопись с доказательствами, Демокрит: боюсь, что мне немного осталось жить.

— Это почему же, Клита? Ты больна?

— Я стара. От старости же нет лекарств. Или есть?

— Еще нет, Клита, — ответил Демокрит. — Но может быть, удастся найти. Если исследовать все травы, все камни, все воды и глины, смешивая их, нагревая и охлаждая, то можно найти лекарства от всех недугов. Старость же, Клита, тоже наступает от недугов, которые возбуждает усталость. Вот и я, кажется, старею… Спасибо, Клита, спасибо.

— За что? — не поняла его нянька.

— За то, что вернула меня к главному. Нужно ежечасно добывать для людей лекарства и мудрость. Мудрость лечит душу, лекарства — тело. Я буду заниматься тем и другим.

— Есть еще одно занятие, Демокрит, о котором ты не хочешь думать. Оно также достойно человека как и те два, которые ты назвал.

— Какое, Клита? Если ты сообщишь мне истину, я стану называть тебя самой мудрой среди женщин. О каком занятии ты говоришь?

— Достойно человека также добывать для себя и людей пищу и одежду.

— Да, Клита! Да!

— Я займусь этим третьим занятием. Третьим по счету, но не по значению, Демокрит. Правда, первые два доступны немногим, а это — всем, у кого есть руки.

— Значит, оно более необходимо, Клита. Есть земли, у народов которых совсем нет мудрецов. Но я не видел земель, где бы люди не заботились о пище. Спасибо тебе, Клита.

— Что-то ты часто благодаришь меня, Демокрит. О пище заботятся и животные. Божественный промысел сотворил людей разумными для того, чтобы они постигали тайну божественного промысла и восторгались его премудростью…

— Ах, Клита, Клита! О каком промысле ты говоришь? Впрочем, вот что сказал Пифагор: «Женщина не должна заниматься болтовней, ибо это ужасно».

— Я давно подозревала, что и среди мудрецов бывают глупцы.

Демокрит захохотал. И чтобы не повалиться от смеха на землю, уперся руками в стену дома.

Клита подошла к нему и похлопала ладонью по спине.

— Ты что, Клита? Думаешь, я подавился?

— Ты так хохочешь, что люди могут подумать: не сумасшедший ли поселился в этом доме? Я слышала, что многие мудрецы прослыли среди своих сограждан сумасшедшими.

— Увы, — перестал смеяться Демокрит. — Увы, это правда. Мудрецы идут под защиту богов, становясь их жрецами. Но если они отвергают богов, их объявляют сумасшедшими. Это печальная участь многих. Но не безумие тому причиной, а неподкупная любовь к истине и мужество.

— Займусь-ка я стряпней, — сказала Клита. — Как там сказал твой Пифагор? Женщина не должна болтать?

— Прости, Клита.

— Чего уж там, ладно… И ты займись чем-нибудь.

— Еще раз осмотрю наши владения. А земля здесь бедная — камень… Пойду, — сказал Демокрит.

Он завернул за угол дома. Глухая стена, обращенная к востоку, была сложена из колотых камней — потемневшего от времени известняка. Раствор, которым связывались камни, во многих местах выкрошился, образовались глубокие щели Из этих щелей тянулись к солнцу стебли сорных трав. Промытые недавним дождем и согретые утренним солнцем, они источали свежий травяной дух. На теплых камнях грелись мухи. Несколько паучков занимались починкой поврежденных ливнем паутин. У самой стены буйно росла крапива.

Широкий плоский камень неправильной формы лежал возле куста дрока на двух других камнях, образуя подобие скамьи. Демокрит подошел к этой каменной скамье и сел на нее. Отсюда была видна дорога, тянувшаяся по косогору, и ограда, которой была обнесена усадьба. Слева — стена дома, справа — ограда. От стены до ограды шагов пятнадцать. За спиной заросли дрока, впереди, шагах в тридцати, — тоже ограда с калиткой. Под ногами плотный ковер незатоптанной травы. Щебет птиц на крыше дома и в зарослях дрока. Утренняя свежесть, чистота. Все это вселяло в душу дивный покой. Демокрит лишь теперь по-настоящему почувствовал, что путешествие окончено. И впервые, кажется, ощутил себя неподвижно сидящим в этом единственном, самом укромном и наилучшем уголке земли. Только здесь и теперь он понял, что полон всем: здоровьем, мудростью, желанным одиночеством, досугом, гармонией всех желаний, что никуда больше не надо идти, что здесь его место.

Он так глубоко Погрузился в это блаженство, что не сразу увидел и услышал Алкибию, которая, смеясь, стояла в двух шагах от него и держала в вытянутой руке чашку с тыквенными семечками.

Он вздрогнул, словно пробудился от глубокого сна.

— Ты? — удивился он. — Как ты неслышно подкралась, Алкибия!

Алкибия засмеялась еще звонче, протянула ему чашку с семечками.

— Это купил для тебя Диагор, — сказала она. — Я встретила его на рынке. Он сказал, что ты любишь тыквенные семечки, велел тебе передать их. Бери.

— Диагор? Что он делал в такую рань на рынке?

— Он покупал в лавке папирус. Говорит, что напишет обо мне стихи.

— О тебе? Что еще он сказал?

— Что вечером навестит тебя.

— Хорошо. Что еще?

— Диагор сказал, что ты, наверное, колдун, если уговорил Дамаста отдать меня тебе. Диагор хотел купить меня у Дамаста за большие деньги, но Дамаст не продал меня; тебе же отдал просто так.

— Я брат Дамаста, — Демокрит протянул руку к чашке с семечками, но Алкибия не торопилась выпускать ее из рук, потянула к себе.

— Дай же! — потребовал Демокрит.

— Возьми! — засмеялась в ответ Алкибия. — Хватит сил? Диагор хотел вырвать у меня из рук кувшин с медом, но так и не смог…

— А я смогу. Я сильнее Диагора во много раз!

— Попробуй!

Демокрит вскочил, обхватил одной рукой Алкибию за плечи, другой пытался отнять у нее чашку. Алкибия хохотала, визжала, вырывалась из объятий Демокрита, но чашку не выпускала из руки. У нее даже пальцы побелели, так крепко она держала чашку. Они чуть не упали оба. Алкибия на миг вырвалась, но Демокрит снова поймал ее. На шум из-за угла выбежала Клита.

— Эй! — крикнула она, — Перестаньте! Человека постыдитесь.

— Где человек? — спросил Демокрит, отпустив Алкибию.

— Я человек, — усмехнулась Клита. — Разве нет?.. Идите завтракать. Я приготовила зайчатинки в вине. Поблагодарим же Дамаста за щедрость…

— Отдай, наконец, чашку, — сказал Алкибии Демокрит. — Или хотя бы отсыпь мне немного семечек. Я действительно их люблю. Верно, Клита? Диагор прислал мне тыквенных семечек…

— Мог бы прислать что-нибудь получше, — проворчала Клита. — На рынке бывают вещи и повкуснее.

— А ты попробуй, нянька, — сказал Демокрит, раскусив несколько семечек. — Ты попробуй! Это необыкновенные семечки!

— Что же в них необыкновенного?

— Они сладкие! Как мед! Надо непременно спросить у Диагора, запомнил ли он торговца семечками. Надо найти этого торговца и узнать, на какой земле он взрастил тыквы! Это просто чудесные семечки! Я, пожалуй, сейчас же отправлюсь к Диагору, — засуетился Демокрит. — И пока торговец не ушел, мы разыщем его на рыночной площади. Где живет Диагор, Алкибия?

— Я несла эти семечки в кувшине, в котором недавно был мед, — ответила Алкибия. — В этом причина того, что они сладкие.

— Да? — разочарованно произнес Демокрит. — Жаль. Я думал, есть земля, на которой произрастают необычайно сладкие тыквы. На такой земле можно было бы вырастить самый сладкий виноград, самый сладкий миндаль… Но оказалось, что ты поленилась вымыть кувшин из-под меда. Впредь не поступай так, — и он весело погрозил Алкибии пальцем.

При свете дня Алкибия показалась ему еще красивее. И хотя она была одета не так нарядно, как на пиру у Дамаста, ею невозможно было не любоваться. И столько было озорства в ее глазах, столько веселья в улыбке, столько чистоты в голосе, и столько девичьего очарования в каждом жесте, что Демокрит невольно засмотрелся на нее, но тут же спохватился и даже подергал себя за бороду, словно хотел убедиться в том, что он не спит, что Алкибия не привиделась ему во сне.

— Скажи ей о моем решении, — сказал он Клите, направляясь в дом.

— О каком решении? — спросила Алкибия.

— Демокрит хочет сделать тебя свободной, — ответила Клита.

— А куда же я денусь? — испугалась Алкибия. — Ведь у меня ничего нет: ни дома, ни богатства…

— Глупенькая ты! — махнула рукой Клита. — И то правда: зачем тебе свобода? Тебя бы привязать на ремень во дворе, ты была бы довольна…

— Ты станешь свободной женщиной и родишь свободных детей, — сказал Демокрит. — Неужели не понимаешь?

Алкибия упала на колени и стала бить по земле ладонями. Она просила подземных богов передать ее матери о том, что только что услышала из уст Демокрита.

— Мама! Мама! — звала она. — Я буду свободной женщиной и рожу свободных детей! И они отомстят Ксеноклету, который замучил тебя в своей красильне… — По щекам ее текли слезы. Потом она уткнулась лицом в землю и утихла.

Клита подошла к ней, подняла за плечи и увела в дом — в комнату, в которой она успела соорудить из камней и досок постель.

«Счастье, которое напоминает о бывшем горе, исторгает слезы, — подумал Демокрит, — Вот ответ на вопрос: почему иные люди плачут от радости». Он поспешил к своему ларю, достал полоску папируса, мемфисскую камышинку, открыл чернильницу и записал эту мысль, чтобы включить ее в сочинение «Пифагор» — сборник высказываний о качествах человека, о его добродетелях.

«Она мне как дочь, — думал он об Алкибии. — Я чувствую к ней отеческую любовь. Я обучу ее грамоте, я преподам ей уроки мудрости. Она больше не будет в этом мире сиротой. Чем же еще я смогу отблагодарить Клиту за любовь и заботу обо мне? Только этим».

Диагор пришел перед закатом солнца с двумя слугами, которые принесли амфору с вином и корзину с фруктами и козьим сыром. Он обошел двор, заглянул во все комнаты и сказал сопровождавшему его Демокриту:

— У бывшего раба Диагора дом лучше твоего. Достойно ли тебя, мой учитель, ютиться в жилище бедняка?

— Я не хочу тебя обидеть, Диагор, — ответил Демокрит, — но слова, которые ты произнес, означают только одно: ты полагаешь, что мудрецы живут во дворцах, а в хижинах — болваны. Благоразумен человек, Диагор, который не печалится о том, чего не имеет, но радуется тому, что у него есть.

— Жажда получить больше, чем то, что ты имеешь, толкает людей на подвиги. Без этой жажды не создавалось бы ни новое, ни великое, Демокрит.

— Она толкает также людей на преступления, на низменные и ничтожные поступки, Диагор. Мера — закон всякой красоты.

— Прекрасным бывает и безмерное, Демокрит. Вселенная, например. Она безмерна, но прекрасна.

— Ты уподобляешься некоторым афинским спорщикам, Диагор, когда они одно и то же слово употребляют в разных смыслах и извращают суть дела. Мерой я обозначил не величину, а соразмерность частей, гармонию. Ты, конечно, понял это. Но употребил слово «мера» в ином значении. Ловкий ум, Диагор, не то же самое, что светлый ум.

— Я вновь желаю быть твоим учеником, Демокрит. Будь вновь моим учителем!

— Учителем быть нетрудно, — ответил Демокрит. — Но вот что я думаю, глядя на тебя: учить того, кто высокого мнения о своем уме, только попусту тратить время. Ведь ты не за тем пришел ко мне, Диагор, чтобы отнимать у меня время. Ты хочешь отнять нечто иное. Не так ли, Диагор?

— Может быть. Но сначала я хочу отнять у тебя немного времени. Хотя ради истины следует добавить, что, отнимая твое время, я дарю тебе свое.

— Нет, Диагор. Время нельзя подарить. Время мы только отнимаем у себя и у других в равной мере. Впрочем, оставим этот спор. Я рад тебя видеть, Диагор. Ты первый из всех, кто посетил меня в этом убежище, — он обнял одной рукой Диагора и повел за дом к каменной скамье, — Я благодарю тебя за мои любимые тыквенные семечки. И за подарок, который принесли твои слуги. Малые услуги, оказанные вовремя, — величайшие благодеяния, Диагор. И я, конечно, готов отплатить тебе добром. В счастье так легко найти друга, в несчастье же — в высшей степени трудно…

— Я тебе друг, Демокрит! — сказал Диагор.

— Я верю тебе, — Демокрит засмеялся. — Хотя ты напрасно думаешь, что я попал в беду… Садись, Диагор, — Демокрит указал поэту на скамью и сел сам. — Беседовать, глядя на то, как закатывается солнце, — значит, беседовать тихо и ласково. Так говорят египетские жрецы.

— Да, — согласился Диагор. — А что такое солнце, Демокрит? Ты знаешь?

— Солнце? Одно из двух: либо раскаленная каменная глыба, либо расплавленный металл.

— И все? — поразился ответу Демокрита Диагор. — Либо камень, либо металл? Но разве солнце — не божество? Разве это не чудо из чудес, дающее нам свет и тепло?

— Ты поэт, Диагор, и я не хочу оскорблять твои чувства. Но ответь мне: разве горящее полено не дарит нам тепло и свет? Почему все хотят видеть чудо там, где его нет, Диагор? Ты — от восторженности. Другие — от лени, которая не позволяет им хотя бы немного поразмышлять о причинах явлений. Поэтический восторг и умственная лень — не родственники ли, Диагор?

Диагор обиженно замолчал. Умолк и Демокрит, вслушиваясь в тревожные птичьи пересвисты — последние перед закатом, не песни, а именно пересвисты. Песни поются утром, когда загорается день, когда поднимается солнце, — от этого радость, восторг. Вечером — тревога, суета, ожидание холода, ночи. Скорей, скорей в гнезда! Скорей, скорей в тесные стаи под надежную защиту листвы! Вытянулись тени кустов и деревьев. Запахло ночными фиалками. От соседней усадьбы донеслось блеяние овец. По верхней дороге запылили телеги, стуча колесами: люди с полей возвращались в город. Для людей ночь — желанный отдых, дружеские беседы, долгожданные встречи с любимыми. Приход ночи достоин человеческих песен, как и наступление дня. Счастливая ночь ничем не хуже счастливого дня. Счастье не выбирает ни дня, ни ночи, как, впрочем, и несчастье. Человек в любой миг подвержен ударам и ласкам судьбы. Не умея предвидеть их, он измыслил идол случая, сотворил богов, по произволу которых творится его судьба.

Бедный, бедный человек! Неведение возбуждает фантазию и страх. Счастливый человек! Потому что неведение избавляет его от тяжкого ожидания неминуемой судьбы. Все будет так, как захочет бог, как повернется игральная кость случая.

Демокрит вот уже в который раз поймал себя на том, что его мысль постоянно возвращается к поиску точного выражения истины, касающейся бога, случая, неведения и природы, необходимости, знания. Нет богов, нет случая — есть природа и необходимость. Познание необходимых законов природы избавит людей от ненужных фантазий и страхов. Счастье возрастает с ростом знаний. Наступит время, когда поэты будут петь не о фантазиях, а об истинах. Да, о раскаленной глыбе камня, если речь будет идти о солнце, об атомах, творящих все, о первосущности вещей и мира…

— Демокрит, ты забыл, что я здесь, — сказал Диагор.

— Нет, — ответил Демокрит, — я думал о тебе.

— Что именно?

— О том, что я совсем не знаю твоих стихов. Но думаю, что ни в одном из них ты не прославляешь мужество мудрецов.

— Мудрецы разрушают мир чудесного и прекрасного. Какое же в этом мужество?

— В Вавилоне я встретил одного весьма почтенного человека, который был глух. Полагали, что глухотой поразило его некое божество за то, что он, этот человек, не поверил какому-то его пророчеству. Поэты слагали стихи о его мужестве, о его единоборстве со злым божеством. Я осмотрел этого человека и обнаружил, что в его ушах образовались серные пробки. Ему промыли уши, и он стал слышать…

— И все стали над ним смеяться? — спросил Диагор.

— Он запретил своим слугам и домочадцам рассказывать о том, что к нему вернулся слух, чтобы не стать предметом для насмешек. Меня же он счел посланцем другого злого божества и велел вытолкать в шею из своего дворца…

Диагор засмеялся.

— Иные заблуждения дороже истины, — сказал он. — Не так ли?

— Так, — согласился Демокрит. — Но тот, кто защищает невежество, не стоит и одной из них. И не имеет значения, Диагор, как называется это невежество — красотой ли, чудом ли, божеством. У истин — своя красота. Человек, владеющий истиной, тоже творит чудеса, Диагор. Обратись к этим чудесам и этой красоте.

— Я согласен, Демокрит, если ты сейчас сотворишь хоть какое-нибудь чудо.

— Хорошо, — сказал Демокрит. — Чудо будет. Оно появится из-за угла дома. Смотри.

Из-за дома вышла Алкибия и сказала, что Клита зовет их к ужину.

— Да! — воскликнул Диагор, обнимая Демокрита. — Это настоящее чудо! Это чудо из чудес, Демокрит. Имя ему — Алкибия…

Они ужинали вдвоем. Сначала Клита прислуживала им, но потом Диагор сказал, что хочет остаться с Демокритом наедине и попросил отослать Клиту на женскую половину.

— Уйди, нянька, — сказал Клите Демокрит. — Я позову тебя потом.

Едва Клита ушла, Диагор залпом выпил кружку вина, сел поближе к Демокриту и заговорил вполголоса, так чтоб никто не услышал их.

— Демокрит, — сказал он, — я пришел к тебе с просьбой, о которой ты, наверное, не догадываешься. Но сначала о другом. О просьбе же потом.

— Я слушаю тебя, Диагор.

— Я принес тебе деньги. Ровно столько, сколько ты заплатил за меня. Я хочу вернуть тебе сумму, которую ты отдал за мой выкуп… — Он сделал паузу и спросил: — Ты слушаешь меня, Демокрит?

— Да, слышу.

— И что ты скажешь?

— Пока ничего. Ведь ты еще не кончил говорить, Диагор. Когда ты скажешь все, придет моя очередь говорить. Продолжай. Итак, ты хочешь вернуть мне деньги. Что дальше?

— Мое прошлое сжигает мне сердце, Демокрит. Оно нависает надо мной, как скала, готовая обрушиться. Никто не верит, что ты выкупил меня, обнаружив во мне дар слагать стихи, что ты выкупил меня ради меня самого. Все ищут тайный смысл в твоем поступке. А так как обнаружить его не могут, прибегают к вымыслу. Одни хотят очернить меня, другие — тебя. Первые не могут простить мне моего счастья, вторые не могут простить тебе твоей бескорыстной щедрости. Говорят, что я оказал тебе преступную услугу… Не знаю, какую. Говорят, что ты сумасшедший, что таков ты от рождения… Я сам сомневаюсь в своих способностях. Думаю, что ты ошибся во мне и зря для меня постарался. Я ненавижу себя за эти сомнения, людей — за их домыслы, тебя — за твое бескорыстие.

Ты должен взять эти деньги, — заговорил он, прижимая кулаки к груди. — Слышишь? Ты должен. Освободи меня от них! И тогда я буду считать, что я сам себя выкупил, что я обязан своей свободой самому себе… Ты слышишь?

— Я слышу, Диагор. Не горячись, успокойся. Я слышу.

— Ты возьмешь деньги?

Демокрит поправил пальцами фитилек в светильнике, налил Диагору и себе вина.

— Давай выпьем, — сказал он.

— Давай.

Они выпили.

— Я жду ответа, — сказал Диагор.

— Слушай. Я выкупил тебя ради тебя самого. Деньги, которые я отдал за тебя, мне ничего не стоили. Мне никогда — ни тогда, ни позже — не приходила на ум мысль потребовать от тебя, чтобы ты вернул мне эту сумму. Я знаю, что так бывает: отпускают своих рабов, а потом всю жизнь тянут из них деньги. Мне это противно… Я не ошибся в тебе, Диагор. Ты стал известным поэтом. Для меня это высшая награда. Я выкупил тебя ради тебя самого и ради тех, кому твои стихи принесли радость. И этого достаточно. Я готов повторять сказанное каждый день на агоре, если хочешь. А деньги я не возьму. Не проси.

Диагор ударил себя кулаками по коленям, замахал головой, словно лошадь, на которую напали слепни.

— Ненавижу! — застонал он. — Ненавижу! Себя, тебя, всех! Ненавижу!

Демокрит придвинулся к нему, обнял за плечи. Сказал ласково:

— Перестань. Если тебе мешают деньги, о которых ты говоришь, купи раба и дай ему свободу. Разве это не способ избавиться от ненавистных денег? Передай свои душевные муки другому. Пусть и тот затем поступит так же.

— Купить раба и дать ему свободу? — вдруг воспрянул духом Диагор.

— Конечно. Это выход…

— Да! — обрадовался Диагор. — Как же раньше мне не приходила на ум эта счастливая мысль? Да, да, да! Купить раба и дать ему свободу! Как просто. Спасибо тебе, Демокрит!

— Пусть поблагодарит тебя тот счастливчик, — сказал Демокрит и облегченно вздохнул.

Люди, подобные Диагору, не раз встречались на его пути. Они оставляли тяжелые ссадины на его сердце. Слабые, впечатлительные, не умеющие ни в чем проявить независимость, они хнычут по любому поводу и более всего досаждают своим благодетелям. Не умея стать вровень с ними, не понимая ни их бескорыстия, ни их добросердечия, ненавидя их за то и за другое, терзают их бессмысленными упреками и подозрениями в неискренности. Они создают оправдывающие их теории: то, что для них недостижимо, то и плохо, то и дурно. Хорошо и достойно поклонения лишь то, что делают они. «Плох Гомер», — говорят ничтожные поэты. «Неумны Фалес и Левкипп³⁴», — говорят глупцы. «Ничтожны герои», — говорят трусы. И хотя то малое, что делают они, не всегда плохо, начинаешь ненавидеть это за их ненависть к великому. Посредственность — худший враг гения.

— Я придумал, кого я выкуплю и кому я дам свободу, — сказал Диагор, взяв Демокрита за руку. — Я дам свободу красоте. Красота должна быть свободна, не правда ли? Красоте даст свободу уродство. Это символично, Демокрит! Ты не находишь?

— Уродство? — переспросил Демокрит. — О чем ты, Диагор? — хотя не трудно было догадаться, что имел в виду Диагор: под уродством он подразумевал себя, свое лицо, испещренное преждевременными морщинами и пораженное болезненной желтизной. — Если ты о своем лице, — продолжал Демокрит, — то я могу тебя утешить: ты не так некрасив, как думаешь. Более того, мне кажется, что тебе можно помочь. В Персии я видел, как женщины улучшают цвет лица и избавляются от морщин простым способом. Они собирают известные мне травы, сушат их, толкут в ступе, затем заливают горячим вином. Образовавшейся кашицей смазывают лицо и подолгу лежат в тени. Поступают так до тех пор, пока лицо не станет гладким и свежим на вид.

— Может быть, может быть, — вздохнул Диагор. — Но у меня — другое, мне травы не помогут.

— Отчего же? — усмехнулся Демокрит. — Я бы попробовал…

— У тех женщин лица иссохли от солнца, от ветра, от соли… Одним словом, от внешних причин. Причина же моего уродства лежит глубоко во мне, — он коснулся рукой груди, — вот здесь, в сердце. Причина моего уродства — страдания. А чем можно излечить страдания?

— Ты невыносим, — сказал Демокрит и встал. — Вспомни историю об излечении глухого, которую я тебе рассказал. — Он подошел к открытой двери, стал смотреть вверх, на звезды. — О каких страданиях ты говоришь? Ведь не было у тебя никаких страданий, Диагор. Ты выдумал их. А болезнь твоего лица вполне излечима. Я берусь избавить тебя от морщин и желтизны за месяц, если ты будешь приходить ко мне хотя бы раз в пять дней. Согласен? — он повернулся к Диагору.

— Ну хорошо же! — ответил Диагор, закипая от злости. — Так, значит… — он поднес было кружку ко рту, но не стал пить — ударил ее оземь. — Ты отнимаешь у меня право на страдания. Ты хочешь сказать, что душа моя пуста, а на лице — глупая маска. — Он встал и подошел к Демокриту: — Но ты заблуждаешься, Демокрит. Ты думаешь, что перед тобой тот несчастный мальчишка, которого ты купил у Фарсия, чтобы блеснуть перед друзьями своей добротой… Нет, Демокрит! Ты меня не знаешь! Я сумею постоять за себя! Пропусти! — он толкнул загородившего ему дорогу Демокрита плечом. — Пропусти!

— Успокойся, — сказал Демокрит, беря Диагора за плечи. — Мы не допили вино.

— Мне противно пить в твоем доме, — ответил Диагор.

— Мы не закончили наш разговор.

— Мне противно говорить с тобой! — Губы Диагора дрожали, он поводил плечами, словно хотел вырваться, выставлял вперед подбородок, шумно дышал.

— И все же я прошу тебя, — ласково заговорил Демокрит. — Перестань злиться. Я не хотел тебя обидеть. Но ты такой вспыльчивый. Прости меня, Диагор, — он погладил его ладонью по голове. — Ну? Прости.

Диагор оттолкнул его руку но не слишком решительно. Демокрит снова коснулся ладонью его волос, потом обнял, прижал к груди.

— Раздавишь, — проговорил Диагор и нервно засмеялся: злость угасла в нем, побежденная лаской Демокрита. Но ему не хотелось, чтобы Демокрит увидел это, он еще какое-то время говорил резко, но все же подчинился Демокриту, опустился перед скатертью, на которой стоял кувшин с вином и лежали куски сыра.

— Клита! — позвал Демокрит.

Клита в то же мгновение появилась в дверях, будто засветилась в темноте.

— Кружку Диагору. Он разбил свою, уронив…

Клита принесла новую кружку. И пока подавала ее Демокриту, успела сообщить, что слуги Диагора насытились и храпят в соседней комнате, что в колодце поет лягушка, что приходил какой-то человек, но, увидев ее, Клиту, пустился наутек.

— Должно быть, тот, который ночевал здесь раньше, бродяга, — предположила Клита. Она сказала также, что Алкибия сидит на ограде, смотрит на звезды и улыбается от счастья…

— Хорошо, Клита. Мы еще не окончили разговор, — остановил ее Демокрит. — Я позову тебя потом, когда понадобишься…

— Где сидит Алкибия? — спросил Диагор, когда Клита ушла.

— На ограде, — ответил Демокрит.

— Почему?

Демокрит пожал плечами, налил в кружку вина, протянул ее Диагору, сказал:

— Не будем больше ссориться. От ссоры болит сердце. Я знаю, отчего так бывает: в сердце скапливается много беспокойных мыслей, они бьются в нем, как дрозды в силках, разрывают его… Не будем больше ссориться, — он поднял свою кружку с вином. — Никогда.

— Никогда! — согласился Диагор.

Потом они молча ели сыр и посмеивались, бросая друг на друга дружелюбные взгляды.

— Да, — сказал Диагор, — продолжим все-таки наш разговор. Я благодарил тебя за мысль о том, как лучше распорядиться деньгами. Надеюсь, Демокрит, что свой мудрый совет ты подкрепишь делом. Ведь добрый совет, не подкрепленный добрым делом, — пустая болтовня. Не так ли?

— Клита! — громко позвал Демокрит. — Иди к нам, Клита!

— Зачем? — удивился Диагор. — Не нужна нам Клита!

— Нужна!

Клита пришла и села у порога.

— Теперь говори, — сказал Демокрит Диагору. — Клита нам не помешает. Тем более, что разговор касается и ее.

— Я еще ничего не сказал, — снова насупился Диагор.

— А ты скажи.

— Да? Ну хорошо, — Диагор снова шумно задышал. — Ну хорошо! Посмотрим, чего стоят твои добрые советы, Демокрит! Посмотрим!

— Посмотрим! — согласился Демокрит, стараясь быть спокойным.

— Так вот, — Диагор обратился к Клите. — Твой хозяин не хочет, чтобы я вернул ему деньги, которые он отдал Фарсию, выкупив меня…

— У нас нет денег, — ответила Клита, — но если Демокрит не хочет принять от тебя деньги, значит, на то есть причина…

— Да! Есть причина! — закричал Диагор. — Он слишком печется о своей славе! Он готов ее покупать за любые деньги!

— Замолчи! — потребовал Демокрит, жалея уже о том, что не дал Диагору уйти.

— Нет! Ведь я еще не все сказал. И вот твой хозяин, — снова обратился к Клите Диагор, — посоветовал мне истратить предложенные ему деньги так: купить раба и дать ему свободу! Поступить так, как некогда поступил он.

— Хороший совет, — сказала Клита, — Но если доброе дело делается со зла, у него будет плохой конец. Так говорят.

— Кто говорит?

— Я слышала, — ответила Клита.

— Ладно, — махнул рукой Диагор. — Я решил воспользоваться советом твоего хозяина. И прошу его быть добрым до конца. А теперь слушайте. — Диагор встал. — Теперь слушайте, что я скажу, — произнес он торжественно. — Я прошу тебя, Демокрит, продать мне Алкибию, и клянусь, что в тот же миг, когда ты возьмешь деньги — ты все-таки возьмешь их! — засмеялся он, — в тот же миг я отпущу ее на свободу. Уродство даст свободу божественной красоте. Ты помнишь, что я это сказал. Теперь ты понимаешь, о чем я сказал. Ну? Отвечай!

Демокрит опустил голову, вздохнул. Потом налил в свою кружку вина, отхлебнул и сказал, глядя на няньку:

— Клита не даст мне соврать. Ты опоздал, Диагор. Я не смогу продать тебе Алкибию. Клита, скажи, почему я не могу это сделать.

— Алкибия свободна, — ответила Клита. — Она свободна, Диагор. Демокрит дал ей свободу. Сегодня. А ты знаешь, что свободных людей не продают.

Диагор встал и пошел к двери. Демокрит хотел его удержать, но тот оттолкнул его и закричал, теряя голос:

— Ненавижу! Ненавижу!

Прибежавшие на крик слуги взяли Диагора под руки и повели к калитке.

— Останови их, — сказала Демокриту Клита.

— Я устал, — ответил Демокрит. — Какая разорванная и слабая душа…

Алкибия, услышав громкие голоса, соскочила с ограды и направилась к дому.

— Спать пора, — сказала ей Клита.

— Ты не можешь мне приказывать, — ответила Алкибия, обнимая Клиту. — Ты не имеешь права приказывать свободной Алкибии…

— А вот я тебя! — Клита отпустила Алкибии шлепок. — Поговори мне еще…

Демокрит, видевший эту сцену, улыбнулся и подумал, что Алкибия — еще совсем ребенок и не знает, как воспользоваться свободой. Человек должен созреть для свободы… Да, да, он назовет ее своей дочерью. Свободная, она будет связана с ним на всю жизнь прочными и нежными узами родства. Но пусть и ее сердце созреет для такого решения…

Снадобье Гиппократа, приготовленное Демокритом для брата Геродота и посланное ему с Клитой, уже через несколько дней избавило больного от лихорадки. Демокрит узнал об этом от слуг Геродота, принесших ему благодарственное письмо старшего брата и подарки: оливковое масло, муку и мед. В письме Геродот приглашал Демокрита поселиться в его доме, обещая окружить его своим вниманием и заботами многочисленных слуг.

Стерев с дощечки написанное братом, Демокрит ответил ему так: «Впредь адресуй свои благодарности Гиппократу Косскому, научившему меня составлять из трав и соков лекарство, избавившее тебя от недуга. Что же касается твоего предложения переселиться в твой дом, то вот тебе мой ответ: я с юных лет искал уединения, теперь я нашел то, что искал, и хочу остаться здесь. Желая создать независимое учение о мире, нас окружающем, я вынужден избавиться от всякой зависимости».

С этим он и отправил обратно Геродотовых слуг, не сказав Клите ни того, что написал ему брат, ни того, как он ответил брату, — пощадил ее: ведь человек, узнавший, что удача пронеслась мимо него, жестоко страдает.

Клита была довольна подарком Геродота. Сразу же замесила тесто, развела огонь и принялась печь хлебы. Ей помогала Алкибия. Вино, смешанное с медом, которого они отведали все трое, как только удалились слуги Геродота, более других веселило Алкибию: она смеялась, пела и была румяна, как рассветное солнышко. Демокриту показалось, что он уловил в ее задорных улыбках, в ее быстрых взглядах нечто такое, отчего позволено было ему долгое время думать только о ней.

Он сидел за домом на каменной скамье и предавался мечтам. Они были сладки и слепы, они возвращали его к воспоминаниям об ощущениях странных и сильных, опьяняющих, затмевающих рассудок, очень кратких, но страстно желаемых. Гетера Платфида была благосклонна к нему в юности и часто выделяла его среди других.

Природа создала человеческий разум, но, кажется, сама боится его, усыпляет его всеми доступными ей способами: пищей, вином, любовью; разрушает болезнями, страданиями, ослабляет старостью, уничтожает смертью. Разум живет высоким воздержанием и мужеством. Демокрит понял это еще в юности. Чтобы разрушить околдовавшую его любовь Платфиды, он покинул город, покинул веселых друзей и поселился в пустом кладбищенском склепе за городской стеной, среди непролазных зарослей дикой оливы, и прожил там до захода Плеяд³⁵. Старый дядька Тиманф изредка навещал его по ночам, принося хлеб и сыр, папирус и чернила, рассказывал городские новости. Среди этих новостей самой печальной была та, что друзья Демокрита, прослышав о его отшельничестве, называли его сумасшедшим. А между тем не он, а они сходили с ума, растрачивая себя и время своей жизни на пирушках, в домах гетер, в отупляющей разум праздности. Он же стремился сберечь себя и свой разум для постижения тайн великого и малого мира — Вселенной и Земли. Он часто повторял тогда слова, которые прочел у Гераклита Эфесского³⁶: «Лучшие люди одно предпочитают всему: вечную славу — преходящим вещам». У того самого Гераклита, который отказался от царского сана, покинул город и жил в горных пещерах, питаясь травами.

От царского сана отказался и сицилиец Эмпедокл³⁷, жил скромно, а когда ему надоела жизнь, бросился в клокочущий лавой кратер вулкана Этна.

Недавно умерший Анаксагор был другом великого Перикла³⁸, но жил в бедности. Многие думали, что он любит размышлять в ночной темноте, не зная того, что у Анаксагора часто не было масла, чтобы зажечь светильник. Это он издевался над людьми, верящими в божественную природу солнца. Он говорил: «Если плюнуть на солнце, оно зашипит, потому что солнце — раскаленный камень». Афиняне хотели приговорить его за эту дерзость к смерти и, наверное, казнили бы его, если бы не Перикл, который помог Анаксагору бежать из Афин. Великий Перикл не смог бы защитить философа от разгневанных афинян.

«Кто подаст голос за меня, когда, возможно, наступит и мой черед?» — с грустью подумал Демокрит. И в то же мгновение его мысль снова возвратилась к Алкибии: посочувствует ли она ему, если с ним приключится беда? Но какая беда? Абдеритяне захотят казнить его за безбожие? От этих глупцов можно ждать всего. Впрочем, и счастливая доля не исключена. Но вот чего не избежать: болезней, старости, тоски. Больных и старых утешают любимые и близкие люди. Нельзя человеку всю жизнь прожить без людей. Придет время — умрет Клита, его нянька. Останется ли с ним Алкибия?

«Когда ты молод и здоров, ты более нужен другим, чем все другие тебе. Таков закон природы, не нарушай его», — записал Демокрит в этот день новую мысль в книгу о Пифагоре. А записывая, думал, что хочет обмануть себя и уже обманывает, пытаясь представить свои отношения с Алкибией так, будто она ему дочь, а он ей — отец… Конечно, он ей нужен, но не больше, быть может, чем всем другим…

Он тревожился, когда Алкибия уходила из дому с поручениями Клиты, и, случалось, ворчал на няньку за это. Часто поглядывал на дорогу, по которой должна была возвратиться Алкибия; вздыхал с облегчением, когда она приходила. Подарил ей привезенного из Египта скарабея, вырезанного из голубого прозрачного топаза. Алкибия, радуясь подарку, поцеловала Демокрита в щеку. Он был счастлив и думал о ней, когда лежал за домом в траве, слушая, как поют птицы, и любуясь порхающими бабочками. Впрочем, наблюдая за звездами, он снова думал об Алкибии. Думал о ней, засыпая. А среди ночи вскочил с постели, услышав во дворе ее голос. Выбежал за дверь. Алкибии во дворе не оказалось. Понял, что голос ее почудился ему во сне. Возвратился в дом, долго сидел на ложе в грустном раздумье, а потом засмеялся и сказал себе:

— Не сходи с ума, Демокрит. Ты должен сказать Алкибии; что хочешь видеть ее своей дочерью… Найди случай. И принимайся за дела — пора!

Уже следующий день он разделил на две половины, из которых первую посвятил работе над сочинением о строении мира, вторую — исследованию приусадебных земель.

«И вот я могу уподобить атомы буквам, — написал он в тот день. — Как из букв возникают слова, так из атомов возникают вещи. И нет нужды, чтобы атомы имели бесчисленное множество форм. Ведь и букв, которыми мы пользуемся, не так много. А между тем, пользуясь этими немногими буквами, мы можем составить столько слов, сколько существует вещей, нуждающихся в именах, действий и движений, нуждающихся в описании, чувств и мыслей, нуждающихся в словесном выражении. Гомер, пользуясь малым числом букв, создал целую вселенную, заполненную словами. Так и мы, пользуясь атомами нескольких десятков форм, может рассчитывать на то, что число их различных сочетаний будет бесконечным, как бесконечно число предметов, наполняющих мир».

Далее он описывал предполагаемые формы атомов и возможные способы их сцепления, причины, в силу которых вещи не являются одновременным и беспорядочным смешением всех форм, а имеют свой порядок и форму; условия, при которых одни вещи возникают, а другие разрушаются; то, почему эти условия не могут уравняться во всей Вселенной и как из однообразного возникает разнообразное, из единого — множественность.

Не удержался он и от того, чтобы не записать одну мысль в книгу о Пифагоре, хотя, распределяя свое время между делами, порешил, что в книгу о Пифагоре он будет вносить записи перед сном. Вот эта мысль: «Мужествен не тот, кто побеждает врагов, но и тот, кто господствует над своими страстями. Некоторые же царствуют над городами и в то же время являются рабами женщин».

— Мешает ли им это царствовать? — спросил себя Демокрит и засмеялся. Смехом он провожал свою грусть, всколыхнувшую было его сердце.

Вторую половину дня он собирал травы на заброшенной земле. Это была скудная земля. Неудивительно, что бывший ее хозяин разорился и продал ее. Должно быть, десятилетиями он выжимал из несчастной земли все соки. И вот результат — она перемолота в пыль, смешана с камнями, лишена жизненных солей, пуста. Лишь некоторые сорняки, довольствующиеся малым, еще задержались на ней да несколько кустов винограда, черпающих соки из больших глубин.

— Только дурак мог купить такую землю, — вслух подумал о Дамасте Демокрит. — И только такой дурак, как я, мог принять ее в подарок…

Зато у самых оград, сложенных из собранных на участке камней, буйствовало разнотравье: здесь земля никогда не обрабатывалась, здесь природа сама регулировала свои силы, заботясь о вечном плодоношении.

Мир возник давно, и конец его далек. Хорошо бы людям всегда помнить об этом, чтобы не истощать землю при своей жизни и не оставлять потомкам бесплодные камни и пыль…

Он принялся собирать различные виды трав, связывать их в пучки и раскладывать на ограде. И поскольку он решил не пропускать ни одно из растений, а некоторые виды их не всегда росли рядом, были малочисленны и попадались лишь изредка, то ему пришлось трудиться до вечера. Но и к вечеру была завершена лишь малая часть работы.

Вся же работа, по его замыслу, должна была заключаться в полном исследовании свойств всех трав, их листьев, семян, стеблей и корней применительно к различным болезням и способам употребления в иных целях — для крашения тканей, например, для приготовления клеев, чернил, ядов против насекомых и вредных животных, приправ к пище, соков, предотвращающих скисание вина, благовоний и масел.

Смешно было бы даже думать, что такую работу можно выполнить за один день, или за один месяц, или даже за один год. Кроме того, он намеревался исследовать свойство всех камней, солей, металлов и глин, свойства всевозможных смесей и соединений, холода и тепла, света и темноты, живого и мертвого.

Этому он решил посвящать в течение всей жизни вторую половину дня.

Между первой и второй половиной дня — короткий перерыв, обед.

Клита, опасаясь за его здоровье, посоветовала ему однажды поспать после обеда.

— Так делают многие, — сказала она Демокриту. — Вот и твои братья, Дамаст и Геродот, любят дневной сон.

— Нет, нянька, — ответил ей Демокрит, — я не приму твой совет. Сон днем указывает или на отягощение тела, или на беспокойство души, на расслабление или на дурное воспитание. Достаточно того, что мы спим ночью. Вот и солнце, нянька, никогда не исчезает с небосклона в середине дня.

— Животные спят, насытившись, — пыталась спорить с Демокритом нянька.

— Да, — согласился он. — Но ведь ни о чем другом, кроме насыщения, они и не заботятся. Желаемое достигнуто — можно отдохнуть. Когда я достигну желаемого, я тоже отдохну. Боюсь только, нянька, что моей жизни не хватит на то, что я задумал. Сон, конечно, необходим, но он отнимает время у трудов. Все же, я думаю, что лучше подражать солнцу, чем животным, Клита. Следовало бы, конечно, подражать богам, но я не знаком ни с одним из них.

Клита замахала на него руками.

— Вот и твои животные, которых ты приводила мне в пример, — засмеялся Демокрит, — кажется, не знают богов.

— Зато боги знают о них, — сказала Клита.

— И обо мне?

— И о тебе.

— Интересно, что они знают обо мне. Не слышала ли ты чего?

— Того, что говорят боги, не слышала. Слышала, что люди говорят.

— И что же они говорят?

— Что братья твои стыдятся тебя; что промотал ты наследство, полученное от отца; что не желаешь обрабатывать землю, подаренную тебе, что живешь на средства своей няньки-рабыни… — Клита заплакала, закрыла лицо руками.

— Что еще? — спросил Демокрит, мрачнея.

Клита молчала. Он шагнул к ней, положил ей руки на плечи.

— Что еще? — повторил он сурово.

— Ничего больше, — хотела было увернуться Клита, но он сжал ей плечи, приказал говорить.

— Не молчи! — сказал он. — Не молчи! Клита, я хочу знать, что болтают обо мне на базарной площади. У всякой болтовни есть источник. Я хочу определить, где этот источник, кто злословит обо мне.

— Говорят еще, что ты, дав Алкибии свободу, все же не отпускаешь ее, добиваясь ее любви…

— Ты все это слышала своими ушами, Клита? Ты ничего не выдумала?

— Ничего.

Он отпустил плечи няньки, обнял ее, погладил по голове.

— Ты-то ведь знаешь, что это не так, Клита?

— Знаю.

— Все базарные сплетники не стоят прядки твоих волос, — сказал Демокрит. — Твое слово защитит меня перед богами, а люди мне не сделают зла.

Он ушел за дом, опустился на свою каменную скамью и долго сидел, ничем не занимаясь, хотя его ждали травы и камни — предмет его послеобеденных исследований.

Потом он услышал во дворе голоса и пошел посмотреть, кто там разговаривает. Двое юношей стояли у дома и требовали от Клиты, чтобы та проводила их к нему, к Демокриту. Увидев его, они замолчали. Демокрит подошел к ним, спросил, чего они хотят. Юноши переглянулись, посмеиваясь.

— Ты Демокрит? — спросил тот, что был повыше ростом.

— Да.

— Говорят, что ты предсказываешь погоду, излечиваешь больных и знаешь первопричины всего сущего. Так ли это? — спросил все тот же юноша.

— И правда ли, что ты презираешь богатство? — спросил второй.

— Сначала скажите мне, кто вы, чтобы я не подумал, будто вы плохо воспитаны, — сказал Демокрит. — Потом я отвечу на ваши вопросы, если найду, что они заданы не из праздного любопытства.

Судя по тому, что одежды юношей были из хорошей шерсти, что на ногах у них были крепиды на толстых многослойных подошвах, которые надежно защищали их от острых камней, юноши принадлежали к богатым семьям. Об этом же говорил и тот аромат, который они источали — аромат дорогих масел. У обоих в руках были резные, инкрустированные самоцветами посохи. Тот, что был повыше ростом, носил на плече дорогую застежку.

Юноши назвали свои имена.

— Что еще вы можете сказать о себе? — спросил Демокрит. — Имена — только имена. Кто вы?

Юноши прыснули от смеха. Тот, что назвался Клитагором, сказал, что он сын архонта Демомела.

— А сам ты кто? Что ты знаешь, что ты умеешь?

— Он может выпить десять хеников³⁹ вина и не опьянеть, — ответил за него другой, назвавшийся Хармидом.

— Хармид всегда выигрывает в кости. Выпей и сыграй с нами в кости, Демокрит, — предложил Клитагор. — Надеюсь, у тебя найдется хотя бы амфора вина? Кости мы принесли с собой.

— Кто вас прислал? — спросил Демокрит. — Кто вас научил быть дерзкими со мной?

— Мы не станем играть с ним в кости! — пятясь к воротам, захохотал Хармид. — С ним играть — только время терять. У него ни вина, ни денег нет! Он нищий!

— Мудрецы не могут быть нищими, — поддержал его Клитагор, тоже пятясь к воротам. — Даже дураки находят способ добывать деньги! Нищим может быть только идиот!

Демокрит поднял с земли камень и замахнулся им. Юноши побежали прояь, хохоча и выкрикивая оскорбления. Демокрит взглянул на Клиту. Она стояла у дверей дома и кусала губы. Демокрит бросил камень на землю, отряхнул руки и сказал:

— Они испортили мне день, я же испорчу им всю жизнь! Я назову их ослами. Так их и станут называть во всей Элладе при их жизни и потом, пока люди будут читать на том языке, на котором я пишу. Впрочем, и это было бы слишком большой честью для них. Я ни слова о них не напишу. И память о них исчезнет вместе с ними. Да будет так.

Он снова направился было к своей скамье, но, дойдя до угла, остановился и спросил, повернувшись к няньке:

— Где Алкибия? Я не вижу ее уже два дня. Где она, Клита?

— Сейчас ее действительно нет: я послала ее к Дамасту за мукой и маслом. Но все эти два дня, о которых ты говоришь, она была дома, бегала по двору, помогала мне. Ты просто не замечаешь ее, Демокрит. Ты и меня не замечаешь, когда трудишься над своими сочинениями.

— Да? — удивился Демокрит. — Забавно. Я просто становлюсь глухим и слепым… Как же должно быть спокойно живется глухим и слепым людям — спокойнее, чем мне в глухую полночь…

— Не завидуй калекам, — сказала Клита. — Боги этого не любят.

— Боги, если они есть, любят только богов, как птицы — только птиц, а до нас им никакого дела нет. Разве ты этого не заметила за всю свою жизнь, Клита?

— Не кощунствуй! — прикрикнула на него нянька.

— Хорошо, хорошо, — улыбаясь, успокоил он ее. — Не стану. Но и ты не заставляй меня говорить о богах.

Ночью с ним произошло небывалое: он не спал, но видел сны. При этом у него болела голова, он обливался потом и испытывал мучительную жажду, которую долго не мог унять. Все это произошло по той причине, что он выпил настойку корней травы, собранной на косогоре. По цвету, запаху и вкусу настойка очень походила на ту, которую ему некогда давал испробовать Гиппократ. Но в отличие от настойки Гиппократа, которая вызывала глубокий и долгий сон, эта принесла ему несколько часов страданий. И хотя сознание не покидало его, он не мог избавиться от преследовавших его видений до тех пор, пока адское снадобье само не исчерпало свои силы.

Он видел титанов. Огромные существа бесшумно сливались в одно, еще более огромное и ужасное, которое затем медленно распадалось, расползалось, словно змеи из клубка, из этих частей снова возникали титаны, собирались, сплетались… Десятки поднятых рук, десятки ног — словно головы и хвосты чудовища.

Когда он увидел Диониса спускающимся по тропе с горы, он понял, что через несколько мгновений произойдет непоправимое зло, которое всю свою жизнь по воле Зевса будут искупать своими страданиями люди. Он знал, что титаны сожрут юного сына Зевса и Персефоны. Он тщился крикнуть, чтобы предостеречь Диониса, хотел броситься ему навстречу, но ноги не слушались его. Он хотел просто избавиться от этого видения, но душевные силы изменили ему. Он хватался руками за голову, щипал себя, но жуткий сон не уходил. Он закрывал глаза, бросался лицом на постель, пил, мучимый жаждой, воду, лил ее на себя… Увы, видение было не перед ним, а в нем.

…Титаны обступили Диониса со всех сторон, кинулись на него и вмиг слились в одно. Будто бы даже был крик и утробный храп. Диониса не стало. Тьма клубилась над титанами, земля колыхалась под их тяжестью, окропленная дымящейся кровью Диониса.

Измученный, он желал конца. Но конца все не было, была лишь короткая пауза, будто он на миг проснулся и снова впал в забытье.

…Удар молнии, пламя, гибель титанов, гора пепла, из которой возродился Дионис. Такой же юный и прекрасный, как раньше, он ступил на тропу, по которой недавно спустился, и зашагал к вершине, на Олимп, в обиталище бессмертных. Его кровь, пролитая титанами, смешалась с пеплом. Смешались добро и зло, бессмертное и тлен, лучистое и темное, истинное и ложное, святое и греховное, душа и тело, блаженство и муки, достойные Олимпа и Тартара. Из пепла титанов и крови Диониса возник человек. Грех титанов на нем, вечный грех, вечное проклятие Зевса, вечное наказание, имя которому — жизнь. Жизнь в терпении, в страдании, в повиновении богам — путь искупления. Для чистой души за смертью тела — вечная свобода, вечное блаженство. Для осквернившейся души за смертью тела — Тартар, бездна, мрак…

Помни об этом, помни об этом, помни, помни, помни!..

Кто-то прокричал эти слова, и все видения исчезли.

Демокрит выпил воды, вынул из ниши в стене сосуд с дьявольским снадобьем и разбил его. Темная пахучая жидкость растеклась по земляному полу и быстро впиталась в него. Осталось только пятно, напоминавшее своей формой голову титана. Демокрит взял с ложа сухой травы и забросал ею пятно, чтоб оно не напоминало ему о дурном видении.

Утром, едва проснувшись, он все же вспомнил о нем.

— Ах, Клита, — сказал он няньке, — я видел дурной сон, в котором испытал страхи, какие испытывают перед жизнью и смертью темные люди. Впрочем, и некоторые просвещенные, уверовав в учение одного самосского мудреца, боятся жизни, но живут, потому что еще более боятся смерти. А между тем самое лучшее для человека — проводить жизнь в радостном расположении духа.

Завтрак — вино и хлеб — ему принесла Алкибия.

— Вот я, — сказала она.

— Что? — не понял Демокрит.

— Вот я. Я никуда не делась, — засмеялась она. — Клита велела так сказать.

— А, очень хорошо, Алкибия! Я рад видеть тебя, — ответил Демокрит, принимая из ее рук хлеб и вино. — Побудь со мной.

— Клита посылает меня в город, торопит…

— Зачем?

Алкибия засмеялась, не сразу ответила:

— Велела… Велела чеснока купить.

— Купить? За какие деньги?

— Не знаю.

— Позови Клиту, — приказал Демокрит.

Клита пришла без Алкибии. Демокрит спросил, откуда у нее деньги.

— Я не хотела тебе говорить, — ответила Клита, — но кто-то по имени Фавборий прислал своего слугу с деньгами. Сто драхм.

— И ты взяла?

— От Диагора не приняла. А от этого…

— Ладно. Фавборий проиграл мне. Я плыл на его корабле. Мы заспорили с ним о ветре. Я выиграл.

Он проснулся перед самым восходом солнца. Впервые почувствовал, что озяб.

Растирая ладонями плечи и грудь, подумал о том, что приближается осень, что нынешнее прохладное утро — ее первое дыхание.

Клита уже не спала, доила во дворе козу. Демокрит кивнул ей, направился к колодцу.

Умывался долго — вода приятно освежала, унимала боль в висках. Эта боль от порошка травы, которую он испытывал вчера. Во рту до сих пор сохранился ее вкус и легкое жжение.

Он отпил несколько глотков холодной воды. Ему показалось, что она пахнет медом. Простая вода в сравнении с горечью кажется сладкой. Не всякое сравнение открывает истину, но лишь сравнение в мыслях. Ощущения часто обманывают. Ведь вода — всегда вода, не имеет ни вкуса, ни запаха.

— Я иду в город, — сказал он Клите, когда та принесла ему молока и хлеба — теплого козьего молока и сухую хлебную лепешку.

— Зачем? — удивилась Клита. С тех пор как они поселились здесь, Демокрит ни разу не покидал усадьбу.

— Хочу посмотреть на людей и послушать, что они говорят, — ответил Демокрит. — Я слишком много трудился и, кажется, устал. Алкибия говорила, что Протагор вернулся из Афин, откуда его изгнали за безбожие. А ведь и Протагор был другом Перикла и написал конституцию для Фурий⁴⁰. Мир ухудшается, Клита, если он преследует философов…

Клита вздохнула, прикрыла глаза ладонью — жест уставшего от размышлений человека, — сказала, не глядя на Демокрита:

— Возможно, ты встретишь в городе Алкибию. Скажи ей, что я жду ее.

— Алкибия уже ушла? Так рано? — удивился Демокрит.

— Она ушла вчера… Нет-нет, не надо беспокоиться, — остановила Клита Демокрита, вскочившего при этих словах на ноги. — Не первый раз она остается в городе. Ведь она свободна…

— Где она ночует? — спросил, нахмурившись, Демокрит.

— Не знаю. Говорит, у друзей…

— Почему раньше молчала? — спросил Демокрит.

Клита опустила голову, не ответила.

— Ладно, я скажу ей. Если увижу… Это кто же ее друзья?

Он вышел из дому в мрачном расположении духа. Глядел под ноги, обивал посохом стебли придорожного бурьяна.

Глубокая пыль по дороге была прохладной. Ноги утопали в ней по щиколотку. Роса, выпавшая за ночь и повисшая капельками на травах, сделала пыль не влажной, а тяжелой, нелетучей. Ноги погружались в нее, как в воду, и, как вода, она продавливалась между пальцами ног, затягивала следы.

Накануне Демокрит попросил Клиту подстричь ему волосы, сам поправил усы и бороду. На нем был голубой гематий, совсем новый — подарок брата Дамаста. Опрятный вид, приличная одежда — лучший способ не привлекать к себе внимание горожан. А это важно, когда хочешь побродить по городу, потолкаться на рынке и на агоре среди людей. Вот только сучковатый посох, возможно, не совсем обычная для абдеритян вещь. И пожалуй, найдется немало бездельников, которые спросят: «Эй, зачем ты таскаешь с собой эту палку? Ты собрался кого-то проучить?» Его посох — дань привычке, которая укрепилась в нем в долгих путешествиях. Перепрыгнуть через канаву, отогнать бродячую собаку, перейти через реку, подняться по тропе в горы, опереться, когда устанешь, — тут всегда на помощь придет добрый посох. Демокрит сам вырезал его из ветки ореха, которую обломал ветер.

— Ты собрался кого-то проучить? — спросила его Клита, когда он обрубал на ветке сучья.

— Да! — засмеялся он в ответ. — Но еще не решил, кого.

— Проучи Алкибию, — сказала Клита.

Он не понял, на что она тогда намекала.

Вдоль городской стены он спустился к самому морю и остановился, пораженный необыкновенной тишиной, царившей в природе, абсолютной гармонией покоя и света. Море можно было сравнить с небом. Трудно было отличить море от неба. Простор как бы удвоился, умножилось пространство, свободное для полета, проницаемое для света. Берег — словно конец земли, ее последняя кромка. Дальше — бездна. Берег и все, что было на нем, будто затаили дыхание в восторге перед этой сопредельной голубой бесконечностью. Демокрит невольно сделал шаг назад, так реально было ощущение великой грани, за которой — только свет. Если зрелость движения — покой, то вот вершина этой зрелости — миг между выдохом и вдохом, редчайшее равновесие. Потом он услышал крик летящей чайки и стал искать ее взглядом в накаляющейся синеве. Потом за его спиной раздались шаги, он оглянулся и увидел человека, несущего корзину с рыбой.

Повеял ветерок, и на поверхности моря появилось пятно ряби. Из-за стены донеслись человеческие голоса: бранились мужчина и женщина, заплакал ребенок, закричал где-то горластый петух, и сразу несколько других отозвались на его крик. Удоды, живущие в щелях между камнями, вылетели, словно сговорившись, целой стаей, похожие на больших пестрых бабочек. Мир миновал счастливую точку покоя и гармонии, великий вихрь вновь захватил его — и вот уже все движется, все шумит. Распад и становление, мужание и одряхление, рождение и смерть — две мощные руки бытия встряхивают космос. Время мчится вперед. И уже кажется, что этой погоне за новым совершенством не будет конца… Все течет! Все течет! Но о чем же плакал великий Гераклит?

Различны состояния земли и неба. Есть среди них те, что рождают печаль: когда тучи несутся над самой землей и льет дождь, когда все увядает и лишается цвета жизни, когда среди дня темно, когда ветер гонит пыль и ломает деревья, когда птицы падают с неба от холода, когда море гудит неумолчно и выбрасывает на берег обломки кораблей…

Есть среди них и те, что рождают радость: когда солнце поднимает своим теплом бесчисленные всходы и раскрывает почки на деревьях, когда утром поют птицы и роса сверкает на листьях, когда по тихому звездному небу плывет светлая луна, когда в спокойной морской воде отражаются облака и белые паруса мирных кораблей, когда ароматный дождь утоляет жажду плодоносной земли, когда над всей землей струятся запахи созревших фруктов и виноградной ягоды…

Буря, гроза, извержение вулкана, затмение солнца, землетрясение — мрачные явления природы. Они возбуждают страх.

Все состояния природы суть образы, которым люди придают божественный смысл, видя в них знаки, которые подает им то или иное божество, чтобы предсказать их судьбу.

Печальные, радостные и грозные образы предсказывают печаль, радость и беду. В этом есть смысл, потому что многое в судьбах людей зависит от природы. Но сама природа творит эти состояния не произвольно, а по необходимости. Нужно научиться предвидеть эти состояния земли и небес, чтобы избегать их вредных влияний и умножать полезные… Философия умножает радость. Но почему плакал Гераклит?..

Он поднялся в город, долго бродил по базарной площади, где бойко шла торговля всем, что принес абдеритянам щедрый месяц аполлоний⁴¹ и привезли купцы, счастливо возвратившиеся из Персии и Египта до начала осенних ветров. Здесь он не встретил никого из знакомых и никто не заговорил с ним — все были заняты делом: торговцы торговали, покупатели покупали. Зерно, фрукты, чеснок, мед, орехи — все продавалось и покупалось в больших количествах, как это всегда бывает в канун осени, когда продукты заготавливаются впрок. Потом придет черед вина и оливкового масла, а с холодами — мяса откормленных животных и птиц.

Площадь многоголосо шумела и была пестра от одежд, товаров и лиц, как летнее медоносное поле.

Хорошо быть среди людей, увлекаться их обыденными чувствами и заботами. Легко быть среди людей. Легко принимать и отдавать из рук в руки, с языка на язык. Делать это неустанно, беспрерывно, привычно, растворяясь в общей суете, не предаваясь размышлениям, принимая общее мнение за истину, общее желание возводя в закон и обсуждая, обсуждая, обсуждая поступки… других людей, насыщаясь базарными новостями, которые не долго задерживаются в душе. Так живет толпа. Легко жить в толпе. Сладко умереть в толпе — среди гомона, криков, беготни, не успев ни о чем подумать, не припомнив ничего из прожитого, не завещав будущим поколениям ни одной новой мысли. Отлететь, как лист среди других листьев, под холодными птичьими ветрами⁴².

И надо ли мечтать об иной судьбе? Не гордыня ли говорит в нем? Нет, не гордыня. Чтобы принести в дом пищу, надо выйти из дома. Чтобы принести людям знания, надо выйти из толпы, потому что толпа — не просто много людей, но образ бездумной жизни. Вот почему, взирая на нее, плакал великий Гераклит. Он печалился о бессмысленно гибнущих душах. И если правы египетские жрецы и Пифагор, утверждающие, что души умерших людей переселяются в животных, то вот откуда в лесах так много муравейников — это обиталище душ людей толпы.

Они встретились в платановой роще за булевтерием — зданием Совета.

Протагор и его ученики сидели в тени раскидистого дерева. Протагор говорил, ученики внимали ему. Демокрит присел поодаль, прислушиваясь к словам Протагора. Протагор увидел и узнал его, но не подал знака приветствия, а сделал лишь небольшую паузу, давая Демокриту присесть. И едва Демокрит опустился на траву, сказал:

— Иные полагают, что истина одна. Я же утверждаю, что есть только мнения. Одни из них лучше, другие хуже. Часто они противоположны друг другу. Из двух противоположных мнений следует признать то, которое кажется лучше. Но и худшее мнение не дальше от истины, чем лучшее. Ибо как можно быть ближе к тому или дальше от того, чего в действительности нет. Я говорю об истине.

— Учитель обманывает вас, — сказал Демокрит.

Ученики Протагора повернули к нему удивленные лица — безусые лица юнцов, и только Протагор, казалось, не услышал его слов и продолжал:

— Но если кто пользуется словом «истина», потому что привык к нему, то следует говорить так: сколько людей, столько и истин. Поступать же следует, сообразуясь с собственной пользой и не нанося ущерба другим. Об общей пользе должны заботиться государственные законы. Закон есть образец лучшего мнения. Но не всякие действия учтены законом. Многие совершаются втайне от него. И вот я говорю: поступай себе на пользу и не вреди другим. Это главное.

— Один разгоряченный длительной ходьбой путник напился холодной воды, полагая, что это ему полезно. Но он простудился и умер, — сказал Демокрит. — Как отличить полезное действие от вредного? Ведь то, что один считает полезным, другой считает вредным. А поскольку, как утверждаешь ты, Протагор, истины не существует, то нет и способа отличить полезное от вредного. Это следует из того, чему учишь ты, Протагор.

— А чему учишь ты? — спросил Протагор, поворачиваясь к Демокриту.

— Я учил тебя тому, Протагор, что существует два рода законов. Законы или предписания государства и законы или веления природы. Предписания государственных законов созданы людьми, тогда как велениям природы присуща внутренняя необходимость. Тот, кто нарушает законы государства втайне от других людей, может избежать наказания. Но нельзя избежать наказания, если ты действуешь вопреки законам природы. Человек, прыгнувший с горы втайне от других или при большом стечении народа, разобьется, а не полетит, подобно птице. Никто не пытается прятаться от жары у костра, гасить огонь маслом и носить воду в сетях. Огонь всегда сжигает, вода гасит огонь. Истиной, подлинным законом является то, что остается постоянно при всех превратностях судьбы. И эта истина постигается терпеливым и многократным исследованием, а не сравнением мнений.

— Возможно, что твое мнение лучше моего, Демокрит, — ответил невозмутимый Протагор. — Но мое обучает совершать поступки, твое — лишь судить о них. А между тем действительная жизнь складывается из ряда поступков, а не из ряда суждений.

Ученики одобрительно зашумели. Конечно, конечно, молодость рвется к действиям. Но есть зрелость и есть старость, которые учат размышлять о последствиях всяких действий… Обязанность мудрых обучать юность способам извлечения истины, а не искусству сопоставления мнений праздных болтунов.

— Вот говорят, — продолжал Протагор, ободренный успехом, — что первоосновы мира — вода, огонь, воздух, разум, закон, число, божество, неделимые частицы… Что избрать? Что чему предпочесть — воду Фалеса огню Гераклита? Воздух Анаксимена числу Пифагора? Апейрон Анаксимандра атомам Демокрита? Вчера я предпочитал всему атомы Демокрита, сегодня я всему предпочитаю ничто, ибо все доказуемо и все опровержимо, все существует и ничего нет… — Он сделал паузу и повыше поднял голову.

— Продолжай, — сказал ему Демокрит.

— Ты говоришь, что мир состоит из бесконечного числа атомов, несущихся в бесконечной пустоте и образующих различные вещи. Так?

— Так, Протагор.

— Он сказал «так». Запомните. Если бы не было пустоты, атомам не в чем было бы двигаться? Так?

— Так.

— Он снова сказал «так». Запомним и это. Если бы атомы не двигались, ничто не возникало бы? Так, Демокрит?

— Это очевидно, — ответил Демокрит.

— Сколько в мире атомов?

— Бесчисленное множество.

— Какова величина пустоты?

— Она бесконечна.

— Если одна величина вмещается в другой, можно ли сказать, что первая меньше второй?

— Это подтверждает опыт, — ответил Демокрит, уже догадываясь, к какому выводу хочет привести своих учеников Протагор.

— Бесконечное множество атомов вмещается в бесконечной пустоте и еще остается незаполненное пространство?

— Да.

— Может ли одна бесконечность быть меньше другой бесконечности?

— Нет. Если что-то меньше чего-то, то первое ограничено в размерах.

— Да! — радостно воскликнул Протагор. — Да! Ты сам это сказал. Ты сам опроверг себя!

— Покажи, в чем, — спокойно попросил Демокрит.

— Слушайте, — заговорил Протагор торжественно. — Если число атомов бесконечно, они должны заполнять собой все бесконечное пространство. Ибо если остается хоть немного пустоты, число атомов не бесконечно. И вот получается, что в мире нет пустоты. Если нет пустоты, нет движения. Если нет движения, ничего не возникает. Если ничего не возникает, ничего нет. Слушайте дальше. Если существуют различные вещи — светила, земля и небо, — значит, есть движение. Если есть движение, то одно из двух: либо число атомов ограничено, либо мир сотворен не из атомов, а из чего-то такого, что легко проникает друг в друга, не имеет образа и формы, движется в самом себе, заполняя собой Все, которое есть Ничто! — Последнее слово он выкрикнул во весь голос и поднялся на ноги.

Встал и Демокрит.

— Что ты скажешь? — спросил Протагор, видя, что Демокрит совсем не обескуражен его речью.

— Ты в своих рассуждениях, — ответил Демокрит, — блестяще следовал древнему методу опровержений и доказательств. Я же в своем изучении Вселенной следую наилучшему методу: я исхожу лишь из того, что имеется налицо в самой природе. В ней же имеется то, что ты пытался отрицать: возникновение, разрушение, движение, заполненное и пустое, множественное, одиночное, ограниченное и бесконечное. И если ты не можешь совместить все это в своих мыслях, значит, несовершенны твои мысли, Протагор. Природу и истину ты предаешь болтунам, Протагор! Ты сам — первый из них! — захохотал Демокрит и пошел прочь.

— Пустота — это ничто! — закричал ему вслед Протагор. — Ничто не может существовать, и ничего в нем не может находиться: ни атомы, ни боги, ни огонь, ни вода, ни воздух. Ничто — есть отсутствие чего бы то ни было!

В ответ он услышал все тот же хохот.

Демокрит уже миновал дикастерий — здание суда, когда его остановил чей-то оклик. Он оглянулся. Окликнувший прикрывал лицо плащом. И все же Демокрит узнал его — по голосу, по фигуре. Это был Диагор.

— Здравствуй, учитель, — сказал Диагор, не открывая лица; он остановился шагах в пяти от Демокрита. — Боюсь твоей палки, — объяснил он Демокриту свою нерешительность. — Твоего гнева боюсь, учитель.

— Почему же ты прячешь лицо? — спросил Демокрит. — Ведь я узнал тебя…

— Оно ужасно, — ответил Диагор. — Я обратился к асклепиаду Соклу, надеясь, что он знает тот способ лечения кожи, о котором ты говорил… Сокл сказал, что способ ему известен, собрал нужные травы и стал меня лечить.

— И что же?

— А ты погляди, учитель, — Диагор открыл лицо. Оно действительно было ужасно. Лоб, щеки, нос и губы покрывали язвы. А там, где кожа не была изъязвлена, она имела красный и лиловый цвет. — Ты видишь? — спросил Диагор, и из глаз его потекли слезы.

— Вижу, — ответил Демокрит. — Глупцов благоразумию учат несчастья.

— Что делать, учитель?

— Иди за мной, — ответил Демокрит.

— Я готов снести любые наказания за обиды, которые нанес тебе…

— Раскаяние глупца — пустой звук… Впрочем, иди за мной. Я попробую излечить твой недуг, Диагор.

— Жестокая судьба вновь толкает меня к тому, чтобы я принял твою помощь.

— А ты хотел бы, чтобы я обратился к тебе за помощью. Я помню наш разговор.

— Простишь ли меня, Демокрит?

— Это надежный закон: глупцы нуждаются в помощи мудрых. Я простил тебя.

Они пересекли площадь, лишь на мгновение задержались у гномона⁴³, установленного перед храмом Геракла. Тень уже касалась третьего деления второй половины. Будь Демокрит один, он остановился бы еще перед скульптурой Тимесия, чтобы сообщить ему слова, сказанные Гераклитом о другом изгнаннике — о Гермодоре из Эфеса. Он прочел эти слова недавно. Гераклит презирал эфесян за то, что они изгнали из своего города мудрого мужа Гермодора, и говорил, что в этом городе мудрее взрослых дети…

Дети, дети… Счастлив был Гераклит, предпочитая общество детей обществу взрослых. Счастлив и Протагор, беседуя с детьми…

— Я слышал твой разговор с Протагором, — сказал Диагор, когда они вышли из города. — Я стоял за деревом.

— И что же?

— Я подумал: зачем тебе пустота? Вот ведь что еще бывает: песок свободно перемещается в воде, и рыбы дышат водой. Пусть не будет пустоты, пусть будет нечто подобное воде.

— Это прекрасная мысль, Диагор, — похвалил поэта Демокрит. — Поэт мудрее и придумать не может. Но вот в чем беда: если отделить часть воды от другой части воды — а это легко проделать с любой жидкостью, Диагор, — что будет находиться между этими частями? Не пустота ли? Вода, как и все, о чем мы говорим: «Вот оно», нуждается во вместилище. И все же вода — прекрасный образ: песчинки перемещаются в воде, вода перемещается в себе самой, рыбы дышат водой, она прозрачна для лучей. Не потому ли Фалес назвал ее основой мира?

— Это так, — ответил Диагор, радуясь тому, что Демокрит похвалил его.

— Это так, — словно эхо отозвался Демокрит, — это так… — Но думал он уже о другом. — Не встречал ли ты в городе Алкибию? — спросил он.

— Нет, — ответил Диагор. — Сегодня не встречал. Раньше видел ее два или три раза на рыночной площади.

— Одну?

— Одну, — ответил Диагор.

— Кто-то пустил дурной слух о ней. Мне говорила Клита.

— Он дошел и до меня, учитель, — сказал Диагор, пряча глаза. — Но Алкибия чиста, как свет молнии.

Алкибия стояла в дверях дома, когда Диагор и Демокрит вошли во двор.

— Я рад видеть тебя, — сказал ей Демокрит.

— Я рада видеть вас обоих, — ответила Алкибия.

Потом она помогла им сооружать из камней, бревен и сена ложе для Диагора: Демокрит сказал, что Диагор будет жить в его доме до полного выздоровления; потом ужинала вместе с ними — так захотели Демокрит и Диагор. Если бы Демокрит был внимательнее и не предавался во время ужина отвлеченным разговорам, он заметил бы, что Алкибия и Диагор не раз обменялись многозначительными взглядами и жестами. Но Демокрит ничего этого не видел. Он рассказывал о Вавилоне, о вавилонских магах, о чудесах, которые они проповедуют, и полагал, что Алкибия зачарованно слушает его и смотрит на него.

— Они уверяли меня, что на земле лишь повторяется то, что совершается на небесах, — рассказывал он. — Все, что есть на земле, есть и на небе. Моря, горы, леса, города, храмы, расположенные на земле, суть только плохие копии тех, что существуют на звездах. Небо, говорят они, великая книга прошлого и будущего. По звездам можно прочесть судьбу целых народов и отдельных людей. Боги небесные записывают все дела людей: на одной доске — плохие, на другой — хорошие. Если человек совершил больше хороших дел, чем плохих, доску с записями плохих дел боги бросают в воду…

— Кто записывает плохие и хорошие дела эллинов? — спросил Диагор.

— Память, — ответил Демокрит. — Забвение своих плохих дел порождает бесстыдство, забвение чужих добрых дел — неблагодарность. Нужно помнить все, Диагор. А боги ничего не записывают, и никто ничего не решает за нас на небесах.

— Я хочу научиться читать и писать, — сказала Алкибия.

— Да?! — обрадовался Демокрит. — Это чудесное желание! Я научу тебя, Алкибия! В искусстве чтения и письма ты превзойдешь многих в Абдерах. Я обещаю…

— Я тоже, — сказал Диагор. — Пока Демокрит лечит меня, я буду твоим учителем, Алкибия. Ты разрешишь? — обратился он к Демокриту.

— Алкибия вольна сама выбирать себе учителя, — ответил Демокрит, хмурясь.

— Вы оба будете учить меня! — засмеялась Алкибия.

Почти каждый день Диагор задавал ему один и тот же вопрос:

— Ты думаешь, что это пройдет?

— Это пройдет, — отвечал ему Демокрит.

— Ты уверен?

— Да, я уверен. День кончается закатом, ночь — восходом, радость кончается горем, горе — радостью, так говорят индийские софисты, Диагор. Я могу лишь добавить: болезнь кончается здоровьем.

— И еще кое-чем, Демокрит. Есть ведь и другой конец.

— Есть, — ответил Диагору Демокрит, когда тот сказал ему о «другом конце». — Но это конец всех — и больных и здоровых. Иные думают, что люди умирают от болезней. Я же говорю: люди умирают, как увядает трава, как засыхают деревья, как улетают птицы.

— Трава снова всходит по весне, птицы возвращаются, Демокрит.

— Люди тоже воскресают. Но не так, как полагал Пифагор. Люди воскресают в детях.

— Я не чувствую себя ни моим воскресшим отцом, ни моей воскресшей матерью, Демокрит.

— Достаточно знать, что в тебе проросло их семя.

Так кончилась одна из коротких утренних бесед, которые вел с Диагором Демокрит, пока обмывал его лицо соками трав, а затем покрывал слоем мази, составленной из размолотых корней и листьев.

После этого Диагор ложился в тени ореха, а Демокрит отправлялся за дом к своей каменной скамье, где он писал. В полдень они снова встречались, после чего Диагор уже не расставался с Демокритом до самого сна.

Всю вторую половину дня Демокрит позволял Диагору помогать ему: собирать и раскладывать для просушки травы, толочь в ступе сухие корни и стебли, растирать в порошок листья, выжимать из зеленых растений сок, смешивать различные жидкости — настойки и растворы, исследовать свойства камней и глин.

Дважды Диагор покупал в соседней усадьбе баранов, и тогда Демокрит вместе с ним разделывал туши. Оба раза они исследовали печень баранов, селезенку, легкие и сердце. Делали это по настоянию Диагора. И хотя он смеялся, выслушивая из уст Демокрита предсказания, какие следовали из расположения, цвета и величины внутренних органов, Демокрит все же заметил, что Диагор испугался, когда у печени второго барана не оказалось мочек⁴⁴.

— Вот, — сказал Демокрит, показывая Диагору печень барана. — Это сулит кому-то из нас большую беду. Жаль, что мы не договорились заранее, чью судьбу мы испытываем… Впрочем, не мою. Я не верю во всю эту чепуху, а ты, Диагор, берегись, — сказал он шутя.

Диагор перестал смеяться, огляделся, словно предсказанная беда могла находиться уже где-то рядом, вопросительно взглянул на Демокрита, но, увидев его улыбку, снова засмеялся, выхватил из рук Демокрита печень и побежал с нею к Клите, хлопотавшей у огня.

— Поджарь-ка ее хорошенько, — попросил он Клиту, — и тогда мы посмотрим, кто кого съест: судьба — меня или я — судьбу!

— Когда бы все так легко избавлялись от предрассудков! — похвалил Диагора Демокрит.

Алкибия, каждое утро помогавшая Демокриту обмывать и смазывать лицо Диагора, вскоре научилась делать это сама, и Демокрит через несколько дней доверил ей заниматься этим одной, без него.

— Значит, я его лечу? — спросила она однажды у Демокрита.

— Конечно, ты, Алкибия, — ответил Демокрит. — В твоей власти сделать лицо Диагора красивым — таким, каким ты захочешь. Ведь ты хочешь, чтобы Диагор был красивым?

— Да, — ответила Алкибия. То, как она произнесла это «да», почему-то обеспокоило Демокрита.

Он заторопился к своей скамье, чтобы погрузиться в работу, но что-то остановило его, он оглянулся и увидел, что Диагор держит Алкибию за руку. Диагор, заметив его взгляд, поспешно отпустил руку Алкибии. Алкибия отвернулась, потом побежала к дому.

— Не смущай ее своей благодарностью, — сказал Диагору Демокрит, — хотя она и заслуживает твоей благодарности…

— Хорошо, учитель, — ответил Диагор. — Я запомню твой совет…

Что-то случилось. Он подумал об этом, обнаружив, что давно сидит на скамье и ничего не делает. Что-то изменилось. Изменилось неуловимо для сознания, но чувства уже уловили это изменение, остановили его руку, когда она потянулась к папирусу, остановили его взгляд, упавший на ранее начертанные его рукой слова, прервали какую-то мысль, наполнили сердце образами тихой и долгой печали.

Возникло ощущение утраты. Утраты чего? Он долго прислушивался к себе, тщился обнаружить то, что дало толчок этому ощущению. Перебирал, как Клита перебирает бобы, события последних дней — неторопливо, тщательно.

— Да, да! — сказал он себе обрадованно, когда вспомнил, что вчера завершил значительную часть своего труда — последовательно и доказательно изложил все, что ему было известно от других и к чему он пришел сам, размышляя о возникновении мира, о его началах, рассказал о том, как устроен мир, каковы его части и как они соотносятся друг с другом, о светилах, звездах и земле, о способах измерения тел Вселенной, о свойствах и назначении тел, о свойствах земных стихий — о воде, камнях, глинах и песке, о воздухе и огне, раскрыл великую тайну возникновения жизни — трав, зверей и человека, и тайну того, как человек познает мир, большой и малый, зримый и незримый, явный и тайный, вечный и преходящий.

Теперь он начнет писать об искусствах: об искусстве сооружения дворцов и храмов, об искусстве добычи и плавления металлов, об искусстве судовождения, о способах предсказания погоды, лунных и солнечных затмений, о врачевании, о лучших способах составления красок, о болезнях животных, земледелии, об устройстве государства и методах управления им — о политике…

Хватит ли жизни, чтобы написать все эти книги? Это вечный вопрос, вечная тревога.

Так вот в чем причина печали: завершено многое из того, что еще недавно волновало и занимало мысль. Завершено и, значит, ушло, как время, как жизнь. И все же это тихая печаль, какая бывает у земледельца, когда он взирает на опустевшее осеннее поле: урожай собран, зерно увезено и ссыпано в пифосы, завершен труд, пришла пора покоя, но что-то вместе с тем ушло, может быть до следующей жатвы, может быть — навсегда… Было тяжелое время посева, время всходов, время звонких сухих колосьев, настало время тишины и блестящих паутинок на стерне…

Что-то еще случилось. Что же? Что? Все позже и позже восходит солнце. Ветерок приносит запахи сухих трав и соленой рыбы. Не переставая курятся обжиговые печи: амфоры, чаши, пифосы к осени всегда становятся ходовым товаром.

В соседних усадьбах все чаще поют женщины — уже собраны первые гроздья винограда, и женщины давят ногами сочные винные ягоды. Скрипят на дорогах тяжелые возы с дровами… Над всей землей стоит высокий и чистый осенний свет.

И вот что еще: улетели ласточки. Он помнит, что вчера целая стая их носилась над домом и криком своим мешала ему сосредоточиться. А сегодня их уже нет — улетели. И потому так тихо. И печально. И потому возникло ощущение утраты.

Когда он закончит свой главный труд — «Великий мирострой», он позовет к себе учеников, шумных юношей. И тогда он не будет знать, что такое удручающая тишина…

Нужны заботы о ближних. Как сладко вместе с детьми, если ты земледелец, запасаться на зиму хлебом, дровами, вином, маслом, медом, орехами, соленым сыром, рыбой, луком. Скоро подуют сырые ветры, польют дожди, и темное небо упадет на крыши, но в домах, где есть дети, есть пища, есть тепло и свет, человек будет счастлив и спокоен душой. «В день, когда улетают ласточки⁴⁵, возникает предчувствие одиночества…»

Ничего нельзя удержать: уходит день, уходит ночь, уходят люди. Уходит время — уходишь сам. И значит, чувство утраты — самое постоянное чувство, как у летящей птицы ощущение полета.

Впрочем, это не чувство, это знание. И если мысль человека занята другим, это знание не тревожит сердце. Чувствам же предстает все новый и новый мир — новый день, новая ночь, новые люди, новые события и дела приносит время. Чувства говорят не об утратах, а о приобретениях, ведь они обращены к тому, что есть, что приближается, что зримо, слышимо, осязаемо. То, что ушло, недоступно чувствам, для них оно ничто. Память удерживает прошлое, позволяет нам сравнивать с ним настоящее и устанавливать законы, по которым наступает будущее. Память человечества — книги…

Он приподнял крышку чернильницы и увидел, что она почти пуста. Надо было сходить за чернилами. Раньше в таких случаях он поднимался не раздумывая и направлялся в дом. Наполнять чернильницу чернилами, склеивать листки папируса, чинить камышинки — эти заботы всегда доставляли ему удовольствие. Правда, они отодвигали начало настоящей работы, но от этого желание заняться ею становилось еще сильнее.

Сегодня первый раз он изменил своей привычке. Вместо того чтобы самому пойти за чернилами, он позвал Клиту, намереваясь послать за чернилами ее. Но Клита не пришла, хотя он звал ее дважды и громко. На зов явилась Алкибия и сказала, что Клита ушла в город по поручению Диагора.

— Каково же это поручение? — спросил Демокрит.

— Велено передать его слугам, чтобы они принесли амфору вина, корзину сыра и два кувшина меда. Еще он приказал Клите купить на рынке двух жирных гусей, — ответила Алкибия, улыбаясь. — Ведь приближается праздник.

— Какой праздник, Алкибия?

— Лицо Диагора стало чистым, как у ребенка, Демокрит. Диагор хочет отпраздновать с тобой свое исцеление.

— Это право Диагора, — сказал Демокрит. — Иди.

— Ты звал Клиту и хотел ей что-то приказать. Не могу ли я исполнить твое приказание, Демокрит?

— Нет, — ответил Демокрит, вздохнув. — Не можешь. — Он хотел добавить, что он не смеет ей приказывать, что может лишь просить ее, но промолчал — так вдруг сдавило ему грудь, — Иди, — махнул он рукой.

Алкибия, смеясь, повернулась на пятке и юркнула за угол дома. Там, где она стояла, осталась примятая трава. Демокрит долго смотрел на это место — на поваленные ромашки и сломанный стебель цветущего цикория. И кажется, понял, что причиной его грусти не было ни завершение главной части большого труда, ни отлет ласточек, ни приближение осени, ни мысли об уходящем времени, что имя его печали — Алкибия. Смешливая, подвижная, звонкоголосая, юная Алкибия, которую он хотел бы всегда видеть рядом с собой, потому что по-отечески любит ее, радуется ее красоте, ее первым успехам в учении, ее будущему…

Это — любовь, высокий и чистый осенний свет, который наполняет все. Быть заботливым и нежным, быть терпеливым и ласковым, быть защитником в невзгодах, наставником на перепутьях душевных исканий, быть беспредельно щедрым с ней и для нее — это любовь. Желать опоры в часы растерянности и печали, желать утешения в беде, тепла в холоде, дорогого ее присутствия, когда оказываешься в пустоте, нерасторжимой привязанности — это любовь, высокий и чистый свет душевной зрелости.

Простые радости и печали — ступени лестницы, по которой шагает жизнь. И сегодня он уже думал об этом — о детских голосах и толкотне в доме, о щедром очаге, о надежной кровле, когда ненастье. Он думал о будущем замужестве Алкибии, о ее детях. Дети наших детей, внуки — русло, по которому устремляется в будущее наше бессмертие. Жаль только, что волна знаний в этом потоке не всегда достигает дальних берегов. Русло жизни преграждают войны, болезни, стихии. Общество далеких потомков, лишенное нашей памяти, наших знаний, не станет ли обществом дикарей? Пусть в нем не будет крови моей, пусть ему достанется память моя. Дети памяти — книги. Они рождаются от любви ко всем людям. Философия — это любовь к мудрости и любовь к человечеству.

Он сходил в дом за чернилами и принялся за работу. Проходя по двору, увидел Диагора, который лежал у колодца в тени ореха, и сидящую рядом с ним Алкибию. Они разговаривали до его появления — он слышал их голоса — и замолчали, как только увидели его.

Демокрит решил, что Алкибия много времени проводит в обществе Диагора, что пора уже отправить Диагора домой, тем более пора, что лечение успешно закончено, а глупышка Алкибия слишком внимательно слушает стихи про любовь. Алкибия — не для Диагора, слабого и переменчивого, как утренний ветер.

Эти мысли несколько раз беспокоили его во время работы, мешали ему, отчего он почувствовал усталость раньше обычного. А тут и Клита вернулась из города с двумя слугами Диагора, принесшими вино, сыр, мед и гусей. Во дворе стало шумно. Дым от костра, на котором Клита тотчас же принялась смолить гусей, ветерком заносился за угол дома, прямо к Демокриту.

— Выкуривают! — рассмеялся Демокрит, преодолев раздражение. — Как блоху из курятника.

Он отнес в дом чернильницу, зачиненные мемфисские камышинки, свитки папируса и попросил у няньки кружку козьего молока и кусок хлеба.

— Я поброжу по окрестностям, пока все занимаются стряпней, — сказал он Клите. — Устроим праздник кружек, не так ли? — крикнул он Диагору, который вместе со слугами и Алки-бией занимался тем, что смешивал вино с медом, переливая его из амфоры в чаши и разбавляя водой из колодца.

— Хвала Асклепию и тебе, учитель! — откликнулся Диагор.

Выпив молоко, Демокрит взял свой посох и вышел за ворота. Какое-то время он стоял, размышляя о том, куда бы пойти. Он давно исходил все ближние окрестности. Иные пастухи и люди, работающие на огородах, уже приветствуют его как старого знакомого, предлагают взглянуть на травы или семена, которые им удалось для него собрать, спрашивают его советов, когда болеют их близкие или хворь нападает на животных, просят, чтобы он предсказал погоду, а если можно, то и судьбу. Он не раз бывал в поселке свободных ремесленников, заходил в мастерские гончаров, ткачей и кузнецов. И там — болезни, и там — боязнь судьбы. Судьба рабов — прихоть и воля их хозяев, судьба хозяев — прихоть и воля богов, но и боги не могут избежать своей участи, имя которой Ананкэ⁴⁶. Все — рабы. Причина всеобщего рабства — невежество. Только знание законов природы избавит людей от рабства, потому что только знание принесет изобилие при малых затратах труда и рассеет страх перед неведомым, ибо последнего не станет. И значит, исчезнут боги…

Говорят, что человек рождается свободным. Это ложь. Человек рождается рабом. Свободным его делают знания.

— Да уж вернись, — сказала ему Клита, видя, что он стоит за воротами. — Ведь тебе не хочется уходить: так чудно пахнет летний мед и наксийское красное вино.

— Когда запахнет жареным гусем, я вернусь, — смеясь, ответил Демокрит.

«Когда впереди веселье, можно хлебнуть печали», — сказал он себе, направляясь к темной кипарисовой куще, к старому кладбищу, которое он всегда обходил стороной. Кладбищенские травы, считал он, не годятся для лекарств, потому что растут на могилах мертвых. Впрочем, кто знает, возможно, что это и не так. Скорее всего, не так. И все же не следует тревожить мертвых, срывая травы на их могилах. Пусть прорастает их прах из темной глубины к свету, к теплу, к птичьим песням, к ветрам и дождям и снова включается в круговорот жизни травинкой, листком, цветком.

Нигде кипарисы не пахнут так густо и не бывают так темны, как на кладбищах. Только на кладбищах растут такие высокие и многоцветные мальвы — белые, желтые, красные, малиновые, сиреневые. В густой тени кипарисов они горят, как огни, как отсветы тех печальных костров, на которых сжигают покойников, как отзвуки несбывшихся надежд, любви, вечной разлуки и смертельной тоски. Самое священное — лист мальвы: в нем тайна; самое мудрое — число: в нем закон; самое удивительное — человек: он дал имена всем вещам. Так говорил Пифагор. Он же наивно полагал, что землетрясения бывают тогда, когда много покойников сходится вместе. Увы, нет более тихих мест на земле, чем кладбища.

Демокрит долго стоял перед кустом белой мальвы и рассматривал листья, похожие на семипалые руки, бродил между склепами и могильными камнями, пугая ящериц, слушал жужжание пчел, окунавшихся в цветы мальв, сидел на каменной ограде, греясь в лучах нежаркого солнца. Сразу же за оградой кладбища было скошенное хлебное поле, успевшее порасти сорняками. По полю бродили козы и несколько коров. Ястреб кружил в небе, высматривая перепелов. За полем из-за деревьев выглядывала крыша ближней усадьбы. На межах голубели цветы цикория. Пахло землей и стерней, когда теплый ветерок веял с поля, смолой кипарисов — когда дышало прохладой кладбище.

Ему очень хотелось пойти в поле и почесать горячий лоб теленку, который пасся на меже, отмахиваясь хвостом от мух. Это мешало сосредоточиться и решить для себя один важный вопрос. Ради этого решения он пришел сюда. Ему казалось, что здесь к нему придет самый правильный ответ.

Книги пишутся, книги переписываются, пишутся книги о книгах — таков единственный путь бессмертия души. Единственный, иного нет. Ты будешь лежать под кипарисами и мальвами, а душа твоя будет жить в книгах. Впрочем, не сама душа — образ души, образ мыслей. Только это, и ничего больше. Только это. Кто будет косить хлеб, гоняться по стерне за молодыми зайцами, чесать лоб теленку, пить вино с медом, слушать птиц, кто будет наслаждаться миром света и вещей? Другие люди. Повтори эту мысль для себя еще несколько раз, чтобы хорошо запомнить: другие люди, другие люди, другие люди…

Не ты, Демокрит. Ты умрешь, а они будут жить. Живые счастливее мертвых потому, что они живы. Они будут, наверное, еще счастливее с твоими книгами. А ты, Демокрит? Ты станешь землей у корней кипарисов и мальв. Зачем же ты торопишься отказывать себе в земных радостях, если не надеешься на иные радости? Зачем ты избрал такую жизнь, Демокрит, зная, что не будет никакой другой? Такую жизнь — без любви, без роскоши, без веселья, жизнь в бесконечных трудах, нужде и одиночестве. Ради чего?

Пифагор считал, что он рожден из семени лучшего, чем все остальные люди, что он — божество, бессмертная память. Эмпедокл принадлежал к царской фамилии, и его мудрость — мудрость презрения к черни. Анаксагор был учителем и другом Перикла, он служил своими знаниями великому государственному мужу. Ты кто, Демокрит? Не божество, не царь, не учитель великих. Вон там, за холмом, твоя жалкая усадьба со скудной землей, там живет твоя нянька-рабыня, у которой руки черны от работы. Есть там еще Алкибия, быть может твоя единственная радость, которую ты боишься потерять, но все равно потеряешь. Объяви Алкибию своей дочерью, просвети ее ум и сердце, дай ей свое имя и новую судьбу. И все же подумай о женщине, которая сможет стать матерью твоих кровных детей. Или не делай ни того, ни другого, потому что твоя жена — Мудрость, твои дети — Истины…

Теленок, пасшийся на меже, перестал есть траву, поднял голову и долго смотрел на человека, который сидел на ограде кладбища и весело хохотал. Он не знал о тех мыслях, которые вызрели у этого человека и которые он повторял про себя, хохоча: «Я не божество, не царь, не учитель великих. Я — учитель людей. И узнаю людскую благодарность еще при жизни. Знать много и учить людей — высшее счастье для живущих. На бессмертие же мне наплевать. И все же я посоревнуюсь в бессмертии с богами. Я знаю: люди забудут богов, но не забудут Демокрита!»

Он подошел к теленку и протянул ему пучок травы. И пока теленок жевал траву, чесал ему лоб, на котором уже вздулись две твердые шишки — будущие рога, чесал ему шею и спину. Теленок жевал и закатывал от наслаждения глаза.

Праздник кружек был веселый. Радовался Диагор — он избавился от недуга; радовался Демокрит — он помог Диагору и заслужил его щедрое угощение; радовалась Алкибия — у нее и прежде не было причин печалиться; радовалась старая нянька радостью всех. Гуси, жаренные на вертеле, были отменны — с хрустящей толстой корочкой, с нежнейшим мясом, пропитанным чесноком. Квасные хлебы удались такими пышными и ароматными, что руки сами тянулись к ним. И конечно же, было сладким и хмельным смешанное с медом красное наксийское вино.

Они пировали в доме, лежа на полу, на сухой душистой траве. Горели все светильники, которые нашлись в доме. Слуги Диагора подавали им пищу и вино, Алкибия сплела мужчинам венки из шалфея и цикория и вела счет выпитым ими кружкам. Сначала Демокрит и Диагор пили наравне, потом, когда Демокрит увлекся разговорами, Диагор стал незаметно для всех выливать из своей кружки вино на пол. Впрочем, Алкибия видела это. Она знала, зачем Диагор выплескивает вино, почему он боится опьянеть. Между ними был такой уговор.

Еще никогда Демокриту Алкибия не казалась такой родной. Что-то чистое, как солнышко, горело в ней и освещало ее изнутри. Он несколько раз как бы невзначай касался пальцами ее руки и чувствовал, что ей нравится эта его ласка. Она и сама, смеясь, склоняла голову ему на плечо и дышала у его лица, так что он ощущал ее дыхание на щеке. Нянька поощряла его улыбками, соединяя, их взглядами, полными одобрения. Она любила их обоих, как одно. Как два ручья, они впадали в ее любовь.

Он сказал себе: «Если мне дана мудрость, я проживу две жизни: для философии и для любви. Ведь и мудрость и любовь — от великой жажды к жизни».

Клита разбудила его на рассвете. Еще не успев осмыслить ее слова, он понял, что пришла беда. Тяжело и сильно застучало сердце, едва он увидел склоненное над ним лицо Клиты, ее глаза, ее побелевшие губы. Позже ему казалось, что он уже во сне знал о случившемся.

— Ее нет! — сказала Клита. — Она убежала вместе с Диагором!

— Куда? — спросил он, вскакивая с постели. — Когда?

— Ночью. Я думаю, что ночью, давно. Я не слышала. Хотя, кажется, слышала, но не поняла, что она уходит. Потом я проснулась и увидела, что ее нет и что Диагора тоже нет.

— Надо найти их! — закричал в горе Демокрит. — Надо найти их! Я найду их! Он увел ее в свой дом! Он похитил ее, ничтожный!

— Уймись, — сказала Клита, касаясь ладонями его груди. — Что ты говоришь?

— Изменник! Какая неблагодарность! Где посох? Где мой посох? — не унимался Демокрит, метаясь по комнате. — Где? Какая неблагодарность!

Суковатый тяжелый посох стоял у стены. Клита заслонила его собой, но задела ногой, откачнувшись, когда Демокрит в гневе приблизился к ней. Посох со стуком упал. Демокрит поднял его и выбежал во двор.

Старая нянька бросилась следом за ним, ухватила за край плаща.

— Уймись! — умоляла она его. — Уймись! Они полюбили друг друга! Ты сам виноват. Ты слишком часто позволял им бывать вместе! Пусть…

— Старая сводня! — зарычал в ответ Демокрит, замахнувшись на Клиту посохом. — Ты все знала и молчала!..

Клита выпустила край его плаща и, зарыдав, повалилась на землю.

Разъяренный Демокрит выбежал за ворота.

Он бежал к городу, не выбирая дороги, через скошенные поля, по бурьянам. Исколол себе ноги и изодрал подол хитона. Редкие встречные шарахались от него, как от сумасшедшего. Волосы его были растрепаны, в жесткой бороде с ночи запутались кусочки сухой травы, на которой он спал. В глазах — ярость. Ярость и боль. Руку, сжимавшую посох, казалось, свела жестокая судорога — она была обескровлена и бела, как рука покойника. Городская стража, стоявшая в воротах, хотела задержать его.

— Я — Демокрит! — закричал он, потрясая грозным посохом. — Я брат Дамаста, сын Дамасиппа!

Стражники побоялись подойти к нему, пропустили его.

— Сумасшедший, наверное, — сказал один из стражников.

— Или пьян, — ответил ему другой. — Впрочем, я видел его раньше… Это Философ Демокрит! — захохотал он. — Что ты хочешь от философа? Все философы повреждены в уме…

* * *

Он не знал, где дом Диагора. Это и привело его сначала на рыночную площадь. Но там, кроме трех подметальщиков, еще никого не было, хотя восточный край неба уже алел. Демокрит схватил одного из подметальщиков за плечо и потребовал, чтобы тот указал ему дом поэта Диагора. Подметальщик оказался дюжим детиной, легко оттолкнул Демокрита и спросил, посмеиваясь:

— Заблудился? Ищешь дом своего друга? У кого был на пиру?

— Где дом Диагора? — сдерживая ярость, повторил Демокрит. — Скорее скажи. Получишь награду.

— Какую? — поинтересовался подметальщик, которого разговор с Демокритом явно забавлял. — Покажи награду.

— Я дам тебе совет, как стать богатым.

— Я сам могу дать тебе такой совет! — еще громче рассмеялся подметальщик. — Не знаю я никакого Диагора. Проваливай отсюда!

Демокрит бросился к другому подметальщику. Тот указал ему на дом, где жил, как он сказал, «какой-то Диагор». Увы, тот Диагор оказался купцом, а не поэтом. Демокрит слишком сильно колотил в калитку посохом, так что слуги купца сначала хотели скрутить его и поколотить, и только несчастный вид Демокрита остановил их.

— Кого ты ищешь, безумец? — спросили они его.

— Поэта Диагора, — ответил он.

— Зачем в такую рань тебе понадобился поэт?

— Я хочу убить его, — ответил Демокрит.

— В таком случае беги к храму Деметры, там найдешь его дом, — сказали ему слуги и, смеясь, отпустили его.

Они не обманули его: дом Диагора он нашел в стадии от агоры за храмом Деметры — дом за высокой оградой, во двор которого можно было попасть только через узкую калитку, закрытую глухой, окованной медью дверью. Демокрит сломал посох, стуча в эту дверь. Но на стук его никто не вышел. Он принялся бить в дверь камнями. Но и тогда никто не появился. Демокрит решил выбить дверь. И наверное, сделал бы это, если бы из соседнего двора не вышел человек и не сказал, что поэта Диагора нет дома.

— Его слуги отправились вместе с ним, — сказал человек. — Еще вчера они перенесли на корабль вещи хозяина…

— На какой корабль? — закричал Демокрит, едва не лишившись голоса.

— Не знаю, не знаю, — попятился человек и скрылся за оградой своего дома.

Корабль, на котором уплыли Диагор и Алкибия, был еще виден: у самого горизонта белела маленькая точка — парус корабля.

Демокрит швырнул в воду обломок своего посоха и опустился на песок. Какое-то время он продолжал следить за парусом, исчезающим в голубизне и солнечном блеске, потом лег на влажный и холодный песок, закрыл глаза и сказал:

— Ничем не достать: ни рукой, ни голосом, ни взглядом…

Мимо него ходили люди, разговаривали, но никто не обращал на него внимания. Только один человек остановился в нескольких шагах от него и сказал, обращаясь к нему:

— Возвращайся домой, Демокрит. Ты — безумец.

Демокрит узнал голос Протагора, поднялся и ответил:

— Друзья мои предали меня, но ум мой меня не предает, Протагор. Куда уплыл Подкидыш?

— В Афины. Сказал, что в Афины, — ответил Протагор. — Надеюсь, ты не помчишься следом за ним? Впрочем, куда тебе! Ведь говорят, что в твоем доме не найдется даже обола для Харона⁴⁷. А чтобы доплыть до Афин, нужен не один обол, Демокрит. Подожди, — сказал Протагор, видя, что Демокрит хочет уйти. — Ты так редко бываешь в городе, что я не знаю, когда увижу тебя снова. А между тем я хочу сказать тебе, что ты поступаешь как глупец, как безумец: ты не хочешь воспользоваться своими знаниями, чтобы разбогатеть и не ютиться в вонючей дыре. Так поступают только безумцы…

— Тот же, кто продает сомнительные знания, вообще не человек, — ответил Демокрит и зашагал прочь.

Эти слова Демокрита в тот же день стали известны многим. Впрочем, как и слова Протагора, обличавшие в Демокрите безумца. Их разнесли по городу те, кто слышал разговор Демокрита и Протагора на берегу.

* * *

Он не торопился домой. И кажется, даже забыл о нем. В том месте, где городская стена подходила к самому морю, он вымыл в соленой воде исколотые и поцарапанные ноги, собрал у стены листья подорожника и натер ими горевшие от морской соли ступни. Затем сел, вытянув ноги, подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Сквозь веки пробивался красный свет. В нескольких шагах тихо плескалась вода. Пахло морем и можжевельником. Солнечное тепло ласкало лицо, обнаженные руки и ноги. И он подумал, что из всех бед самая большая беда — потерять способность видеть свет, море, ощущать запахи земли, слышать, как вокруг тебя живет и движется породившая тебя материя. И нет утешения большего, чем то, которое дает человеку сознание, говорящее ему: «Самое главное — жизнь. Потеряешь ее — потеряешь все, даже самую способность мыслить о потере. Это ли не горе!»

И все-таки ты обманщик, Демокрит: ты думаешь, что нашел утешение, ты измыслил его, а подлинного утешения нет. Ноги болят, сердце болит — все болит, словно тебя растерзали хищники. Сама душа, кажется, болит, гаснет местами ее огненная стихия, разрывается, наполняется тьмой и холодом. От этого — боль, от этого мука.

Он лег на спину и закрыл руками лицо. Как странно притягивает к себе человека земля, когда он теряет душевные силы. Душа держит человека на ногах, она сообщает движение и легкость его телу. Но стоит ей заболеть — тело становится тяжелым и неподвижным. Оттого так тяжелы мертвецы… «Хорошо бы умереть, — подумал он, — и врасти в землю, продавить ее и погрузиться в самую тьму».

Мысли руководят человеком. А кто руководит мыслями?

Каждая последующая мысль вытекает из предыдущей. Вторая — либо богаче первой, либо беднее ее. Мыслями руководит та, которая богаче. Когда мысли засыпают, душа наполняется образами, которые убаюкивают ее и врачуют.

Он видел себя на корабле. На чем он лежал? Кажется, на тюках шерсти. Под солнцем, овеваемый ласковым ветром. Корабль качался на медленных пологих волнах. Береговые чайки шумно провожали его. Они смеялись. Впереди — долгий путь, долгая радость, долгое счастье. И нет никаких забот, кроме прекрасной и сладкой заботы искать и познавать. Может быть, и жизнь вся пройдет в этом плавании? Конечно, это в его власти: ведь это его корабль, и все, кто на нем, служат только ему, Демокриту. Все, все служит ему: небо, солнце, море, ветры, птицы, матросы… Что еще? Все боги, если они есть. Что еще? Весь мир: он его зернышко, которое надо взрастить…

Нет, он лежал не на тюках, а на горячих, хорошо выскобленных досках палубы. Доски пахнут солью, и рыбой, и медом, и розовым маслом, и вином, и солнцем. Разве у солнца есть запах? Есть! Он один на корабле, который уносится в неведомое по воле ветра и волн…

Ложь не может врачевать. Врачует только истина. Но как она горька! Поступок вызревает в чувствах. Его семя — томление. Его тетива — ясная мысль, которая вскипает на гребнях могучих чувств.

Вчера он вставил стрелу в лук, натянул тетиву, но внезапно исчезла цель. Вы слышите, как уныло поет без цели летящая стрела?

Протагор назвал его глупцом. И безумцем. Конечно, глупец. И конечно, безумец.

Над Танталом нависала скала, готовая обрушиться в любое мгновение. Она была причиной его вечного страха. Зевс полагал, что придумал для фригийского царя, выдавшего его тайны, изощренную пытку. Смешной бог, смешная пытка: над каждым из живущих на земле нависает грозная скала, но ни о чем так мало люди не думают, как о своем конце, который может наступить в любой миг, и уж во всяком случае не испытывают мук Тантала, вспоминая в грустные часы досуга о неизбежности и непредсказуемости конца. И грустит человек не оттого, что, возможно, мало времени осталось жить, а оттого, что много времени растрачено, быть может, впустую, упущены лучшие годы, невозвратно канула в прошлое пора молодости, цветения буйных страстей и дерзких начинаний.

Вот и он, Демокрит, грустит. Не безумец ли, не глупец ли: десятилетия отдал поискам мудрости, поискам истин, которые бы принесли людям счастье и процветание в их делах, а сам — нищ и одинок. Священные свитки Вавилона, священные свитки Мероэ⁴⁸, халдейская магия светил и цифр, древнее искусство начертания фигур и линий, книги ионийских мудрецов… Он научился предсказывать затмения Луны и Солнца, погоду и землетрясения, урожаи олив и винограда, вычислять расстоя-ния и объемы, пользуясь только линиями и цифрами, он написал о будущем Вселенной, великого мира, он исследовал малый мир, человека, историю многих народов, он готов предсказывать их будущие судьбы, а там, где все видят игру случайностей, его уму предстает стройная последовательность причин и следствий — закон… Одного он не сделал: не заглянул в свиток своей собственной судьбы. Впрочем, заглянул: судьба его — судьба многих, живших не для себя, а для людей. Но когда же он принял это решение забыть о себе ради других? Ожидание какой награды увело его от дружеских пиров, от любимых женщин, от тьмы наслаждений, которые доступны людям молодым и богатым? Да, да, ведь он был молодым и богатым. Правда, давно. Теперь — в летах и без единого обола в руке. А что будет? Не в том ли награда, что Протагор обозвал его глупцом и безумцем? И только ли Протагор так думает? К сожалению, не только: братья Геродот и Дамаст, кажется, стыдятся его, хотя и тот и другой воспользовались его услугами. Дамаст сохранил урожай хлеба и стал еще богаче, Геродот избавился от лихорадки — оба благодаря его советам и стараниям. Но с той поры Дамаст не позаботился о том, чтобы в доме Демокрита появилась лишняя корзинка хлеба, а Геродот не прислал слугу, чтобы справиться о здоровье своего врачевателя. Вольноотпущенник Диагор украл Алкибию. Подметальщик рыночной площади, которому он готов был дать совет, как стать богатым, смеялся ему в лицо, решив, что он повредился в уме. Только старая нянька Клита понимает и жалеет его, а он замахнулся на нее посохом и обозвал сводней…

Он приподнялся, сел. Увидел снова море и белый парус на горизонте. Это был другой парус. Увы, отныне все паруса будут напоминать ему о том парусе, под которым уплыли Алкибия и Диагор.

Стать богатым. Богатство приносит власть. Желание власти постыдно, но мудрость открывает к ней короткий путь, богатство делает его легким. Богатство и власть. Для других — предмет зависти и страха. Зависть и страх — крепкая преграда для насмешек и высокомерного презрения. Тот, кто видит себя в чужом золотом зеркале, восхищается зеркалом, а не своим лицом.

Богатство и власть презренны с точки зрения философа, но с точки зрения обиженного и оскорбленного человека они желанны. В них — возможность полного отмщения всем.

И все же он не пожелал ни богатства, ни власти. Хотя знал, как достичь того и другого. Власть и богатство — способ отнимать свободу и благополучие у других. Власть и богатство не могут стать всеобщим достоянием. В их основе — грабительство и обман. А что может быть противнее философу, который печется об истине и всеобщем благополучии. Не грабить, не обманывать, а отдавать и просвещать — вот долг философии и философов. Сладко приобретать знание, но еще слаще — делиться ими с людьми. Да! Есть у Демокрита другая мечта. Мечта о том времени, когда сотни переписчиков станут переписывать его книги и среди них ту, которую он напишет против Протагора. Протагор — создатель грамматики и конституции для Фурий, почитаемый им Протагор. Но тот, который отрицает науки и называет критерием истины мнение любого человека, — тот Протагор его враг. «Против Протагора» — так он назовет эту книгу. Глупо полагать, будто мнение Демокрита ложно только потому, что у Протагора иное мнение. Не в мнениях дело, не в кажущемся, не в чувствах. Истина скрыта от чувств и принадлежит умопостигаемой сущности вещей. Сопоставление, обнаружение сходства и различий, отыскание причин — вот путь к истине. Для одних мед сладок, для других горек, для одних горяча та вода, которая холодна для других, тяжела та ноша, которая легка для других, прекрасна та женщина, которая другим кажется дурнушкой. Но нет ни сладкого, ни горького, ни холодного, ни горячего, ни легкого, ни тяжелого, ни прекрасного, ни дурного. Вещи лишь кажутся нам таковыми. Действительно же существуют только атомы и пустота, соединенные в различных качествах и различным образом. В этом — истина. И она — основа всех наших подлинных знаний. Мнение может совпадать с истиной, но не может быть двух различных мнений, претендующих на истинность. Протагор выбивает камень, на котором человечество воздвигло храм науки, единственный храм, святыни которого достойны поклонения.

Разрушать легко, ибо и время разрушает все, и само по себе все, созданное человеком, стремится к разрушению. Легко отрицать истину. Легко отказывать людям в способности постигать истину. Трудно создавать, проникать в суть вещей, учить людей способам добывания истины. Все полезное — из труда. Все бесполезное и вредное — следствие распада, разрушения, разложения, гниения. И вот подумай, Протагор, на какую чашу весов ты бросаешь свои гири…

А эти, исчисляющие достоинства человека суммой его богатств, и вовсе ничтожны. Но пусть и они замолкнут, увидев его подлинное богатство.

Он встал и погрозил кулаком городу, лежавшему высоко на холмах. Две мысли всколыхнули его сердце. И он сказал себе, что запишет эти мысли, вложит их в уста Пифагора. Он заставит его сказать в назидание всем: «Только та любовь справедлива, которая стремится к прекрасному, не причиняя обид». И еще: «Не власть и деньги делают людей счастливыми, но правота и многосторонняя мудрость».

* * *

Клиты не оказалось дома. Сначала он обрадовался этому, так как не надо было сразу же просить у няньки прощения за незаслуженно нанесенную ей обиду. Просить прощение всегда трудно, иногда же непреодолимо трудно. И все же время остужает страсти, и тогда слова о прощении легче слетают с языка.

Ему хотелось есть. Он зашел на женскую половину. Нашел в корзине, прикрытой холстиной, хлеб и кусок сыра — то, что осталось от вчерашнего пиршества. Амфора, в которой слуги Диагора приносили вино, лежала на боку. Демокрит приблизился к амфоре и увидел, что на ее горлышко наброшена цепочка со скарабеем — его подарок Алкибии. Он присел перед амфорой, щелкнул пальцем по каменному скарабею, горько усмехнулся. Он подарил ей свободу и скарабея. Хотел подарить ей знания. Свободу она отдала Диагору. Наукой пренебрегла. А скарабея бросила. Бросила, чтобы он не напоминал ей о нем, о Демокрите? Или таким образом захотела оставить ему память о себе? Или это знак того, что она еще может вернуться?

Он достал из колодца воды и поел, сидя под орехом, запивая хлеб и сыр холодной водой. Потом лег, подложив руки под голову, сказал, глядя сквозь поредевшие листья в небо:

— Алкибия — ласточка. Она улетела вместе с ласточками.

И такой невыразимой печалью отозвалась на эти слова его душа, что слезы сами собой навернулись на глаза, и сквозь них он увидел, как беззвучно задрожали ветви и листья дерева, как закачалось небо.

Горячая капля скользнула по его виску.

— Умник плачет, — сказал он вслух, — смеющийся философ проливает слезы.

Он вытер рукой глаза и поднялся. Пустой дом безмолвно глядел на него черными проемами дверей. Пахло увядшей листвой. По крыше дома прыгал воробей и чирикал удручающе однообразно. Амальтея, молодая черная коза, которой он дал это имя в честь другой козы, молоком которой был якобы вскормлен Зевс, стояла у каменной ограды, отделявшей двор от земельного участка, и лениво жевала траву. Демокрит направился к ней, опустился около нее на землю, принялся чесать Амальтее шею и за ушами. Амальтея равнодушно принимала эти ласки и продолжала жевать.

— Где Клита? — спросил ее Демокрит.

Глупо, конечно, задавать вопросы козе, но что делать, если не у кого спросить. Да и сорвался-то этот вопрос с языка помимо его воли: в нем заговорила тревога.

— Где Клита? — повторил он. — Где Клита? Где Клита? Действительно, где же она?

Он обошел вокруг дома, заглянул в хозяйственные пристройки, словно нянька могла там почему-либо прятаться от него, остановился в воротах. Конечно, она могла уйти в город сразу же следом за ним: у нее всегда находятся в городе дела. И то верно: пищу надо было принести, дров купить, да и мало ли что еще. Но об эту пору она всегда возвращалась, кормила его, доила Амальтею.

— Ах, нянька, нянька, — проговорил он, вздохнув, — куда же ты запропастилась? Ведь не убежала же ты к алтарю Тесея⁴⁹?! А, нянька?

Мысль о том, что Клита, возможно, бросила его и возвратилась к Дамасту, не на шутку встревожила его. Теперь он думал об Алкибии и о Клите, пожалуй, с равной степенью беспокойства. Ходил по двору, сидел на своей каменной скамье, ничем не мог заняться, снова и снова подходил к воротам, ждал, не появится ли вдалеке знакомая фигура няньки с корзиной в руке. Солнце уже клонилось к закату, утопая в высокой розовой заре, заставляло его щуриться, когда он смотрел в сторону города. А за спиной у него, на востоке, поднималась из-за горизонта темная мгла, словно где-то далеко жгли костры, от которых поднимался дым. Демокрит знал, что едва солнце сядет, мгла закроет все небо и упадет на землю холодным ветром и моросью. Свет делает человека огромным — ровно таким, насколько вдаль и ввысь достает его глаз. Тьма — маленьким и одиноким, если никого нет рядом, кого бы он мог коснуться рукой или услышать. Глухая тьма, холодная тьма превращает одинокого человека в маленькую точку, слабо пульсирующую в бесконечной черноте Вселенной. Жизнь пульсирует или боль? Для человека, которому изменили друзья, жизнь и боль — одно и то же.

Он напоил козу и завел ее в сарай. Затем запер двери дома, привалил калитку камнем и поспешил в город.

— Она там, — сказал Дамаст, махнув рукой в сторону комнаты, откуда доносились голоса. — Я позвал Сокла, чтобы он осмотрел ее и помог. Она — хотела утопиться. Теперь ей, кажется, лучше. Сокл сказал, что опасности для жизни нет.

Демокрит сделал шаг в сторону комнаты, где лежала Клита, но Дамаст удержал его.

— Тебе не надо туда, — сказал он. — Я догадываюсь, что случилось. Ты прогнал ее, как узнал, что Алкибия убежала?

— Нет! — горячо возразил Демокрит. — Я не прогонял ее. Но я сказал…

— Что ты сказал?

— Что она сводня. Это само сорвалось с языка, я не хотел.

— Мне не следовало отдавать тебе эту девчонку. И если бы не бесконечные просьбы Клиты… Ты вылечил Диагора? — спросил Дамаст, когда они прошли через комнаты и оказались на крыльце, обращенном к саду.

— Да, — ответил Демокрит. — Лицо его совсем очистилось от язв.

— Кто видел это?

— Я, Клита… Ну и Алкибия, конечно, как ты догадываешься. Но почему ты спрашиваешь меня об этом?

Солнце уже зашло. На листьях деревьев лежал отблеск гаснущей багряной зари.

— Всякое говорят в городе, потому и спрашиваю, — ответил Дамаст. — Вот и Сокл, который прежде лечил Диагора.

— Что же Сокл?

— Говорит, что ты изуродовал лицо Диагора. Понимаешь, не вылечил, а изуродовал. Потому-то отдал ему Алкибию, усадил на корабль и отправил в Афины. Чтобы, значит, скрыть свой позор…

— Какая ложь! Этот Сокл еще здесь?

— Не только Сокл говорит, многие так говорят. Вот и про Геродота, брата нашего, тоже рассказывают, что после твоего лечения он и вовсе заболел.

— Разве Геродот болен?

— Да, Демокрит. Он не поднимается с постели, у него распухли ноги.

— Я лечил его от лихорадки.

— Лихорадку изгнал, а другую болезнь вызвал…

— Об этом тоже рассказал тебе Сокл?

— Нет. Об этом рассказал мне сам Геродот.

— Я пойду и объясню ему…

— Не надо. Сокл лечит Геродота, теперь ему лучше…

— А, значит, все-таки Сокл, этот безмозглый болван?! Я изломаю об его голову палку! Ну попадись же он мне!..

— Ты бегал сегодня по городу в изодранной одежде и с окровавленными ногами? Ты искал Клиту или Алкибию?

Демокрит не ответил.

— Ты замахивался на встречных палкой, обещал богатство тому, кто укажет тебе дом Диагора…

— У тебя в городе свои доносчики? — спросил Демокрит.

Дамаст пропустил его вопрос мимо ушей и продолжал:

— Согласись, что такие выходки не свидетельствуют о здравом уме. Ты навлекаешь также позор и на меня, а между тем я архонт-фесмофет⁵⁰, известный в городе человек… Говорят еще, что ты дурно отзываешься о законах, отрицаешь их божественное происхождение. Кажется, тебе принадлежит изречение: «Не следует мудрецу повиноваться законам, но следует жить свободно». Так ли это?

— Ты хочешь выступить против меня в качестве судьи или сикофанта⁵¹? — засмеялся Демокрит.

— Не вижу причин для веселья, — ответил Дамаст. — В сикофантах никогда не было недостатка, ты это знаешь. В Абдерах, как и в Афинах, каждый может выступить в роли сикофанта, заботясь о чести своих сограждан. Будь осторожен, Демокрит.

— Спасибо за предупреждение, брат. Я и не предполагал, что обо мне так много болтают в этом несчастном городе. Видно, от безделья у абдеритян размягчились языки.

— Говорят еще, что я и брат Геродот отказываем тебе в помощи. Но ведь ты пустил свою часть наследства на ветер, и в этом нет нашей вины. Ты знал, что станешь нищим. Я выдавал для тебя из своих запасов муку, масло и мясо, пока была здорова Клита и приходила за продуктами. Я уступил тебе загородную усадьбу с большим наделом земли. Ты бы мог заняться земледелием: для свободного гражданина заниматься земледелием не позорно.

— На земле, которую ты мне уступил, можно выращивать лишь колючки, какие растут в пустынях. Она давно оскудела, в ней нет жизненных соков. Впрочем, я не прошу, чтобы ты дал мне другую землю: у меня нет времени заниматься земледелием, потому что я занят науками…

— Ох, ох, — язвительно произнес Дамаст, — конечно, конечно. Это так необходимо заниматься науками, от которых никому нет пользы: ни тебе, ни другим. Протагор рассказывал мне об афинянине Сократе, который, как и ты, занимается науками, то есть бездельничает. И жена, и дети у него не имеют одежды и пищи, а сам он бродит по рынку и по гимнасиям, затевая ненужные споры и оскорбляя честных людей… Тебя, кажется, прельщает такая же жизнь. Хорошо, что ты не женат и что у тебя нет детей. Охота тебе влачить жалкую жизнь — влачи, но не навлекай позор на меня и на брата Геродота. Умные люди подозревают, что ты не в своем уме, Демокрит. Не замечаешь ли ты и сам за собой чего-нибудь такого?

— Довольно, — остановил Дамаста Демокрит. — Я терпеливо слушал твою болтовню, брат, хотя пришел сюда не за этим. Я пришел за Клитой, которую ты мне, если помнишь, подарил.

— Она твоя, — ответил Дамаст. — Можешь взять ее. Впрочем, погоди… Ты хотел дать подметальщику совет, как разбогатеть. Не дашь ли ты такой совет родному брату?

— Тебе? — засмеялся Демокрит. — Разве тебе недостаточно того богатства, которое у тебя есть, Дамаст?

— Конечно, я не беден, но богатство никогда не бывает чрезмерным, Демокрит, как не бывает чрезмерным счастье…

— Да, да, — вздохнул Демокрит. — Счастье никогда не бывает чрезмерным… Но не слишком ли ты жаден, брат? Разве ты не знаешь, что жадность — большой порок?

— Все же я подарил тебе усадьбу и двух рабынь, Демокрит, и ты должен помнить это. Я помогаю тебе, посылаю продукты. Ты готов был дать совет подметальщику, но жалеешь для меня. Хочешь, я пошлю свой самый быстроходный корабль в погоню за Диагором и Алкибией и прикажу, чтобы их схватили и вернули в Абдеры… Tы мне — добрый совет, я тебе — добрую услугу…

— Зачем тебе деньги, Дамаст? — спросил Демокрит.

— Видишь ли, — замялся Дамаст, — если я скажу тебе, что я задумал, ты станешь смеяться.

— И все же?

— Клянусь, это доброе дело, брат.

— Не клянись, Дамаст, не клянись. Нет такого доброго дела, ради которого желают разбогатеть. Поэтому я тебе ничего не скажу. Достаточно того, что я предупредил тебя в свое время о ливне: ты заработал на этом не один талант. Разве не так, Дамаст?

— Я и сам знал, что будет ливень, — ответил Дамаст. — Еще задолго до твоего предупреждения я отдал приказ свезти хлеб под крыши.

— Стыдно врать, Дамаст. Впрочем, ты всегда любил врать. Однажды, когда мы были еще детьми, ты сказал мне, что горит нащ дом. Помнишь? Я бежал через весь город, у меня чуть не разорвалось сердце…

— Я не помню такого, Демокрит.

— Зато я помню. Итак, ты заработал много денег, когда спас хлеб от ливня. Не отрицай.

— Ладно, допустим, что так. Но не потому, что ты предупредил…

— Помолчи! — повысил голос Демокрит. — Уже темнеет, и мне пора домой. О том, что я заберу с собой Клиту, мы договорились.

— Не сегодня, однако: ведь она больна.

— Я унесу ее на руках. Ночью пойдет дождь и будет идти несколько дней. Я унесу Клиту до дождя.

— Дождь пойдет? Ночью? Что-то не похоже.

— Увидишь, не долго осталось ждать. Жаль, конечно, что этот дождь никому не повредит, верно? — засмеялся Демокрит, — Ты успел бы воспользоваться моими предсказаниями… Впрочем, довольно об этом. Прощай, брат.

— Действительно, потянуло сырым ветром, — поежился Дамаст. — Все-таки я задумал доброе дело. Хочешь, скажу какое?

— Ладно, скажи, — остановился Демокрит.

— Для этого дела мне нужны большие деньги.

— Сколько же?

— Талантов тридцать.

— Но это же целое состояние, Дамаст.

— Да, брат. Целое состояние. Чтобы построить храм, мне нужно тридцать талантов. Храм Деметре⁵².

— Ах вот как! Теперь понятно! — засмеялся Демокрит. — Ты желаешь разбогатеть, чтобы построить храм Деметре, которая помогала бы тебе богатеть… Умнее не придумаешь, Дамаст. И ты, конечно, желаешь прославиться сооружением храма?

— Да, — сказал Дамаст. — Это была бы добрая слава.

— Ты потрать на это уже имеющееся богатство, — предложил Демокрит. — Ради собственной славы и благосклонности богини стоит пожертвовать деньгами.

— Ты жалеешь дать мне добрый совет, Демокрит, а между тем корабль с Диагором и Алкибией все дальше уходит от берегов Фракии.

— Пусть уходит, — сказал Демокрит. — Пусть уходит, — повторил он, вздохнув. — Люди должны испытывать свою судьбу, иначе они никогда не узнают счастья.

Ты растратил большие деньги, принадлежавшие нашей семье, Демокрит. И если ты не хочешь возвратить их для себя, возврати их для меня. Я до сих пор жалею, что мы доверили тогда тебе такую большую сумму. Кстати, Демокрит, по законам нашего полиса, мы можем судить тебя за растрату наследства и приговорить тебя, например, к непогребению после смерти.

— Знаю, — сказал Демокрит.

— Мы можем даже изгнать тебя…

— Знаю и это. Ведь вы позаимствовали свои законы у Афин.

— Ты вывез богатство за пределы Абдер и там пустил его на ветер…

— Я верну богатство Абдерам, Дамаст, но не деньгами, а знаниями.

— Хорошо. Вот и скажи мне для начала, как разбогатеть, подари одну из своих истин.

— Никогда, Дамаст.

— Почему?

— Потому что ты хищник. Ты родился с открытыми глазами, как рождаются львы… Прощай.

Демокрит вошел в комнату, где лежала Клита.

— Клита, — позвал он, склонясь над ложем няньки, — это я…

Клита смотрела на него грустными глазами. При колеблющемся свете лучин казалось, что она безмолвно гримасничает, словно лишилась языка.

— Это я, Клита. Ты узнаешь меня?

— Да, Демокрит, — ответила она слабым голосом. — Зачем ты пришел?

— Я хочу унести тебя домой…

— Мой дом здесь, Демокрит.

— Твой дом там, где я, Клита. Разве не так? Прости меня, Клита. — Он коснулся лбом ее груди.

Клита погладила его волосы.

— Прости и ты меня, — сказала она.

— Я прощаю. Мне показалось тогда, что беда пришла только ко мне. Но это была и твоя беда, Клита. Теперь мы еще больше нужны друг другу.

— Да. Когда вернутся силы, я приду к тебе, Демокрит.

— Нет. Я унесу тебя. Ты легкая, Клита, а у меня крепкие руки. Скоро пойдет дождь… Я заверну тебя в простыни, Клита, тебе будет тепло. Дома разведем огонь, нам будет хорошо.

— Что скажет Дамаст? Он разрешил?

— Да.

— Ты устанешь нести меня. Это так далеко.

— Нет, Клита, нет.

Он завернул няньку в простыни, на которых она лежала, поднял на руки, бережно прижимая к груди.

— Люди будут удивляться, — сказала нянька.

— Уже темно, никто нас не увидит.

Когда они были уже за калиткой, кто-то закричал во дворе:

— Он же сумасшедший! Зачем же вы отдали ему старуху?

Никто не отозвался на этот голос.

— Кто это кричал? — спросил Демокрит у няньки. — Тебе знаком этот голос?

— Да. Это Сокл.

Дождь начался, когда они были уже за городскими воротами.

— Тяжело тебе, — сказала Клита. — Отпусти меня, я попробую идти сама.

— Не надо. Ты легкая, я совсем не устал… Да, — вспомнил он, — я не подоил Амальтею, торопился…

— Разве ты умеешь доить? — спросила Клита.

— Приходилось. В скитаниях я многому научился… Я подою Амальтею и напою тебя теплым молоком. Тебе сразу же станет лучше. А что давал тебе этот Сокл, как он тебя лечил?

— Он все время давил мне на живот. Все кишки раздавил своими кулачищами…

— Ты захлебнулась?

— Кажется, — ответила Клита. — Я не помню. Очень холодная вода…

— Да, да, вода очень холодная. Ты выбрала плохое время для купания.

— Я не купалась, Демокрит.

— Знаю, знаю. Но об этом лучше не вспоминать. Верно, Клита?

— Да, Демокрит.

Он уложил Клиту на свое ложе, развел огонь в очаге. Дрова затрещали, стреляя искрами. Дал выпить Клите неразведенного вина, оставшегося в кувшине, и отправился доить козу. Когда он вернулся, Клита уже спала. Он хотел было разбудить ее, коснулся рукой ее плеча, но тут же передумал. Отлил в кружку немного молока, сел у очага, поставил кружку на камень у самого огня. Молоко быстро вскипело. Демокрит отломил кусок хлеба и съел его, прихлебывая горячим молоком, в которое добавил меда. Он промок и озяб под дождем. Теперь тепло огня и пищи согревало его. Он сбросил с плеч хитон и сразу ощутил грудью горячее дыхание пламени.

«Грядущий огонь все обоймет и всех рассудит». Так сказал Гераклит из Эфеса. Грядущий огонь… Все больше будет рождаться людей на земле, крепче станет их разум, он наполнится знаниями, которым покорится мир. Каждый сможет почерпнуть из этой сокровищницы все, но драгоценностей в ней не убавится: зажечь огонь от огня — значит, не отнять от него, а прибавить к нему. Да, да!

Клита застонала, и он подошел к ней.

— Тебе больно? — спросил он.

— Да, — ответила Клита.

— Что болит?

— Здесь, — она указала на грудь, — дышать больно.

— Ты простудилась, Клита. Это пройдет.

Он вскипятил и для нее молоко с медом, поил ее, сидя с ней рядом, поддерживая одной рукой ее голову.

— Когда-то ты меня так поила, — сказал он ей, — когда я был маленький. Теперь ты словно маленькая, а я твоя нянька. Ничего, Клита, все пройдет. Завтра тебе будет лучше.

Но Клите не стало лучше ни на следующий день, ни через неделю, ни через месяц.

— Умереть бы скорей, — говорила она Демокриту, — и избавить тебя от хлопот. Повидать бы только перед смертью Алкибию или хотя бы узнать, как она там живет…

— Не торопись умирать, Клита, — ответил ей Демокрит. — Вот ты поправишься, мы сядем вместе на корабль и отправимся в Афины. Там мы найдем Алкибию, отнимем ее у Диагора, купим большой теплый дом и будем жить вместе долго-долго.

— Пустые мечты, — не верила ему Клита. — Но ты почаще говори мне об этом: приятно слушать.

Жить становилось все труднее. Подходили к концу дрова, надо было их экономить, хотя погода стояла холодная и сырая, а Клита нуждалась в тепле.

Не хватало пищи, особенно после того, как перестала доиться коза Амальтея. Деньги, полученные когда-то от Фавбория, подходили к концу. Демокрит покупал на них только хлеб. Хлеб и молоко Амальтеи спасали Демокрита и Клиту от голода, но потом у Амальтеи не стало молока. Продукты же из кладовых Дамаста они не получали с того самого дня, как заболела Клита. Клита не могла ходить за ними, а Демокрит не хотел.

— Пустые мечты, — говорила нянька, когда Демокрит заговаривал о будущем, — совсем пустые мечты. Поправиться бы мне, встать на ноги…

Время его складывалось теперь не так, как он хотел, а как придется. Ходил за хворостом в дальний лес, в город за хлебом, ухаживал за Клитой, разжигал очаг, кормил козу — всех забот не перечислить. Питались орехами, собранными с дерева во дворе, дикими фруктами — яблоками и грушами, которые Демокрит приносил из лесу, заваривали в кипятке травы, корни цикория, ягоды боярышника. Доведенный до крайней нужды, Демокрит решил продать какое-нибудь из своих сочинений, показал хозяину книжной лавки Фериду книгу наставлений Пифагора. Хозяин лавки дал за нее сто драхм. Демокрит купил на эти деньги корзину хлеба и корзину сыра, хеник оливкового масла и малую амфору вина. Этого хватило ему и Клите на месяц безбедной жизни. А тут и Амальтея окотилась, принесла двух козлят.

— Вот видишь, — сказал Клите Демокрит, внося в дом козлят. — В нашем хозяйстве прибавление. Если и дальше так пойдет, к лету разбогатеем.

А между тем Демокрит знал, как можно быстро разбогатеть, приобрести много денег. Многие признаки, известные только ему, указывали на то, что будущее лето окажется неурожайным для олив. Стоило лишь скупить в Абдерах оливковое масло и продать его, когда оно подорожает, — и вот ты богат. Разница в затраченных и вырученных деньгах будет тем больше, чем больше будет скуплено оливкового масла теперь и чем дороже оно станет к лету. Совсем не трудно найти богатого человека, который бы занялся этим делом, ведь богатые так любят богатство. Дамаст, например, вцепился бы в него, как клещ в вымя… Надо крепче держать язык за зубами. Будь осмотрителен, Демокрит. Ведь это ты сказал в книге наставлений Пифагора, которая теперь продается в орхестре, переписанная писцами Ферида: «Приобретать деньги не бесполезно, но добывать их неправыми путями — худшее из дел». Ты вложил эти слова в уста древнего философа, но они родились в твоем сердце, Демокрит.

— Ты нищ и можешь погибнуть, — сказал себе Демокрит. — У тебя нет способа избавиться от этой беды. Это твоя судьба. Но пожалей бедняков, у которых много детей. Пусть они запасутся маслом, пока оно дешево. Они, конечно, не станут богаче, чем есть, но может быть, они не станут беднее, когда масло подорожает. Открой свой секрет беднякам, дай им добрый совет, как ты делал уже не раз.

Он несколько дней бродил по окрестным поселкам, заходя в дома пастухов, горшечников, каменотесов, красильщиков и советовал им запастись оливковым маслом. Взамен он требовал от них только одного: не передавать его совет богачам.

Клита умерла ночью. Ему приснилось, что она умерла. Он вскочил, бросился к ее постели, нащупал в темноте ее лицо и ощутил холод смерти. Умерла она во сне, не открывая глаз, без стона, не почувствовав приближения конца. Значит, не успела ни испугаться, ни удивиться.

Демокрит отправился с восходом солнца в соседнюю усадьбу, встретился с ее хозяином — овцеводом Никомахом, и попросил, чтобы его слуги помогли похоронить Клиту. Никомах дал Демокриту людей — двух мужчин и двух женщин, налил кувшин воды для очищения⁵³.

Клиту похоронили на следующий день перед восходом солнца. Похоронили на ближнем кладбище в глиняном гробу, на который Демокрит истратил последние деньги, оставшиеся от продажи книги.

Никомах в течение трех дней приходил к Демокриту и сидел у дверей. Молчал, когда молчал Демокрит, разговаривал, когда Демокрит обращался к нему.

— Зачем ты приходишь ко мне, Никомах? — спросил соседа Демокрит на третий день.

— Чтобы отвлечь тебя от печальных мыслей, — ответил простодушный Никомах.

— Но ведь ты молчишь, — сказал Демокрит.

— Достаточно и этого. Когда я рядом, ты не чувствуешь себя одиноким.

— Можно и в толпе людей чувствовать себя одиноким, — возразил Демокрит.

— В толпе равнодушных людей, — ответил Никомах.

— Ты сочувствуешь мне, Никомах?

— Да.

— Почему?

— Потому что всех нас ждут утраты.

— Благодарю тебя, Никомах. Тебе надо заниматься хозяйством, а ты сидишь здесь. Я уже не так страдаю, как прежде. Я теперь думаю не о том, что остался без Клиты, а о том, как легко она умерла. Мы заботимся о легкой жизни, а надо бы заботиться о том, чтобы легкой была наша смерть.

— Это очень печальная мысль, — сказал Никомах. — С нею нельзя жить.

— Пожалуй, ты прав. Нельзя жить с мыслями о смерти. К счастью, мы не умеем постоянно думать о смерти. Это нас спасает от вечного уныния, Никомах.

— У тебя совсем нечего есть?

— Да, Никомах, — признался Демокрит. — Молоко, которое дает коза, я отдаю козлятам.

— Я принесу тебе пшеницы и мяса. Ты возьмешь? — спросил Никомах.

— Возьму. Но мне нечем расплатиться с тобой.

— Не думай об этом. Я хочу, чтобы ты стал учителем моего сына.

— Сколько ему лет?

— Двенадцать. Всякий раз, приходя к тебе, он будет приносить тебе пищу. Моя жена может соткать для тебя из шерсти платье…

— Пусть мальчик приходит, — ответил Демокрит. — Как его зовут?

— Никий.

* * *

Весной вместе с Никием Демокрит побывал на кладбище и посадил на могиле няньки два кипариса и мальвы. Семена мальв принес Никий.

— Цветы будут белые, — сказал он. — Белый цвет — самый чистый.

— Белый цвет образуется из смешения всех цветов радуги, — ответил Демокрит.

Никомах сидел на пороге и вздыхал.

— Что случилось, Никомах? — спрашивал Демокрит, отрываясь от дела — он писал. — О чем вздыхаешь?

Никомах качал горестно головой, тер ладонью лоб, маялся, будто его донимал внутренний зуд, но ничего не говорил.

— Ты пойди выпей воды, — посоветовал Никомаху Демокрит. — Станет легче, поверь мне.

Никомах сходил к колодцу, попил воды и снова уселся на пороге, вздыхая.

— Ты мешаешь мне работать, — сказал Демокрит, когда ему надоели вздохи Никомаха. — Или открой мне причину твоей печали, или уходи. Кстати, не присылай сегодня ко мне Никия: мне нужно побывать в городе, в книжной лавке, договориться с хозяином лавки о продаже книги.

— Какой книги? — спросил Никомах.

— Какой? Я, видишь ли, закончил книгу против Протагора. Хочу, чтобы переписчики размножили ее…

— Против Протагора? — удивился Никомах.

— Да, против Протагора.

— Протагор — всеми уважаемый мудрец, у него много учеников, он лучший оратор, архонты всегда обращаются к нему за советами… Я был бы рад, когда бы мой Никий учился у него, но обучение у Протагора дорого стоит, мне не по средствам. Он друг Перикла…

— Он враг истины, — остановил Никомаха Демокрит. — Но мы поговорим об этом в другой раз. Теперь же мне некогда. Ступай домой и скажи Никию, чтобы он не приходил…

— Он не придет, — сказал со вздохом Никомах. — Он больше к тебе не придет, Демокрит…

— Что случилось с Никнем? — встревожился Демокрит. Он успел привязаться к мальчику, хотя занятия с ним требовали большого терпения. Никий был не очень прилежным учеником и отвлекался по любому поводу. Защебечет ли птица, прилетит ли бабочка, зашуршат ли листья на деревьях, появится ли телега на дороге — все отрывало его от занятий.

— С Никием ничего не случилось, — ответил Никомах.

— Что же тогда?

— Ты давно не был в городе, Демокрит. А весь город говорит о тебе…

— Обо мне? — усмехнулся Демокрит. — Интересно. И что же говорит обо мне город?

— Не знаю, как и ответить.

— Да уж как-нибудь постарайся, а то я умру от нетерпения, Никомах. Ну, не мучай меня, говори.

— Я был вчера на рынке, продавал баранов, — вздыхая, начал рассказывать Никомах. — Покупатели были разные. С одним из них у меня зашел разговор о Никии. Никий был со мной, помогал мне…

— И что же?

— Не торопи меня.

— Ладно, ладно. А ты постарайся покороче, Никомах. Да и времени у меня мало — пора идти.

— Вот и хорошо. — Никомах вдруг поднялся: — Ты иди. И я пойду. В городе все сам узнаешь. Я же не хочу обижать тебя. Не я придумал о тебе такое. А сына я не стану больше присылать к тебе, иначе надо мной все смеяться станут. Да и сыну еще долго жить, не хочется, чтоб о нем говорили, будто он ученик… твой ученик… Пойду я. — Никомах заторопился к воротам, но Демокрит догнал его, остановил.

— Нет, Никомах, — сказал он, — так ты не уйдешь. — В голосе Демокрита прозвучала угроза. — Так почему не придет ко мне Никий?

— Надо мной смеялся весь рынок, Демокрит, когда я сказал, что ты обучаешь Никия.

— Почему?

Никомах промолчал.

— Почему? — Демокрит схватил Никомаха за плечи и тряхнул — Ну? Почему?

— Все стали смеяться и говорить… — Никомах опустил голову. — Все стали говорить, что моего сына обучает сумасшедший.

— А… — Демокрит отпустил Никомаха. — Сумасшедший — это я…

Никомах кивнул:

— Ты, Демокрит. Я этому не верю, но весь город говорит.

— Весь?

— Думаю, что весь. Об этом объявил на агоре Сокл. Многие его поддержали.

— Кто?

— Не знаю. Так мне сказали. Сокл отправил в Совет требование, чтобы тебя объявили сумасшедшим всенародно…

— Зачем?

— Чтобы отправить тебя в храм Асклепия и содержать тебя там до тех пор, пока ты не излечишься от безумия, или до конца жизни…

— Сон в храме Асклепия! — захохотал вдруг Демокрит, чем не на шутку испугал Никомаха. — Лучшее из лекарств! О боги, как глупы ваши создания! Что еще, Никомах? Что еще? — продолжая смеяться, спросил Демокрит.

— Они отнимут у тебя усадьбу.

— Что еще?

— Они сожгут твои сочинения, чтобы твои мысли не стали причиной безумия других…

— Что еще?! Ну! Что еще?!

— Все, Демокрит, — ответил Никомах, пятясь к воротам. — Это все. Больше я ничего не слышал.

— Ладно, — махнул рукой Демокрит и перестал смеяться. — Иди, Никомах. И не присылай больше Никия. Я не стану на тебя сердиться. Спасибо тебе: ты спас меня от голодной смерти и холода зимой. Теперь весна — я не пропаду. Будь здоров, Никомах!

— Я пришлю тебе вина, — сказал тот, остановившись за воротами. — С вином душа не страдает…

— Ты прав, Никомах, — поблагодарил его Демокрит. — Еще раз спасибо. С вином душа не страдает. Хотя следует знать, что говорил Гераклит из Эфеса. Сухая душа, говорил он, мудрейшая и наилучшая. Стать влажной — для души наслаждение. Но и смерть души — влага.

— У тебя сухая и сияющая душа, Демокрит, — сказал Никомах. — Я не верю Соклу.

Дурная весть, которую принес ему Никомах, не изменила его намерения побывать в городе и продать владельцу книжной лавки свитки с сочинением против Протагора. Он отправился в город сразу же, как только ушел Никомах.

Был полдень, когда он поднялся на рыночную площадь. Шумная толпа текла вдоль лавок, набитых всякой всячиной. Горшечники зазывали покупателей, постукивая звонкими палочками по пустым кувшинам и чашкам. Белые, пурпурные и голубые ткани раскачивал ветер у лавок ткачей. Зазывалы на разные голоса расхваливали товары своих хозяев. Скрипели и грохотали на площади телеги, блеяли овцы, мычали быки. Рыночные запахи дурманили, опьяняли. Вызревшее вино, разогревшийся под теплым солнцем чеснок, мясной и рыбный дым, запах горячего оливкового масла — праздник для всякого, кто не лишен обоняния. Для имеющих уши — веселый многоголосый гомон. Для глаз — пестрое кружево толпы.

Демокрит всегда с некоторой завистью взирал на людей, беззаботно предающихся рыночной суете. Какое отдохновение для души, какая радость бытия!

С тех пор как умерла Клита, он не бывал здесь. Да и не сравнить зимний рынок с весенним. Обилие зелени на прилавках торговцев, обилие солнца, неосознанное чувство всеобщего обновления, сквозящее в улыбках, в звонких голосах, в блеске глаз, в живости — это приносит только весна.

— Эй, Демокрит! — окликнул его голос из толпы. — Остановись.

Демокрит остановился и стал искать глазами человека, окликнувшего его.

— Ты еще не бросаешься на людей? — спросил его огромного роста детина, стоявший за прилавком, на котором были разложены орехи и сушеные фрукты. — Ты еще не кусаешься?

Демокрит с трудом подавил в себе желание разбить детине посохом голову, лишь качнулся в его сторону и пошел прочь. Вслед ему грянул смех, послышались крики.

— Это тот самый Демокрит, который отравил своего брата!

— Не больные платят ему за лечение, а он платит больным, чтобы те скрывали от людей, как он лечит. Поэта Диагора отослал с девицей в Афины, старуху Клиту скрывал от всех, а она померла…

— Говорят, что по ночам он ходит на кладбище и там хохочет! Многие слышали!

— Да! — остановился Демокрит. — Хохочу! Я хохочу над вами, валяющимися, подобно свиньям, в грязи! Вы все боитесь смерти, пожираете предметы роскоши, хотите забыть о своей смерти! Вам страшно умирать, потому что после вас останется только грязь — ни доброго дела, ни высокого поступка, ни умной мысли! Я хохочу над вами! — крикнул в ответ Демокрит и захохотал.

Все шарахнулись от него. А он долго не мог уняться, видя, как все расходятся, глядят на него с суеверным страхом. Только корова, брошенная кем-то, осталась рядом. Жуя свою жвачку, она спокойно смотрела на него и даже тянула к нему голову, словно он был ее хозяином. Демокрит перестал смеяться, подошел к ней и почесал ей лоб.

— Он сглазит ее! — завопил кто-то. — Он напустит на нее бешенство! Эй ты, отойди от коровы!

Демокрит плюнул и зашагал прочь, стуча по мостовой посохом — толстой орешиной, которая заменила ему прежний посох.

Хозяин книжной лавки Ферид встретил Демокрита приветливо, хотя некоторая настороженность во взгляде Ферида не ускользнула от Демокрита. Ферид предложил ему вместе пообедать, был предупредителен.

После обеда, коснувшись рукой свитков, которые принес Демокрит, спросил, улыбаясь:

— Что-нибудь новенькое?

— Да. Называется: «В защиту истины или против Протагора», — ответил Демокрит.

— Против Протагора? — На лице Ферида появилось уже знакомое Демокриту выражение удивления — точно так был удивлен Никомах. — Против Протагора… — Ферид тихо засмеялся. — Против своего ученика, Демокрит… Впрочем, я понимаю: Протагор отрицает всякие догмы…

— Истины.

— Да, истины, — согласился Ферид. — Должно быть, — он снова коснулся свитков, — это очень-очень интересно. Сочинение, несомненно, будет пользоваться спросом. Протагора все знают. Да и тебя, Демокрит, теперь все знают. Особенно после заявления Сокла на агоре… Ты слышал об этом, Демокрит?

— Да, Ферид. Сегодня на рыночной площади меня осыпали черной ложью.

— Поразительно! Поразительно! — всплеснул руками Ферид. — Только боги святы для толпы…

— Благодарю тебя, Ферид. Ты купишь мое сочинение?

— Нет, Демокрит, — печально ответил Ферид. — Мне очень хочется купить это твое сочинение, но я не сделаю этого ради тебя, Демокрит.

— Если ради меня, то следует как раз купить. Я сижу без денег, ученик убежал от меня — родители его опасаются насмешек: ведь я сумасшедший…

— Я куплю любое другое твое сочинение, Демокрит, но не это.

— Объясни, почему.

— Если вот это сочинение, — Ферид похлопал по свиткам ладонью, — попадет теперь к Протагору, он составит обвинительную речь для Сокла. Протагор — самый лучший логограф в Абдерах. Те, кому он писал речи, всегда добивались своих целей, Демокрит. Кстати, не только Сокл говорил о тебе на агоре, но и некоторые другие. Среди других были ученики Протагора. Еще не сам Протагор, Демокрит, но уже его ученики. Ты, кажется, обозвал Протагора болтуном. В защиту Протагора поднялись многие — почти все, кто чем-либо обязан ему. Для тебя это плохо, Демокрит. Бойся Протагора. Кто выступает против него — проигрывает. Протагор — твой посев, Демокрит.

— Увы, Ферид, Оказывая благодеяние, берегись, чтобы тот, кому оказываешь благодеяние, предательски не воздал тебе злом за благо.

— Прекрасные слова, Демокрит. Они украсили твою книгу о наставлениях Пифагора. Теперь Сокл гордится, что эту книгу сожгут как плод сумасшедшего.

— И все-таки я хочу, чтобы это мое сочинение прочли абдеритяне. Их кумир стоит на глиняном постаменте. Я хочу сразиться с ним, Ферид. Ради истины.

— И лишиться всякой возможности защищать ее когда-либо. Будь же благоразумен, Демокрит. Продай мне другое свое сочинение.

— Другого нет.

— Жаль. А это я не куплю.

— В таком случае я прочту его на агоре, Ферид, — сказал Демокрит, беря свитки. — Я прочту его от первого слова до последнего. Потом ты захочешь купить его, но я тебе не продам.

— Ах, Демокрит, Демокрит… — вздохнул Ферид. — Ты живешь совсем в ином мире, чем все мы. Тебя вырвут из него, оплюют и отправят в храм Асклепия. Я не хочу принимать участия в этом постыдном деле. Сам руби себе голову, Демокрит. Сам.

— Что ж, прощай, Ферид.

— Прощай. Напомню тебе твои же слова: когда враждуют два мудреца, выигрывает глупость.

— Или истина, — сказал Демокрит. — Пусть твои переписчики добавят эти два слова: «или истина».

Ферид догнал Демокрита на улице и сунул ему в руку мешочек с деньгами.

— Это за что же? — спросил Демокрит.

— Твоя книга о Пифагоре станет теперь на два слова длиннее, — сказал Ферид. — Это стоимость двух твоих слов.

— Не скажешь ли ты, Ферид, сколько будут стоить эти два слова через три тысячи лет, когда я, согласно верованиям египтян, вновь появлюсь на земле?

— Тогда и узнаешь, Демокрит, — ответил, смеясь, книгопродавец. — Я же мечтаю появиться через три тысячи лет с твоей книгой под мышкой, Демокрит.

— Почему?

— Думаю, что за нее я смогу приобрести такую же книжную лавку, какая у меня есть сейчас, со всеми ее книгами.

— Ты мне льстишь, Ферид.

— Впереди у тебя много печали, — вздохнул Ферид. — Я хотел тебя немного развеселить.

* * *

Демокрит не рискнул вновь появиться на рыночной площади, хотя надо было купить еды. Решил, что хлеб и мясо ему продаст Никомах. Все на рынке стоит денег, кроме сплетен. Весь город живет рынком, а рынок — сплетнями. Так было и раньше, в древние времена. А значит, все поучения мудрецов на этот счет не стоят и обола. Впрочем, давно замечено, что нравы не улучшаются, а портятся, потому что нравы создаются не поучениями, а обстоятельствами жизни. Обстоятельства же таковы, что обман и злословие приносят деньги, а честность и доброта ведут к нищете. С такими печальными мыслями Демокрит вышел из города.

Кто-то побывал в доме в его отсутствие. Он почувствовал это, еще не найдя тому разумных доказательств. Потом он стал искать доказательства и вскоре нашел их: его ларь с книгами был передвинут ближе к двери, к свету — стало быть, кто-то заглядывал в него, хотел получше разглядеть содержимое ларя. Неизвестный посетитель прикасался к пустой амфоре — должно быть, хотел проверить, есть ли в ней вино, приподнял ее и снова прислонил к стене, но не в том месте, где она стояла прежде, а чуть левее: справа осталась выбоина, в которую она упиралась раньше краем горловины. Неизвестный трогал его постель; открыл, забыв закрыть, чернильницу.

Демокрит заглянул в комнату, где прежде жили Клита и Алкибия, обошел вокруг дома, проверил, не прячется ли кто в кустах и за оградой.

Никого не обнаружив, вернулся в свою комнату и прилег отдохнуть. Одно было ясно, что в доме побывал не вор — ничего не пропало ни из ларя, ни из одежды. Кто же тогда? Какой-нибудь бродяга?

Но бродяга тоже не ушел бы из дома с пустыми руками: мог бы прихватить с собой сыр, или хлеб, или орехи. Но все это осталось нетронутым.

Возвратилась Алкибия? От этой мысли Демокрит вскочил и бросился к двери. Но на пороге остановился, обозвал себя ослом, снова вернулся к постели и лег. Давно он не вспоминал об Алкибии — кажется, со времени похорон Клиты. Так почему же вспомнил теперь? Потому ли, что на рыночной площади глупцы напомнили ему о ней и Диагоре? Или голубой скарабей, лежащий в ларе среди книг, вызвал в памяти ее образ? Но разве он видел сегодня этого скарабея?

Демокрит снова поднялся, придвинул к себе ларь и принялся искать скарабея — голубого жука, которого он некогда подарил Алкибии и который она не взяла с собой, замыслив побег. Он перебрал — и не один раз — все вещи в ларе. Сначала торопился, потом стал осматривать внимательно.

Скарабея в ларе не оказалось.

— Вот что пропало! — вскрикнул Демокрит, убедившись, что жука нет. — Это она! Здесь была она! Алкибия! — закричал он во весь голос. — Алкибия! Где ты, Алкибия! — С этими словами он выбежал за порог и чуть не сбил с ног Фавбория, неожиданно оказавшегося во дворе.

— Что с тобой, Демокрит? — спросил Фавборий, удерживая Демокрита за плечи. — Ты куда так мчишься? Я слышал имя женщины. Ты мчишься за женщиной? — засмеялся Фавборий.

— Ты? — удивился Демокрит. — Ты! — он крепко обнял Фавбория. — Соперник Одиссея, великий мореплаватель, мой друг! Каким ветром тебя сюда занесло?

— Рад?

— Рад! Счастлив!

— Эй! — Фавборий обернулся к слугам, стоявшим за воротами. — Входите!

Двое слуг вошли во двор, неся большую корзину, покрытую голубым холстом.

— В этом доме есть женщины? — спросил Демокрита Фавборий.

— Нет.

— Нет? — в свою очередь удивился Фавборий. — За кем же ты мчался?

— За тенью, — вздохнув, ответил Демокрит.

— За тенью? Видно, ты и впрямь тронулся умом, мой друг…. Но об этом потом. Внесите корзину в дом и сделайте все, как если бы мы были на корабле, — приказал Фавборий слугам. — В этом доме нет женщин.

— В этом доме нет также ложа, достойного гостя, — сказал Демокрит. — Пусть развернут скатерть на полу.

— Вы слышали? — Фавборий подал слугам знак рукой: — Поторопитесь.

* * *

Они пировали до захода солнца. Рабы Фавбория прислуживали им: разламывали хлебы и сыр, резали соленую свинину, разбавляли и подавали вино.

Фавборий оказался щедрым гостем: он не только принес с собой угощение, он принес с собой также веселые разговоры, которые он охотно затевал в промежутках между чарками и прерывал лишь тогда, когда у него просыхало горло. Но стоило ему выпить глоток вина, как слова снова начинали вылетать из него веселым роем. Так вспыхивает пламя, когда в него подливают масло. Фавборий вернулся из Афин, где он провел все зимние месяцы, и был набит новостями, как хороший матрац шерстью.

— У Сократа родился еще один сын, — рассказывал он очередную новость. — Его спросили: «Это который же по счету ребенок у тебя?» — «Спросите у моей жены», — ответил Сократ. «Разве ты не знаешь сам?» — удивились спрашивающие. «Я могу ошибиться, — ответил Сократ. — И тогда моя жена Ксантиппа набросится на меня с кулаками. А истина, которую вколачивают кулаками, мне не нужна».

— Ты виделся с Сократом? — спросил Демокрит, смеясь.

— Да. Мы встретились с ним на улице. Увидев, что у меня светлые волосы, он спросил: «Скажи, у твоего отца тоже такие же волосы?» — «Да», — ответил я. «И у матери?» — спросил он. «И у матери». — «Правильно, — заключил он. — Дети похожи на своих родителей… А хорошо ли твои родители были воспитаны?» — спросил он. «Хорошо», — ответил я. «Я в этом сомневаюсь, — сказал Сократ. — Иначе ты уступил бы мне дорогу, как и подобает воспитанному человеку», — он строго взглянул на меня и пошел дальше.

Демокрит захохотал. Потом выпил вина, утер лицо краем скатерти.

— И ты не догнал его, чтобы отплатить за обиду? — спросил он Фавбория.

— Нет, — ответил Фавборий. — Ты сам говорил, что с мудрецами можно сражаться только одним оружием — мудрым словом. Кто прибегает к другому оружию, тот заведомо глуп.

— Спасибо, Фавборий.

— За что благодаришь меня, Демокрит?

— За то, что помнишь мои слова.

Слуги поднесли им вино. Фавборий и Демокрит молча выпили, возвратили чаши слугам.

— Надолго ли в Абдеры? — спросил Демокрит.

— Через месяц уйду, — ответил Фавборий. — А может быть, и раньше.

— Далеко?

— Сначала в Клазомены, затем в Египет.

— В Клазоменах возьмешь оливковое масло?

— Да.

— Пусть рабы уйдут, — сказал Демокрит, помолчав. — У меня есть к тебе разговор.

— Уйдите, — приказал рабам Фавборий. — Постойте у ворот.

Рабы покорно вышли.

— Слушаю тебя, — сказал Фавборий.

— Я знаю вот что, — придвинувшись к Фавборию, заговорил вполголоса Демокрит. — За спиною лекаря Сокла, который выступил против меня на агоре, стоят более сильные враги — аристократы, жрецы. Я, Фавборий, готов сразиться с ними. Ведь должен же кто-то восстать против этих заносчивых ослов и постоять за истину? Я чувствую, я знаю, что истина избрала своим защитником меня…

— Я боюсь за тебя, — сказал Фавборий.

— Я же ощущаю радость, предчувствуя сражение… — Демокрит замялся. — Но хочу тебя попросить: если я погибну, увези мои рукописи в Афины, Фавборий.

— Нет! — замахал руками Фавборий. — Нет!

— Успокойся, — вздохнул Демокрит, — Я прошу тебя…

Фавборий помолчал, потом сказал, положив Демокриту руку на плечо:

— Я пришел к тебе с предложением, Демокрит. Тебе надо уехать из Абдер… Да, да! — не дал он заговорить Демокриту. — Тебе непременно надо уехать. Я слышал, что о тебе говорят в городе. И о том, что ты сошел с ума, и о том, что ты изуродовал лицо Диагору, и о том, что ты отравил няньку… Обо всем, Демокрит. Я знаю, что скоро тебя призовут к верховному жрецу, который определит, сумасшедший ли ты…

— Меня? К жрецу?

— Да. Разве ты не знаешь? И если верховный жрец заключит, что ты сумасшедший, тебя запрут в храме Асклепия в Эпидамне⁵⁴.

— А если он признает меня здоровым?

— Тогда тебя будут судить за растрату отцовского наследства. В лучшем случае тебя не похоронят после смерти…

— Меня меньше всего беспокоит то, что будет после смерти… Возможно, что я бессмертен, — засмеялся он.

— В худшем, — продолжал Фавборий, — тебя решением фесмофетов⁵⁵ изгонят из Абдер.

— Тогда-то я и уеду.

— Надо сейчас. Зачем позволять глупцам потешаться над мудростью? Я предлагаю тебе мой корабль. Сначала поплывем в Клазомены, затем в Египет, из Египта в Аттику. Ты можешь остаться в Афинах — сама богиня покровительствует в этом городе философам.

— Нет, дорогой Фавборий, — сказал Демокрит. — Обещай, что ты отвезешь мои рукописи в Афины.

— Кому? Кому я их передам?

— Об этом мы еще поговорим, — сказал Демокрит. — Мне надо подумать.

Фавборий встал, расправил складки плаща. Поднялся и Демокрит.

— Хорошо, — сказал Фавборий. — Я отвезу твои рукописи в Афины и передам их тому, кому ты захочешь. Но дай и ты мне обещание.

— Какое, Фавборий?

— Не отказываться от моих услуг, которые я захочу тебе оказать, когда придет время…

— Какое время?

— Тяжелое время, Демокрит.

— Хорошо. Прощай, Фавборий.

Во дворе послышалась возня, приглушенные крики.

— Что там? — крикнул в темноту Фавборий.

— Поймали человека, — ответил один из его рабов. — Он крался к дому…

— Ведите его сюда, — приказал Фавборий.

Слуги привели худого, испуганного человека, который был одет так плохо, как только могут быть одеты рабы у самого скупого хозяина.

— Кто ты? — спросил его Фавборий.

Человек испуганно мигал глазами.

— Кто ты? — повысил голос Фавборий.

— Мы нашли у него вот это, — сказал один из слуг Фавбория, протягивая на ладони голубого скарабея.

— Это мой скарабей, — сказал Демокрит. — Он похитил его из моего ларя.

— Кто ты? — грозно спросил Фавборий. — Или ты ответишь, или я убью тебя!

Пойманный человек оказался рабом Дамаста, брата Демокрита. Он признался, что Дамаст приказал ему следить за Демокритом и подслушивать все его разговоры с другими людьми.

— Зачем? — спросил Демокрит.

— Дамаст сказал, что ты знаешь способ быстро разбогатеть…

— Ха-ха! — засмеялся Демокрит. — Действительно знаю. Способ вот какой: надо в полнолуние посеять деньги на кладбище между могил. В следующее новолуние там вырастут деревья с золотыми листьями. Передай это Дамасту… Отпустите его, — сказал он слугам Фавбория. — Пусть идет.

Слуги повиновались.

Раб Дамаста исчез в темноте.

— Спасибо тебе за дружбу, — сказал на прощанье Фавборию Демокрит.

— Буду счастлив, если твои предчувствия не сбудутся, Демокрит. Мне легче потерять жизнь, чем тебя, — ответил Фавборий.

Демокрит проводил его до ворот.

— Слушай, Демокрит, возьми у меня немного денег. Сколько тебе нужно? Просто так. Я не стану требовать, чтобы ты их вернул.

— Нет, — ответил Демокрит и добавил, засмеявшись: — В бой лучше всего бросаться с пустым желудком…

Посыльный подал Демокриту дощечку с письмом, из которого Демокрит узнал, что верховный жрец Абдер приглашает его для беседы.

— Где ждет меня верховный жрец? — спросил Демокрит у посыльного.

— Я провожу тебя, — ответил тот.

— Ты раб?

— Да, я государственный раб. Я исполняю должность стража при булевтерии⁵⁶. Вечером я опоясываюсь мечом, — не без хвастовства ответил раб. Он был рослый и смуглый до черноты. На нем была черная хламида с большой начищенной до блеска медной застежкой на плече. Руки посыльного были столь устрашающе волосаты, что Демокрит внутренне содрогнулся — подумал, что раб исполняет, наверное, не только должность стража при булевтерии, но и должность палача при тюрьме.

— Ты лидиец? — спросил Демокрит.

— Да, — ответил раб. — Я родился от лидийца, — он улыбнулся, показав крупные желтые зубы.

— Верховный жрец стар?

— Да. У него седые волосы.

— Где он ждет меня? — снова спросил Демокрит, подвязывая к ногам педилы⁵⁷.

— Я провожу тебя, — ответил раб. — Поторопись.

Демокрит подумал, что раб при необходимости доставил бы его к верховному жрецу силой.

— Ты любишь деньги? — спросил его Демокрит.

— У тебя много денег?

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я и не обязан отвечать, — сказал раб.

— Тебя хорошо кормят?

Раб промолчал.

— Ты много спишь и не делаешь тяжелой работы?

Раб снова промолчал.

— У тебя есть жена и дети, которые тоже будут рабами?

— Да! — рявкнул в ответ посыльный.

От этого крика Демокрит вздрогнул, потом расхохотался и пошел к колодцу, чтобы напиться.

Посыльный последовал за ним.

— Уж не думаешь ли ты, что я убегу? — спросил Демокрит.

— Я тоже хочу пить, — ответил раб.

Это были последние слова, которыми они обменялись друг с другом. Больше Демокрит ни о чем не спрашивал раба, а раб не заговаривал с ним, молча шагал следом.

У булевтерия Демокрит остановился, не зная, куда идти дальше. Раб указал рукой на храм с белыми мраморными колоннами — храм Аполлона, у входа в который толпились люди в белых праздничных одеждах. Эти люди, едва Демокрит и посыльный приблизились к храму, расступились, образовав узкий проход, зашумели, перебрасываясь словами.

— По лицу видно, что сумасшедший, — услышал Демокрит сказанное одним из них и понял, что это сказано о нем.

Демокрит взглянул на говорившего и узнал в нем ученика Протагора.

«Ах, вот что это за люди, — сказал себе Демокрит, — Праздные зеваки, ученики Протагора, молодые бездельники хотят увидеть мой позор».

— Его книга о Пифагоре — собрание пошлостей! — засмеялся другой. — Только сумасшедший мог составить такую глупую книгу.

— Я хотел бы посмеяться вместе с вами, — замедлив шаг, сказал Демокрит, — Но, увы, настоящее веселье наступит тогда, когда для вас придет время обливаться слезами.

Он хотел сказать этим только то, что придет время, когда он будет веселиться и смеяться над ними, что у него и у них разные причины для веселья, и совсем не вкладывал в эти слова тот печальный смысл, который они приобрели потом.

Молодые люди зашумели в ответ, захохотали еще громче. Этот шум смеющихся над ним учеников Протагора сопровождал его все то время, пока он поднимался по ступенькам к дверям храма.

После яркого солнечного света, заливавшего агору, храм встретил его сумраком. Посыльный положил ему руку на плечо и повел к двери, которую Демокрит не сразу разглядел. Дверь открылась без шума. За ней оказалась еще одна дверь. Посыльный осторожно приоткрыл ее, просунул голову в щель, сквозь которую хлынул свет, и тихо сказал:

— Пришел Демокрит. Ему можно войти?

— Пусть войдет, — ответил слабый старческий голос.

Посыльный сделал Демокриту знак рукой и легонько подтолкнул его в спину, когда он приостановился на пороге ярко освещенной солнечным светом комнаты.

— Входи, — приказал ему все тот же старческий голос. — Я ждал тебя.

Перед высоким окном, выходившим в рощу, которая с трех сторон окружала храм Аполлона, стоял верховный жрец — сутулый, худой старик с белой головой и такой же белой бородой. И одежда на нем была белая, из тонкой шерсти. Он опирался одной рукой о подоконник, другой пригласил Демокрита подойти поближе.

— Что ты видишь за окном? — спросил жрец, когда Демокрит подошел к нему.

— Рощу, — ответил Демокрит.

— Из чего состоит она?

— Из деревьев.

— Из чего состоят деревья?

— Из листьев, ветвей, ствола и корней.

— Разве ты видишь корни?

— Я не вижу корней, но я знаю, что они есть у каждого дерева.

— Из чего состоят листья, ветви, ствол и корни? — спросил жрец.

— Из атомов, — ответил Демокрит.

— Из чего состоят атомы?

— Они не имеют частей.

— Кто создал деревья?

— Они вырастают из семян, — ответил Демокрит.

— Кто создал семена?

— Они вырастают на деревьях.

— Так было всегда? — спросил жрец, взглянув в лицо Демокриту. — Всегда были деревья и семена? Или было время, когда были только семена?

— Здесь я вынужден обратиться к мнениям мудрецов, — ответил Демокрит, — так как не был свидетелем событий столь удаленных во времени.

— Что говорят мудрецы? — спросил жрец.

— Из всех мнений мне кажется истинным то, в котором утверждается, что все произошло из атомов, различным образом сцепляющихся.

— Все?

— Все.

— И боги? — помолчав, спросил жрец.

— И боги, — ответил Демокрит.

— По какому же закону сцепляются атомы, по чьему мудрому установлению?

— По закону необходимости.

— Из чего рождается необходимость?

— Из движения. Вселенский вихрь увлекает все. Легкие атомы стремятся к поверхности, тяжелые — скапливаются внутри, подобное соединяется с подобным, сгущается и разрежается, распадается на части, смешивается, проникает одно в другое — и вот в этом бесконечном движении бесконечно разнообразных и бесконечных по числу атомов возникает все существующее, исчезает все существующее и возникает вновь, чтобы исчезнуть и появиться…

— Какую роль отводишь ты богам в этом мире? — спросил жрец.

Демокрит ответил не сразу: он знал, что этот вопрос — самый главный. Если он ответит, что боги не играют в этом мире никакой роли, он подставит себя под неминуемый и страшный удар. Если же он скажет, что боги, появившись в мире, завладели им, он предаст истину ради собственного покоя.

— Боги делают то, что они делают, — сказал он, — не больше и не меньше того. А так как многое в этом мире совершается руками людей, то власть бога живет человеческой верой в него.

— Хорошо, — сказал жрец, помолчав. — А не являются ли боги выдумкой невежественных людей? — глаза его сузились и замерли.

— Были люди, которые так говорили. Этих людей подвергали гонениям, приговаривали к смертной казни. Их судили по законам тех государств, в которых они жили. По законам Абдер, люди, отрицающие существование богов, подлежат смертной казни. Чтобы нарушить этот закон, достаточно сказать: «Боги — пустая выдумка невежественных людей». Я не хочу преступать этот закон, и никто не принудит меня сделать это.

— Разумно, — сказал верховный жрец.

Он отошел от окна и опустился со вздохом в кресло — устал стоять.

— Ты тоже можешь сесть, — сказал он Демокриту, указав рукой на другое кресло, стоявшее шагах в трех от него.

— Я думал, что разговор окончен, — сказал Демокрит.

— Нет, — ответил жрец. — Мне нужно задать тебе еще несколько вопросов.

Демокрит подошел к креслу и сел.

— Я готов отвечать, — сказал он.

Жрец усмехнулся, покачал головой.

— Ты написал, что счастье — покой, отсутствие страданий. Что следует стремиться к покою тому, кто хочет быть счастливым. Правильно ли я излагаю твою мысль, Демокрит?

— Да, — ответил Демокрит.

— Но вот есть обстоятельства, когда счастье в страдании, даже в смерти. Я говорю о тех, кто страдает ради спасения жизни других, кто гибнет в бою за свой народ, кто испытывает мучения от врагов, отстаивая свой город, или правду, или истину… Следует ли избегать этих страданий? И если следует, то согласуется ли это с твоим советом избегать страданий?

— Предать друга, истину, народ из страха перед смертью или телесными мучениями — значит, оказаться во власти вечных и жестоких душевных страданий. Мужественные люди предпочитают этим страданиям смерть и принимают ее если не с радостью, то спокойно.

В окно влетела ласточка. Щебеча, покружилась под потолком и выпорхнула в окно.

— Вот образ человеческой судьбы, — сказал, проводив взглядом ласточку, жрец. — Мы появляемся в этом мире, кружимся и исчезаем. Что лучше — сделать несколько кругов или один, никто не знает.

— Глупцы, боясь смерти, желают долгой жизни. А между тем следует бояться старости, ибо у старости нет надежд…

— Ты обо мне? — вскинул голову жрец. — Говорят, ты отравил свою няньку, — не дал он ответить Демокриту. — Говорят, ты изуродовал неумелым лечением лицо поэту Диагору. Говорят, ты хохочешь на могилах, собираешь ядовитые травы и камни и называешь глупцами всех, кто перечит тебе… Иные, жалея тебя, говорят, что ты повредился в уме и поступаешь противу правил не злонамеренно, а по несчастью, постигшему тебя. Говорят, что ты хочешь хитроумным способом разорить богатых абдеритян и сделать их нищими!

Лицо верховного жреца налилось кровью и ноздри старческого дряблого носа задвигались как у лошади, почуявшей приближение кровавой битвы.

— Я не знаю, что лучше, — продолжал он, выпрямившись в кресле, — что для тебя лучше: признаешь ли ты себя сумасшедшим — и тогда тебя ждет тихая и обеспеченная жизнь в храме Асклепия, или же ты подтвердишь злонамеренность всех совершенных тобой поступков и высказываний — и тогда тебя ждет позорное изгнание из Абдер, если не худшее. Когда я говорю о худшем, я имею в виду наказание за то, что ты — суду это предстоит доказать, разумеется, — отвергаешь отечественных богов и замышляешь зло против своих сограждан… Выбирай, — сказал жрец, — либо храм Асклепия, либо изгнание, либо худшее.

— Худшее — это смерть? — спросил Демокрит.

— Да.

— Я предпочту смерть, если будет доказана моя вина. Демокрит встал — Теперь я могу уйти?

— Нет, — ответил жрец. — Садись, — приказал он. — Разговор наш еще не окончен.

Демокрит сел.

— Что же еще? — спросил он.

Жрец потер лицо ладонями, потряс головой, прогоняя усталость, спросил, вздохнув:

— Всегда ли следует говорить истину?

— Всегда, — ответил Демокрит.

— Всегда ли ты следуешь этому принципу?

— Всегда, когда истина может быть услышана.

— Объясни, — потребовал жрец.

— Разумный не высевает зерна на камни, не черпает воду корзиной, не призывает на помощь льва, не прыгает с дерева вниз головой, не открывает сердце врагу. Изреченная истина должна жить. И если это так, ее можно произнести и умереть.

— Ты хочешь сказать, что истина выше закона?

— Общая польза — основа закона. Истина же общеполезна.

— Как ты можешь знать, что является общеполезным?

— Общеполезна истина. Перед нею отступает зло.

— С чем ты сверяешь свою мысль, чтобы убедиться в ее истинности? Не с мнением ли большинства, которое может быть столь же ложно, как и твое собственное мнение?

— Я сверяю мысль с законами природы, — сказал Демокрит. — Природа не обманывает и не заблуждается.

— Теперь следует вернуться к началу этой части разговора, — сказал верховный жрец. — Я понял тебя так: ты не хочешь открывать передо мной своих истинных убеждений, не хочешь говорить правду, так как считаешь, что не для меня добывал истины, а для всех. Но ведь и я принадлежу ко всем.

— Да, — согласился Демокрит.

— Общая польза не может действовать во вред мне?

— Да.

— Что полезно всем, то полезно и мне?

— Возможно.

— Почему же ты скрываешь от меня свои убеждения, но готов открыть их перед всеми остальными абдеритянами?

— Зерна гибнут на камнях, — ответил Демокрит. — В лучшем случае они достаются птицам.

— Так, — поднялся жрец и торжествующе взглянул на Демокрита. — Я узнал то, что хотел узнать. Ты лгал, отвечая на мои вопросы, ты старался скрыть от меня правду, ты говорил не то, что думаешь, и, стало быть, думаешь не то, что говоришь. Когда ты признаёшь на словах существование богов, в душе ты их отрицаешь. Когда ты признаёшь на словах законы Абдер, в душе ты их презираешь. Когда ты называешь истинным одно, в душе ты считаешь истинным совсем другое, противоположное тому, что ты говоришь. Так ли это? — Голос верховного жреца зазвучал на победных тонах. — Да, это так, — ответил он самому себе. — И вот твое истинное лицо: ты отравитель, ты замышляешь зло против абдеритян, ты отрицаешь существование богов, душа твоя развращена ложными знаниями и преисполнена ненависти к людям.

Демокрит вскочил на ноги. Он хотел крикнуть: «Это ложь!», но не крикнул, а громко расхохотался. И хохот его, откатываясь эхом от высоких потолков, разнесся по всему храму. Жрец вскинул руки, словно защищаясь, отступил к окну.

— Ты поймал меня, жрец! — произнес сквозь смех Демокрит. — Ты поймал меня! Ты поймал за хвост зайца! А хвост у зайца маленький, заяц вырвался, в руке остался только пух…

— Можешь идти, — сказал Демокриту жрец, когда тот перестал хохотать. — Я больше не держу тебя.

— Но я не все сказал. — Демокрит приблизился к жрецу: — Я не могу уйти, не сказав всего. Мне известно, чего ждет Совет: заключения о том, сумасшедший я или нет. Вину мою может установить только суд. Кстати, суд установит мою невиновность, потому что я не отравитель — Клита умерла от старости и болезней; не врачеватель-невежда — поэт Диагор избавлен мною от недуга; не хитроумный разоритель абдеритян — они едят на золоте, а я — на глиняных черепках, да и то не каждый день; не враг отечественных обычаев и богов — боги не гневаются на меня, а абдеритяне не слышат от меня дурных слов, хотя они причинили мне уже много обид, оболгав меня перед верховным жрецом; не безумец, наконец, потому что ни мои мысли, ни мои поступки не противоречат законам природы. Недоброжелательство, зависть, невежество и глупость одних, ложное самолюбие, высокомерие, легкомыслие и лживость других, душевная слепота третьих сделали меня в глазах верховного жреца безумцем и преступником. Истина же заключается в том, что следует доверять не молве, не чувствам, но здравому смыслу.

— Постой, — сказал жрец, когда Демокрит направился к двери.

Демокрит остановился. Жрец приблизился к нему, коснулся пальцами его плеча, спросил усталым голосом:

— Ты много знаешь?

— Да.

— Но ты не все знаешь.

— Да. Кто стремится узнать все, тот рискует остаться невеждой.

— Ты не знаешь, как возник этот мир.

— Он всегда существовал. Не было времени, когда ничего не было. Было по крайней мере время: ведь нельзя представить себе время, когда не было времени. Время же всегда принадлежит чему-то. Время — нечто не возникшее. Таким же нечто являются и атомы. Все же прочее — из атомов. Я уже сказал.

— Нельзя познать этот мир: в нем все случайно. Миром правит божественный произвол. Мы же не знаем даже самих себя…

— Миром правит необходимость. То или иное событие кажется нам случайным до тех пор, пока мы не узнаем причину, его породившую. Все имеет свою причину. Эти причины постижимы. Знание причин — основа предвидения.

— Мы не можем предсказать час своей смерти.

— Те, кого очень мучает это обстоятельство, могут сами покончить с собой: час самоубийства каждый может назначить себе сам, — улыбнулся Демокрит.

— В царстве теней нет радости, — возразил жрец.

— Нет царства теней.

— Что же после смерти?

— Ничто.

— Ничто?

— Ничто. Отсутствие всего. Вечное отсутствие.

— Египтяне и пифагорейцы надеются на возвращение. И многие другие…

— Пустые надежды. К этому приводит нас разум, который есть совокупность самых совершенных атомов Вселенной.

— Куда девается этот разум после смерти?

— Куда девается огонь, оторвавшийся от полена?

— Он уходит светом во всех направлениях.

— Разум уходит мыслями ко всем другим людям. К этому надо стремиться при жизни.

— Что принесут человечеству знания? — жрец снова прикоснулся пальцами к плечу Демокрита — это был жест вежливой просьбы. — Мы видим, что приносит вера в богов: утешение в печали, надежду в беде, боязнь наказаний за тайные проступки, покой для чистой души… Что принесут знания, Демокрит?

— Благополучие для всех.

— А нравы? Что будет с ними?

— Нравы портятся от неравенства между людьми. Неравенство порождает зависть, соперничество и вражду. Мы стыдимся рабства. Со временем мы станем стыдиться простого неравенства…

— Равные знания — равное положение в обществе, Демокрит?

— Так будет.

— Как сделать знания равнодоступными для всех? — спросил жрец.

— Не надо затыкать рот мудрецам, — ответил Демокрит. — Пусть они говорят, пусть пишут книги. Объявите в храмах, что всякая мудрость от бога и что преступно преследовать мудрецов.

Жрец на это ничего не ответил.

— Я пойду, — сказал Демокрит. — Хотя, признаюсь, мне очень хочется знать, что верховный жрец сообщит архонтам о нашей беседе.

— Я подумаю, — уклонился от ответа жрец. — Мне нужно серьезно подумать, потому что мы оба стоим в самом начале пути. Вернее, перед нами два пути. Надо подумать, по какому из них идти, куда направить людей…

— Если и тысячи мудрецов будут объявлены безумцами, родится тысяча первый, — сказал Демокрит.

— Но может быть, мудрость и есть безумие?

— Безумцы ничего не знают. Они либо молчат, либо выкрикивают бессвязные слова. Глаза их блуждают, лицо искажено гримасой… Когда мы видим и слушаем безумца, мы легко узнаем о его болезни.

— Есть болезни, которые трудно распознать, — сказал жрец. — Мне надо подумать. Иди, Демокрит. Впрочем, еще один вопрос: если ты мудр, почему ты нищ? Пристало ли мудрецу, который знает, как из камня добыть лекарство, а из звезды огонь, не знать, как добыть денег для того, чтобы стать богатым?

— Я знаю, как это сделать, — ответил Демокрит. — Мудрец легко может стать богатым, героем, царем. Все думают, что это выше, чем быть мудрецом. Только мудрецы считают иначе.

— Ты был в дальних странах. Лучше было бы тебе не возвращаться, Демокрит, — сказал жрец.

— Я уже думал об этом.

— И что же?

— Пока я не принял решения.

— Уезжай, — сказал ему жрец. — Я советую тебе: уезжай. Этим ты избавишь себя от позорного суда, меня же от необходимости… Впрочем, еще есть время подумать. — Верховный жрец направился к окну, из которого на мраморный пол падал солнечный луч, подставил руки свету. — Зябко, — сказал он. — Иди.

— Я ухожу в тревоге, — сказал Демокрит.

Жрец махнул рукой. Это означало, что разговор окончен.

Путь до дома показался ему короче обычного: он шел в глубокой задумчивости и удивился, когда оказался перед дверьми своего дома.

Во многих разговорах и спорах участвовал Демокрит за свою жизнь, но этот разговор с верховным жрецом был не похож на те: там речь шла об истине, здесь — о его судьбе. И не только о его судьбе, но о судьбе его философии, труда всей его жизни. Было от чего впасть в задумчивость.

Кто-то стоял за воротами. Проходя по двору, Демокрит взглянул на пришельца, но так как мысли его были заняты другим — последние три недели он с утра до вечера трудился над завершением «Великого диакосмоса», — он не придал появлению незнакомца никакого значения, свернул за угол дома к каменной скамье и снова погрузился в работу. Он торопился, зная, что близится время, когда верховный жрец объявит о своем решении. И тогда, независимо от того, назовет его верховный жрец безумцем или нет, в его жизни произойдут перемены, которые помешают ему работать. К этому времени он хотел завершить одно из своих главных сочинений.

Он верил, что это сочинение поможет ему бороться с врагами и победить их. Да, победить! Эта мысль все чаще приходила ему на ум в последние дни. Она существовала отдельно от других мыслей, занимавших его, рядом с ними и одновременно с ними, будто принадлежала другой душе, другой его части, жившей самостоятельной жизнью, и вызревала в ней. «Ты не боишься суда, — говорил ему внутренний голос, — к тому же ты можешь быть оправдан, если абдеритяне сочтут, что взамен на растраченное богатство ты приобрел богатство иное, которым щедро можешь поделиться с каждым из них: ведь ты скоро завершишь «Великий диакосмос» — книгу об устройстве великого мира. Но если абдеритяне и признают тебя виновным, что тебе грозит? Незахоронение после смерти? Но ведь ты не придаешь никакого значения этому, тем более что ты не знаешь, где и какая смерть настигнет тебя… Конечно, они могут приговорить тебя к изгнанию из Абдер. Тогда ты обратишься к Фавборию…»

Он склонился над папирусом и стал писать. Кто-то кашлянул. Демокрит поднял голову и прислушался. Кашель повторился. И только теперь Демокрит вспомнил о человеке, которого мельком видел стоящим за воротами. Он вскочил и бросился во двор.

Это был Диагор. Сердце так сильно застучало в груди Демокрита, что он невольно остановился, не дойдя до ворот, прижал руки к груди. В глазах его поплыли темные круги. «Это оттого, что я резко поднялся после долгого сидения», — сказал он себе, сделал еще несколько шагов и оперся об ограду.

— Ты? Почему один? — спросил он и прижал ладонь к глазам, чтобы остановить пляску темных кругов. — Почему один?

— Я расскажу, — хриплым от напряжения голосом ответил Диагор. — Позволь войти.

— Да, — разрешил Демокрит. — Входи.

То, что рассказал Диагор, повергло Демокрита в глубокую печаль. Он долго молчал, подперев голову обеими руками и закрыв глаза, раскачивался, вздыхал. Диагор мог поклясться, что видел, как меж пальцев философа проскользнула и покатилась по руке к запястью крупная слеза. И тогда Диагор сам заплакал, вздрагивая всем телом, — впервые после того, как похоронил Алкибию.

— Она долго умирала? — спросил Демокрит.

— Да.

— Почему ты не послал за мной?

— Ты не успел бы приплыть… Ее лечили лучшие врачи Афин… Она сгорела от внутреннего огня.

— Она умерла в сознании? — после длительного молчания снова заговорил Демокрит.

— Да.

— Ей было больно?

— Нет. Она тихо умерла. Она сказала: «Теперь прощай», закрыла глаза и… — Диагор снова заплакал.

— Зачем же ты пришел с этой вестью ко мне? — спросил Демокрит, когда Диагор перестал плакать. — Для меня вы оба умерли в тот день, когда вы тайно убежали из моего дома…

— Мы все время чувствовали свою вину перед тобой, учитель. Алкибия за несколько дней до смерти говорила о тебе… Она знала, что скоро умрет, и просила меня, чтобы я вернулся в Абдеры и попросил прощения у тебя. Она любила тебя, — сказал Диагор.

— Меня?!

— Я о другой любви, — допытался объяснить Диагор, — о той, какую мы испытываем к родителям…

— Замолчи, — потребовал Демокрит, — И покажи мне свое лицо.

— Что? — не понял Диагор, подняв голову.

— А, хорошо, — сказал Демокрит, — у тебя прекрасная кожа…

— О чем ты, учитель?

— Я рад, что ты уже забыл о своей болезни. Впрочем, такая печаль, — вздохнул Демокрит, — такая горькая тоска… Когда умирает молодая женщина, душа протестует больше, чем когда умирает юноша. Отчаяние невыразимое. Женщина должна стать матерью, Диагор.

— Да, — тихо согласился Диагор. — Мы мечтали: если у нас родится сын, назвать его твоим именем…

— Мужчины гибнут в сражениях за женщин. Не могут женщины умирать молодыми.

— Мне кажется, что я тоже мертв, — сказал Диагор. — Ты говорил: если для человека все мертво, то это все равно что мертв он сам.

— Я сказал это? — спросил с удивлением Демокрит.

— Да, давно. Когда хоронили твою мать. С той поры прошло много времени, учитель, и ты, возможно, забыл. Но я помню, потому что был тогда мальчиком и прислушивался к каждому твоему слову, учитель.

— Да, времени прошло много. И видишь, Диагор, для меня все снова ожило. Хотя и теперь, кажется, все помертвело вокруг — такая горькая весть…

— Боги умерли, — сказал Диагор. — Все боги умерли.

— Их нет, Диагор.

— Они умерли, учитель. Я молил каждого из них и всех вместе, я сжег на алтарях богов все, что у меня было, я просил, чтобы они не дали Алкибии умереть. Они не откликнулись, учитель: они мертвы. Давно мертвы, учитель! — воскликнул Диагор. — Ведь никто уже не помнит, когда люди общались с богами. Ни к кому они не спускались, никого не окликали. Что-то случилось на Олимпе, учитель. Там поселилась смерть! Но если они живы и не откликаются, — Диагор встал и потряс кулаками, — если они не хотели откликнуться на мои молитвы, пренебрегли ими, я отомщу им. Я отомщу! — Он снова упал на ложе, на котором сидел, и затрясся в беззвучном плаче.

— Не надо, — принялся успокаивать Диагора Демокрит. — Не терзай себя напрасно. Человечество отомстит богам тем, что забудет их, Диагор. Боги питаются человеческим невежеством и страхом перед неведомым. Знание — конец всякого невежества и страха, начало подлинного мужества и счастья, Диагор.

— Гомер и Гесиод богам все приписали, что у людей считается позорным, мерзким…

— Да, так сказал Ксенофан из Колофона. «Зевс — отцеубийца, — говорил он, — развратник, его непутевая жена Гера понукает им. Афродита изменяет своему мужу Гефесту с Аресом, Гефест же хромоногий — мишень для насмешек других богов…»

— Да, да, Демокрит. Они все мерзки, мерзки! Все! Все!

— Их нет, Диагор. Их просто нет.

— Я разорился, Демокрит, принося им жертвы. Теперь, я такой же нищий, как и ты, учитель. У меня нет ни дома, ни имущества, ни денег — я все продал, все растратил, учитель.

— Тот, кто трудится, обращает время в золото, Диагор. У тебя впереди много времени.

— Так думал и Протагор, учитель, — сказал Диагор. — Он думал, что впереди у него много времени. Бедный, бедный…

— Протагор? Почему ты вспомнил о нем? И почему ты жалеешь его, Диагор?

— Жаль всех мертвых, учитель, — ответил Диагор, поднимаясь и садясь.

— Мертвых? — еще больше удивился Демокрит. — Разве Протагор мертв?

— Ты не знаешь?! О боги, он ничего не знает! Какие же вести я принес тебе сегодня! Меня надо убить за такие вести, убить! — Диагор стал ломать в страдании руки. — Протагор утонул, учитель. Вместе с кораблем, на котором он плыл…

— Куда плыл Протагор?

— В Сиракузы, учитель.

— Зачем?

— Он хотел предложить тирану Сиракуз свои услуги в составлении законов.

— Когда это было, Диагор?

— Весть о гибели корабля, на котором плыл Протагор, пришла вчера.

— Надо достать вина и устроить тризну в память об умерших, — сказал Демокрит. — Все живые виноваты перед мертвыми, Диагор, потому что живые, возможно, вытеснили их… Как бы там ни было, нам лучше, чем мертвым, и, значит, нам надо пожалеть их.

— У меня нет ни обола, учитель, чтобы купить вина.

— Денег нет и у меня. Мой сосед Никомах отпустит мне амфору вина в долг, — сказал Демокрит.

Фавборий застал Демокрита и Диагора за печальным пиршеством. Они лежали на полу, на подстилке из свежей травы. Перед ними стоял большой кратер с вином. Они сами черпали из него и молча пили.

Фавборий остановился в дверях и стоял там какое-то время, наблюдая за пирующими, которые лежали к нему ногами и не видели его. Гость Демокрита плакал. Демокрит, отрываясь от кружки, шумно вздыхал, стучал свободной рукой по полу, словно призывал к беседе подземных богов, и тряс головой, которая то и дело клонилась к земле.

— Демокрит, — позвал Фавборий, — позволь войти в дом.

Демокрит перевернулся на спину, сел. Приподнялся и Диагор, обернувшись к Фавборию.

— Входи, мой друг, — сказал Демокрит. — Ты один?

— Один, — ответил Фавборий.

— Выпей с нами, — предложил Демокрит. — Мы утоляем печаль. — Он зачерпнул кружку вина и протянул ее Фавборию. Вино расплескалось, потекло по руке Демокрита, оставляя на ней красные полосы.

Фавборий взял кружку и сел.

— Две души канули в пустоту, Фавборий: душа Алкибии и душа Протагора, — сказал Демокрит.

— О смерти Протагора я знаю: он утонул на одном из моих кораблей. Об Алкибии сказал ты.

— Пей, — потребовал Демокрит.

— Кто этот человек? — спросил о Диагоре Фавборий, когда осушил кружку. — Тот ли это поэт?..

— Да, тот, — ответил Демокрит.

— И ты позволил ему войти в твой дом?

— У нас с ним общий дом — горе. Пей еще, Фавборий!

— Нет, — отказался Фавборий. — Сейчас не время. Надо поговорить о деле, Демокрит.

— Говори.

— При нем? — Фавборий кивнул в сторону Диагора.

— Можно при нем.

— Нет, — сказал Фавборий. — Пусть этот человек уйдет, потому что он — вор. Будь твердым, Демокрит.

— Можно ли быть твердым в печали?

— Да, — сказал Фавборий. — И в радости, и в печали нужно быть твердым. Нельзя прощать врагов на радостях, нельзя прощать врагов, когда они в беде, потому что враги не заслуживают прощений никогда. Пусть этот человек уйдет. Или уйду я…

— Ты слышал, Диагор? — взглянул Демокрит на поэта. — Ты слышал, что сказал Фавборий? Его языком говорит твоя судьба, Диагор.

— Я не враг тебе, — заговорил торопливо Диагор. — Я так сильно полюбил Алкибию, что забыл обо всем… Я потерял Алкибию, я потерял все. Я очень любил ее, — сказал он, обращаясь к Фавборию. — Я любил ее больше жизни.

— Больше всего ты любишь себя, — прервал его Фавборий. — Тебе лучше уйти.

— Да, — согласился Диагор. — Я смог бы побороть одно горе вместе с тобой, учитель, — вечную разлуку с Алкибией, — повернулся он к Демокриту и встал, — но два горя: разлуку с Алкибией и с тобой мне не одолеть в одиночку. Прощай, учитель.

— Мы еще увидимся, — сказал Демокрит и посмотрел на Фавбория, надеясь, что тот в последний момент пожалеет Диагора.

— Ты все сказал, — произнес Фавборий сурово. — И уходи, Диагор!

Диагор молча перешагнул порог и скрылся в темноте.

— Странно устроены люди, — сказал Фавборий. — Побежденный враг стремится стать другом, зазнавшийся друг становится врагом…

— Ты мой настоящий и единственный друг, Фавборий, — Демокрит обнял морехода. — Ты всегда приходишь ко мне в тяжелую минуту.

— Спасибо тебе за эти слова, — ответил Фавборий, освобождаясь от объятий Демокрита. — Но давай поговорим о другом.

— Конечно, о другом. Впрочем, о чем же?

— О твоих знаниях, Демокрит. Твои знания бесконечны.

— Это лесть, Фавборий. Я знаю много, но не бесконечно.

— Ты достоин лучшей участи, Демокрит.

— О чем ты, Фавборий? Я не понял тебя.

— Я пришел не один, Демокрит. Спутники мои во дворе, — ответил Фавборий. — Они принесли деньги, которые по праву принадлежат тебе.

— Деньги?! — удивился Демокрит. — Какие?

— Я уже сказал: твои деньги. Теперь тебя никто не сможет обвинить в том, что ты растратил наследство отца… Только не горячись, Демокрит, — остановил Демокрита Фавборий, видя, что тот собирается что-то сказать. — Выслушай меня внимательно. И спокойно. И будь рассудительным. И помни о беде, которая нависла над тобой. Обещай.

— Хорошо, — неохотно согласился Демокрит. — Так откуда у тебя мои, как ты говоришь, деньги?

— Я воспользовался советом, который ты давал многим и который случайно достиг моих ушей. Я купил много оливкового масла, когда оно было дешево, и продал его теперь, когда оно стало дорогим. Купил в Абдерах, продал в Клазоменах. Обрати внимание на это обстоятельство: деньги, которые я добыл для тебя, не принадлежат абдеритянам. И еще: я произвел закупку крупной партии масла под самым носом у твоего брата Дамаста, который был уже готов раскошелиться, чтобы потом разбогатеть еще более. Разница между суммой, которую я потратил на скупку масла, и той, какую я получил от его продажи, — огромна. Она твоя, Демокрит. Что ты на это скажешь?

— Бедный, бедный Фавборий, — сказал Демокрит. — Ты поступил дурно. Я давал совет бедным людям, чтобы уменьшить их нужду. Ты же, богатый человек, воспользовался им без моего ведома, чтобы к деньгам прибавить деньги. Не столь важно то, Фавборий, что ты предлагаешь деньги мне, потому что богатый человек распоряжается своим богатством как хочет.

— Эти деньги могли бы достаться Дамасту. Он получил бы их от абдеритян. Теперь же они достанутся тебе. Я получил их от клазоменцев, — возразил приунывший Фавборий. — Разве это не оправдывает мой поступок, Демокрит?

— Нет, Фавборий. Ничто не оправдывает дурных поступков, как ничто не оправдывает ложь. Однако вели слугам принести деньги, — сказал Демокрит.

— Ты все-таки возьмешь их? — обрадовался Фавборий. — Я так хотел помочь тебе!

— Я верю, Фавборий. Вели принести деньги. Подумаем вместе, как поступить с ними. Впрочем, я уже подумал. Вел ли ты список абдеритян, у которых ты покупал масло, Фавборий?

— Да, Демокрит.

— Где он?

— На моем корабле.

— Прикажи своим слугам, чтобы они завтра доставили его мне.

— Зачем, Демокрит? Впрочем, я, кажется, догадываюсь. Я думал, что оказываю тебе услугу, а вышло иначе. Мне стыдно, Демокрит.

— Вот! — обрадовался Демокрит. — Вот: раскаяние — путь к примирению. Так следует отнестись и к Диагору, приняв его раскаяние. «Трудно бороться со своим сердцем, но рассудительному мужу свойственно его побеждать», — говорил Пифагор. Будь же рассудительным, Фавборий.

— Да, — согласился Фавборий. — Но послушайся и ты моего совета. Я знаю, какая грозит тебе опасность. Ученики Протагора поклялись составить речь для твоих обвинителей. Они оскорблены тем, что ты поносил их учителя.

— Глупцы! — сказал Демокрит. — О глупцы! Не учителя их я поносил, а его учение: ведь он учил тому, что не может быть никакой науки… Впрочем, не об этом теперь речь. Прикажи, однако, слугам, чтобы принесли деньги. Я хочу взглянуть на богатство, которое могло бы принадлежать мне.

Слуги Фавбория внесли ларь с деньгами, поставили его перед Демокритом. Фавборий поднял крышку, зачерпнул горсть серебряных и золотых монет и высыпал их обратно.

— Я сам раздам деньги бывшим владельцам масла, — сказал Демокрит. — Чтобы спасти от ненависти абдеритян тебя и себя. Любовь людей, Фавборий, — вот что делает нас сильными и счастливыми. Человеческая же нелюбовь превращает нас в ничтожных и жалких тварей. Нужно добиваться не богатства, а человеческой благодарности и любви.

* * *

На следующее утро слуги Фавбория принесли Демокриту список владельцев масла и письмо. «Фавборий так говорит Демокриту, — прочел он. — Ты решил раздать деньги бывшим владельцам масла. Понимаю, что тем самым будет восстановлена справедливость. Ты подумал о многих, Демокрит, но меньше всего ты подумал о себе: уверен, что этот твой поступок многие расценят как лишнее доказательство твоего безумия. Лучше брось их в море, Демокрит!

Я уплываю завтра с восходом солнца. На моем корабле для тебя приготовлена каюта».

* * *

Письмо было написано на восковой дощечке. Демокрит стер слова Фавбория и написал свои: «Демокрит так говорит Фавборию: прощай, мой друг, не жди меня на корабле, пусть боги помогают тебе в пути».

Письмо к Фавборию отнес сын соседа Никомаха Никий. Он вернулся с новым посланием Фавбория, с последним.

«Прощай, Демокрит, — писал Фавборий. — Один из моих кораблей пойдет на Кос к асклепиаду Гиппократу. Я попрошу его приехать в Абдеры и предоставлю ему корабль. Гиппократ, который некогда спас жителей Абдер от страшной болезни, кажется, твой друг: ты говорил мне об этом. Надеюсь, что он не откажется спасти тебя. Абдеритяне же, помня о его великом благодеянии, не посмеют отвергнуть его мнение о тебе, если он скажет, что твой ум здоров и что никакое безумие тебе не грозит.

Гиппократ спасет тебя от несчастья быть объявленным безумцем, но кто спасет тебя от смерти, Демокрит? И все же лучше смерть, чем безумие. Я думал об этом долго и так решил. Прощай».

…Демокрит остановился вблизи торговых рядов, опустил ларь с деньгами на землю. Отдышавшись, встал и закричал во весь голос:

— Эй, люди! Кто хочет увидеть мое богатство, пусть идет сюда! Оно здесь! — Демокрит постучал босой ногой по ларю. — Уверен, что никто из вас не видел столько золота сразу. Каждый; может запустить руки в эту груду золотых монет и послушать, как они звенят! — Он нагнулся, раскрыл ларь, зачерпнул пригоршню монет и высыпал их обратно. — Вы видите? — продолжал Демокрит между тем кричать. — Это настоящее золото! Каждый может убедиться в этом! Спешите, абдеритяне! Спешите! Я расскажу вам, как стать богатым! Спешите!

Несколько любопытных, недоверчиво посмеиваясь, отделились от толпы, гудевшей у торговых рядов, и направились к нему. Изумление, граничащее со страхом, появилось на лице человека, который первым коснулся руками золота.

— Да, — произнес он тихо. — Да! — закричал он во всю глотку. — Это золото! Золото! Золото!

Демокрит уже знал, что Гиппократ в Абдерах — об этом ему сообщил Никомах, который каждый день бывал в городе, — и поэтому совсем не удивился, когда знаменитый асклепиад появился во дворе его дома, сопровождаемый слугами.

Гиппократ оглядел двор, дом, окинул внимательным взглядом самого Демокрита, усмехнулся и сказал:

— Не знай я тебя, Демокрит, я бы подумал, что в этом доме живет пастух.

— Не знай я тебя, — ответил Демокрит, смеясь, — я бы подумал, что передо мной лысый купец, а не знаменитый врач, ибо непристойно врачу быть лысым.

— А философу — глупым! — захохотал Гиппократ и обнял Демокрита.

Демокрит ждал Гиппократа и поэтому заранее купил хорошего вина, двух гусей, солонины, кровяных колбас с чесноком, овощей и орехов — всего, что было необходимо для хорошего угощения. Едва Гиппократ появился во дворе, Демокрит подал знак Никию, чтобы тот сбегал к отцу и привел двух служанок, которых тот обещал. Они развели огонь, ошпарили и ощипали гусей, и вскоре двор наполнился запахами, каких давно в нем не бывало.

— Ты где остановился? — спросил Гиппократа Демокрит, когда они, в ожидании пира, уселись за домом на камнях.

— Предстоящую ночь я проведу в твоем доме, — ответил Гиппократ.

— Благодарю тебя, — сказал Демокрит. — Это великая честь для меня.

— Когда ты останавливался в моем доме, я говорил тебе то же самое, Демокрит.

— Но ты не нуждался в моих услугах, Гиппократ. Я же нуждаюсь.

— Какие уж тут услуги. Мне приятно погостить у тебя.

— Малые услуги, оказанные вовремя, Гиппократ, являются величайшими благодеяниями для тех, кто их получает. И вот что я тебе должен сказать еще: дружба одного разумного человека дороже дружбы всех неразумных. Не стоило бы мне и жить, не будь у меня такого истинного друга. Легко найти друга в счастье, в несчастье же — в высшей степени трудно, Гиппократ. Не знаю, как и благодарить тебя за твой приезд.

— Достаточно тех слов, Демокрит, которые ты уже сказал. Я не перебивал тебя, мне было приятно слушать, хотя я, конечно, должен был бы остановить тебя: гордому человеку, каким ты являешься, трудно опускаться на колени даже перед своим лучшим другом… — Гиппократ обнял одной рукой Демокрита за плечи, заглянул ему в лицо, спросил: — Ты здоров?

— Я здоров, — ответил Демокрит.

— И я вижу, что ты здоров. — Он задумался, потер пальцами лоб, вздохнул. — Я получил, как ты догадываешься, послание Фавбория, в котором он рассказал мне о бедах, которые тебе грозят. Фавборий предоставил в мое распоряжение самый быстрый корабль и самых лучших матросов.

— Фавборий — славный человек и верный друг.

— Я знаю также теперь все со слов верховного жреца, который при упоминании твоего имени бледнеет, при словах о тебе — брызжет слюной. Я знаю также, что твой брат Дамаст, который подарил тебе эту жалкую усадьбу, очень хочет, чтобы тебя объявили сумасшедшим — тогда ему достанется и эта усадьба и то золото, которым ты так глупо похвалялся на рыночной площади.

— Ты много знаешь, — сказал Демокрит.

— Я встретил в городе поэта Диагора, который похитил твою рабыню, умершую затем в Афинах, — доставил, одним словом, тебе много бед, хотя ты выкупил его из рабства, дал ему свободу и излечил от язв, разъедавших ему лицо. Он говорит, что ты простил его.

— Да, — сказал Демокрит.

— Фавборий заработал много золота, скупив оливковое масло в Абдерах и продав его, когда цена на него из-за ожидаемого неурожая на оливки выросла в несколько раз. Он узнал о предстоящем неурожае задолго до того, как на оливках появились цветочные почки. Это было твое предсказание, хотя и не для него предназначенное. Ты высказал его многим людям.

— Да, Гиппократ. Бедным людям.

— Это делает честь твоей прозорливости и не делает чести Фавборию, хотя он и отдал золото тебе. Я слышал, что ты намерен вернуть золото бывшим владельцам масла.

— Да, Гиппократ.

— Ты знал, с какой целью тебя позвал для беседы верховный жрец, но ты не старался защитить себя: всеми своими ответами на вопросы жреца ты лишь усугубил свое и без того незавидное положение. Писцы записали твою беседу с верховным жрецом, я прочел эту запись с разрешения верховного жреца.

— Я не догадывался, что за ширмой сидят писцы, — сказал Демокрит.

— Фавборий предложил тебе свой лучший корабль, — продолжал Гиппократ, — советовал тебе покинуть Абдеры, будучи не без оснований уверенным в том, что тебя либо объявят сумасшедшим, либо приговорят к смертной казни за безбожие. Ученики покойного Протагора составили донос, в котором доказывают, что ты отвергаешь отечественных богов, хотя, насколько мне известно, сам Протагор, их учитель и твой ученик, тоже плохо относился к богам.

— Протагор утверждал, что о богах нельзя сказать, существуют они или не существуют, так как никто их не видел, хотя многие верят в их существование.

— Чем ты так разозлил учеников Протагора, этих зеленых юнцов?

Демокрит пожал плечами.

— Ты ничего не посеял на земле, которая принадлежит тебе, Демокрит, хотя знаешь, что, по законам твоего полиса, это преступление.

— Я был занят другими делами, — сказал Демокрит. — Я торопился закончить свое главное сочинение.

— Закончил? — спросил Гиппократ.

— Еще нет.

— Познакомишь меня с тем, что уже сделано, Демокрит?

— Непременно.

— Благодарю… Не готов ли обед? — спросил Гиппократ.

— Нас позовут.

— Хорошо. Пойдем в таком случае дальше. Говорят, Демокрит, что люди слышали, как ты хохотал на кладбище у могилы своей няньки. Правда ли это?

— Возможно, — ответил Демокрит. — Мне многое в этой жизни кажется смешным, и я хохочу.

— Да? — Гиппократ внимательно посмотрел на Демокрита.

— Да. Вот и наш разговор, Гиппократ…

— Потерпи, — потребовал Гиппократ, видя, как вздрагивают губы Демокрита, готовые растянуться в улыбке. — Еще несколько незначительных вопросов, и разговор будет окончен. Впрочем… — он сделал паузу, — впрочем, достаточно вопросов. Пора подвести итоги, ты не возражаешь?

— Не возражаю.

— Вот и хорошо, мой друг. Так слушай же: все, что ты мне рассказал, говорит о том, что твой рассудок, мягко говоря, не безупречен. Посуди сам: ты выдал себя с головой верховному жрецу, хотя, как человек умный и осторожный, должен был бы скрыть от него свои истинные убеждения.

— Я все же старался, — возразил Демокрит.

— Плохо старался. Далее: ты не должен был брать деньги у Фавбория, тем более ты не должен теперь возвращать их бывшим владельцам масла — это только утвердит многих во мнении, что ты — сумасшедший. Братья же твои, видя, что богатство ушло из их рук, станут скрежетать зубами от злости.

— Если бы Фавборий не вернул деньги бывшим владельцам масла, он перестал бы быть моим другом. Если бы он вернул деньги сам, он перестал бы быть купцом. Я хочу помочь Фавборию.

— Обострив отношения с верховным жрецом и братьями, ты, по существу, попал в ловушку. Поняв это, ты должен был бы воспользоваться предложением Фавбория и немедленно покинуть Абдеры. Во всяком случае, так поступил бы любой разумный человек.

— Что дальше, Гиппократ?

— Дальше — хуже. Ты восстановил против себя учеников Протагора, зная о том, что они — дети влиятельных родителей. А вот как ты должен был бы поступить: сразу же после смерти Протагора ты обязан был сделать их своими учениками. В твоих руках оказалась бы могучая сила, способная сокрушить любых врагов.

Как человек разумный, ты должен был бы засеять принадлежащую тебе землю, чтобы не прибавлять к тем обвинениям, которые могут быть выдвинуты против тебя, еще одно.

Ты должен истратить золото: купить дом, рабов, предметы роскоши…

Ты же ведешь себя в высшей степени странно. Нельзя хохотать на могилах умерших, нельзя, если ты не сумасшедший, прощать человеку, который обманул тебя, воздал тебе злом за благо, погубил твою любимую рабыню…

— Она была свободна, Гиппократ.

— Она не была свободна: ты не оформил акт о предоставлении ей свободы… Но не в этом дело. Дело же в том, Демокрит, что все эти твои поступки обличают в тебе сумасшедшего.

— Да? — удивился Демокрит.

— Да, мой друг. Теперь смейся.

И Демокрит рассмеялся, повалился со скамьи на землю, хватал руками траву, вытирал слезы, вздыхал и вновь неудержимо хохотал. Вместе с ним рассмеялся и Гиппократ.

Прежде чем осушить первую чашу разведенного вина — чашу здоровья, Гиппократ произнес речь. И была эта речь, которую Демокрит выслушал с благодарным вниманием, посвящена ему, Демокриту.

— Мы старые друзья, — сказал Гиппократ, — наши дороги не раз пересекались, много дней и ночей мы провели вместе, под одной кровлей, под одной звездой. Велик гений Демокрита. И не будь он философом, он стал бы великим врачом. Впрочем, он также в известной мере врач, ибо, как сказано в одном из его сочинений, врачебное искусство исцеляет тело, философия — душу. И вот я хочу спросить: может ли человек, обладающий философской мудростью, быть безумцем? Ответ есть только один: нет, не может!

— Этот человек, — Гиппократ указал рукой на Демокрита, — которого хотят объявить сумасшедшим, духовно самый здоровый из абдеритян. Его здоровье они хотят назвать безумством, потому что истина противна их образу жизни. Великодушие, доброта, умеренность, благожелательство, верность, искренность — дети истины.

Да, он растратил огромное наследство, которое принадлежало ему одному, но лишь с тем, чтобы приобрести несравненно большее богатство — истину для всех. Он никогда не скрывал своих убеждений, даже тогда, когда это грозило ему бедой, местью невежд и глупцов, потому что чист душой и искренен в своих помыслах. Он умеет прощать, потому что истина призывает нас к великодушию. Его философия, — продолжал Гиппократ, — избавит людей от страха перед грозными силами природы, от зависти, соперничества, жадности, неумеренности — одним словом, от невежества, которое есть самое большое зло. Он смеется над невежеством, он хохочет над ним, зная, что оно уже обречено. Вместе с невежеством обречены все мысли и чувства, мелкие мысли и чувства, порожденные им.

Он не бежит от опасностей, которые ему угрожают, потому что мужество есть лишь другая сторона истины. Лишь тот, кто обладает истиной, по-настоящему смел: истина открывается смелым, дружит со смелыми, нуждается в защите. Он готовится защищать истину.

Истина всесильна. К счастью, она достается мудрым. И единственно, что они позволяют себе, обладая столь безмерным могуществом, это показать завистливым и коварным людям, что они глупцы, что их хитрость, их мнимый ум, их мнимая власть не стоят и ржавой монеты.

И вот я пью это вино, друзья мои, за Демокрита, за его светлый и могучий ум.

* * *

Они долго не ложились спать, сидели во дворе на теплых камнях, любовались звездным небом, вели беседу, которая обоим доставляла радость, слушали ночную тишину, счастливые присутствием друг друга.

— Будь спокоен, — говорил Демокриту Гиппократ, — жрец не посмеет выступить против тебя и огласить на суде донос учеников Протагора. Им не удастся объявить тебя ни безумцем, ни безбожником. В свое время я спас от верной смерти верховного жреца, да и теперь избавил его от жестоких болей в суставах. Впрочем, не в этом главная моя сила. Главная сила в том, что никто ни в Ионии, ни во Фракии, ни в Македонии, ни в Аттике не посмеет назвать безумцем человека, которого Гиппократ считает здоровым.

Демокрит со вздохом подумал о том, что не всегда он будет сидеть вот так рядом с Гиппократом. Впрочем, если бы не всегда, но хотя бы иногда, то не стоило бы и вздыхать. Жестокость же судьбы в том, что, возможно, уже завтра она разлучит их навсегда. Одних разделяют века, других разделяют моря, третьих — неведомое: люди, которые пришли в этот мир, чтобы жить рядом, не знают о существовании друг друга.

— Что мы есть, Демокрит, для всех будущих веков? — заговорил после долгого молчания Гиппократ. — Ведь все живут для будущего. Хочется думать, друг мой, что люди на земле будут жить еще бесконечно долго и что ничего из того, что добыто нами, не окажется напрасным.

— Иначе не стоило бы и трудиться, — ответил Демокрит. — То, что остается потомкам, добывается не просто трудом, но чрезмерным трудом. Чрезмерный труд указывает на то, что человек заботится не только о себе, но и о своих потомках. Чрезмерный труд — есть любовь к будущему. И чем больше будет этой любви, Гиппократ, тем прекраснее будет завтрашний день.

— Разве мы должны заботиться о том, что будет после нас?

— Должны, Гиппократ. Ведь и мы появились не на пустом месте, наши матери родили нас не в холодных пещерах. Я думаю так: если ты родился в пещере, сделай так, чтобы твои дети родились в доме; если ты родился в доме, сделай так, чтобы твои дети родились во дворце; если ты родился во дворце, сделай так, чтобы твои дети родились на Олимпе.

— На Олимпе мало места, — засмеялся Гиппократ.

— Не есть ли наша земля Олимп Вселенной?

— Возможно.

Они снова замолчали, глядя в небо, усеянное звездами.

Чем выше летит птица, тем медленнее кажется ее полет для смотрящего с земли, тем меньше кажется она сама, даже если эта птица — орел. Тем, кто никогда не задумывался над этим, бесконечно удаленные от земли звезды кажутся неподвижными и величиною не более камешка. Но тем, кому открыта истина, ведомо, что звезды мчатся с огромными скоростями и что величиной своей они превосходят даже Солнце. Звездная ночь летела над ними. Свет и тьма, звук и тишина, тепло и холод, заполненность и пустота, влажное и сухое, мягкое и твердое, легкое и тяжелое, белое и черное, сладкое и горькое, живое и мертвое — все это так искусно переплелось в мире, что породило этих двух людей — Демокрита и Гиппократа. Кто сплел это кружево, этот узор? Кто расплетет его, чтобы из тех же нитей создать другие кружева, другие узоры? Будут ли они похожи на эти? Не укажет ли изгиб нити великой вязальщице, как повести новый узор? И не сплетет ли она такой же через тысячу лет? Через десять тысяч лет? И не окажутся ли снова рядом Демокрит и Гиппократ?

* * *

На следующий день, направляясь в храм Аполлона, где ждал его верховный жрец, Гиппократ узнал от человека, который мчался на улице навстречу ему, крича и размахивая руками, что Демокрит на рыночной площади раздает деньги. Гиппократ остановил человека, а тот торопливо рассказал ему, с трудом переводя дыхание, что Демокрит вынес на площадь свой ларь с золотом и теперь возвращает деньги бывшим владельцам масла.

— По списку! У него есть список! Там указано, сколько куплено масла. Соответственно он выдает деньги! Вот! — человек разжал кулак, и Гиппократ увидел у него на ладони несколько монет. — Это мои! За мое масло! Он совсем сошел с ума! Совсем спятил! Я спешу! Мой сосед тоже получит деньги… Он совсем спятил! — крикнул человек, убегая. — Совсем! Раздает золото! Золото раздает!..

Гиппократ заторопился к храму. Он попал к жрецу прежде, чем до того дошла весть о новом поступке Демокрита.

Демокрита вызвали в суд после отъезда Гиппократа. О необходимости явиться в дикастерий его предупредили за день до начала суда, так что Демокрит, успел приготовиться: постирать свое платье и побывать у цирюльника — подстричь волосы и бороду. Никомах уступил ему свои крепиды.

— Подсудимый должен выглядеть опрятно, чтобы не вызвать брезгливой неприязни у судей, — сказал Никомах, осматривая наряд Демокрита. — Подсудимый должен также вести себя скромно, признать себя виновным и тем самым заслужить снисхождение суда.

— Признать себя виновном? Никогда! — сказал Демокрит. — Это они, мои судьи, виновны передо мной!

— Возможно, ты прав, Демокрит. Я не хочу с тобой спорить. Но все же помни: не пытайся защищать себя, пока суд не вынесет решение о твоей виновности. Но и потом будь осторожен: если ты разозлишь судей, они проголосуют за самую суровую меру наказания, какая только будет предложена твоими обвинителями. У тебя их два, Демокрит: врач Сокл — он обвиняет тебя в растрате отцовского наследства и требует, чтобы решением суда ты был приговорен к непогребению после смерти, и ученик Протагора, сын владельца гончарных мастерских Филист, — он обвиняет тебя в том, что ты не возделываешь принадлежащие тебе земли, и требует, чтобы тебя изгнали из Абдер.

— Я ведь могу и сам предложить меру наказания.

— Можешь. Но судьи не обязаны принимать во внимание твое предложение. Впрочем, в Абдерах впервые будут судить мудреца, — сказал Никомах, — и значит, ничего нельзя сказать наперед. И еще: среди присяжных много людей, которым ты помогал советами и лекарствами. Люди помнят добро.

— Ладно, Никомах. Спасибо. Будем же радоваться тому, что верховный жрец не объявил меня сумасшедшим и что, стало быть, меня не лишили свободы и права на поиски истины.

Обвинение гласило: «Демокрит, сын Дамасиппа, брат Дамаста и Геродота, побуждаемый пагубной страстью к путешествиям, истратил все свое достояние, полученное в наследство от отца, нанес ущерб родному городу, его гражданам, употребив богатство не на благо им, но лишь на удовлетворение своей пустой страсти. Вернувшись в Абдеры после длительного отсутствия без всяких средств к существованию, оный Демокрит получил в подарок от брата Дамаста усадьбу с земельным наделом. Увлеченный пустыми размышлениями и бесполезными трудами, он оставил землю невозделанной, отчего пропал виноградник и сад, а земля поросла дикими травами. Оба преступления, по законам Абдер, заслуживают наказания, как только таковые будут признаны судом действительными».

— Этот человек, сын Дамасиппа, поступил как вор, — сказал обвинитель Сокл. — Он унес из дому ценности своей семьи и истратил их не с согражданами, не с вами, абдеритяне, а с чужестранцами, путешествуя по Египту, Эфиопии, Финикии, Вавилону, Персии, Ионии и Аттике. И ровно настолько мы стали беднее, насколько богаче стали чужеземцы, быть может наши враги. Так что не только подобно вору поступил этот человек, но и подобно предателю, перебежавшему в стан врага с оружием, которое похитил у родного города. Вот в чем тяжкая вина его, абдеритяне, вот в чем вина твоя, Демокрит. Впрочем, последнее мало угнетало его, — обратился Сокл к судьям. — Растратив все наследство, полученное от отца, он заносчиво написал в одном из своих сочинений: «Из всех моих современников никто не обошел столь много земель, производя столько исследований, наблюдая климат и природу, и никто не учился у столь многих мудрецов».

Обвинение, выдвинутое против Демокрита, было не из редких в Абдерах. И прежде не раз случалось, что суд разбирал подобные дела. Но то были преступления, совершенные торговцами, владельцами земель, кораблей. А этот, Демокрит, как прослышали многие абдеритяне, занимался философией. Поэтому желающих попасть в дикастерий было в тот день больше, чем мест в зале.

Все с нетерпением ждали защитительной речи Демокрита. И вот он встал, обвел спокойным взглядом присутствующих.

— Да, я истратил наследство, оставленное мне отцом, путешествуя по Египту, Эфиопии, Вавилонии, Персии. И в этом я виновен, граждане Абдер, — сказал Демокрит.

Гул разочарования пронесся по залу. Не этих слов ждали от Демокрита его соотечественники. Так мог сказать кто угодно. Но разве пристало философу сдаваться без боя? Да и философ ли он после этого? Тот, кто признал себя виновным, — виновен, кто признал себя немудрым, — всегда был им.

Абдеритяне, оставшиеся за стенами дикастерия, стали смеяться над ним, искушенные же в судебных делах — называть глупцом.

— Но можно уйти с дротиком в стан врага, абдеритяне, а вернуться с мечом! — громко сказал Демокрит. — Метнувший дротик остается безоружным, но кто крепко держит в руке меч, тот непобедим!

И тогда стало тихо.

— Как летящую стрелу не остановить ни заклинаниями, ни золотом всего мира, так же не остановить, не преградить дорогу истине, ведущей нас к цели. Стрела движется силою, которую дали ей тетива и лук, истина — знанием. Стрелы повергают к нашим ногам войско, истина — весь видимый и невидимый мир, абдеритяне! Ради этих знаний не жаль ни серебра, ни золота, ни драгоценных камней. Бояться же, что враги используют растраченное мною богатство против нас, совсем неразумно: оно рассеяно среди огромного мира. Взамен серебра, золота и драгоценных камней я привез бесценный клад знаний.

И если вы собираетесь судить меня по справедливости, абдеритяне, то теперь вам надо оценить то, что я истратил — братья Дамаст и Геродот, которые сидят в этом зале, охотно назовут вам сумму полученного мною наследства, — и то, что я приобрел. Сравните то и другое, посмотрите, какая чаша весов перетянет. Та ли, на которой истраченные деньги и, стало быть, моя вина, или та, на которую я брошу приобретенные путем поисков и размышлений знания и, стало быть, мою заслугу перед вами. Если первая — назначьте наказание, если вторая — определите награду, ибо я беден.

Земля, которую я не возделывал, давно истощилась и не может родить ничего, кроме чертополоха. Поэтому я посеял другие семена, в другую почву — они дали дружные всходы и обильные плоды. Я говорю о моих сочинениях.

— Это всего лишь красивые слова! — стали шуметь юнцы, ученики Протагора. — Все мы умеем ценить знания, но где те, которые привез нам Демокрит?

— В доказательство того, что я принес вам эти знания, — продолжал Демокрит, — отдаю на ваш суд мое сочинение — плод долгих поисков и исследований, проведенных мною в других странах и здесь, на досуге. Вы найдете в нем новые сведения из математики, медицины, астрономии, из учений о прекрасном, справедливом и необходимом для человека и государства. Я назвал мое сочинение «Великий диакосмос». Положите его на чашу весов, когда будете решать мою участь. Последнюю строку в нем я дописал вчера…

Судьи и присяжные пятнадцать дней изучали сочинение Демокрита, оставленное им для прочтения. На шестнадцатый день они вынесли решение, которое было прочитано на агоре при большом стечении народа.

«Демокрит, сын Дамасиппа, абдеритянин, — говорилось в решении суда, — по требованию обвинителей Сокла и Филиста, был привлечен к суду. Обвинение же состояло из двух пунктов, из которых первый вменял в вину Демокриту растрату отцовского наследства, второй — невозделывание земли, подаренной ему братом Дамастом. Демокрит признал свою вину по обоим пунктам добровольно и был признан судом виновным. Наказаний же предлагалось, согласно законам, два: либо непогребение после смерти, либо изгнание из Абдер. Ни одно из этих наказаний Демокрит не избрал. Выступив сам с защитительной речью, он объяснил суду, что истратил отцовское наследство, путешествуя по различным странам, где изучал древнюю и новую мудрость чужих народов. Землю же, подаренную ему братом, не возделывал из-за ее бесплодия и по причине постоянной занятости: составлением сочинения, названного им «Великий диакосмос». Это сочинение Демокрит предложил суду как оправдание его по обоим пунктам обвинения. Фесмофеты Абдер и присяжные, числом триста, прочитали вышеуказанный труд Демокрита и нашли, что этим трудом Демокрит оказывает великую честь абдеритянам, сообщая им множество удивительных знаний о строении мира и о тех законах, по которым в нем все происходит. В нем предсказаны все будущие землетрясения, затмения Солнца и Луны, урожайные и неурожайные годы, способы борьбы со многими болезнями людей и животных, даны новые советы по различным ремеслам, как их усовершенствовать, советы лучшего устройства человеческой жизни.

Суд пришел к мнению, что абдеритяне, усвоив знания, привезенные Демокритом из чужих стран и изложенные им в сочинении «Великий диакосмос», станут почитаться в мире наравне с афинянами мудрейшими и всезнающими. А помня о том, что Демокрит создаст и другие сочинения, достойные «Великого диакосмоса» и ничуть не уступающие ему по своей исключительной полезности, абдеритяне будут иметь счастливую возможность постоянно прибавлять к своим знаниям новые, в результате чего они превзойдут своей ученостью и афинян, и всех других, у которых есть свои мудрецы.

Оценив принесенные Демокритом знания в золоте, суд пришел к мнению, что цена им не менее ста талантов. За эту цену суд предлагает народному собранию купить сочинение Демокрита «Великий диакосмос», с тем чтобы сделать его достоянием всех абдеритян.

Суд принял решение по делу абдеритянина Демокрита: приговорить его к бессмертию, воздав ему почести, каких достойны герои, и поставив на центральной площади города рядом со статуей Тимесия медную статую Демокрита, абдеритянина, сына Дамасиппа, философа, как он сам себя называет. Вина же его ничтожна перед его заслугами, покрывается ими и исчезает в них. Потому-то разумно признать, что ее вовсе нет».

Решение это было принято большинством лишь в несколько голосов. Сторонники обвинения надеялись, что народное собрание, к которому они обратились с жалобой, не утвердит решение суда. Но абдеритяне, собравшиеся через несколько дней в булевтерии, не поддержали обвинителей Демокрита. Решение суда было признано справедливым.

— Совершилось чудо, — сказал Демокриту Дамаст, усмехаясь. — Но это последнее чудо такого рода — мы скоро отнимем власть у твоих защитников.

— Отнять власть нетрудно, — ответил Демокрит. — Трудно удержать ее. Она уйдет от вас вместе с вашим богатством, вашей честью, а может быть, и жизнью, Дамаст. Прощай.

— Прощай, Умник.

* * *

Сто талантов были вручены ему через три месяца. Специально назначенные для этого Советом люди принесли деньги в дом Демокрита.

В тот же день на агоре рядом со статуей основателя Абдер Тимесия была открыта статуя философа — скульптура в полный человеческий рост.

— Вот, Никий, — сказал через несколько дней Демокрит своему ученику, сопровождавшему его к пристани. — Когда тебе станет скучно с моими книгами, приходи сюда, к моей статуе: этот медный истукан очень похож на меня. Ты не находишь?

— Да, похож, — согласился Никий. — Скоро ли ты вернешься, учитель?

— Скоро ли? Не знаю, — замедлив шаг, ответил Демокрит. — Корабль Фавбория унесет меня так далеко, пока будут видны Луна, Солнце или знакомые звезды.

— Ты хочешь приблизиться к звездам?

— Каким образом? — засмеялся Демокрит. — Но если б это было возможно, я приблизился бы к ним. Прощай, бессмертный! — крикнул он, повернувшись лицом к статуе.

* * *

О том, что Демокрит покидает Абдеры, знали многие. На пристань проститься с ним пришли гончары, земледельцы, рыбаки, пастухи, ткачи — его соседи и те, кого советы и знания Демокрита не раз выручали из беды.

— Прощайте, друзья! — сказал Демокрит, поднявшись на корабль. — Я еще вернусь к вам. Может быть, не скоро. Может быть, через десять лет или через сто, через тысячу. Ведь это вами я приговорен к бессмертию. Хочу надеяться, что это сделает бессмертными и вас, защитивших Истину!

— Ты уже решил, куда мы для начала направим наш корабль? — спросил Демокрита Фавборий, когда берег удалился настолько, что стали неслышными голоса провожавших их абдеритян.

— Для начала — в Афины, в столицу мудрости, к Сократу, — ответил Демокрит.

— К Сократу? — переспросил Фавборий.

— Да! Я хочу посостязаться с ним в знаниях, Фавборий.

— Я не решился огорчать тебя прежде времени, — сказал Фавборий, опустив голову. — Но Сократа уже нет в живых. Афинский суд приговорил его к смерти за безбожие и непочитание отечественных законов.

— К смерти?! — Демокрит прижал руку к сердцу.

— Об этом вчера сообщили мне купцы, прибывшие из Афин, Демокрит. Сократ принял яд и умер. Столица мудрости запятнала себя несмываемым позором… И вот вопрос: надо ли нам плыть в Афины, Демокрит?

Демокрит не ответил. Он смотрел на удаляющийся город — белый и зеленый, на пристань, где еще можно было различить толпу людей, несколько раз поднимал в прощальном жесте руку. Лицо его было сурово. Горячий южный ветер быстро осушил слезы, заблестевшие было у его глаз.

Провожавшие Демокрита долго не расходились. Они видели, как белый парус корабля медленно поднялся выше черты, разделявшей море и небо, какое-то время парил в голубом, потом стал погружаться в синее и исчез.