– А если будет мальчик, – радостно прощебетала Филлида, – назовем его Просперо.

Я засмеялась.

– Бедный малыш, за какие грехи? Ну да, разумеется… Кто-то успел сказать тебе, что Корфу – это шекспировский волшебный остров из «Бури»?

– Вообще-то? да, как раз на днях, но, ради бога, не расспрашивай меня об этом сейчас. Не знаю, к чему ты там привыкла, а я накладываю вето на Шекспира за завтраком. – Сестра зевнула, вытянула ногу в пятно солнечного света на краю террасы и полюбовалась дорогой пляжной сандалией. – Все равно я не то имела в виду, просто хотела сказать, что у нас тут уже есть Миранда и Спиро, а Спиро, быть может, и не уменьшительное от Просперо, но звучит очень похоже.

– Правда? Как романтично. А кто они?

– Из местных. Брат и сестра, близнецы.

– Боже праведный. Должно быть, их папочка питал склонность к литературе?

Филлида улыбнулась:

– Можно сказать и так.

Выражение ее лица пробудило во мне любопытство, но что-то подсказало, что она на то и рассчитывала, поэтому – ведь я, если постараюсь, ничуть не уступлю Филлиде во вредности – я только и сказала:

– Что ж, может, лучше по-другому? Почему бы тебе не назвать своего будущего отпрыска Калибаном? Самое подходящее имечко.

– Почему? – возмущенно запротестовала она.

– «Колдунью синеглазую с ребенком здесь моряки оставили», – процитировала я. – А кофе еще остался?

– Само собой. Вот. Ах, боже ты мой, Люси, как же хорошо, что ты здесь! Наверное, мне не следует называть удачей то, что ты оказалась сейчас свободна и смогла приехать сюда, но до чего же я этому рада. После Рима тут просто рай.

– А после Лондона – седьмое небо. Я уже чувствую себя другим человеком. Как вспомнишь, где я была в это время вчера… а уж как вспомнишь про дождь…

Вздрогнув, я откинулась на спинку кресла и отпила кофе, глядя поверх золотистого пушка сосновых верхушек на сверкающее море и потихоньку погружаясь в ту беззаботную дрему, что всегда отмечает начало каникул в таком месте, как это, особенно когда ты устал и только что перенесся за одну ночь из апрельского холода Англии под солнце волшебного острова в Ионическом море.

Должно быть, следует объяснить (для тех, кому не так повезло, как мне), что Корфу – это остров близ западного побережья Греции, длинный полумесяц, уютно устроившийся вдоль изгиба берега. На севере, там, где остров ближе всего подходит к материку, всего лишь две мили до Албании, но от главного города, Корфу, лежащего примерно на полпути вниз по внутренней стороне полумесяца, до побережья Греции целых семь или восемь миль. Северная часть острова, широкая и покрытая горами, постепенно понижается, переходя чередой плодородных долин и все более пологих и низких холмов в длинный плоский хвост южной части, благодаря которой, как принято считать, остров и получил свое название Корфу, или Керкира.

Дом моей сестры стоит примерно в двенадцати милях от города Корфу, там, где берег начинает изгибаться к материку, а подножие горы Пантократор обеспечивает заслон от ветров клочку плодородной земли, который вот уже много лет является собственностью семьи мужа Филлиды.

Моя сестра на три года старше меня. В двадцать лет она вышла замуж за римского банкира Леонардо Форли. Его предки обосновались на Корфу в период оккупации этого острова венецианцами и во время всех последующих «оккупаций» каким-то чудом, подобно пресловутому викарию из Брея[2], умудрились не только сохранить свое маленькое имение в целости и сохранности, но даже и процветать.

При Британском протекторате прадедушка Лео выстроил среди лесов над укромной бухтой, там, где поместье выходит к морю, пышный и романтический замок – Кастелло деи Фьори. Он разбил там виноградники и насадил апельсиновые деревья, включая и небольшую плантацию (если тут уместно употребить это слово) карликовых японских апельсинов, благодаря которым поместье Форли стало знаменитым. Он даже расчистил среди леса площадку для сада и построил – за мыском с южной оконечности бухты, вне видимости из Кастелло – пристань и огромный эллинг, где (если послушать Филлиду) вполне мог бы поместиться весь Шестой флот и где действительно размещалось некогда множество яхт, на которых к прадеду Форли приезжали гости. В его дни, сдается мне, жизнь в Кастелло представляла собой один нескончаемый праздник: летом ходили под парусом просто так и на рыбалку, а по осени устраивались охоты, когда более тридцати гостей наводняли греческое и албанское побережье, чтобы всласть пострелять птиц и горных козлов.

Но те дни окончились с началом Первой мировой войны, и семейство переехало в Рим, хотя и не стало продавать поместье, которое в двадцатые и тридцатые годы служило хозяевам летней резиденцией. Финансовые крахи Второй мировой почти уничтожили Кастелло, но в послевоенном Риме Форли вновь всплыли на поверхность, чудесным образом восстановив утраченное состояние, и тогда Форли-старший, отец Лео, вновь обратил внимание на оставшуюся на Корфу собственность и начал работы по восстановлению имения. Однако три года назад он умер, а его сын решил, что потертая и выцветшая роскошь Кастелло не для него, и выстроил пару небольших современных вилл, в точности похожих друг на друга, на двух мысах, огораживающих бухту, к центру которой выходил Кастелло. Сами Лео с Филлидой поселились на вилле Форли, как называли домик на северном мысе; вторая же вилла, вилла Рота, стояла с южной стороны, над узким заливчиком, где располагался эллинг. Виллу Рота снимал какой-то англичанин, мистер Мэннинг, который с прошлой осени работал тут над своей книгой. («Тебе знакомы книги такого рода, – сказала Филлида. – Сплошные фотографии и несколько строчек текста крупным шрифтом, но они по-настоящему хороши!») Все три дома были соединены с главной подъездной аллеей, выводившей на большую дорогу, и от каждого вдобавок отходили отдельные тропинки к лесу и вниз, в бухту.

В этом году весна в Риме выдалась жаркой, а лето обещали и того хуже, и Форли пришлось выехать на Корфу раньше обычного. Филлида была беременна и плохо переносила жару, поэтому ее уговорили оставить двух старших детей (у которых еще не кончились занятия в школе) с бабушкой, и Лео отвез ее сюда за несколько дней до моего приезда, однако сам был вынужден вернуться в Рим, пообещав, когда сможет, прилетать на выходные. Так что, услышав, что я временно осталась не у дел, сестра написала мне, предлагая составить ей компанию на Корфу.

Приглашение не могло бы прийти в более подходящее время. Пьеса, в которой я играла, как раз сошла со сцены всего после нескольких представлений, данных лишь для того, чтобы спасти лицо, и я осталась без работы. А то, что эта работа была для меня первой большой ролью в Лондоне, так сказать великим шансом, немало способствовало моей нынешней депрессии. На руках больше не оставалось решительно никаких карт: театральные агентства разговаривали со мной вежливо, но уклончиво, а кроме того, зима была просто жуткой, и я до предела устала, пала духом и всерьез задумалась, в двадцать пять-то лет, не сваляла ли я дурака, вопреки всем мудрым советам настояв на том, чтобы избрать себе сценическую карьеру. Но как известно всякому, кто с этим сталкивался, сцена – это не профессия, а вирус, и я его подцепила. Вот я и работала, пробивая себе дорогу сквозь обычные превратности судьбы начинающей актрисы, вплоть до прошлого года, когда окончательно решила после трех лет ангажемента ведущей молодой актрисы в провинциальной труппе, что пора попробовать удачи в Лондоне. И казалось, удача наконец-то мне улыбнулась. После десяти с небольшим месяцев телевизионных массовок и всяких рекламных пустячков я получила многообещающую роль – и все для того только, чтобы пьеса пала подо мной, точно издыхающий верблюд, не прожив и двух месяцев.

Но я, по крайней мере, могла считать себя счастливее остальных нескольких тысяч, все еще с боями прокладывающих себе дорогу к вершине: в то время как они задыхались в душных приемных различных агентств, я сидела на террасе виллы Форли с перспективой провести под слепящим солнцем Корфу столько недель, сколько захочу или смогу вынести.

Дальний конец широкой, выложенной плиткой террасы нависал над пропастью, где покрытые лесом утесы отвесно обрывались к морю. Под балюстрадой громоздились друг на друга расплывчатые облачка – кроны сосен, утреннее солнце уже успело наполнить воздух их теплым пряным ароматом. В другую сторону за домом уходил склон, поросший прохладным лесом, под сводами которого порхали и щебетали мелкие пташки. Бухту Кастелло скрывала завеса деревьев, но вид впереди был чудесен – безмятежный простор сияющего под солнцем пролива, что лежит в изгибе Корфу. А к северу, за полосой темно-синей воды, угрюмо маячили бесплотные, точно туман, призрачные снега Албании.

Это было само воплощение глубочайшего и зачарованного покоя. Ни звука, кроме пения птиц, а кругом ничего, кроме деревьев, неба и залитого солнцем моря.

Я вздохнула:

– Ну, если это и не волшебный остров Просперо, то должен им быть… Так кто там эти твои романтические двойняшки?

– Спиро и Миранда? О, это дети Марии, женщины, которая у нас работает. Она живет в том домике возле главных ворот Кастелло – да ты его видела вчера вечером по дороге из аэропорта.

– Помню, там горел свет… Крохотный уголок, верно? Так, значит, они жители Корфу – как это сказать? Корфусианцы?

Филлида засмеялась:

– Балда. Корфиоты. Да, они крестьяне-корфиоты. Брат работает у Годфри Мэннинга на вилле Рота. А Миранда помогает матери здесь, по дому.

– Крестьяне? – Слегка заинтересовавшись, я пошла у нее на поводу и перестала изображать равнодушие. – Странновато слышать тут подобные имена. Кем тогда был этот их начитанный отец? Лео?

– Лео, насколько мне известно, – отозвалась любящая жена, – последние восемь лет не читал ничего, кроме римских «Финансовых новостей». Он бы решил, что «Просперо и Миранда» – название какого-нибудь инвестиционного фонда. Нет, все еще необычней, чем ты думаешь, любовь моя…

Она удостоила меня довольной улыбки кошки перед канарейкой, – улыбки, которую я расценила как прелюдию к какой-нибудь очередной, притянутой за уши сплетне из разряда «занятных фактиков, которые наверняка тебя заинтересуют».

– Строго говоря, на самом деле Спиро назван по имени святого покровителя этого острова – на Корфу каждого второго мальчика зовут Спиридионом, – но поскольку за крещение, ну, само собой, и за близнецов тоже, был ответствен наш выдающийся арендатор, то готова ручаться, в приходском свидетельстве мальчик записан как Просперо.

– Ваш «выдающийся арендатор»?

Очевидно, это и был bonne bouche[3], который Филлида приберегала для меня, но я взглянула на нее с некоторым удивлением, припоминая яркие краски, которыми она как-то описывала мне Кастелло деи Фьори: «отсыревший и обветшавший так, что словами и не скажешь, вроде вагнеровской готики, что-то наподобие музыкальной версии „Дракулы“». Интересно, кого смогли убедить выложить денежки за эти оперные чудеса?

– Так, значит, кто-то арендовал Валгаллу? Вам здорово повезло. А кто именно?

– Джулиан Гейл.

– Джулиан Гейл?! – Я резко выпрямилась и уставилась на сестру. – Ты ведь не имеешь в виду… неужели ты говоришь о Джулиане Гейле? Актере?

– О нем самом.

Сестра сидела с довольным видом. Похоже, моя реакция ей польстила. Я же полностью очнулась от полудремы, в коей пребывала все время обсуждения наших семейных дел. Сэр Джулиан Гейл был не просто актером – вот уже столько лет, что я и пересчитать не могла, он являлся одним из наиболее блистательных светочей английского театра. А совсем недавно стал и одной из непостижимейших загадок театрального мира.

– Вот оно как! – воскликнула я. – Значит, вот куда он уехал.

– Так и думала, что тебя это заинтересует, – заметила Филлида с ноткой самодовольства в голосе.

– Еще как! Все кругом до сих пор только и гадают, почему он вдруг покинул сцену два года назад. Ну конечно, я знаю про этот ужасный несчастный случай, но вот так все бросить и тихо исчезнуть… Да ты, должно быть, слышала.

– Нетрудно представить. У нас тут есть свои источники информации. Только напрасно ты так сверкаешь глазами. Не воображай, будто сумеешь хотя бы приблизиться к нему, дитя мое. Он здесь ради уединения, и под этим словом я имею в виду именно уединение. Он вообще никуда не выходит – в социальном смысле, разве что навещает пару друзей, и у них там все залеплено плакатами: «В нарушителей будут стрелять без предупреждения», развешанными с интервалами не больше одного ярда, а садовник скидывает незваных гостей с утеса в море.

– Я не стану его беспокоить. Я его слишком почитаю. Но ты-то, думаю, с ним встречалась. Как он?

– Ну, я… На вид с ним все в порядке. Просто никуда не выходит, вот и все. Я и сама виделась с ним каких-то пару раз. Собственно говоря, это именно он рассказал мне, что Корфу считается местом действия «Бури». – Она искоса глянула на меня. – Полагаю, ты можешь с полным правом сказать, что он «питает склонность к литературе», а?

На сей раз я пропустила намек мимо ушей.

– «Буря» была его лебединой песней. Я видела ее в Стратфорде и все глаза выплакала над отрывком «От грозных этих чар я отрекаюсь». Поэтому он и выбрал Корфу, когда ушел со сцены?

Филлида засмеялась:

– Сомневаюсь. Ты не знала, что он свой на острове? Жил здесь во время войны и, по-видимому, какое-то время и после, а потом, как мне говорили, привозил сюда свою семью почти каждый год на каникулы, пока дети не подросли. До самого последнего времени у них был дом под Ипсосом, но его продали после гибели жены и дочери Гейла. Тем не менее, полагаю, у него еще оставались тут, гм, связи, так что, решив покинуть сцену, он вспомнил о Кастелло. Мы не собирались сдавать усадьбу, уж слишком там все было в запущенном состоянии, но Гейл так стремился найти себе что-нибудь совсем тихое и уединенное, а тут такой подарок судьбы – Кастелло пустует, а Мария и ее семья живут совсем рядом, вот Лео и согласился. Мария с близнецами привели там в порядок несколько комнат, а за апельсиновым садом живет еще пара, они приглядывают за усадьбой, а их внук ухаживает за садом Кастелло и вообще всячески помогает, так что, сдается мне, для человека, ищущего покоя и уединения, это и в самом деле не такая уж плохая сделка… Ну вот тебе и вся наша маленькая колония. Не скажу, что очень уж похоже на Сен-Тропез в разгар сезона, но если тебе хочется всего лишь тишины, солнца и возможности покупаться, то тут этого добра в преизбытке.

– Мне подходит, – мечтательно пробормотала я. – Ох, до чего же мне все это подходит.

– Собираешься спуститься вниз сегодня утром?

– Я бы с удовольствием. А куда?

– Да в бухту, разумеется. Это вниз, вон туда.

Она махнула рукой куда-то за деревья.

– Ты ведь, кажется, говорила, что там всякие объявления про нарушителей?

– О боже ты мой, не в буквальном смысле и уж во всяком случае не на пляже, только вокруг дома. Мы никогда не пускаем в бухту чужих, а иначе зачем сюда приезжать? Собственно говоря, прямо под виллой, с северной стороны мыса, у нас есть пирс, но в бухте песчаный пляж, и там чудесно загорать и никого нет. Словом, поступай, как тебе больше нравится. Может быть, я и спущусь попозже, но, если хочешь поплавать уже утром, я пошлю Миранду показать тебе дорогу.

– Так, значит, она сейчас здесь?

– Дорогая, – с достоинством ответствовала сестра, – ты попала в объятия вульгарной роскоши, не забыла? Уж не думаешь ли ты, будто я сама готовила кофе?

– Понятно, графиня, – грубо отозвалась я. – Помню я времена…

Тут я осеклась: на террасу с подносом в руках вышла девушка и принялась убирать после завтрака. Она поглядела на меня с тем неприкрытым греческим любопытством, к которому приходится просто привыкнуть, так как отвечать таким же взглядом абсолютно невозможно, и улыбнулась мне. Улыбка эта переросла в ухмылку, когда я попробовала выговорить по-гречески «доброе утро» – фразу, которой и посейчас исчерпывается весь мой запас греческих слов. Девушка была невысокой и коренастой, с толстой шеей, круглым лицом и густыми, почти срастающимися над переносицей бровями. Яркие темные глаза и теплая кожа делали ее привлекательной – то была привлекательность юного и здорового существа. Выцветшее красное платье очень ей шло и придавало какое-то темное, нежное сияние, разительно отличавшееся от электрического блеска городских греков-экспатриантов, которых мне приходилось встречать до сих пор. На вид девушке было около семнадцати.

Моя попытка поздороваться вызвала у нее целый поток радостного греческого щебетания, которое сестра сквозь смех наконец умудрилась пресечь.

– Она не понимает, Миранда, она знает только два слова. Говори по-английски. Не могла бы ты, когда закончишь с уборкой, показать ей дорогу вниз на пляж, хорошо?

– Ну конечно! С удовольствием!

На лице девушки отразилось не обычное удовольствие, а такой восторг, что я улыбнулась про себя, цинично предположив, что неожиданная возможность ненадолго отлучиться в самый разгар трудового утра и в самом деле удовольствие. Но я ошибалась. Так недавно вырвавшись из серого лондонского уныния и закулисных интриг и неудач, я просто еще не готова была понять простодушную радость греков оказать кому-нибудь услугу.

Миранда принялась рьяно громыхать тарелками, составляя их на поднос.

– Я недолго. Минуточку, только минуточку…

– Что на деле означает полчаса, – безмятежно заметила сестра, когда девушка выпорхнула из комнаты. – Но все равно, куда спешить? Все время мира к твоим услугам.

– Верно, – с чувством глубокого удовлетворения согласилась я.

Бухточка оказалась небольшой и укромной – узкий серп белого песка, отграничивающий аквамариновое море и огражденный, в свою очередь, высокими кулисами утеса, сосен и зелено-золотых деревьев. Крутая тропинка вывела меня мимо рощицы молодых дубков прямо на пляж. Я быстро переоделась в уголке и вышла под белое слепящее солнце.

Кругом было пустынно и очень тихо. По обеим сторонам бухточки в спокойную блестящую воду вдавались покрытые лесом мысы. За ними цвет моря менялся от переливчатого павлинье-голубого близ берега до глубокого темно-синего на самом горизонте, где плыли горы Эпира, менее вещественные, чем туман. Далекие снега Албании словно бы дрейфовали по небу, точно облака.

После раскаленного песка море казалось прохладным и шелковистым. Я опустилась в молочно-спокойную воду и лениво поплыла вдоль берега к южной стороне залива. С суши веял слабый ветерок, пьянящая смесь аромата апельсиновых цветов и сосновой смолы, свежая и пряная, теплыми дуновениями вплетающаяся в соленый запах моря. Вскоре я приблизилась к оконечности мыса, где из воды торчали белые скалы, а с них, отбрасывая на тихую заводь темно-зеленые тени, свисали корявые сосенки. Я осталась на солнце, лениво перевернулась на спину и закрыла глаза, чтобы их не слепил блеск неба.

Сосны вздыхали и перешептывались, недвижная вода молчала…

И вдруг на меня набежала невесть откуда взявшаяся волна. Я едва не перевернулась от неожиданности и забарахталась, стараясь обрести утраченное равновесие, но за первой волной уже катилась новая, как будто мимо проплывала лодка, однако ни шума мотора, ни ударов весел о воду слышно не было – ничего, кроме слабого плеска затихающей ряби о камни.

Подняв голову, я огляделась по сторонам, растерянная и немного испуганная. Ничего. Вокруг, до самого бирюзового горизонта, блестело пустынное безмятежное море. Я попробовала встать и обнаружила, что меня отнесло чуть дальше от берега, чем я думала, – еле-еле удалось нащупать дно кончиками пальцев. Я повернула обратно к отмели.

На этот раз струя сбила меня с ног, а когда я, неловко барахтаясь, рванулась вперед, вторая опрокинула меня назад, так что я с минуту беспомощно бултыхалась и вовсю наглоталась воды, пока наконец не устремилась к берегу, теперь уже испугавшись не на шутку.

Внезапно поверхность моря рядом со мной забурлила и зашипела. Что-то коснулось ноги – холодное, мимолетное прикосновение к бедру, словно под водой мимо меня кто-то проплыл…

Я задохнулась от внезапного резкого ужаса, и если не завопила, то лишь оттого, что хлебнула воды и едва не пошла ко дну. В панике вынырнув на поверхность, я стерла соль с глаз и ошалело огляделась кругом: бухточка была пуста, как и прежде, но сине-зеленую гладь прочертила белая полоса, похожая на стрелу, – след того самого морского существа, которое только что задело меня. Острие стрелы удалялось, оставляя за собой на гладкой воде залива отчетливый след, точно от моторки. Оно неслось вперед, вдаль от берега, а потом повернуло, описало широкую дугу и помчалось обратно…

Я не стала ждать, чтобы посмотреть, кто это. Невежественный рассудок в полной панике завопил: «Акулы!» – и я как безумная бросилась к прибрежным скалам.

Существо стремительно приближалось. В тридцати ярдах от меня поверхность воды забурлила, раздалась, и из нее вырвалась огромная изогнутая серебристо-черная спина. Вода стекала с боков, точно жидкое стекло. Послышался резкий выдох, я мельком разглядела блеск темного и яркого глаза и спинной плавник в форме полумесяца, а затем существо вновь нырнуло, и толчок воды отшвырнул меня на пару ярдов ближе к скале. Я уцепилась за какой-то выступ, подтянулась и вылезла на берег, задыхаясь и умирая со страха.

Это точно была не акула. Сотни приключенческих романов в один голос твердили, что узнать акулу легче легкого по огромному треугольному плавнику, к тому же я не раз видела на картинках смертоносные челюсти и крохотные свирепые глазки. А это существо дышало воздухом, глаз у него был большой и темный, как у собаки – может, как у тюленя? Но ведь в этих теплых водах тюлени не водятся, а потом, у тюленей не бывает спинных плавников. Морская свинья? Слишком уж большая…

И тут на меня вдруг снизошло озарение, а вместе с ним прилив радости и облегчения. Это был любимец Эгея, «малыш, обгоняющий ветер», возлюбленный Аполлона, «радость моря», дельфин – в памяти мгновенно всплыло множество ласковых имен и названий. Я села повыше, обвила колени руками и приготовилась наблюдать.

Вот он показался вновь, одним широким прыжком, гладкий и блестящий, с черной спиной и светлым брюхом, грациозный, точно мчащаяся по ветру яхта. На этот раз он не стал уныривать вниз, а лег на поверхности, с любопытством уставившись на меня и слегка покачиваясь, – большой, как все дельфины, наверное чуть длиннее восьми футов, могучая спина чуть изогнута, чтобы в любой момент уйти под воду, а хвост в форме полумесяца, так не похожий на вздернутый вверх рыбий плавник, пошевеливал воду, поддерживая тело на плаву. Карий кружочек глаза неотрывно смотрел на меня, и я готова была поклясться, что во взгляде этом светился огонек дружелюбия и интереса. На гладкой морде застыла неизменная дельфинья улыбка.

Восторг и восхищение ударили мне в голову.

– Ах ты, милый! – глупо сказала я, протягивая к нему руку, словно к голубю на Трафальгар-сквер.

Дельфин, естественно, проигнорировал ее и все так же покачивался на волнах, безмятежно улыбаясь, чуть-чуть приблизившись и без тени испуга следя за мной.

Так, значит, все эти истории были чистейшей правдой… Конечно, я читала легенды – древняя литература так и кишела рассказами о дельфинах, которые вступали в дружбу с людьми, а если кто не мог до конца поверить в существование волшебных дельфинов из преданий, то на помощь приходило множество не столь давних событий, клятвенно подтвержденных всеми возможными современными доказательствами. Пятьдесят лет назад в Новой Зеландии один дельфин по имени Джек Пелорус двадцать лет подряд провожал корабли из пролива Кука; а дельфин Опонони в пятидесятых годах развлекал в заливе отдыхающих; и еще позже одна дельфиниха в Италии любила играть с детишками возле берега – посмотреть на нее собирались такие толпы народа, что в результате несколько дельцов из расположенного неподалеку курорта, страшась растерять всех завсегдатаев, устроили на нее засаду и застрелили, когда она, как обычно, приплыла поиграть. Эти и прочие истории придавали древним легендам большую достоверность.

Но самое весомое – живое – доказательство находилось сейчас предо мной. Вот сидела я, Люси Уоринг, а дельфин приглашал меня в воду поплавать с ним. Он не мог бы выразиться яснее, даже если бы повесил себе плакат на прелестный серповидный плавник. Он покачивался на поверхности, лукаво поглядывая на меня, а потом слегка повернулся, кувыркнулся в воде и снова выскочил, еще ближе ко мне…

Вершины сосен колыхал легкий бриз, мимо моей щеки, точно пуля, просвистела пчела. Дельфин вдруг изогнулся дугой, подпрыгнул и скрылся под водой. Море плеснуло, забурлило и постепенно успокоилось вновь.

Ну вот и все. С разочарованием столь резким, как будто меня обокрали, я повернула голову, чтобы проследить, как он будет уплывать, как вдруг вода совсем рядом с моим камнем разверзлась и из нее стремительно, как пушечное ядро, вылетел дельфин. Он описал в воздухе дугу высотой по меньшей мере в целый ярд, снова упал, гулко шлепнув по воде хвостом, и понесся вперед точно торпеда, одним махом оказавшись от моей скалы в двадцати ярдах, и, поднявшись на хвосте, вновь одарил меня этим лучистым, добродушно-насмешливым взглядом.

Представление было совершенно очаровательным, и я не могла ему противиться.

– Ну ладно, – тихо сказала я. – Иду к тебе. Но, милый мой, если ты снова меня опрокинешь, я сама тебя утоплю, так и знай!

И я свесила ноги в воду, собираясь соскользнуть с камня. Мимо меня в сторону моря снова с забавным высоким жужжанием пронеслась пчела. Что-то – должно быть, рыбешка – плеснулось на волнах позади дельфина, подняв маленький фонтанчик белопенных брызг. Но пока я рассеянно гадала, что же это может быть, гудение раздалось снова, уже ближе… снова плеск воды и необычное тоненькое повизгивание, точно дернули натянутую проволоку.

И тут я все поняла. Мне уже доводилось слышать этот звук прежде. Пчелки и рыбки были тут совершенно ни при чем. Это свистели пули, скорее всего выпущенные из винтовки с глушителем, а одна из них срикошетила от поверхности воды. Кто-то стрелял в дельфина из леса над бухтой.

В первый миг мне даже не пришло в голову, что я и сама подвергаюсь опасности угодить под рикошет. Я просто пришла в ярость и не могла не попытаться положить этому конец, и поскорее. Нельзя же так! Дельфин покачивался на волнах, улыбаясь мне, а тем временем какой-то гнусный «спортсмен» наверняка уже снова прицеливался…

Судя по всему, он не заметил меня в тени сосен.

– Прекратите стрельбу! – закричала я во весь голос. – Немедленно прекратите! – И бросилась в воду.

Вряд ли кто-нибудь стал бы стрелять, когда есть шанс попасть в меня… Я ринулась в полосу света, неловко пытаясь бежать по грудь в воде, от души надеясь, что столь бесцеремонное и шумное приближение вспугнет дельфина и заставит уплыть из опасной зоны.

Так и вышло. Он позволил мне приблизиться на несколько футов, но, когда я кинулась дальше, протянув руку, словно пытаясь коснуться его, тихонько вильнул в сторону, нырнул и исчез.

Я стояла по грудь в воде, оглядывая море. Ничего. Оно простиралось, пустое и безмолвное, к бесплотным, расплывчатым холмам далекого материка. Рябь, поднятая дельфином, добежала до берега и затихла с невнятным плеском. Дельфин исчез. И волшебство исчезло вместе с ним. Передо мной остался всего лишь небольшой, хотя и премилый пляж, над которым засел в засаде какой-то неприятный и, наверное, расстроенный неудачей тип с ружьем.

Я повернулась и посмотрела на окружавшие залив утесы.

Первое, что бросилось мне в глаза, – это нависающие высоко по самому центру бухты верхние этажи какого-то здания, похоже Кастелло деи Фьори, вздымающего свои несоразмерные и нелепые башенки на фоне дубов, кедров и средиземноморских кипарисов. Дом стоял довольно далеко от обрыва, так что окон первого этажа видно не было, но к краю утеса над морем выходил широкий балкон или терраса. Заросли цветущих кустов, покрывающих отвесную неровную стену утеса, загораживали террасу от расположенного прямо под обрывом пляжа, но с того места, где я стояла сейчас, можно было отчетливо разглядеть всю длину балюстрады, поросшие мхом статуи по углам, пару каменных вазонов с цветами, ярко выделяющимися на фоне темных кипарисов, и, на некотором отдалении от перил, стол и кресла в тени каменной сосны.

И полускрытого в этой тени человека, глядящего на меня.

Секундного наблюдения хватило, чтобы понять, что он не может быть сэром Джулианом Гейлом. Даже издалека я не уловила в нем ничего знакомого. Для сэра Джулиана он был слишком смугл, слишком небрежен в движениях и определенно слишком молод. Вероятно, рассудила я, это садовник, тот самый, что сбрасывает нарушителей с обрыва. Что ж, если садовник сэра Джулиана завел привычку постреливать для забавы куда ни попадя, самое время ему бросить это дело.

Не успел дельфин и двух раз показаться на поверхности, как я уже выскочила из воды, натянула туфли, обмоталась полотенцем и помчалась вверх по обветшавшим ступеням, ведущим куда-то за обрыв – насколько можно было судить, как раз к террасе.

Сверху раздался крик, и я подняла голову. Незнакомец подошел к балюстраде и перегнулся через перила. Я едва различала его сквозь густую пелену гибискуса и папоротника, но разглядела, что он не похож на грека, а стоило мне на миг остановиться, как он прокричал по-английски: «Туда, пожалуйста!» – и махнул рукой в сторону южного края бухты.

Я проигнорировала этот жест. Кем бы там он ни был – скорее всего, не садовником, а каким-нибудь гостем Джулиана Гейла, – я твердо решила разобраться с ним здесь и сейчас, пока мой гнев еще не успел остыть, а не ждать, когда нам доведется столкнуться на каком-нибудь светском приемчике у Филлиды… «Но послушайте, мистер Как-вас-там, совершенно незачем стрелять в дельфинов, они абсолютно безвредны». Все эти старые как мир вежливые увещевания, тысячекратно звучавшие перед безмозглыми любителями охоты, стрелявшими или ловившими в капканы барсуков, пустельг, выдр – безвреднейших существ, убиваемых лишь потому, что кому-то взбрело в голову прогуляться с собакой в погожий денек. Нет, на этот раз я разозлилась не на шутку, и злость придала мне храбрости. Не стану откладывать, выскажу ему все, что у меня накопилось.

Пришпориваемая этими мыслями, я одним махом взлетела по ступеням, словно выпущенная из ракетницы петарда.

Крутая и неровная лестница вилась сквозь самую гущу зарослей, огибая подножие утеса, а потом резко поднималась сквозь кусты мирта и жасмина и заканчивалась пологой лужайкой, испещренной бликами солнечного света.

Незнакомец уже поджидал меня там, всем видом излучая раздражение, – верно, поспешил навстречу с террасы, чтобы перехватить меня. Только остановившись и вызывающе уставившись на него, я вдруг осознала, в каком невыгодном положении нахожусь, особенно по сравнению с ним. Ему пришлось всего лишь спуститься примерно на пятьдесят футов – мне же пулей взлететь на сто или больше. Он, должно быть, имел полное право находиться здесь – я же нет. К тому же он занимался своим делом, которое никоим образом меня не касалось. Более того, он был полностью одет, а я примчалась в купальнике и обмотанном поверх полотенце, мокром и бесформенно свисающем по бокам. Судорожно кутаясь в него, я старалась отдышаться, чувствуя еще большую ярость, чем прежде. Но ничего не выходило, я не могла вымолвить ни слова.

Поэтому первым заговорил мой противник – не агрессивно, но и не то чтобы вежливо:

– Здесь, знаете ли, частное владение. Не будете ли вы столь любезны спуститься той же дорогой, что и пришли? Эта тропа ведет только к террасе, а оттуда к дому.

Я наконец слегка отдышалась и не стала тратить даром ни времени, ни слов.

– Зачем вы стреляли в дельфина?

Он потемнел, словно я вдруг ударила его по лицу.

– Зачем я что?

– То, чем только что занимались. Разве вы не стреляли в дельфина в бухте?

– Дорогая моя де… – Он спохватился и произнес уже иным тоном, словно обращаясь к помешанной: – О чем вы говорите?

– Не притворяйтесь, будто не знаете! Это наверняка вы! Раз уж вы такая гроза нарушителей и посторонних, то кому бы еще? – Я тяжело дышала и трясущимися руками неловко прижимала к себе полотенце. – Кто-то стрелял в него, только что, несколько минут назад. Я была там и видела вас на террасе.

– Безусловно, я был на террасе и видел дельфина. А вот вас нет, пока вы не закричали и не выскочили из-под деревьев. Но вы, вероятно, ошиблись. Никто не стрелял. Я бы непременно услышал выстрелы.

– Ну разумеется, стреляли с глушителем, – нетерпеливо перебила я. – Говорю же вам, когда стреляли, я была там, внизу! Неужели вы считаете, я бы помчалась сюда просто так, ради забавы? Это были самые настоящие пули! Я могу узнать рикошет, когда его слышу.

При этом заявлении незнакомец нахмурился и, сведя брови, уставился на меня, как будто в первый раз увидев во мне человека, а не какую-то докуку, которую надо как можно скорее спихнуть вниз с утеса.

– Зачем же тогда вы прыгнули в воду рядом с дельфином?

– Ну это же очевидно! Хотела прогнать, пока его не ранили!

– Да ведь вас саму могли серьезно ранить. Или вам неизвестно, что пули отскакивают рикошетом от воды точно так же, как и от камней?

– Само собой, известно! Но надо было что-нибудь предпринять, как по-вашему?

– Отважная девушка.

Голос его звучал так сухо, что моя остывшая было ярость вспыхнула с новой силой.

– Вы мне не верите, да? – с жаром произнесла я. – Говорю же вам, это чистая правда! Тут и в самом деле стреляли, и я, разумеется, прыгнула в воду, чтобы это прекратить. Я же понимала, что вы не станете стрелять, если в воде будет кто-нибудь, кроме дельфина.

– Знаете ли, – произнес он, – так у вас не получится. Или то, или другое. Либо я стрелял, либо я не верю, что здесь вообще стреляли. Но не оба варианта сразу. Можете выбирать сами. На вашем месте я бы остановился на втором. Я имею в виду, это ведь неправдоподобно, верно? Даже предположив, что кому-то вздумается стрелять в дельфина, зачем использовать глушитель?

– Это я вас спрашиваю, – заявила я.

На миг мне показалось, что я зашла чересчур далеко. Губы незнакомца сжались, а в глазах вспыхнул сердитый огонек. Ненадолго наступило молчание. Он, хмурясь, мерил взглядом меня, а я – его.

Только теперь я как следует разглядела своего противника. Он оказался крепким и стройным человеком лет тридцати, небрежно одетым в свободные брюки и рубашку без рукавов, выставлявшую напоказ грудь и руки – они вполне могли бы принадлежать любому из голоруких и голоногих греков-чернорабочих, которых я видела на строительстве дорог. Как и у них, волосы и глаза у него были темными-претемными. Но что-то в форме рта, одновременно чувственного и чувствительного, противоречило первому впечатлению, будто это личность чисто физического склада. Сразу становилось понятно, что имеешь дело с человеком вспыльчивым, часто испытывающим агрессивные импульсы, но привыкшим сполна расплачиваться за них перед самим собой.

Какое впечатление сложилось у него обо мне, я и думать боялась: мокрые волосы, раскрасневшееся лицо, полусмущенная ярость и это чертово полотенце, что так и норовило сползти… Но в одном я точно была уверена: в эту самую секунду на него накатил один из его пресловутых приступов гнева. По счастью, незнакомец сдерживался… пока что.

– Что ж, – коротко сказал он. – Боюсь, вам придется удовольствоваться лишь моим словом. Я не стреляю в животных – ни из винтовки, ни из рогатки, ни из чего-либо еще. Довольны? Ну а теперь, с вашего позволения, я был бы крайне признателен, если бы вы…

– Ушла той же дорогой, что и пришла? Хорошо. Я все поняла. Простите, наверное, я ошиблась. Но вот насчет выстрелов не ошиблась точно. Не больше вашего представляю, кому и зачем понадобилось это делать, но факт остается фактом: в дельфина кто-то стрелял. – Под ничего не выражающим взором незнакомца я начала сбиваться и запинаться. – Послушайте, не хочу больше докучать вам, но просто не могу взять и бросить все это дело… Такое ведь может повториться снова… Раз уж это не вы, у вас есть хоть малейшее представление, кто бы это мог быть?

– Нет.

– Быть может, садовник?

– Нет.

– Или арендатор виллы Рота?

– Мэннинг? Напротив, если вам требуется помощь в вашей защитной кампании, я бы предложил отправиться прямиком на виллу Рота. Мэннинг фотографировал этого дельфина много недель подряд. Собственно, это он и приручил его с самого начала, он и тот греческий паренек, который на него работает.

– Приручил? А… понимаю. Ну тогда, – запинаясь, добавила я, – это и вправду не он.

Мой собеседник промолчал – похоже, с безразличным терпением ждал, пока я уйду. Я прикусила губу, находясь в жалком замешательстве и чувствуя себя дура дурой. (И почему это всегда чувствуешь себя дураком, когда действуешь из лучших побуждений, которые более умудренные люди зовут сентиментальностью?) Я вдруг заметила, что вся дрожу. Гнев и энергия разом оставили меня. В тени на поляне было довольно прохладно.

– Хорошо, – сказала я, – наверное, я постараюсь поскорее повидаться с мистером Мэннингом, а если и он не сможет помочь, то, надеюсь, мой зять сможет. Я имею в виду, раз уж тут частные владения, и берег тоже, то мы ведь вправе помешать всяким нарушителям, верно?

– Мы? – быстро повторил он.

– Ну, хозяева этого имения. Я Люси Уоринг, сестра Филлиды Форли. Насколько понимаю, вы гостите у сэра Джулиана?

– Я его сын. Так вы мисс Уоринг? Не знал, что вы уже здесь. – Казалось, он замялся в нерешительности, словно собираясь извиниться, но вместо этого спросил: – А сам Форли сейчас дома?

– Нет, – коротко ответила я и повернулась, собираясь уйти.

За мою сандалию зацепился побег папоротника, и я нагнулась, чтобы снять его.

– Простите, если был несколько резок. – Голос Гейла-младшего ничуть не смягчился, но, возможно, это объяснялось смущением. – Мы тут хлебнули хлопот с разными приезжими, и мой отец… он болел и приехал сюда выздоравливать, так что, сами понимаете, ему нужна тишина и покой.

– Разве я похожа на охотницу за автографами?

В первый раз в глазах моего собеседника вспыхнула искорка веселья.

– Пожалуй, нет. Но ваш дельфин был даже большей достопримечательностью и приманкой, чем мой отец: каким-то образом вся округа прослышала, что он дает себя фотографировать, а потом поползли слухи, будто здесь снимается кино, так что в залив стали наведываться лодки с зеваками, не говоря уже о тех, кто приходил пешком через лес. Все это стало немножко утомительно. Я лично не возражаю, если людям хочется попользоваться пляжем, но они всегда приходят с транзисторами, а этого я уже вынести не могу. Я по профессии музыкант и приехал сюда работать. – Он чуть помолчал и сухо добавил: – А если вы думаете, что это дает мне прекрасную причину пожелать избавиться от дельфина, могу только еще раз заверить вас, что мне это и в голову не приходило.

– Что ж, – отозвалась я, – похоже, больше говорить не о чем, правда? Простите, если прервала вашу работу. Сейчас я уйду, и вы сможете к ней вернуться. Всего хорошего, мистер Гейл.

Мой исполненный величия уход был несколько испорчен тем, что проклятое полотенце зацепилось за папоротник и слетело с меня. Я потратила целых три отвратительные минуты на то, чтобы высвободить его и водрузить на надлежащее место.

Впрочем, я могла бы и не беспокоиться за свое достоинство: Гейл уже ушел. Откуда-то сверху, раздражающе близко, послышались голоса – вопрос и ответ, такие короткие и небрежные, что уже сами по себе были просто оскорбительны. А потом тишину недвижного воздуха нарушила музыка – вырвавшийся на волю поток звучных аккордов, то ли из граммофона, то ли включили радио.

Можно было не сомневаться, что я уже забыта.

К тому времени как я приняла душ и переоделась, первый мой пыл слегка угас, и теперь мне не терпелось рассказать все Филлиде и – скорее всего – выслушать немало ехидных комментариев в адрес несговорчивого мистера Гейла. Но когда я спустилась на террасу, сестры там не оказалось. Стол не был накрыт толком к ланчу, серебряные приборы валялись на середине скатерти, точно их побросали второпях. Ни Миранды, ни ее матери не было и следа.

Затем послышался стук кухонной двери и быстрые шаги моей сестры через холл к большой гостиной, которую она звала salotto.

– Люси? Это тебя я только что слышала?

– Я тут, снаружи.

Я шагнула к французской двери, но Филлида уже спешила навстречу, и одного взгляда на ее лицо хватило, чтобы я и думать забыла о своем утреннем приключении.

– Фил! Что стряслось? Ты чудовищно выглядишь. Калибан?

Она покачала головой:

– Дело не в этом. Плохие новости, просто ужас. У бедной Марии утонул сын. Спиро, паренек, о котором я рассказывала тебе за завтраком.

– Фил! Господи, какой кошмар! Но как? Когда?

– Вчера ночью. Он вышел в море на яхте с Годфри, ну, Годфри Мэннингом, и там произошел несчастный случай. Годфри пришел к нам с этим известием буквально несколько минут назад, а мне пришлось сообщить об этом Марии и Миранде. Я… я отправила их домой. – Она поднесла руку ко лбу. – Люси, это было так ужасно! Даже и передать тебе не могу. Если бы Мария хоть сказала что-нибудь, но нет, ни единого слова… Ну ладно, идем. Годфри еще здесь, так что тебе лучше зайти в дом и познакомиться с ним.

Я попятилась:

– Нет-нет, за меня не волнуйся. Я пойду к себе в комнату или еще куда-нибудь. Мистер Мэннинг, наверное, не в том состоянии, чтобы вести светские беседы. Бедная Фил. Мне так жаль… Послушай, может, тебе будет легче, если я уеду до вечера? Могу отправиться в город на ланч, а потом…

– Ой нет, пожалуйста, мне бы хотелось, чтобы ты осталась. – Сестра на миг понизила голос. – Он так тяжело все это переживает, и я, честно говоря, думаю, может быть, ему стоит поговорить с кем-нибудь о случившемся. Ну пойдем же… Боже! Мне необходимо чего-нибудь выпить! Придется Калибану разок это пережить.

Она слабо улыбнулась и повела меня в дом через широкую застекленную дверь.

Salotto представляло собой просторную прохладную комнату с тремя большими французскими окнами, выходящими на террасу, откуда открывался умопомрачительный вид на море. Облепившая террасу глициния смягчала беспощадное солнце, так что в гостиной было сумрачно и прохладно, голубые стены цвета утиных яиц и белый потолок оттеняли совершенство позолоченных итальянских зеркал и мягкое золотистое сияние отполированного деревянного пола. Комната, дышащая миром и покоем, отличалась той благодатной простотой, которую могут обеспечить богатство и хороший вкус. Филлида всегда обладала безупречным вкусом. Я часто радовалась, что это она, а не я вышла замуж за банкира. Мой вкус, с тех пор как я переросла стадию увлечения бутылками из-под джина и кьянти в качестве главных элементов оформления, всегда нес на себе неизгладимый отпечаток того, что я слишком долго прожила в постоянном хаосе всевозможного хлама, приобретаемого по дешевке в лавке старьевщика и переделываемого на скорую руку для очередного спектакля. В лучшем случае эффект получался в духе бедняги Сесила Битона[4], в худшем же – гибридом между декорациями Эммета и Рональда Сирла[5] для постановки «Уотта» Сэмюэла Беккета. Лично я таким образом наслаждалась жизнью, но это вовсе не мешало мне восхищаться несомненной элегантностью моей сестры.

В дальнем углу комнаты находился стол с батареей бутылок. Рядом, спиной к нам, наливая в стакан содовую, стоял какой-то мужчина. При звуке наших шагов он обернулся.

В первый миг мне показалось, будто на лицо его натянута маска ледяного спокойствия, под которым скрывалось какое-то сильное чувство. Но потом это впечатление поблекло, и я увидела, что ошиблась: самообладание было не маской, а частью этого человека, причем порождалось самой эмоцией, совсем как воздушный тормоз включается под действием струи сжатого воздуха. Этот человек принадлежал к совершенно иному типу людей, чем мистер Гейл. Я поглядела на него с интересом и некоторым состраданием.

Он был высок и широкоплеч, каштановые волосы выгорели на солнце. Умное худощавое лицо, серые глаза, усталые и чуть поникшие в уголках, словно он давно не спал. Я бы сказала, что ему лет тридцать пять или тридцать шесть.

Филлида представила нас друг другу, и он учтиво поздоровался со мной, но все его внимание было приковано к моей сестре.

– Вы сказали им? Ну как? Очень плохо?

– Хуже некуда. Ради всего святого, не нальете ли мне выпить? – Она опустилась в кресло. – Что? А, виски, пожалуйста. А как ты, Люси?

– Если в том графине фруктовый сок, то мне его, ладно? А лед есть?

– Ну конечно. – Он протянул нам по бокалу. – Послушайте, Фил, не следует ли мне сейчас пойти и поговорить с ними? Они, наверное, захотят сами о чем-нибудь расспросить.

Отпив из бокала, Филлида тяжело вздохнула и, кажется, немного успокоилась.

– На вашем месте я бы пока воздержалась. Я сказала им, что они могут идти домой, и они не промолвили ни слова, просто собрали вещи и ушли. Думаю, полиция еще приедет туда, чтобы поговорить с ними… Потом-то они, конечно, захотят услышать от вас все до мельчайших подробностей, но сомневаюсь, что сейчас Мария способна вообще что-либо понять, кроме того, что Спиро погиб. Собственно говоря, не думаю, что она и это осознала, – по-моему, она еще не смогла поверить в его смерть до конца. – Филлида поглядела на Мэннинга. – Годфри, я полагаю… полагаю, тут не может быть никаких сомнений?

Он замялся, покачивая виски в бокале и хмуро уставившись на плещущуюся жидкость. Морщины на его лице прорезались глубже, и я начала гадать, не старше ли он, чем мне показалось сначала.

– Ну, в общем, некоторые сомнения еще остаются. Вот в чем весь ужас-то, понимаете? Вот почему я и пришел только сейчас… Обзванивал все кругом, пытаясь выяснить, не мог ли он добраться до берега, сюда или на материк, или… или не нашли ли его. В смысле, не вынесло ли на берег его тело. – Мэннинг оторвал взгляд от бокала. – Но я абсолютно уверен, что не осталось никаких шансов. Я имею в виду, шансов увидеть его в живых.

– А далеко ли вы были от берега?

Он поморщился:

– Примерно посередине пролива.

– Где именно?

– К северу отсюда, за Коулоурой, в самом узком месте. Но там все равно до берега в любую сторону не меньше мили.

– А что случилось? – не удержалась я.

Оба они уставились на меня с таким видом, будто начисто забыли о моем присутствии. Годфри Мэннинг расправил плечи и рассеянно пригладил волосы.

– Видите ли, я и сам толком не понял. Что, звучит невероятно глупо? Но тем не менее это правда. С тех пор я столько раз мысленно прокручивал все случившееся, что уже сам запутался, что именно помню, а о чем лишь догадываюсь. Ну и конечно, бессонная ночь тоже не помогает делу. – Он отвернулся к столу и налил себе еще виски. – А что самое худшее, никак не могу избавиться от чувства, будто мог как-то предотвратить трагедию.

При этих словах Филлида вскрикнула, и я поспешила вмешаться:

– Уверена, что это не так! Простите, мне не следовало спрашивать. Наверняка вам не хочется больше об этом говорить.

– Ничего. – Он подошел к креслу, но не сел, а просто беспокойно притулился на подлокотнике. – Я уже беседовал об этом с полицией, да и Фил тоже вкратце рассказал. Можно сказать, худшее уже позади… кроме того, боже помоги мне, что придется еще разговаривать с матерью парнишки. Наверняка она захочет узнать гораздо больше, чем полиция. – Он залпом выпил виски, словно ему это было совершенно необходимо, и в первый раз посмотрел прямо на меня. – Вы не встречались со Спиро?

– Я приехала только вчера вечером.

Уголки его губ опустились.

– Ну и начало визита. Что ж, он был братом-близнецом Миранды – я так понял, с ней и ее матерью вы встречались? – и работает, а точнее, работал у меня.

– Фил говорила мне.

– Мне с ним повезло. Он был умелым механиком, а в этих краях такого нелегко найти. В большинстве деревень единственные «машины» – это ослики и мулы, и для юнца с наклонностями к механике работы не сыщешь. Так что все они перебираются в города. Но Спиро, конечно, хотелось работать поближе к дому – отец его умер, и он стремился жить с матерью и сестрой. Я приехал сюда в прошлом году, и все это время он работал у меня. Чего он не знал о яхтах, того и знать не стоило, а если я скажу, что даже позволял ему брать на выходные мою машину, вы поймете, что он и вправду был чертовски хорош. – Мэннинг кивнул в сторону окна, где на столе лежала большая папка. – Не знаю, упоминала ли Фил, но я работаю над книгой, состоящей по большей части из фотографий, и даже тут Спиро был неоценим. Он не только наловчился помогать мне технически – с проявкой и так далее, но и позировал для некоторых снимков.

– Они чудесны, – пылко вставила Филлида.

Мэннинг улыбнулся напряженной, бессмысленной улыбкой:

– Хорошие, правда? Что ж, вот таким был Спиро. Конечно, что бы там ни говорила бедняжка Миранда, не воплощенное совершенство. Золотые руки, это да, тут природа его не обделила, но страшный тугодум, а иногда упрям, как слепой мул, но зато решительный, упорный, и вы могли ему смело доверять. И было у него еще одно дополнительное, совершенно бесценное качество, которое для меня дороже всего на свете: на фотографиях он выходил просто сказочно. Перед камерой вел себя абсолютно естественно – хоть нарочно старайся, ничего не испортишь. – Он одним глотком допил остаток виски и наклонился поставить бокал на стол. Стук стекла о дерево прозвучал странным финалом, точно мертвая тишина после надгробного слова. – Что, собственно, и приводит меня к вчерашнему вечеру.

Наступила короткая пауза. Усталые серые глаза снова обратились ко мне.

– Я проводил кое-какие эксперименты с ночной фотографией – рыбачьи шаланды ночью, пейзажи в лунном свете и все в том же роде… вот и решил попытать удачи с восходом над материком, пока еще снег с гор не стаял. И мы со Спиро вышли в море. Задувал легкий ветерок, но никаких оснований для тревоги. Мы направились к побережью. Вы, вероятно, знаете, что к северу отсюда стоит гора Пантократор? Так вот, берег там изгибается и идет под прикрытием горы почти точно на восток. И только когда вы достигаете самого края и выворачиваете через открытый пролив на север, там-то и поднимается настоящий ветер. Мы припыли туда примерно за полчаса до рассвета и свернули напротив Коулоуры – это самое узкое место между островом и материком. По морю шла зыбь, но моряки еще не назвали бы это волнением, хотя ветер с севера начинал потихоньку усиливаться… Словом, я сидел в каюте, возился с камерой, а Спиро был на корме, как вдруг мотор заглох. Я окликнул Спиро, спрашивая, что случилось, а он крикнул в ответ, что думает, будто что-то намоталось на винт, но он в минуту все расчистит. Так что я вернулся к своим делам и только потом понял, что Спиро оставил руль без присмотра – яхту развернуло боком и стало слишком сильно качать. Поэтому я вышел посмотреть, что же происходит.

Мэннинг поднял руку легким, но опять-таки странным жестом, будто в завершение чего-то важного.

– Тут-то все и случилось. Я увидел Спиро на корме – он свесился за борт. Яхту очень сильно качало, и, кажется, хотя точно уже не помню, я крикнул ему быть осторожнее. А в следующий миг нос яхты взлетел на волну, и палуба взбрыкнула, как норовистый мул. Спиро хотел ухватиться за ограждение, но оно было скользким, и у бедняги соскользнули пальцы. Потом я увидел, как Спиро начал падать за борт и еще раз попытался за что-нибудь уцепиться, но промахнулся. Он просто исчез. К тому времени как я сумел добраться до кормы, его уже не было видно.

– А он умел плавать?

– О да, само собой. Но было темно, а яхту сильно несло вперед, в открытое море. Возясь в каюте, я не заметил, как ветер разыгрался не на шутку, и, должно быть, за несколько секунд нас отнесло на много ярдов. Даже если бы Спиро оставался на плаву, его все равно было бы нелегко найти. Впрочем, не думаю, что он сумел вынырнуть или позвать на помощь, иначе бы я услышал. Я сам кричал, пока не сорвал голос, но ответа не было…

Он снова беспокойно поднялся и зашагал к окну.

– Ну вот, собственно, и все. Я выбросил за борт спасательный круг, но яхту довольно быстро сносило вперед, и когда мне удалось завести мотор и вернуться туда, где, по моим представлениям, выпал Спиро, от бедного мальчика не осталось и следа. Хотя, скорее всего, я вернулся на прежнее место, потому что нашел там спасательный круг. Я битых два часа плавал вокруг да около – глупо, наверное, но знаете, в такой ситуации невозможно сдаться и прекратить поиски. Потом недалеко, на расстоянии оклика, проплыла рыбачья лодка. Они стали помогать мне, но все тщетно.

Наступила пауза. Мэннинг стоял к нам спиной, глядя в окно.

– Это ужасно, – дрожащими губами пролепетала Филлида. – Ужасно.

– А на винт действительно что-то намоталось? – поинтересовалась я.

Годфри повернулся ко мне:

– Что? А-а, нет. По крайней мере, я ничего такого не обнаружил. Просто-напросто засорился насос. Я все наладил буквально за несколько секунд. Если бы он догадался сначала проверить там…

Он пожал плечами, не докончив фразы.

– Ну что ж, – Фил старалась говорить как ни в чем не бывало, – честное слово, решительно не вижу, в чем вам себя винить. Что еще вы могли сделать?

– Да нет, не то чтобы я винил себя в случившемся, сам знаю, что это глупо. Труднее всего смириться с тем, что я не сумел найти его. Два часа кряду кружить в черном разыгравшемся море и все время знать, что каждую минуту может стать уже слишком поздно. Прошу вас, поймите меня правильно, но мне было бы гораздо легче, если бы я смог привезти тело несчастного мальчика домой.

– Потому что иначе его мать не сможет поверить, что он погиб?

Мэннинг кивнул:

– Потому что сейчас она все равно будет надеяться, хотя никакой надежды нет, будет сидеть и ждать его возвращения. А когда, то есть если его тело все-таки вынесет на берег, ей придется заново переживать весь этот кошмар.

– Будем надеяться, что тело вынесет на берег поскорее, – сказала Филлида.

– Очень сомневаюсь. Ветер и волны должны были отнести его в другую сторону. А если его найдут на албанском побережье, мы можем об этом даже и не узнать. Она может ждать сына годами.

– Совсем как его отца, – заметила я.

Мэннинг несколько секунд глядел на меня невидящим взором.

– Его отца? О боже, да. Об этом-то я и забыл.

– Тогда, ради всего святого, и не вспоминайте, Годфри! – встрепенулась Филлида. – Не надо растравлять себя еще больше! Ситуация достаточно ужасна и без ваших попыток обвинить себя в том, чему вы никак не могли помочь и что не могли предотвратить!

– Хотелось бы, чтобы его мать и сестра это поняли.

– Ну конечно поймут! Когда первое потрясение уляжется, поговорите с ними, расскажите все так, как сейчас рассказали нам. Вот увидите, они примут случившееся, даже и не подумав никого винить или восхвалять – точно так же, как принимают все, что ни пошлет им судьба. Таков уж этот народ. Крепкий, как скалы его родного острова, и вера его столь же нерушима.

Мэннинг поглядел на мою сестру с некоторым удивлением. Люди, привыкшие видеть Филлиду – капризную, легкомысленную и прелестную бабочку, какой она была в повседневной жизни, – всегда удивляются, открыв для себя ее подлинную суть: надежное, материнское тепло. Помимо изумления на лице Годфри читалась и благодарность, словно он получил отпущение грехов и это было для него очень важно.

Филлида улыбнулась ему:

– Ваша беда в том, что вы не только пережили ужасное потрясение и кошмарный шок, но и боитесь предстать перед Марией и выдержать сцену, и я вас нисколько не виню. – Ее прямота действовала столь же утешительно, сколь и подавляюще. – Но можете не волноваться. Никакой сцены не будет. Им с дочерью вряд ли придет в голову вас о чем-то расспрашивать.

– Вы не совсем понимаете. Ведь Спиро не собирался выходить со мной в море вчера ночью, у него было назначено в городе какое-то свидание. А я убедил его отменить встречу. Его мать до последней минуты даже ничего и не знала.

– Ну так что? Без сомнения, вы, как всегда, собирались заплатить ему сверхурочные, верно? Я, во всяком случае, так думаю… да-да, Мария мне все рассказывала. Поверьте, они были безмерно благодарны вам за то, что вы дали ему работу и с неизменной щедростью платили за нее. Спиро был о вас самого высокого мнения, и Мария тоже. Силы небесные, вам ли тревожиться, что они вам скажут?

– Как вы думаете, я могу им что-нибудь предложить?

– Деньги? – Филлида свела брови. – Не знаю. Надо подумать. Не представляю, что они теперь будут делать… Но об этом пока что рано тревожиться. Я задам им пару деликатных вопросов и сообщу вам, договорились? Но прошу вас, когда пойдете домой, лучше заберите эти снимки с собой. Я не успела их как следует просмотреть, но не хотелось бы, чтобы Мария наткнулась на них в такое тяжелое для нее время.

– Боже!.. Да, конечно, непременно заберу их.

Он взял папку со стола и нерешительно остановился, словно не вполне представляя, что делать дальше. Одна из привычек, вбитых мне моей профессией, – это наблюдать лица и вслушиваться в голоса, а если человек в это время переживает какое-то потрясение или стресс – тем лучше. Как актриса я никогда не достигну высшего уровня, зато здорово наловчилась разбираться в людях. И сейчас в нерешительности и жажде ободрения Годфри Мэннинга я ощущала что-то совершенно ему не присущее. Контраст между впечатлением, которое производил этот человек, и тем, во что превратил его шок, был чрезмерен – все равно что смотреть на фальшивящего актера. Я просто не могла этого вынести и спросила – торопливо и, наверное, не слишком тактично, словно необходимо было любой ценой отвлечь его:

– А это фотографии для вашей книги?

– Часть из них. Я принес на днях показать их Фил. Хотите посмотреть?

Он быстро подошел и положил папку на низкий столик перед моим креслом. По чести говоря, мне не очень-то хотелось сейчас рассматривать снимки, среди которых, скорее всего, были и фотографии погибшего юноши, но Фил не стала возражать, а Годфри Мэннингу, совершенно очевидно, это могло принести хоть какое-то облегчение. Поэтому я промолчала, а он вытащил кипу снимков большого формата и начал раскладывать их передо мной.

На первых фотографиях были главным образом пейзажи: отвесные утесы и ослепительное море, яркие цветы, распластавшиеся по залитым солнцем скалам, крестьянки с их осликами и козами, бредущие между живыми изгородями из цветущих белоснежных яблонь и пурпурного ракитника или склоняющиеся с грудами разноцветной одежды для стирки над каменными купальнями. И море – оно присутствовало почти на всех снимках: обрамленный водорослями край заводи, или гребень бегущей волны, или хлопья пены на мокром песке. И одна совершенно чудесная фотография: узкая бухточка среди скал, посередине которой, улыбаясь и кося на камеру ярким смышленым глазом, качался на волнах дельфин.

– Ой, глядите, дельфин! – воскликнула я, в первый раз вспомнив свое утреннее приключение.

Годфри Мэннинг с любопытством посмотрел на меня, но не успела я ничего добавить, как Филлида уже отложила снимок в сторону и я увидела прямо перед собой фотографию погибшего юноши.

Он был очень похож на сестру: круглое лицо, широкая улыбка, загорелая кожа и копна густых черных волос, жестких и упругих, как вереск. Я сразу поняла, что имел в виду Годфри, называя паренька прирожденной моделью. Крепкое тело и широкая шея, придающие Миранде тяжеловатый, крестьянский вид, превратились у Спиро в классический образец мужской силы, знакомые, намеренно подчеркнутые скульптурные формы. На фоне моря и скал юный грек казался столь же неотъемлемой частью пейзажа, как колонны храма на мысе Сунион.

Я мучительно гадала, как нарушить затянувшееся молчание, но сестра сделала это легко и непринужденно:

– Знаете, Годфри, я более чем уверена, что позднее, когда боль утраты немного утихнет, Мария будет рада получить какую-нибудь из этих фотографий. Почему бы вам не напечатать для нее несколько штук?

– Думаете, ей захочется… А что, пожалуй, идея. Да, конечно, и заключу фотографию в рамочку. – Мэннинг начал укладывать снимки обратно в папку. – Как-нибудь поможете мне выбрать, какая, по вашему мнению, ей больше понравится?

– О, здесь не может быть никаких вопросов, – отозвалась Филлида, вытаскивая из груды снимков один. – Эта. Я много лет ничего лучше не видела, и он так похож на себя.

Годфри бросил короткий взгляд на фотографию:

– А, да. Удачный снимок. – Голос его был совершенно бесцветен.

Я ничего не сказала, завороженно уставившись на снимок.

Там был дельфин, дугой прогнувшийся над бирюзовым морем, черная спина усеяна серебряными каплями. А рядом с ним по пояс в воде, смеясь и протянув руку к дельфину, словно чтобы погладить его, стоял загорелый обнаженный юноша. Его прямое, точно стрела, тело разрезало арку, образованную серебряным дельфином, ровно в точке, известной художникам как золотое сечение. Это было одно из тех чудес фотографии – умение и случай, сошедшиеся вместе, чтобы запечатлеть слияние света, цвета и материи в безупречный миг, пойманный и остановленный навсегда.

– Бесподобно! – выдохнула я. – Иного слова не подберешь! Словно миф, ставший реальностью! Если бы я не видела дельфина собственными глазами, непременно решила бы, что это подделка!

Мэннинг смотрел на фотографию без всякого выражения, но теперь улыбнулся:

– О, какая там подделка. Спиро приручил для меня этого красавца, и дельфин каждый раз приплывал поиграть, когда Спиро шел купаться. Это было крайне общительное и дружелюбное существо, бездна личного обаяния. Так вы сказали, что видели его?

– Да. Как раз пошла на пляж, а он приплыл поглядеть на меня. Более того, скажу вам, сегодня утром вы чуть было не лишились вашего любимца раз и навсегда.

– Чуть не лишился дельфина? – переспросила Фил. – О чем, ради всего святого, ты говоришь?

– Кто-то стрелял в него, – твердо заявила я. – Я как раз примчалась со всех ног, чтобы рассказать, но тут такие новости – все остальное сразу из головы вон. Только сейчас вспомнила. – Я бросила взгляд на Годфри. – Когда я была в бухте, наверху, в лесу, бродил кто-то с ружьем и стрелял по дельфину. Не окажись там я и не отгони дельфина прочь, этот кто-то, скорее всего, убил бы его.

– Но… но это невероятно! – Новость заставила Мэннинга на время позабыть о смерти Спиро. Он нахмурился и уставился на меня. – Кто-то стрелял из леса? Вы уверены?

– Совершенно уверена. И что еще хуже, винтовка была с глушителем, так что это не просто какой-то спортсмен, охотившийся на зайцев и решивший по ходу дела развлечься стрельбой в дельфина. Это была злонамеренная попытка убить именно его. Я сидела под деревьями и думаю, тот тип меня не видел. Но когда я завопила и бросилась в воду, стрельба прекратилась.

– Но, Люси! – пришла в ужас Филлида. – Тебя ведь могло ранить!

– Это мне как-то не пришло в голову, – призналась я. – Я так разозлилась, что думала только, как бы его остановить.

– Никогда тебе ничего не приходит в голову! Вот увидишь, как-нибудь тебя и вправду ранят. – Сестра повернулась к Годфри, то ли возмущаясь, то ли смеясь. – Она всегда такая. На свете есть только одна вещь, из-за которой она совершенно слетает с катушек, – животные. Спасает даже тонущих в ванне ос и пауков, да что там – даже червяков, которые после дождя выползают на дорогу. Что самое смешное, они ее понимают. Как-то раз она взяла гадюку голой рукой, а та ее не укусила.

– Наверное, просто замерзла, – отрывисто произнесла я, смутившись под озадаченным взглядом Мэннинга, как будто меня обвиняли в чем-то противоестественном, и добавила в свое оправдание: – Не могу выносить, когда с кем-то плохо обходятся, вот и все. Так что с сегодняшнего дня стану сама приглядывать за ним, раз уж все равно собираюсь купаться каждый день. Этот ваш дельфин получил личную телохранительницу, мистер Мэннинг.

– Рад слышать.

– Все равно не могу поверить, – сказала Фил. – Кто бы мог бродить по этим лесам с ружьем?

На миг мне показалось, будто Годфри хочет что-то ответить, но он снова принялся собирать снимки и, положив в папку последний, резко захлопнул ее.

– Ума не приложу. – И мне: – Полагаю, вы никого не видели?

– А вот и видела.

Я была вознаграждена: это заявление стало сенсацией. Филлида с тихим вскриком поднесла руку туда, где приблизительно должен был находиться Калибан.

– В самом деле? – быстро произнес Годфри Мэннинг. – Где? Полагаю, вы были слишком далеко, чтобы разглядеть, кто это был?

– В самом деле, в лесу под террасой Кастелло, и я его прекрасно разглядела, он – чудовище! – с жаром продолжала я, пытаясь ответить на все вопросы сразу. – Сказал, будто он сын Джулиана Гейла, и…

– Макс Гейл! – Это Филлида, недоверчиво. – Люси, ты пытаешься уверить меня, будто Макс Гейл бегал по лесу с ружьем, паля во всех встречных и поперечных? Не будь дурочкой!

– Ну, он говорит, что это не он, – признала я, – и успел избавиться от винтовки, так что я ничего не могла доказать, но я ему не верю. У него такой вид, будто он способен на что угодно, а со мной он вел себя возмутительно грубо, причем без всякой причины.

– Вы вторглись в частные владения, – суховато заметил Годфри.

– Даже если и так, все равно это не может быть он! – уверенно заявила моя сестра.

– Пожалуй, да, – кивнул Годфри.

Филлида пристально поглядела на него:

– Что такое?

– Да нет, ничего.

Но о чем бы он ни умолчал, она, очевидно, поняла его и без слов. Глаза ее расширились.

– Но с какой стати?.. – Она осеклась и, как мне показалось, резко побледнела. – О боже, думаю, это и вправду вполне вероятно! Но, Годфри, это же ужасно! Если он доберется до ружья!..

– Именно. И если уже добрался, Гейл, само собой, его покрывает.

– Хорошо, но нам-то что делать? Я имею в виду, если существует реальная опасность…

– Отныне ни малейшей, – спокойно заверил ее Мэннинг. – Послушайте, Фил, все будет хорошо. Если Макс Гейл прежде и не знал, то теперь знает, и ему хватит здравого смысла хранить подобные вещи подальше от старого джентльмена.

– Как? – вскричала Филлида. – Нет, вы ответьте мне – как? Вы когда-нибудь были в этом жутком музее?

– Нет. А что такое? Там есть оружейная комната или что-то в этом роде?

– Оружейная комната! – выразительно повторила Филлида. – Господи, дай мне сил! Оружейная! Да стены Кастелло просто увешаны этими штуками! Ружья, кинжалы, копья, дротики, да что угодно. Клянусь, там есть все, от карабинов до кастетов. Даже пушка перед парадной дверью! Боже праведный, дедушка Лео коллекционировал эту гадость! Да там хоть дюжина кинжалов пропади – никто и не заметит!

– Ну не прелесть ли? – заметил Годфри.

– Послушайте, – настойчиво вмешалась я, – еще минута, и я закричу. Что означает вся эта таинственность? Неужели вы оба говорите о Джулиане Гейле? Потому что если это так, то я в жизни не слышала подобной глупости. Да чего ради ему в ярости слоняться кругом с винтовкой наперевес? Он мог бы, конечно, пристрелить пару театральных критиков – знаю я одного такого, что напрашивается на это вот уже сколько лет, – но не дельфина! Это невозможно.

– Вы с ним знакомы? – Голос Годфри Мэннинга звучал резко и удивленно.

– Никогда не встречалась с ним, он звезда, не чета мне. Но я знаю кучу людей, которые с ним работали, и все они обожают его. Говорю же вам, это не в его стиле. А если спросите, откуда мне это известно, позвольте сообщить вам, что я видела каждую пьесу, в которой он играл за последние десять лет, а если есть род деятельности, при которой человек просто не может скрыть, каков он внутри, что бы он ни говорил и ни делал, то это актер. Согласна, звучит парадоксально, но это чистая правда. И чтобы Джулиан Гейл мог убить живое существо, вышедшее прямиком из греческих мифов, – нет, это совершенно невозможно. Если только он не пьян или не сошел с ума…

Я умолкла. От взгляда, которым обменялись Годфри и Фил, зашкалило бы любой счетчик Гейгера. Наступила такая тишина, что ее можно было ощутить чисто физически.

– Итак? – вопросительно произнесла я.

Годфри неловко откашлялся. Казалось, он не знал, с чего начать.

– Ох, бога ради, раз уж она собирается провести здесь несколько недель, лучше ей знать, – сказала моя сестра. – Почти наверняка она рано или поздно с ним встретится. Знаю, он ездит только к Каритису и в город, поиграть в шахматы с каким-то приятелем, а в остальное время его никогда не оставляют одного, но я сама однажды столкнулась с ним у Каритиса, а Люси может в один прекрасный день встретить его где-нибудь в окрестностях.

– Да, пожалуй.

Филлида повернулась ко мне:

– Сегодня утром ты сказала, что теряешься в догадках, отчего он вдруг исчез после того, как покинул сцену. Тебе известно про автомобильную катастрофу три или четыре года назад, когда погибли его жена и дочь?

– О боже, да. Это произошло ровно за неделю до премьеры «Тигр, тигр». Я видела спектакль примерно через месяц. По счастью для него, это была пьеса с трагическим надрывом, но он потерял пару стоунов веса. Я знаю, что после того, как сэр Джулиан перестал играть в этой пьесе, он долго болел, и поговаривали даже, что он собирается уйти со сцены, но, разумеется, никто в это по-настоящему не верил, а в начале сезона в Стратфорде он выглядел совершенно нормально. Но тут внезапно объявили, что «Буря» – это его последний выход. Так что же произошло? Он снова заболел?

– В некотором роде. Кончилось тем, что он оказался в лечебнице с нервным расстройством и пробыл там целый год.

Я в полном трансе посмотрела на нее:

– А я и не знала.

– Никто не знал, – отозвалась сестра. – Подобные вещи не предают огласке, особенно касательно такой известной персоны, как Джулиан Гейл. Я и сама-то узнала только потому, что Макс Гейл как-то обмолвился Лео, когда они снимали дом, а потом одна подруга досказала мне остальное. Предполагается, что ему уже лучше, и он даже иногда выходит навестить друзей, но с ним всегда кто-нибудь есть.

– Ты хочешь сказать, что он нуждается в присмотре? – безжизненно переспросила я. – Пытаешься объяснить мне, что Джулиан Гейл… – Тут я запнулась. И почему подобные слова так ужасны? Если они и не вызывают в сознании гротескный образ Бедлама, то все равно еще хуже, смягченные синонимы для самого трагичного из всех недугов. – Неуравновешен? – докончила я.

– Не знаю! – Вид у Филлиды был смятенный. – Господи, как не хочется раздувать из этого историю, и, наверное, сам факт, что его выписали – если это подходящее слово – из клиники, должен свидетельствовать, что с ним все в порядке, не так ли?

– Но с ним наверняка все в порядке! Во всяком случае, ты же сама говорила, что встречалась с ним. Как он выглядел?

– Совершенно нормально. Собственно говоря, я влюбилась в него с первого взгляда. Он очень обаятелен. – Она встревоженно покосилась на Годфри. – Но наверное, такие вещи лечатся? Мне и в голову не приходило… даже мысли не было… но если бы я подумала… ведь дети приезжают сюда на каникулы, и…

– Послушайте, – перебил ее Годфри, – вы принимаете все слишком близко к сердцу. Одного упоминания о ружье хватило, чтобы раздуть целую историю и совершенно утратить чувство меры. Он ведь не маньяк какой-то, а не то его здесь вовсе не было бы.

– Да, наверное, вы правы. Как глупо с моей стороны так потерять голову! – Филлида вздохнула и опустилась в кресло. – В любом случае Люси, вероятно, все это просто приснилось! Если она даже этого самого ружья не видела, не слышала его, не… Ой, ладно, давайте забудем, хорошо?

Я не стала настаивать. Это больше не имело никакого значения. Слишком уж свежо и пугающе было то, что я узнала несколько минут назад.

– Жалко, я не была чуть любезнее с мистером Гейлом, – убитым голосом произнесла я. – Должно быть, он пережил тяжелое время. Это для всех настоящая трагедия, но уж для родного сына…

– Солнышко, к чему такой несчастный вид, не надо! – Едва беспокойство Фил рассеялось, она тут же вернулась к своей роли утешительницы. – Скорее всего, мы все ошибаемся и тут вообще нет ничего особенного, кроме того, что старому джентльмену для окончательного выздоровления требуется немного тишины и спокойствия, а Макс заботится, чтобы ему не мешали. Уж если на то пошло, не удивлюсь, что именно Макс настаивает на карантине из своих личных интересов. Он пишет партитуру для какого-то фильма или чего-то в этом роде и совершенно не выходит из дома. Вот отсюда и все эти надписи «В нарушителей будут стрелять без предупреждения», и юный Адонис в роли телохранителя.

– Юный кто?

– Адонис. Садовник.

– Силы небесные! Ну как может человек жить с таким именем, пусть даже в Греции?

Сестра засмеялась:

– О, он-то еще как может, поверь мне!

И она повернулась к Годфри, говоря что-то про Адониса, который, по всей видимости, был близким другом Спиро. Я снова уловила имя Миранды, и что-то насчет приданого, и что теперь, после смерти брата, возникнут проблемы. Но на самом деле я не вслушивалась, все еще переживая из-за только что услышанной новости. Нелегко перенести крушение кумира. Все равно что проделать долгое и утомительное путешествие, чтобы увидеть «Давида» Микеланджело и не найти ничего, кроме разбитого пьедестала.

В памяти моей воскрес, да так живо, точно это было лишь вчера, этот «последний выход» в «Буре» – тихие, сдержанные строки отказа Просперо от темных сил:

Я зашевелилась в кресле, усилием воли отбрасывая в сторону овладевшее мной смятение и снова возвращаясь в salotto, где Годфри Мэннинг тем временем начал прощаться.

– Пожалуй, мне пора. Все собирался спросить, Фил, когда приезжает Лео?

– Может быть, сумеет выбраться на следующие выходные, но не уверена. Однако на Пасху-то уж наверняка, с детьми. Вам правда надо идти? Хотите, оставайтесь на ланч. Мария, слава богу, приготовила овощи – ненавижу сырой картофель! – а все остальное холодное. Так не останетесь?

– Хотелось бы, но надо возвращаться к телефону. Могут быть какие-то новости.

– Ах да, конечно. Вы ведь позвоните мне сразу же, если что-то узнаете?

– Разумеется. – Он взял папку. – Сообщите мне, когда сочтете нужным, что Мария готова повидаться со мной.

Он попрощался с нами и ушел. Мы молча сидели, пока шум мотора его машины не затих за деревьями.

– Ладно, – наконец заговорила сестра, – сдается мне, нам стоит поискать, чем перекусить. Бедный Годфри, как сильно переживает. Надо сказать, даже немножко странно, никогда не думала, что это его так подкосит. Должно быть, он был привязан к Спиро больше, чем показывал.

– Фил, – резко сказала я.

– Мм?

– Это правда или просто очередные твои сплетни насчет того, что сэр Джулиан, возможно, отец Миранды?

Она искоса поглядела на меня:

– Ну… Черт побери, Люси, нельзя же все воспринимать так буквально! Бог его знает, но тут точно что-то кроется, только я не знаю, что именно. Он окрестил девочку Мирандой, а можешь ли ты представить себе корфиота, придумавшего такое имя? А потом муж Марии их бросил. Более того, готова поклясться, что сэр Джулиан поддерживал семью материально. Мария никогда не говорила об этом, но Миранда пару раз случайно обмолвилась, и я уверена, он им помогает. Но почему? Ответь-ка. Не оттого же, что был знаком с мужем Марии во время войны!

– Но тогда раз уж Миранда и Спиро близнецы, значит он отец и Спиро тоже?

– Законы жизни таковы, что так оно и есть, ты права. Ой! – Она вдруг застыла в кресле и обратила на меня взгляд огромных встревоженных глаз. – Ты хочешь сказать… хочешь сказать, кто-то должен пойти и сообщить ему эти новости? – Вид у нее сразу сделался крайне нерешительный и смущенный. – Но, Люси, это ведь только слухи, нельзя же действовать так, словно это всем известно. Подумай, как будет выглядеть, если кто-то отправится туда и…

– Я вовсе ничего такого не предлагала, – перебила я. – В любом случае это не наша задача, Мария сама все ему расскажет. Скоро он все услышит. Забудь. Так где тот ланч, о котором ты говорила? Умираю с голоду.

Направляясь вслед за ней на кухню, я думала, что Джулиан Гейл почти наверняка уже и сам все знает. Со своего кресла, развернутого к окну salotto, я видела, как мать и дочь вместе уходили с виллы Форли. Но не по дороге, ведущей к их домику. Они свернули на ту тропку, которую показала мне утром Миранда, – тропку, что вела только в пустую бухту или в Кастелло деи Фьори.

Шли дни – мирные, безмятежные дни. Я сдержала слово и каждый день ходила в бухту. Дельфин иногда приплывал, хотя никогда не приближался ко мне настолько близко, чтобы я могла погладить его. Я понимала, что ради его же блага должна постараться запугать и прогнать его, но общество этого милого и дружелюбного существа доставляло мне столько радости, что я не могла заставить себя сделать то, что показалось бы ему настоящим предательством.

Находясь в бухте, я бдительно следила за террасой Кастелло, но никакой стрельбы больше не было, равно как я не слышала и никаких слухов, чтобы в имении браконьерствовал кто-то из местных. Но я все равно каждый день купалась и наблюдала и никогда не уходила с пляжа, не убедившись, что дельфин уже окончательно скрылся под водой и направился в открытое море.

О Спиро не поступало никаких вестей. Наутро после гибели юноши Мария с дочерью вернулись на виллу Форли и стоически принялись за работу. Миранда утратила свойственную ей милую округлость и неунывающую жизнерадостность, она выглядела так, словно много плакала, а голос и движения стали какими-то заторможенными. Марию я видела мало – она была в основном на кухне, молча выполняя свои обязанности и повязав голову черным платком.

Погода стояла великолепная, даже в тени было жарко. Филлида впала в полнейшую апатию. Правда, она пару раз выбиралась со мной к окрестным достопримечательностям и в город Корфу, а как-то вечером Годфри Мэннинг свозил нас обеих пообедать в отель «Корфу Палас», но по большей части я просто купалась и сидела на террасе с Филлидой или, взяв небольшой автомобиль, пускалась после ланча исследовать местность – и так, тихо и незаметно, пролетела целая неделя.

Лео, мужу Филлиды, не удалось вырваться на выходные, и Вербное воскресенье прошло без него. Филлида посоветовала мне с самого утра отправиться в город, чтобы полюбоваться крестным ходом – одним из четырех главных религиозных праздников в году, когда святого покровителя этого острова, Спиридиона, выносят из церкви, где он круглый год покоится в тусклой, закопченной от свеч раке, и проносят в золотом паланкине по всему городу. Крестный ход несет не изображение святого, а его мумифицированное тело, и почему-то благодаря этому святой Спиридион становится для корфиотов очень родным и домашним покровителем. Они свято верят, что он лично, причем с неизменной благожелательностью, приглядывает за Корфу в целом и за каждым его жителем в отдельности и что у святого нет иных забот, кроме как вникать во все их дела, пусть даже самые мелкие и будничные. В этом-то, вероятно, и кроется объяснение, отчего в день крестного хода почти все население острова собирается на улицах, чтобы приветствовать своего любимого святого.

– Более того, – сказала мне сестра, – это и в самом деле премилая процессия, а не просто парад медных побрякушек. И у святого Спиридиона такой красивый паланкин – сквозь стекло совершенно ясно видишь его лицо. Можно подумать, довольно противное зрелище, но ничего подобного, он весь такой крошечный и такой… такой, ну как бы уютный, свой святой! – Она засмеялась. – Когда проживешь на Корфу подольше, невольно проникаешься чувством, будто знаком с ним лично. Он, знаешь ли, печется обо всем острове: приглядывает за рыбалкой, поднимает ветер, следит за погодой для урожая, возвращает сыновей с моря домой… – Она умолкла и вздохнула. – Бедняжка Мария. Интересно, пойдет ли она туда сегодня? Обычно она никогда не пропускала этого события.

– А как насчет тебя? – спросила я. – Ты уверена, что не хочешь поехать со мной?

Филлида покачала головой:

– Нет, я останусь дома. Там приходится довольно долго стоять на ногах, пока шествие не пройдет мимо, и всегда страшная давка. А мы с Калибаном занимаем слишком много места. Вернешься к ланчу? Ну ладно, развлекайся.

Городок Корфу был забит праздничной толпой, воздух звенел от колоколов. Зажатая в людской реке, текущей по узким улочкам, я счастливо брела по течению под колокольный звон, сливавшийся с приглушенным гулом голосов и периодическими пронзительными всхлипываниями и медным лязгом за одним из окон верхнего этажа, – это в последний раз репетировал какой-нибудь деревенский оркестрик. Множество открытых лавчонок торговало всевозможной снедью, сластями и игрушками, окна ломились от приготовленных к Пасхе алых яиц, петушков на палочке, кукол, корзинок с засахаренными апельсинами и огромных кроликов, набитых пасхальными яйцами. Кто-то попытался всучить мне губку размером с футбольный мяч, а кто-то еще – убедить, что мне просто необходимы связка лука и красный плюшевый ослик, но я каким-то чудом умудрилась отвертеться и, оставшись со свободными руками, вскоре пробилась на Эспланаду, главную площадь Корфу. Вся мостовая была уже забита битком, но когда я попыталась встать сзади, крестьяне, которые, верно, пришли в город с раннего утра и много часов ждали, чтобы оказаться в первых рядах, расступились, яростно жестикулируя, и чуть ли не силой вытолкнули меня вперед на почетное место.

Вскоре где-то забил большой колокол и раздались отдаленные звуки оркестров. Огромная толпа разом притихла, все глаза обратились к узкому проему улицы Никефорос, где заблестели, медленно выдвигаясь на залитую солнцем площадь, первые знамена. Крестный ход начался.

Я сама не уверена, чего именно ожидала, – наверное, просто яркого зрелища, диковинного и интересного именно своей «иностранностью», чего-то такого, что фотографируешь и тут же забываешь, пока не достанешь снимки, чтобы проглядеть их как-нибудь вечерком у себя дома. Но вопреки ожиданиям все действо показалось мне ужасно трогательным.

Оркестры – их насчитывалось целых четыре, и все в мундирах, один пышней другого, – играли торжественно и, честно говоря, из рук вон плохо, каждый на свой мотив. Огромные деревенские знамена с благочестивыми изображениями были варварски раскрашены и безмерно тяжелы, так что несущие их мужчины обливались потом и шатались от тяжести, а лица помогавших им мальчиков искажались яростными гримасами от натуги и сознания собственной важности. Наряды школьников отличались пестрым разнообразием, что не очень-то соответствовало общепринятым канонам, но в общей массе все дети были так потрясающе красивы, что зрители практически не замечали поношенных курточек мальчиков и дешевых туфель девочек, а вокруг юных служек в ветхих облачениях, шагавших в заметном беспорядке и абсолютно не в ногу, все равно витал явственно ощутимый романтический ореол двух юных фермопильцев.

Нельзя было ни на миг усомниться в том, что все это устроено в честь святого. Сгрудившись на самом солнцепеке, люди молча ждали, не двигаясь, не толкаясь. На площади даже не наблюдалось никакой полиции, которая бы так и кишела в Афинах: это ведь был их собственный Спиридион, покровитель острова, вышедший на солнечный свет, чтобы благословить своих детей.

И он пришел. Архиепископ, седобородый девяностодвухлетний старец, шествовал впереди, за ним следовали прелаты, чьи белоснежные, шафрановые и розовые ризы сияли на солнце великолепием, пока, когда они подходили ближе, вы не замечали потертые и выцветшие пятна и заплаты. Затем двигался лес высоких белых свечей, каждая в украшенном цветами позолоченном венце, и за каждой развевались длинные ленты – белые, сиреневые и алые. И наконец, в обрамлении четырех огромных позолоченных светильников, под пышным балдахином приближался золотой паланкин, внутри которого, так, чтобы все могли его видеть, сидел сам святой: крохотная, усохшая фигурка, голова склонена на левое плечо, плоские и бесформенные мертвые черты сливаются за отсвечивающим стеклом в одно темное пятно.

Вокруг меня одержимо крестились женщины, губы их безмолвно шевелились. Святой и его кортеж остановились для молитвы, музыка оборвалась. Из Старой крепости выстрелила, салютуя, пушка, а когда эхо выстрела затихло, в небо взлетело множество голубей и тишина наполнилась шелестом крыльев.

Я стояла, разглядывая блестящие на солнце разноцветные ленты, гирлянды уже начавших вянуть цветов, криво свисающих с увенчанных ими свечей, сморщенную, поднятую вверх руку архиепископа и восхищенные и сияющие под белоснежными чепцами лица крестьянок вокруг меня. К глубочайшему моему изумлению, я вдруг почувствовала, как сжимается горло, словно от подступающих слез.

Внезапно какая-то женщина в толпе всхлипнула в порыве несдерживаемого горя. Звук этот прозвучал в тишине так резко, что я невольно обернулась – и увидела Миранду. Она стояла в нескольких ярдах от меня, среди толпы, с напряженным страстным вниманием уставившись на золотой паланкин, губы ее шевелились, и она без устали крестилась. Лицо ее выражало страсть и горе, точно она упрекала святого за его небрежение. В этой мысли не было ничего непочтительного – греческая религия основана на подобной простоте. Полагаю, что церковники былых дней отлично знали, какую эмоциональную разрядку получаешь, когда есть возможность обвинить в своей беде какого-то непосредственного виновника.

Шествие прошло мимо, толпа начала редеть. Я увидела, как Миранда, словно стыдясь своих слез, отвернулась и поспешно пошла прочь. Толпа стала просачиваться назад сквозь узкие главные улицы городка, и людское течение понесло меня по улице Никефорос к открытому пространству близ гавани, где я оставила свою машину.

На полпути туда улица вышла на небольшую площадь, и я снова случайно заметила Миранду. Она стояла под платаном спиной ко мне, закрыв руками лицо, – должно быть, плакала.

Я в нерешительности замедлила шаг, но какой-то человек, уже некоторое время слонявшийся вокруг девушки и не сводивший с нее глаз, вдруг подошел и окликнул ее. Она не шелохнулась и никак не выказала, что слышит его, – все так же стояла спиной ко мне, склонив голову. Лица окликнувшего ее человека я не видела, но это был молодой парень с крепкой и красивой фигурой, которую не могла скрыть даже дешевая голубая ткань его лучшего воскресного костюма.

Стоя почти вплотную к девушке у нее за спиной, он говорил тихо и, похоже, настойчиво уговаривал ее – судя по жестикуляции, убеждал пойти с ним прочь от толпы по одной из боковых улочек. Но девушка покачала головой и торопливым движением прикрыла платком лицо. Все ее поведение отражало застенчивое, даже робкое уныние.

Я быстро подошла к ним:

– Миранда? Я мисс Люси. У меня здесь машина, и я собираюсь вернуться. Хочешь, отвезу тебя домой?

Девушка повернулась. Глаза под платком опухли от слез. Она молча кивнула.

Я не смотрела на ее молодого человека, предполагая, что теперь-то он бросит свои приставания и исчезнет в толпе. Но он тоже обернулся ко мне.

– О, спасибо! Как мило с вашей стороны! – В голосе его звучало нескрываемое облегчение. – Конечно, ей вообще не следовало сюда приходить, а теперь автобуса не будет еще целый час! Ну разумеется, ей надо поехать домой!

Я поймала себя на том, что во все глаза уставилась на него – не из-за того, с какой легкостью он взял на себя ответственность за девушку, и даже не из-за его почти безупречного английского, а просто из-за его внешности.

В стране, где подавляющая часть молодых людей красивы, он все равно бросался в глаза. Классические византийские черты лица, чистая кожа и огромные, обрамленные густыми длинными ресницами глаза, какие глядят на нас со стен каждой греческой церкви, – типаж, который обессмертил сам Эль Греко и который по сей день еще можно встретить на улицах. Но стоявший предо мной юноша не позаимствовал у моделей старых мастеров ничего, кроме сияющих глаз и завораживающе совершенных черт; в нем не было и намека на печальную задумчивость и слабость, которые (по вполне понятным причинам) обычно сопутствуют облику святых, что проводят свой век, взирая сверху вниз с росписи на церковных стенах: маленький рот, бессильно поникшее чело, укоризненно-удивленное выражение, с которым византийский святой созерцает греховный мир. У приятеля же Миранды вид, напротив, был такой, словно он уже давно знаком с этим греховным миром, но в высшей степени им доволен и успел насладиться немалым количеством плодов, кои сей мир мог ему предложить. Нет, отнюдь не святой с иконы. И как заключила я, наверняка не старше девятнадцати.

Прекрасные глаза обегали меня с неприкрытым греческим одобрением.

– Вы, должно быть, мисс Уоринг?

– Ну да, – удивленно признала я и тут вдруг догадалась, с кем, надо думать, имею дело. – А ты… Адонис?

Хоть убейте, но мне не удалось выговорить это имя без того смущения, какое испытываешь, когда приходится называть своих соотечественников Венерой или Купидоном. И то, что в Греции каждый день можно столкнуться с Периклами, Аспазиями, Электрами или даже Алкивиадами, ничему не помогало. Уж слишком он был хорош собой.

Он усмехнулся. Зубы у него были белые-пребелые, а ресницы не меньше дюйма длиной.

– Что, немножко чересчур? В Греции мы произносим «Адони». – Сам он произнес это как «А-тони». – Возможно, так вам будет легче говорить? Не так высокопарно?

– Не слишком ли много ты знаешь! – сказала я невольно, но совершенно естественно, а он в ответ засмеялся, но потом вдруг посерьезнел.

– Так где ваша машина, мисс Уоринг?

– Внизу, у гавани. – Я с сомнением перевела взгляд с толчеи на улице на поникшую головку девушки. – Недалеко, но тут такое столпотворение.

– Можно обойти дворами.

Он показал на узкий проход в углу площади, где щербатая лестница уводила вверх, в тень между двумя высокими доками.

Я снова поглядела на притихшую девушку, покорно ожидавшую возле нас.

– Она пойдет, – заверил Адони, что-то коротко бросил Миранде по-гречески, повернулся ко мне, кивнул и повел меня через площадь, а потом вверх по лестнице.

Миранда пошла следом, держась от нас примерно за шаг.

– С ее стороны было большой ошибкой прийти сюда, – вполголоса сказал он мне на ухо, – но уж больно она религиозна. Следовало бы ей подождать. Еще и недели не прошло, как он умер.

– А ты хорошо его знал?

– Он был моим другом.

Лицо юноши стало замкнутым, словно этим все сказано. Полагаю, так оно и было.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Некоторое время мы шли молча. В переулках не было ни души, если не считать тощих кошек и певчих птиц в клетках на стенах. Тут и там, где, пробиваясь в брешь среди домов, поперек каменной мостовой протягивался поток ослепительного света, жарились на солнышке среди цветущих ноготков пыльные котята или выглядывала в темный дверной проем какая-нибудь дряхлая-предряхлая старуха. В жарком воздухе стоял густой аромат стряпни. Эхо наших шагов гулко отражалось от стен, а с главных улиц доносился смех и шум голосов, приглушенный и невнятный, точно рев реки в далеком ущелье. Вскоре переулок вывел нас на более широкую улицу, окончившуюся длинным пролетом плоских ступеней, спускавшихся вниз мимо небольшой церквушки прямо к портовой площади, где я оставила принадлежавший Фил маленький «фиат».

Здесь тоже было людно, но толпа состояла из разрозненных группок островитян, деловито снующих в поисках попутной машины или обеда. На нас никто не обращал внимания.

Адони, который, по всей видимости, прекрасно знал мою машину, решительно протолкнулся сквозь скопление народа и протянул ко мне руку за ключами.

Почти так же покорно, как Миранда (за все время она не произнесла ни единого слова), я протянула ключи, он открыл машину и усадил девушку на заднее сиденье. Миранда, по-прежнему не поднимая головы, забилась в угол. Я же, отчасти даже забавляясь в душе, гадала, не собирается ли этот самоуверенный молодой человек лично отвезти нас обеих домой – и что подумает по этому поводу Фил, – но он даже попытки такой не сделал. Захлопнул за мной дверцу водителя, а сам устроился рядом.

– Вы уже привыкли к нашему движению?

– О да.

Если он хотел спросить, привыкла ли я ездить по правой стороне, то да, привыкла. Что же до движения, то в Греции нет ничего, заслуживающего это название; если за одну послеобеденную поездку мне встречался один грузовик и с полдюжины осликов, то на большее рассчитывать не приходилось. Но сегодня окрестности гавани были забиты машинами, и, возможно, именно по этой причине Адони молчал всю дорогу, пока мы выруливали в толпе и выезжали на северную дорогу. Наконец, после того как мы миновали подъем и крутой поворот, впереди показалась пустая дорога, уходящая вдаль между двумя высокими изгородями багряника и асфоделей. Местами она была вся изрыта промоинами, оставшимися после зимних дождей, так что мне приходилось вести автомобиль очень медленно, на третьей скорости, но все равно мотор так и тарахтел. Под прикрытием этого шума я тихонько спросила Адони:

– Миранда и ее мать смогут себя прокормить теперь, после смерти Спиро?

– О них найдется кому позаботиться.

Это было сказано совершенно буднично и с полнейшей уверенностью.

Я была удивлена, но и заинтригована. Если бы Годфри Мэннинг сделал какое-либо предложение подобного рода, то наверняка рассказал бы о нем Филлиде; да и кроме того, как бы щедро он ни захотел заплатить Марии сейчас, вряд ли он посчитал бы необходимым содержать ее всю оставшуюся жизнь. Но если, как и предполагала Филлида, содержал семью не кто иной, как Джулиан Гейл, то это могло означать, что ее слова о настоящем отце близнецов правдивы. И я была бы напрочь лишена всего человеческого, если бы мне до смерти не захотелось узнать, так ли это.

– Рада слышать, – осторожно начала подкрадываться я к интересующей меня теме. – Не знала, что у них есть еще какие-то родственники.

– Ну, – ответил Адони, – в общем-то, можно сказать, есть еще сэр Гейл, но я говорю не о нем или Максе. Я имел в виду, что сам за ними присмотрю.

– Ты?

Он кивнул, и я уловила взгляд, брошенный им через плечо на Миранду. Мне было видно ее в зеркало заднего вида: девушка не обращала на нашу тихую беседу по-английски никакого внимания, а кроме того, разговор все равно велся слишком быстро, так что она не успела бы уследить. Миранда тусклым взором уставилась в окно, по всей видимости мысленно находясь за много миль отсюда. Нагнувшись вперед, Адони положил палец на кнопку радио – устройства, без которого, по-моему, не выезжает на дорогу ни одна греческая или итальянская машина.

– Вы позволите?

– Разумеется.

В машине тотчас же томно заголосил какой-то популярный певец.

– Я женюсь на ней, – тихо проговорил Адони. – Приданого нет, но это неважно. Спиро был моим другом, и у каждого есть свой долг. Он откладывал для нее деньги, но теперь, когда он умер, они должны остаться у его матери. Я их не возьму.

Я знала, что издавна в Греции по брачному соглашению за девушкой давали приданое и землю, а от юноши не требовалось ничего, кроме мужества и энергии, и это считалось хорошей сделкой, однако семьи с выводком дочерей разорялись в два счета, и Миранда, учитывая ее обстоятельства, едва ли могла надеяться на замужество. И вот сидевший рядом со мной неотразимый молодой человек преспокойно предлагал ей союз, на который охотно согласилось бы любое семейство, притом что основной капитал вносил тоже он, а уж мужественность и энергия тут были вне всяких сомнений. Кроме того, он имел хорошую работу в стране, где найти место нелегко, и – если только я разбиралась в людях – ему не грозило ее потерять. Красавец Адони мог бы заключить самый выгодный брак и, разумеется, прекрасно это сознавал – ведь не дурак же он, – но, похоже, ощущал долг перед погибшим другом и намеревался выполнить его целиком и полностью, причем к общему удовольствию, и не в последнюю очередь к удовольствию Миранды. Вдобавок еще (прозаически подумала я) Лео, вероятно, сделает им неплохой свадебный подарок.

– Ну конечно, – добавил Адони, – может, сэр Гейл и даст за ней приданое, не знаю. Но это ничего не меняет, я ее все равно возьму. Ей я пока не говорил, но попозже, когда будет более подходящее время, скажу сэру Гейлу, и он все устроит.

– Я… ну да, само собой. Надеюсь, вы оба будете очень счастливы.

– Спасибо.

– Сэр Джулиан… – начала я, – он, значит, считает себя ответственным за них, да?

– Он крестил близнецов. – Адони покосился на меня. – По-моему, у вас в Англии это тоже есть, правда, но не совсем так же? Здесь, в Греции, крестный отец, roumbaros, играет в жизни ребенка очень большую роль, часто такую же, как и сам отец, и именно он заключает брачный контракт.

– Понимаю. – До чего же все оказалось просто! – Я слышала, что сэр Джулиан знаком с их семьей уже много лет и крестил близнецов, но не знала, что он… ну, наделен ответственностью. Должно быть, несчастный случай и для него был страшным ударом. – И я неловко добавила: – Как он?

– Ничего. Вы с ним уже встречались, мисс Уоринг?

– Нет. Я так поняла, он не хочет ни с кем общаться.

– Да, он не слишком-то много выходит, однако с прошлого лета начал сам принимать гостей. Но с Максом-то вы уже встречались, верно?

– Да.

В голосе Адони не слышалось и намека на то, что ему известно о той встрече, но поскольку он называл младшего Гейла Максом, без «мистера», то нетрудно было предположить, что они находятся в достаточно неформальных отношениях, чтобы Макс рассказал ему о произошедшем. Как бы то ни было, предо мной был тот самый сторожевой пес, сбрасывавший визитеров с утеса. Без сомнения, он знал о нашей встрече решительно все и, возможно, даже получил соответствующие распоряжения на случай дальнейших вторжений мисс Люси Уоринг…

– Насколько понимаю, – тупо повторила я, – он тоже ни с кем не видится.

– Ну, как сказать, – жизнерадостно произнес Адони. Вытащив откуда-то из-под приборной доски тряпку, он принялся протирать стекло изнутри. – Да, не слишком много от этого толку, насекомые-то налипают снаружи. Мы уже близко, а не то, если хотите, остановимся, и я для вас вымою его как следует.

– Спасибо, не стоит беспокоиться.

Вот и все, чего я добилась. Миранда тем временем, похоже, начала возвращаться к жизни и зашевелилась. Заднее сиденье заскрипело. В зеркало мне было видно, что девушка откинула платок и смотрит в затылок Адони. Что-то в выражении ее лица, пусть еще и опухшего от слез, указывало на то, что я не ошиблась насчет вероятного успеха сватовства.

Я снова заговорила небрежным, бодрым тоном человека, переводящего разговор на нейтральную тему:

– А ты когда-нибудь охотишься, Адони?

Он засмеялся, ничуть не обманутый моей уловкой.

– Все еще разыскиваете вашего злоумышленника? Думаю, вы ошиблись: ни один грек не стал бы стрелять в дельфина. Я и сам моряк, все корфиоты моряки, а дельфин – вестник хорошей погоды. Даже выражение такое есть – «дельфинья погода», летний период, когда дельфины провожают шхуны. Нет, я стреляю только в людей.

– В людей?

– Шутка, – объяснил Адони. – Ну вот и приехали. Большое спасибо, что подбросили нас. Сейчас я отведу Миранду к матери, а потом обещал вернуться в Кастелло. Макс хочет во второй половине дня куда-то уйти. Вероятно, я скоро увижу вас там?

– Спасибо, но я… нет, сомневаюсь.

– Жалко. Пока вы тут, вам стоило бы посмотреть на апельсиновый сад – это нечто особенное. Вы слышали о карликовых деревьях? Они чудесны. – Быстрая очаровательная улыбка. – Был бы рад показать их вам.

– Может, как-нибудь.

– Надеюсь. Идем, Миранда.

Выжимая сцепление, я видела, как он вводит девушку в дверь дома ее матери с таким видом, будто уже стал тут хозяином. Подавив острую – и, надо думать, примитивную – зависть к женщине, которая могла вот так запросто отдать свои проблемы в чужие руки, чтобы их за нее хочешь не хочешь решили, я опустила свою независимую и эмансипированную ногу на педаль, и маленький «фиат», подпрыгивая на ухабах, помчался к повороту на виллу Форли.

По крайней мере, раз Макса Гейла не будет дома, я смогу беспрепятственно наслаждаться послеобеденным купанием.

Макс Гейл сидел под сосной за большим столом, заваленным бумагами.

Увидев, как он поднимается, я резко остановилась.

– Но я думала, вас не будет дома! – Вряд ли можно было выпалить что-нибудь более наивное. Закончила же я представление тем, что яростно покраснела и смущенно добавила: – Адони говорил… я думала… я же помню, как он говорил, что вы куда-то собираетесь!

– Я действительно уезжал, но вернулся к чаю. Как поживаете? – Его глаза, скорее безразличные, чем враждебные, коротко взглянули в мои и опустились на розы. Следующий вопрос лишь усилил мое жгучее смущение. – Так, значит, Адони был там, в саду?

Я заметила, как сэр Джулиан переводит взгляд с сына на меня.

– Его там не было, а не то он не позволил бы ей обдирать эту сокровищницу! А она сделала отличный выбор, правда? Я так считаю, пусть платит штраф а-ля Красавица и Чудовище. Учитывая столь короткое знакомство, не станем требовать поцелуев, но ей, по крайней мере, придется остаться и выпить с нами!

Мне показалось, что младший Гейл заколебался, украдкой поглядывая на заваленный бумагами стол, точно подыскивая уважительный предлог для отказа. Можно было долго и не искать: стол был покрыт исписанными неразборчивым почерком листами и записными книжками, а рядом на кресле стоял магнитофон, от которого через всю террасу тянулся длинный шнур, скрывавшийся в недрах дома за открытой дверью.

– Спасибо, – быстро произнесла я, – но я правда никак…

– Вы не в том положении, чтобы отказываться, барышня! – В глазах сэра Джулиана плясал веселый огонек, но был ли он вызван моим сопротивлением или поведением сына, я не могла сказать. – Будет вам, полчасика позанимать беседой затворника в его келье не такая уж чрезмерная плата за вашу добычу. У нас найдется немного хереса, Макс?

– Ну да, разумеется. – Быть может, голос Гейла-младшего казался столь бесцветным лишь в сравнении с голосом его отца. – Боюсь, мисс Уоринг, у нас нет выбора. Вам разбавить?

– Ох…

Я замялась. Теперь уже никуда не денешься, придется остаться. Не могла же я обидеть сэра Джулиана, который, кроме всего прочего, был тут хозяином. Да и потом, мне вовсе не хотелось отказываться от редкой возможности побеседовать с человеком, который был верховным мастером моей профессии и которого я любила и почитала, сколько себя помню.

– На самом деле, если у вас есть, я бы предпочла что-то похолоднее и послабее. После моря ужасно хочется пить. Может быть, апельсиновый сок или что-нибудь такое?

– Вы спрашиваете об этом здесь? Ну разумеется.

Макс Гейл вдруг улыбнулся мне с неожиданным обаянием и исчез в доме.

Как и на вилле Форли, тут на террасу выходил ряд высоких французских окон, открывавшихся в большую гостиную. Все они сейчас были закрыты от солнца, кроме того, через которое скрылся Макс Гейл. Сквозь темный проем я различала контуры большого пианино, огромного граммофона и вращающейся этажерки с книгами. Две верхние полки были заставлены пластинками.

– На солнце или в тень? – осведомился сэр Джулиан, вытаскивая для меня пестрое раскладное кресло.

Я выбрала солнце, и он уселся рядом со мной. Стена мрачно-торжественных кипарисов за балюстрадой служила для него столь же эффектной декорацией, как для белого кота – папоротники. Сам кот, кстати, мурлыча, запрыгнул актеру на колени, аккуратно обернулся два раза вокруг своей оси и улегся, выпустив когти.

Эта пара являла собой потрясающее зрелище. Сэр Джулиан не был – никогда, даже в молодости – красив в общепринятом смысле этого слова, но принадлежал к тому типу мужчин, которым годы добавляют какое-то тяжеловесное величие. (Сразу вспоминался его Марк Антоний и то, как все последующие попытки сыграть эту роль были всего лишь вариациями его трактовки – фактически попытками сыграть его самого.) Могучая, широкая грудь, плечи, которые обычно к зрелости раздаются вширь, голова из тех, какие называют львиными, но с некоторым намеком на вялость в области подбородка, от которого вас отвлекало обаяние широкого рта. Густая грива седых волос, величественные нос и лоб, зоркие серые глаза, под которыми были заметны обвисшие мешки, а сами глаза казались слегка напряженными. На лице выделялись глубокие складки, которых я никогда не замечала прежде в свете рампы, – следы раздражительности или разгульного образа жизни, а может быть, болезни и связанной с ней потерей веса. Трудно было вот так с ходу сказать, в чем именно заключалась эта несомненная притягательность; трудно было, собственно, даже толком описать его. Это лицо было слишком уж знакомо и, пока ты на него смотрел, сливалось с вереницей созданных им образов, словно этот человек существовал лишь таким, каким его видели на сцене, – король, юродивый, воин, шут, – словно, покинув эту освещенную раму, он прекращал существовать. Тревожная мысль, особенно как вспомнишь, что теперь он, собственно, покинул свою раму. Теперь, если он не мог быть собой, он был никем.

Он оторвал взгляд от кота, поймал на себе мой пристальный взор и улыбнулся. Должно быть, просто к этому привык. Он не мог, конечно, знать, что я-то пыталась выискать на его лице и в движениях какое-то доказательство нервного расстройства, которое могло бы подтвердить опасения Филлиды. Но сэр Джулиан, казалось, прекрасно владел собой и чувствовал себя непринужденно, а руки его (эти вечные предатели) недвижно и элегантно – не слишком ли элегантно? – покоились на шерсти кота.

– Простите, – спохватилась я, – загляделась, да? Просто никогда не была так близко к вам раньше. Обычно это был балкон.

– Ну да, притом что я со вкусом скрыт за несколькими фунтами накладной бороды, да еще в короне и мантии? Что ж, сейчас вы видите самого человека, каким бы жалким и голым двуногим существом он ни являлся на самом деле. Не стану спрашивать, что вы о нем думаете, но вы должны, по крайней мере, выразить свое мнение об антураже. Как вам наша рассыпающаяся роскошь?

– Кастелло? Ну, раз уж вы спрашиваете… Я бы сказала, что это не совсем ваше. Из него вышла бы восхитительная выгородка к чему-нибудь готическому – «Франкенштейну» или к «Удольфским тайнам», к чему-то такому.

– А что, пожалуй. Так и кажется, что оно должно постоянно утопать в тумане, с крадущимися по стенам вампирами, а не блаженствовать в цветах и солнечном сиянии этого волшебного острова. Тем не менее, полагаю, оно вполне подходит для отставного актера, и тут, безусловно, спокойно, особенно теперь, когда Макс обуздал зевак.

– Я слышала, вы были больны. Мне так жаль. Нам… нам в Лондоне вас ужасно недоставало.

– В самом деле, моя дорогая? Как мило с вашей стороны. А, Макс, вот и ты. Мисс Уоринг считает, что этот дом – превосходная декорация для Франкенштейна и его монстров.

– Ничего подобного! Я такого не говорила… я не то имела в виду!

Макс Гейл засмеялся:

– Я слышал, что вы сказали. Во всяком случае, вряд ли вы слишком сильно оскорбили это безумное барокко. Вот свежий апельсиновый сок, годится?

– Замечательно, благодарю вас.

Себе и отцу он принес то же самое. Я заметила, что, когда старший Гейл потянулся за стаканом, рука его сильно затряслась и сын поспешно придвинул поближе маленький железный столик, поставил туда стакан и налил сока со льдом. Сэр Джулиан уронил руки на спину кота, где они снова замерли в скульптурной неподвижности. Я была права относительно нарочитости этой позы. Но объяснялась она не тщеславием – разве что тщеславием, скрывающим слабость, которой ее обладатель стыдится.

Когда Макс Гейл наливал мне сок, я положила розы на стол, но он отставил кувшин и протянул к ним руку.

– Давайте мне. Я поставлю их в воду до вашего ухода.

– Так, значит, после уплаты штрафа мне будет позволено оставить их у себя?

– Дорогое мое дитя, – произнес сэр Джулиан, – берите сколько угодно! Надеюсь, вы не восприняли всерьез мое поддразнивание, это ведь был лишь предлог заставить вас подняться сюда. Я только рад, что они так вам нравятся.

– Я их люблю. Они похожи на розы со старинных рисунков – понимаете, настоящие розы в старинных книгах. «Тайный сад», или «Тысяча и одна ночь», или «Спящая красавица» Эндрю Ланга[8].

– А они такие и есть. Вот эту нашли в павильоне в Персии, где ее мог видеть сам Гарун аль-Рашид. А эта вот из «Романа о Розе». А эту обнаружили в саду прекрасной Розамунды в Вудстоке. А эта, говорят, самая древняя роза в мире. – Руки его почти не дрожали, перебирая цветы один за другим. – Непременно приходите за новыми, когда эти завянут. Я бы поставил их в музыкальной комнате, Макс, там вполне прохладно… Ну а теперь расплачивайтесь, мисс Люси Уоринг. Мне говорили, что вы подвизаетесь в нашем ремесле, и одна из причин, по которым я заманил вас сюда, это желание услышать все, что вы сможете мне пересказать из последних сплетен. Факты я еще с грехом пополам извлекаю из периодических изданий, но сплетни обычно куда занимательней, а зачастую и вдвое правдивее. Скажите мне…

Не помню уже, о чем именно он меня спрашивал и много ли я была способна рассказать ему, но, хотя мы с ним вращались в совершенно разных театральных кругах, я все же довольно много знала о том, что происходит в светском обществе; и помню, что, в свою очередь, восхищалась, слыша, как он небрежно и мимоходом упоминает имена, которые для меня были столь же далеки и высоки, как тучи на горе Пантократор. Сэр Джулиан недвусмысленно дал понять, что считает меня крайне занимательной собеседницей, но даже сегодня я не могу догадаться, в какой степени на самом деле это вышло благодаря его обаянию. Знаю лишь, что, когда под конец он повернул разговор на мои собственные дела, вы бы подумали, что это и есть кульминационный момент, к которому вела вся искрометная болтовня.

– Ну а теперь расскажите мне о себе. Что вы делаете и где? И почему мы до сих пор не встречались?

– Боже ты мой, я и близко не попадала к вашей лиге! Собственно, я только-только добралась до Вест-Энда!

Я осеклась. Последняя фраза затрагивала не только события, но и чувства, которые я не обсуждала ни с кем, даже с Филлидой. У меня тоже имелось свое тщеславие.

– Пьеса провалилась? – Там, где сочувственный тон непрофессионала был бы лишь оскорбителен, непринужденный голос Джулиана Гейла действовал удивительно успокаивающе. – А что это было?

Я сообщила ему название, и он кивнул.

– Да, любимый голубок Мак-Эндрю, верно? На мой взгляд, не очень мудрая попытка со стороны Мака. Я читал эту пьесу. Кем вы были? Этой, как ее там, девушкой, которая закатывает неправдоподобные истерики весь второй акт напролет?

– Ширли. Да. Я играла отвратительно.

– Там ведь не за что ухватиться. Фантазия такого рода, маскирующаяся под реализм рабочего класса, требует жесткого отбора и безупречного чувства времени, а не просто неконтролируемого словесного поноса, если вы простите мне это выражение. И женские образы у него никогда не получались, вы обратили внимание?

– А Мэгги в «Маленьком доме»?

– Вы можете назвать ее женщиной?

– Ну… пожалуй, вы правы.

– Я прав в том, что вам нечего винить себя за Ширли. А что на очереди?

Я замялась.

– Вот так, да? – произнес он. – Что ж, бывает. Как мудро с вашей стороны временно все бросить и удрать на Корфу, пока можете! Помнится мне…

И он перешел к подробнейшему изложению ехидных и невероятно смешных историй, действующими лицами которых были один прославленный театральный агент тридцатых годов и нахальный молодой актер, в котором я без труда узнала самого сэра Джулиана Гейла. Когда он закончил и мы отсмеялись, я вдруг обнаружила, что сама делюсь кое-каким личным опытом, в котором никогда ничего смешного не находила – и даже не думала вообще кому-либо рассказывать. Теперь же, не знаю отчего, разговор об этом доставлял облегчение и даже удовольствие. Зубчатые тени Кастелло незаметно удлинялись, вытягиваясь по поросшим травой каменным плитам, а сэр Джулиан слушал, комментировал и задавал вопросы, словно «заманил» меня на эту террасу лишь затем, чтобы послушать жизнеописание посредственной молодой актрисы, которая в жизни не играла ничего, кроме вторых ролей.

Какой-то легкий звук вдруг остановил меня и заставил резко обернуться. Я напрочь забыла про Макса Гейла и не слышала, как он снова вышел из дома, но он был тут, сидел на балюстраде, откуда все было прекрасно слышно. И долго ли он уже так сидел, я не имела ни малейшего представления.

Только тогда я заметила, что уже начало смеркаться. Штраф был уплачен сполна, настало время уходить домой, но вряд ли я могла начать прощаться буквально через несколько секунд после того, как заметила присутствие Макса Гейла. Сперва надо было отдать дань приличиям.

Я обернулась к нему:

– А вы ездили утром полюбоваться шествием, мистер Гейл?

– Я? Да, я там был. Видел вас в городе. Вы заняли хорошее место?

– Я стояла на Эспланаде, возле самого угла Дворца.

– Все это… довольно трогательно, не находите?

– Очень. – Я улыбнулась. – Вы как музыкант должны были оценить оркестры.

Он засмеялся, и я сразу увидела в нем отражение его отца.

– Еще как. А когда все четыре играют разом, это и вправду нечто.

– Лейтмотив для твоей «Бури», Макс, – сказал ему отец. – «Этот остров полон звуков».

Макс усмехнулся:

– Пожалуй. Хотя даже я постеснялся бы воспроизвести иные из них.

Сэр Джулиан повернулся ко мне:

– Мой сын пишет музыку к киноверсии «Бури».

– В самом деле? Как замечательно! Сдается мне, вы приехали для этого в самое подходящее место. Поэтому вы и выбрали Корфу после того, как утопили вашу книгу в Стратфорде, сэр Джулиан?

– Не совсем так… скорее, игра случая. Я знаю этот остров вот уже тридцать лет, и у меня тут живут друзья. Но все-таки приятное совпадение, что Максу досталась эта работа, как раз когда мы обосновались здесь.

– Так вы действительно думаете, будто это остров Просперо?

– А почему бы нет? – ответил вопросом на вопрос Джулиан Гейл, а Макс добавил:

– Ну вот, началось.

Я удивленно взглянула на него:

– А что я такого сказала?

– Ничего. Решительно ничего. Но если вы предлагаете человеку объяснить теорию, которую он вынашивает уже столько недель, то должны приготовиться к лекции, и, судя по блеску в глазах моего отца, теперь вас уже ничего не спасет.

– Но мне бы так хотелось ее выслушать! Кроме того, ведь ваш отец способен при желании заставить даже телефонный справочник звучать как «Война и мир», а уж его личная теория о «Буре» должна быть и впрямь чем-то особенным. Не обращайте на него внимания, сэр Джулиан! Так почему вы считаете, что Корфу подходит на роль острова Просперо?

– Вы изумительная молодая леди, – сказал сэр Джулиан, – и если вам взбредет в голову вырвать мои розы с корнями и унести прочь, я пошлю Адони вам помочь. Нет, по зрелому размышлению, лучше пошлю Макса. Ему будет полезно немножко позаниматься настоящей работой, вместо того чтобы слоняться вокруг в этом лунатическом трансе, в котором, по-моему, живут все музыканты… Кто это сказал, что настоящий мудрец не тот, кто требует, чтобы что-то доказали перед тем, как он в это поверит, а тот, кто готов верить во что угодно, пока это не окажется неправдой?

– Не знаю, но на мой слух это звучит определением провидца или гения.

– Все розы, – с чувством заявил сэр Джулиан. – Слышишь, Макс? Моя теория касательно «Бури» – это теория провидца или гения.

– Само собой, – откликнулся сын.

Он все еще сидел на балюстраде, прислонившись к каменной вазе в углу.

Я украдкой изучала его лицо, ища сходство с отцом, но, кроме каких-то самых общих признаков и иногда случайного выражения, ничего не находила. Глаза – черные, а не серые и глубже посаженные, рот – прямее, все черты менее подвижны. Мне показалось, что в этом лице – в слабых черточках меж бровей, в форме губ – таится какая-то нервозность, а подчеркнутая невыразительность всего, что Гейл-младший говорил и делал, могла объясняться его старанием контролировать свои порывы или просто избежать подражания отцовскому обаянию. Там, где сэр Джулиан, по-видимому, чисто автоматически пускал в ход все свои чары, Макс свои отбрасывал. Мне показалось, что он даже стремится не нравиться, тогда как его отец, сознательно или бессознательно, обладал типично актерским желанием, чтобы его все любили.

– Собственно, у нас нет никаких строгих доказательств, – говорил тем временем сэр Джулиан, – которые связывали бы этот остров с островом из пьесы, во всяком случае – не больше, чем со Схерией[9], островом Одиссея и Навсикаи. Но в обоих случаях существуют достаточно сильные традиционные точки зрения, а когда традиция сильна, разумно предположить, что ее хотя бы стоит исследовать.

– Шлиман и Троя, – пробормотал Макс.

– Именно, – согласился сэр Джулиан и вдруг улыбнулся мне, став очень похожим на сына. – Итак, будучи, подобно Шлиману, гением и провидцем и твердо вознамерившись верить, что Корфу и вправду просперовский остров, я принялся искать тому доказательства.

– И нашли?

– Ну, не то чтобы «доказательства». Это слишком сильное слово. Но когда начинаешь вглядываться, находишь всевозможные заманчивые параллели. Начните с простейшего, с описаний природы острова, если вы можете его припомнить.

– По-моему, припоминаю, причем неплохо. Если не ошибаюсь, в этой пьесе ведь дано куда более детальное описание декораций, чем обычно встречаешь у Шекспира, да?

– Я бы сказал, более детальное, чем где-либо, кроме «Венеры и Адониса». Причем описание, которое можно вылущить из пьесы, вполне подходит к этому острову. Сосны, пашни, плодородие – не так-то много из средиземноморских островов по-настоящему плодородны, знаете ли, – пляжи и пещеры, лаймовые рощи около пещеры Просперо… – Он протянул руку, указывая на группку зелено-золотых деревьев, растущих на южном мысу бок о бок с соснами. – Вон, весь утес у виллы Мэннинга порос лаймом, а остров изъеден пещерами, точно соты. Можете возразить, что все это найдется на любом острове, но вот одного там нет – соляных копей, о которых говорит Калибан, помните?

– А здесь есть?

– Да, под Кориссией, на юге. Они существуют там уже много веков.

– А как насчет земляных орехов и лещины? Они тут растут?

– Лещина несомненно, и земляные орехи тоже, если он подразумевает английский сорт. А если он имеет в виду трюфели – а я в этом почти уверен, – то да, и они тоже.

– А мартышки? – спросила я неуверенно, словно задав вопрос сомнительного вкуса.

Сэр Джулиан отмел мартышек в сторону.

– Мимолетная забывчивость. Перепутал с Бермудами. Без сомнения, Ариэль много рассказывал о своих странствиях, и бедное чудище запуталось.

– Нельзя спорить с человеком, одержимым навязчивой идеей, – вмешался Макс. – Высмейте его, мисс Уоринг.

– Ни за что на свете! Если идея достойна того, чтобы ее придерживаться, то за нее стоит и сражаться! А как тогда насчет самого сюжета, сэр Джулиан? Взять хотя бы самое начало, кораблекрушение. Если корабль направлялся из Туниса в Неаполь, то не кажется ли вам, что Корфу далековат от курса…

– А-а, ну да, вы начинаете возражать против тех же вещей, что и в «Одиссее», где предполагается, что они догребли – заметьте, догребли – от Схерии до Эвбеи за одну ночь. Но на мой взгляд, тут нет никаких противоречий той версии, что Корфу – это Схерия. Это такая поэтическая правда, вроде ускорения, как в семи днях Творения. Предполагается, что им помогали боги. То же самое и с неаполитанским кораблем в «Буре». Был какой-то совершенно ужасный шторм, какая-то вполне историческая буря. Корабль сбился с курса и слепо блуждал в море много дней, пока его не выбросило на эти прибрежные скалы. Разве вы не видите то, что придает этой истории правдоподобие во всей ее маловероятности?

– Имей же сердце, – попытался усовестить его сын, – ну конечно не видит.

– А все очень просто. Тот факт, что корабль потерпел крушение здесь, так далеко от первоначального курса, делает необходимым в дальнейшем объяснить шторм как событие волшебное и сверхъестественное.

– Одну минуту, – быстро перебила я. – Тот факт? Вы хотите сказать, что вся эта история с кораблекрушением – правда?

– Только то, что, подобно многим легендам, она может быть основана на правде, совсем как существовавшие на самом деле критский лабиринт и сгоревшая Троя. Моя догадка – чисто провидческая – состоит в том, что у этих берегов и в самом деле произошло какое-то примечательное кораблекрушение, которое и легло в основу легенды.

– Не более чем догадка? Вы не нашли никаких настоящих корфиотских историй или реальных доказательств?

– Нет.

– Но тогда почему именно здесь? Почему на Корфу? Ваши географические подробности еще ничего не доказывают. Они могут подтверждать, но от них вряд ли можно оттолкнуться.

Сэр Джулиан кивнул, мягким пальцем почесывая кота за ухом.

– Я начал не с того конца. Следовало начать не с «фактов», а с самой пьесы – с главной фигуры, Просперо. На мой взгляд, концепция этого персонажа – самая примечательная вещь в пьесе; он является некой квинтэссенцией шекспировского представления о человеческом могуществе. Поглядите только, каков он там – некий всеотец, маг, обладающий властью над силами природы, ветром и морем, этакий благосклонный и сверхъестественный Макиавелли, управляющий островом и всеми его обитателями.

Он закончил на слабой вопросительной нотке и поглядел на меня, приподняв брови и ожидая моего ответа.

– Святой Спиридион?

– Святой Спиридион! Именно! – Он торжествующе поглядел на Макса, словно демонстрируя ему сообразительность любимого ученика, и я увидела, как Макс едва заметно улыбнулся. – Даже имя… сами видите сходство, а сокращение, Спиро, делает его еще очевидней. – По лицу его пробежала и тут же исчезла легкая тень. – Святой Спиридион – в смысле, его тело – был привезен сюда в тысяча четыреста восемьдесят девятом году и в два счета завоевал репутацию святого, способного творить всевозможную магию, чудеса, если хотите, особенно магию с погодой. С ним привезли и еще одного святого, точнее, святую. Ее мумия также хранится в церкви в городе, но она не затронула общественного воображения, так что ей не устраивают парадных выходов. Собственно говоря, не могу даже припомнить ее имени.

– А я никогда и не слышала о ее существовании, – призналась я.

Сэр Джулиан улыбнулся:

– Это страна мужчин. Но эта святая вполне может быть истоком, из которого зародилась идея Миранды, дочери волшебника. Едва ли она вошла бы в легенду просто как подруга, даже как жена. У волшебников их вообще никогда нет, по причинам, исследовать которые, сдается мне, было бы весьма любопытно, но которые могут вам не понравиться, мисс Люси Уоринг.

– Знаю. Далила и тому подобное. Ну ладно, я не против, это ведь мужской мир. Коли уж на то пошло, у ведьм тоже обычно не бывает мужей, во всяком случае, у настоящих ведьм из сказок.

– Что ж, это по-честному. – Сэр Джулиан откинулся на спинку кресла. – Итак, вот вам ваша отправная точка: знаменитый плодородный остров Корфу, охраняемый святым, которому приписывается власть над погодой. Теперь предположим бурю, какой-нибудь исторический, из ряда вон выдающийся шторм, когда какой-то важный корабль – возможно, даже с несколькими очень важными итальянскими шишками на борту – сбился с курса и потерпел тут крушение, но пассажиры спаслись от смерти в морской пучине буквально чудом, которое, натурально, было приписано святому. Вот и зарождение легенды. Позднее к ней были добавлены германские элементы волшебных историй: «колдун», прекрасная дочь, волшебные персонажи. – Он помолчал, лукаво поглядывая на меня. – Было бы здорово, если бы кто-то попробовал увязать все эти элементы с фактами из истории острова, верно? Я усиленно пытался представить «ведьму Сикораксу из Алжира» как своеобразную персонификацию мусульманских правителей, которые заперли небесную силу – Ариэля – в расщелине сосны, откуда его освободил святой-волшебник… Но, боюсь, пока у меня это не очень получается.

– Какая жалость! – сказала я совершенно без всякой иронии – беседа доставляла мне безмерное наслаждение. – А Калибан? Язычество или что?

– Как вам угодно. Тут и первобытная грубость, и сексуальность, и великолепная чувственная поэзия. И он со всей очевидностью был греком.

– А это-то вы как вычислили? – в изумлении спросила я.

Сэр Джулиан усмехнулся:

– Он приветствовал Просперо на острове «водой с ягодами в ней». Вы еще не познакомились с греческим обычаем подавать ягодное варенье, разведенное в стакане воды?

– Нет, еще не пришлось. Но послушайте, это ничего не доказывает! А если бы это был кофе! Кем бы он тогда был? Французом?

– Ну ладно, – дружески сказал он. – Оставим бедного Калибана просто неким абстрактным низшим духом. Ну вот и все.

При этих словах белый кот потянулся, втянул когти и громко зевнул. Сэр Джулиан засмеялся:

– Зря вы меня поощряли. Простофиля слышал все это уже не раз, и, боюсь, бедный Макс тоже.

– А я нет, и меня это просто завораживает. Такой неисчерпаемый источник для развлечения. Надо бы мне перечитать пьесу и заново проглядеть подробности. Хотелось бы думать, что у сестры тут найдется эта книга.

– Возьмите мою, – немедленно предложил сэр Джулиан. – Думаю, она стоит где-то на верхней полке, Макс… Спасибо.

Последнее замечание он отпустил, увидев, что сын уже пошел за ней.

– Но если вы по ней работаете… – торопливо вмешалась я.

– Работаю? – Это слово, хоть и произнесенное самым легким тоном, прозвучало как-то неуместно. – Вы только что слышали, насколько серьезно. Да и в любом случае я пользуюсь в этих целях «пингвиновским» изданием, благо там можно писать и подчеркивать… А, спасибо, Макс, и вот вам еще ваши розы. Это моя собственная книжка. Пожалуй, довольно древняя и вся исчерканная, но, надеюсь, вы сможете не обращать на это внимание.

Я уже разглядела сделанные карандашом пометки. Держа книгу так, словно это был сам суфлерский оригинал из «Блэкфрайерс»[10] с авторской правкой на полях, я поднялась на ноги. Сэр Джулиан поднялся вслед за мной. Белый кот, слетев с его колен, прыгнул на пол и с видом оскорбленного достоинства зашагал с террасы вниз по ступенькам к розовому саду.

– Мне и в самом деле пора, – произнесла я. – Спасибо за книгу, буду обращаться с ней бережно-пребережно. Я… я знаю, что слишком засиделась, но мне и в самом деле было ужасно интересно.

– Дорогое мое дитя, это вы были очень добры к нам обоим. Я в высшей степени наслаждался этим визитом и надеюсь, вы скоро к нам вернетесь. Видите ли, существует определенный предел моей болтовни, которую могут выдержать Макс и кот, так что вновь обрести хорошо воспитанную и внимательную аудиторию – истинное наслаждение. Что ж, если вам пора…

Лес уже потемнел, быстро спускались сумерки. Учтиво проводив меня до конца розового сада, мистер Гейл указал тропу, ведущую на прогалинку с заводью. Белый кот был уже там и мечтательно разглядывал порхавшего вокруг жимолости белого мотылька. Макс Гейл подхватил кота на руки, распрощался со мной и быстро ушел.

Несколько минут спустя я услышала звуки пианино – он, не теряя времени, вернулся к работе. А потом стена деревьев сомкнулась за мной, и я уже ничего не слышала.

В лесу всегда было тихо, но теперь, когда ветви деревьев окутала тьма, эта тишина, казалось, приобрела какой-то приглушенный и тяжелый оттенок, который мог быть предвестником шторма. Запах цветов висел в воздухе, точно мускус.

Осторожно пробираясь вниз по тропе, я думала о недавней беседе – не о «теории», которой сэр Джулиан украшал свое изгнание, но о самом сэре Джулиане и о том, что говорили про него Фил и Годфри.

Было очевидно: с ним действительно что-то случилось – и еще не прошло до конца, – что-то очень плохое. Это чувствовалось не только в физических признаках, заметных даже моему глазу, но и в настороженно-бдительном отношении к отцу младшего Гейла. Однако с таким впечатлением резко контрастировал наш недавний разговор, причем не только нормальный, а скорее веселый тон беседы, но и даже отдельные фразы, употребление которых сэром Джулианом весьма удивило меня. Стал бы человек, лишь недавно выпущенный из санатория для душевнобольных, так небрежно и беспечно разглагольствовать о «лунатическом трансе» своего сына? Ведь этот сын, помимо всего, играл большую роль в душевном здоровье отца. И стал бы этот сын, в свою очередь, говорить о «навязчивой идее» отца и призывать меня «высмеять его»? Возможно ли, если ситуация была действительно серьезной, что Макс Гейл просто таким образом выходил из щекотливого положения? На чей счет надо было отнести ту созданную им колючую, напряженную атмосферу – на мой или его отца?

Тут я сдалась. Но что до идеи, будто сэр Джулиан Гейл может бродить по окрестностям с винтовкой в руках, представляя собой живую опасность всем и каждому, то я верила в нее не больше, чем прежде. С тем же основанием я могла бы заподозрить Филлиду или самого Годфри Мэннинга.

Впрочем, в первую очередь я бы заподозрила Макса Гейла.

Впереди уже слышалось журчание, и в просвете среди деревьев поблескивала поверхность воды. И в тот же миг я вдруг обратила внимание на какой-то странный шум, которого раньше не замечала, чем-то похожий на кудахтанье и гомон стайки наседок. Казалось, он доносится с той же полянки.

Через несколько секунд я поняла, что это вечерний хор на пруду, кваканье бесчисленных населяющих укромную заводь лягушек. Я остановилась на опушке, чтобы подобрать полотенце, и, наверное, кто-то из них меня заметил, потому что кваканье вдруг оборвалось, сменившись ритмическим плюханьем множества ныряющих в воду маленьких тел. Заинтригованная, я попятилась за кусты и тихо-тихо прокралась по внешнему краю полянки к дальней стороне прудика, где деревья подходили к нему совсем близко. Теперь я была почти на самом берегу и, осторожно раздвинув ветки, поглядела вниз.

Сперва я не разглядела в сумерках ничего, кроме темного блеска воды, отражавшей просвечивающее сквозь ветви небо, да матовых кругов листьев маленьких лилий и каких-то плавающих водорослей. Потом, приглядевшись, я заметила на одном из листьев лилии здоровенную лягушку, горлышко ее раздувалось и пульсировало в такт диковинному и забавному пению. Тело у нее было толстеньким и пятнистым, как лавровый лист в лунном свете, а яркие крохотные глазки, похожие на ягодки черники, отражали лунный свет. Рядом с ней завела свою песню вторая лягушка, потом еще одна…

Радостная и заинтересованная, я замерла в своем укрытии. Хор с каждой минутой набирал силу и скоро уже счастливо квакал во всю мощь.

Внезапно снова наступила тишина, резкая, словно повернули выключатель. Потом моя лягушка нырнула. Поверхность воды вокруг зарослей лилий пошла кругами и зарябила – это весь хор разом рванулся в воду. Кто-то поднимался вверх по тропе из залива.

В первый миг я подумала, уж не ходила ли Филлида на пляж искать меня, но потом поняла, что по тропе шел мужчина – его выдавала тяжелая поступь и довольно громкое пыхтение. Потом я услышала, как он тихонько прочистил горло и сплюнул – осторожно, как будто старался не производить шума. Тяжелые шаги тоже были осторожными, а торопливое, запыхавшееся дыхание, с которым идущий явно пытался совладать, звучало в примолкшем лесу странно тревожно. Я отпустила ветки и замерла на месте, выжидая, пока он пройдет.

Он вышел на прогалину и оказался в лучах угасающего света. Грек – я его раньше не видела, – крепкий и широкоплечий молодой парень в темных штанах и водолазке с высоким горлом. Под мышкой он нес старую куртку, тоже серую, но посветлее.

На другой стороне заводи он остановился, но лишь для того, чтобы залезть в карман за сигаретой. Он сунул ее в рот и уже собирался чиркнуть спичкой, как вдруг спохватился, пожал плечами и, передумав, засунул сигарету за ухо. Никакими словами он не мог бы яснее выразить желание соблюсти секретность.

Когда он повернулся, чтобы продолжить путь, я отчетливо разглядела его лицо. На нем было написано такое тайное, скрытое возбуждение, что мне стало как-то не по себе и, увидев, как грек оглядывается по сторонам, словно услышал какой-то шум, я невольно съежилась за своей завесой листвы, чувствуя, как учащенно забилось у меня сердце.

Он не заметил ничего подозрительного. Отер тыльной стороной руки лоб, перекинул куртку под мышку с другой стороны и с той же торопливой осторожностью зашагал по крутой тропе вверх к Кастелло.

Надо мной в верхушках деревьев вдруг пронесся внезапный порыв ветра, и прокатившаяся меж стволов волна прохладного воздуха принесла свежий, резкий запах надвигающегося дождя.

Но я все стояла на месте, пока звуки шагов молодого грека не замерли вдали, а лягушка возле меня не вылезла на лист лилии и не раздула крохотное горлышко, собираясь петь.

По каким-то причинам, которые я так и не удосужилась обдумать как следует, я не рассказала сестре про визит к Гейлам – даже на следующее утро, когда она решила разок спуститься на пляж и, проходя мимо заводи, показала мне тропу к Кастелло.

Утром, залитая ярким солнечным светом, прогалина выглядела совершенно иначе. Ночью вдруг налетел короткий шторм с сильным ветром, который замер перед рассветом, расчистив воздух и освежив лес. Внизу, в заливе, сиял под утренним солнцем песок, а слабый бриз рябил край моря.

Я расстелила коврик в тени нависающих над пляжем сосен и вывалила на него наши вещи.

– Ты ведь зайдешь в воду, правда?

– Ну разумеется. Теперь, раз уж я здесь, ничто не помешает мне немножко побултыхаться на отмели, даже если я и выгляжу как мать-слониха, ожидающая двойню. Потрясающий купальник, Люси, где ты его раздобыла?

– В «Маркс энд Спенсер».

– Силы небесные!

– Ну, я-то не выходила замуж за богача, – весело отозвалась я, натягивая на плечи лямки.

– И много мне от этого прока в моем положении? – Филлида печально оглядела свою фигуру, вздохнула и бросила прелестную пляжную рубашку рядом с сумочкой, набитой всевозможными лосьонами от солнца, журналами, косметикой «Элизабет Арден» и прочими принадлежностями, без которых она не мыслила себя на пляже. – Это нечестно. Только погляди на меня, а ведь все эти вещи от Фабиани.

– Бедняжечка, – насмешливо сказала я. – А мочить их можно? И ради всего святого, неужели ты собираешься купаться с этим кохинором на пальце?

– О господи, нет! – Она сорвала с пальца кольцо с огромнейшим бриллиантом, запихнула его в сумочку с косметикой и застегнула молнию. – Ну ладно, идем. Надеюсь только, твой приятель не примет меня за дельфина и не откроет пальбу. Мы с ним сейчас примерно одной и той же формы, тебе не кажется?

– Ничего с тобой не станется. Дельфин не носит желтого.

– Серьезно, там никто не наблюдает, Люси? Хотелось бы обойтись без зрителей.

– Если будешь держаться у берега, они тебя в любом случае не смогут увидеть, разве что выйдут на самый край террасы. Пойду проверю.

Вода в тени сосен была глубокого темно-зеленого цвета, переходящего в ослепительную синеву чуть дальше, там, где из бухты выходила песчаная отмель. Зайдя в воду по пояс, я отошла примерно на пятьдесят ярдов от берега, повернулась и посмотрела вверх на террасу Кастелло. Никого видно не было, поэтому я помахала рукой Филлиде, призывая ее следовать за мной. Пока мы плавали и плескались, я все время поглядывала в сторону открытого моря, нет ли дельфина, но, хотя один раз мне и померещился блеск круглой спины вдалеке, он так и не заплыл в бухту. Накупавшись, мы вылезли на берег, растянулись на солнышке и принялись лениво болтать, пока реплики Фил, становившиеся раз от разу все короче и невнятнее, не оборвались совсем.

Оставив ее спать, я снова залезла в воду.

Вообще-то, я во время каждого купания бдительно следила за террасой и лесом, но с того самого первого дня никого там не видела и поэтому слегка удивилась, обнаружив, что сейчас за столом кто-то сидит. Седые волосы. Сэр Джулиан Гейл. Он приветственно поднял руку, и я помахала в ответ, испытывая глупую радость оттого, что он взял на себя труд поздороваться со мной. Впрочем, он тут же отвернулся, склонившись над книгой и перелистывая страницы.

Кроме него, на террасе никого не было, но, когда я поворачивалась, чтобы уплыть на глубину, внимание мое привлекла какая-то странная вспышка в одном из раскрытых окон второго этажа. А позади этой вспышки мне померещилось неясное движение, словно кто-то стоявший там поднял бинокль, чтобы снова навести его на бухту…

Когда за тобой подсматривают, это всегда бесит, но когда таким образом – особенно. Мне до смерти хотелось отплатить грубостью за грубость, скорчив в окна Кастелло рожу попротивнее, но сэр Джулиан мог случайно увидеть ее и принять на свой счет, так что я просто повернула обратно к отмели, где выпрямилась во весь рост и, не удостоив Кастелло даже взглядом, выразительно зашагала (упражнение в театральной школе: разгневанная купальщица выходит из воды) к скалам на южной стороне бухты. Буду купаться там, вне видимости из окон Кастелло.

Я не учла одного – что шагать с величавым достоинством по грудь в воде довольно затруднительно. К тому времени как я добралась до конца отмели и глубокой заводи под скалой, я уже была зла на Макса Гейла, как сто чертей, и жалела, что сразу не вышла из воды. Хотя, пожалуй, нет – будь что будет, а испортить мне купание я ему не позволю! Проплыв через глубокое место, я вылезла на камни под соснами.

Чуть выше вдоль подножия утеса бежала узкая тропинка – должно быть, к вилле Годфри Мэннинга. Но она была вся усыпана мелкими камешками и острой галькой, так что я предпочла остаться на добела отмытых волнами скалах внизу. Берег причудливо изрезанной полосой тянулся вдаль – череда неровных выступов, прорезанных расщелинами, где плескалось спокойное бархатистое море.

Я побрела вдоль берега, переходя от одной маленькой заводи к другой. Скалы под ногами были горячими и гладкими, бесчисленные трещины, сплошь поросшие цветущими кустами, сбегали прямо вниз, к кромке воды, где вздымалась и опадала зеленая волна прибоя. Утес глубоко вдавался в самое море, а по его краю нависала над водой тропа, обрамленная полосой зарослей.

Дойдя до ближайшего мыса, я остановилась. Здесь скалы были более неровными и выщербленными, поскольку в непогоду волны били сильнее всего именно сюда, а у подножия валялась груда каменных осколков и выброшенных на берег водорослей и плавника. Верхние, совсем свежие наносы, по всей видимости, являли собой следы ночного шквала. Чуть дальше, за следующим изгибом утеса, виднелось место, где в море выдавалась то ли какая-то пещера, то ли просто глубокая и узкая расщелина, обрывистые склоны которой скрывала густая роща, взбегающая на вершину утеса: там росли сосны, дубы, падубы, и среди прочего – те самые лаймы, о которых говорил сэр Джулиан. Сквозь ветви молодой поросли я различила краешек красной черепицы – наверное, на крыше эллинга Годфри.

Кругом не было ни души. Решив закончить купание тут, в глубоком месте, а потом вернуться на пляж по тропе, я начала осторожно спускаться сквозь набросанные скалы и плавник к воде.

Время от времени путь мне преграждали мелкие лужицы, и я осторожно переходила их вброд, с опаской думая о морских ежах, которые (как я читала) водятся в этих водах и могут втыкать в ноги ядовитые иглы. «То, как ежи, колючими клубками мне на дороге норовят попасться, чтоб я босые ноги занозил». Бедный Калибан. Интересно, прав ли сэр Джулиан? Вчера я, приняв правила предложенной им завораживающей игры, допоздна перечитывала «Бурю» и даже сама придумала несколько новых идей, насчет которых очень надеялась его порасспросить, когда снова окажусь в Кастелло… Если снова окажусь в Кастелло… Но ведь надо же хотя бы вернуть Шекспира… Вот бы выяснить у Миранды или Адони, когда Макса Гейла не будет дома…

Наконец я вышла на край той самой расщелины, миниатюрного заливчика, вдающегося глубоко в скалы. Что ж, для купания место ничуть не хуже других. Я остановилась на краю, вглядываясь вниз и стараясь разглядеть, какое тут дно.

В светло-нефритовой воде среди оливковых и алых водорослей сновали крохотные рачки и стайки охотящихся на них маленьких рыбок. Темно-синие тени колыхались, как живые, от медленных движений крабов, которые копошились среди выстилающих дно бурых водорослей. Сами водоросли тоже беспрестанно колыхались, слабо и неутомимо, как тряпье в полосе прилива. Среди них виднелась белая и голая кость каракатицы. «Кораллом стали кости в нем, два перла там, где взор сиял…»

Тело лежало, наполовину спрятанное в самом большом пятне тени. Сначала бившее мне в глаза солнце скрывало его – груду одежд и плоти, ничем не напоминающую человека, просто комок неряшливых лохмотьев, перекатываемый волнами с места на место и наконец прибитый сюда, под нависающий выступ скалы у берега.

Даже теперь я не была еще точно уверена – солнце слишком слепило глаза. От потрясения мне стало дурно, я не знала, что делать, но, безусловно, необходимо было точно удостовериться. Я опустилась на колени и, прикрыв глаза от солнца, внимательно вгляделась вниз.

Тряпки шевелились в слабом колыхании воды, точно водоросли. Может, это и впрямь только водоросли?.. Но тут я увидела голову и лицо – смазанное расплывчатое пятно под темными волосами. Какие-то морские твари уже облепили его, маленькая рыбка деловито сновала вокруг в зеленой воде.

«Спиро, – подумала я. – Спиро…» И его матери придется увидеть это. Может, лучше вообще ничего ей не говорить? Пусть прилив снова унесет тело прочь, в море; пусть проворные морские создания очистят его, сделают белым, как та кость каракатицы…

Но потом в дело все же вступил здравый смысл, подействовавший на мой смятенный разум, точно ушат холодной воды. Непременно надо сказать Марии – гораздо более жестоко было бы ничего ей не говорить. И потом, ведь в этом море нет прилива. Если не будет нового шторма, тело, скорее всего, так и останется здесь, где его сможет найти кто угодно.

По морю вдруг пробежала легкая зыбь, вода качнулась, чуть заметно шевельнув голову утопленника. И тут я узнала его. Не то чтобы я опознала именно лицо – это было бы совершенно невозможно, но почему-то мою память вдруг оживило все, вместе взятое: форма головы и лица и лучше различимый теперь цвет мокрых лохмотьев – темных брюк, свитера и более светлой куртки.

Так, значит, это был вовсе не Спиро – если только не Спиро, живой и здоровый, шел вчера вечером по лесу, направляясь к Кастелло.

У меня не оставалось никаких сомнений, ни малейших. Именно этого человека я видела вчера вечером на полянке. Я вдруг обнаружила, что сижу на корточках, скосившись набок и опираясь рукой о раскаленную поверхность камня. Одно дело – найти мертвеца, но опознать его и знать, где он был совсем незадолго до смерти…

Я зажмурилась так же крепко, как впивалась пальцами в горячий камень, но солнечный свет бил и сквозь закрытые веки, застилая глаза красной дымкой. Я прикусила губу и постаралась дышать медленно и размеренно, чтобы не стало совсем плохо. Филлида: мысль о ней подействовала на меня не хуже нюхательной соли. Филлида не должна этого видеть, не должна даже заподозрить, какой ужас лежит совсем недалеко от нее. Нужно побыстрее успокоиться, вернуться к сестре и под каким-нибудь предлогом уговорить ее уйти с пляжа. А потом потихоньку добраться до телефона и связаться с полицией.

Я снова открыла глаза в глупой надежде, что ошиблась и в воде нет никакого утопленника. Но разумеется, он по-прежнему лежал в своем сгустке чернильно-черных теней, нелепый и слабо колыхающийся. Не ошиблась я и в другом: именно этот человек шел вчера к Кастелло. Поднявшись на ноги, я целую минуту простояла, крепко вцепившись в обломок скалы и стараясь успокоиться, а потом, не оглядываясь, начала пробираться по камням к гуще кустов, обрамлявших тропинку вдоль утеса. Уже у самой кромки зарослей, когда я гадала, как пробиться сквозь них на тропу, какой-то слабый звук заставил меня остановиться и поглядеть налево, в сторону эллинга. Это кто-то несколько раз хлопнул дверью. Должно быть, случилась какая-то неполадка с замком, потому что теперь до меня явственно донесся нетерпеливый возглас и очередной удар. На сей раз дверь, видно, заперлась, и мгновением позже послышались шаги. На тропинку бодрой походкой вышел Годфри Мэннинг.

Я не знала, направляется ли он сюда, или же тропинка, не доходя до этого места, разветвляется и ведет под деревьями к вилле Рота. Я уже открыла рот, чтобы позвать его, надеясь не разбудить при этом Филлиду, как вдруг Годфри сам посмотрел в мою сторону и увидел меня среди камней. Он приветственно поднял руку, но я поспешно прижала палец к губам, предупреждая готовый сорваться с его губ возглас, и настойчиво поманила к себе.

Неудивительно, что на лице Годфри появилось испуганное выражение. Впрочем, когда он подошел ближе и остановился на тропинке надо мной, оно быстро сменилось тревогой и сочувствием.

– Люси? Что-то случилось? Вам плохо? Солнечный удар? – Голос его вдруг изменился. – Или опять тот чертов помешанный с винтовкой?

Я покачала головой. Ужасно глупо, но если до сих пор мне огромным усилием и удавалось держать себя в руках, то теперь я вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова, и просто указала на море.

Он взглянул сверху на расщелину, однако с такого расстояния, естественно, ничего не увидел и, проворно пройдя ко мне сквозь заросли, одной рукой осторожно обнял меня за талию.

– Присядьте… Сюда. Ну как, лучше? Пока больше не пытайтесь ничего говорить. Вас что-то напугало, верно? Вот тут, у берега? Ладно, посидите минутку спокойно, а я пойду взгляну. Только не двигайтесь. Просто сидите и ни о чем не волнуйтесь.

Я сидела, намертво стиснув руки между коленями, не отрывая глаз от земли и слушая, как шаги Годфри, быстрые и уверенные, удаляются по камням к воде. Затем настала тишина. Пауза затянулась. Внизу бормотало море, над головой пронзительно щебетали гнездящиеся на утесе стрижи.

Я подняла взгляд. Годфри стоял на том же самом месте, где недавно стояла я, уставившись на воду. Со своего камня я видела его в профиль – он был потрясен. Только теперь до меня дошло, что и он тоже в первый миг наверняка решил, что там лежит Спиро. Если бы я только способна была разумно мыслить и говорить, мне следовало предусмотреть это и избавить Годфри от подобного испытания.

Я прочистила горло.

– Это не… не Спиро?

– Нет.

– А вы не знаете, кто это?

Мне показалось, что Мэннинг на миг заколебался, но потом он кивнул.

– Его зовут Янни Зоулас.

– Ах! Вы знали его лично? – Почему-то меня это потрясло, хотя было лишь логично предположить, что утонувший – из местных рыбаков. – Значит, он откуда-то неподалеку?

– Да, из деревни.

– А что… что, по-вашему, произошло?

– Бог весть. Одно очевидно: какой-то несчастный случай на море. Янни был рыбаком и обычно выходил в море один… Да вы, должно быть, видели его лодку, она вечно сновала туда-сюда вдоль берега – довольно симпатичное голубое суденышко с коричневым парусом. Но во вчерашнюю непогоду… Вот уж не думал…

Голос его умолк. Нахмурившись, Годфри некоторое время глядел вниз, на воду, а потом повернулся и запрыгал по камням обратно к тому месту, где сидела я.

– Двое за одну неделю?

Это само собой сорвалось у меня с губ, причем таким тоном, как будто Годфри мог что-то ответить. Я вовсе не собиралась говорить ничего подобного и была готова прикусить себе язык с досады, что не сдержалась.

– Двое за одну неделю? – Мэннинг повторил вопрос таким безжизненным тоном, что было ясно: он не уразумел, о чем это я. – А-а-а, да, понимаю.

– Простите. Ужасно глупо с моей стороны. Я просто подумала вслух. Не стоило вам напоминать. Всего лишь ужасное совпадение.

– При обычных обстоятельствах, – отозвался Годфри, – я бы сказал, что не верю в совпадения. Собственно говоря, не будь я свидетелем того, что случилось со Спиро, я бы наверняка начал гадать, что же здесь такое происходит. – Он помолчал, вновь устремив взгляд на расщелину. – В общем, всего-то и произошло, что в одну неделю утонули два молодых человека из одной деревни, но в обществе, которое живет главным образом за счет моря, этому вряд ли стоит так уж удивляться. Вот только…

– Только что?

Мэннинг встревоженно поглядел на меня:

– Вряд ли можно было ожидать подобную эпидемию в такую чудесную летнюю погоду.

– Годфри, в чем дело? У вас такой вид, как будто вы думаете…

Я тоже резко умолкла, прикусив губу. Мэннинг мрачно глядел на меня и молчал.

– Вы пытаетесь сказать мне, что это не был несчастный случай? – хрипло докончила я.

– Боже праведный, ну конечно нет! Просто, что это создает определенные проблемы. Но вам не о чем тревожиться. В любом случае, быть может, все еще обойдется.

«Вам не о чем тревожиться». Одному Небу известно, что бы он сказал, если бы хоть отчасти догадывался, какие проблемы это передо мной ставит. Я сама точно не знала, отчего умолчала о вчерашнем вечере. Теперь мне кажется, что это второе происшествие было окутано каким-то ореолом жестокости и опасности – ореолом, ощутимым скорее на интуитивном, нежели сознательном уровне. Поэтому-то, должно быть, я вовсе не так удивилась, как можно было ожидать, и поэтому-то, наверное, какой-то инстинкт, говорящий об опасности, заставил меня придержать язык. Как будто тот первый бесшумный выстрел из винтовки подал сигнал тревоги и лишь молчанием я могла оградить себя от всего этого, остаться внутри своего маленького мыльного пузыря тишины и покоя, уберечь свой зачарованный остров от вторжения пришельцев из жестокого мира, откуда я бежала в поисках убежища.

Поэтому я только и сказала:

– А у него были родственники?

– Жена. Они живут с его родителями. Вы, наверное, видели их дом, такой розовый, на перекрестке.

– Да. Прелестный домик. Помню, мне еще подумалось, что там, должно быть, живут зажиточные люди.

– Да, так оно и было. Без него им туго придется.

Я посмотрела на Мэннинга, пораженная не столько словами, банальными сами по себе, сколько совершенно непонятной сухостью тона.

– Нет, вы явно на что-то намекаете. Вам что-то об этом известно, правда? Почему вы не скажете мне?

Годфри заколебался, что-то прикидывая, потом внезапно улыбнулся:

– И вправду, отчего бы и не сказать? Это и меня-то вряд ли касается, а уж вас и точно никоим образом. Просто когда это дело начнет расследовать полиция, может получиться довольно неловко.

– Как это?

Он приподнял плечи:

– Ни один простой и честный рыбак не живет так, как Янни и его семья. Ходили слухи, будто он контрабандист, совершает регулярные вылазки в Албанию и имеет с этого неплохой доход.

– Понятно, но ведь… Мне казалось, что тут в такие игры играет куча народу. Корфу ведь так удачно расположен, буквально дверь в дверь с «железным занавесом». Полагаю, там должны хорошо идти любые «предметы роскоши». Но откуда простому рыбаку вроде Янни Зоуласа добывать такой товар?

– Откуда мне знать? У него были свои контакты. Какой-нибудь сообщник на Корфу, поддерживающий связь с Афинами или Италией… Но я уверен, Янни Зоулас вел это не на свой страх и риск. Не тот характер. Должно быть, занимался этим ради денег.

Я облизала губы.

– Но даже и в таком случае… Вы ведь не предполагаете, что тут может быть какая-то связь… что его могли убить из-за его промысла? Тогда… тогда, Годфри, это убийство!

– Нет-нет, ради бога, у меня и в мыслях не было ничего подобного! Помилуй господи, вовсе нет! Не волнуйтесь вы так. Да вы же белая как полотно! Послушайте, все это чистая ерунда. Сомневаюсь, что бедный Янни был такой важной птицей, чтобы его убивать. Забудьте об этом. Я просто подумал, вдруг он влип в какие-то неприятности, так сказать, с другой стороной, с береговой охраной. По-моему, они тут неплохо вооружены: прожекторы, пулеметы – последнее слово техники. Если дело обстояло именно так, если он был ранен и пытался спастись от погони, то даже в такую, не слишком бурную ночь вполне могло произойти какое-нибудь несчастье. Например, потерял сознание и свалился за борт.

– Понятно. Но если полиция и дознается до этого, у его семьи ведь не возникнет никаких неприятностей?

– Скорее всего, нет. Вряд ли.

– Тогда что же вас тревожит?

– Расследование может подвести полицейских ближе, чем хотелось бы, к юному Спиро, – откровенно признался Годфри. – У меня есть сильное подозрение, что он неоднократно выходил с Янни. Это меня не касалось, вот я и не задавал никаких вопросов. Пареньку надо было содержать мать и сестру, а как – это уж его дело. Но мне не хочется, чтобы теперь это все всплыло на поверхность. Толку никакого, а матери будет неприятно. Послушать ее, так Спиро был sans peur et sans reproche[11] и вдобавок хороший христианин. Уверен, что, как бы легко мы с вами ни относились к контрабанде, она считает ее безнравственной.

– Не скажу, чтобы я так уж легко относилась к контрабанде. По-моему, если живешь под защитой страны, будь добр повиноваться ее законам. Я просто не удивилась. Но знаете, даже если полиция и выяснит про Спиро что-то порочащее, я уверена, они никогда не скажут Марии. Полицейские тоже люди, тем более когда все уже позади и мальчик мертв.

– Должно быть, вы правы. Ну что ж… – Мэннинг потянулся и вздохнул. – Черт возьми, что за неприятная история. Лучше нам подняться наверх и поскорее с ней покончить. Как вам кажется, вы уже в состоянии идти?

– Да, вполне.

Он взял меня под руку и повел по неровному склону вверх к тропе.

– Я отведу вас к себе домой, к телефону, – сказал он. – Туда идти ближе, и можно не беспокоить вашу сестру, пока вы хоть немного не придете в себя. Полицейские наверняка пожелают поговорить с вами, так что, если хотите, можете встретиться с ними у меня, а потом я отвезу вас домой на машине… Кстати, у вас с собой была какая-то одежда или только полотенце и босоножки? Если подождете минуточку, я их принесу.

– Все там, в бухте, но, боюсь, Фил тоже там. Я оставила ее спать на пляже. Она, скорее всего, уже проснулась и гадает, куда я запропастилась.

– А-а-а… – Вид у него стал неуверенный. – Что ж, это все меняет, не так ли? Придется ей рассказать. Я не очень-то разбираюсь в подобных вещах, но это ее не… не слишком взволнует или что-нибудь такое?

– Думаю, пока она не увидит тело, с ней все будет в порядке. Все равно ей скоро придется узнать… Постойте минутку, там кто-то идет. Наверное, она.

Секунду спустя из-за утеса и впрямь показалась Фил. Должно быть, она проснулась уже довольно давно, ибо все следы морского купания исчезли. Она заново накрасилась, тщательно уложила блестящие волосы, а поверх купальника накинула премилую пляжную юбку и веселенькую рубашку. Как обычно, вид сестры заставил меня немедленно вспомнить о собственной неприглядности. Я в первый раз за утро осознала, как же, должно быть, сейчас выгляжу: на коже запеклась соль, волосы мокрые, а лицо – я отлично себе представляла – все еще бледно-зеленое от потрясения.

– Мне послышались чьи-то голоса, – весело окликнула нас она. – Привет, Годфри! Шли навестить нас или просто искупаться?

– Ни то ни другое. Был в эллинге, осматривал яхту, а потом увидел Люси.

– Это ты мои туфли несешь? – вмешалась я. – Огромное спасибо. Как ты догадалась, что они мне понадобятся?

– Ну, дорогая, – засмеялась Фил, – зная тебя, я сразу как проснулась и обнаружила, что ты исчезла, то поняла, что ты бродишь тут вокруг по заливчикам и бог знает как далеко забредешь. – Она со смехом повернулась к Годфри. – Я бы ничуть не удивилась найти ее самое меньшее с консервной банкой, до краев полной всяких ракушек и рачков, чтобы отнести их домой. Помню, как-то…

Она вдруг умолкла и несколько секунд смотрела то на меня, то на Мэннинга, а потом голос ее стал резче:

– Люси… Годфри… Что-то случилось. Что именно?

Годфри колебался ровно на миг дольше, чем следовало.

– Ваша сестра слегка перегрелась на солнце, а я предложил отвести ее к себе и дать выпить чего-нибудь прохладительного. Она сказала, что вы на пляже, так что я как раз собирался за вами. Надеюсь, вы к нам присоединитесь?

Голос его звучал безупречно, легко и естественно, но мою сестру было нелегко провести.

На моем лице и в том, что Годфри все еще поддерживал меня под локоть, она прочла ответы на все вопросы.

– Что-то случилось, – повторила она еще резче. – Люси, ты ужасно выглядишь. И солнечный удар тут ни при чем, не морочь мне голову, с тобой же в жизни ничего подобного не происходило. Так в чем дело? Ты поранилась?

– Нет-нет. Со мной все прекрасно, честно-честно.

Я осторожно высвободилась, подняла взгляд на Годфри и вдруг совершенно неуместно поразилась, что он гораздо привлекательнее, чем мне казалось раньше. Солнечный свет подчеркивал его глубокий загар, вьющиеся волосы спереди выгорели и стали совсем светлыми. Глаза на фоне загорелого лица выглядели светло-серыми.

– Можете выложить ей все начистоту, – посоветовала я.

– Ну ладно. Фил, боюсь, произошла ужасная вещь. Один из местных рыбаков утонул, его прибило здесь к берегу, и Люси нашла тело.

– О боже, какой кошмар! Люси, дорогая… бедная детка! Представляю, как оно выглядело… – Внезапно глаза ее расширились, а рука поднялась к лицу. – Вы видели? Вы можете точно сказать? Я имею в виду… через неделю…

– Это не Спиро, – быстро, почти резко сказал Годфри.

– Не он? – Фил опустила руку и издала глубокий вздох облегчения. – Ах, а я уже подумала… Но это значит – двое за несколько дней? А вы хоть знаете, кто это?

– Один из местных, по имени Янни Зоулас. Вряд ли вы с ним знакомы. Послушайте, мы как раз шли к телефону. Пойдете с нами? Если я сейчас быстренько сбегаю в бухту за всем остальным…

Он резко остановился и повернулся. На то место, где я сидела, натягивая сандалии, упала тень. А за спиной у меня раздался голос Макса Гейла:

– Что-то стряслось?

Я подпрыгнула, словно он ударил меня. Фил и Годфри сдавленно ахнули, точно застигнутые на месте преступления.

Макс был, должно быть, на много стоунов тяжелее Филлиды, но никто даже и не слышал, как он подошел. Наверное, двигается как кошка, подумалось мне.

Несколько секунд никто не отвечал ему. Это была неприятная, напряженная тишина, во время которой мужчины мерили друг друга взглядами, точно два собирающихся подраться пса, кружащие вокруг друг друга. А я сидела, наполовину надев босоножку и глядя на них.

– Стряслось? – переспросил Годфри.

Тут я поняла, что он не хочет ничего рассказывать Гейлу. Это знание пришло ко мне, точно холодок по коже, и почему-то совсем не удивило. Мистер Гейл перевел взгляд с Годфри на Фил, потом на меня. Я быстро опустила голову, натянула босоножку и начала застегивать ремешок.

– Очевидно же, что-то произошло, – нетерпеливо произнес Макс. – Я смотрел на бухту в бинокль, и мне почудилось там нечто странное – то ли какие-то обломки, то ли еще что-нибудь. Но я никак не мог разобрать. Потом сюда направилась мисс Уоринг, и я увидел ее на скале. Она остановилась, заглянула в одну из расщелин, и по ее реакции стало совершенно очевидно, что там оказалось что-то и в самом деле очень нехорошее. Потом пришли вы, и все стало еще яснее. Что там? Или мне пойти и взглянуть самому?

Ответила ему Филлида. Должно быть, она не заметила скрытых намеков, заставивших меня похолодеть, – но ведь она и не знала того, что было известно мне.

– Мертвое тело, – на одном дыхании выпалила она. – Утопленник. Вон там, в расщелине. Мы как раз идем звонить в полицию.

Настал миг тишины, столь глубокой, что мне показалось, будто я различаю где-то в вышине громкий и пронзительный крик береговой ласточки. Затем Макс Гейл спросил:

– Кто это? Вы знаете?

Годфри все еще молчал, не сводя глаз с лица Гейла. Отвечать снова пришлось Филлиде.

– Я забыла имя. Годфри говорит, он из деревни. Какой-то Янни.

– Янни Зоулас, – подсказала я.

Макс поглядел на меня так, словно в первый раз осознал, что я здесь. Хотя у меня сложилось впечатление, будто даже сейчас он не видит меня по-настоящему. Он молчал.

– Вы его знали? – спросила я.

Темные глаза на миг остановились на мне, а затем Гейл снова отвернулся к морю.

– Ну да, немного.

– Вы утверждаете, – наконец заговорил Годфри, – что увидели на воде что-то непонятное. Не можете сказать точнее, на что это было похоже? Это не могли оказаться обломки потонувшего баркаса?

– А? Ну я же вам говорю, на таком расстоянии ничего нельзя было разглядеть толком, но весьма вероятно… Боже, да, пожалуй, очень похоже на правду!

И вдруг, единым мигом, Гейл оказался всецело с нами, взгляд его стал острее.

– Хотел бы я знать, во сколько он вышел в море вчера вечером? – отрывисто заговорил он. – Около полуночи мне показалось, будто я слышу лодку, направляющуюся на северо-восток. – Он поглядел на Годфри. – А вы не слышали?

– Нет.

– Вчера вечером? – удивилась Филлида. – Неужели это произошло так недавно? А вы не можете сказать, Годфри?

– Я не специалист. Не знаю. Не думаю, чтобы он успел пробыть в воде долго. Тем не менее будет нетрудно выяснить, когда его видели в последний раз.

Я не отрывала глаз от лица Макса Гейла. Теперь оно казалось задумчивым, мрачным – каким угодно, только не таким, каким, по моему мнению, должно было выглядеть.

– Наверное, это случилось за последние сорок восемь часов. Я сам видел его лодку в субботу. Она проплыла мимо бухты около трех часов дня.

Не знай я того, что знала, в жизни бы не заподозрила, что он лжет – или, по крайней мере, скрывает часть правды. На миг я даже подумала, что, может быть, Янни вчера вечером шел вовсе и не в Кастелло, но тут же вспомнила, что мистер Гейл за последние несколько минут дал мне очередной повод сомневаться в его искренности. Внезапно он посмотрел вниз и поймал на себе мой взгляд. Я поспешно опустила голову и занялась второй босоножкой.

– Что ж, – произнес Годфри, – можно будет спросить у его семьи, и чем скорее мы передадим дело в руки специалистов, тем лучше. Пойдемте? Во всяком случае, можно хотя бы никого не оставлять рядом с телом. Прилива нет, и его не унесет… Куда это вы?

Макс Гейл не удосужился ответить – он уже скакал по камням вниз. Годфри сделал быстрое, невольное движение, словно желая остановить его, но потом пожал плечами и повернулся к нам.

– Вы не против? Мы быстро.

И в свою очередь заскользил вниз через кусты.

Гейл уже склонился над расщелиной. Как и Годфри, он некоторое время стоял, глядя на тело, но потом сделал то, что не пришло в голову ни Годфри, ни мне: лег на камень и запустил руку в воду, словно стараясь дотянуться до утопленника. Годфри снова резко дернулся, но, похоже, рассудил, что едва ли можно уничтожить улики простым прикосновением, так что промолчал и остановился рядом, пристально наблюдая за действиями Макса.

– Что там, во имя всего святого, они делают?

Я съежилась, обняв руками колени. Несмотря на солнце, меня вдруг начала пробирать дрожь.

– Не знаю и знать не хочу. Надеюсь только, они все же поторопятся. Мне хочется что-нибудь на себя надеть, вызвать полицию и поскорее покончить со всем этим делом.

– Бедный ягненочек, мерзнешь? Вот, возьми.

Фил сняла с себя рубашку и заботливо накинула мне на плечи. Я с благодарностью укуталась в нее.

– Огромное спасибо. Чудесно. – Я выдавила слабый смешок. – По крайней мере, это вновь включает меня в соревнование! Хотелось бы мне, чтобы ты не всякий раз выглядела так, словно только что вернулась от Элизабет Арден, когда я ощущаю себя ничтожеством по сравнению с мистером Гейлом. Наверное, это меня он видел в море. Если, между нами говоря, он там вообще что-то видел.

Филлида быстро глянула на меня:

– Что это значит? Звучит многозначительно.

– Да нет, ничего.

Она присела рядом со мной.

– Ты редко говоришь что-то просто так. Что ты имела в виду?

– Не нравится мне это происшествие, вот и все.

– Боже праведный, а кому оно нравится? Но ведь это просто происшествие, а?

– Не знаю. У меня такое ощущение, как будто… как будто тут что-то происходит. Не могу это выразить лучше, и, вполне возможно, я ошибаюсь, но мне кажется – кажется, – Годфри тоже это чувствует. Почему они с мистером Гейлом не любят друг друга?

– Правда? А я и не замечала. Пожалуй, они и впрямь держались сегодня настороже, да? Сдается мне, Годфри более взволнован, чем показывает. Кроме того, после этой истории со Спиро прошло только несколько дней… А Макс Гейл и не пытается быть очаровательным, тебе не кажется?

– У него что-то свое на уме, – уклончиво заметила я, желая намекнуть лишь на то, что из-за личных проблем Гейла-младшего – ну, например, связанных с отцом – его трудно узнать или оценить по достоинству.

Но Филлида восприняла мое замечание именно на счет всего происходящего и кивнула.

– Да, мне тоже так показалось… О, ничего особенного, просто он думает о чем-то другом. Но ты-то что имела в виду?

Я заколебалась.

– Тебя не поразило, как странно мистер Гейл воспринял новости?

– Да нет вроде бы. Наверное, оттого, что я знаю его лучше, чем ты. Он всегда не слишком общителен. А что именно «странное» ты имеешь в виду?

Я снова заколебалась, но решила не уточнять.

– Как будто он вовсе не удивился тому, что сюда выбросило тело.

– Думаю, так оно и было. Он ожидал, что это окажется Спиро.

– Ну да, конечно, – сказала я. – Смотри, по-моему, они возвращаются.

Мистер Гейл закончил свой тягостный осмотр, отдернул руку, сполоснул ее соленой водой и поднялся, вытирая ладони платком. Насколько я могла судить, двое мужчин все еще не обменялись ни единым словом. Потом Годфри что-то произнес, указывая на нас с Фил, и они оба повернулись в нашу сторону.

– Слава богу, – вздохнула я.

– Когда ты чего-нибудь выпьешь, тебе сразу станет лучше, старушка, – сказала сестра.

– Кофе, – отозвалась я, – сладкий, как любовь, и горячий, как ад.

– Как знать, может, это как раз в духе Годфри.

Мужчины вскарабкались на тропинку рядом с нами.

– Ну что? – спросили мы с Фил в один голос.

Они обменялись взглядами, которые можно было бы назвать даже сообщническими.

– Интересно было бы послушать, что скажет врач, – ответил Гейл. – Похоже, его чем-то здорово треснули по голове. Я предполагал, что сломана шея, но вроде бы нет.

Мы с Годфри встретились глазами.

– Что ж, – поспешила сказать я, поднимаясь на ноги, – когда лодка найдется, может, там окажется что-то такое, что прольет свет на это происшествие.

– А пока, – заметил Годфри, – мы знаем только, что это случилось, и теперь дело за полицией. Ну что, пойдемте?

– Слава богу! – воскликнула я. – Но мне все равно хотелось бы одеться. Мои вещи…

– Господи, совсем забыл. Ладно, подождите здесь еще минутку, я мигом.

– Идите, – вдруг вмешался Макс Гейл в свойственной ему отрывистой, даже агрессивной манере. – А я схожу за вашими вещами и принесу их туда.

Его совершенно очевидно не приглашали с нами, но, столь же очевидно, он твердо вознамерился услышать все, что будет сказано полиции. Мне даже показалось, Годфри собирается возразить, но тут Филлида поднялась на ноги.

– Да-да, пойдемте отсюда! Мне здесь не по себе. Мистер Гейл, если бы вы и впрямь были таким ангелом… Я тоже там кое-что оставила, под соснами.

– Непременно поищу. Я мигом. Не ждите меня, я догоню.

И он быстро ушел. Годфри поглядел ему вслед. Серые глаза были удивительно холодными. Но, заметив, что я наблюдаю за ним, он улыбнулся:

– Итак, сюда.

Тропинка вела вдоль утеса до эллинга, а там поворачивала и зигзагами поднималась через рощу вверх по склону. Мы брели по ней, радуясь тени. Годфри шел между нами, опекая нас с такой трогательной неловкостью, что в любое другое время это было бы даже забавно. Но сейчас я могла мечтать лишь о коротком уединении у него в ванной, мягком удобном кресле и – за неимением кофе – холодном соке. Я надеялась, Макс Гейл поторопится сходить за одеждой. По моим расчетам, он не должен был сильно задерживаться – вряд ли ему захотелось бы пропустить то, что будет сказано полиции. Я даже удивилась, что он пошел на такой риск, вызвавшись сходить на пляж.

Годфри чуть отстал, помогая Фил перебраться через сухое русло ручья, промытого зимними дождями поперек тропы. Я на несколько шагов опередила их, как вдруг тропа повернула и в просвет между деревьями открылся вид на место, где мы недавно стояли.

И как это я сама не догадалась, что у Макса Гейла имелись весьма веские основания предложить сходить за одеждой? Он вернулся к расщелине и снова лежал на камнях, что-то нашаривая в воде. Я видела его голову и плечи. В тот миг, как я заметила его, он вытащил руку из воды и проворно поднялся на ноги. Я юркнула в тень деревьев, и как раз вовремя: он быстро оглянулся по сторонам, а потом взбежал обратно на тропинку и скрылся из виду.

– Устали? – раздался голос Годфри у меня за спиной.

Я вздрогнула:

– Нет, нисколько. Просто переводила дыхание. Но буду рада, когда это все закончится.

– А кто не обрадуется? У меня такое ощущение, будто я провел с полицией целую неделю. – Он помолчал и с горечью добавил: – По крайней мере, им известна дорога сюда и какие вопросы задавать.

Филлида ласково коснулась его плеча.

– Бедный Годфри. Но мы вам ужасно благодарны. И хотя бы на этот раз случившееся вас лично не касается… разве что как ужасное совпадение.

Его глаза встретились с моими. В них застыло мрачное выражение, которое я уже начала узнавать.

– Я не верю в совпадения, – отозвался он.

То ли Филлида расстроилась сильнее, чем показывала, то ли прогулка по жаре вниз на пляж, а потом купание и подъем к вилле Рота оказались для нее чрезмерным напряжением сил, но к вечеру, хотя остаток дня мы провели тихо-мирно и она вздремнула часок-другой после ланча, сестра была усталой, нервной, раздражительной и легко позволила уговорить себя пораньше отправиться в постель.

Мария с Мирандой ушли тотчас же после обеда. В десять часов весь дом затих. Сосны на холме и те застыли, а закрыв окно, я перестала слышать даже шум моря.

Я и сама ощущала усталость, но вместе с тем какое-то неясное беспокойство, сна не было ни в одном глазу. Поэтому я потихоньку прокралась в вылизанную дочиста пустую кухню, сварила себе кофе, унесла его в salotto, забралась с ногами в кресло, поставила пластинку Моцарта и приготовилась провести тихий вечер.

Но тщетно. Ни спокойная красивая комната, ни даже музыка не могли удержать в отдалении тревожные мысли, что ломились, требуя позволения войти, с самого утра. Несмотря на все попытки отвлечься, мой мозг непрестанно обращался к утренним событиям: ужасной находке в расщелине, неприкрытой враждебности Мэннинга и Гейла и последовавшему за всем этим долгому, утомительному допросу, явившему свету божьему немало новых проблем.

Приехавшие из Корфу полицейские были вежливы, старательны и доброжелательны. Они прибыли почти сразу после того, как мы добрались до дома Годфри, и немедленно отправились с обоими мужчинами осматривать тело. Скоро откуда-то приплыл катер и довольно быстро отбыл с грузом. Потом возник второй и начал крейсировать по морю вокруг – надо полагать, разыскивая «обломки», которые якобы видел (и продолжал на том настаивать) мистер Гейл. Мы с Фил наблюдали с террасы виллы Рота, как суетливое суденышко кружит неподалеку от берега, но с каким успехом – понять было невозможно за неимением бинокля мистера Гейла.

Потом мужчины вернулись. Нас всех подвергли допросу, но мне было легко отвечать, ибо никто и представить не мог, что я когда-либо в жизни уже встречала Янни, так что меня спрашивали только о том, как я нашла тело.

И когда Макс Гейл вторично заявил полиции, что в глаза не видел Зоуласа после того, как краем глаза заметил его баркас во второй половине дня в субботу, я не сказала ни слова.

Вот что угнетало меня сейчас, пока я сидела одна-одинешенька в salotto, а за окнами сгущались тени и в освещенные стекла бились ночные мотыльки. И если я наконец начинала все четче понимать, почему поступила подобным образом, то все еще не готова была признаться в этом даже себе, поэтому решительно выкинула из головы все посторонние мысли и попыталась сосредоточиться на фактах.

В них, по крайней мере, содержалось хоть что-то утешительное. Годфри перезвонил нам днем, чтобы сообщить последние известия. Оказалось, что лодку Янни нашли в море и на гике обнаружились налипшие волосы и следы крови – по всей видимости, в какой-то момент лодку сильно качнуло, тяжелое бревно ударило злополучного рыбака по голове и вышвырнуло его за борт. Закатившаяся под груду веревок и снастей почти пустая бутылка джина, скорее всего, являлась ключом к разгадке беспечности молодого рыбака. По словам Годфри, доктор придерживался мнения, что Янни уже был мертв, когда попал в воду. Полиция, похоже, не считала нужным проводить дальнейшее расследование. Обломков же, о которых упоминал мистер Гейл, не было найдено и следа.

Наконец – в этой части рассказа Годфри был довольно уклончив и изъяснялся намеками, потому что телефон обслуживался местной линией, – противозаконная деятельность погибшего никак не упоминалась. Должно быть, его лодку обыскали, но не нашли там ничего подозрительного, так что полиция (всегда склонная закрывать глаза на мелкие грешки, если только ее не заставляли принимать меры) сошлась на том, что роковой выход в море был обычной рыбалкой и что смерть Янни проистекла в результате несчастного случая. Совершенно очевидно, никто не намеревался затягивать следствие.

Это касательно проблем, волновавших Годфри. Моя же обеспокоенность заходила немного дальше.

Полицейское расследование установило, что последний раз семья видела Янни живым в воскресенье: по словам домочадцев, он провел день с ними, ходил посмотреть шествие и вернулся домой во второй половине дня. Да, судя по всему, он был в хорошем настроении. Да, он изрядно выпил. Пообедал, а потом ушел. Нет, куда идет, не сказал, а с чего бы вдруг? Они решили, что как обычно – ловить рыбу. Он спустился на берег, к лодке. Да, один – он почти всегда уходил в одиночку. С тех пор они его не видели.

Согласно полицейскому рапорту, с тех пор его вообще никто не видел. И я не сказала ни слова, которое могло бы изменить этот рапорт. Если Годфри боялся, как бы следствие не привело к Спиро, то я волновалась, как бы оно не затронуло Джулиана Гейла. То, что в это дело каким-то боком замешан Макс Гейл, казалось совершенно очевидным, но у меня на этот счет имелась собственная теория, вряд ли оправдывавшая внимание полиции к деятельности Янни и, как следствие, нарушение драгоценного покоя сэра Джулиана. Поскольку Янни погиб от несчастного случая – а я не видела причин сомневаться в том, что это был именно несчастный случай, – уже не имело никакого значения, если он и в самом деле тайком посещал Кастелло вчера вечером перед выходом в море. Так что коли Макс Гейл решил молчать, то это не моя забота. Я могу оставаться в своем зачарованном мыльном пузыре и ни о чем не тревожиться. Уже не важно, что там произошло…

Но я-то вполне отдавала себе отчет, что на самом деле очень даже важно, и это знание не давало мне уснуть в уютном кресле, пока одна пластинка незаметно сменяла другую, а стрелки часов медленно ползли к полуночи. Во-первых, я невольно узнала информацию, которую предпочла бы не знать. А во-вторых…

Пластинка остановилась. Издав серию тихих механических щелчков, автомат уронил очередной диск, осторожно опустил на него ручку с иголкой, и комнату ослепительным золотым потоком наполнил кларнет Жерваза де Пейера.

Я снова принялась мысленно перебирать известные мне сведения. Нет-нет, не больше одной вещи зараз. Лучший способ забыть все неясные подозрения и надуманные предчувствия – это сосредоточиться на том, что знаешь наверняка…

Годфри уверен, что Янни был контрабандистом и что у него был сообщник – скорее всего, босс. Я же теперь, в свою очередь, прониклась уверенностью, что этим сообщником являлся не кто иной, как Макс Гейл. Все сходилось один к одному: и тайный визит Янни перед отплытием, и молчание Гейла по поводу этого визита. Моя версия увязывалась и с тем, что так обеспокоило меня сегодня утром, – с реакцией Гейла на известие о смерти Янни. Он вовсе не удивился, услышав, что у скал лежит чье-то тело, причем, что бы там ни предполагала Фил, вовсе не потому, что решил, будто это Спиро. Мне было яснее ясного, что мысль о Спиро даже не пришла ему в голову. Ведь в первую очередь он спросил: «Кто это? Вы его знаете?», хотя самым очевидным предположением было бы то, которое пришло в голову всем нам, остальным, – что это тело погибшего юноши.

И если моя догадка соответствовала истине, то действия Гейла-младшего были вполне закономерны. Он знал, что Янни собирался накануне уйти в плавание; должен был знать и то, что это плавание сопряжено с определенным риском. Он, очевидно, не ожидал смерти Янни, но, едва услышав о принесенном морем теле, не испытал ни малейших сомнений, кто это. Все эти мифические обломки, которые он якобы видел, – чистой воды выдумка; в чем в чем, а в этом я была абсолютно уверена. На самом деле он заметил возле расщелины среди скал сперва меня, а потом и Годфри, мигом смекнул, в чем дело, и придумал себе предлог, чтобы спуститься и посмотреть самому. Отсюда вытекало это резкое «кто это?» и следующая мгновенная реакция – как можно тщательнее осмотреть тело, скорее всего проверяя, нет ли следов насилия. Без сомнения, окажись там такие следы, ему бы пришлось раскрыть правду или хотя бы часть правды. Но поскольку их не оказалось, он придержал язык за зубами и, несомненно, не меньше Годфри был рад, что в ходе расследования не выплыла деятельность погибшего.

Да, все сходилось, даже то, что Гейл тайком вернулся к расщелине – вероятно, осмотреть тело тщательнее, чем рискнул это сделать при Годфри, и удалить из вещей Янни все, что могло бы вывести на след его сообщника. Гейлу крупно повезло, что на лодке не оказалось ничего подозрительного: то ли, когда произошел несчастный случай, Янни уже возвращался домой, то ли вчерашнее плавание и впрямь было всего лишь обычной рыбалкой. И даже выстрел в дельфина не нарушал общей картины. Теперь я уже не сомневалась, что в него стрелял именно Гейл, опасаясь, как бы дельфин не привлек сюда толпы туристов и тем самым не уничтожил столь необходимое контрабандистам безлюдье. Но я рассудила, что, как бы ни разбирало меня зло на подобное варварство, гнев еще не дает мне права настаивать на расследовании, которое, вполне возможно, навредит семье Спиро и наверняка доставит кучу неприятностей семье Янни. Двум осиротевшим семьям и так уже нелегко пришлось. Нет, лучше буду держать рот на замке и благодарить судьбу за то, что мне позволено с чистой совестью остаться в своем зачарованном мыльном пузыре. Что же до Макса Гейла…

Концерт для кларнета подошел к концу. Звонкий каскад взлетающих ввысь ликующих нот окончился победоносным золотым аккордом. Граммофон отключился.

В наступившей тишине я услышала какое-то шебуршание из комнаты Филлиды. Похоже, сестра зачем-то встала.

Я бросила взгляд на часы. Двадцать минут первого. Ей давным-давно следовало спать. Я направилась через холл к ее двери.

– Филлида?

– Ой, входи, входи!

Голос у нее был нервный и раздраженный. Войдя, я обнаружила, что она встала с постели и судорожно роется в комоде, без разбора вышвыривая и разбрасывая по полу все содержимое.

В пышном просторном пеньюаре из желтого нейлона, с распущенными волосами и огромными, окруженными тенью глазами она выглядела прелестно. Но лицо у нее было такое, точно она вот-вот заплачет.

– Что такое? Ты что-то ищешь?

– О господи! – Фил рывком выдвинула очередной ящичек, наспех переворошила его и с треском захлопнула снова. – Ну конечно, как бы ему сюда попасть… Нет, ну какая же я чертова дура, и как я только могла?

Я поглядела на нее с некоторой тревогой. Филлида в жизни не употребляла таких крепких выражений.

– Что ты могла? Что-нибудь потерялось?

– Мое кольцо. Бриллиант. Распроклятый фамильный бриллиант Форли. Когда мы спускались в бухту. После всех этих неприятностей я только сейчас о нем вспомнила. Я ведь была в нем, правда? Правда?

– Боже мой, да! Но ты же сняла его перед тем, как входить в воду, разве не помнишь? Послушай, Фил, перестань паниковать, никуда оно не делось. Ты положила его в косметичку, такую маленькую сумочку на молнии. Я сама видела.

Фил была уже возле платяного шкафа и лихорадочно рылась в карманах пляжной рубашки.

– Я надела его, когда вышла из воды, или нет?

– Не думаю. Что-то не припомню… Нет, точно не надевала. Я бы заметила его у тебя на руке. Когда мы пили кофе у Годфри, у тебя не было никакого кольца. Но, радость моя, ты положила его в сумочку. Я помню.

Она запихнула рубашку обратно и хлопнула дверцей шкафа.

– В том-то все и дело! Проклятье! Дурацкая косметичка осталась там, на пляже!

– О нет!

– А где еще? Говорю тебе, тут ее нет, я все обыскала.

Дверь в ванную комнату была открыта настежь, а на полу, среди полотенец и шлепанцев, валялась пляжная сумка. Филлида, явно в сотый раз, подняла ее, перевернула кверху дном, потрясла и отшвырнула обратно. Раздраженно пихнув полотенце ногой, сестра повернулась ко мне лицом – глаза трагические, руки раскинуты, точно у скорбящего ангела, умоляющего о благословении.

– Видишь? Я оставила чертову стекляшку на чертовом пляже!

– Да, но послушай минутку… – Я поспешно обдумывала, что сказать. – Наверное, ты все-таки надела его после купания. В конце-то концов, ты ведь брала косметичку, когда красилась. Может, ты тогда надела кольцо, а потом сняла у Годфри, когда умывалась? Наверное, оно у него в ванной.

– Нет-нет, я уверена! Совершенно ничего про него не помню, а если бы я была в нем, когда умывалась у Годфри, то непременно запомнила бы. Просто нельзя не обратить внимания, – откровенно добавила она, – когда сверкаешь им направо и налево. Ой, какая же я дура! Я вообще не собиралась привозить его сюда, но забыла положить в банк, а носить на руке безопаснее, чем… По крайней мере, я так думала! О черт, черт, черт!

– Ладно, послушай, – попыталась я урезонить ее, – еще рано волноваться. Если ты не надевала кольца, то оно все еще в той косметичке. Где ты последний раз ее видела?

– Там, где мы сидели. Наверное, она завалилась куда-нибудь в сторону под дерево, а когда Макс Гейл пришел за нашими вещами, он ее не заметил. Взял все в охапку и помчался догонять.

– Вполне возможно. Он очень спешил.

– Вот и я о том же. – Филлида не заметила в моем тоне ничего особенного, она говорила без всякой задней мысли, только то, что думала, глядя на меня огромными испуганными глазами. – Это разнесчастное кольцо просто валяется там на песке и…

– Ну ладно, ради бога, только не смотри на меня так! На берегу оно ровно в такой же безопасности, как и в доме! Туда никто не забредет, а если даже и забредет, кому придет в голову поднимать какую-то никчемную пластмассовую сумочку с косметикой?

– Вовсе она не никчемная, ее мне подарил Лео. – Фил начала плакать. – Уж если на то пошло, он подарил мне и это гнусное кольцо, а оно принадлежит его гнусной семье, и если я его потеряю…

– Не потеряешь.

– Прилив его унесет.

– Там нет прилива.

– Значит, твой дурацкий дельфин его сожрет. С ним обязательно что-нибудь случится, знаю, знаю, что случится. – Она окончательно потеряла способность здраво соображать и плакала вовсю. – И вовсе ни к чему Лео было дарить мне такую драгоценность и рассчитывать, что я буду день и ночь глаз с нее не спускать! Бриллианты – сущее наказание: если они не в банке, то у тебя все время душа не на месте, а если в банке, то расстраиваешься оттого, что носить не можешь, так что ты в любом случае проигрываешь, и заводить их не стоит, и это кольцо стоит тысячи и тысячи, а в лирах еще хуже – миллионы, – рыдала она взахлеб, – и вдобавок придется иметь дело с матерью Лео, не говоря уже об этой жуткой коллекции тетушек, а если я скажу тебе, что его дядя, скорее всего, станет кка-кка-кардиналом…

– Ну что ты, золотко, это наверняка не испортит ему карьеры, так что возьми себя в руки, ладно, и… Эй! Что это ты делаешь?

Она снова распахнула шкаф и достала оттуда куртку.

– Если ты думаешь, что я смогу хоть на секундочку сомкнуть глаза, пока это кольцо валяется там…

– Нет-нет, и не думай! – как можно тверже произнесла я, отбирая у нее и пряча обратно куртку. – Не валяй дурака. Конечно, ты очень разволновалась, а кто бы не разволновался, но ты ведь не пойдешь туда посреди ночи!

– Еще как пойду!

Филлида снова схватилась за куртку. Голос ее опасно звенел. Она была близка к самой настоящей истерике.

– Не пойдешь, – поспешно возразила я. – Я сама схожу.

– Тебе нельзя! Не можешь же ты идти одна. Уже за полночь!

Я засмеялась:

– Ну и что? Ночь великолепная, а я, поверь, предпочитаю прогуляться, чем наблюдать, как ты тут доводишь себя до состояния хныкающей развалины. Я тебя не виню, сама бы на стенку лезла! Так тебе и надо, моя дорогая, будешь знать, как сверкать этой штуковиной где ни попадя!

– Но, Люси…

– Я уже все решила. Быстренько сбегаю и вернусь с твоей бесценной потерей, так что, ради всего святого, осуши глазки, а не то доревешься до выкидыша или еще чего, а вот тогда Лео и впрямь найдет, что тебе сказать, не говоря уже о его матери и тетушках.

– Я с тобой.

– Ни за что. И не спорь. Ложись в постель. Давай-ка… Я точно помню, где мы сидели, и к тому же возьму фонарик. Ну-ка, вытирайся, я дам тебе «Овалтин» или еще чего-нибудь, и ложись. Давай-ка поскорей!

Я не часто бываю строга с Филлидой, но в таких случаях моя сестра поразительно покладиста. Вот и сейчас она поднялась и улыбнулась дрожащими губами:

– Ты ангел, честное-пречестное слово. Мне ужасно стыдно за себя, но все равно ничего не поделаешь, я не успокоюсь, пока не получу его назад… Послушай, у меня идея: может, позвонить Годфри и попросить его сходить? Ох нет, он ведь говорил, что вернется поздно, помнишь? А как насчет Макса Гейла? Это ведь некоторым образом его вина, это он проглядел косметичку… Мы могли бы позвонить ему и спросить, не видел ли он ее, а тогда ему просто ничего не останется, кроме как вызваться сходить и посмотреть…

– Не собираюсь просить Макса Гейла об одолжении.

На этот раз Фил обратила внимание на мой тон. Я торопливо добавила:

– Лучше я сама схожу. Ей-богу, мне совсем не трудно.

– А не боишься?

– Чего тут бояться? В привидения я не верю. Да и потом, на улице совсем не так темно, как кажется отсюда. Небо все в звездах. Думаю, у тебя найдется фонарик?

– Да, на кухне, на полке возле двери. Ой, Люси, ты святая! Я ни на миг не засну, пока эта гнусная стекляшка не будет в безопасности в своей коробочке.

Я засмеялась:

– Надо тебе брать пример с меня и покупать украшения сама знаешь где. Тогда сможешь терять их на пляже, сколько влезет, и не бояться, что Лео тебя побьет.

– Если бы я думала, что дело ограничится этим, – сказала Филлида, понемногу приходя в себя, – то, верно, была бы только рада. Но главное, это его мать.

– Знаю. И тетушки. И кардинал. Не начинай снова их всех перечислять, моя девочка. Я прекрасно понимаю, они запилят тебя до смерти. Но не волнуйся. Я принесу тебе «Овалтин», и твой ненаглядный бриллиант будет лежать у тебя под подушкой, не успеешь и глазом моргнуть. До скорого.

Он был очень сильный. Я боролась и вырывалась, но без малейшего успеха. Мне удалось, правда, укусить его за ладонь, и, наверное, довольно больно, потому что он дернулся, сдавленно охнул и отнял руку, прошипев по-английски:

– Молчите, понятно?

Впрочем, он тут же обеспечил мое молчание куда более действенным образом, рывком прижав мою голову к своей груди, так что я уткнулась лицом в его куртку и не только не могла издать ни звука, но и ничего не видела. Куртка у него была влажной и пахла морем.

Мне померещилось какое-то неясное движение на тропинке рядом с нами, но на самом деле я ничего не слышала, кроме собственного тяжелого дыхания, дыхания неведомого противника и бешеного биения моего сердца. Нападавший так сильно прижимал мою голову к своей груди, что у меня начало ломить затылок, в щеку пребольно впилась одна из пуговиц, а ребра, намертво стиснутые его второй рукой, казалось, вот-вот затрещат.

Я перестала вырываться и обмякла. Немедленно жестокая хватка тоже чуть ослабла, но он держал меня по-прежнему крепко, поймав и сдавив оба моих запястья. Едва он слегка освободил зажим, я дернула головой. Если закричать во всю мочь, с террасы Кастелло меня услышат… они мигом прибегут… ведь даже Макс Гейл…

– Где вы были? – резко осведомился державший меня человек.

Я задохнулась от неожиданности. Увидев, что я не собираюсь кричать, он отпустил меня.

– Вы? – пролепетала я.

– Где вы были?

Я поднесла руки к лицу, растирая саднящую щеку.

– А вам-то что? – Меня разбирала ярость. – Вам не кажется, что вы зашли слишком далеко, мистер Гейл?

– Вы ходили в Кастелло?

– Ничего подобного! А если бы даже…

– Значит, на пляж. Зачем?

– А какие у вас, собственно, основания?.. – начала я, но вдруг остановилась.

Злость и испуг заставили меня на время забыть все, что сегодня произошло. Может, у Макса Гейла и не было никакого права требовать отчет о моих передвижениях, зато вполне могли иметься самые веские основания желать узнать о них.

Что ж, скрывать мне было нечего и незачем.

– Я ходила за кольцом Филлиды, – угрюмо произнесла я. – Она забыла его утром на пляже. И не смотрите на меня так, будто не верите ни единому моему слову: оно лежало в маленькой косметичке, а вы ее не заметили. Вот, видите? – Я сунула бриллиант ему под нос, но тут же спрятала руку поглубже в карман, как будто боялась, что Гейл попытается отнять кольцо, и свирепо уставилась на него. – А теперь, быть может, вы мне ответите, что за игры тут устроили? Позвольте сказать вам, это уже не шутка! Так и до похищения недалеко. Вы сделали мне больно.

– Простите. Я не хотел. Боялся, вы закричите.

– Силы небесные! Разумеется, закричала бы. Но если и так, вам-то какое дело?

– Ну, я… – Он замялся. – Кто-нибудь мог услышать… Мой отец… Это могло его напугать.

– Как заботливо с вашей стороны! – едко заметила я. – А то, что меня вы напугали до полусмерти, конечно, не в счет? Образцовый сын, да? Прямо удивляюсь, и как это вы решились выйти из дома в столь поздний час и оставить отца одного! И уж коли на то пошло, сами-то вы где были, что не хотите, чтобы об этом кто-нибудь узнал?

– Ловил рыбу.

– Неужели? – Язвительное замечание, уже рвавшееся с моих губ, умерло, не успев родиться на свет. – Но ведь полчаса назад вы были в Кастелло, – медленно произнесла я.

– О чем это вы? Мне казалось, вы сказали, что не ходили наверх к Кастелло.

– Звуки, которые вы извлекаете из пианино, – вредным голосом пояснила я, – их и с материка, наверное, слышно. С пляжа я их, по крайней мере, слышала.

– Это невозможно.

Он говорил отрывисто, но с видимым недоумением.

– Говорю же вам, слышала! Вы играли на пианино, а потом о чем-то разговаривали с отцом. Я узнала голоса. Это были вы!

Макс несколько секунд помолчал.

– Насколько я могу судить, – с расстановкой произнес он наконец, – вы слышали проигранную на магнитофоне рабочую версию, с комментариями и прочим. Но все равно не понимаю, как это могло быть. Моего отца нет дома. Он ночует у друга.

– И далеко ли?

– Если вас это так уж интересует, то в Корфу.

– Вы, должно быть, считаете, что мне больше нечем заняться, – сухо промолвила я.

– Что? О, я… – Ему хватило такта слегка запнуться. – Боюсь, я сказал первое, что пришло на ум. Но отца правда нет дома.

– И вас тоже там не было? Что ж, кто бы там ни включал магнитофон, но алиби получилось изумительное.

– Не говорите глупостей.

Его смех прозвучал совершенно естественно. Должно быть, Макс унаследовал какую-то долю отцовского таланта. Наверное, только человек, так поднаторевший в различении актерства в голосе, как я, мог бы уловить, что под напускным весельем таится напряженная работа мысли.

– Ваше воображение не знает границ, мисс Уоринг! Прошу вас, не ищите во всем страшной тайны. По каким-то причинам мой отец решил вернуться домой и коротал время, слушая запись, – вот и все. Что же до меня, то мы с Адони ездили на рыбалку. И если это вас утешит, то вы тоже напугали меня до полусмерти. Боюсь, моя первая реакция и впрямь была слегка грубой. Простите, мне очень жаль. Но если кто-то внезапно выпрыгивает из леса и мчится прямо на тебя, то ты… ты действуешь соответственно.

– Соответственно чему? Закону джунглей? – продолжала дерзить я. – Не назвала бы подобную реакцию вполне нормальной, если только вы не ожидали… Кстати, а чего вы ожидали, мистер Гейл?

– Сам не знаю. – (Это, по крайней мере, звучало похоже на правду.) – Мне показалось, что кто-то поспешно поднимается с пляжа, стараясь, чтобы его не слышали, но почти все звуки тонули в шуме ветра, так что я не был окончательно уверен. Потом шаги остановились, словно этот кто-то спрятался и стал ждать. Естественно, это заставило меня призадуматься, что же тут, собственно, происходит, вот я и решил тоже немного выждать.

– Я всего лишь остановилась отдышаться. Ваше воображение не знает границ, мистер Гейл.

– Очень может быть.

Не уверена, что он вообще заметил насмешку. Наклонив голову, он внимательно разглядывал руку, поворачивая кисть в разные стороны.

– Ну вот, и когда я уже думал, что ослышался, вы вдруг выскочили из кустов, точно олень во время гона. Поэтому я вас и схватил. Чистый рефлекс.

– Ясно. Полагаю, то, как вы вырвали у меня фонарик прежде, чем я успела что-либо разглядеть, тоже было чистым рефлексом?

– Безусловно, – деревянным голосом отозвался он.

– И то, что, даже разглядев, кто я, вы все равно продолжали действовать как… как гестапо?

Никакого ответа. Теперь я могу лишь предположить, что возбуждение и мгновенный испуг выбросили мне в кровь слишком много адреналина. Наверное, я немножко зарвалась. Помню, меня саму слегка удивляло, что я ничуть не боюсь своего собеседника. На каком-то уровне, должно быть, я объясняла свое бесстрашие тем, что этот человек (несмотря на сомнительное участие в авантюрах, которые Годфри назвал контрабандными вылазками) вряд ли являлся опасным преступником и явно не собирался делать мне ничего плохого. На сознательном же уровне говорила себе, что пусть меня повесят, если я соглашусь покорно отправляться домой, даже не выяснив, что тут происходит. Это уже слишком тесно затрагивало меня, чтобы не обращать внимания. Зачарованного мыльного пузыря как не бывало. Я начала подозревать, что его вообще никогда не существовало на свете.

Так что я спросила – таким тоном, словно вопрос носил чисто академический интерес:

– Мне бы все-таки хотелось знать, почему вас так волнует, где я была? Или то, что я могла узнать вас? Или, быть может, мне не полагалось видеть ваших спутников?

Несколько секунд мне казалось, что он не собирается ничего отвечать. Где-то в лесу несколько раз глухо прокричала сова. Лягушка в заводи попробовала было подать голос, но потом испугалась и снова нырнула.

– Спутников? – тихо переспросил Макс Гейл.

– Людей, которые прошли мимо, пока вы меня держали.

– Вы ошибаетесь.

– О нет, вовсе не ошибаюсь. Там был кто-то еще. Я видела его на тропе как раз в тот момент, когда вы на меня набросились.

– Тогда, наверное, не только видели, но и узнали. Это был Адони, наш садовник. Если не ошибаюсь, вы с ним уже встречались?

Вы бы и не заподозрили, что он лжет или хотя бы о чем-то умалчивает. Он говорил этаким прохладным светским тоном, словно желая поставить зарвавшуюся девчонку на место. Я почувствовала, как в крови у меня снова с опасной силой забурлил адреналин, а Макс Гейл хладнокровно добавил:

– Он всегда ездит со мной на рыбалку. В чем дело? Вы мне не верите?

– Да нет, – умудрилась ответить я самым приятным голосом, – просто удивляюсь, почему вы не пристали к берегу в вашей части бухты. Довольно странно возвращаться оттуда по этой тропинке – если, конечно, вы просто ловили рыбу.

– Ветер поднимался, так что было проще пристать с другой стороны мыса. А теперь, с вашего позволения…

– Вы хотите сказать, – переспросила я, – что оставили свою яхту на нашей стороне мыса? Должно быть, еще и пришвартовались к нашему причалу? Не слишком ли смело? Думаю, мистер Гейл, вам лучше немедленно снова спуститься вниз и убрать ее оттуда. Мы на вилле Форли не любим нарушителей.

Последовала короткая, напряженная пауза. Затем Гейл неожиданно рассмеялся:

– Отлично. Очко в вашу пользу. Но не сейчас. Уже поздно, а мне еще надо кое-что сделать.

– Полагаю, вам надо еще помочь Адони перенести домой рыбу? Или будет более правильно назвать это «добычей»?

Это его пробрало. Можно подумать, я его ударила. Он резко дернулся, не в мою сторону, но мышцы у меня разом напряглись, и, кажется, я даже отшатнулась на шаг. Теперь я сама не понимала, как это могла счесть Макса Гейла всего лишь бледной копией его отца. И вдруг мне стало очень страшно.

– Вам нечего волноваться, – быстро проговорила я. – Я не собираюсь вас выдавать! Зачем это мне? Мне до этого вовсе нет никакого дела, но, понимаете, ужасно неудобно чувствовать, что ты по уши увяз в чем-то, и потом узнать, в чем именно! Ну да, я все знаю, догадаться было не так уж трудно. Но я никому ничего не скажу – мне слишком дороги Миранда и ее мать и, коли уж на то пошло, ваш отец, чтобы вновь вызывать сюда полицию, которая станет задавать кучу вопросов. Какое мне дело до того, в чем вы замешаны? Но вот до Адони мне дело есть… Вы знаете, что он собирается жениться на Миранде? Зачем было втягивать еще и его? Разве и так мало неприятностей?

После того первого, невольного движения мой собеседник слушал молча, без единого жеста или комментария, но я видела, что он не спускает с меня глаз, сощуренных и внимательных в тусклом сумраке ночи. Когда я наконец умолкла, он едва слышно спросил:

– О чем, во имя всего святого, вы говорите?

– Сами прекрасно знаете. Полагаю, бедный Янни так и не выполнил ту работу, на которую отправился прошлой ночью, так что сегодня вы сами поплыли к албанскому побережью, чтобы ее выполнить. Я права?

– Где… где вы набрались подобных фантазий?

– Фантазий, скажите на милость! – возмутилась я. – Годфри Мэннинг мне сказал сегодня утром.

– Что?!

Если в прошлый раз я его просто задела, то теперь сразила наповал, в самое сердце. Одно-единственное короткое слово заставило меня снова попятиться, но Гейл шагнул вслед за мной. Я наткнулась спиной на дерево и слепо метнулась в сторону – наверное, собираясь бежать, но он проворным движением поймал мое запястье и крепко сжал, не больно, но так, что я не могла бы вырвать руку без борьбы, а скорее всего, даже и тогда.

– Мэннинг? Он вам сказал?

– Пустите!

– Нет, подождите минутку. Я не сделаю вам ничего плохого, не бойтесь. Но вам придется ответить мне. Что сказал Мэннинг?

– Пустите, пожалуйста!

Он немедленно повиновался, и я принялась растирать запястье, хотя мне было нисколько не больно. Но теперь меня так и трясло от страха. Случилось нечто такое, что изменило весь характер сцены: на смену легкому, непринужденному обмену милыми колкостями пришло что-то настойчивое, резкое и даже угрожающее. А причиной подобной перемены было имя Годфри.

– Что он сказал вам? – повторил Гейл.

– Про Янни? Что он был контрабандистом и, скорее всего, у него был «сообщник», или как там вы это называете, который привозил ему товар, и что он, Годфри, надеется, полиция не станет ворошить все это дело, потому что Спиро тоже был в нем замешан и если это выплывет наружу, то Мария очень огорчится.

– И все?

– Да.

– Когда он вам это сказал?

– Утром на мысу, перед вашим приходом.

– Ага. – Я услышала, как он облегченно выдохнул. – Так, значит, вы возвращаетесь не от Мэннинга?

– Разумеется, нет! Вы хоть представляете, который час?

– Я… конечно. Простите. Я не подумал. Не хотел вас оскорбить. Так это Мэннинг сказал, что я был сообщником Янни?

– Нет. Я сама до этого додумалась.

– Вы? Но почему?

Я замялась. Приступ страха прошел, а здравый смысл подсказывал, что никакая опасность мне не грозит. Контрабандист Гейл или нет, но вряд ли он меня за это убьет.

– Видела, как Янни поднимался в Кастелло вчера вечером.

– Понятно… – Я почти физически ощущала его изумление и торопливую переоценку ситуации. – Но полиции вы ничего не сказали.

– Нет.

– А почему?

– Сама не знаю, – осторожно ответила я. – Начать с того, что подумала, а вдруг я ошибаюсь и Янни шел вовсе не в Кастелло. Если бы я решила, будто вы имеете хоть какое-то отношение к его смерти, то сразу все рассказала бы. А потом уже я сообразила, что между вами и Янни есть какая-то связь и что вы знали о том, что он ушел в море вчера ночью.

– Но почему?

– Потому что вы не удивились, услышав, что он утонул.

– Так вы это заметили? Моя ошибка. Продолжайте.

– Но это вас потрясло. Я видела.

– Вы вообще видите чертовски много. – Голос у него был мрачноватый. – Поэтому вы и решили, что я не убивал его?

– Боже праведный, нет! Мне и в голову не приходило, что вы его убили! Если бы я думала, что это был не несчастный случай, сразу бы все выложила. Но ведь… ведь это не так?

– Мне, во всяком случае, ничего такого не известно. Продолжайте. Что еще вы заметили?

– То, как вы вернулись к телу, чтобы еще раз его осмотреть.

– В самом деле? Вы видели это с тропинки? Какая беспечность с моей стороны, я-то думал, меня не видно. А кто еще это заметил?

– Никто.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– И вы опять ничего никому не рассказали? Так-так. Значит, это исключительно ваша идея, что я занимался контрабандой вместе с Янни?

– Да.

– А теперь вы убедились в этом наверняка. И по-прежнему не намерены никому ничего говорить?

Я сказала без вызова, из простого любопытства:

– А как бы вы могли проследить за этим?

– Дорогая моя, даже и пробовать не стану, – так же просто ответил он. – Могу лишь заверить вас, что крайне важно, чтобы никто не знал, где я был сегодня ночью, совсем никто. Очень прошу вас молчать об этом.

– Тогда не волнуйтесь. Я никому не скажу.

Наступила короткая пауза.

– Вот так вот легко и просто? – спросил он каким-то странным тоном.

– Я же говорила – ради вашего отца, – пожалуй, с излишней поспешностью ответила я, – и ради Марии. Только…

– Да?

– Говорят, беды ходят по трое, и если что-то случится с Адони…

Гейл засмеялся:

– Ничего с ним не случится, обещаю! Не могу взять на себя ответственность повредить такое произведение искусства, как Адони! Ну-у… – В одном коротком слоге таилось целое море облегчения. Затем тон Гейла изменился, снова стал обычным, бодрым и непринужденным. – Не стану вас больше задерживать. Уже бог знает сколько времени, и вам пора вернуться домой с вашим сокровищем. Мне очень жаль, что я не заметил его утром и заставил вашу сестру пережить не самые лучшие полчаса. И простите, что напугал вас. Сказать, что я благодарен, было бы главным преуменьшением года. Позволите проводить вас домой?

– Не стоит, правда, спасибо. В любом случае разве вам не лучше было бы подняться наверх и помочь Адони?

– С ним все в порядке. Разве вы не слышали сигнал?

– Сигнал? Но тут не было никакого… – Увидев его улыбку, я остановилась. – Неужели сова? Нет, в самом деле, как банально! Это и вправду был Адони?

Он засмеялся:

– И никто иной. Подручный разбойника добрался до дому цел и невредим вместе со своей «добычей». Так что идемте, я провожу вас домой.

– Нет, правда, я…

– Ну пожалуйста. Кроме всего прочего, в лесу темно и вам было не по себе, верно?

– Не по себе? Нет, разумеется!

Он с удивлением посмотрел на меня:

– Тогда чего ради вы так мчались обратно?

– Потому что…

Я замолчала. Дельфин. Я совсем забыла про дельфина. Ветерок, играющий ветвями деревьев, дохнул на меня. По коже пробежали мурашки. А бедный дельфин сох под этим самым ветром. Я быстро произнесла:

– Уже поздно, Фил волнуется. Прошу вас, не утруждайтесь. Я прекрасно дойду и сама. Доброй ночи.

Но едва я шагнула к туннелю под сводами леса, Гейл догнал меня.

– Я все же предпочел бы проследить, чтобы вы безопасно добрались до дома. И потом, вы были совершенно правы насчет лодки. Лучше, чтобы утром она была под рукой. Переведу ее с подветренной стороны, вдоль сосен.

Как я ни старалась, но не смогла сдержать невольной дрожи. Макс Гейл ощутил ее и остановился.

– Одну минуту.

Рука его легла мне на плечо. Я повернулась. Под деревьями царил непроглядный мрак.

– Вы уже выяснили про меня гораздо больше, чем мне хотелось бы, – сказал Гейл. – Думаю, настал ваш черед проявить немного откровенности. Вы встретили кого-то в бухте?

– Нет.

– Кого-то видели?

– Н-нет.

– Вы совершенно уверены? Это очень важно.

– Да.

– Тогда почему не хотите, чтобы я спускался туда?

Я промолчала. Горло стало сухим и жестким, как картон. К глазам подступали слезы напряжения, страха и усталости.

– Послушайте, – снова заговорил он, настойчиво, но без малейшей враждебности, – мне надо знать. Когда-нибудь я объясню вам почему. Черт возьми, я ведь вынужден довериться вам – как насчет того, чтобы и вы взамен доверились мне? Там внизу случилось что-то такое, что вас очень напугало, да? Поэтому вы и бежали наверх, точно заяц от ружья охотника. Так что это было? Либо вы скажете мне, либо я спущусь вниз и сам посмотрю. Итак?

Я бросила карты на стол.

– Это был дельфин, – дрожащим голосом произнесла я.

– Дельфин? – непонимающе повторил Гейл.

– В бухте.

Настала пауза, а потом он сказал с резкостью, рожденной отчасти досадой, а отчасти облегчением:

– И предполагается, что я пойду вниз стрелять в него прямо посреди ночи? Я же вам говорил: не трогал я вашего зверя! – И добавил уже более ласково: – Послушайте, у вас выдался трудный день, вы испуганы и взволнованы. Никто вашему дельфину ничего не сделает, так что вытрите глазки, и я отведу вас домой. Он, знаете ли, сам может о себе позаботиться.

– Не может. Он на пляже.

– Где?!

– Выбросился на берег. Не может выбраться.

– О боже, вы все еще думаете, что я могу как-то ему повредить?.. – Он осекся и, кажется, в первый раз вник в то, что я ему говорю. – Выбросился на берег? Вы хотите сказать, что он лежит прямо на пляже?

– Да. Далеко от воды. Он умрет. Я пыталась его сдвинуть, но не смогла. Я как раз побежала за веревкой, потому и торопилась. Если он слишком долго пролежит без воды, ветер высушит его и он умрет. А мы потеряли столько времени…

– Где он?

– С другой стороны, под соснами. Что вы… Ой! – Этот невольный крик был ответом на то, что рука Гейла сжалась у меня на локте и резко развернула кругом. – Что вы делаете?

– Не волнуйтесь, больше не нападаю на вас. А теперь слушайте: у меня на яхте есть веревка. Я схожу за ней и как можно скорее присоединюсь к вам. Возвращайтесь к дельфину и ждите меня. Вы сможете поддерживать в нем жизнь еще минут двадцать? Отлично. Не волнуйтесь, вдвоем мы справимся. Но, – легкая заминка, – постарайтесь не шуметь, хорошо?

Не успела я ответить, как он уже ушел. Я слышала, как его быстрые, но осторожные шаги удаляются вниз по той дороге, откуда он пришел.

Ни на сомнения, ни на вопросы времени не было. С ними придется подождать. Повинуясь Гейлу, я стрелой полетела по тропинке обратно на пляж, через полоску светлого песка, туда, где все еще покоилась длинная глыба.

Карий глаз раскрылся навстречу мне. Дельфин был жив.

– Все будет хорошо, он скоро придет, – зашептала я, снова принимаясь бегать взад-вперед и поливать дельфина водой.

Если я и заметила, что даже мысленно не потрудилась определить, кто именно «он», то это тоже могло подождать.

И он пришел, быстрее, чем я ожидала. Из-за мыса вывернула маленькая моторка, но мотор был выключен, лишь капали капли с уключин и глухо шлепали по воде весла. Впрочем, легкий бриз и плеск моря о скалы заглушал почти все звуки, пока лодка не вынырнула из тени в нескольких ярдах от меня. Когда она приблизилась, Макс Гейл поднялся на ноги. Раздался негромкий стук дерева о камень, мой неожиданный помощник шагнул на берег, наскоро привязал лодку к сосенке и подбежал ко мне с мотком веревки на плече.

– Господи. И как он только сюда попал?

– С ними такое случается, – пояснила я. – Я сама читала. Иногда их выкидывает буря, а иногда у них что-то происходит с локаторами и они выпрыгивают одним махом, и, прежде чем успевают понять, куда попали, уже все, кругом сплошная суша. Нам еще повезло, что прилив и отлив здесь не больше фута, а то он мог бы оказаться за много миль от воды. Как вы думаете, вам удастся его сдвинуть?

– Попробую. – Гейл склонился над бедным животным. – Проблема в том, что не за что толком ухватиться. У вас, кажется, был фонарик?

– Я выронила его в лесу, когда вы на меня напали.

– Да, верно. В лодке вроде бы есть… Ох нет, мы плавали без света. Ну ладно, можете зайти к нему с другой стороны?

Мы вместе попытались ухватить и приподнять дельфина – и не без некоторого успеха, потому что нам удалось стащить его вниз примерно на фут. Но сам дельфин свел все наши усилия на нет. То ли его испугало присутствие Макса, то ли стало больно от того, как мы его тянули по песку и мелкой гальке, но он начал вырываться – порывисто, однако яростно, так что после нескольких минут отчаянных усилий мы выиграли лишь все тот же фут. Я полностью выбилась из сил, а Макс Гейл тяжело дышал.

– Не очень-то здорово. – Он выпрямился. – Этот приятель весит добрую тонну – все равно что пытаться тянуть огромную бомбу в смазке. Придется пускать в ход веревку. Она его не поранит?

– Не знаю, но надо попробовать. Если оставить его здесь, он умрет.

– И то верно. Ну ладно, помогите мне обвязать его поперек хвоста, в самом узком месте.

Дельфин лежал как бревно, но, когда мы нагнулись к его хвосту с веревкой, медленно скосил глаз в нашу сторону. Без фонарика нельзя было ничего понять наверняка, но мне начало казаться, что этот глаз стал не таким ярким и живым. Хвост был тяжелым и холодным на ощупь, как что-то уже мертвое. Пока мы возились, пытаясь приподнять его и продеть в петлю, на нем не дрогнул ни единый мускул.

– Он умирает, – всхлипнула я. – Это сопротивление, наверное, совсем его доконало.

Смахнув слезы тыльной стороной ладони, я снова взялась за работу. Веревка намокла, стала неподатливой, а хвост дельфина был покрыт толстым слоем грубого песка.

– Не слишком ли вы убиваетесь?

Я взглянула на своего помощника, завязывавшего петлю. Тон его звучал вовсе не грубо, но у меня почему-то сложилось впечатление, будто мысленно Гейл где-то в другом месте: до дельфина ему и дела не было, а хотелось лишь поскорее покончить с этой историей и вернуться к своим темным и малопочтенным ночным занятиям, в чем бы там они ни заключались.

Что ж, хотя бы честно. Еще спасибо, что вообще сюда пришел. Но какой-то старый защитный инстинкт заставил меня сказать – пожалуй, чуть горше, чем стоило бы:

– Мне кажется, вы были бы куда как счастливы в этой жизни, если бы могли стоять себе в стороне, как простой зритель, и заниматься своими делами, а все остальные пусть делают что хотят и ранят себя и друг друга. Вы будете обманывать себя, тешиться мыслью, что просто нейтральны, терпимы, а потом в один прекрасный день вдруг поймете, что на самом деле мертвы и никогда не жили. Потому что жить больно.

– А вы готовы разбить себе сердце из-за животного, которое вас совершенно не знает и даже не узнает?

– Ну, кому-то же приходится об этом думать, – жалко ответила я. – И потом, он меня узнает, он хорошо меня знает.

Гейл оставил эту фразу без внимания и выпрямился, держась за веревку:

– Вот, что могли, то сделали, и молю Небо, чтобы мы успели снять ее обратно прежде, чем он рванет отсюда со скоростью в шестьдесят узлов… Ну, взялись. Готовы?

Я скинула плащ на песок, сбросила сандалии, зашлепала на отмель к Гейлу, и мы вместе натянули веревку. Меня даже не удивило, что мы с ним работаем вот так, бок о бок, совершенно естественно, как будто занимаемся этим каждый день. Но все же я остро ощущала каждое прикосновение его рук к моим.

Дельфин сдвинулся на дюйм-другой… еще на дюйм… гладко проскользил фут – и намертво застрял. Теперь тянуть его казалось еще тяжелее, он висел мертвым грузом на веревке, что и нам-то резала ладони, а его наверняка терзала куда сильнее, возможно, даже рвала кожу…

– Теперь полегче, – сказал Макс Гейл мне на ухо.

Мы прекратили тянуть. Я отпустила веревку и захлюпала по воде к берегу.

– Пойду погляжу, как он. Боюсь…

– Черт! – вскрикнул Гейл.

Дельфин внезапно рванулся вперед, мощно ударяя хвостом и разбрызгивая воду и песок. Я услышала, как веревка дернулась у Гейла из рук, и очередное проклятие, когда ему пришлось сделать шаг вперед, чтобы удержаться на ногах.

Я помчалась обратно.

– Простите… Ой! Что такое?

Макс обмотал веревку вокруг правого запястья, и я обратила внимание на то, как он держит левую руку – неловко, напряженно, пальцы полусогнуты, как будто ему больно согнуть ее до конца. Мне сразу вспомнилось, как он осматривал ее наверху, на прогалине. Вот отчего, должно быть, ему было так трудно сделать петлю и никак не удавалось сдвинуть дельфина.

– Что с вашей рукой? – резко произнесла я. – Вы ранены?

– Нет. Простите, но я чуть не нырнул. Что ж, по крайней мере, зверюга еще жива. Идите сюда, попробуем еще раз, пока он не испугался по-настоящему.

Он снова ухватился, и мы предприняли вторую попытку.

На этот раз дельфин лежал смирно, снова сделавшись мертвым грузом. Мы мало-помалу продвигали его, пока не восстановили утраченную позицию, но тут он снова застрял, и сдвинуть его не удавалось никакими силами.

– Наверное, там какой-то выступ или камень, вот он каждый раз в него и упирается.

Гейл прекратил тянуть, чтобы смахнуть пот с глаз. Я заметила, что он уронил левую руку вдоль тела.

– Послушайте, – робко начала я, – так это займет у нас всю ночь. Может быть, нам… я имею в виду, может, получится стянуть его лодкой… если завести мотор?

Он молчал так долго, что я утратила мужество и торопливо пошла на попятную:

– Нет-нет, все в порядке, я понимаю. Я… я просто подумала: если Адони действительно в безопасности, это уже не важно. Забудьте. Замечательно, что вы вообще взяли на себя этот труд, с вашей рукой и все такое. Наверное… наверное, если я останусь тут на всю ночь и буду регулярно поливать его водой, а вы бы… как вы думаете, вы могли бы позвонить Фил за меня и сказать ей? Можно сказать, что вы увидели меня с террасы и спустились. И если бы вы вернулись утром, когда уже будет можно… вместе с лодкой… или с Адони…

Он повернулся и внимательно поглядел на меня, но я не видела его лица – лишь тень на фоне звездного неба.

– Вы не против? – запинаясь, закончила я.

– Мы стянем его лодкой прямо сейчас, – отрывисто произнес Гейл. – Как лучше – прикрепить веревку к носу и медленно дать задний ход?

Я жадно кивнула.

– Я останусь рядом с ним, пока он не поплывет. Наверное, надо будет поддерживать бедняжку на плаву, пока он не придет в себя. Если он перевернется, то утонет. У него зальется щель для воздуха, а дельфинам надо очень часто дышать.

– Вы же промокнете.

– Я уже промокла.

– Что ж, вам стоит взять мой нож. Вот. Если придется резать веревку, режьте как можно ближе к хвосту.

Я по-пиратски заткнула нож за пояс и зашлепала к тому месту, где лежал дельфин. Нет, мне не мерещилось, милый карий глаз и в самом деле потускнел, кожа снова стала сухой и шершавой на ощупь. Нагнувшись, я погладила его по спине.

– Еще минутку, милый, одну минутку. Не бойся.

– Порядок? – тихо окликнул Макс с лодки, бултыхавшейся в нескольких ярдах от берега.

Он уже закрепил веревку, тянувшуюся в воде от дельфиньего хвоста к кольцу на носу моторки.

– Порядок, – отозвалась я.

Мотор ожил с чиханьем и стуком, сразу наполнившим всю ночь. Моя рука лежала на спине дельфина. Ни дрожи – он не боялся моторок. Потом рокот сделался чуть глуше, перешел в сдавленное рычание, и лодка тихо пошла прочь от берега кормой вперед.

Веревка поднялась, завибрировала, разбрызгивая сияющие капли воды, потом постепенно натянулась. Мотор застучал чаще, веревка напряглась, по ней скользил и лучился звездный свет. Казалось, петля, завязанная в том месте, где огромный лук хвоста горизонтально отходит от туловища, врезается в живую плоть. Веревка была ужасно тугой и, должно быть, причиняла сильнейшую боль.

Дельфин конвульсивно дернулся, и рука моя непроизвольно сжалась на ноже, но я сдержалась. Из прикушенной губы шла кровь, и я так вспотела, словно веревка резала не его, а меня. Мотор стучал ровно и без перебоев, звездный свет играл и серебрился на мокрой веревке…

Дельфин тронулся с места. Огромное тело ровно и гладко заскользило вниз по песку к воде. Держась рукой за петлю, я пошла следом.

– Получается! – выдохнула я. – Можешь продолжать в том же духе, только очень медленно?

– Хорошо. Вот так годится? Свистни, как только он окажется на плаву, и я остановлюсь.

Дельфин медленно катился вниз, точно судно, начинающее спуск в воду. Скрежет песка и сломанных ракушек под его телом звучал в моих ушах так же громко, как и рокот мотора в море. Вот наконец дельфин коснулся кромки воды… проехал по полосе пены… медленно-медленно достиг моря и скользнул глубже. Я не отставала. Вода омыла мне ступни, лодыжки, колени; рука, которой я придерживала петлю, по запястье ушла в воду.

Через несколько шагов мы добрались до места, где дно уходило вниз более круто. Я вмиг оказалась по грудь в воде и задохнулась от прохлады ночной волны. Дельфин стал легонько покачиваться по мере того, как вода начала принимать на себя его вес. Еще несколько секунд – и он должен был целиком оказаться на плаву. Он шевельнулся всего один раз – конвульсивный, резкий рывок, дернувший веревку, как тетиву, и здорово задевший мне руку, отчего я громко вскрикнула. Шум мотора тотчас заглох до шепота, а Макс встревоженно окликнул меня:

– Поранилась?

– Нет. Продолжай. Это его поддерживает.

– Еще далеко?

– Нет, мы уже почти на глубине. Он совсем притих, по-моему, он… О боже, кажется, он умер! Ой, Макс…

– Спокойней, моя дорогая. Я сейчас. Подержи его еще немного, на первых порах мы поможем ему плыть. Скажи когда.

– Вот-вот… Ага! Стоп!

Мотор умолк – так внезапно, точно захлопнули звуконепроницаемую дверь. Тело дельфина, пассивно покачиваясь на волнах, проплыло мимо меня. Я изо всех сил вцепилась в него, чтобы удержать, а Макс отвязал веревку и торопливо повел лодку к месту швартовки под соснами. До меня донесся лязг закрепляемой цепи, и в следующий миг Макс очутился в воде рядом со мной с намотанным на руку свободным концом веревки.

– Как тут у тебя? Он мертв?

– Не знаю. Не знаю. Я подержу его, пока ты снимешь веревку.

– Сперва поверни его головой в открытое море, просто на всякий случай… Давай же, старина, поворачивайся… Ну вот. Отлично. А теперь держись, моя радость, я постараюсь побыстрей.

Дельфин недвижно лежал у меня на руках, вялое открытое дыхало еле-еле приподнималось над водой, тело тяжело покачивалось, совсем как давшая течь лодка перед тем, как пойти ко дну.

– Теперь с тобой будет все хорошо, – зашептала я ему еле слышно. – Ты ведь в море… в море! Теперь тебе нельзя умирать… никак нельзя…

– Перестань паниковать, – раздался с другой стороны дельфина обнадеживающий и жизнерадостный голос Макса. – Святой Спиридион приглядывает за своими питомцами. Бедный зверюга слегка вымотался, верно? Тем не менее да сохранят его небеса именно таким, пока я не сниму с него эту чертову веревку. Замерзла?

– Не очень, – стуча зубами, отозвалась я.

Когда он снова склонился над веревкой, мне показалось, что дельфин чуть заметно пошевелился. В следующий момент я уже была уверена в этом. Под кожей начали перекатываться бугорки мышц, по могучей спине пробежала медленная дрожь, плавник дрогнул, пробуя воду, хозяйски опираясь на нее, обретая вес…

– Он шевелится! – восторженно вскрикнула я. – С ним все хорошо! Ой, Макс, скорее! Если он сейчас рванет…

– Если он сейчас рванет, мы уплывем вместе с ним. Веревка мокрая, ничего не получается, придется резать. Дай нож, пожалуйста.

В тот миг, когда он запустил лезвие ножа под веревку и принялся перепиливать ее, дельфин вдруг ожил. Огромные мускулы сократились, коснулись меня раз, другой, а потом я увидела, как подрагивают массивные плечи. Щель для воздуха сомкнулась.

– Быстрее! – настойчиво заторопила я. – Сейчас уплывет!

Дельфин плавно выскользнул у меня из рук. Холодная волна окатила меня по шею, огромное тело одним божественным нырком ушло под воду, в сторону открытого моря. Макс сдавленно чертыхнулся, рядом со мной раздался второй всплеск и плюх – это мой спутник, в свою очередь, с головой окунулся в воду. Меня омыла вторая волна, так что я зашаталась, чуть сама не свалившись, и на один ужасный миг испугалась, как бы дельфин не уволок крепко вцепившегося в веревку Макса за собой в море, точно пескаря на леске. Но когда я наконец обрела равновесие и попятилась на отмель, Макс вынырнул рядом со мной и выпрямился по пояс в воде, с обрезанной петлей в руке. Свободный конец веревки болтался рядом. Я схватилась за него, чуть не плача от радости и восторга.

– Ой, Макс!

Тут я снова оступилась, и его насквозь мокрая рука подхватила меня за талию. Я даже не обратила на это внимания, не сводя глаз с темной, залитой звездным светом морской дали, где горел и переливался, медленно тая во тьме, сияющий след длинных ликующих прыжков и изгибов.

– Ой, Макс… Смотри, вон он плывет, видишь свечение? Вон там… ой, исчез. Уплыл. Ну разве не чудесно?

Во второй раз за эту ночь меня схватили и насильно заставили замолчать – но на сей раз это были губы Макса. Они оказались холодные и соленые, и поцелуй длился целую вечность. Мы промокли до нитки и замерзли, но там, где наши тела соприкоснулись и прижались друг к другу, я ощутила жаркое тепло его тела и быстрый ток крови. Мы оба были все равно что обнаженные.

Наконец он выпустил меня. Мы стояли, не сводя друг с друга глаз.

Я усилием воли заставила себя выйти из транса.

– Что это было? Штраф за розы?

– Вряд ли. Назовем это кульминацией бурной ночи. – Макс откинул мокрые волосы со лба, и я увидела, что он ухмыляется. – Отдых воина, мисс Уоринг. Вы не против?

– Сколько угодно.

«Не принимай этого всерьез, – думала я, – не принимай всерьез».

– Вы с Адони, похоже, долго рыбачили.

– Еще как долго. – Похоже, он вообще не думал о том, как воспринимать все произошедшее. Голос его звучал радостно и откровенно самодовольно. – Собственно говоря, это разрядка чувства, нараставшего целую неделю. А ты не заметила? Отец уследил.

– Твой отец? После нашей первой встречи? Я тебе не верю. У тебя был такой вид, как будто ты готов меня линчевать.

– Мои чувства, – произнес Макс, осторожно выбирая слова, – лучше всего описать как смешанные. И проклятье, если ты не бросишь привычки приближаться ко мне непременно в полураздетом виде…

– Макс Гейл!

Он засмеялся:

– Люси Уоринг, тебе не говорили, что мужчины всего лишь люди? А в некоторых из них человеческого чуть-чуть больше, чем в прочих.

– Если ты называешь это человеческим, ты себе льстишь.

– Ну ладно, милая, назовем это штрафом за розы. Ты ведь собрала целую охапку, верно? Вот и чудесно. Иди-ка сюда.

– Макс, ты невозможен… Из всех самодовольных… Нет, это просто смешно! Выбрать такое время…

– Ну, любовь моя, поскольку ты испускаешь искры, как кошка, всякий раз, как я к тебе подхожу, то что мне оставалось, кроме как не окунуть тебя сперва?

– Сразу видно, как много ты смыслишь в электричестве.

– Угу. Нет, подожди еще минутку. А то твоего заряда хватит на смертельную дозу, верно?

– Если на то пошло, так ты и сам способен взорвать пару снарядов… Ради бога, мы, наверное, с ума сошли. – Я оттолкнула его. – Давай выйдем на берег. Мне бы хотелось умереть вместе с тобой и быть похороненными в одной могиле, но только не от воспаления легких, это не романтично… Нет, Макс! Признаю, что задолжала тебе все, что захочешь, но давай сочтемся на суше! Ради всего святого, идем на берег.

Он снова засмеялся и выпустил меня.

– Ну ладно. Идем. О боже, я утопил веревку… нет, вот она. И за нее тебе тоже придется платить, позволь заметить: моток новой прекрасной веревки, шестьдесят футов…

– Ты тут не один такой. Это платье стоило пять гиней, а босоножки – три фунта пять шиллингов, и не думаю, что им суждено когда-нибудь стать такими, как прежде.

– С превеликой охотой заплачу за них, – радостно заявил Макс, останавливаясь по колено в воде.

– Не сомневаюсь, но это счет не тебе. О, милый, не сходи с ума, вылезай!

– Жалко. А кто, по-твоему, улаживает дельфиньи счета? Аполлон или святой Спиридион? На твоем месте я бы выбрал Аполлона. Правда, если ты потеряла бриллиант твоей сестры, это здорово раздует счет.

– Дьявол! Ой нет, вот он. – Огромное кольцо сверкнуло голубым светом в звездных лучах. – Ох, Макс, серьезно, большущее спасибо. Ты был великолепен. А я вела себя как полная идиотка! Как будто ты когда-нибудь мог…

Его рука предостерегающе сжалась на моем запястье, и в ту же секунду я заметила огонек, крохотный пляшущий огонек как от электрического фонарика, плывущий над тропой от виллы Рота. Вот он метнулся на скалы, помедлил на пришвартованной лодке (и я впервые разглядела ее название – «Ариэль»), скользнул по воде и наконец высветил нас, жалких и мокрых, шлепающих по отмели к берегу. Правда, к тому моменту мы с Максом находились уже футах в четырех друг от друга.

– Боже праведный! – раздался голос Годфри. – Что тут происходит? Гейл, Люси, да на вас нитки сухой нет! Это что, очередной несчастный случай?

– Нет, – коротко бросил Макс. – Что вас сюда привело?

Информативностью и приветливостью ответ его мог сравниться разве что с глухой кирпичной стеной, утыканной битым стеклом. Но Годфри словно бы ничего не заметил. Он легко спрыгнул с камней на песок среди сосен. Луч фонарика снова остановился, а потом уперся в то место, где недавно лежал дельфин, и широкую борозду там, где мы сволакивали его в море. Рядом валялись моя куртка и босоножки.

– Ради всего святого, что происходит? – В голосе Годфри звучала отчетливая тревога и вместе с тем любопытство. – Люси, с вами ничего не случилось? Вы нашли бриллиант?

– А откуда вы знаете? – тупо спросила я.

– Господи боже, да Фил позвонила, конечно. Сказала, вы пошли вниз уже несколько часов назад и она волнуется. Я пообещал сходить и поискать вас. Я только что вернулся. – Луч фонарика снова ощупал нас обоих и остановился на Максе. – Что случилось?

– Не направляйте эту штуку мне в лицо, – раздраженно запротестовал Макс. – Ничего не случилось, по крайней мере в том смысле, который вы имеете в виду. Просто этот ваш дельфин выбросился на берег. Мисс Уоринг пыталась столкнуть его обратно в воду, но не смогла, так что я привел сюда моторку и стащил его на веревке. В процессе этого мы искупались.

– Вы хотите сказать, – Годфри говорил с откровенным недоверием, – что вывели лодку в этот час ночи только ради того, чтобы спасти какого-то дельфина?

– Ну разве не мило с его стороны? – пылко вставила я.

– Необычайно мило, – согласился Годфри, не отводя глаз от Макса. – Готов поклясться, что слышал, как вы выезжали какое-то время назад.

– А я думал, вы сами уезжали, – парировал Макс. – И только что возвратились.

Ну вот, подумала я, мы снова вернулись к тому же самому: два ощетинившихся пса, воинственно кружащие друг возле друга. Впрочем, возможно, тон Макса казался сердитым лишь оттого, что он цедил слова сквозь зубы, сжатые скорее из-за холода, чем от злости, потому что он вдруг добавил вполне любезно:

– Я ведь сказал «привел», а не «вывел». Мы и впрямь выезжали около десяти и вернулись совсем недавно. Когда прибежала мисс Уоринг, Адони уже ушел наверх, а я еще оставался в лодке.

Годфри рассмеялся:

– Простите. Я вовсе не хотел умалять добрый поступок! Ну до чего же Люси с дельфином повезло!

– Да, а разве нет? – снова встряла я. – Я как раз гадала, что же делать, как вдруг услышала мистера Гейла. Я бы сбегала за вами, но Фил говорила, вас не будет дома.

– А меня и не было. – Мне показалось, Годфри хочет сказать еще что-то, но он передумал и произнес только: – Я уехал около половины одиннадцатого, а вошел в дом как раз, когда звонил телефон. Так вы нашли кольцо?

– Да, спасибо. О, это была настоящая сага, вы и не представляете!

– Жаль, я пропустил, – посетовал Годфри. – С удовольствием принял бы участие.

– Я и сам развлекся на славу, – заверил Макс. – Ладно, к черту вежливость, выслушаете всю историю целиком как-нибудь в другой раз. Нам лучше идти, если не хотим умереть от воспаления легких. Где ваши туфли, мисс Уоринг? О, спасибо. – Это в ответ на то, что Годфри высветил их фонариком. Макс подал их мне. – Надевайте скорее, ладно?

– Что это? – вдруг спросил Годфри резко изменившимся голосом.

– Моя куртка. – Я не обратила внимания на его тон, потому что вовсю дрожала и была занята крайне неприятным делом – натягивала босоножки на мокрые и облепленные песком ноги. – О, а вот и косметичка Фил. Мистер Гейл, вы не против?..

– Это же кровь! – заявил Годфри.

Он поднял куртку и направил мощный луч фонарика на рукав. Я удивленно подняла голову.

Там действительно оказалась кровь. Один рукав был весь в пятнах.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как застыл Макс рядом со мной. Луч начал поворачиваться к нам.

– Прошу вас, – резко сказала я, – выключите фонарь, Годфри! В этом мокром платье я выгляжу совершенно неприлично. Пожалуйста, дайте мне куртку. Да, это кровь. Дельфин порезался о камень или еще что-то, он меня всю измазал кровью, прежде чем я спохватилась. Мне крупно повезет, если когда-нибудь удастся вывести пятна.

– Скорее, – бесцеремонно поторопил Макс. – Вы вся дрожите. Накиньте на себя. Ну давайте, пора идти.

Он завернул меня в куртку. Зубы у меня стучали, как пишущая машинка, а куртка, надетая поверх мокрого, облепившего тело платья, совсем не грела.

– Д-да, – проговорила я, – иду. Я вам все расскажу при следующей встрече, Годфри. С-спасибо, что пришли.

– Доброй ночи, – сказал Годфри. – Завтра зайду поглядеть, как вы.

Он повернул в тень сосен. Я увидела, как луч фонарика медленно прошелся по земле в том месте, где лежал дельфин, а потом снова вильнул к скалам.

Мы с Максом торопливо зашагали по пляжу. Холодный ветер насквозь продувал мокрую одежду.

– Куртка стоит пять фунтов пятнадцать шиллингов, – заявила я. – И счет будет выставлен тебе. У дельфина вовсе не шла кровь. Что ты сотворил со своей рукой?

– Ничего такого, что нельзя было бы вылечить. Сюда.

Мы находились у подножия лестницы к Кастелло. Я бы прошла мимо, но Макс протянул руку и остановил меня.

– Не можешь же ты идти всю дорогу в мокром. Пойдем наверх.

– Ой нет, наверное, мне лучше…

– Не глупи, почему бы и нет? Мэннинг позвонит твоей сестре. Если на то пошло, ты вполне можешь зайти. И я вовсе не собираюсь провожать тебя всю дорогу и потом плестись назад, не переодевшись. Более того, эти чертовы ботинки полны воды.

– Ты мог утонуть.

– Запросто. И каков был бы тогда счет, выставленный Аполлону?

– Сам знаешь, что очень большой, – ответила я очень серьезно, но так, чтобы он не слышал.

Терраса была пуста, но одна из стеклянных дверей стояла нараспашку, и Макс провел меня сквозь нее в дом.

Гостиная, освещенная лишь маленькой лампой под абажуром на низком столике, казалась огромной и загадочной пещерой, полной теней. Близ темнеющего окна тускло поблескивала пасть пианино, а незажженный камин и громоздкий граммофон вырисовывались из полумрака, как саркофаги в каком-нибудь пыльном музее.

Сэр Джулиан сидел в кресле-качалке возле лампы, отбрасывавшей почти мелодраматический блик света на серебристые волосы и выразительное чело. Белый кот на коленях и поглаживающая мех элегантная рука довершали картину. Эффект получался до крайности театральный. «Ворон» Эдгара По, восхищенно подумала я. Не хватало лишь пурпурных портьер и хриплого карканья из тени над дверью…

Но в тот же миг я начала подмечать и другие, значительно менее приятные театральные эффекты. На столе возле локтя актера, под лампой, стояли на две трети опустошенная бутылка турецкого джина, графин с водой и два стакана. А сэр Джулиан разговаривал сам с собой – декламировал строки из «Бури», в которых Просперо топит свои книги. Он говорил тихо – разговор старого волшебника то ли с самим собой, то ли с небесными силами, от чьего королевства он отрекается. Никогда не слышала, чтобы он произносил этот монолог лучше. И если бы кто-то захотел узнать, многого ли стоит совершенная техника в сравнении с упорным еженощным трудом перед рампой, то ответ он мог бы найти здесь. Вряд ли сэр Джулиан сознавал, что произносит. Он был очень пьян.

Едва войдя в комнату, Макс резко остановился. Я замерла у него за спиной и расслышала, как он тихонько пробормотал что-то себе под нос. Потом я увидела, что сэр Джулиан не один: из глубокой тени за лампой вырос Адони. Как и Макс, он был в рыбацком свитере и башмаках – грубой одежде, лишь подчеркивавшей его потрясающую красоту. Однако лицо юноши осунулось от беспокойства.

– Макс… – начал он, шагнув вперед, но тут же осекся, заметив меня и состояние, в котором мы оба находимся. – Так это были вы? Что случилось?

– Ничего особенного, – коротко ответил Макс.

Сейчас было не самое подходящее время, чтобы придирчиво выбирать слова – или обижаться на них. Это стало еще более очевидно, когда Макс шагнул к свету и я впервые за вечер отчетливо разглядела его. Все напористое возбуждение, навеянное недавней маленькой интерлюдией в море, мгновенно исчезло; сейчас он выглядел не только встревоженным, но и сердитым и пристыженным, а еще – до предела измотанным. Левую руку он засунул глубоко в карман. Запястье было обмотано какой-то грязной тряпкой – наверное, носовым платком, – испачканной кровью.

Сэр Джулиан повернул голову:

– А, Макс…

Тут он заметил меня, и рука, поглаживавшая кота, приподнялась изящным, заученным жестом, выглядевшим столь же естественно, как само дыхание.

– «Ах! Вот богиня»… Нет-нет, это мы уже говорили, верно? Но как чудесно видеть вас снова, мисс Люси… Простите, что не встаю: кот, сами понимаете… – Голос его неуверенно оборвался. Похоже, сэр Джулиан смутно осознавал, что ему требовалось бы более сильное оправдание, чем кот. Губы его изогнулись в улыбке, такой расплывчатой, что от нее делалось не по себе. – Я тут слушал музыку. Не хотите ли…

Рука его не слишком твердо двинулась к выключателю стоявшего рядом на кресле магнитофона, но Адони быстро нагнулся и с какой-то ласковой греческой фразой накрыл кнопку ладонью. Сэр Джулиан оставил попытку и снова откинулся на спинку кресла, кивая и улыбаясь. С болезненным состраданием я заметила, что кивок перешел в дрожь, унять которую старому актеру стоило большого труда.

– Кто здесь был, отец? – спросил Макс.

Сэр Джулиан поглядел на него и отвел взгляд, который на менее примечательном лице можно было бы назвать уклончивым.

– Кто здесь был? А кому тут быть?

– Ты знаешь, Адони?

Молодой садовник пожал плечами:

– Нет. Когда я вошел, он был уже такой. Я и не знал, что кто-то должен был зайти.

– Не должен. Полагаю, когда ты вошел, он был один? Вряд ли ты бы иначе подал мне сигнал «путь свободен». – Макс опустил глаза на отца, который, не обращая ни малейшего внимания на их беседу, снова удалился в свой личный мир, затуманенную джином даль, освещенную пылающими углями и овеянную дымкой поэзии. – Хотел бы я знать, отчего он вернулся? Он тебе не говорил?

– Сказал что-то насчет того, что Михаэль Андиакис заболел, но у меня не было времени вытянуть из него что-нибудь еще. Он говорил совсем бессвязно… Все время порывался включить музыку. Кстати, когда я поднялся к дому, магнитофон работал. Я перепугался – решил, что с ним кто-то есть.

– Ну, кто-то с ним, безусловно, был. – Голос Макса звучал сдавленно и угрюмо. – Он не говорил, как добрался сюда из города?

Адони покачал головой:

– Я уже подумывал позвонить Андиакису домой и спросить, но в такой поздний час…

– Нет, конечно нельзя. – Макс наклонился над креслом отца и заговорил с ним ласково и отчетливо: – Отец, кто сюда приходил?

Вырванный из мира грез, сэр Джулиан поглядел вверх, сосредоточился и ответил с достоинством:

– Надо было кое-что обсудить.

Произношение его звучало столь же безукоризненно, как всегда, разве что сейчас было слышно, каких усилий ему это стоит. Руки его недвижно лежали на спине кота, и опять-таки было видно, как жестко он их контролирует. Ровно то же самое происходило и с Максом, который изо всех сил обуздывал себя, но я видела, каких стараний стоил ему терпеливый тон. Глядя на них, я ощутила такой прилив любви и сострадания, что мне казалось – именно эти чувства, а вовсе не мокрая одежда заставляют меня дрожать.

– Само собой, – рассудительно пояснил сэр Джулиан, – мне пришлось пригласить его зайти после того, как он подвез меня. Очень мило с его стороны.

Макс с Адони переглянулись.

– Кто это был?

Никакого ответа.

– Он не станет отвечать на прямой вопрос, – сказал Адони. – Это бессмысленно.

– Надо попытаться. Мы должны узнать, кто это был и что он ему сказал.

– Сомневаюсь, чтобы особенно много. Он и мне-то ничего не говорил, только все пытался включить магнитофон и по сотому разу пересказывал легенду, к которой ты пишешь музыку, ну, знаешь, ту старинную историю про остров, которую любил рассказывать Миранде и Спиро.

Макс откинул со лба прядь мокрых волос. В его жесте сквозило почти что отчаяние.

– Надо выяснить теперь, пока он все не забыл. Он ведь прекрасно знал, куда мы отправляемся. И сам согласился держаться отсюда подальше. Боже мой, я был уверен, что теперь ему уже можно доверять. Думал, с Михаэлем он будет в безопасности. Какого дьявола он приехал домой?

– Дом там, где сердце, – вставил сэр Джулиан. – Когда умерла моя жена, дом стал пуст, как огромная королевская кухня, когда в ней не горит очаг. Люси знает, правда, моя дорогая?

– Да, – кивнула я. – Макс, мне уйти?

– Нет, пожалуйста… если ты не против. Если сама хочешь остаться. Отец, послушай, теперь все хорошо. Здесь только я, Адони и Люси. Ты можешь нам все рассказать. Почему ты не остался у Михаэля?

– Бедный Михаэль разыгрывал очень интересную партию, гамбит Стейница, и я в первые же несколько минут потерял ладью. Вы играете в шахматы, дорогая?

– Знаю ходы.

– Пять ходов, и все было бы кончено. Белые начинают, и через пять ходов мат. Заранее ясно. Но тут у него случился приступ.

– Какой приступ? – спросил Макс.

– Я и не думал, что у него сердце не в порядке, ведь он никогда не пьет. Я вполне понимаю, что ты именно поэтому и любишь, чтобы я навещал Михаэля, но уверяю тебя, если выпивать понемногу, и время от времени, и только за здоровье друзей, то вреда ни малейшего. Мое сердце, например, крепко, как колокол. Как колокол. Сердце человека, – добавил сэр Джулиан с таким видом, словно решил сменить тему беседы, – там, где его дом. Доброй ночи.

– Подожди минуту. Ты хочешь сказать, что Михаэль Андиакис умер от сердечного приступа? Понимаю. Прости, отец, мне очень жаль. Неудивительно, что тебе захотелось…

– Нет. Нет! Кто сказал, что он умер? Ну конечно нет, там же был я. У них нет телефона, так что я оказался весьма кстати, доктор так и сказал. Правда, мне что-то сомнительно, чтобы у Михаэля случился приступ, не будь меня там. Он всегда перевозбуждается от нашей игры. Бедный Михаэль.

– Ты ходил за доктором?

– Я же тебе сказал, – нетерпеливо ответил ему сэр Джулиан. – Почему ты не слушаешь? По-моему, мне пора спать.

– А что произошло, когда пришел доктор?

– Он уложил Михаэля в постель, и я ему помогал. – Это был его первый прямой ответ, и, кажется, он смутно почувствовал, что что-то не так, потому что, прежде чем продолжать, снова бросил на сына этот свой уклончивый взгляд исподлобья. – Хорошо, что сам-то я здоров, как колокол, хотя никогда не мог взять в толк, отчего это колокола должны быть особенно… особенно здоровыми. Колокольчики звенят в такт и лад, такт и лад. А потом я пошел за доктором. – Он помолчал. – То есть я имею в виду дочь. Да, за дочерью.

– У мистера Андиакиса есть замужняя дочь, – пояснил Адони, – она живет на улице Каподистриас. У нее трое детей. Если ей пришлось захватить их всех с собой, то в доме не осталось места, чтобы переночевать сэру Джулиану.

– Понятно. А как ты добрался обратно, отец?

– Ну, я, разумеется, пошел к гаражу Караманлиса. – Сэр Джулиан вдруг заговорил куда трезвее и с нескрываемым раздражением. – Ей-богу, Макс, не понимаю, отчего ты говоришь так, будто я не в состоянии о себе позаботиться! Пожалуйста, постарайся вспомнить, что я как-то жил до твоего рождения! Я думал, Леандр окажет мне услугу, но его там не было. Только один парнишка-дежурный, но он предложил позвать своего брата, чтобы тот меня отвез. Мы с ним очень мило поболтали, очень мило. Я знавал его дядю, Манолиса. Помню, как-то в Авран…

– Так это Манолис привез тебя домой?

Сэр Джулиан сосредоточился.

– Домой?

– Сюда, – быстро поправился Макс.

Старый джентльмен заколебался.

– Собственно говоря, мне пришлось пригласить его зайти. Когда он заехал туда за бензином и увидел меня, ему, можно сказать, ничего не оставалось, кроме как предложить меня подвезти, и я должен был проявить ответную вежливость. Прости, Макс.

– Все хорошо, я понимаю. Он отвез тебя домой, ты почувствовал, что должен пригласить его зайти, и поэтому купил джин?

– Джин? – Сэра Джулиана снова развезло. Мне казалось, я вижу на его лице какую-то внутреннюю борьбу, мерцающие проблески разума, полуутопленные в джине и сне, удерживаемые остатками силы воли. – Этот турецкий джин то еще пойло, бог весть что они туда подмешивают. Он сказал, он его любит… Мы остановились в той таверне, она раньше называлась «У Константиноса», а как теперь – не помню. В двух милях от Ипсоса. По-моему, он догадывался, что дома никого не будет.

Макс молчал. Лица его я не видела.

Адони нарушил молчание:

– Макс, взгляни… – Он нагнулся, подобрал что-то с пола и вытянул руку вперед. На ладони лежало что-то маленькое – окурок сигареты. – Валялся тут, у камина. Это ведь не из ваших, правда?

– Нет.

Макс взял окурок и поднес его ближе к свету.

– Так и есть, верно? – спросил Адони.

– Похоже на то.

Глаза их вновь встретились над головой старого актера. Наступила пауза. Вдруг кот громко замурлыкал.

– «Надо было кое-что обсудить», – процитировал Макс негромко, но с какой-то новой, пугающей ноткой в голосе. – Какого дьявола ему понадобилось что-то обсуждать с моим отцом?

– Эта встреча, – сказал Адони, – она не могла выйти случайно?

– Скорее всего, да. Ехал мимо и подобрал отца. Чистая случайность. Кто бы мог предугадать? Проклятье. Проклятье. Проклятье!

– И довел его… до такого состояния?

– Позволил ему дойти до такого состояния. Это другое дело. Это не могло быть сделано умышленно. Никто же ничего не знал, кроме нас, Михаэля и Каритиса.

– Может быть, – проговорил Адони, – он весь вечер молол такую же чепуху. Может, тот все равно ничего из него не вытянул.

– Он ничего из меня не вытянул, – заявил вдруг сэр Джулиан с величайшим удовлетворением.

– О боже мой, – вздохнул Макс, – будем надеяться, ты прав. – Он щелчком отправил окурок обратно в камин и расправил плечи. – Ладно, отведу его в кровать. Будь умницей и позаботься о мисс Люси, хорошо? Покажи ей ванную – по-моему, та, которой пользуется отец, чуть поприличней. Найди ей полотенце и покажи свободную спальню – ту, где спит Михаэль. Там есть электричество.

– Хорошо, но как с твоей рукой? Ты ее еще не смотрел?

– Пока нет, но сейчас посмотрю… Да ладно, старина, не устраивай шума из ничего. Поверь, если бы я думал, что это серьезно, сам бы на ушах стоял, – не забывай, я ведь пианист! Люси, прости, мне очень жаль, что так вышло. Пойдешь с ним?

– Конечно.

– Сюда, – показал Адони.

Массивная дверь захлопнулась за нами. Мы оказались в огромном холле. Шаги глухо отдавались по шахматным клеткам мраморного пола.

Внутренние помещения Кастелло деи Фьори выглядели так, словно создавались объединенными усилиями Сальвадора Дали и Рональда Сирла, работавших без сна и отдыха на смеси мескаля и бензедрина. В одном конце холла вилась массивная лестница с железными перилами и голыми каменными ступенями. Стены были обиты панелями из темного-претемного дуба, а маленькие коврики, кое-где островками прорезавшие гладь мраморного моря, все как один радовали глаз (насколько я могла судить в полумраке) приятным сочетанием грязно-коричневого и оливково-зеленого тонов. Половину одной стены занимал открытый камин небывалых размеров, построенный для того, чтобы жарить в нем целого быка, причем людьми, которые в жизни не жарили быка целиком и не собирались этого делать. Жерло этого камина ощетинивалось вертелами, подставками для дров, клещами, котлами и сотнями прочих средневековых кухонных принадлежностей, о назначении которых я не могла даже догадываться и которые выглядели – да, вероятно, и являлись – орудиями пыток. И повсюду беспорядочно, точно на аукционе, теснилась всевозможная мебель: должно быть, Гейлы выкинули большую часть обстановки из жилых помещений, чтобы улучшить акустику – или просто чтобы вести нормальную жизнь, – и в результате холл был до отказа забит предметами меблировки разной степени грязности и с многочисленными излишествами по части бамбуковых столиков, китайских ширм и тщедушных этажерок из полированного дерева. Среди прочего хлама мне почудились очертания фисгармонии, но, возможно, я ошиблась, потому что в глубине, во мгле за резным комодом и вешалкой из оленьих рогов, вырисовывался и самый настоящий орган, с трубами и всем прочим. Еще там была арфа и целый лес степной травы в футляре из выпотрошенной слоновьей ноги. Над всеми этими богатствами мерцал милосердно-тусклый свет одной-единственной лампочки, вставленной в факел в руке яванского воина в полном вооружении, чем-то неуловимо напоминающего самца ящерицы-ядозуба в брачный период.

Адони грациозно взбежал по широкой лестнице. Я слегка приотстала, вся облепленная ледяной мокрой одеждой, мои босоножки оставляли на полу мокрые следы. Наверху он остановился подождать, с любопытством оглядывая меня.

– Что с вами и Максом стряслось?

– Дельфин – дельфин Спиро – выбросился на берег, и Макс помог мне снова спустить его в воду. А дельфин утянул нас обоих за собой.

– Нет, в самом деле? – Он рассмеялся. – Хотелось бы мне это видеть!

– Не сомневаюсь.

По крайней мере, ему, похоже, недавняя сцена в музыкальной комнате ничуть не испортила настроение. Я гадала, уж не привык ли он к подобным инцидентам.

– Так, значит, когда вы налетели на Макса, то мчались за помощью? Ясно-ясно! Но зачем вы отправились на пляж в темноте?

– Только ты уж, ради бога, не начинай! – с чувством воззвала я. – Я этого всего от Макса уже знаешь как наслушалась! Я спустилась вниз за кольцом, вот этим кольцом, – моя сестра забыла его там сегодня утром.

При виде бриллианта глаза и рот юноши округлились.

– По-по-по! А оно немало драхм стоит! Неудивительно, что вы не побоялись темноты.

– Ну что, оно стоит больше, чем ваша вылазка? – с невинным видом спросила я.

В прекрасных глазах заплясали чертики.

– Я бы так не сказал.

– Нет?

Я с беспокойством поглядела на него. Да чем там, во имя всего святого, они занимаются? Наркотики? Наверняка нет! Оружие? Смешно! Но что, собственно, мне известно про Макса? И его беспокойство о том, что отец мог «проболтаться», было не просто тревогой – в его голосе звучал настоящий страх. Что же до Адони, я питала мало иллюзий относительно того, на что способен мой юный византийский святой…

– Когда вы в первый раз шли по лесу, – тем временем поинтересовался он, – вы никого не видели?

– Макс меня уже спрашивал. Я слышала, как сэр Джулиан крутит магнитофон, но представления не имею, был ли его гость еще здесь. Я так понимаю, вы знаете, кто это?

– Думаю, да. Это всего лишь догадка, но думаю, да. Может, сэр Гейл скажет Максу, когда они останутся вдвоем, кто знает.

– Обычно Макс не держит в доме ничего спиртного?

– Ничего… во всяком случае, ничего, что можно было бы найти.

– Ясно.

Мне и впрямь было все ясно. Я поняла, как зародились слухи и как не права была Фил в своей оценке ситуации. За исключением того, что периодические запои, безусловно, являлись симптомом душевного напряжения, сэр Джулиан Гейл был полностью в своем уме. Мне сразу вспомнились неопределенные перешептывания в театральном мирке, вероятно более громкие в кругах, лично знавших великого актера, но на моем уровне просто дуновения, легчайшие слушки, раз и навсегда пресеченные безупречной игрой сэра Гейла вплоть до самого его ухода со сцены… Что ж, сейчас я лично убедилась в том, чего стоила эта безупречная игра.

– Мы думали, ему уже лучше, – сообщил Адони. – С ним такого не случалось уже… ну, словом, долго. От этого Макс станет очень… – Он замялся в поисках слова и закончил не вполне подходящим, на мой взгляд: – Несчастным.

– Мне жаль. Но по-моему, на сей раз его к этому подтолкнули.

– Подтолкнули? А, да, понял. И то правда. Ну да Макс с этим разберется. – Он усмехнулся. – Бедный Макс, ему со всем приходится разбираться. Слушайте, нам лучше поторопиться, а не то вы простудитесь и Макс будет разбираться уже со мной!

– А он может?

– Легко. Он ведь мне платит.

Адони остановился и нажал скрытый в стене выключатель, заметный только обитателям Кастелло. Слабо замерцала очередная тусклая лампочка, на этот раз поднимаемая ввысь умопомрачительной скульптурой из розово-телесного мрамора – работы какого-то особо разнузданного викторианца, не признающего фиговые листы.

Впереди протянулся широкий коридор, обрамленный с одной стороны рядом тяжелых, обитых железом дверей, а с другой – тем, что при дневном свете, должно быть, являло собой готические окна с совершенно безобразными цветными витражами.

– Сюда.

Мой провожатый торопливо повел меня по коридору. Желтый электрический свет поблескивал на трогательных головах оленей и горных козлов, вдоль стен тянулась вереница стеклянных ящиков с набитыми и траченными молью чучелами птиц.

Каждый свободный фут пространства был увешан оружием – алебардами, мечами, кинжалами и какими-то старинными огнестрельными штуковинами, которые я (повидав на своем веку несколько исторических пьес) определила как мушкеты и кремневые ружья, вероятно уцелевшие еще со времен Греческой войны за независимость.

Оставалось лишь надеяться, что сэр Джулиан и его сын столь же слепы к этому смертоубийственному убранству, как, судя по всему, был слеп к нему Адони.

– Вот ваша ванная комната. – Он указал на высоченную дверь, напротив которой висел со вкусом выполненный узор из переплетающихся хлыстов и шпор. – Я вам сейчас покажу, как там внутри устроено, а потом мне надо идти и перевязать ему руку.

– Он серьезно ранен? Он мне ничего не сказал.

– Совсем несерьезно. Думаю, просто-напросто царапина, хотя сильно кровоточит. Не волнуйтесь, Макс человек разумный, он может о себе позаботиться.

– А ты?

– Я? – удивился Адони.

– Ты-то можешь сам о себе позаботиться? Я знаю, Адони, это совсем не мое дело, но… но все же будь осторожней. Если не ради себя, так хоть ради Миранды.

В ответ он лишь засмеялся и коснулся тоненькой серебряной цепочки, на которой, должно быть, висел крест или какой-то медальон.

– Не волнуйтесь за меня, мисс Люси. Святой присматривает за своими. – Он бросил на меня живой взгляд. – Верьте мне, еще как присматривает.

– Я так понимаю, сегодня ночью тебе повезло? – спросила я суховато.

– Думаю, да. Вот мы и пришли. – Он распахнул дверь и нащупал очередной выключатель. Я мельком разглядела роскошь мрамора и красного дерева. – Спальня рядом, за этой комнатой. Я найду вам полотенце, а попозже приготовлю чего-нибудь горяченького выпить. Сумеете сами отыскать обратную дорогу?

– Да, спасибо.

Адони зарылся в шкаф величиной с маленький гараж и вынырнул оттуда с парой полотенец.

– Держите. Теперь у вас есть все, что нужно?

– Вроде бы. Вот только… Мне придется включать эту штуку?

«Эта штука» являла собой устрашающее приспособление, которое, судя по всему, нагревало воду. Внешним видом оно напоминало перекрученную шахту и размещалось на панели, усеянной рычажками и круглыми циферблатами, которые вполне могли бы сойти прямо с приборной доски какого-нибудь самолета, сконструированного Эмметом.

– Вы ничуть не лучше сэра Гейла, – снисходительно заметил Адони. – Он зовет ее Лолитой и отказывается даже прикоснуться к ней. Но колонка совершенно безопасна, ее сделал Спиро.

– А-а.

– Нагреватель как-то раз загорелся, но теперь все в порядке. Мы заменили все провода только в прошлом месяце, Спиро и я.

Очередная ослепительная улыбка – и дверь мягко притворилась.

Я осталась наедине с Лолитой.

До ванны, которая была размером с добрый бассейн и вся так и кишела разнообразными штуковинами из почернелой меди, нужно было подняться на три ступеньки.

Но я простила Кастелло все на свете, когда повернула кран с пометкой «Г» и оттуда в кипящем облаке пара хлынула вода. Я надеялась, что бедный Макс в самом скором времени тоже достигнет столь же благословенного состояния (следовало предположить, что в доме есть еще одна ванна с другой Лолитой, не менее эффективной, чем моя), но в данный момент я уделила Максу лишь одну мимолетную мысль, а остальным приключениям минувшей ночи не досталось и этого. Все, о чем я мечтала, – выбраться из мокрой одежды и влезть в эту великолепную ванну…

К тому времени как я истомленно вытерла распаренное до нежной розовости тело, мое белье, по большей части нейлоновое, уже высохло. Платье и куртка были еще влажными, поэтому я оставила их висеть на горячих трубах, завернулась в висящий за дверью халат и зашлепала в спальню, чтобы привести в порядок лицо и волосы.

У меня было с собой спасенное содержимое косметички Фил, и в числе прочего расческа, так что я навела красоту, насколько это вообще было возможно при столь тусклом свете и перед качающимся между двумя колоннами из красного дерева большим подвесным зеркалом, как будто специально повешенным так, чтобы показывать только ковер, пока я не догадалась убрать тяжелую стопку газет, которые, судя по всему, удерживали зеркало в таком положении с 20 июля 1917 года.

В зеленоватом стекле мое отражение плыло и покачивалось так, что вполне могло бы напугать бедную леди Шалот[12] до полной потери и без того некрепкого рассудка. Халат, очевидно, был одним из театральных реквизитов сэра Джулиана – до полу, из густого темно-красного шелка, и сразу приводил на ум благородную комедию. Все это вместе – роскошный халат, губная помада Фил, мои короткие вьющиеся волосы и огромный бриллиант у меня на пальце – создавало законченный цыганский эффект.

Ну и ладно, все равно не страннее, чем прочие наряды, в которых Макс меня уже видел. Я на мгновение задумалась, может ли это тоже расцениваться как «полуобнаженность». Хотя, собственно, сейчас это было не важно – ему и так хватало о чем подумать.

Напоследок состроив гримасу своему отражению, я вышла из спальни и направилась обратно по Галерее Ужасов и далее вниз по лестнице.

Дверь музыкальной комнаты была приоткрыта, но, хотя внутри еще горела лампа, там никого не оказалось. Джин тоже исчез, на его месте стояло что-то похожее на остатки «Алка-Зельцера» и чашка – по всей видимости, с кофе.

Нерешительно топчась в дверях, я услышала быстрые шаги, и дверь черного хода под лестницей распахнулась, обдав меня струей прохладного воздуха.

– Люси? Ага, я так и думал, что слышу тебя. Все в порядке? Согрелась?

– Чудесно, спасибо.

Макс и сам выглядел совершенно другим человеком. Я обратила внимание, что на руке его белела свежая повязка и что сухая одежда – очередной толстый свитер и темные брюки – делала его не менее крепким с виду, чем прежде, но почему-то моложе, ближе к поколению Адони. Точно то же произошло и с его лицом: оно все еще оставалось усталым, но приобрело какое-то новое, напряженное выражение, отчасти похожее на темное возбужденное мерцание, озарявшее лицо Адони. В самом деле, похоже, выгодная поездочка…

– Твоя одежда… – поспешно произнесла я. – Ты ведь не намерен сегодня снова выходить?

– Не волнуйся, только чтобы отвести тебя домой. Пойдем в кухню, ладно? Там тепло и кофе есть. Мы с Адони как раз перекусываем.

– Обожаю кофе. Но не знаю, стоит ли задерживаться, – сестра, должно быть, уже с ума сходит.

– Я позвонил ей и рассказал, что произошло… в общих чертах. – Он улыбнулся мне мальчишеской улыбкой. – Собственно говоря, Годфри Мэннинг уже звонил и сообщил ей про дельфина и что ее кольцо нашлось, так что она на седьмом небе от счастья и говорит, что ждет тебя, когда бы тебе ни вздумалось появиться. Так что идем.

Я пошла вслед за ним через черный ход и вниз по голой гулкой лестнице. Похоже, прислуге Кастелло, на ее счастье, не дозволялось приобщаться к хозяйской роскоши, ибо людскую не украшали ни чучела животных, ни смертоносное оружие. Лично я обменяла бы все здание целиком, с органом и прочими излишествами, на эту кухню, чудесную огромную пещеру с пещеркой чуть поменьше – камином, где в железной корзине весело потрескивали здоровенные поленья, добавляя свой свежий смолистый аромат к запахам кофе и еды и озаряя просторное помещение живым мерцающим светом. Высокий потолок тонул в искрящихся тенях. Свисающие с темных балок пучки сухих трав и связки лука поблескивали и шевелились, как живые, в потоках теплого воздуха.

В центре кухни располагался деревянный стол размером в добрый акр, а в углу Адони жарил что-то на электрической плитке, которая, скорее всего, была сделана или, в крайнем случае, переэлектрифицирована им со Спиро. Аппетитно пахло беконом и свежесваренным кофе.

– Ты ведь съешь яичницу с беконом? – спросил Макс.

– Ей придется, – коротко бросил Адони через плечо. – Я уже поджарил.

– Ну-у… – протянула я, и Макс придвинул для меня табуретку поближе к огню, к тому концу стола, где на поверхности примерно в одну пятидесятую часть его площади громоздилась разнородная коллекция тарелок, ножей и вилок.

Адони поставил передо мной тарелку, и я ощутила вдруг прилив небывалого и упоительного голода.

– А вы уже поели?

– Адони – да, а я как раз достиг стадии кофе, – ответил Макс. – Может, тебе тоже сразу налить?

– Да, пожалуйста. – Я гадала, удобно ли будет спросить про сэра Джулиана, и это навело меня на мысль о взятом без спроса халате. – Моя одежда еще не просохла, так что я позаимствовала у твоего отца халат. Как ты думаешь, он не станет сердиться? А то этот халат слишком уж великолепный.

– «Дарить улыбку»[13], – сказал Макс. – Ну конечно не станет. Он будет в восторге. Сахар?

– Да, пожалуйста.

– Держи. Если сумеешь одолеть всю порцию, сомневаюсь, чтобы у воспаления легких остался хоть малейший шанс. Адони отличный повар, если его как следует прижать.

– Бесподобно, – отозвалась я с набитым ртом, а Адони подарил мне свою коронную сногсшибательную улыбку и сказал: «На здоровье», а потом спросил что-то у Макса. Я разобрала лишь (результат недели мучительного штудирования разговорника): «Она говорит по-гречески?»

Макс вздернул голову в том забавном жесте – как у фыркающего верблюда, – каким греки обозначают «нет», и юноша разразился длинной и пылкой речью, в которой я не уловила вообще ни единого слова, но которая, насколько я могла судить, содержала новости скорее срочные и захватывающие, чем дурные. Макс слушал, нахмурившись, без каких-либо комментариев, лишь пару раз прерывал это словоизвержение одной и той же греческой фразой, заставляя Адони сдерживаться и говорить медленнее и отчетливее. Я невозмутимо ела яичницу с беконом, стараясь не замечать, что Макс хмурится все больше и больше, а повествование Адони становится все более взволнованным.

Наконец этот последний выпрямился и бросил взгляд на мою пустую тарелку:

– Хотите еще? Или, быть может, сыру?

– Ох нет, спасибо. Все было чудесно.

– Тогда еще кофе?

– А там остался?

– Конечно. – Макс налил мне еще чашку и придвинул сахарницу. – Сигарету?

– Нет, спасибо.

Он уже хотел спрятать пачку обратно в карман, как вдруг Адони, убиравший мою тарелку, быстро и тихо произнес что-то по-гречески, и Макс протянул пачку ему. Адони взял три штуки, блеснул улыбкой в ответ на мой внимательный взгляд, потом сказал еще что-то по-гречески Максу, добавил: «Спокойной ночи, мисс Люси» – и удалился через дверь, которую я раньше не замечала, в дальнем углу кухни.

– Прости всю эту таинственность, – как ни в чем не бывало извинился Макс. – Мы укладывали отца спать.

– С ним все в порядке?

– Завтра будет. – Он бросил на меня взгляд. – Полагаю, ты знала про его… проблемы.

– Нет, откуда? И представления не имела.

– Но если ты вращаешься в тех кругах… Я думал, это наверняка просочилось.

– До меня ничего подобного не доходило, – сказала я. – Полагаю, наверное, слухи ходили, но все, что было известно лично мне, – это что он не совсем здоров. Я думала, сердце или что-то в этом роде. И честно, здесь тоже никто не знал – по крайней мере, Фил не знала, а если бы велись какие-нибудь разговоры на этот счет, могу ручаться, она бы первая услышала. Она знала только то, что ты рассказал Лео: что он был болен и про лечебницу. А с ним такое часто случается?

– Если бы ты спросила вчера, – с оттенком горечи ответил Макс, – я бы сказал, что подобного, скорее всего, больше не повторится.

– А он что-нибудь говорил, когда вы поднялись с ним наверх?

– Немного.

– Сказал, кто это был?

– Да.

– И сказал, о чем они говорили?

– Практически нет. Только на все лады повторял, что тот «ничего из него не вытянул». Вид у него был такой, как будто он весьма собой доволен и смакует какую-то шутку. А потом он лег.

– Знаешь, – осторожно произнесла я, – по-моему, ты можешь не волноваться. Готова ручаться: твой отец ничего важного не сказал.

Макс удивленно поглядел на меня. Раньше я и не замечала, какие же темные у него глаза.

– Отчего ты так уверена?

– Ну… – замялась я. – В тот момент ты, понятное дело, сильно расстроился и рассердился, а мне было больше нечего делать, кроме как наблюдать и делать выводы. Я тебе скажу, что меня поразило. Сэр Джулиан, безусловно, был пьян, но, по-моему, словно зациклился на какой-то одной мысли… он уже сам забыл почему, но все равно твердо знал, что от него требуется. Он знал, что не должен говорить ничего о том – что бы это ни было, – чем вы с Адони занимались сегодня ночью. Он так захмелел, что не мог уже разобрать, кто свой, а кто нет, но все равно не выдал тайны – отвиливал даже от ваших с Адони расспросов, причем даже самых пустячных, вроде того, что случилось с мистером Андиакисом. Это потому, что с вами была я. А потом, – я улыбнулась, – то, как он все декламировал и включал магнитофон… ты ведь не станешь утверждать, будто у него в обычае давать частные представления по Шекспиру у себя в гостиной? Актеры так не делают. Они, быть может, и ведут себя театрально, но не бывают скучны. И меня вдруг осенило… послушай, прости, я не наговорила лишнего? Наверное, ты предпочел бы, чтобы я помолчала.

– О боже, нет. Продолжай.

– Меня вдруг осенило, что он декламировал потому, что знал: пока сумеет заводить себя или магнитофон и держаться наезженной колеи, ему не грозит опасность ненароком сболтнуть что-нибудь лишнее. Когда я слышала его, он, должно быть, как раз ставил кассету своему гостю.

Уголки губ Макса невольно поползли вверх.

– Что ж, поделом мерзавцу. Более того, я уверен, что встреча в гараже произошла случайно. Если бы нас с Адони заподозрили, то поджидали бы и, скорее всего, выследили… или остановили на пути домой.

– Ну, в общем, так. И кстати, еще один довод: если бы твой отец сказал ему что-нибудь или даже хоть обронил намек, где сейчас вы оба, то тому с лихвой хватило бы времени вызвать полицию или… или еще что-нибудь предпринять.

– Ну конечно.

Взгляд, брошенный им на меня, был не слишком-то спокоен.

Я не знала, стоит ли продолжать.

– Хотя твоя тревога из-за состояния отца – это другое дело. Я в таких вещах не разбираюсь. Как ты думаешь, это может, ну, словом, снова заставить его запить?

– Кто знает. Понимаешь, он не алкоголик, это не было хроническим или хотя бы близко к тому. Просто у него начались периодические запои – как средство выйти из депрессии. Остается только ждать и наблюдать.

Я ничего больше не сказала, развернула кресло к очагу и глотнула кофе. Поленья шипели и потрескивали, из них с бульканьем выделялась смола, маленькие бледно-опаловые капельки раздувались и с треском лопались на обугливающейся коре. Просторная кухня была полна приятных ненавязчивых звуков ночи: бульканье смолы, шипение и шелест язычков огня, потрескивание рассыхающихся старых половиц, тихая звенящая капель где-то в глубинах водопровода незапамятных времен. Я протянула ноги в шлепанцах сэра Джулиана поближе к огню, и вдруг где-то рядом резко и пронзительно застрекотал сверчок. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности и, подняв глаза, поймала на себе взгляд Макса. Мы улыбнулись друг другу. Ни один из нас не двигался и не говорил, но между нами словно бы завязалась безмолвная беседа, и меня пронзило ощущение бурной радости и счастья, как будто утром в день моего рождения выглянуло яркое солнце и я получила в подарок весь мир.

Потом Макс отвернулся, снова устремил взгляд в огонь и заговорил, словно продолжил с того, на чем мы остановились:

– Это началось четыре года назад. Отец репетировал одну довольно зрелищную пьесу, которую Хейворд написал специально для него, – «Тигр, тигр». Да ты ее помнишь, она долго не сходила с подмостков. За восемь дней до премьеры мои мать и сестра погибли в автомобильной катастрофе. Машину вела сестра. Вина была не ее, но это не утешает. Мать погибла мгновенно, сестра пришла в сознание и прожила еще один день – достаточно, чтобы догадаться о случившемся, хотя от нее и пытались все скрыть. А я в то время находился в Штатах и, как назло, валялся в больнице с аппендицитом и не мог вернуться. Ну, как я тебе уже говорил, это случилось всего за восемь дней до того, как должна была состояться премьера «Тигра», – и она состоялась. Думаю, не надо объяснять, как подобная ситуация может отразиться на человеке вроде моего отца… Такое подкосило бы любого, а его чуть не свело в могилу.

– Могу себе представить.

А еще я могла представить самого Макса, прикованного к больничной кровати в чужой стране и узнавшего страшные вести по телефону, из телеграммы, письма…

– Тогда-то он и начал пить. Прежде чем я смог добраться домой, прошло почти два месяца и худшее уже произошло. Конечно, я сознавал, как эта трагедия должна была ранить отца, но для меня было жутким потрясением вернуться домой и увидеть собственными глазами…

Он немного помолчал.

– Можешь представить себе еще и это: дом, пустой и какой-то заброшенный, точно там месяцами не вытирали пыль, хотя, конечно, это глупо, разумеется, там все вытирали. Но все равно комнаты казались какими-то покинутыми – там словно гуляло эхо прошлого. Салли, моя сестра, всегда была как живой огонь. И по этому дому бродил мой отец, худющий, точно телеграфный столб, совсем поседевший. Он слонялся по этому проклятому пустому дому, как сухой лист в продуваемом всеми ветрами сарае. Совсем не спал, разумеется, и беспрерывно пил. – Макс беспокойно пошевелился на стуле. – Что там он сказал про дом, который как королевская кухня без огня?

– Это из пьесы Тернера[14] «Трагедия мстителя». «Ад похож на огромную королевскую кухню, где не горит огонь».

– Ад? – переспросил он. – Да, понимаю.

– Это было совершенно не к месту, – торопливо сказала я. – Это просто пришло ему в голову, как такой образ…

– Пустоты? – Макс внезапно улыбнулся. – Очень мило с твоей стороны, но не волнуйся, все уже позади.

Он снова ненадолго умолк.

– С того и началось. Потом, конечно, стало чуть лучше, первое потрясение схлынуло, да и я вернулся домой, и он пил уже не так много, а только от случая к случаю, когда перенапрягался, или уставал, или просто во время очередного приступа этой чертовой полнейшей депрессии, к которой он вообще очень склонен, – это такая же реальная вещь, как сыпь, да ты и сама это знаешь. Но все равно рано или поздно срывался и «в виде исключения» напивался вдрызг. К несчастью, сделать тут было практически ничего невозможно. Ну, если помнишь, пьеса продержалась на сцене долго, и он играл в ней восемнадцать месяцев. За все это время я сумел увезти его только недели на три, а потом он каждый раз возвращался в Лондон, и пустой дом очень быстро вновь одерживал над ним верх – и «в виде исключения» он снова напивался.

– А ты не мог уговорить его продать дом и переехать?

– Нет. Там родились и он сам, и его отец. Он об этом даже подумать не мог. Словом, пара лет такой жизни – и он окончательно покатился вниз по склону. Потом начались срывы, поначалу, спасибо его друзьям, преподносимые широкой общественности как результаты перенапряжения и чрезмерной работы. Ему хватило здравого смысла, чтобы понять, что происходит, а также гордости и честолюбия, чтобы уйти, пока он еще мог сделать это, не разрушив легенды. Он пошел на все, даже лег в лечебницу. Потом я забрал его и увез сюда, чтобы окончательно убедиться, что с ним все в порядке, и дать ему отдохнуть. Теперь он умирает от желания вернуться, но я-то знаю, что он ни за что не станет возвращаться, пока есть хоть малейшая опасность, что все начнется заново. – Макс вздохнул. – Я думал, все уже в прошлом, но теперь даже не знаю. Понимаешь, дело тут не только в силе воли. Не презирай его.

– Я понимаю. И как я могу его презирать? Я его люблю.

– Отличительная особенность Люси Уоринг. Любить вопреки всему и без всяких причин. Нет-нет, я не смеюсь над тобой, боже сохрани… А ты мне скажешь кое-что?

– Что?

– Там, на пляже, ты имела в виду именно то, что сказала?

Этот внезапный, почти небрежный вопрос застал меня врасплох.

– На пляже? Когда? Что я сказала?

– Я прекрасно понимаю, что твои слова не предназначались для моих ушей. Мы как раз начали подниматься по лестнице наверх.

Наступила тишина. В камине с тихим треском упало и рассыпалось черными светящимися угольками полено.

– А не слишком ли о многом ты спрашиваешь? – с трудом выдавила я наконец.

– Прости, ужасно глупо с моей стороны. Забудь. Боже, ты права, вечно я выбираю самый неподходящий момент.

Он наклонился к огню, взял кочергу и принялся сгребать дрова в кучку. Я глядела на его профиль, и меня охватил приступ смущения и вместе с тем досады на Макса, на его бестолковость. Ну зачем ему понадобилось спрашивать? Сейчас я не могла бы сказать ни слова, даже если бы попыталась.

Из груды разворошенных кочергой углей вспрыгнул вдруг язычок пламени. Огонь мгновенно перекинулся на соседнее полено и осветил лицо Макса, на миг выхватив из полумрака следы ночных тревог, боли и напряжения, нахмуренный лоб, так похожий на лоб его отца, твердые, выразительные скулы, решительный рот. И та же короткая вспышка озарила для меня кое-что другое. Это я вела себя глупо, а не он. Если человек задает какой-то вопрос, то, значит, ему очень надо знать ответ. И с какой стати он должен ждать и выдумывать какие-то новые слова, чтобы снова задать этот вопрос в «момент», который покажется мне более «подходящим»?

И я сказала – просто и без прикрас:

– Знаешь, спроси ты меня об этом три часа назад, наверное, я бы ответила, что ты мне даже и не нравишься, и… наверное, я сама в это верила… по-моему… А теперь ты сидишь тут напротив и смотришь на меня, всего лишь смотришь – вот так, – и у меня все кости плавятся, и это нечестно, такого со мной раньше никогда не случалось, и я для тебя пойду на что угодно, и ты это знаешь, иначе не стал бы… Нет, послушай, я… я не то имела в виду… ты сам меня спросил…

На этот раз поцелуй вышел лучше – ничуть не менее захватывающий дух, зато, по крайней мере, мы находились на суше, в тепле и знали друг друга на целых два часа дольше…

Откуда-то из тени раздался резкий щелчок и какое-то жужжание. В одно мгновение мы очутились в ярде друг от друга.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, – проворковал тихий, певучий голосок, и снова наступило молчание.

– Чертовы часы! – взорвался Макс, но потом расхохотался. – Вечно пугают меня до полусмерти. Звук у них, как будто кто-то подкрадывается с винтовкой в руке. Прости, я тебя не слишком резко уронил?

– Чуть не на пол, – дрожащим голосом отозвалась я. – Уже четыре часа, мне пора идти.

– А не можешь еще чуть-чуть подождать? Нет, послушай, есть еще кое-что, что тебе следует знать. Постараюсь уложиться покороче. Может, снова присядешь рядом со мной? Не обращай внимания на эти часы, они вечно спешат. – Он приподнял бровь. – Почему ты на меня так смотришь?

– Для начала, – сказала я, – люди обычно не подпрыгивают до потолка, услышав звук, похожий на щелканье затвора автомата. Разве что ожидают, что этот самый автомат на них наведен. А ты ожидал?

– Все может быть, – весело согласился он.

– Боже праведный! Тогда я уж точно остаюсь – хочу услышать все до конца! – И я села, скромно оправляя вокруг себя складки шелка. – Продолжай.

– Минутку, только дров подкину. Тебе тепло?

– Да, спасибо.

– Не куришь? И никогда не курила? Благоразумная девочка. Ну…

Макс уперся локтями в колени и снова уставился в огонь.

– Не знаю толком, с чего начать, но постараюсь говорить покороче. Подробности узнаешь позже. Расскажу только о том, что произошло сегодня ночью, а особенно что произойдет завтра – то есть уже сегодня, – потому что, если ты не против, я хочу, чтобы ты мне помогла. Но чтобы все было ясно, придется вернуться к самому началу этой истории. Полагаю, ты можешь сказать, что все началось с Янни Зоуласа, – во всяком случае, я начну с него.

– Так, значит, это правда? Он был контрабандистом?

– Да, правда. Янни регулярно возил товар – всякая контрабанда называется «товаром» – к албанскому побережью. Ты совершенно верно догадалась насчет сообщника – у него и в самом деле имелся сообщник на другой стороне, некий человек по имени Мило, а над ним стояли еще люди, которые привозили товар и платили ему. Но не я. Тут ты ошиблась. Ну а теперь, что тебе известно про Албанию?

– Да практически ничего. Я хотела почитать о ней перед тем, как поехать сюда, но почти ничего не смогла найти. Знаю, конечно, что это коммунистическая страна и на ножах с соседями: с одной стороны – с Югославией Тито, а с другой – с Грецией. Я так поняла, что страна довольно бедная, обрабатываемых земель мало, а промышленности почти нет, одни деревушки, влачащие полуголодное существование, как иные греческие. Не знаю там никаких других городов, кроме Дурреса на побережье и Тираны, столицы, но, насколько я поняла, к концу войны они жили еще в каменном веке, а потом очень много работали и искали помощи. Тогда-то туда и вошел СССР, верно?

– Да. Он стал снабжать Албанию разными инструментами, тракторами, семенами и так далее – всем, что было нужно, чтобы восстановить сельское хозяйство после войны. Однако тут не все так просто. Не стану сейчас вдаваться в подробности – собственно говоря, я и сам-то в них не очень разбираюсь, – но через несколько лет Албания рассорилась с Россией и порвала с Коминтерном, а поскольку все еще отчаянно нуждалась в помощи (и поддержке против России), то обратилась к коммунистическому Китаю, а тот, и сам находясь в ссоре с Россией, с восторгом принялся, как недавно Советы, разыгрывать перед Албанией добрую фею-крестную – вероятней всего, для того, чтобы хотя бы одной ногой утвердиться у задней двери в Европу. Ситуация и по сей день остается примерно такой же, и теперь Албания накрепко закрыла границы для всех, кроме Китая. Ты не можешь туда ни войти, ни тем более выйти.

– Как отец Спиро?

– Полагаю, он и не хотел. Но он как бы подводит нас к следующему пункту истории, а именно к Спиро. Наверное, ты уже слышала про нашу связь с Марией и ее семьей?

– Отчасти. Адони мне рассказывал.

– Во время войны мой отец был тут, на Корфу, и некоторое время работал вместе с отцом Спиро – насколько я понимаю, довольно диким типом, но очень самобытным и трогательным. Во всяком случае, он затрагивал романтическую жилку моего отца. – Макс усмехнулся. – Надо понимать, они неплохо ладили. Когда родились близнецы, отец стал им крестным. Ты, наверное, не знаешь, но тут к отношениям такого рода подходят весьма серьезно. Крестный отец и в самом деле возлагает на себя большую ответственность – в будущем ребенка он значит примерно столько же, сколько родной отец, а иногда и больше.

– Я так и поняла со слов Адони. По крайней мере, очевидно, что твой отец имел решающее слово в выборе имен для детей!

Макс засмеялся:

– Это точно. Остров Корфу уже и в те дни не вылезал у него из головы. Слава богу, что я родился в Лондоне, не то, боюсь, ничто не спасло бы меня от имени Фердинанд. Ты была бы сильно против?

– Сильней некуда. Фердинанд всегда приводит мне на ум какого-то особенно противного быка. А как, кстати, твое полное имя? Максимилиан?

– Хвала небесам, нет. Максвелл. Это мама меня так назвала.

– Надо понимать, тебе достался крестный отец без осложнений?

Он усмехнулся:

– Совершенно верно. В лучшей английской манере подарил мне серебряную ложечку и исчез из моей жизни. Но на Корфу этот номер не пройдет. Когда отец Спиро исчез, папа в буквальном смысле слова остался с его семьей на руках.

– Значит, когда это произошло, он был еще здесь?

– Да. Он ненадолго задержался после войны и все это время чувствовал себя в той или иной степени ответственным за семью Марии, как если бы и правда был греком. У нее ведь нет никакой родни, так что после исчезновения мужа они с детишками были бедны как церковные мыши. Отец стал заботиться о них и, даже вернувшись на родину, каждый месяц посылал им деньги.

– Боже праведный! Но ведь, имея на руках родных детей…

– Он как-то умудрялся справляться. – Голос Макса внезапно помрачнел. – Видит бог, мы были не богаты, а жизнь актера и в лучшем-то случае чертовски непостоянна, но знаешь, иногда даже пугает, как мало требуется греческой семье, чтобы совсем неплохо сводить концы с концами. Отец полностью содержал их, пока Мария не вышла на работу, и даже потом еще как-то поддерживал, пока близнецы понемногу не начали зарабатывать. – Он вытянул ногу и носком ботинка запихнул полено глубже в слой пылающих углей. – Мы почти каждый год приезжали сюда на каникулы, так я и выучил греческий, а близнецы – английский. Мы чудесно проводили время, и отец очень любил бывать здесь. Я признателен судьбе, что в трудный час смог отвезти его в такое место, как это… Все равно что иметь про запас еще одну семью. Это помогло ему гораздо больше всего остального – чувствовать, что ты кому-то нужен.

– Силы небесные, да он нужен тысячам людей! Но я понимаю, это другое дело. Так, значит, он вернулся сюда в поисках покоя и отдыха для души, а тут как раз погиб Спиро. Должно быть, для него это было тяжелым потрясением.

– Самое худшее состояло в том, что Мария никак не могла поверить, что ее сын мертв. Она не переставала умолять отца выяснить, что с ним произошло на самом деле, и привезти его назад. Судя по всему, она вознесла святому Спиридиону особую молитву и просто не могла поверить, что Спиро утонул. Вбила себе в голову мысль, будто он последовал за своим отцом и его можно вернуть домой.

Второй окурок полетел вслед за первым, ударился о железную решетку и отскочил обратно на пол перед очагом. Макс поднялся, подобрал окурок, сунул его в огонь и остался стоять, прислонившись плечом к высокой каминной полке.

– Конечно, с ее стороны это было совершенно безосновательно и безрассудно, особенно после рассказа Мэннинга, но ведь матери не всегда слушают доводы разума, и потом, оставался еще крошечный шанс, что бедняге и в самом деле удалось выплыть. Мой отец был не в состоянии сам заняться этим, и я знал: ни он, ни Мария не обретут душевного спокойствия, пока не будут твердо знать, что сталось с телом Спиро. Поэтому я взял это на себя и начал наводить справки везде, где только мог, чтобы в первую очередь выяснить, куда его вынесло на берег, живого или мертвого. Попросил одного знакомого в Афинах постараться как-нибудь раздобыть информацию с албанской стороны. Словом, я делал все, что мог, но без результата. Спиро никто и нигде не видел, ни на греческом побережье, ни на албанском.

– А я-то еще читала тебе нотации про то, что надо помогать другим, – произнесла я. – Прости.

– Ну, ты же не могла знать, что это дело касается и меня.

– Да, я скорее решила бы, что это дело Годфри.

– Пожалуй. Но местные греки были твердо убеждены, что искать Спиро – наша задача, отца или меня. Так что полиция держала с нами связь, и мы знали, что получаем всю информацию по делу. И когда Янни Зоулас вышел в ночь субботы в обычную контрабандную вылазку и действительно получил от своего албанского сообщника новости о Спиро, то сразу отправился к нам. По крайней мере, почти сразу. Вечером в воскресенье ты как раз видела, как он шел сюда.

Я так и подскочила на стуле.

– Новости о Спиро? Хорошие?

Но я уже знала ответ прежде, чем Макс успел открыть рот. Глаза его так блестели, что мне сразу вспомнилось, как светился Адони, глядя на меня на лестнице.

– О да. Янни пришел к нам, чтобы сказать, что Спиро жив.

– Макс!

– Да, я знаю. Можешь себе вообразить, что мы испытали. Его вынесло на албанское побережье, со сломанной ногой и на последнем издыхании, но он выжил. Нашли его простые береговые жители, пастухи, и они не видели причин сообщать о своей находке в государственную полицию, или как там она у них называется. Большинство тамошнего населения знает про контрабанду, и, насколько я понимаю, эти люди решили, что Спиро тоже как-то в ней замешан, поэтому предпочли помалкивать. Более того, они сообщили местному контрабандисту, который, само собой, знал Мило, сообщника Янни, а тот в субботу пересказал новости самому Янни.

– О, Макс, но это же чудесно! Правда! Янни его видел?

– Нет. Сообщение пришло через третьи руки. Мило не очень-то силен в греческом, так что Янни услышал от него лишь голые факты и настоятельную просьбу, которую Спиро как-то ухитрился ему втолковать, чтобы никому, даже Марии, не говорили о том, что он жив. Только мне, моему отцу и Адони – людям, которые уж как-нибудь сумеют его оттуда вытащить. – На миг Макс умолк. – Что ж, мы, разумеется, не могли обратиться в полицию и вытащить Спиро нормальным путем, не то у его спасителей, не говоря уже о Янни и Мило, возникли бы серьезные неприятности. Поэтому Янни назначил встречу, чтобы на следующую ночь привезти Спиро домой.

– И вчера вечером, когда поехал туда, наткнулся на береговую охрану и был ранен?

Макс покачал головой:

– Он не мог поплыть на встречу один: вытащить бедного мальчика – задача не для одного человека. Не забывай, он ведь в лубках и не может сам ходить. Нет, вечером в воскресенье Янни попросил меня отправиться вместе с ним. Встречу назначили на сегодняшнюю ночь. Мило с другом должны были привезти Спиро, а мы с Янни – забрать его. Так что, сама понимаешь…

Я уже не слышала, что он там говорит. Наконец-то все сложилось воедино, и я могла лишь дивиться своей тупости, не давшей мне раньше понять все до конца. Глаза мои невольно уставились на забинтованное запястье Макса. Перед мысленным взором вихрем пронеслись все события этой ночи: то, как он старался пробраться через лес никем не замеченным, мое впечатление, будто мимо прошел не один человек, уханье совы, оживленное лицо Адони…

Я вскочила на ноги:

– Добыча! Адони и добыча! Ты взял Адони и вместе с ним отправился на сегодняшнюю встречу! Ты хочешь сказать, что все уже сделано? Вы действительно привезли Спиро домой?

Глаза его смеялись.

– Именно. И сейчас он здесь, слегка вымотавшийся, но живой и почти здоровый. Я же говорил тебе, что наша ночная работа многого стоит.

Я снова плюхнулась на стул.

– Просто не верится. Это… это же чудесно! Ох, какую великолепную свечу сможет зажечь Мария на нынешнюю Пасху! Подумай только о Марии, Миранде, сэре Джулиане, Годфри, Филлиде… Как же все будут счастливы! Не могу дождаться дня, чтобы своими глазами увидеть, как разлетается кругом эта новость!

Лицо его мгновенно погасло. Наверное, виной тому была лишь игра моего воображения, но мне показалось, будто даже веселое пламя в очаге потускнело.

– Боюсь, – мрачно произнес Макс, – эту новость рано обнародовать. Пока еще рано.

– Но… – я осеклась в полном изумлении, – а как же его мать и сестра? Почему, во имя всего святого? Он ведь уже дома, в безопасности. За пределами Албании ему нечего бояться. И вовсе ни к чему впутывать в это дело Мило – можно никому не говорить, что Спиро вообще ступал на албанскую землю. Придумаем какую-нибудь историю…

– Я думал об этом. Скажем, что его выбросило на один из островков в проливе и он ухитрился привлечь наше внимание, когда мы ездили ловить рыбу. Такой рассказ не обманет ни греческую полицию, ни доктора, но для общего успокоения и очистки совести вполне сойдет. Однако дело не в этом.

– Тогда в чем же?

Он заколебался, а потом медленно сказал:

– Возможно, Спиро все еще угрожает опасность. Не с той стороны, а здесь. То, что коснулось его, коснулось и Янни. И вот Янни мертв.

Что-то в его лице – его явное нежелание говорить – испугало меня. Я вдруг поймала себя на том, что непроизвольно начала яростно протестовать – пожалуй, слишком яростно, как будто могла тем самым прогнать нежеланное знание прочь.

– Но мы ведь знаем, что случилось со Спиро! Он упал за борт яхты Годфри! Как ему может грозить еще какая-то опасность? А смерть Янни была несчастным случаем! Ты же сам так сказал!

Наконец я замолчала. Стояла столь напряженная тишина, что было слышно сумасшедшее тиканье часов с кукушкой и шелест шелка, когда мои руки судорожно вцепились в коленки.

– Продолжай, – тихо попросила я. – Говори начистоту, уже можно. Ты намекаешь, что Годфри Мэннинг…

– Я ни на что не намекаю. – Голос его был резок, чуть ли не груб. – Я говорю прямо. Так и есть. Годфри Мэннинг выбросил Спиро за борт и оставил тонуть.

Снова тишина, но уже совсем другая.

– Макс, я… я не могу в это поверить. Прости, но это невозможно.

– Это факт, не больше и не меньше. Так говорит Спиро. Ты забыла, что я с ним уже разговаривал. Он это говорит, и я ему верю. У него нет причин лгать.

Секунды пролетали одна за другой. Теперь, решив рассказать мне все, Макс забрасывал меня фактами, как камнями. И они ранили, как настоящие камни.

– Но – зачем?

– Не знаю. Спиро тоже не знает. И это, как подумаешь, придает его рассказу еще больше правдоподобия. У него не было никаких причин выдумывать подобную историю. Он ошарашен случившимся не меньше тебя и меня. – И Макс добавил, уже мягче: – Прости, Люси, мне очень жаль, но, боюсь, это правда.

Минуту или две я сидела молча, не думая, а просто уставившись на руки, вертя на пальце огромный бриллиант и следя, как дробятся и играют на мелких гранях отсветы пламени. Оцепенение медленно начало слабеть, и я снова обрела способность думать.

– А ты уже подозревал Годфри раньше?

– Нет, – пожал плечами Макс, – с какой стати? Но, получив от Янни то сообщение, я сильно удивился, что нельзя говорить Годфри. В конце-то концов, держать новости в тайне от матери и сестры Спиро – это еще казалось разумным, потому что они были бы так счастливы, что могли выдать себя прежде, чем Янни все уладит. Но Годфри – дело другое. Все думали, что он принимает судьбу Спиро близко к сердцу, и потом, у него яхта гораздо лучше моей моторки. Более того, он опытный моряк, а я нет. Я бы ожидал, что его скорее позовут на выручку, чем меня или Адони. Не так уж много, но все это заставило меня призадуматься. А потом, когда после странного предупреждения Спиро на следующее же утро Янни нашли мертвым, я начал задумываться еще сильней.

– Но не предполагаешь же ты, – начала я, – не можешь же ты предполагать, что это Годфри убил Янни Зоуласа? Макс…

– То, что я рассказал тебе про Спиро, – факт. Что же случилось с Янни – лишь догадки. Но на мой взгляд, одно убийство следует за другим, как ночь за днем.

– Убийство.

Не знаю, произнесла ли я это слово вслух, но Макс кивнул:

– Я более чем уверен в этом. Один и тот же метод. Янни сильно ударили по голове и выкинули в море. А бутылка джина, по-моему, была отличным дополнительным штрихом.

– Он ведь ударился о гик. Полиция сказала, там были волосы и…

– Его вполне могли ударить о гик во второй раз. Кто угодно может ударить потерявшего сознание человека о такой удобный кусок дерева – достаточно твердый, чтобы убить жертву, перед тем как выкинуть ее в море, и уж тем более достаточно твердый, чтобы скрыть следы первого удара. Я не преподношу это как законченную теорию, говорю лишь, что так вполне могло быть.

– А зачем ты возвращался к телу после нашего ухода?

– Когда Янни покинул нас в воскресенье вечером, я слышал, как его лодка выходит в море, и удивился, неужели ему хватило глупости, чтобы отправиться обратно на свой страх и риск и встрять в проблемы с пограничниками. Поэтому можно было ожидать, что у него обнаружится пулевое ранение или еще что-нибудь этакое, из-за чего начнется серьезное расследование. Я ужасно беспокоился, как бы власти не начали особенно активно патрулировать местные воды прежде, чем я доставлю Спиро домой в целости и сохранности.

– Понятно. А твое запястье – тоже работа пограничников?

– Да, шальная пуля, и к тому же единственная. Честно, всего-навсего царапина – покажу ее доктору, когда повезу Спиро лечить ногу. Должно быть, они что-то услышали и выстрелили наугад. Мы были уже почти вне досягаемости выстрелов, и их прожекторы нас тоже не достали бы.

– Полагаю, – устало произнесла я, – ты знаешь, что говоришь, но мне все это кажется слишком… слишком невероятным. Я в этой истории вообще ничего не понимаю – с самого начала.

– Бог ты мой, а кто понимает? Но повторяю тебе, насчет Янни это все сплошные догадки и нет смысла обсуждать их сейчас. Первым делом надо снова поговорить со Спиро. Пока он успел только сообщить мне голые факты. Прежде чем решать, что предпринять дальше, хотелось бы послушать остальное. Наверное, он уже достаточно пришел в себя, чтобы рассказать нам точно, что же там все-таки произошло. Возможно, он сам не сознает, но у него вполне могут иметься какие-то ключи к ответу на вопрос, зачем Мэннинг пытался его убить. Тогда это может пролить свет и на гибель Янни. И на то, из-за чего понадобилось совершать два убийства подряд. – Макс резко выпрямился. – Словом, сама понимаешь, необходимо передать бедного мальчика в руки властей, но так, чтобы у Годфри не зародилось даже тени подозрения, что Спиро не разделил участи Янни. Хочешь пойти и повидаться с ним?

Я удивленно поглядела на него:

– Я? Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Если ты не против. Говорю же, я хочу, чтобы ты помогла мне, и – если согласишься – тебе лучше знать про все это столько же, сколько знаем мы.

– Конечно. Сделаю все, что смогу.

– Милая. Ну пойдем. Нет, перестань смотреть на меня такими глазами и не волнуйся. Все это, как ты сказала, действительно совершенно невероятно, но когда попадаешь в такую ситуацию, приходится принимать условия игры. Сейчас мы должны больше всего заботиться о безопасности, а в настоящий момент это значит – поверить Спиро. Хорошо?

Я кивнула, насколько могла кивнуть, уютно припав лицом к его плечу.

– Тогда слушай. Как я понимаю, в первую очередь мне необходимо утром же отвезти паренька в Афины, в больницу, а потом в полицию. После того как он расскажет там свою историю, ему можно будет вернуться домой и ничего не бояться. – Макс отпустил меня. – Ну что, идем?

– Где он?

Макс рассмеялся:

– Прямо у нас под ногами, в самой что ни на есть готической, но весьма надежной темнице, а Адони несет над ним стражу, вооруженный одной из исправных винтовок этого чертового арсенала Лео. Пойдем же. Прямо под часы с кукушкой и направо – выйдешь к темнице!

Сразу же за дверью начинались уводящие вниз широкие каменные ступени. Макс коснулся выключателя, и путь нам осветил слабый желтоватый свет. За спиной затворилась тяжелая дверь, и я услышала, как поворачивается ключ в замке.

– Я пойду первым, ладно?

Я последовала за Максом, с любопытством оглядываясь по сторонам. Виденные мной до сих пор помещения Кастелло заставляли ожидать от подвала бог весть каких ужасов, и вряд ли я удивилась бы, обнаружив свисающие со стен на цепях полуистлевшие скелеты. Однако подземный коридор, куда привели нас ступеньки, оказался совершенно безобиден и ничем не примечателен, если не считать обрамлявших просторный проход стеллажей для вина, по большей части пустых. Пол и стены прямо-таки поражали своей удивительной чистотой и полным отсутствием пыли и паутины – непременных атрибутов подобного места в Англии. Воздух пах свежестью и чуть-чуть влагой.

Я сказала об этом Максу, и он кивнул:

– Через несколько минут сама увидишь почему. Вообще-то, у нас здесь винный погреб, но дальше он переходит в естественные пещеры. Не знаю, где они открываются на поверхности – наверное, отверстие не больше каминной трубы, – но воздух тут всегда свежий, и чувствуется запах моря. Внизу тоже стоят стеллажи для вина. В прошлом веке, когда было принято выпивать по четыре бутылки в день, для погреба требовалось много места. Во всяком случае, когда хозяева построили Кастелло, им, должно быть, показалось самым естественным воспользоваться пещерами под утесом.

– Изумительно. Полагаю, твой отец говорил именно о них.

– Да. Большинство прибрежных утесов изрезано пещерами, но ему нравится думать, будто пещера Кастелло и является настоящей кельей Просперо. А когда я намекаю, что вряд ли тут когда-то имелся нормальный выход наружу, он говорит, что это не важно. Я так понимаю, что это очередная «поэтическая правда» вроде мартышек.

– Ладно тебе! Такая милая романтическая история, и я за нее горой! В конце-то концов, что такое факты? Мы получаем их каждый день… А где мы теперь по отношению к «снаружи»?

– Пока еще движемся вдоль фундамента дома. Сама пещера находится под южным мысом, причем на порядочной глубине. Сейчас еще раз спустимся по лестнице, а там будет естественный проход к пещере. Погоди, вот и пришли.

Мы уже одолели две трети коридора. Макс остановился и повернулся к одному из пустых стеллажей. Я недоуменно наблюдала за ним. Он ухватился за полку, на взгляд ничем не отличающуюся от остальных выступов каменной стены, и изо всех сил потянул за нее. Узкий кусок стены вдруг поддался – тяжеловесно и отнюдь не бесшумно – и выехал в проход. За ним темнел, уходя во мрак, вертикальный проем.

– Боже мой! – воскликнула я, и Макс засмеялся.

– Правда здорово? Говорю же тебе, в Кастелло есть все! Говоря начистоту, у меня имеется сильное подозрение, что старый Форли хранил лучшие вина именно здесь, подальше от дворецкого… Теперь осторожней, дальше электричества нет. Я захватил фонарик – вот, подержи, пожалуйста, минутку, пока я закрою за нами дверь. Да не гляди так испуганно!

– А она не захлопнется и не замурует нас тут навсегда, пока наши кости не побелеют?

– Как ни жаль, даже до утра не замурует. Сюда. Дай мне фонарик, пожалуйста. Я пойду впереди.

Второй пролет ступенек, заметно круче первого, был, судя по всему, сделан не из гладких плит, а вырублен в самой скале. От подножия лестницы, уводя вниз и теряясь во тьме, вился прорезанный в каменной толще проход. Макс пошел вперед, освещая путь фонарем. Стены поблескивали от сырости, свежий воздух повеял сильнее и стал ощутимо солоней, а каменные своды над нами хранили – вероятно, лишь в моем воображении – слабый, отдаленный гул, похожий на шелест прибоя в ракушке. В какой-то момент мне показалось, будто я и вправду различаю шум моря, но это впечатление тут же исчезло. В спокойном холодном воздухе звучали лишь наши шаги по камням.

Макс повернулся ко мне. Электрический желтый свет, отбрасывавший кругом резкие тени, на мгновение превратил его лицо в лик незнакомца. Тень его, искривленная и огромная, прыгала по неровной стене.

– Далеко еще?

Голос мой звучал как-то непривычно, словно эхо шепота в гулком зале.

– За угол, – ответил Макс, – и вниз по пяти, нет, шести ступенькам… Ага, а вот и сторожевой пес.

Луч фонаря высветил бледное пятно запрокинутого лица и голубовато-стальной блеск на дуле ружья.

– Адони? Это Макс. Я привел с собой мисс Люси. Он в порядке?

– Да, сейчас ему лучше. Он проснулся.

За спиной Адони висела занавеска из какой-то грубой ткани вроде мешковины, а снизу пробивался тусклый теплый свет. Адони отдернул занавеску передо мной и отступил в сторону. Макс выключил фонарик и жестом пропустил меня вперед. Я вошла в пещеру.

Она оказалась большой. Высокие сумрачные своды тонули в тенях, откуда, точно сосульки, свисали сталактиты, но стены до высоты шести – восьми футов были выбелены и заняты винными стеллажами, рамами и уютными округлыми бочонками. Один из этих бочонков, поставленный вертикально, образовывал стол. Водруженная на него старинная лампа года этак 1850-го – должно быть, одолженная из того же музея древностей наверху – распространяла вокруг нежно-оранжевый свет и радовала душу поблескиванием меди. Воздух был согрет стоявшей посреди комнаты прямо на полу керосинкой с кастрюлькой кофе. Откуда-то из тени доносилось мерное капанье: с одного из сталактитов в выбоинку в камне сочилась свежая вода. Звук этот казался мирным и домашним, как протекающий кран. Аромат кофе и сигарет, неяркий огонек керосинки еще больше усиливали неожиданный эффект уюта и спокойной расслабленности.

В дальнем углу пещеры на вбитых в стену рамах была устроена кровать, хоть и самодельная, но заманчиво мягкая и удобная на вид: два брошенных один на другой пружинных матраса, груда покрывал и пуховых подушек и огромнейшее стеганое одеяло.

Там-то и лежал Спиро, облаченный в нечто весьма смахивающее на пижаму сэра Джулиана (бледно-голубой шелк с алой отделкой). Он выглядел вполне спокойным и почти здоровым. Подставка из подручных материалов поддерживала одеяло, чтобы оно не давило на больную ногу.

Он поднял на нас глаза поверх чашки, слегка удивился при виде меня и метнул на Макса быстрый вопросительный взгляд. Макс ответил ему по-английски:

– Это сестра кирии[15] Форли. Она мой друг. И твой тоже. Она собирается помочь нам, и я хочу, чтобы она послушала твой рассказ.

Спиро внимательно, но без особой доброжелательности взглянул на меня. Круглые черные глаза, удивительно похожие на глаза его сестры, смотрели настороженно и оценивающе. Я, конечно, узнала в нем того паренька с фотографий, но лишь отдаленно. Те же густые пружинистые волосы, то же крепкое тело, те же сильные плечи и широкая шея – но ощущение здоровья и солнечного света (и счастья!) исчезло. Он был бледен, а пижама делала его особенно юным и трогательно-беззащитным.

Макс подвинул ко мне какой-то ящик вместо стула.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он паренька. – Болит?

– Нет.

В этой очевидной лжи не сквозило и тени бравады. Все было ясно и так. Просто человек не желает признаваться в слабости, а боль – одно из ее проявлений.

– Он немного поспал, – сообщил Адони.

– Вот и славно.

Макс примостился на краешке бочонка рядом с лампой. Его тень, огромная и черная, повисла на сводах пещеры. Минуту-другую он внимательно разглядывал младшего из двух друзей, а потом обратился к нему:

– Если тебе уже лучше, мне бы хотелось, чтобы ты рассказал нам точно, что с тобой приключилось. И на этот раз, пожалуйста, со всеми подробностями.

– С чем с чем?

– Все, что сможешь вспомнить, – пояснил Макс, а Адони тихонько добавил что-то по-гречески.

– Хорошо.

Спиро допил кофе и, не глядя, протянул чашку Адони. Тот взял ее, тихо отнес в сторонку, а потом снова вернулся к кровати и примостился на краешке, свернувшись, грациозно, как кошка, поближе к голове и подальше от больной ноги. Достав из кармана две полученные от Макса сигареты, он засунул в рот обе сразу, раскурил и передал одну Спиро. Спиро взял ее, не удостоив Адони ни словом, ни взглядом, но, в отличие от его обращения со мной, здесь не чувствовалось ни замкнутости, ни отстраненности, ни недружелюбия. Сразу было видно, что эти два молодых человека знают друг друга так хорошо, что слова им почти не нужны. Они сидели бок о бок, опершись о груду подушек, – Адони, грациозный и непринужденный, и Спиро, набычившийся и настороженный, нервно затягивающийся и прячущий сигарету в кулаке, как делают простолюдины.

Он бросил еще один внимательный взгляд в мою сторону и больше не обращал на меня ни малейшего внимания, всецело сосредоточившись на Максе, как будто тот собирался судить его – сразу и судья, и спаситель, и истина в последней инстанции. Макс же слушал, не двигаясь, замерев на месте. Его огромная горбатая тень протянулась через пол на стену и выше – до середины сводчатого потолка пещеры.

Спиро рассказывал медленно, на лице его все явственней проступали следы утомления и подавленности. Почему-то я совершенно не помню, на каком языке он говорил: то ли он хорошо владел английским, то ли Макс и Адони переводили по ходу дела – подозреваю, что, скорее всего, второе. Но как бы то ни было, рассказ струился живо и образно, наливаясь яркими красками в этом темном погребе, где светила тусклая лампа и пахло табачным дымом, с которым смешивалось слабое благоухание, исходившее от шелкового халата Джулиана Гейла, а два юноши свернулись калачиком на груде одеял и подушек.

Наверное, эта странная, непривычная обстановка, поздний час, усталость и недавний эмоциональный всплеск, связанный с Максом, каким-то образом обострили мое восприятие, но впоследствии вся эта сцена всегда казалась мне всего лишь сном. И в этом сне я обнаружила вдруг, что полностью поверила в вину Годфри и хотела теперь только услышать, как именно он совершил свое преступление. Наверное, завтра, при свете дня, дело обретет другой оттенок, однако теперь чудилось, что самое невероятное может обернуться правдой, даже теория старого актера, будто эта пещера – келья Просперо и здесь, на этом грубом полу, неаполитанские лорды ждали, чтобы услышать историю давно утонувшего герцога, как я сейчас ждала услышать историю Спиро.

В тот день я спала очень долго. Первое, что помню, это звук открываемых ставней, а потом резкое горячее сияние солнца, ударившего мне прямо в глаза.

– Проснись, проснись, Рип ван Винкль![16] – произнес голос Филлиды.

Я пробормотала что-то, с трудом вырываясь из глубин сна, а она добавила:

– Годфри звонил.

– Что? – Я сощурилась от яркого света. – Звонил мне? Что ему надо… Ты сказала, Годфри?

Нахлынувшие воспоминания разом пробудили меня и заставили рывком подняться с подушки – так резко, что я поймала на себе удивленный взгляд сестры. Он помог мне прийти в себя.

– Это я со сна, – пояснила я, протирая глаза. – Ради бога, который час?

– Уж полдень, дитя мое.

– Боже! А по какому поводу он звонил?

– Ну конечно, узнать, добралась ли ты с кольцом до дому в целости и сохранности.

– А он что, боялся, как бы мистер Гейл не украл его en route?[17]

Я слишком поздно уловила ядовитые нотки в своем голосе, и сестра поглядела на меня с любопытством, но только сказала:

– Я чересчур резко тебя разбудила. Ничего, я принесла тебе кофе. Держи.

– Ты ангел… Спасибо. Всеблагое Небо, я, должно быть, спала как убитая… Твое кольцо там, на столике. А-а, ты уже взяла его.

– Можешь ручаться спасением души, что взяла. Я пришла за ним уже битых два часа назад, но рука не поднялась тебя будить, ты была вся никакая, бедная детка. – Она повернула руку в луче солнца, и бриллиант вспыхнул ярким блеском. – Слава богу! Люси, огромное спасибо, я действительно страшно признательна! Я бы свихнулась сидеть здесь всю ночь, гадая, не забрел ли туда кто-нибудь и не стащил ли его. И я бы ни за что не отважилась пойти туда сама! Во сколько, ради всего святого, ты вернулась?

– Сама не знаю, – честно ответила я. – У меня остановились часы. Я думала, в них вода попала, а оказалось – просто забыла завести. В какой-то ужасный час утра. – Я засмеялась. – Там и вправду возникли кое-какие осложнения. Разве Годфри тебе не рассказал?

– Я не вполне уловила суть. Что-то про дельфина на пляже и как вы с Максом Гейлом вместе с ним сверзились в воду. Должна сказать, все это звучало крайне неправдоподобно. Что случилось?

– Более-менее это самое. – Я изложила ей краткую и соответствующим образом урезанную версию спасения дельфина, заканчивая появлением Годфри. – Боюсь, в ванной ты найдешь жалкие остатки своей драгоценной пластмассовой косметички. Мне очень жаль, но надо было хоть чем-то воспользоваться.

– Боже правый, эта рухлядь! Тоже мне сокровище!

– Рада слышать. Судя по тому, как ты говорила о ней вчера вечером, я уж решила, это чуть ли не святая реликвия.

Филлида убила меня взглядом и скрылась в ванной.

– Сама знаешь, вечером я была не в себе.

– Это точно.

Я потянулась к кофейнику, который она поставила рядом с кроватью, и налила себе еще кофе.

Она вылетела из ванной, помахивая косметичкой, зажатой между большим и указательным пальцем.

– Жалкие остатки, так ты сказала? Полагаю, ты и понятия не имеешь, что сталось с моей губной помадой от Лиззи Арден?

– Господи, надо понимать, она тоже относится к числу святых реликвий?

– Ну, она была золотой.

Я отпила кофе.

– Ты найдешь ее в кармане халата сэра Джулиана Гейла. Я ее там забыла. Еще раз прости. Можно сказать, я тоже была не в себе вчера вечером.

– В халате Джулиана Гейла? Час от часу не легче! Что произошло? – Фил присела на краешек постели. – Я как ненормальная пыталась не засыпать до твоего прихода, но эти зверские пилюли свалили меня сразу же, как Годфри позвонил и я перестала волноваться. Продолжай. Я хочу знать, что пропустила.

– О, да ничего особенного. Мы оба вымокли, так что мне пришлось зайти в Кастелло высушиться, а они угостили меня кофе, и я приняла ванну… Фил, ну и ванная! Ты не поверишь, что это за кошмар… ой, прости! Я и забыла, это ведь фамильный замок Форли. Ну, тогда ты знаешь эту ванную комнату.

– Их там две, – сказала Филлида. – Не забывай, в Кастелло двадцать спален. Нельзя же упускать из виду удобства. Да, смело скажу, я знаю эти ванны. Тебе какая досталась – алебастровая или порфировая?

– В твоих устах это звучит как Новый Иерусалим. Не знаю, никогда не жила на подобном уровне. Ванна была довольно неприятного темно-красного цвета с белыми точечками, совсем как протухшая колбаса.

– Порфировая, – опознала сестра. – А вода была горячей?

– Кипяток.

– В самом деле? Должно быть, они что-то с ней сделали. В наше время вода была в лучшем случае теплой, а я даже помню специальный кран для морской воды, которую как-то умудрялись выкачивать из пещер. Знаешь, под Кастелло полно пещер.

– Правда?

– В них раньше хранили вино.

– Вот здорово.

– Только одно неудобство: там всегда попадались всякие ракушки и прочий мусор, а однажды даже маленький кальмар.

– Ну надо же!

– Так что Лео это прекратил. Предполагалось, что это очень полезно для здоровья, но всему есть свои пределы.

– Это точно, – согласилась я. – А ракушки в вине, несомненно, один из них.

– Ракушки в вине? О чем, ради всего святого, ты говоришь?

Я поставила пустую чашку.

– Не знаю. Мне казалось – о винном погребе.

– Морские ванны, балда! Лео их прекратил. Ага, ясно, ты надо мной смеешься… Ну ладно, а что дальше? Ты приняла ванну. Я, правда, все равно ума не приложу, как ты получила там горячую воду, эти нагреватели просто не могут работать. Они съедали по тонне угля в день, и требовалось три раба, чтобы топить их без перерыва.

– Адони и Спиро смастерили колонку для подогрева.

– Боже праведный! – произнесла Филлида с благоговением. – И она работает?

– Да говорю же тебе, вода была чудесной. Более того, там были горячие батареи, чтобы высушить платье, и электричество в соседней спальне. Ну а пока мои вещи сохли, я позаимствовала халат сэра Джулиана – вот почему и оставила всю твою косметику в карманах, – а еще выпила кофе и съела яичницу с беконом на кухне. Потом Макс Гейл проводил меня с бриллиантом домой, вот и конец саге. – Я откинулась на подушку и улыбнулась Филлиде. – Надо признать, все это было довольно весело.

– Похоже на то! Макс Гейл вел себя цивильно?

– О да. Еще как.

– Должна сказать, меня удивляет, что он тебе помог. Я-то думала, он, наоборот, старается избавиться от дельфина.

– Знаешь, оказывается, это не он. Он мне помог, стоило только заикнуться о помощи. И это не его отец, тут я тоже уверена. Думаю, это был какой-нибудь местный громила, вышедший с ружьем поразвлечься. – Я села и откинула покрывало. – Пожалуй, мне лучше встать.

Сестра бросила взгляд на часы и вскочила с испуганным восклицанием.

– О боже, надо бежать, если я не хочу опоздать.

– Куда ты собираешься?

– Уложить волосы, а еще я собиралась пройтись по магазинам, так что решила провести ланч в городе. Надо было разбудить тебя пораньше и предложить поехать со мной, но у тебя был такой усталый вид… Если останешься, на завтрак есть холодное мясо и фруктовый пирог, но если хочешь поехать, буду только рада. Успеешь собраться? Мне надо выезжать через двадцать минут.

Я заколебалась.

– А Годфри ждет, что я ему перезвоню, да?

– О Небо, я и забыла. Насколько я поняла, он умирает от желания услышать из первых уст все насчет ваших ночных приключений. Я сказала ему, что уезжаю, не то пригласила бы его в гости, но, думаю, он намеревается позвать тебя на ланч. – Она замолчала, взявшись за ручку двери. – Ага, снова звонок. Должно быть, он. Что ему сказать?

Я потянулась за чулками и села, натягивая их, прикрывая этим занятием лихорадочную работу мысли.

Очевидно, Годфри крайне любопытно узнать, что произошло в Кастелло вчера вечером – что сказал нам сэр Джулиан и как Макс на это отреагировал. Если бы удалось оттянуть встречу до завтра, я могла бы сыграть на этом любопытстве, чтобы удалить его с пути Макса.

– Скажи, – решилась я наконец, – что я в ванной или еще где-нибудь и не могу подойти к телефону. Скажи, я еду с тобой и не знаю, когда вернусь, но перезвоню ему… Нет, пусть сам перезвонит. Вечером.

Фил приподняла бровь:

– Неуловимая, а? Ладно. Так, значит, едешь со мной?

– Нет, не успею собраться, но все равно спасибо. Побездельничаю, поброжу вокруг, попозже спущусь на пляж.

– Вот и замечательно, – ласково согласилась сестра и пошла утихомиривать телефон.

Я вовсе не собиралась на пляж, поскольку было более чем вероятно, что Годфри будет искать меня там. Но мне хотелось сходить в Кастелло и удостовериться, что Макс и Спиро благополучно уехали. Звонить по телефону я побаивалась, да и в любом случае сомневалась, что сэр Джулиан захочет разговаривать со мной сегодня утром, но питала надежду отыскать в саду Адони и повидаться с ним наедине.

Поэтому я поспешила расправиться с холодным ланчем, а потом, сказав Миранде, что пойду на пляж, отправилась к себе в спальню за вещами.

Однако, когда я вышла, девушка ждала меня в холле с каким-то сверточком в руке.

– Для меня? – удивилась я. – Что это?

– Только что принес Адони. Какие-то вещи, которые вы там оставили вчера вечером.

Я взяла у нее сверток и ощутила сквозь бумагу твердые очертания губной помады и пудреницы Фил.

– Как мило с его стороны. Я только что думала сходить туда за ними. Он еще здесь?

– Нет, мисс, он не стал задерживаться. Но велел передать вам, что все в порядке.

В голосе ее звучала чуть слышная нотка любопытства. Я обратила внимание, что глаза Миранды ярко сверкают, а на щеки вернулся румянец. На миг я даже подумала, уж не обронил ли ей Адони какой-то намек на правду.

– Я рада. Он тебе рассказывал, какое у нас вышло приключение вчера ночью?

– С дельфином? Да, он мне говорил. Вот, верно, было странно. – Для ее греческого разума страннее всего было то, что кто-то взял на себя столько хлопот. – Но ваша куртка, мисс Люси! Не знаю, смогу ли когда-нибудь привести ее в порядок!

Я засмеялась:

– Что, немного поистрепалась? Думаю, ты очень удивилась, чем это я там занималась.

– Я догадалась, что вы, должно быть, упали в море – из-за вашего платья и куртки… да и ванная комната, по-по-по. Я выстирала платье, но для куртки нужно бы средство посильнее.

– О господи, еще бы, но не стоит так беспокоиться. Огромное спасибо за платье, Миранда. Ну ладно, когда снова увидишь Адони, не могла бы ты поблагодарить его за то, что он принес все эти вещи? И за сообщение. Так, значит, все в порядке – и все, да?

– Да.

– Замечательно, – сердечно сказала я. – А то я волновалась. Сэр Джулиан не очень хорошо чувствовал себя вчера вечером, и я за него тревожилась.

Девушка кивнула:

– Он отоспится и снова будет в порядке.

Несколько секунд я остолбенело смотрела на нее, а потом поняла, что она прекрасно знает, каков смысл моих осторожных недомолвок, но ее это нисколько не волнует. Опять-таки греческое мышление: если мужчина любит время от времени напиваться, то кого это касается, кроме него самого? Его женщины должны просто принять это, как принимают и все остальное. Жизнь здесь имеет свою блистательную простоту.

– Очень рада, – повторила я и направилась к сосновому лесу.

Едва оказавшись вне пределов видимости из дома, я сошла с тропинки и полезла вверх по склону через чащу к прогалине, где деревья росли реже и на вершине скалистого выступа торчало несколько разрозненных сосен. Там я расстелила в теньке коврик и легла.

Землю вокруг устилал густой слой опавших иголок, здесь и там сквозь него пробивались мягкие пушистые побеги стелющегося плюща, прелестные тускло-красные орхидеи и сиреневые ирисы с белыми прожилками. Кастелло был скрыт за деревьями, но со своего уступа я различала на южном мысу крышу виллы Рота. Снизу виднелся дом Форли. Вдалеке, за сверкающей гладью моря, простирались горы Эпира. С них уже почти сошел снег, но дальше к северу еще блистали белизной албанские вершины. Там, за ними, находились скалы, куда выбросило Спиро и откуда Макс привез его под ружьями пограничников. И там, разноцветным сгустком под фиолетовыми холмами Эпира, притаилась Игуменица, где ходил паром…

Я захватила с собой книгу, но читать не могла и в самом скором времени увидела то, что и ожидала увидеть: Годфри, целеустремленно шагающего по тропинке вокруг мыса. В бухту он спускаться не стал – просто постоял там некоторое время, словно высматривая кого-то на пляже или в море, и я уже решила, что сейчас он пересечет песчаный склон и поднимется к дому Форли, но он не стал этого делать. Помаячил несколько минут на обрыве, повернулся и ушел восвояси.

Чуть позже взгляд мой привлек какой-то движущийся блик, белый лоскуток над вершинами деревьев, окаймлявших море, а через несколько минут из-за дальнего края мыса появилась яхта под парусом, оставляющая на сверкающей синеве четкую изогнутую полосу белоснежной пены.

Подперев рукой подбородок, я с интересом разглядывала ее.

Она напоминала яхту, которая была у Лео несколько лет назад и на которой я как-то провела каникулы в год окончания школы. Моторное судно с парусом, футов тридцать в длину и – насколько я могла судить – с опускающейся мачтой. Последнее казалось вполне правдоподобным, поскольку из какой-то обрывистой фразы Годфри я заключила, что яхту строили в Голландии и она вполне могла быть приспособлена к прохождению по каналам и под низкими мостами. Но даже если и нет, вчера вечером я поняла также, что яхта обычно стояла на якоре не в бухте, а в эллинге, а если его строили с тем же грандиозным размахом, что и Кастелло, и рассчитывали на несколько кораблей, то там действительно нашлось бы достаточно места для мачты в сорок с лишним футов. Корпус яхты был серым, по носу тянулась белая линия. Чудесный корабль. В любое другое время я бы лежала тут, сонно восхищаясь его изящными очертаниями и красотой контура, но сегодня лишь гадала про себя, какова скорость яхты – должно быть, семь-восемь узлов, – и прищуривалась, чтобы лучше рассмотреть маленькую черную фигурку у руля – Годфри.

Море блестело и играло вдоль серого корпуса (серого – для камуфляжа?), за кормой пенился белый след. Вот яхта повернулась, прекрасная, между мной и солнцем – и я больше не видела ничего, кроме крылатой тени, направляющейся в открытое море, а потом к югу, в сторону города Корфу.

Мы договорились встретиться на следующий день сразу после ланча. Вообще-то, Годфри пригласил меня на ланч, и, слушая его, можно было подумать, будто он только и мечтает о моем обществе, но поскольку я не льстила себе мыслью, что на самом деле ему нужно от меня что-либо, кроме информации, и не имела ни малейшего представления, надолго ли мне удастся его задержать, то сослалась на уже назначенную на ланч встречу, однако позволила себе проявить приличествующий случаю сдержанный энтузиазм по поводу совместной автомобильной прогулки ближе к вечеру.

Я даже сама предложила маршрут. Не то чтобы у меня был особо широкий выбор: дорога на север едва ли была проходима для машины, которая представляла определенную ценность для владельца, так что я, понятно, не могла предложить Годфри отправиться туда. Волей-неволей приходилось двигаться на юг – именно той дорогой, по которой должны были возвращаться Макс и Спиро. По счастью, там имелось ответвление на Палеокастрицу, знаменитое место на западном побережье, куда я могла рваться на вполне законных основаниях. По правде сказать, я и впрямь высмотрела это место на карте, но отказалась от идеи съездить туда, потому что путь, по всей видимости, шел через горы и я не решилась воспользоваться машиной Фил. Со мной за рулем (доверительно сообщила я Годфри) это было бы сплошное испытание для нервов, а с Фил – чистой воды самоубийство. Но вот если бы Годфри меня свозил и если его машина одолеет подъем…

Он засмеялся, похоже довольный, и изъявил полнейшую готовность рискнуть на любой подъем, какой только мне заблагорассудится, а его автомобиль вполне одолеет подобное препятствие.

Так оно и было. Это оказался черный «XK-150», тупоносый, могучий и приспособленный к труднопроходимым дорогам не хуже, чем матерый тюлень к своему месту на лежбище. Он нетерпеливо понесся по аллее, гудя, точно рой кусачих пчел, вильнул к наезженному отрезку частной дороги Кастелло и свернул вниз к воротам, где стоял домик Марии.

Мария возилась во дворе – помешивала деревяшкой что-то в ржавом котелке, наверное еду для несушек. Заслышав машину, она выпрямилась, прижимая котелок к груди, а курицы кудахтали и вертелись у нее под ногами. Годфри, сбросивший скорость, чтобы свернуть на шоссе, поднял руку и приветственно помахал женщине, а та ответила ему взглядом, в котором смешались радость и уважение, – тем же теплым взглядом, какой я встречала от нее всю последнюю неделю. Точно такое же выражение, застенчивое, но приветливое, я заметила на лице Миранды несколько минут назад, когда она вводила Мэннинга в salotto. Похоже, и мать и дочь были благодарны работодателю Спиро за его доброту к ним в их утрате.

Машина свернула на шоссе – пожалуй, излишне быстро и с таким хриплым гудком двух парных клаксонов, что несушки Марии разлетелись кудахчущей тучей, – а я украдкой взглянула на своего спутника. Уж и не знаю, кого я ожидала увидеть – надо полагать, скользкое чудовище с рогами, копытами и хвостом, явственно различимыми глазу посвященного, – но Годфри оставался точно таким же, как всегда, все тем же безусловно привлекательным мужчиной, который с несомненным мастерством и нескрываемым наслаждением правил великолепной машиной.

И этого-то человека, думала я, подозревают в том, что он выбросил юношу, почти мальчика, любимого сына и брата, за борт яхты, как какую-то медузу, и преспокойно уплыл, оставив его тонуть…

Должно быть почувствовав, что я за ним наблюдаю, Годфри бросил на меня быстрый взгляд и улыбнулся. Я вдруг обнаружила, что улыбаюсь в ответ – непроизвольно и абсолютно искренне. Вопреки себе, вопреки словам Макса и Спиро я никак не могла поверить во всю эту историю. Как я уже говорила Максу, при свете дня она казалась невероятной.

Что ж, оно и к лучшему. Если мне предстоит провести следующие несколько часов в обществе этого человека, нужно вытеснить из головы все, что я знаю о нем, заблокировать воспоминания о сцене в погребе, напрочь забыть о существовании Спиро, как будто тот и вправду мертв. И что гораздо труднее, выкинуть из головы Макса. Я обнаружила, что мне доставляло какое-то до смешного сильное и тайное удовольствие называть его «мистером Гейлом» тем безразличным тоном, каким говорили о нем Годфри и Филлида, – точно о практически чужом человеке, который оказал тебе услугу, но едва ли занимает твои мысли настолько, чтобы хотя бы задумываться, нравится он тебе или нет. Один раз, когда я мимоходом упомянула его имя, мои опущенные долу глаза невольно остановились на почти незаметном синяке у меня на руке. Тайная восторженная дрожь вдруг пронизала меня с такой силой, что я сама испугалась и поспешно накрыла синяк ладонью, чтобы спрятать его, поймав себя на том, что касаюсь руки так нежно, словно это не моя рука, а Макса. Я отвернулась, выглянула в окно и отпустила какое-то банальное замечание насчет пейзажа.

Дорога и вправду была очень красива. Слева от нас расстилалось море, ровная синяя гладь, прорезанная лишь тонкими, как обрезки ногтей, серпами парусов, почти теряющихся в знойной дымке. Справа тянулась высокая живая изгородь из апельсиновых деревьев и багряника, основания стволов тонули в ярком ковре желтых, белых и пурпурных цветов. Две маленькие девочки в линялых красных платьицах стояли босиком в пыли на обочине и смотрели, как мы проезжаем. Одна из них держала в руке апельсиновую ветку – точь-в-точь как английский ребенок мог бы держать связку шариков, – золотистые плоды покачивались и мерцали среди зеленой листвы.

Дорога перестала петлять, и «XK-150» рванулся вперед, ровно набирая скорость. Мне вдруг стало весело. Все идет гладко, нет никаких причин для волнения, и почему бы мне тоже не успокоиться и не наслаждаться поездкой? Откинувшись на спинку сиденья, я принялась болтать – надеюсь, достаточно естественно – о всяких пустяках: великолепных видах, друзьях, с которыми Филлида вчера встречалась в Корфу, планах Лео приехать сюда на Пасху с детьми…

Мимо промелькнула развилка дороги.

Я резко выпрямилась.

– Там ведь был поворот, разве нет? И указатель на Палеокастрицу. Я точно видела!

– А, да, вы правы. Простите, как-то не подумал. Мне казалось, я уже говорил, что сегодня я вас туда не повезу. Это очень далеко, и мы вряд ли успеем обернуться. Если хотите, съездим как-нибудь в другой раз, когда не надо будет возвращаться пораньше.

– А нам необходимо рано вернуться? – невольно вырвалось у меня.

По-видимому, в моем голосе звучало такое неподдельное огорчение, что по лицу Годфри скользнула слабая тень приятного удивления, и я поняла, что после всех моих отговорок по телефону он вполне мог заподозрить меня в кокетстве.

– Боюсь, что да. Сегодня вечером мне надо еще кое-куда съездить. Не скажу, что мы совсем никак не успели бы, но просто стыд и позор приезжать в Палеокастрицу второпях – это чудное место, есть что посмотреть. Кроме того, досадно ехать туда и не перекусить. Там прямо на пляже замечательный ресторанчик, где держат в горшочках живых крабов: выбираешь себе по вкусу, заказываешь, и его готовят прямо при тебе, свеженького. – Быстрый взгляд в мою сторону и дразнящая улыбка. – Полагаю, вам это не по душе, но уверяю, лакомство великолепное. Непременно в самом скором времени свожу вас туда, если обещаете больше не отказываться провести со мной ланч.

– Я не… это будет чудесно.

Мы ворвались в крохотную деревушку: единственная узкая улочка и обожженная солнцем белая церковь с красной крышей. Рычание мотора ревом отразилось от горячих стен, с дороги врассыпную кинулись козы, дети, тощий щенок и ослик с болтающимся концом оборванной веревки – и вот мы уже пронеслись мимо. Дети уставились нам вслед, восхищенно и без тени осуждения.

– Одно хорошо, – жизнерадостно заявил Годфри. – Когда намечаешь поездки, не приходится делать скидки на погоду. На этом благословенном острове солнце всегда тут как тут и любой день столь же хорош, как и все остальные.

«Это ты так думаешь», – яростно сказала я себе, изо всех сил вцепившись руками в коленки, в равной степени из-за бешеной скорости и из-за панических усилий вспомнить карту. Как же заставить его свернуть с этой дороги, увести от города?

– В один прекрасный день, – произнесла я вслух, – непременно поймаю вас на слове и даже съем краба! Признаться, к рыбе я не питаю горячей любви. Так куда мы едем в таком случае – в Пелекас?

Поворот на Пелекас отходил на северной окраине города – единственная развилка до Корфу.

– Нет, в Ахиллеон.

– Правда? Чудесная мысль.

Мысль, насколько я могла судить, была хуже некуда. Добраться туда можно было, только проехав через Корфу, пусть не через саму гавань, но достаточно близко от нее – и, разумеется, весь обратный путь предстояло ехать по той же дороге, что и Макс. Что ж, оставалось только позаботиться о том, чтобы Годфри не вздумал возвращаться раньше половины шестого, и я от души надеялась, что в южной части города найдется немало видов, которые я могла бы посмотреть.

Взяв сумочку, я выудила из нее предусмотрительно захваченный путеводитель и добавила с энтузиазмом:

– Я сама собиралась как-нибудь сюда съездить, но помеха все та же: Фил говорит, это на вершине холма, причем с ужаснейшими виражами на подъезде! Ага, вот… «Вилла Ахиллеон, возведена для императрицы Елизаветы Австрийской… выстроена в стиле Ренессанса, куплена германским императором в тысяча девятьсот седьмом году. Парк открыт для посетителей (вход одна драхма, доход идет на благотворительные цели)».

– Что? Что это еще такое?

– Древний «Бедекер»[18]. Я нашла его у Фил на полке. Дедушкиной поры – датирован тысяча девятьсот девятым годом. Просто прелесть как здорово. Послушайте только отрывок про историю Корфу… Тут написано: остров перешел во владение Рима, потом попал под власть Венеции, потом был оккупирован французами, потом находился сначала под турецким, а затем под русским игом, но – заметьте это «но» – с тысяча восемьсот пятнадцатого по тысяча восемьсот шестьдесят третий переходит под защиту Великобритании. Правь, Британия. Такое уж было время.

– Это точно, – засмеялся Годфри. – Что ж, сегодня можно осмотреть весь дворец, только это обойдется значительно дороже драхмы, и мне почему-то кажется, что деньги за вход идут прямиком греческому правительству. Как всегда, благотворительность начинается с собственного дома… Хотелось бы показать вам какие-нибудь античные развалины – Фил говорила, вы ими интересуетесь, – но не знаю там ни одной, кроме какого-то храма или чего-то в этом роде в парке Мон-Репо, а он частная собственность. Тем не менее можете утешать себя мыслью, что святой покровитель Ахиллеона – Ахиллес, так что сойдет и Ахиллеон! Поговаривают о том, чтобы устроить там казино, так что сейчас, вполне может статься, последний шанс увидеть виллу в более-менее первозданном состоянии. И дорога туда чудесная, вам понравится.

– Вы очень добры, – отозвалась я, с трудом удерживаясь в рамках приличия, чтобы не глазеть на него.

Годфри говорил так непринужденно и мило, сидя за рулем, расслабленный и привлекательный: в волосах играло солнце, на загорелых руках проступили едва заметные веснушки. Он был одет в рубашку с открытым воротом, а шею повязал желтым шелковым шарфом – летняя униформа богатых и свободных людей, – что ему очень шло. Вид у него был спокойный, довольный и совершенно нормальный.

Ну а, собственно, почему бы и нет? Разве в свободное от работы время преступнику, ради сохранения его же собственной шкуры, не лучше выглядеть как можно зауряднее? Я рассудила, что человек, за одну неделю утопивший двух молодых людей, вполне может на следующей неделе наслаждаться приятной поездкой с девушкой, изо всех сил стараться развлечь ее и даже сам любоваться видами…

– И оттуда открывается великолепный вид, – сказал он. – Дворец выстроен на крутом лесистом холме над морем. С бельведера можно разглядеть практически все от Вутринто в Албании до Пердики на греческом берегу. В ясный денек явственно различима даже гавань в Игуменице.

– Изумительно.

– А теперь, быть может, вы расскажете мне поподробнее, что там у вас произошло прошлой ночью в Кастелло?

Мне потребовалась вся моя выучка и техника, чтобы не подпрыгнуть, как подстреленный заяц.

– Что произошло? Ну… ничего особенного. А с чего бы? Вы же знаете, я вернулась домой с бриллиантом.

– Ах, к черту бриллиант, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. – Он снова украдкой покосился на меня с таким выражением лица, будто его что-то забавляло. – Вы видели Джулиана Гейла?

– О-о-о… Да, видела. Когда мы поднялись, с ним был Адони.

– Ах да, верный сторожевой щенок. Само собой. И как сэр Джулиан?

– Он довольно быстро отправился спать, – осторожно произнесла я, не отводя глаз с дороги, но в ветровое стекло заметила, что Годфри снова покосился на меня. – Он немного… устал.

– Можете говорить не стесняясь, – усмехнулся Годфри. – Был пьян в стельку.

– Откуда вы знаете?

Вопрос вырвался у меня резко и даже слегка обвиняюще, но раз уж Мэннинг последней фразой сам открыл эту тему, мне не было никаких причин уклоняться от нее.

– Полноте, они ведь дознались, кто был с ним, правда?

– Ну-у, об этом упоминалось. – Я откинулась на спинку и подпустила в голос толику веселого ехидства. Вышло до того похоже на Фил, что мне самой стало смешно. – Мистер Гейл был не очень-то вами доволен, Годфри.

– Проклятье, а мне что прикажете делать, если ему приспичило набраться? К тому времени как я понял, куда дело клонится, он был уже почти готов. Или они воображают, что мне следовало помешать ему?

– Не знаю. Но на вашем месте я бы поостереглась мистера Гейла.

– Даже так? – Он скривил губы. – Пистолеты для двоих и кофе для одного или просто хлыст? Что ж, может, я и впрямь ему несколько задолжал.

Я больше не сомневалась. Сама не знаю, что именно сыграло для меня роль последней капли: то ли какая-то еле различимая нотка в голосе Годфри, то ли почти незаметная тень удовлетворения, запрятанная в уголках его рта, – что-то одновременно весело-жестокое и неимоверно жуткое. Все раздумья и колебания, навеянные ясным светом дня, улетучились раз и навсегда. Ну конечно, передо мной сидел убийца. Этот человек от природы был разрушителем. «Evil be thou my Good»…[19] И инстинкт, позволивший ему создавать эти чудесные снимки, ничему не противоречил: без сомнения, Годфри с одинаковым удовольствием и выбрасывал Спиро за борт, и фотографировал его. Он не задумываясь уничтожил бы и сэра Джулиана.

Чтобы хоть как-то отвлечься от того воплощения зла, что сидело рядом со мной в машине, я отвернулась и сосредоточилась на идиллии серебряных олив и черных кипарисов, сквозь заросли которых в облаке пыли прокладывал путь наш «XK-150».

– Какая милая дорога.

– Пожалуй, только хотелось бы мне, чтобы тут что-нибудь сделали наконец с этими колдобинами. Не увиливайте, Люси. Так что, дойдет дело до хлыста?

– Я бы не удивилась. В смысле, у мистера Гейла ведь выдался очень утомительный вечер. Сначала я устроила ему истерику и потащила спасать дельфина, и он свалился в море, а потом, когда мы поднялись в дом, выяснилось, что его отец напился… да еще при мне. Нельзя винить его, если он жаждет вашей крови.

– Пожалуй, вы правы. – Впрочем, судя по голосу, Годфри это не слишком-то беспокоило. – А где он сегодня?

– По-моему, говорил, что собирается в Афины. Бросил мимоходом несколько слов Адони – я не обратила внимания. Так что сегодня вам, наверное, ничего не грозит.

Он засмеялся:

– Я снова могу дышать спокойно. Только поглядите на цвет платья этой девушки, вон той, что собирает оливки. Тускло-красный на фоне ядовито-зеленого.

– Эй, теперь вы не увиливайте. Я хочу знать, что произошло.

Он вскинул брови:

– Господи ты боже мой, да ничего, в самом деле ничего. Я заметил старикана в гараже на пристани, а он искал, кто бы его подкинул, вот я и отвез его домой. Признаться, я был рад случаю поговорить с ним наедине, раз уж так получилось, – его никогда одного не застанешь. Не упускать же такой удачный случай.

– А о чем, во имя всего святого, вы хотели поговорить с ним наедине? Только не говорите, что мечтали о контрамарке на следующий спектакль Гейла!

Он усмехнулся:

– Вот это будет день! Нет, я хотел кое-что узнать и рассудил, что легче всего спросить у него самого. Мы с Максом Гейлом не лучшие друзья, да и сторожевой щенок меня невзлюбил. Ума не приложу почему.

– Годфри! Вы утверждаете, что нарочно подпоили сэра Джулиана?

– Боже праведный, разумеется, нет. Зачем это мне? Я же не пытался выманить у него государственные тайны. Но к тому времени, как он пропустил пару стаканов, его уже было не остановить, да и не мое дело его останавливать, верно? Признаюсь, я и не пытался. – Еще одна беглая, тотчас погасшая улыбка; улыбка удовлетворения, не более того. – До определенного момента это было даже вполне занятно.

– А что, скажите на милость, вы хотели у него выведать?

– Всего лишь к чему пришла полиция.

– Полиция?

Он посмотрел на меня, приподняв бровь:

– Не пугайтесь. Что вы подумали? Нет, просто на этом острове все новости долетают лишь до гейловских ушей – и никуда дальше. Я проделал чертову пропасть работы, чтобы выяснить хоть что-то о деле Спиро, – похоже, никому в голову не приходило, что это и меня касается, хотя я более чем уверен, что Гейлам-то рассказывали абсолютно все.

– Насколько я поняла, там что-то вроде семейных связей.

– Мне тоже так говорили. Но все равно не понимаю, отчего это дает им право на «эксклюзив» в полицейском расследовании, которое так близко меня касается.

– Тут я согласна, – сочувственно проговорила я. – Должно быть, это было для вас чудовищно нервное и напряженное время.

– Да, и до сих пор остается.

Без сомнения, не знай я того, что знала, то не услышала бы в этой мрачноватой реплике ничего особенного. Но теперь я уловила, что за краткой фразой скрыт целый мир тайного развлечения. Заметив вдруг, что непроизвольно стискиваю рукой коленку, я расслабила пальцы.

– И как, есть ли у сэра Джулиана новости? Что выяснилось насчет Спиро?

– Увольте меня. Он не сказал ни слова. Мы выпили по паре рюмок в таверне, и мне начало казаться, что манеры у него слегка странноватые. Сперва я решил, что он пытается что-то утаить, но потом понял: старикан просто наслаждается выпивкой и старается не показать виду. Я догадываюсь, бедняга уж год не брал в рот ничего крепче разбавленного хереса. – Губы его изогнулись. – Ну, боюсь, после этого я предпринял-таки кое-какие меры, чтобы подтолкнуть его в нужную сторону. Мне хотелось приобрести несколько бутылок для себя – у меня, знаете ли, кончился джин, кроме того, там имелся новый апельсиновый ликер, – и я их купил, но когда предложил было поехать ко мне, старикан заартачился. К этому времени он уже изрядно подвыпил и настойчиво зазывал меня в Кастелло, собираясь купить бутылку джина, чтобы угостить меня. Ему хватило пары глотков, чтобы окончательно развеселиться и воодушевиться, но, боюсь, это покончило со всеми моими надеждами вытянуть из него что-либо осмысленное. Он вбил себе в голову, будто единственная причина, зачем я приехал в Кастелло, это послушать записи их чертовой музыки к фильму. – Мэннинг издал короткий смешок, в котором все еще слышались злость и досада. – И уж поверьте мне, я наслушался ее сполна, и музыки, и слов.

– О, я вам верю. Отрывки из «Бури»?

– Он и вам их крутил?

Я засмеялась:

– Нет, декламировал, когда мы с мистером Гейлом поднялись к дому. Собственно говоря, мне страшно понравилось. Он чудесно читает, джин там или не джин.

– Что ж, он много тренировался.

Он произнес эти жестокие слова легко и спокойно, но, кажется мне, именно в этот момент я начала ненавидеть Годфри Мэннинга. Я вспомнила лицо Макса, усталое и напряженное; сэра Джулиана, мямлящего и запинающегося, цепляющегося за бог весть какую соломинку самообладания; двух юношей, приткнувшихся друг к другу на самодельной кровати; благодарную униженность Марии. Вплоть до этой минуты мне довольно было лишь мысли, что я помогаю Максу, – откровенный самообман, и я не позволяла себе даже задумываться, чем он закончится. Но теперь задумалась, да еще с какой радостью. Если Годфри Мэннинг окажется убийцей, то, скорее всего, будет наказан. И я собиралась помочь этому всем, чем только смогу. Во мне зародилось что-то новое, твердое и холодное. Я села в седло и намеревалась скакать до победного конца.

Почувствовав на себе взгляд Мэннинга, я поспешила принять соответствующее выражение лица.

– А что все-таки случилось, когда вы пришли в Кастелло? – снова поинтересовался он. – Что он им сказал, Максу и этому красавчику?

– Пока я там была, ничего. Нет, честно, Годфри! – Мне было приятно слышать, до чего искренне звучит мой голос. – Они догадались, что с ним были вы, только потому, что в камине оказался окурок «Собрания».

Годфри разразился хохотом.

– Дипломированные детективы! Ну и восхитительную ночку вы провели! Они при вас ничем таким не обмолвились – в смысле, про Спиро?

– Ни слова.

– А про Янни Зоуласа?

Я обратила на него расширенные, удивленные глаза.

– Янни… а-а, тот утонувший рыбак. Нет, а с какой бы стати?

– Так, просто подумалось. Чистое любопытство.

Я промолчала. Между нами повисла тишина. Мы чего-то добились… Очевидно, Мэннинг все еще пребывал в неуверенности, действительно ли полиция вынесла по делам Спиро и Янни вердикт «несчастный случай». И я отчетливо видела, что ему смертельно хотелось это узнать. А поскольку он был не из тех, кто склонен переживать по поводу пролитого молока, то сам собой напрашивался вывод, что ему еще только предстояло сделать то, что так его занимало, а для этого требовалась свобода действий и отсутствие наблюдателей. Попытки выведать что-то сперва у сэра Джулиана и теперь у меня выказывали, что Годфри даже не подозревает о слежке за собой, а просто отчаянно нуждается в зеленом свете, да поскорей.

Что ж, злорадно подумала я, облокачиваясь на спинку, пусть попотеет еще немного. От меня он зеленого света не получит.

Дорога, петляя крутыми зигзагами, начала подниматься по холму, одетому рощами олив, виноградниками и полями, где качались зеленые колосья.

– А вы видели, – внезапно спросил Мэннинг, – как он возвращался к телу после нашего ухода?

– Что? Кого я видела?

– Гейла, разумеется.

– А, да… простите, загляделась в окно. Да, видела. А что?

– Не задумывались, зачем он это сделал?

– Не могу сказать. Вроде не задумывалась. Наверное, просто хотел взглянуть еще раз. – Я легонько вздрогнула. – Лучше он, чем я. А вы думаете, он обнаружил что-то, что проглядели мы?

Мэннинг пожал плечами:

– Вам ничего на этот счет не говорили?

– Абсолютно ничего. Да и потом, я ведь практически не знаю Гейлов, они рассказывают мне не больше, чем вам. А вы начинаете думать, будто в смерти Янни кроется нечто большее, чем может показаться на первый взгляд?

– Да нет. Скажем, во мне говорит любопытство и чисто человеческая досада, что у меня все выхватили из рук. Ведь этот человек утонул буквально у моего порога, а Спиро так вообще упал с моей яхты, вот я и думаю, что могли бы держать меня в курсе. Только и всего.

– Ну, – сказала я, – если бы выяснилось что-то насчет Спиро, Мария наверняка знала бы и сразу сообщила бы нам с сестрой. Если что-то выяснится, непременно дам вам знать. Представляю, как вы, наверное, переживаете.

– Еще бы. Ну вот и приехали. Проверим, впустят ли нас за одну драхму?

Когда Годфри наконец отвез меня обратно на виллу Форли, было уже совсем темно. Я попрощалась с ним у парадной двери, подождала, пока машина не исчезнет за деревьями, и поспешила в дом.

Огонек в кухне свидетельствовал, что либо Миранда, либо ее мать еще там, однако salotto утопало в прохладных густых сумерках, а из-под двери спальни Фил не пробивалось ни лучика света. Буквально через миг мне стало ясно, чем это объясняется: войдя в дом, я направилась прямиком к телефону и, не успев даже поднять трубку, увидела на столе светлый прямоугольный листок. Включив лампу, я обнаружила, что это записка от Фил:

Когда я дочитывала, в холл вошла Миранда.

– Ой, мисс Люси, это вы! Мне так и послышалось, что машина едет. Видели письмо от синьоры?

– Да, спасибо. Послушай, Миранда, тебе вовсе незачем оставаться. Мистер Мэннинг уехал домой, а сестра, очень возможно, вернется поздно, так что если для меня есть что-нибудь холодное…

– Я как раз пришла вам сказать. Синьора звонила несколько минут назад. Она встретила в Корфу друзей – итальянских друзей, они там всего на одну ночь – и останется обедать с ними. Она сказала, если хотите приехать к ней, возьмите такси и присоединяйтесь к ним в «Корфу Палас», но, – на щеках Миранды появились ямочки, – никто из них не говорит по-английски, так что синьора думает, вы лучше останетесь здесь, да?

Я засмеялась:

– Со всей определенностью да. Что ж, в таком случае приму ванну и поужинаю, когда тебе удобней. Впрочем, знаешь ли, я вполне могу сама за собой поухаживать. Если хочешь, скажи мне, что где лежит, и можешь идти домой.

– Нет-нет, я останусь. Там есть холодный омар и салат, но я варю еще суп. – Она улыбнулась мне своей широкой сияющей улыбкой. – Я очень хорошо варю суп, мисс Люси. Вам понравится.

– Ничуть не сомневаюсь. Спасибо.

Однако, вместо того чтобы выйти, девушка замешкалась на самом краю отбрасываемого маленькой лампой светлого круга, хлопотливо, чуть ли не нервно теребя руками красную юбку. И я вдруг заметила то, на что до сих пор не обращала внимания, занятая своими мыслями: передо мной стояла уже не подавленная и заплаканная Миранда, какой она была всю последнюю неделю. К девушке вернулась толика былого сияния, а лицо было оживлено, как будто ей хотелось что-то сказать.

Но она только и промолвила:

– Ну конечно, я останусь. После ланча у меня был выходной. Выходной? Так это называет синьора?

– Да, верно. Свободные полдня. И что ты делаешь, когда тебе выпадают свободные полдня?

Она снова замялась. Щеки ее потемнели от жаркого румянца.

– Иногда у Адони тоже бывает выходной.

– Понятно.

Я не смогла сдержать беспокойства в голосе. Так, значит, она провела «выходной» с Адони. Возможно, одного этого факта хватило, чтобы заставить ее вновь засиять, но я сильно сомневалась, что такой молодой человек, как Адони, не расскажет ей про Спиро. Даже для меня искушение выложить все девушке и ее матери было огромным, тогда как для девятнадцатилетнего Адони, изнывающего, как всякий изнывал бы в его возрасте, от желания похвастаться своей ролью во вчерашнем подвиге, это побуждение могло стать неодолимым. Я добавила:

– Нет, побудь тут еще минутку, Миранда. Мне надо быстренько позвонить, а я не знаю, как попросить соединить с этим номером. Кастелло, пожалуйста, мистера Макса.

– Его там нет, он уехал.

– Знаю, но он должен был вернуться около шести.

Девушка покачала головой:

– Его не будет до самого позднего вечера, мне Адони сказал. Мистер Макс звонил в пять часов. Сказал, вернется домой сегодня, но очень поздно, и пусть его не ждут с обедом.

– А-а-а… – Я тяжело опустилась в кресло. Эти новости навалились на меня, словно физическая тяжесть. Я думала не о потраченных напрасно усилиях, но просто о предстоящем пустом вечере, без новостей… и без него. – А он говорил что-нибудь еще?

– Только что «ничего не изменилось».

Миранда повторила эти слова как бы в кавычках, и взгляд ее, озадаченный и вопросительный, сказал мне все, что я хотела знать. Похоже, Адони все-таки сдержал слово: Миранда и представления не имела, что происходит что-то необычное.

Мне же пока приходилось обходиться теми крохами информации, что удалось получить. «Ничего не изменилось». Значит, Макса, скорее всего, следует ожидать с последним паромом, но если ничего не изменилось, то вряд ли с ним будет полицейское сопровождение, так что он может и не привезти Спиро с собой. Больше ни о чем догадаться я не могла, но, несомненно, моя роль в этом деле на сегодня окончилась – я не могла больше отвлекать Годфри, да, похоже, это было уже и не важно.

– А откуда звонил мистер Макс?

– Не знаю. Наверное, из Афин.

– Из Афин? В пять часов? Но если он собирался вернуться сегодня…

– Я и забыла. Значит, тогда это не могли быть Афины, правда? Адони не сказал точно, сказал только, что с материка. – Она неопределенно махнула рукой. – В общем, где-то там.

И, явственно читалось в ее тоне, что там, что где-либо еще – все едино, никакой разницы. За пределами Корфу все места одинаковы и недостойны внимания.

Я засмеялась, и она засмеялась вместе со мной – первый спонтанный взрыв веселья, что я услышала от нее после вести о гибели ее брата.

– Что такое, Миранда? – спросила я. – Сегодня у тебя такой взволнованный вид. Случилось что-нибудь хорошее?

Девушка уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг какой-то звук из кухни заставил ее резко развернуться:

– Суп! Надо бежать! Простите!

И она скрылась за дверью кухни.

Я приняла ванну и пошла в столовую, где Миранда как раз расставляла содержимое огромного подноса перед одиноким местом на конце стола. Она не проявила ни малейшего желания покинуть меня, а озабоченно следила, как я пробую суп, и опять просияла от похвалы. Пока я доедала первое и накладывала салат из омара, мы обсуждали исключительно кулинарные рецепты. Я не задавала больше никаких вопросов, просто ела, слушала и снова и снова дивилась, как изменила ее магия «выходного» в обществе юного Адони. (Сейчас я должна заметить, что английский Миранды, в отличие от Адони, был далеко не так хорош, каким я его передаю, зато довольно быстр и вполне удобопонимаем, так что ради ясности я буду излагать его нормально.)

– Этот гарнир я сделала по книге синьоры, – сказала она мне, протягивая тарелку. – Ей не нравятся греческие гарниры, так что я попробовала этот из французской книги. Вкусно? Вы хорошо провели день, мисс Люси?

– Спасибо, чудесно. Мы ездили в Ахиллеон.

– Я один раз там была. Там очень красиво, правда?

– Очень. А потом мы выпили чаю в Беницесе.

– В Беницесе? Зачем вы туда поехали? Там ничего интересного, в Беницесе! В Корфу лучше.

– Так, хотелось просто посмотреть, а потом вернуться обратно вдоль моря. Кроме того, я мечтала о чае, а до Корфу было далеко, и мы еще собирались по дороге посмотреть кое-какие памятники античности.

Она нахмурилась:

– Памятники античности? А, вы имеете в виду статуи вроде тех, на Эспланаде, прекрасные английские статуи?

– В некотором роде, хотя те недостаточно древние. Античное означает вещи, которым уже много сотен лет, как в музее в Корфу.

– А они ценные, эти памятники античности?

– Очень. Не знаю, можно ли сказать, что они много стоят в смысле денег, но я бы сказала, им просто цены нет. Ты их видела?

Девушка покачала головой и промолчала, но лишь потому, что закусила губы, словно чтобы силой не дать им заговорить. Глаза ее лучились.

Я остановилась, не донеся стакан до рта.

– Миранда, в чем дело? Явно что-то случилось, ты ведь не станешь отрицать: у тебя такой вид, как будто ты получила подарок. Ты мне не скажешь?

Она судорожно вобрала в себя воздух. Пальцы ее снова затеребили складки на юбке.

– Так, просто… просто Адони кое-что нашел.

Я поставила стакан на стол. Он тоненько звякнул.

Молчание. Я ждала. Наконец Миранда порывисто выпалила:

– Адони и я, мы вместе нашли это сегодня после ланча. Когда я получила выходной, то сразу пошла к Кастелло… – Она покосилась в мою сторону. – Понимаете, иногда Адони работает в саду, пока сэр Джулиан спит, и тогда мы с ним болтаем. Но сегодня у сэра Гейла был в гостях мистер Каритис, и они сказали мне, что Адони ушел купаться. Вот я и спустилась вниз к бухте.

– Правда?

Она всецело завладела моим вниманием.

– Найти его мне не удалось, поэтому оттуда я пошла по тропинке вокруг скал к вилле Рота. И тут я его увидела. Он был на утесе, вылезал из кустов.

– Вылезал из кустов?

– На самом-то деле это оказалась пещера, – пояснила Миранда. – Все знают, в скале под Кастелло полно пещер, в них раньше держали вино. Адони сказал мне, что увидел расщелину, услышал плеск воды и понял, что там внизу должна быть еще и пещера. Да весь остров полон пещер…

– Адони нашел новую пещеру?

Девушка кивнула.

– Он раньше не ходил на эту часть утеса. Я и не знала, что он интересуется – как сказать? – исследованиями? Спасибо. Но он сказал, что сегодня хотел найти, откуда берется вода, которая протекает под Кастелло, и знал, что мистер Мэннинг уехал с вами, так что все было в порядке. По-моему, – на щеках у нее появились ямочки, – он мне не очень обрадовался. По-моему, услышав меня, он решил, что это мистер Мэннинг. У него был такой испуганный вид.

И неудивительно, подумала я. Сердце у меня забилось чаще.

– Продолжай. Так что он нашел?

Лицо девушки на миг стало торжественно-серьезным, а потом просветлело.

– Он нашел доказательства.

Я так и подпрыгнула.

– Доказательства?!

– Он так сказал. Я сама не думаю, что тут нужны какие-то доказательства, но он сказал именно так.

– Миранда! – Услышав, как пронзительно зазвучал мой голос, я постаралась взять себя в руки. – Объясни, пожалуйста. У меня нет ни малейшего представления, о чем ты говоришь. Доказательства чего нашел Адони?

– Доказательства святого Спиридиона и его чудес.

Я снова опустилась на стул. Миранда торжественно глядела на меня. В наступившем молчании я чувствовала, как сердцебиение постепенно вновь приходит в норму. Меня разбирало полуистерическое желание расхохотаться, но я сумела сдержаться.

Наконец я ласково произнесла:

– Ну, продолжай. Скажи-ка… нет-нет, не суетись, я уже доела, спасибо. Послушай, а как ты смотришь на то, чтобы принести кофе, а потом сесть тут со мной и рассказать все по порядку?

Она торопливо вышла, но, когда вернулась с кофе, наотрез отказалась выпить его со мной или хотя бы присесть, а осталась стоять за спинкой стула, судорожно вцепившись в нее и явно умирая от нетерпения выложить мне свою историю.

Я налила себе кофе.

– Рассказывай. Так что насчет святого?

– Вы же были на процессии в Вербное воскресенье.

– Да.

– Тогда вы, верно, знаете про святого, покровителя нашего острова?

– Да, знаю. Я очень много читала про этот остров, прежде чем приехать сюда. Он ведь, если не ошибаюсь, был епископом Кипра, которого замучили римляне, а после смерти тело его набальзамировали и возили с места на место, пока оно не попало на Корфу. У нас в Англии есть похожий святой, его зовут Катберт. Существует множество легенд про него и чудеса, которые творит его тело.

– И в Англии тоже? – Было совершенно очевидно, что Миранда и поверить не могла, что столь холодная и туманная страна могла похвастаться чем-то таким согревающим душу, как настоящий святой. – Тогда вы понимаете, что мы на Корфу еще детьми учим все про нашего святого и много историй про всякие чудеса. И все они – правда. Я это знаю.

– Ну конечно.

Она сглотнула.

– Но есть и другие истории, – истории, которые сэр Джулиан рассказал мне о святом, а я никогда раньше их не слышала. Он – мой roumbaros – рассказывал нам кучу сказок, когда мы были детьми, Спиро и я. Он очень ученый человек, такой же ученый, как papas (священник), и знает много преданий про Грецию, все, что мы учим в школе, про Перикла, и Александра, и Одиссея, и Агамемнона, а еще истории про нашего святого, которые произошли много-много лет назад на этом самом месте, которые papas никогда нам не рассказывал. Их я раньше не слышала.

Она замолчала.

– Да? – сказала я, хотя уже знала, что последует дальше.

– Он нам рассказал, как здесь в пещере жил святой, и с ним его дочь, принцесса, очень красивая. Ему подчинялись ангелы и демоны, и он много колдовал, поднимал и прекращал бури и спасал потерпевших крушение моряков.

Тут она снова замолчала, теперь с сомнением.

– Правда, насчет дочери мне все-таки не очень верится. Святой ведь был епископом, а у них не бывает дочерей. Наверное, она была святой монахиней… Возможно ли, чтобы сэр Джулиан чуть-чуть перепутал?

– Очень даже возможно, – согласилась я. – А эту дочь звали Мирандой?

– Да! Меня назвали как раз в честь этой святой женщины, корфиотки! Так, значит, вы тоже знаете эту историю?

– Отчасти. – Я гадала про себя, слегка даже пугаясь этой мысли, как именно могла исказиться в сознании Миранды причудливая и богатая шекспировская теория сэра Джулиана. – В английской истории мы зовем его Просперо, и он был волшебником, но не епископом, а герцогом, родом из Милана, в Италии. Так что, понимаешь, это просто-напросто…

– Он жил в пещере за лаймовой рощей вдоль подножия утеса. – Она махнула рукой на север, и я узнала смелое толкование сэра Джулиана относительно места действия «Бури». – И там занимался всем своим колдовством, но в старости обратился к Богу и утопил свои книги и магический жезл.

– Но, Миранда… – начала я, однако тут же осеклась.

Не время вылавливать расхождения между этой историей и историей епископа Кипра, который (не говоря уже обо всем прочем) уже несколько лет почил в бозе к тому времени, как его тело попало на остров. Я надеялась, что ее слова помогут объяснить, как это легенды вырастают вокруг одной центральной фигуры, точно кристаллы квасцов вокруг нити.

– Да? – повторила я.

Девушка перегнулась через спинку стула.

– Адони говорит, что мистер Макс делает из этой истории пьесу, как… – Она порылась в памяти и, как настоящая гречанка, выудила наилучший пример: – Как «Эдип», это пьеса о старых богах, ее играют в Афинах. Я спросила сэра Джулиана об этой пьесе, а когда он мне ее изложил, сказала, что ее должны знать священники, потому что я о ней не слышала, и papas в моей деревне тоже не слышал, а ему непременно надо ее рассказать, чтобы он мог спросить у епископа. Почему вы улыбаетесь, мисс Люси?

– Да нет, ничего. – Я думала, что, в общем-то, мне вряд ли стоит волноваться. В конце-то концов, это ведь греки изобрели цинизм. Каждый грек рождается с пытливым умом, точно так же, как каждый фокстерьер – с пронырливым характером. – Продолжай. Так что ответил сэр Джулиан?

– Засмеялся и сказал, что эта история – с волшебством и книгами – не настоящая правда, или, может быть, лишь отчасти правда, измененная временем, и что поэт, который ее написал, добавил туда всякие вещи из других историй или из головы, чтобы она стала еще красивей. – Миранда пылко поглядела на меня. – Так бывает. Мой roumbaros говорит, что это вроде истории Одиссея – это еще одна история нашего острова, которую мы учим в школе, но вы ее не знаете.

– Знаю.

Девушка остолбенела.

– Вы тоже ее знаете? А все англичане такие ученые, мисс Люси?

– Это очень знаменитая история, – рассмеялась я. – Мы тоже учим ее в школе.

Миранда чуть не задохнулась. Вот это действительно слава!

– Мы учим все ваши греческие предания, – продолжила я. – Знаешь, рассказ сэра Джулиана про волшебника, может, и заключает в себе крошечную частицу правды, вроде легенд об Одиссее, но, честно говоря, думаю, что не больше. Я уверена, он вовсе не хотел, чтобы ты поверила в каждое слово. Та история, которую он тебе рассказал и к фильму по которой мистер Макс пишет музыку, просто что-то вроде поэтического вымысла и, скорее всего, не имеет с настоящим святым Спиридионом ничего общего. Ты сама должна понять, что та часть про пещеру и принцессу не может быть правдой…

– Но это правда!

– Но послушай, Миранда, когда святого привезли на остров в тысяча четыреста восемьдесят девятом году, он был уже…

– Много лет как мертв, я знаю! Но в истории сэра Гейла и вправду есть какая-то правда, и про это надо непременно рассказать священникам. Мы можем это доказать, Адони и я! Я же вам говорю, сегодня мы нашли доказательства!

– Доказательство того, что «Буря» – правда?

Настал мой черед непонимающе глядеть на собеседницу. После нарастающего возбуждения рассказа Миранды это последнее заявление прозвучало апофеозом, но каким-то в высшей степени неуместным.

– Не знаю я ни про какую бурю, но сегодня мы их нашли, в пещере за лаймовой рощей. Там проход, а за ним пещера, глубоко-глубоко в утесе, с водой, и там-то он и утопил свои книги. – Она еще сильнее подалась вперед над спинкой стула. – Вот что нашел сегодня Адони, а потом он взял и показал мне. Они лежат в воде, их хорошо видно, на том самом месте, как и говорил нам сэр Джулиан, – волшебные книги святого!

Голос ее поднялся к драматической паузе, которой позавидовала бы сама Эдит Эванс[20]. Лицо девушки сияло, просветленное и полное благоговения. Добрых полминуты я так и сидела в оцепенении, оторопело глядя на нее и обдумывая осторожные фразы, которые могли бы что-либо объяснить и поставить под сомнение, но так, чтобы разочарование не было для бедняжки слишком жестоким. Ведь с ней же был Адони, нетерпеливо говорила я себе, и о чем, во имя всего святого, он думал, что позволил ее фантазии так разыграться? Уж явно он не разделяет ее детской веры, и от него она вполне приняла бы объяснения, тогда как от меня…

Адони. Внезапно это имя пронзило омрачившую мое сознание пелену, как наконечник копья пронзает легкий муслин. Все поступки Адони обычно имели самые веские основания. Я резко подалась вперед и требовательно спросила:

– Адони нашел эти… вещи в пещере под утесом? Где вход туда?

– За выступом, на полдороге вверх по утесу, над эллингом.

– Ага. А его видно из бухты – из нашей бухты?

Миранда покачала головой:

– Надо подняться на полдороге вверх к вилле Рота. А там над тропой, в скалах, за кустами.

– Понятно. – Сердце у меня снова заколотилось как бешеное. – Ну-ка, а когда Адони увидел тебя, что он сказал? Постарайся вспомнить точно.

– Я же рассказывала, сперва он рассердился и стал торопливо уводить меня прочь, потому что нас не должны были там увидеть. А потом вдруг остановился, немного подумал и сказал, нет, я должна тоже пойти в пещеру и поглядеть, что он нашел. И повел меня внутрь, дорога была крутая и длинная – резко вниз, но у него был с собой фонарик, и там было сухо. А на дне оказалась большая пещера, полная воды, очень глубокой, но прозрачной. И под выступом, среди гальки, мы увидели книги.

– Минутку. Почему ты решила, что это книги?

– Но они выглядели как книги, – резонно заметила Миранда. – Старые-престарые книги, такие разноцветные. Из-под гальки торчали уголки, а на них виднелись письмена.

– Письмена?

Миранда кивнула:

– Да, на иностранном языке, а еще картинки и волшебные знаки.

– Но, дорогая моя девочка, книги? В морской воде? Они бы за пару часов превратились в кашу.

– Вы забыли, – просто ответила Миранда. – Это ведь святые книги. Они не погибнут.

Я не стала оспаривать это утверждение.

– А Адони не пытался их вытащить?

– Там слишком глубоко и слишком холодно, а еще плавал угорь. – Она передернулась. – И Адони сказал, их нельзя трогать, он расскажет сэру Джулиану и мистеру Максу и они придут. Он сказал, я теперь его свидетельница, что он их там нашел и чтобы я никому не рассказывала, кроме вас, мисс Люси.

Я положила обе ладони на стол и крепко-крепко прижала их к дереву, чувствуя, как пульсирует кровь в кончиках пальцев.

– Он велел рассказать мне?

– Да.

– Миранда. Ты мне сказала чуть раньше, что Адони говорил, будто эти книги – «доказательства»? А он не сказал, доказательства чего?

Миранда свела брови.

– А что он мог иметь в виду, кроме этой истории?

– Понятно, – кивнула я. – Что ж, все это чудесно, и огромное спасибо, что ты мне сказала. Не могу дождаться, пока увижу эти доказательства, только не говори больше никому, ладно? Даже своей маме. Если… если все это окажется ошибкой, было бы просто ужасно зря обнадеживать людей.

– Не скажу. Я обещала Адони. Это наш с ним секрет, мой и его.

– Конечно. Но мне бы хотелось спросить об этом его. Пожалуй, я прямо сейчас прогуляюсь к Кастелло. Как ты думаешь, ты могла бы позвать его к телефону для меня?

Она бросила взгляд на часы:

– Там сейчас никого не будет. Сэр Гейл уехал в Корфу обедать с мистером Каритисом, а Адони с ними.

– Но Макс взял машину, и Адони не на чем их везти, ведь так?

– Мистер Каритис приехал на своей машине. Но Адони решил отправиться в Корфу, поэтому присоединился к ним и сказал, что вернется с мистером Максом.

Ну конечно, этого и следовало ожидать. Что бы Адони ни нашел в пещере у виллы Рота, какие бы «доказательства» ни получил, он захотел бы при первой же возможности предъявить их Максу, и если он не ошибался насчет своей находки – а я не сомневалась, что не ошибается, – то уже сегодня вечером гончие возьмут след и тот конец, который я мечтала ускорить днем, неминуемо приблизится.

Я поглядела на часы. Если паром причалит без пятнадцати одиннадцать… дать Максу еще час на то, чтобы выслушать рассказ Адони и, скорее всего, заручиться помощью полицейских из Корфу… полчаса на дорогу сюда… получается, они прибудут в пятнадцать минут первого. Даже если Годфри уже вернется с этой своей встречи, где бы она ни проходила, то уже вполне может быть в постели, а не там, откуда можно увидеть или услышать исследователей, открывающих тайны утеса…

Внезапно руки мои словно по собственной воле скользнули к краю столешницы и намертво вцепились в нее.

Мысли, до сих пор бесформенно вихрящиеся, устоялись и определились.

Годфри говорил, что сегодня вечером должен уехать, и у меня сложилось впечатление, будто ему предстоит какое-то весьма важное дело, для которого требуется свобода действий и открытая дорога. Разве так уж невероятно, что предметы, столь таинственно спрятанные под домом, являются частью все того же ночного дела? Что фактически к тому часу, когда Макс и полиция попадут в пещеру, «доказательства» исчезнут? И что даже слова Адони и его свидетельницы не смогут показать, что это такое было и куда исчезло? Мы вернемся назад, на то самое место, откуда начинали, и, скорее всего, дело Годфри будет закрыто, а сам он выйдет сухим из воды…

Я неохотно обдумала все по порядку. Неохотно пришла к очевидному и единственному решению. И поднялась.

– Ты покажешь мне пещеру и книги? Прямо сейчас?

Миранда уже начала составлять посуду обратно на поднос. Услышав мой вопрос, она замерла в изумлении.

– Прямо сейчас, мисс?

– Да, сейчас. Это может быть важно. Я бы хотела сама увидеть их.

– Но… уже так темно. Вы ведь не полезете туда в такую темень. Утром, когда вернется Адони…

– Не проси меня объяснять, Миранда, но я должна идти прямо сейчас, это может быть очень важно. Ты просто покажи мне пещеру, вход в нее, и все.

– Ну конечно, мисс. – Она растягивала слова, словно сомневаясь. – А что будет, если придет мистер Мэннинг?

– Не придет. Он куда-то уехал на машине, он мне сам говорил, так что вряд ли он пойдет по тропинке вверх на утес. Но чтобы убедиться, что его нет, мы сначала позвоним ему домой… Я могу притвориться, будто что-то забыла в машине. Ты наберешь мне номер, хорошо?

Где-то в пустом доме Годфри хрипло и пронзительно надрывался телефон, а я все стояла, выжидая, и Миранда нависала над моим плечом, обеспокоенная, но явно польщенная моим интересом к ее истории. Наконец я опустила трубку и поглядела на девушку:

– Ну вот. Его нет, так что все в порядке. Ну как, Миранда, покажешь? Пожалуйста. Только отведи меня к входу – и можешь идти назад.

– Ладно, если вы действительно так уж хотите идти… Если кириоса Мэннинга нет, я вовсе не против. Мне взять фонарик, мисс Люси?

– Да, будь так добра. Дай мне пять минут, чтобы накинуть куртку и сменить туфли, – попросила я, – а у тебя есть тут куртка или еще что-нибудь для себя?

Я не стала даже упоминать, что хорошо бы это оказалось чем-нибудь темным, – святой милостью крестьяне с Корфу никогда не носят ничего другого.

Три минуты спустя, одетая в легкие туфли на резиновой подошве и темную куртку, я лихорадочно перерывала стол в комнате Лео в поисках пистолета, который, насколько мне было известно, он там держал.

В бухте было пусто и темно – ни звука, ни лучика света. Мы без труда сумели, не включая фонарика, преодолеть полоску светлого песка, а миновав густую тень сосен, где лежал дельфин в ту памятную ночь, и выбравшись на каменистую тропинку, ведущую вдоль подножия южного мыса, обнаружили, что и тут можем обходиться без предательского огня.

Чуть-чуть не доходя зигзага, уводившего вверх к вилле Рота, мы свернули с дорожки. Шедшая впереди Миранда резво взбиралась по откосу – по всей видимости, прямо в самую гущу кустов, скрывающих утес.

Над нами склонялись темные и молчаливые лаймовые деревья. Ни один лист не трепетал.

Море и то было едва слышно. Даже после того, как мы включили фонарик, чтобы видеть, куда идем, наше продвижение через кустарник напоминало шум двух упитанных буйволов.

К счастью, идти было недалеко. Вскоре Миранда остановилась. Прямо по поверхности утеса стелился густой куст чего-то хвойного – судя по запаху, можжевельника.

– Здесь, – прошептала она, разводя ветви руками.

Я посветила туда фонариком.

Там оказалось узкое, чуть шире простой щели, отверстие, открывающееся в туннель, который медленно понижался на протяжении примерно четырех ярдов, после чего его, казалось, намертво преграждала каменная стена. Пол туннеля выглядел ровным, стены были сухими.

Я колебалась. Порыв ветра зашелестел в кронах деревьев, кусты зашуршали. Тот же ветерок – или дело было не в нем? – обдал холодом мои щеки.

– Там дальше поворот налево, – в шепоте Миранды не слышалось ничего, кроме радостного возбуждения, – а потом снова вниз, довольно долго, но спуск легкий. Вы пойдете первой или лучше мне?

Сперва я собиралась всего-навсего затаиться рядом с входом в пещеру, пока Адони не приведет сюда помощь, а Миранду отослать домой, от греха подальше.

Но теперь мне пришло в голову, что если вдруг Годфри придет сюда до прихода Макса и унесет «книги», то мне тоже понадобится свидетель. Это если излагать высшие побуждения. Если же говорить о низших – ужасно не хотелось оставаться одной. И даже если бы Годфри нашел нас (что казалось крайне маловероятным в темных зарослях), то нам не грозила опасность повторить судьбу Янни. Я была настороже, а кроме того, был ведь еще и пистолет, пистолет и тот простой факт, что от двоих избавиться вдвое труднее, чем от одного.

Но я все еще раздумывала. Теперь, когда мы стояли здесь, в тихой темноте, в окружении самых обычных ночных звуков, ласкового ветерка, мне больше всего на свете хотелось самой взглянуть, что же такое нашел Адони. Если Годфри сегодня же придет, чтобы все это унести, а мне не удастся ни увидеть, что это было, ни проследить, куда Годфри это денет, то мы вернемся к исходному положению…

Три части бравады, три части желания отомстить за людей, которых я уже успела полюбить и которыми начала восхищаться, и три части острого, нестерпимого чисто человеческого любопытства – не слишком-то похвальная смесь эмоций заставила меня сказать с бойкостью, которая в темноте могла сойти за храбрость:

– А там, внутри пещеры, есть где спрятаться?

Глаза Миранды вспыхнули, но она ответила просто:

– Да, полно укромных мест, другие пещеры с упавшими скалами и ответвления…

– Замечательно. Тогда идем. Ты впереди.

Сзади нас зашуршали ветки можжевельника, возвращаясь на свое место над проемом.

Туннель круто уводил вниз. Насколько я догадывалась, за много лет силы природы разделили основную массу скалы на огромные прямоугольные блоки, а наш проход вел вглубь через трещины между ними. Тут и там от него отходили боковые ответвления, но основной путь был столь же безошибочно узнаваем, как широкое шоссе среди лабиринта проселочных дорог.

Миранда вела меня без колебаний. Направо, налево, потом прямо примерно тридцать футов, потом снова направо и прямо… должно быть, в самое сердце мыса. В конце последнего прямого участка пол туннеля словно бы обрывался, резко уходя вниз, в черные глубины.

Миранда остановилась, указывая.

– Пещера вон там, внизу. Тут слезть легко, как по ступенькам.

Несколько секунд спустя мы уже стояли на обрыве над чем-то вроде подземной лестницы великанов – огромной естественной лестницей, образованной выступами неровной скалы, ведущей, ступенька за ступенькой, к каменной полке во всю длину вытянутой ромбовидной пещеры, залитой черной водой. Полка шла примерно в четырех футах над уровнем воды, нависая над гладкой поверхностью озерца.

Мы спустились по ступеням, и я посветила фонариком вглубь пещеры.

Она оказалась большой, но не чрезмерно огромной. В том конце, где стояли мы, скалы над головой нависали не слишком высоко – наверное, футах в двадцати, но когда луч скользнул дальше, своды пещеры ушли вверх, во тьму. Там, насколько я могла догадываться, проходили сквозные расщелины, через которые в пещеру поступал свежий воздух и благодаря которым Адони впервые догадался о ее существовании. Дальше вдоль длины полки от нее отходили ниши и туннели, обещавшие хороший выбор укрытий на случай внезапной необходимости. Стены из белесого известняка были отсыревшими и пористыми, так что я догадалась, что с берега моря сквозь трещины и щели сюда каким-то образом проникает ветер. Однако сейчас огромное корыто морской воды у наших ног застыло в мертвой неподвижности, воздух пах солью и мокрым камнем.

Миранда схватила меня за руку:

– Здесь, внизу! Посветите фонариком. Внизу!

Я опустила фонарь. Сперва ничего не было видно, кроме переливов и игры воды под лучом, потом свет словно бы начал просачиваться сквозь воду, как мокрое пятно через слой шелка, и я различила дно, насыпь гладкой круглой гальки, цвета которой в электрическом свете поблекли до оттенков отбеленной кости и слабо-зеленого и жемчужного. Какая-то узкая, проворная тень скользнула через насыпь и молниеносно скрылась в щели.

– Видите? – Миранда присела, тыча пальцем вниз. – Под выступом, где насыпаны камни. Вон!

И тут я увидела – чуть высовывавшийся из груды гальки угол, похожий на краешек большой книги или коробки. Вид был такой, словно этот предмет, чем бы он ни являлся, подсунули глубоко вниз под выступ и засыпали камнями сверху.

Я опустилась на колени рядом с Мирандой, внимательно вглядываясь вниз. По-видимому, какое-то волнение на море снаружи передалось озерцу: вода зарябила и заиграла, ломаные тени и отражения заплясали в луче фонаря. Похоже, тот странный предмет был разноцветный и с гладкой поверхностью – простая душа, наслушавшись рассказов сэра Джулиана, вполне могла принять его за книгу. Я же решила, что это скорее угол коробки с какими-то наклейками. Я различала даже, хотя и очень смутно, что там что-то написано.

– Видите?

Шепот Миранды эхом отразился от стен пещеры.

– Да, вижу.

Какие бы то ни было мысли насчет попытки достать этот предмет, невзирая на ледяную воду и угря, умерли естественной и безболезненной смертью. Даже если бы мне удалось донырнуть до дна и поднять коробку, я все равно не смогла бы без веревки вскарабкаться по скале, нависающей над водой на высоту в добрых четыре фута.

– Это книга, да?

– Возможно. Но если и так, то, думаю, ты обнаружишь, что она не очень древняя. Она может сохраниться там, только если обернута в полиэтилен или что-то вроде, а значит…

Я умолкла. В пещере раздался какой-то звук – новый звук, не отголоски эха, не слабые шепоты ночи, долетающие сюда сквозь невидимые щели в утесе. Я щелкнула выключателем фонарика, и мы оказались в непроглядной тьме, густой, как черная шерсть. Я тронула Миранду за руку.

– Тише. Мне что-то послышалось. Прислушайся.

Сквозь шлепанье капель с известняка снова донесся тот же звук – тихие и осторожные шаги где-то в туннеле наверху.

Он шел сюда. Боже праведный, он шел сюда!

Миранда зашевелилась.

– Кто-то идет. Должно быть, Адони уже вернулся. Наверное…

Я остановила ее и прижалась губами к самому ее уху.

– Это не Адони. Нас не должны тут застать, надо спрятаться. Быстрее…

Схватив девушку за руку, я потянула ее вглубь пещеры. Она без единого вопроса последовала за мной. Прижавшись к стене, мы шаг за шагом нащупывали дорогу, пока не добрались до угла и не завернули за него.

– Постой.

Я рискнула на секунду зажечь свет и облегченно вздохнула. Мы находились в глубокой нише или оканчивающемся тупиком туннеле, невысоком и заваленном давно нападавшими булыжниками и обломками скал.

Я снова выключила свет. Медленно, осторожно и почти беззвучно мы заскользили в укрытие и забились глубоко под нависающий выступ известняка, вжавшись в стену, как морские звезды, прячущиеся от трезубцев рыбаков.

И как раз вовремя. Пещера залилась светом. Я так глубоко заползла в щель, что видела всего лишь изогнутый кусок свода и дальней стороны главной пещеры, зато слышать, разумеется, могла вполне ясно, поскольку эхо пещеры и вода многократно усиливали каждый звук: поступь башмаков по камням, легкий звон, когда мощный фонарь поставили на камень (свет сразу перестал дрожать), шумное дыхание. Потом какой-то плеск, то ли от прыжка в воду, то ли еще от чего – я не поняла.

Пауза, во время которой вода плескала и шлепала, а дыхание стало громче и натужней, словно от какого-то усилия. Потом снова плеск, но уже другой, неровное журчание, как будто что-то вытаскивают из озерца. Еще одна пауза, наполненная перезвоном капель и бульканьем стекающей воды. Затем свет снова задвигался, шаги медленно стали удаляться, и в пещере остались лишь постепенно затихающие звуки потревоженной воды.

Миранда зашевелилась рядом со мной.

– Он взял книгу. Кому тут быть, кроме Адони, мисс Люси? Наверное, он вернулся, чтобы забрать книгу для сэра Гейла. Кто еще о ней знает? Можно, я…

– Нет! – шепнула я как можно настойчивей. – Это не Адони, я уверена. Тут что-то другое, Миранда… Пока я еще не могу тебе ничего сказать, но, пожалуйста, поверь. Оставайся здесь. Не двигайся. Я вылезу поглядеть, что там.

Я выскользнула из щели и включила фонарик, зажимая его рукой, чтобы пробивались лишь узкие полоски света в щелочки между пальцами. Из темноты на меня взглянули два внимательных глаза, но девушка даже не шевельнулась и не издала ни звука. Потихоньку пробравшись к главной пещере, я помедлила за углом, выключив фонарь и прислушиваясь. В мертвой тишине слышалось лишь размеренное капанье и слабый шелест воды в озерце.

Включив фонарик, я опустилась на колени и поглядела вниз.

Все, как я и ожидала. Груда камешков была грубо разворошена и, насколько я могла судить, стала ниже. Но, судя по всему, там находился не один прямоугольный предмет, а несколько, потому что я разглядела другой угол, высовывавшийся из гальки под иным углом, чем первый. А на узком выступе, словно дожидаясь возвращения хозяина, стоял прислоненный к стене железный багор, длинный шест с крючком на конце, с которого лениво стекала вода на известняк.

Я застыла, лихорадочно обдумывая ситуацию. Адони был прав: здесь таился ключ, которого нам так недоставало, разгадка убийственного промысла Годфри.

Что же мне делать теперь? Ответить на этот вопрос было проще простого.

Я понятия не имела, какую часть своего сокровища забрал Годфри и собирается ли вернуться за остальным сегодня же; но в любом случае следовать за ним прямо сейчас было бы чревато смертельным риском и ни к чему хорошему не привело бы. Если он собирается вернуться, мы столкнемся с ним в туннеле. Если нет – что ж, остаток «доказательств» мирно-спокойно дождется, пока наконец не появится Макс.

И, говоря начистоту, я тоже…

Едва я забралась обратно в нишу, мы услышали, как Годфри возвращается. На белесых стенах, предвещая его приход, засиял, все усиливаясь, свет. Представление повторилось до мельчайших подробностей: всплеск забрасываемого багра, шорох разгребаемых камней, вытягивание добычи, пауза, пока стекает вода… и свет опять удалился, а мы остались во тьме, где глухо плескалось потревоженное озерцо.

– Подожди, – снова прошептала я, пробираясь в главную пещеру.

Багор исчез.

Присев на залитой водой скале, я в очередной раз уставилась в озерцо. Как и следовало ожидать, груда гальки стала значительно ниже и более плоской. То, что таилось внизу, пропало. Озеро лишилось своего сокровища.

На этот раз останавливаться и раздумывать было нечего. К несчастью, как и прежде, оставалось всего одно возможное решение. Надо было следовать за Годфри. И немедленно.

В долю секунды я оказалась возле Миранды.

– Можешь выходить. Скорее!

Девушка материализовалась рядом со мной. Она дрожала мелкой дрожью, дыхание слетало с губ быстро и прерывисто. Глаза по-прежнему сияли волнением, но уже по-другому. Теперь вид у нее был испуганный.

– Что это, мисс? В чем дело?

Я постаралась придать голосу спокойствие и уверенность.

– «Книги» пропали, и взял их мистер Мэннинг. Уверена, что это он. Мне надо поглядеть, куда он их перепрячет, но он не должен нас видеть. Ты поняла? Он не должен нас видеть… Я потом все тебе объясню, но сейчас нам надо спешить. Пойдем.

Мы поднялись по «лестнице великанов» и короткими перебежками, от угла до угла, направились вверх по туннелю, перед каждым поворотом останавливаясь и прислушиваясь, что там впереди. Но нас ничто не потревожило, и вскоре мы уже стояли у выхода из расщелины, осторожно раздвигая ветви можжевельника. После пещеры воздух пах теплом и свежестью, ароматом цветов и примятой травы. Поднявшийся ветерок шелестел в кустах, заглушая весь шум, поднятый нами на обратном пути.

Мы начали спускаться по склону, ощупью пробираясь среди густого кустарника и молодых побегов деревьев. Хотя луны видно не было, на небе мерцало множество звезд, и мы шли довольно быстро. Я не смела выходить на тропинку, а держалась выше ее и, согнувшись в три погибели, осторожно пробиралась к повороту, от которого надеялась увидеть эллинг. Наконец мы добрались до обрыва, где жимолость и (что хуже) папоротники образовывали густое укрытие между молодыми лаймовыми деревцами.

Эллинг располагался прямо под нами. Крыша его темным пятном вырисовывалась на фоне бледного моря. Мне показалось, хотя я и не могла сказать наверняка, что дверь на дорогу стояла открытой.

В следующий миг она закрылась. Тихо, но отчетливо лязгнул автоматический замок. Какая-то тень направилась вдоль эллинга к тропинке и вскоре показалась на свету. Мы обе замерли, как мыши, едва осмеливаясь дышать. Идущий обогнул угол совсем под нами и начал подниматься по тропе быстрой, уверенной и легкой походкой, которую я сразу узнала. А в следующий миг, когда он проходил всего в нескольких футах от нас, я отчетливо разглядела его. Он сменил светлый дневной костюм на темные брюки и темный же толстый свитер. В руках у него ничего не было. Он прошел мимо, и легкие шаги затерялись среди вздохов ветра.

Мы лежали в такой глубокой тени, что я не видела Миранды, но почувствовала, что она повернулась ко мне. Вскоре она осторожно коснулась моего плеча. Рука ее дрожала.

– Мисс… мисс, что происходит?

Я накрыла ее ладонь своей.

– Ты права. Дело не только в том, что нас могут застигнуть в чужих владениях. Все гораздо серьезнее и может стать опасным. Прости, что втянула тебя, но мне нужна твоя помощь.

Она промолчала. Я перевела дыхание и сильнее сжала ее руку.

– Послушай. Я не могу рассказать тебе всего сейчас, но произошло… кое-что произошло, и мы думаем… мистер Макс и я… что это может иметь какое-то отношение к несчастному случаю с твоим братом. Адони тоже так считает. Мы хотим в этом разобраться. Ты будешь доверять мне и делать, что я скажу?

Наступила пауза. Миранда все еще молчала, но воздух меж нами стал таким напряженным, что я буквально чувствовала, как он вибрирует, точно спущенная тетива.

– Да.

– Ты видела, кто это был?

– Конечно. Мистер Мэннинг.

– Хорошо… возможно, тебя станут спрашивать… что такое?

– Смотрите!

Она махнула рукой, показывая мне на утес, где над черными силуэтами деревьев вспыхнул свет. Вилла Рота.

Я вздохнула свободней.

– Значит, он на какое-то время там. Слава богу. Вот бы узнать, который час.

– Фонарик зажигать нельзя?

– Нет. Надо было мне посмотреть раньше. Ну да ничего. Похоже, он перенес все из пещеры в эллинг. Ужасно хотелось бы спуститься и взглянуть на них… Он говорил, что куда-то уезжает сегодня вечером, причем не на яхте, но вполне мог просто морочить мне голову, чтобы получить возможность сходить в пещеру. Он может прослоняться тут вокруг всю ночь… или вообще солгал. Вот сейчас снова спустится, выведет яхту, и поминай как звали. – Я беспокойно поежилась, с ненавистью глядя на ровный освещенный квадратик окна. – Да и в любом случае проклятый сарай заперт. Если даже…

– Я знаю, где ключ.

Я быстро обернулась и уставилась на свою сообщницу.

– Знаешь, где ключ?

– Спиро мне говорил. У них был запасной ключ, его держали под полом, в том месте, где дом касается воды. Я знаю это место – он мне показал.

Я сглотнула.

– Скорее всего, теперь его там нет, да и в любом случае…

Я резко остановилась. Свет погас.

Через несколько минут мы услышали шум мотора. Что это машина Годфри, не возникало никаких сомнений: он включил фары и два ярких луча описали широкий полукруг, пронзая ряды деревьев и устремляясь вдаль, в пустоту, исчезая во тьме за мысом, по мере того как рев двигателя затихал в лесу. Вот Годфри прибавил скорости, раздался короткий отдаленный рык, а потом все звуки затихли, и вокруг снова воцарилась тьма.

– Уехал, – сказала Миранда, хотя это было и так ясно.

Я села, пришла в ярость, обнаружив, что лязгаю зубами, крепко стиснула их и сунула руку в карман, где тяжело и неловко болтался у моего бедра пистолет Лео. Мне были совершенно ясны две вещи: первая – я не хотела и близко подходить к эллингу Годфри Мэннинга, и вторая – если я этого не сделаю, то весь остаток жизни буду презирать себя за трусость. У меня имелся пистолет. Под домом, вероятно, лежал ключ. Я могла хотя бы попытаться.

– Тогда идем.

Я поднялась из укрытия и начала продираться к тропинке. Миранда двинулась за мной. На бегу я, задыхаясь, инструктировала ее:

– Ты должна вернуться прямо домой. Можешь попасть в Кастелло?

– Да.

– Тогда иди туда. Так ты увидишь их, как только они попадут домой. Но сначала попытайся позвонить Адони… Ты знаешь, где он может быть?

– Иногда он обедает у Кристомалиса или в баре «Корфу».

– Попробуй позвонить туда. Если его там нет, кто-нибудь из его друзей может знать, где он. Он мог пойти ждать в гавань или даже в полицию… Во всяком случае, попытайся.

Мы достигли эллинга. Я остановилась у двери и попробовала открыть… разумеется, безуспешно: она была крепко заперта. Миранда проскользнула мимо, я услышала, как она возится в тени у самой стены, а потом девушка снова оказалась рядом и вложила мне в руку холодный ключ.

– Вот. Что мне сказать Адони?

– Не рассказывай ему, что произошло. Мистер Мэннинг ведь может вернуться назад в дом и снять трубку – всего нельзя предусмотреть. Просто скажи, он должен немедленно ехать обратно сюда, это очень срочно. Так говорит мисс Люси… Он поймет. Если нет, наплети ему что угодно – скажи, что я больна и тебе срочно нужна помощь, – что угодно, лишь бы он сюда приехал. Пусть ничего не говорит сэру Джулиану. Потом жди его… Не выходи из Кастелло и не открывай дверь никому, кроме Макса или полиции… или меня. Если я не вернусь к тому времени, как он придет, расскажи ему, что произошло и что я здесь. Хорошо?

– Да.

Союзник из нее вышел, каких один на миллион. Как бы ни была она смущена или напугана, но повиновалась так же беспрекословно, как и раньше. Я еще услышала, как она говорит:

– Да хранит вас святой, мисс.

И вот она уже исчезла, со всех ног убежав по прибрежной тропе к бухте.

С последним взглядом на утопающий во мгле мыс и с короткой молитвой собственного изобретения я начала тыкать в замок постыдно трясущимся ключом, пока наконец не попала в скважину.

Замок с трудом поддался, и я проскользнула внутрь.

Эллинг был и вправду немаленьким. Высокая крыша тонула в тенях, а шум моря гулко отражался от стен, точно эхо в пещере. Вдоль трех стен чуть повыше уровня воды тянулась узкая деревянная платформа, у которой с ближней ко мне стороны стояла на причале яхта. Я на миг включила фонарик. Луч высветил изящные, исполненные силы очертания и написанное на боку название: «Алистер». В том же луче я разглядела прислоненный к стене багор из пещеры.

Спрятать что-либо в этом огромном пустом помещении было решительно негде, разве что на самой яхте. Я защелкнула замок на двери позади меня и шагнула на кокпитовый комингс проверить дверь каюты.

Она оказалась незапертой, но я не стала заходить туда вот так, сразу. В задней стене эллинга, выходящей на утес, располагалось окно, через которое виднелся отрезок тропинки, за ним черная нависающая громада скалы и деревья и – на самом верху – клочок бледного неба. Теперь, когда глаза у меня успели немного привыкнуть к темноте, я смогла различить остроконечную крышу виллы Рота. Что ж, отлично. Если Годфри вернется слишком быстро, меня предупредит шум машины или свет в доме.

В каюте я включила фонарь и обвела лучом комнату… раз… второй…

На мой взгляд, обстановка тут очень напоминала обстановку на яхте Лео. Большие занавешенные окна по обеим сторонам, под ними – мягкие койки-диванчики с обшитыми веселеньким ситцем подушками. Между койками – откидной столик, над которым висела лампа. В передней стенке виднелся дверной проем, тоже отгороженный занавеской, но я не сомневалась, что обнаружу за ним еще одну койку, туалет, обычный комплект чехлов для парусов и канаты, а также запасной якорь. Непосредственно справа от меня, сразу за дверью, располагался камбуз, а напротив него – четвертая койка. Для экономии места половина ее находилась в каюте, а половина уходила в пространство за шпангоутом, под сиденье левого борта. Эта четвертая койка была завалена грудой одеял и отделялась от диванчиков маленьким столиком со встроенным внизу шкафчиком.

И повсюду сплошные ящики и рундуки…

Я методично начала с правого борта.

В камбузе ничего, плита пуста, шкафы так плотно набиты разной кухонной утварью, что между ней ничего не спрячешь. В рундуках – посуда, консервные банки, всякие штуки для фотографии, картонные коробки, доверху полные безобидными шурупами и деталями. В высоком встроенном шкафу – куртки, дождевики, свитера и целая полка с аккуратно расставленными башмаками и туфлями, такими же блестящими, начищенными и скользкими, как сам Годфри…

И так повсюду: все открыто, а содержимое совершенно нормального и невинного свойства – одежда, запасные одеяла, фотографическое оборудование, инструменты. Единственным недоступным местом оказался запертый рундук в ногах четвертой койки. Но, судя по его узости и по моим воспоминаниям об устройстве яхты Лео, я сообразила, что здесь хранится всего-навсего запас спиртных напитков – больше их нигде не нашлось, а этот шкафчик был так мал, что вряд ли вместил бы те свертки, которые я искала. Не тратя времени на попытки открыть его, я продолжила поиски, даже заглянула под матрасы и груду одеял, но единственное, что явилось на свет в результате, – дешевое издание «Тропика Рака» в мягкой обложке. Я запихнула его обратно, застелила одеяла так, как они были до этого, а затем принялась исследовать пол.

Я знала, что там должны быть несколько люков – секций пола, которые приподнимаются и дают доступ к трюму. И точно, под столом, среди досок, мой взгляд различил блеск вделанного в пол кольца, которое, когда я за него потянула, подняло вместе с собой квадратный участок настила со стороной около восемнадцати дюймов, как маленький потайной ход. Но под ним не открылось никакой пещеры с сокровищами – лишь поблескивала на дне трюма колеблющаяся в такт покачиванию яхты вода да слабо попахивало газом. И то же самое с люком на полубаке.

Люк для мотора под лестницей каюты казался не самым подходящим местом для тайника, но я все равно заглянула туда и даже приподняла крышку резервуара с запасом пресной воды, но узрела лишь призрачное отражение света фонарика и свою тень, дробящуюся на поверхности сорока галлонов воды. Не здесь…

Опустив крышку – к этому времени руки у меня вспотели и начали трястись, – я выключила фонарь, взбежала по ступенькам и вылетела на палубу.

Сперва к окну… Снаружи не виднелось никаких огней, но я должна была убедиться наверняка. Я рванула на корму, поднырнула под ограждение и, вскарабкавшись на скамью, тревожно вгляделась в окно.

Тихо и темно. Я могла – должна – была позволить себе еще несколько минут поисков.

Включив фонарь, но из осторожности то и дело косясь на окно эллинга, я обозрела кокпит. Тут тоже все казалось вполне невинным. Пространство под скамьей с правого борта занимали баллоны с газом и ничего больше. Под сиденьем на корме – только сложенная парусина и снаряжение для ныряния с аквалангом. Скамья с левой стороны находилась как раз над четвертой койкой. Ничего. Равным образом за бортом «Алистера» не было прикреплено никаких подозрительных предметов и в море под ним тоже ничего не болталось – эта свежая идея отпала сама собой за несколько секунд. Наконец я бросила поиски и застыла, ссутулившись, в жалкой нерешительности, лихорадочно пытаясь побороть сковывавшее меня напряжение и подумать как следует.

Мэннинг наверняка принес свой груз сюда. Ему не хватило бы времени отнести свертки в дом, и вряд ли он стал бы прятать их где-то снаружи, когда у него имелся «Алистер» и, более того, не возникало и тени мысли, что его в чем-то подозревают. Конечно, он мог бы прямо на месте, в пещере, передать груз своему сообщнику, а потом просто-напросто вернуть багор в эллинг, но сообщнику же требовалось хоть какое-то средство передвижения, то есть либо ослик, либо лодка. Однако ослика бы мы с Мирандой непременно услышали; гребную лодку, конечно, нет, но чего ради Годфри идти на веслах, если он располагал яхтой и яликом с нее? Нет, совершенно очевидно, что никакого невинного объяснения, зачем потребовалось что-то прятать в пещере, быть не могло.

Но я ведь уже обыскала все, абсолютно все. Свертков не было ни на яхте, ни за бортом, ни на платформе, и на одной-единственной полке в эллинге их тоже не было. Куда же, во имя всего святого, он умудрился запихнуть в таком тесном пространстве эти увесистые, неповоротливые и мокрые тюки, да еще так быстро и эффективно?

И тут ответ пришел сам собой, очевидный донельзя. В воду. Годфри просто переместил свертки со дна пещеры на дно бухты. Они лежат под «Алистером», прямо под ним, и если я только сумею их увидеть, то вот у меня под рукой и багор, еще мокрый, с него целая лужа на пол накапала.

Я шагнула на кокпитовый комингс и протянула руку к багру, как вдруг в глаза мне бросился ключ к отгадке, столь очевидный, простой ответ, что я должна была заметить его с самого начала, это сберегло бы мне столько драгоценных минут и даже гораздо больше! Через дверь эллинга и вглубь по платформе вел след капель, оставленный мокрыми тюками, с которых лилась вода, – след, столь же очевидный наметанному взгляду, как отпечатки на свежем снегу. Мне не было никаких оправданий, кроме страха и спешки, а ведь (с горечью подумала я) Немезиде, вооруженной отличным тяжелым пистолетом, вовсе нечего бояться.

А след уже высыхал. Ведя желтым лучом по доскам настила, я обозвала себя доброй сотней имен, которые даже не подозревала, что знаю.

Да, это были они, следы на снегу, – две слабые, неровные цепочки, переплетающиеся между собой, как следы велосипедных колес, уводящие вдоль платформы и за ее край…

Однако отнюдь не в воду. Они тянулись через борт «Алистера», по палубе и вниз, в каюту…

В мгновение ока я оказалась внутри. Вниз по ступенькам, к столу… Я ведь даже не взглянула на голую поверхность стола, но теперь явственно различила на пластиковой столешнице еще влажный квадрат, где Годфри положил свертки.

Тут следы и кончались. Но теперь оставался только один ответ. След оборвался потому, что Годфри только и надо было, что открыть люк под столом и скинуть груз прямо вниз.

В считаные секунды я снова открыла люк и отложила крышку в сторону. Предо мной зияла квадратная дыра.

Опрометью бросившись наверх, я прильнула к окну. Ни огонька. Я вернулась и, рухнув на колени возле отверстия, включила фонарик и направила узкий желтый зрачок – все, что осталось от батарейки, – на маслянистую грязную поверхность воды в трюме «Алистера».

Ничего. Ни следа. Но теперь я знала, что свертки должны быть там…

И они там были. Чтобы разглядеть их, мне пришлось лечь на пол и самой наполовину всунуться в отверстие, но они лежали в трюме, не на дне, а плотно и аккуратно втиснутые под самые половицы сбоку, на полке, без сомнения прибитой специально для этой цели. Она находилась над поверхностью воды и довольно далеко от люка, и, чтобы увидеть свертки, надо было – вот как я сейчас – почти целиком залезть в отверстие.

Я вылезла, пулей пронеслась к окну и снова нырнула в трюм.

Две минуты отчаянных усилий – и я, обливаясь потом, вытащила один из свертков, большой, тяжелый квадратный тюк, обернутый полиэтиленом. Подстелив полы куртки, чтобы, в свою очередь, не оставить мокрого пятна, я сгрузила его на стол и посветила.

Фонарик дрожал в моей руке. Желтое пятнышко прыгало и ползало по поверхности свертка, но блестящая обертка практически полностью отражала жалкий лучик. За три краткие секунды, на которые я осмелилась его включить, мне удалось лишь очень смутно разглядеть какую-то светловатую пачку, а на ней вроде бы что-то похожее на картинку, а еще какая-то эмблема и даже (Миранда была права) несколько букв… LEKE, прочитала я, а спереди что-то еще, что могло бы быть – хотя безусловно не было – NJEMIJE.

Вдруг неподалеку что-то резко хлопнуло. Я так испугалась, что едва не лишилась последних жалких остатков и без того не блестящего разума. Фонарик выпал у меня из руки и с дребезгом описал по полу широкий полукруг, прокатившись в миллиметре от края открытого люка. Я лихорадочно схватила его и обернулась поглядеть, что там стряслось. Ничего. Сплошная темнота.

Повезло, хмуро подумала я, понемногу приходя в себя. Ведь даже если бы я среагировала надлежащим образом и вместо фонарика потянулась к пистолету, мне это все равно не удалось бы. Чертова Просперова книга, или чем там еще был этот сверток, лежала прямо на моем оружии, на кармане куртки. Да, с горечью поняла я, до уровня Джеймса Бонда мне еще расти и расти.

Похоже, на море поднимался ветер. Створки высоких ворот, выходящих на море, снова содрогнулись, как будто кто-то изо всех сил потянул за щеколду, а дверь дернулась и задребезжала в петлях. Вода с шипением плескалась у стен, на стропилах плясали тени, рожденные слабым отражением далеких звезд.

В окне было по-прежнему темно, но я получила первое предостережение и поняла, что хватит, хорошенького понемножку. Крышка люка легко и аккуратно легла на прежнее место, фонарик скользнул во второй карман куртки, и вот, обеими руками прижимая к груди сверток, я осторожно вылезла из «Алистера» и шагнула на платформу, но в тот же миг уловила какое-то движение на тропинке за окном. Лишь тень – однако, как и прежде, ошибки быть не могло. Он шел сюда. Без света, без шума, но это был Годфри. Он шел по тропинке над эллингом, и шагал очень быстро.

А я стояла тут, держа драгоценный груз, ради которого он почти наверняка уже пытался совершить двойное убийство. И деться мне было некуда.

Я услышала щелчок и почувствовала дуновение свежего воздуха, оборвавшееся, когда дверь снова захлопнулась.

Раздался звук зажигаемой спички. Даже в мой потайной угол донесся резкий запах серы, а вслед за ним – первый дымок только что раскуренной сигареты. Должно быть, Годфри спустился сюда именно за этим, чтобы ветер не задувал спичку, а сейчас снова уйдет…

Но он не ушел. Не слышалось ни малейшего шороха. Должно быть, Мэннинг стоял совсем рядом – у меня даже волосы встали дыбом, как у загнанного зверька. Теперь я радовалась плеску воды, скрипу палубы и сотне прочих различных шуршащих и скрежещущих звуков, издаваемых «Алистером», пробиравшимся вперед по ночному морю. Не будь их, Мэннинг, наверное, услышал бы, как бьется у меня сердце.

Он простоял там, должно быть, не больше нескольких секунд, хотя мне показалось, что пауза длится так долго, что я вот-вот не выдержу и закричу. Но похоже, он просто-напросто ждал, чтобы сигарета раскурилась как следует, – снова чиркнул спичкой, уронил ее и коробок на стол, а потом вышел и прикрыл за собой дверь.

На меня нахлынула жаркая обессиливающая волна облегчения. В закрытом углу койки было как в печке, я вся обливалась потом. Чуть выждав, я откинула краешек одеяла, чтобы дать доступ воздуху, и осторожно выглянула наружу.

Оружие – была первая моя мысль… Единственное, что у меня имелось, – это фонарик, но совсем не тяжелый. Едва ли он являлся достаточным средством самообороны против убийцы. Не то чтобы в моих обстоятельствах вообще было легко придумать (за неимением пистолета Лео) что-нибудь «достаточное», хотя, если бы только чертов шкафчик был открыт, я бы с удовольствием вооружилась славной увесистой бутылкой. А больше бутылок нигде не было. Я лихорадочно перебирала в памяти содержимое других шкафов… Камбуз? Ведь наверняка в камбузе должно найтись хоть что-нибудь. Но сковородка – слишком уж неуклюже, надо что-нибудь, что легко спрятать… Нож? Во время поисков я не вытаскивала узкие ящички, но в каком-нибудь из них, надо полагать, лежал нож. Или, скажем, рукоятка от мотора, если бы только мне удалось бесшумно открыть машинный люк, а потом спрятаться за дверью в камбузе и подождать, пока Годфри не зайдет туда…

Осторожно, косясь одним глазом на дверь, я начала разгребать одеяла, готовая в любой момент снова юркнуть под них.

И вдруг замерла, парализованная ужасом, не сводя глаз с другого конца койки.

Даже почти в полной темноте я видела – а уж Годфри, чиркая спичкой, просто не мог не заметить – торчащий из-под груды одеял носок моей ноги в желтой тряпичной туфле. Удачно же я спряталась – как страус, сунувший голову в песок.

Теперь я знала, что произошло. Годфри заскочил на минуточку раскурить сигарету, увидел что-то подозрительное, зажег еще одну спичку, чтобы удостовериться… А вот что он сделал потом, убедившись наверняка?

И я тут же получила ответ. Яхта закачалась и снова выровнялась, как будто ненадолго сбилась с курса. И вдруг, совсем рядом со мной, с резким рывком и коротким захлебывающимся ревом, от которого я едва не пробила головой перегородку сверху, ожил мотор. Рев быстро перешел в ровное мурлыканье, обшивку «Алистера», ровно и плавно двигающегося вперед, сотрясла легчайшая дрожь. Годфри просто-напросто развернул яхту носом по ветру и включил мотор, так что теперь она могла плыть сама по себе без особого присмотра. Зачем он это сделал, гадать не приходилось. К двери каюты приближались быстрые шаги.

Я пулей вылетела из постели, скинула мокрую куртку и поправила платье. Не было времени даже метнуться на другую сторону каюты и выдвинуть ящик с ножами. Когда Годфри открыл дверь, я тянулась к столу за спичечным коробком, явно не имея в мыслях ничего более предосудительного, чем зажечь лампу.

Я бросила на него веселый взгляд через плечо:

– Привет. Надеюсь, ты не против безбилетников и того, что мы перейдем на «ты»?

Фитилек наконец загорелся, вспыхнул язычок пламени. С третьей попытки мне удалось водрузить абажур на место, но, наверное, Годфри не заметил, как у меня трясутся руки. Он отошел задернуть занавески.

– Само собой, я в восторге. А откуда ты узнала, что я все-таки собрался выходить в море?

– Ой, я и не знала, но просто надеялась! – Я пожала плечами и добавила как можно лукавее и кокетливее: – А ты меня увидел, да? Пришел, чтобы вывести на чистую воду. А какова в этих морях расплата за проезд без билета?

– С этим мы разберемся чуть позже, – пообещал Годфри.

Его голос и манеры оставались такими же приятными, как всегда, но после первого короткого взгляда я не осмеливалась больше поднять на него глаза – во всяком случае, пока. На двери буфета висело зеркало. Я повернулась и начала приглаживать волосы.

– Что привело тебя сюда? – осведомился Годфри.

– Да так, захотелось прогуляться после ужина и… ой, Годфри, а расческа у тебя есть? Прямо мышиное гнездо на голове!

Он без единого слова вытащил из кармана гребешок и протянул мне. Я стала причесываться – пожалуй, с излишней тщательностью.

– Я спустилась на пляж. Почему-то казалось, дельфин может снова там выкинуться, знаешь, с ними, говорят, такое бывает. Словом, пошла проверить, но его там не оказалось. Тогда я немножко прогулялась по тропинке. Слушала море и думала, вот бы хорошо, ты вышел. А потом как раз тебя услышала – наверняка это был ты – над эллингом, вот и поспешила… Понимаешь, просто надеялась.

Мэннинг отошел от иллюминатора и теперь стоял у меня за спиной, почти вплотную, наблюдая за отражением моего лица в зеркале. Я улыбнулась ему, но ответа не получила, светлые глаза были абсолютно каменными.

– Ты услышала меня в эллинге?

– Да. Дверь хлопнула.

– И когда это было?

– Бог его знает, может, с полчаса назад. Или меньше? У меня плохо с чувством времени. Я тебя окликнула, но ты так спешил…

– Ты меня видела?

Его дыхание обожгло мне спину, вызвав прилив паники – мгновенный приступ, сердце так и сжалось. Я быстро повернулась, отдала ему расческу и села на койку-диванчик, поджав под себя ноги в попытке изобразить непринужденность.

– Да. Ты как раз вышел из эллинга и на всех парах несся вверх по дорожке к дому.

Я заметила, как Годфри слегка расслабился, когда понял, что я не видела его приход из пещеры со свертками. Он поднес к губам сигарету и затянулся, выдув длинную струйку серого дыма.

– А потом?

Я улыбнулась ему, надеясь, что улыбка выйдет соблазняющей.

– Ну, хотела покричать тебе вслед, а потом увидела, что ты в свитере и во всем этом, вот и подумала, что ты, наверное, все-таки передумал. Решила покрутиться вокруг, пока ты не вернешься, и спросить.

– Почему же не стала?

– Почему не стала что?

– Спрашивать.

Я с самым смущенным видом затеребила краешек одеяла.

– Прости, знаю, что надо было, но ты задержался, я заскучала и попробовала толкнуть дверь, а она открылась, и…

– Дверь была открыта?

– Да.

– Это невозможно. Я ее запирал.

Я кивнула:

– Знаю. Я же слышала. Но то ли замок не до конца закрылся, то ли еще что, с такими замками это бывает. Я ведь просто так попробовала, от нечего делать, – знаешь, как от скуки все дергаешь, – и сама удивилась, когда дверь вдруг распахнулась.

Понять, поверил он мне или нет, было совершенно невозможно, но, по словам Спиро, замок часто заедал, а Годфри не мог знать, что мне это известно.

Я думала, Мэннинг не успел еще поменять замок, как угрожал, потому что сама слышала, как он возился с ним в понедельник. Во всяком случае, попробовать стоило, вдруг сойдет.

Годфри стряхнул пепел в стоявшую на шкафчике с напитками пепельницу и выжидательно промолчал. Он казался очень высоким, слегка покачивавшаяся лампа была на одном уровне с его глазами. Я поиграла с мыслью резко толкнуть ее, чтобы она заехала ему по голове, но усомнилась в том, что удастся сделать это достаточно быстро. Может, потом. Пока же я улыбнулась, на сей раз подпустив толику неуверенности, даже смятения.

– Прости… Понимаю, это ужасно некрасиво с моей стороны и надо было подождать, но я была уверена, что ты разрешил бы мне осмотреть яхту…

– Тогда почему же ты спряталась, когда я пришел?

– Не знаю! – Нотка отчаянной честности пришлась как раз кстати. – Правда-правда, не знаю! Но я ведь была на яхте, понимаешь, рыскала тут, заглядывала во все шкафы подряд, и в каюте, и на ка… на кухне, и вообще везде.

– Зачем?

– Как это зачем? – Я пустила в ход всю наработанную актерскую технику. – Ну а зачем женщины в чужом доме вообще вечно суют нос во все что ни попадя? А на яхте гораздо интереснее, чем в любом доме. Мне хотелось посмотреть, как тут все устроено, и кухонные принадлежности, и… да мало ли что! – Я засмеялась, пытаясь вернуть ему хорошее расположение духа и изображая святую наивность; пожалуй, лучше не демонстрировать, как хорошо я разбираюсь в устройстве яхт. – Правда, Годфри, тут просто потрясающе! Я и не представляла! – Тут я запнулась, кусая губу. – Ты на меня сердишься. Я… думаю, тебе было чертовски неприятно… такая неожиданность. Честно говоря, я сама это понимала, наверное, потому и спряталась, когда услышала тебя у двери. Вдруг представила, как это выглядит со стороны. Подумала, что ты придешь в ярость, запаниковала и спряталась. У меня была смутная мысль, что, если ты все-таки не выйдешь в море, я смогу потихоньку ускользнуть, когда ты уйдешь. Вот и все.

Я снова села, прикидывая, не стоит ли в этом месте заплакать или слезы будут все-таки чересчур, и решила, что не стоит. Вместо этого я трогательно поглядела на него из-под ресниц – точнее, попыталась, но больше уже не поверю писателям любовных романов, это физически невозможно. Годфри, во всяком случае, не растрогался, поэтому я оставила эту попытку, улыбнулась дрожащей улыбкой и поднесла трясущуюся – непритворно – руку к глазам.

– Прости, мне очень жаль. Правда-правда. Пожалуйста, не сердись.

– Я и не сержусь.

В первый раз за все это время он отвел от меня глаза и, поднявшись на ступеньку, приотворил дверь и выглянул во мрак. Похоже, увиденное удовлетворило его, но, возвращаясь обратно, он не стал снова закрывать дверь.

– Ладно, раз уж ты тут, наслаждайся прогулкой. Я не могу оставить румпель надолго, так что пойдем наружу. Не очень-то у тебя теплая куртка, а? Надень-ка вот эту.

Он распахнул гардероб и вытащил для меня толстую шерстяную куртку.

– Не волнуйся, вполне сойдет и моя.

Я поднялась и потянулась к своей куртке, в кармане которой лежал фонарик, но вспомнила, что она совсем мокрая. Даже ради спасения собственной жизни я не могла с ходу придумать убедительную причину, как это я умудрилась промокнуть. Я отбросила куртку на груду одеял.

– Хотя ладно, большое спасибо, наверное, твоя и вправду теплей. Похоже, ночь довольно ветреная.

Годфри подержал куртку, пока я влезала в рукава, а я улыбнулась ему через плечо.

– Ты меня простил? Ужасно глупо вышло, ты имел полное право рассвирепеть.

– Я ничуть не рассвирепел, – улыбнулся Годфри в ответ, развернул меня к себе и поцеловал.

Ну что ж, сама на это напрашивалась, вот и доигралась. Я закрыла глаза. Если представить, будто это Макс… нет, невозможно. Тогда хотя бы кто-нибудь еще, мне совсем безразличный – например, тот славный примерный мальчик, с которым у меня вышел краткосрочный роман, но никто из нас не расстроился, когда он закончился… Однако и это не сработало.

Кем бы там ни был Годфри, но целовался он вовсе не как славный примерный мальчик…

Открыв глаза, я посмотрела через плечо Годфри на такую чудесную тяжелую лампу, заманчиво покачивавшуюся в каком-то футе от его головы. Если бы исхитриться и увлечь его на ее орбиту… Полагаю, бывают ситуации, в которых девушке вполне уместно и даже похвально треснуть целующего ее мужчину лампой по голове…

«Алистер» вдруг подпрыгнул на волнах и резко сбился с курса. Годфри выронил меня, как будто я его укусила.

– Потуши лампу, хорошо?

Он помчался вверх по лесенке. Я в считаные секунды задула огонек и водрузила стеклянный абажур на место, но «Алистер» уже снова выровнялся, и Годфри остановился в дверях наверху, так и не оставив меня одну в каюте. Он протянул мне руку:

– Пойдем полюбуемся на звезды.

– Минутку.

Голос его сделался резче. Он явно был не так спокоен, как прикидывался.

– Что такое?

– Носовой платок. Он у меня в кармане.

Я порылась в темном углу кушетки. Фонарик ловко скользнул в карман шерстяной куртки, я схватила платок, побежала наверх по ступенькам и подала руку Годфри.

Снаружи царила чудесная ветреная ночь – звезды, брызги и сверкающие волны, мчащиеся ввысь, чтобы разбиться о гигантские веера перьевых облаков. Слева от нас я смутно различала очертания побережья, темную громаду скал, заслоняющих звезды. По низу этой громады тянулась вереница немногочисленных огоньков. Они казались совсем недалеко от нас.

– Где мы?

– Примерно в полумиле от Глифа.

– А где это?

– Знаешь, как берег изгибается на восток вдоль подножия горы Пантократор, к материку? Мы примерно на середине этой дуги…

– Значит, плывем на восток?

– Сейчас да. После Коулоуры свернем и пойдем через пролив.

(«По моим подсчетам, мы были примерно на полдороге, – сказал Спиро, – в проливе между Коулоурой и материком».)

– Когда выйдем из-под прикрытия Пантократора, ветер будет чувствоваться сильнее, – продолжал Годфри. – И так уже довольно сильно штормит. – Он обвил меня свободной рукой, ласково, но властно. – Посиди со мной. Яхту нельзя надолго оставлять без присмотра. Ты что-нибудь смыслишь в плавании под парусом?

– Ровным счетом ничего.

Пока Годфри увлекал меня к кормовой скамье, глаза мои деловито обшаривали смутно вырисовывавшийся в полумгле кокпит. Но я слишком хорошо знала, что там не найдется никакого хоть сколько-нибудь подходящего оружия, даже если бы эта якобы любящая рука и позволила мне туда дотянуться. И все же я не сдавалась. Мне вдруг пришло в голову, что у Годфри, возможно, есть с собой пистолет, и я уже выяснила, что в ближайшем ко мне кармане, левом, ничего такого нет. Возможно, если бы Мэннинг снова начал свои амуры, я бы могла проверить и второй карман… Он усадил меня рядом с собой, и я поплотнее укуталась в куртку, чтобы защититься от его рук, одновременно прильнув головой к его плечу. По моим расчетам, если бы он носил кобуру под мышкой, то вряд ли стал бы так прижимать меня к левому боку. И я оказалась права: там пистолета не было. Лениво откинувшись назад, я решила продемонстрировать, как плохо разбираюсь в яхтах.

– И быстро она плавает?

– Около восьми узлов.

– Правда?

Голос мой показывал, что я и представления не имею, что такое узел, но не хочу демонстрировать своего невежества. Годфри не стал меня просвещать, а снова обнял, швырнул сигарету за борт и добавил:

– Это под парусом. А с мотором шесть-семь.

– Правда? – повторила я с той же самой интонацией и на этот раз, видимо, преуспела, потому что он снисходительно засмеялся, поворачиваясь, чтобы снова поцеловать меня.

«Алистер» накренился и взлетел вверх на волне. Над нашими головами с треском, похожим на выстрел, промчался несущий грота-гик, снабдив меня вполне уважительным оправданием за то, что я инстинктивно отшатнулась, едва губы Годфри нащупали мои.

Однако уже в следующую секунду я взяла себя в руки и ответила ему со сдержанным пылом, пока глаза мои наблюдали за качающимся, как маятник, гиком у нас над головами. Я старалась отвлечься от Годфри и подумать.

Действия его были абсолютно очевидны: не будучи уверен в моей невиновности, он не хотел рисковать и оставлять меня без присмотра, пока еще не убрал паруса и не повел яхту на одном моторе. Ему оставалось только держать ее на том же курсе, выключив мотор, чтобы она плыла по инерции, а свободно болтающийся грот направлял ее в нужную сторону, пока сам Годфри не решит, что же со мной делать. Это еще мое счастье (хмуро подумала я), что ветер дует более-менее в нужную сторону. Если Мэннинг, как я и предполагала, направлялся в то же место, куда плавал в ту ночь, когда пытался утопить Спиро, то скоро он будет как раз на выбранном курсе.

Внезапный порыв ветра вздернул нос «Алистера» вверх под таким углом, что гик снова с треском и скрипом пронесся у нас над головами. Годфри резко отпустил меня и правой рукой схватился за румпель. И в тот миг, когда он наклонился вперед, я увидела свое оружие.

Как раз за Годфри на крючках позади кормовой скамьи висел спасательный круг, а к нему на длинной веревке была прикреплена сигнальная ракетница – металлическая трубка около фута длиной с цилиндрическим поплавком примерно посередине. Довольно увесистая и очень удобная по форме – самое подходящее оружие, если только я смогу дотянуться и сдернуть ее с крючка. Он был в футе от спасательного круга, но, по счастью, между ним и мной. Прикрепленная к ракетнице веревка была свита кольцами и свободно болталась на крючке. Длиной она была футов десять – пятнадцать, вполне достаточный простор для подобного оружия. Оставалось только завладеть им. Вряд ли мне удалось бы сделать это, перегнувшись через Годфри, а даже если бы и удалось, тогда у меня точно не осталось бы ни малейшего шанса ею воспользоваться. Вот если бы только заставить его хоть ненадолго встать и отойти…

– А почему ты оставил парус? – спросила я. – Мне казалось, их убирают, когда включают мотор.

– Не обязательно. Я хочу скоро снова пойти под парусом, а за это время с ним ничего не случится.

– Понятно.

На сей раз мне с трудом удалось притвориться, будто я ничего не понимаю. На самом-то деле я все прекрасно поняла. Он собирался плыть под парусом по той же самой причине, по какой вообще воспользовался яхтой, – для бесшумности. И было совершенно очевидно, куда мы направляемся с нашим грузом – прямиком к албанскому берегу, а «за это время» меня постигнет участь Спиро. И тогда у Годфри будут обе руки свободны и он сможет нормально управлять «Алистером».

Я глубоко вдохнула соленый воздух и доверчиво склонилась головкой на плечо своему спутнику.

– Божественно, правда? Как я рада, что пробралась сюда, а ты на меня не рассердился. Погляди на эти звезды… вот чего страшно не хватает в Лондоне. Никакого ночного неба, только это отвратительное грязно-бурое зарево от пяти миллионов фонарей. А кстати, Годфри, разве ты не должен зажечь бортовые огни?

– Должен, но не стану. Пока я не встречу никаких других нарушителей закона, мы увидим любой встречный корабль, так что никакого вреда не будет.

– Нарушителей закона?

Мне показалось, что он улыбается.

– Тех, кто не зажигает огни.

– А-а. Так, значит, ты собираешься фотографировать? На рассвете? – Я хихикнула. – Интересно, что на этот раз скажет Фил, когда я вернусь домой под утро?

– А где она сегодня вечером? Знает, что ты ушла?

– Она с нашими друзьями в «Корфу Паласе». По приезде я нашла от нее записку, а присоединяться было уже поздновато, вот и осталась дома. Я… я что-то захандрила. Мы с тобой провели такой милый день, что я просто не могла усидеть дома.

– Бедняжка Люси. А я еще был с тобой так груб. Прости. А кто-нибудь знает, где ты?

Вопрос был задан небрежно и как бы невзначай, но для меня он сыграл роль пожарной тревоги. Я замялась – должно быть, на секунду дольше, чем следовало.

– Миранда была дома. Я сказала ей, что выйду погулять.

– К эллингу?

– Да нет. Я ведь сама этого не знала.

Он не ответил. Я могла лишь гадать, удался ли мой жалкий блеф. Прохладный нейтральный тон Годфри и холодная чувственность его ласк не давали ни малейших намеков на то, что же он чувствует или намерен предпринять на самом деле. От этого человека обычные общечеловеческие представления и догадки просто отскакивали. Но поверил он в мою невиновность или нет, я полагала, что никакие слова уже не изменят моей судьбы. Единственным оружием, которое я пока попридержала, были факты, известные мне, но неизвестные ему: что Спиро жив, что Годфри может быть обвинен в убийстве Янни, что Адони и Миранда видели свертки и что Миранда видела, как он нес их к эллингу и, наверное, догадывается, где я сейчас нахожусь. И наконец, что Годфри по возвращении, скорее всего, будет встречен Максом, Адони и (надеюсь, что так!) полицией, которая на сей раз не проявит склонности с такой легкостью принять на веру любую историю, какую он соблаговолит выдумать. Словом, убьет он меня или нет, его игра закончена.

Беда в том, что эти доводы были равно убедительны в любую сторону. Если все равно нет никакой разницы, что Годфри со мной сделает, то наилучший способ действий для него – это убить меня и скрыться (несомненно, бегство уже подготовлено), не заезжая обратно в руки поджидающих его Макса и греческой полиции.

Так что для меня единственным верным образом действия оставалось молчание. Сохранилась ведь еще слабая надежда, что если Годфри поверит, что я ничего не знаю, то прервет свою поездку и отвезет меня домой, или что я смогу его убедить, что не нуждаюсь в присмотре, и он отвлечется хотя бы ненадолго, а я успею схватить оружие, которое висит сейчас у него за правым плечом…

– Послушай, – встревоженно произнесла я, – а что такое с мотором? Слышишь?

Годфри повернул голову:

– Что такое? По-моему, все в порядке.

– Не знаю… Мне померещился какой-то странный шум, вроде постукивания.

Он с минуту вслушивался в ровное мурлыканье мотора, а потом покачал головой:

– Наверное, ты услышала чужую лодку – там плывет еще одна, смотри, к северо-востоку от нас, из Кентромы. Ты могла услышать ее с порывом ветра.

Я изогнулась в ту сторону, якобы чтобы поглядеть, и попыталась подняться на ноги, но рука Годфри напряглась и притянула меня обратно.

– Ничего особенного. Старое корыто из Кентромы с довоенным мотором. Сиди смирно.

Изо всех сил напрягая зрение, я вгляделась над черной изменчивой поверхностью воды туда, где тускло мерцал, то исчезая, то появляясь вновь на гребне волны, слабый огонек. Они с наветренной стороны от нас, с огорчением отметила я, и ничего не услышат. А если бы даже услышали, то им в жизни не догнать «Алистера» с его плавными очертаниями и мощным мотором.

Внезапно мой глаз привлекла какая-то вспышка совсем недалеко от нас, быстрый изгиб и светлый всплеск, где какая-то крупная рыба прорезала гладь моря, оставляя за собой фосфоресцирующий след – линию зеленого огня.

– Годфри! Смотри!

Он резко оглянулся:

– Что?

Я была уже почти на ногах.

– Свет, такой красивый зеленый огонек, вон там, прямо в море! Честное слово, только что он был вон там…

– Стайка рыб или еще что-то в этом роде. – Судя по тону, у Годфри кончалось терпение, и я с приступом ужаса осознала, что он принял какое-то решение. – Тут по ночам часто видишь фосфоресценцию.

– Вон еще! А нельзя ли ее сфотографировать? Ой, смотри! Пусти меня на минутку, Годфри, пожалуйста, я…

– Нет. Сиди здесь. – Рука его была как железо. – Я хочу спросить тебя кое о чем.

– О чем?

– На один вопрос ответ я уже получил. Но это поставило передо мной другой. Зачем ты пришла?

– Я же сказала…

– Я слышал, что ты сказала. И ты думаешь, я этому поверю?

– Не понимаю, что ты…

– Я не впервые целуюсь с женщиной. Не проси меня поверить, будто ты пришла потому, что хотела побыть со мной.

– Ну, – пожала плечами я, – признаю, что не ожидала, что все будет именно так.

– Как «так»?

– Ты прекрасно знаешь.

– Пожалуй, да. Но если ты преследуешь мужчину по пятам, прячешься в его постели и изображаешь завернутую в ковер Клеопатру, то вряд ли можешь ожидать, что он будет вести себя как кружевной Валентин.

Это было все равно что плеснуть кислотой на полированную поверхность и увидеть под ней необработанное дерево, шершавое и безобразное. Несколько таких же мерзких вспышек случилось и днем, во время нашей поездки. Если бы не темнота, Годфри заметил бы, какими глазами я смотрю на него.

– А тебе обязательно меня оскорблять? Знаю, ты рассердился, но я думала, у тебя это уже прошло, и если хочешь знать правду, я не понимаю, зачем так злиться, если кому-то захотелось полюбоваться твоей яхтой. Я тебе рассказала абсолютно все, что произошло, а если ты мне не веришь или считаешь, что я должна была тут же рухнуть к тебе в постель, здесь и сейчас, то советую тебе подумать еще раз. У меня нет такой привычки.

– Тогда зачем вести себя так, как будто есть?

– Знаешь что!.. – Я осеклась и рассмеялась. Ни за что нельзя провоцировать его на открытое применение силы. Лучше забыть о злости и попробовать еще немного поизвиняться. – Послушай, Годфри, давай забудем! Прости, ужасно глупо с моей стороны тебя в чем-то винить, я ведь сама напросилась… и я действительно немножко заигрывала с тобой там, в каюте, признаю. Тоже не очень-то умно с моей стороны. Но когда женщина попадает в неприятную ситуацию и имеет дело с разгневанным мужчиной, она инстинктивно пускает в ход свою сексуальность, чтобы выпутаться. Не слишком хорошо я себя сегодня проявила, правда? Но я не подозревала, что ты так сильно рассердишься или так сильно… ну, скажем, перейдешь границы.

– В сексуальном плане? Мало же ты знаешь.

– Ну ладно, ты отомщен. Не припомню, чтобы хоть раз чувствовала себя такой глупой и несчастной. И можешь не беспокоиться, что я снова буду бегать за тобой… В жизни к тебе больше не подойду!

Он не ответил, но для моих напряженных нервов это было все равно как если бы он расхохотался вслух. Ирония моих слов словно бы носилась и звенела в воздухе на ветру. По правому борту, совсем рядом с яхтой, снова вспыхнула и исчезла полоска зеленого огня.

– Ну ладно, – вздохнула я, – после всего этого, полагаю, мне остается только просить тебя загубить поездку окончательно и бесповоротно и отвезти меня домой.

– Без толку, моя дорогая, – последовал мгновенный ответ. Тон Годфри стал совершенно иным, и меня бросило в дрожь. – Раз уж ты здесь, здесь и останешься. Тебе придется проделать весь путь.

– Но ты же не хочешь…

– Не хочу. Ты пришла сюда потому, что тебе самой этого хотелось – или так ты сказала, – а теперь останешься, потому что этого хочу я. Мне некогда отвозить тебя обратно, даже если бы и хотелось. Ты и так заставила меня потерять слишком много времени. Сегодня ночью я отправился в очень срочную поездку на заранее запланированную встречу…

– Годфри…

– Я везу на албанскую сторону партию фальшивых денег. Они спрятаны под полом каюты. Семьсот тысяч леков, слегка потертых, малыми купюрами – и чертовски хорошего качества. Если меня поймают, то расстреляют. Дошло?

– Я… я не верю. Ты меня разыгрываешь.

– И не думаю. Хочешь поглядеть сама?

– Нет! Нет. Ну ладно, если хочешь, я тебе верю, но все равно не понимаю. Зачем? Зачем тебе заниматься такими вещами?

На траверзе у нас, примерно на том же расстоянии, что и раньше, находилась Кентрома. Мне показалось, будто я различаю слабые очертания полоски призрачной пены и нависающей над ней земли, и сердце мое подпрыгнуло, но видение тут же исчезло. Это был, самое большее, крохотный каменистый островок, безжизненный и омытый ветром. Когда мы подплыли ближе к нему, я ощутила новый, более сильный порыв ветра. Он дул уже не ровно с востока, а налетал со всех сторон, в зависимости от того, как горы по обоим берегам пролива ловили и изменяли воздушные течения.

Не так далеко маячили огоньки Коулоуры, где кончался материк и начинался пролив…

Я заставила себя сосредоточиться на том, что тем временем говорил Годфри.

– …И в настоящий момент ситуация в Албании такова, что вот-вот что-то случится, и в чьих-то интересах – уверен, ты следишь за моей мыслью – позаботиться, чтобы это случилось. Балканский котел всегда готов закипеть, если подбросишь жару в нужном месте. Тут тебе и Югославия, и Греция, и Болгария – и все сидят с кинжалами наготове вокруг границ Албании, ожидая заварушки, но никто не решается сам ее начать.

– И не хочет, – резко сказала я. – Можешь меня в этом не убеждать. Греция меньше всего на свете хочет каких-либо волнений на границе, в которых ее могли бы обвинить… Ой!

– Да, я так и думал, что ты все поймешь. Чертовски легко, правда? Прелестное положение. Коммунистический Китай прочно уселся на Албании, получив себе славненькую маленькую базу в Европе, что-то вроде ступеньки, за которую Большой Брат готов глаз отдать. И если нынешнее прокитайски настроенное правительство падет и падение припишут Греции, получится крупная балканская заваруха, Китай выйдет, а Россия войдет. А быть может, войдет и в Грецию. Улавливаешь?

– О боже, да. Старый трюк, его еще Гитлер в прошлой войне применял. Наводнить страну фальшивыми деньгами – и правительство рушится как карточный домик. И долго это продолжается?

– Поставка фальшивок? Да уж некоторое время. Это последняя партия. День «Икс» – Страстная пятница, а потом они будут пущены в обращение, и, можешь мне поверить, гром грянет буквально за несколько дней. – Он засмеялся. – Облако этого взрыва увидят аж в Вашингтоне.

– А ты? Откуда увидишь его ты?

– О, за меня не волнуйся, я заручился местом в партере – но это будет не вилла Рота. «Г. Мэннинг, эсквайр» исчезнет почти немедленно… Знаешь, дорогая, ты бы не дождалась обещанной поездки со мной в субботу. Я сам об этом слегка жалел. Мне наш денек понравился, у нас много общего.

– Тебе обязательно так грубить?

Он даже не обратил внимания, задумчиво глядя во тьму на севере.

– О чем я на самом деле жалею, так это что никогда не смогу использовать фотографии. Бедный Спиро не получит даже такого памятника. Скоро мы доберемся до места, где я швырнул его за борт.

Тон его даже не изменился. Годфри все еще удерживал меня, но рука обвивала мою талию столь же безлично, как железная цепь. Оно и к лучшему: каждое прикосновение к его телу вызывало у меня мурашки по коже. Треск паруса, когда гик в очередной раз прокатился у нас над головами, заставил меня подпрыгнуть, словно от удара хлыстом.

– Нервишки шалят? – засмеялся Годфри.

– Кто тебе платит?

– Может, просто сойдемся на том, что это не Греция?

– Я такого и не думала! Так кто?

– А что скажешь, если я тебе сообщу, что мне платят дважды?

– Скажу, что, к сожалению, тебя нельзя дважды расстрелять.

– Добрая девочка. – В спокойном тоне сквозила насмешка. – Это самое меньшее, что сделают со мной в Греции, если поймают.

– А где печатают фальшивые деньги? Поверить не могу, чтобы кто-либо на Корфу…

– О боже, разумеется, нет. Под Кьямпино живет один весьма ловкий человечек… Я уже давно получал через него всякие фотографические принадлежности. Когда-то он работал в местном отделении банка Лео. Через него-то я на все это и вышел… ну и, конечно, потому что лично знаком с Лео.

Наверное, я побелела: кровь отхлынула от моих щек, а губы похолодели.

– Лео? Я не верю, что Лео хотя бы слышал о чем-то подобном!

Мэннинг на миг замялся. Я почти физически ощутила его первое жестокое побуждение солгать, но потом ему, должно быть, показалось, что забавнее сказать правду.

– Нет. Наш Лео чист, как свежевыпавший снег. Я имел в виду лишь то, что благодаря нашему знакомству смог заполучить этот дом, чудесное место для такой работы, а в придачу еще и эллинг – вообще мечта. Ну и потом, такое замечательное прикрытие – жить дверь в дверь с самими Форли… Если что-нибудь пойдет не так и начнется расследование, как ты думаешь, куда в первую очередь устремится начальственное око? Куда, как не на виллу Форли, где живет директор банка? А к тому времени как доберутся до виллы Рота, там уже не будет никаких доказательств, а если дело обернется совсем плохо, то и меня.

– А когда поднимется «облако от взрыва»? Я так понимаю, эта часть вашего плана предусматривает, что след от фальшивых денег должен прослеживаться до Греции?

– Само собой. В любом случае – до Корфу, но, если повезет, не дальше.

– Ясно. Полагаю, Спиро нашел их?

Годфри пожал плечами:

– Сомневаюсь. Но был шанс, что он увидел пробный образец у меня в бумажнике.

– Так ты убил его на всякий случай, – задохнулась я. – И для тебя это совершенный пустяк? Даже смешно становится, как вспомнишь, какую шумиху я подняла из-за дельфина… Ты, должно быть, стрелял в него просто так, забавы ради, раз уж все равно через несколько дней уезжаешь. – Несмотря на темноту, я свирепо уставилась на Мэннинга. – И как только люди становятся такими, как ты? Тебя ничуть не волнует, кому и сколько вреда ты принесешь, верно? Ты изменник по отношению и к своей родине, и к стране, где ты в гостях, и мало того, вдобавок ты губишь еще бог знает сколько народу. Я имею в виду не только Спиро, но еще и Фил, Лео и их детей. Ты же знаешь, как это на них отразится.

– Не будь сентиментальна. Для подобной болтовни в мужском мире места нет.

– Разве не смешно, как часто этот самый «мужской мир» оказывается просто-напросто игровой площадкой для великовозрастных хулиганов? Бомбы, ложь, всякий вздор в стиле плаща и шпаги, мундиры и громкий ор. Ладно, как тебе больше нравится, только помни, я ведь актриса, мне интересно, как и почему поступают другие люди, даже такие отъявленные мерзавцы, как ты. Просто ответь мне: зачем?

Я наконец почувствовала, как по телу Годфри пробежала сердитая дрожь. Рука напряглась.

– Ты делаешь это ради денег? – язвительно продолжала я изводить его. – Но у тебя наверняка нет недостатка в деньгах. И ты обладаешь талантом к фотографии, так что это не может быть просто от безысходности. И не из политических соображений – ты ведь сам хвастал, что работаешь на две стороны. Тогда зачем? Мне бы хотелось знать, просто так, для сведения, что заставляет людей идти на подлости.

– А у тебя ядовитый язычок, а?

– Это на меня так действует общество, в котором я нахожусь. Итак? Ты просто вредитель по природе, да? Занимаешься этим ради острых ощущений?

Я услышала, как он сердито втянул в себя воздух, но тут же рассмеялся. Неприятный вышел смешок. Пожалуй, Мэннинг вполне мог позволить себе смеяться. Наверное, еще в каюте успел убедиться, что у меня нет никакого оружия, и знал, что уж теперь-то я от него никуда не денусь. Хватка его стала слабее, но, если бы я хотя бы пошевелилась, он успел бы десять раз схватить меня. Я сидела тихо.

– Именно, – подтвердил он.

– Так я и думала. Это все объясняет. Ты поэтому назвал яхту «Алистер»?

– Какая начитанная крошка! Конечно. У него[21] был тот же девиз, что и у меня: «Fais ce que veut».

– «Делай что хочешь»? – спросила я. – Ну, Рабле это первым придумал. Сомневаюсь, чтобы ты хоть когда-то и в чем-то превышал третий сорт, Годфри. Вряд ли, швыряя людей за борт, войдешь в лигу мастеров.

Он не ответил. На траверзе сверкали огни Коулоуры. Внезапный резкий порыв ветра пригнал с севера череду тяжелых черных валов. Годфри поспешно схватился за румпель, «Алистер» вздрогнул и приподнялся навстречу волнам. Звезды мигали и качались над мачтой, в снастях пел ветер. Палуба резко накренилась, на фоне звезд взметнулось вверх ограждение правого борта. Гик со свистом пронесся над головой.

– Ты именно так и собираешься поступить со мной? – не унималась я. – Вышвырнуть за борт?

«Алистер» снова развернулся по ветру. Качка мгновенно ослабела. Годфри отпустил румпель.

– К тому времени как я это сделаю, – пообещал он, – ты сама рада будешь оказаться за бортом.

И вскочил, поворачиваясь ко мне и протягивая ручищи к моему горлу.

Я отпрянула назад, чтобы увернуться от этой смертельной хватки, на ходу вытаскивая из кармана фонарик, и со всего размаху ударилась спиной о левый комингс. Годфри уже практически поймал меня. Яхта подскочила на волне, гик пронесся к правому борту, парус хлестал воздух, точно хлыст. Сверкающий веер морской воды захлестнул за поручень, Годфри поскользнулся, и мокрые руки промахнулись, сомкнувшись чуть в стороне от моей шеи.

«Алистер» заболтало, гик качнулся обратно. Годфри все-таки схватил меня и начал душить. Я оперлась спиной о комингс, кое-как высвободила левую руку и ударила противника фонарем по лицу.

Удар вышел так себе. Годфри не отпустил меня, но инстинктивно дернулся назад, выпрямившись и увлекая меня за собой…

Вытянув правую ногу как можно дальше вперед, мимо него, я уперлась в румпель и изо всех сил отжала его.

Уже начинавший поворот «Алистер» развернулся, как бумеранг, зарывшись кормой в воду.

И гик с силой реактивного двигателя ударил Годфри прямо по голове.

Если бы мне удалось застать Годфри совершенно врасплох, то дело было бы кончено раз и навсегда. Но он почувствовал, как моя нога проскользнула мимо его бедра, а внезапный рывок «Алистера» предупредил его о том, что произойдет через долю секунды. Инстинкт яхтсмена довершил остальное.

Мэннинг рванулся вперед, заваливаясь на меня и вскинув руку, чтобы защитить голову. Но я мешала ему, загораживала дорогу и била его по лицу, стараясь оттолкнуть назад и вверх, на траекторию гика, несшегося с таким треском, свистом и убойной силой, что свалил бы и быка.

И отчасти мне это удалось: гик ударил моего врага, но лишь скользящим ударом, основная сила которого пришлась на поднятую руку. Годфри рухнул вперед, мертвой тяжестью придавливая меня к скамейке.

Я понятия не имела, жив ли он или хотя бы в сознании ли. Сиденье стало мокрым и скользким, я отчаянно старалась уцепиться за что-нибудь, чтобы высвободиться, но тут «Алистер» под очередным ударом волны тяжело перевалился на другой галс. Годфри скатился на палубу, увлекая меня, беспомощно барахтающуюся в складках широченной куртки, за собой. Мы вместе заскользили по скрипящим доскам и с размаху ударились о правую сторону кокпита.

«Алистер» снова взметнулся на гребень, дрогнул и на несколько секунд замер на краю очередного опасного провала. Я вырвалась из мешающей куртки и кое-как умудрилась подняться на ноги, пригибаясь, чтобы увернуться от грозного гика. Палуба снова начала подниматься, точно кабина лифта, и гик качнулся влево, набирая скорость и грозя опрокинуть всю мачту. Румпель так и ходил ходуном. Я метнулась к нему, вцепилась в рукоятку и повисла на ней всем телом, стараясь выровнять яхту и вглядываясь сквозь брызги и пену, что там с Годфри.

Сперва мне показалось, будто он мертв. Тело его бесформенной грудой валялось у левого борта, куда откатилось во время последнего крена яхты. Голова безвольно болталась, я смутно различала во тьме лицо – не бледный овал, как прежде, а лишь половину… наверное, вторая половина потемнела от крови. Но потом «Алистер» оседлал очередную волну, и холодная соль, должно быть, резко привела Мэннинга в чувство: голова зашевелилась, приподнялась с палубы, рука с устрашающей уверенностью потянулась к сиденью, ища опоры, чтобы подтянуться…

Я рванула румпель и круто положила яхту на правый борт. Рука Годфри сорвалась, и он покатился по палубе. Теперь или никогда. Отпустив румпель, я сорвала с крючка у себя за спиной ракетницу, молясь, чтобы веревка оказалась достаточно длинной и я смогла дотянуться до своего противника, который тем временем уже крепко ухватился левой рукой за скамью, а правой вытаскивал что-то из кармана.

Подняв металлическую трубку, я ринулась вперед.

Слишком поздно: в руке у него сверкнул пистолет. Годфри что-то кричал – слова терялись в шуме ветра, скрипе рангоутов и треске гика. Но смысл их был совершенно ясен. Я выронила ракетницу и отпрыгнула назад за кормовое сиденье.

Бледная половина лица повернулась ко мне. Дуло пистолета поднялось.

Я отчаянно дернула висящий рядом спасательный круг. Он поддался с неожиданной легкостью, и я прижалась к нему, загораживаясь как щитом. Когда я схватилась за комингс и подтянулась наверх, рукоятки управления оказались как раз у меня под ногами. Пинком ноги открыв дроссельный клапан на всю мощь, я метнулась к ограждению.

«Алистер» с ревом рванулся вперед. Годфри отпустил сиденье, отер свободной рукой кровь с глаз, направил дуло пистолета мне вслед и нажал на курок.

Выстрела я не слышала, лишь видела, как тоненькая струйка дыма взвилась вверх и тотчас же развеялась по ветру. Я схватилась за живот, сложилась пополам и полетела вниз головой в море.

Свет… Он висел высоко в небе, прямо у меня над головой.

И даже когда он постепенно превратился в лампу, стоявшую в окне домика почти на самой вершине утеса, то все равно казался таким же далеким, как луна в небе. Теперь я уже почти не помню, чего стоило мне вскарабкаться в своей мокрой леденящей одежде вверх по тропинке на каменистую кручу, но, надо полагать, мне еще крупно повезло, что там вообще оказалась тропа. Наконец я кое-как одолела ее и остановилась, прислонившись, вернее, рухнув на ствол старой оливы, нависшей над ручьем, который прорезал тропу и резко обрывался к морю сразу же за грубо сколоченным мостом.

Утес как бы раскалывался на две части, и в образовавшийся просвет выходила неглубокая долина, убегавшая прочь от моря. Я смутно различала кое-где среди олив участки ровной земли, на которых с грехом пополам выращивались бобы и пшеница. Тут и там виднелись разрозненные огоньки крестьянских домишек – каждый со своей небольшой рощицей и своим пастбищем для коз и овец. Деревья по большей части были старыми, темные густые кроны шептали и трепетали даже в безветренной низине, а маленькие твердые плоды, осыпаясь, стучали по земле, точно град. Переплетенные ветви чернели на фоне ближнего освещенного окна.

Я заставила свое дрожащее, словно свинцом налитое тело двигаться. Под ногами перекатывались и с чавканьем лопались оливки. Я зацепилась босой ногой за стебель ромашки, ушиблась пальцем о камень и вскрикнула. Немедленно в ответ раздался лай, и какая-то собака – одна из тех злобных, полудиких тварей, какими кишат греческие деревни, – вылетела навстречу мне из-за деревьев. Не обращая на нее внимания, я заковыляла дальше, а она, вся ощетинившись и рыча, кружила вокруг. В ногу мне ткнулся холодный мокрый нос, но собака так и не укусила. В следующий миг дверь хижины отворилась и по траве протянулась полоса света. В проеме показался плотный мужской силуэт.

Я из последних сил шагнула на свет.

– Пожалуйста, – еле слышно выдохнула я по-английски, – пожалуйста… не могли бы вы помочь мне?

Несколько секунд царило изумленное молчание, пока хозяин дома ошеломленно разглядывал меня – вышедшую из ночи, точно призрак, всю мокрую и грязную, в песке и пыли, с кружащей у ног собакой. Затем он оглушительно рявкнул, отчего собака мгновенно убралась, поджав хвост, и что-то отрывисто спросил у меня. Не знаю, что именно, я даже не поняла, на каком языке, да и все равно мне вряд ли хватило бы сил ответить. Я просто слепо шагнула вперед, навстречу свету и домашнему теплу, непроизвольно протянув руки в классическом умоляющем жесте, и тяжело рухнула на колени у порога, прямо у его ног.

Должно быть, мой обморок длился не больше двух-трех секунд. Я слышала, как мужчина кого-то позвал, потом раздался вопросительный и тревожный женский голос, и чьи-то руки, подхватив меня, не то понесли, не то потащили к свету и теплу комнаты, где в очаге еще алели раскаленные угольки. Мужчина что-то повелительно и резко сказал жене, а потом быстро вышел, хлопнув дверью. На один смутный, пронизанный безумной паникой миг я испугалась, куда это он, но уже в следующую секунду, когда женщина, разразившись потоком неразборчивых гортанных слов, начала возиться с моей мокрой, липнущей к телу одеждой, я поняла, что ее муж всего лишь покинул единственную комнату хижины, пока я переоденусь.

С одежды струилась вода, я бы сама ни за что с ней не справилась. По-моему, пожилая хозяйка, раздевая меня, пыталась задавать какие-то вопросы, но я не только ничего не понимала, а даже вряд ли слышала. Мой ум впал в такое же леденящее оцепенение, как и тело, я вся тряслась от холода и изнеможения. Вскоре меня раздели и насухо вытерли – чудесным льняным полотенцем, но таким пожелтевшим и жестким, как будто оно являлось частью приданого этой женщины и до сих пор ни разу не использовалось по назначению, – а потом завернули в груботканое одеяло и бережно усадили в кресло перед очагом. В огонь подбросили дров, над пламенем повесили котелок, и лишь когда моя одежда была аккуратно развешана над очагом – хозяйка с нескрываемым любопытством пощупала тонкий нейлон, – старуха подошла к двери и позвала мужа назад.

Он вошел, престарелый крестьянин самого что ни на есть злодейского вида, со свирепыми усами и торчащей из зубов замусоленной самокруткой. За ним, само собой разумеется, следовало двое других, приземистых крепких мужчин того же склада со смуглыми дикарскими физиономиями. Они столпились на свету, разглядывая меня. Хозяин задал какой-то вопрос.

Я покачала головой, однако спросить о том, что больше всего интересовало меня в данный момент, оказалось совсем нетрудно. Вытащив руку из-под одеяла, я повела ею кругом и спросила:

– Керкира? Это… Керкира?

Вызванный этим вопросом шторм кивков и утвердительных «не» доставил мне чисто физическое облегчение. Начать человеческое общение, знать, где ты находишься, – какая благодать! Бог весть какого еще ответа я ждала: полагаю, обрывки пережитого кошмара еще витали вокруг меня и лишь четкое, облеченное в слова подтверждение, что все хорошо, могло окончательно вывести меня из дурного сна – близкой и одинокой гибели в море, заточения на «Алистере» в лапах Годфри, неизвестного черного утеса, на который я карабкалась из последних сил. Это был остров Корфу, и это были греки. Я была спасена.

– Я англичанка, – промолвила я. – Вы говорите по-английски?

На этот раз головы закачались отрицательно, но я услышала несколько раз повторенное слово «англита», так что они поняли.

– Вилла Форли? – предприняла я новую попытку. – Кастелло деи Фьори?

Они снова поняли. Последовало очередное словоизвержение, в котором я разобрала одно знакомое слово – «таласса», море.

Я закивала, снова пытаясь объясниться жестами.

– Я, – и я показала на свою спеленутую фигуру, – таласса… лодка… – Пантомима, которой изрядно мешало одеяло. – Плыть… тонуть.

Шквал восклицаний, а потом женщина с ласковыми и сочувственными причитаниями всунула мне в руки миску. Там оказался какой-то суп, наверное бобовый, густой и безвкусный, зато горячий, сытный и в данных обстоятельствах просто великолепный. Пока я ела, мужчины из вежливости отвернулись, вполголоса переговариваясь меж собой быстрыми отрывистыми фразами.

Когда я доела и отдала миску женщине, один из них – не хозяин дома, а другой, – откашливаясь, шагнул вперед. Он говорил на очень плохом немецком:

– Вы из Кастелло деи Фьори?

– Ja. – Мой немецкий был немногим лучше, чем у него, но даже ломаные фразы могли помочь нам объясниться. Я медленно выговорила, подбирая слова: – Ехать до Кастелло, как далеко?

Снова бормотание.

– Десять. – Он поднял вверх две растопыренные пятерни. – Ja, десять.

– Десять километров?

– Ja.

– Есть дорога?

– Ja, ja.

– Есть машина?

– Нет.

Он был слишком вежлив, чтобы сказать это словами, но короткий слог полностью передал, что у них, разумеется, нет никакой машины. И никогда не было никакой машины. Зачем им вообще машина? У них есть ослы и женщины.

Я сглотнула. Так, значит, кошмар не кончился, предстоит еще одно испытание – долгий и невозможный путь домой. Я попыталась, хотя и не очень связно, обдумать, что же теперь предпримет Годфри.

Добравшись до места назначенной встречи, он неизбежно обнаружит, что один сверток пропал, и догадается, что его взяла я и где я должна была его спрятать. Однако, как я надеялась, Мэннинг решит, что больше его никто не подозревает, у него ведь есть все основания полагать, что если бы его подозревали, то воспрепятствовали бы сегодняшней ночной вылазке. Нет, оставалось надеяться, что он подумает, будто я сделала свое открытие случайно, например видела, как он переносил свертки, из любопытства проследила за ним, а обнаружив груз, поняла, что происходит нечто серьезное, и от испуга спряталась, а потом на «Алистере» попыталась разыграть невинность, чтобы спасти свою шкуру. Я была уверена, что ему в голову не закрадется даже мысли о Миранде.

Что ж, от меня он избавился. Мое исчезновение, разумеется, вызовет переполох, расследование и всякие домыслы, которые, возможно, будут не слишком благоприятны для него после того, что случилось со Спиро и Янни. Поэтому он вполне может решить скрыться раз и навсегда, но внезапный срочный отъезд «Г. Мэннинга, эсквайра», естественно, привлечет внимание властей к его дому и эллингу, а следовательно (поскольку вряд ли по моему поводу уже возбуждено официальное расследование), я была уверена, что Годфри пойдет на риск и вернется, чтобы сегодня же ночью найти и убрать последний сверток с фальшивыми деньгами.

И в этот-то момент на сцене должна появиться я. Даже если на берегу Годфри встретит Макс, то для ареста потребуются серьезные доказательства, а не просто голословные заявления Адони и Миранды или даже Спиро – я не сомневалась, что эти обвинения Годфри удастся отвести без особых трудов. А стоит хотя бы на пять минут выпустить «Г. Мэннинга, эсквайра» из виду, как он, со своим-то заранее приготовленным отступлением, тотчас же бесследно исчезнет, на этот раз навсегда.

Я обвела взглядом кольцо стоящих вокруг мужчин.

– Есть телефон? – спросила я без особой надежды, но они разом просияли.

Да, конечно, у них есть телефон, наверху в деревне, чуть дальше по холму, там, откуда начинается дорога. (Эти сведения были изложены мне всеми наперебой, по-гречески, в сопровождении бурной жестикуляции, и понять их оказалось удивительно легко.) А мне нужен телефон? Так они сейчас же меня туда отведут…

Я кивнула, улыбаясь и благодаря их, а потом, указав на мою одежду, вопросительно поглядела на женщину. Мужчины немедленно испарились из комнаты, а хозяйка начала снимать мои вещи с веревки. Белье высохло, но хлопковое платье оставалось влажным и неприятным.

Я благодарно откинуло одеяло – оно пахло чем-то, что я милосердно решила считать козлом, – и начала одеваться. Но когда попыталась натянуть платье, хозяйка удержала меня.

– Нет-нет, возьмите это… это честь для меня. Мы вам так рады…

Слова не могли бы звучать яснее, если бы даже были произнесены по-английски. «Это» оказалось белой батистовой блузой с чудесной алой, зеленой и золотой вышивкой и длинной черной юбкой с веселым узором той же расцветки по подолу – национальный корфиотский наряд для праздников и торжественных дней. Этот наряд либо входил в приданое хозяйки, когда она была еще юной невестой, либо был приготовлен для дочери. И он пришелся мне как раз впору. Юбка была сшита из толстого домотканого сукна, а к блузе прилагался теплый жакет. Хозяйка в восторге хлопотала вокруг, приглаживая ткань и одобрительно щебеча, а потом позвала мужчин полюбоваться.

Они все ждали снаружи, уже не трое, а – я специально посчитала – шестнадцать. Повинуясь внезапному порыву, я нагнулась и поцеловала морщинистую щеку женщины, а она обеими руками поймала мою руку. В глазах ее стояли слезы.

– Мы вам рады, – сказала она. – Английский. Мы вам рады.

И я оказалась на улице – почетный эскорт мужчин окружил меня и с царскими почестями повел вверх по каменистой тропе через рощу к крохотной деревушке, чтобы постучаться к спящему владельцу лавки, где имелся телефон.

Из Кастелло не пробивалось ни лучика света. Огромный дом смутно вырисовывался из тьмы в свете звезд – причудливый, весь в башенках, почти такой романтичный, как замышлял его строитель. Бесшумно ступая по замшелым плитам, я обошла здание и вышла к террасе. Там тоже не было видно ни огонька, ни движения. Ничего. Высокие стеклянные двери, темные и занавешенные, оказались запертыми, и проникнуть внутрь мне не удалось.

Стараясь держаться в глубокой тени, я обогнула террасу и подошла к балюстраде, нависающей над утесом и бухтой. Невидимое море тихо шептало, вокруг разливался густой пряный запах кипарисов и слабый-слабый аромат роз. Над головой, разрезая тишину тонким пронзительным писком, носились летучие мыши. Мой взгляд привлекло какое-то движение, и я быстро обернулась: маленькое светлое пятнышко просочилось, как эктоплазма, между столбиками перил и исчезло внизу на склоне. Белый кот вышел прогуляться сам по себе.

А потом я заметила лучик света. Он исходил откуда-то из-за деревьев справа, где должна была располагаться вилла Рота. Мягко, как белый кот, и почти так же беззвучно, как призрак из морской пучины, каким я и была, я спустилась с террасы и направилась под сводами леса по направлению к свету.

Среди деревьев вдали от дороги был припаркован «XK-150». Я едва не налетела на него. Надо думать, Годфри специально поставил его подальше от дома, чтобы случайный гость решил, что хозяин уехал на машине, и не стал бы искать дальше.

Несколько минут спустя я уже пробиралась сквозь гущу миртов, обступивших дом.

Как я уже говорила, вилла Рота была близнецом виллы Форли. Ответвление от подъездной аллеи вело к глядящей на лес парадной двери, а вымощенная камнем тропинка бежала оттуда вокруг дома к широкой террасе, с которой открывался вид на море. Над дверью пробивалась полоска света. Я раздвинула ветки и осторожно выглянула.

У крыльца стояли две машины: большой потрепанный «бьюик» Макса и незнакомый мне автомобиль поменьше.

Значит, он вернулся. Война объявлена. Уж не полицейская ли эта вторая машина?

Одолженные мне туфли на веревочной подошве ступали совершенно бесшумно. Прижимаясь к стене, я начала красться к террасе.

Там тоже все точь-в-точь повторяло виллу Форли, только вместо глицинии вился виноград и не было обеденного стола – лишь пара широких кресел и низкий столик, где стоял поднос с бутылками и рюмками. Я тихо проскользнула мимо них к ряду стеклянных дверей.

Все три были закрыты и занавешены, но шторы в центральном окне чуть расходились, образуя щель около трех дюймов шириной, в которую я могла видеть комнату. Подкравшись туда, я обнаружила, что смогу не только видеть, но и слышать: в стекле рядом со щеколдой зияла большая пробитая дыра – кто-то таким образом проникал внутрь.

Первым я увидела Годфри – совсем рядом с окном, чуть сбоку. Он преспокойно сидел в кресле у массивного стола из вязового дерева и держал в руке стакан виски. Он был все в том же свитере и темных брюках, а на спинке стула висела темно-синяя куртка, которую я скинула перед тем, как упасть в море. Я с удовольствием отметила, что половина его лица представляла собой одну сплошную классическую ссадину, покрытую коркой запекшейся крови, а когда он пил, красивый рот кривился от боли. К распухшей губе Годфри прижимал носовой платок.

На первый взгляд мне показалось, будто комната полна народа, но потом вся толпа сложилась в довольно простой узор. Посередине, в нескольких ярдах от Годфри и вполоборота ко мне, стоял Макс. Лица его я не видела. Около двери, лицом к окнам, застыл Адони, однако внимание его тоже было всецело сосредоточено на Годфри. Неподалеку от меня, прямо перед выходом на террасу, сидел Спиро – он примостился на краешке сиденья, неловко вытянув вперед сломанную ногу в новой белой повязке, а на полу рядом с ним притулилась Миранда, баюкая на груди его руку, словно (так мне казалось) хотела бы баюкать самого Спиро. Два юных лица были удивительно похожи, несмотря даже на разницу пола, а сейчас это сходство стало еще более поразительным благодаря одинаковому выражению – чистой, откровенной ненависти, неослабно направленной на Годфри. На полу рядом с креслом юноши лежала винтовка, и по тому, как рука Спиро свисала рядом с ней, время от времени судорожно обхватывая приклад пальцами, я догадалась, что лишь настоятельный приказ полиции заставил его отложить оружие.

Потому что там и вправду была полиция. В другом конце комнаты, напротив Годфри, возле двери сидел мужчина, в котором я вспомнила инспектора (я не знала греческого эквивалента этой должности) из Корфу, что приезжал сюда в ходе расследования смерти Янни. Это был тучный седоволосый человек с густыми усами и умными черными глазами. Одежда его находилась в заметном беспорядке – он явно одевался на скорую руку. Несмотря на каменное лицо и спокойный, пристальный взгляд, я почувствовала, что он слегка не в своей тарелке и не вполне уверен в происходящем.

Говорил Годфри – тем самым прохладным непринужденным голосом, который я успела так хорошо узнать.

– Как хотите, мистер Пападопулос. Но предупреждаю вас, я не собираюсь закрывать глаза на то, что произошло у меня в эллинге, и на тот факт, что эти двое людей в буквальном смысле слова вломились ко мне в дом. Что же до девушки, мне не очень понятно, что, по-вашему, я мог с ней сделать, но я уже дал вам подробнейший отчет обо всех наших передвижениях сегодня днем и уверен, вы отыщете массу свидетелей, которые смогут подтвердить мои слова.

– Нас интересуют ваши передвижения сегодня вечером. – В голосе Макса клокотала с трудом сдерживаемая ярость. – Для начала, что с вашим лицом?

– Несчастный случай с гиком, – коротко ответил Годфри.

– Еще один? Не слишком ли частыми стали эти несчастные случаи? Как это произошло?

– Вы яхтсмен?

– Нет.

– Тогда не задавайте глупых вопросов. – Годфри бросил на него быстрый ледяной взгляд. – Дойдет и до вас очередь, черт побери. Осадите назад. У вас не больше прав допрашивать меня, чем применять ко мне силу или врываться сюда и переворачивать весь дом вверх дном в поисках неизвестно чего. Если бы вы не позвонили в полицию, можете не сомневаться, я бы сам это сделал. Мы еще поговорим о ваших методах.

– Прошу тебя, Макс, – веско произнес Пападопулос. – Итак, мистер Мэннинг, вы утверждаете, что не видели мисс Уоринг примерно с семи часов вечера, когда отвезли ее домой?

– Именно. – С инспектором Годфри разговаривал устало, но с терпеливой вежливостью. Он играл свою роль великолепно. В голосе его звучала прежняя неприязнь к Максу, подкрепленная гневом по поводу случившегося сегодня, плюс усталость, недоумение и ощутимая тревога из-за меня. – Я отвез ее домой перед ужином. А самому мне надо было еще раз уехать.

– И с тех пор вы больше ее не видели?

– Сколько можно?.. Простите, инспектор, я немного устал. Нет, с тех пор я ее не видел.

– Вы дали нам отчет о ваших передвижениях после того, как вы отвезли мисс Уоринг. Далее, когда вы наконец спустились к яхте, то обнаружили, что эллинг по-прежнему заперт и, насколько вы могли судить, кругом никого нет?

– Именно.

– А вы не заметили ничего свидетельствующего о том, что кто-нибудь – мисс Уоринг или кто-то другой – побывал там и снова ушел?

Мне показалось, что Годфри замялся, но это было практически незаметно. Должно быть, он находился в полной уверенности, что утопил меня, не оставив никаких следов.

– Нет.

– Вы слышали, что говорит эта девушка?

– Миранда? – Голос Годфри был даже не презрительным, а лишь слегка пренебрежительным. Он как бы разом отмахнулся от подобного пустяка. – Да ничего она не говорит. Ей просто шлея под хвост попала из-за ее братца, вот она и готова выдумать что угодно, лишь бы доставить мне побольше неприятностей. Бог знает, где или почему мальчик набрался подобных бредней. В жизни не испытывал большего счастья, чем сегодня вечером, когда увидел его.

Спиро произнес по-гречески одну короткую, зловеще прозвучавшую фразу, смысл которой был совершенно понятен и которая вызвала шокированный взгляд у его сестры. Но он решил прояснить все до конца.

– Я плюю на него, – повторил он.

И плюнул.

– Спиро! – резко сказал Макс.

Годфри приподнял бровь и засмеялся:

– Сатана, обличающий грех. Всегда крайне забавное зрелище, вы не находите?

– Простите, – сказал Пападопулос. – Спиро, держи себя в руках, не то выйдешь отсюда. Вернемся к тому, на чем остановились, мистер Мэннинг. Вы должны извинить меня, я не очень хорошо владею английским. Я что-то не понял про Сатану и про хвост. Шлея под хвостом? – Он глянул на Макса, который заколебался, и Адони отрывисто бросил какую-то фразу по-гречески. – Ага, понятно. – Тучный инспектор снова опустился на стул. – Итак, вы говорили?.. – Это уже к Годфри.

– Я говорил, что в чем бы Миранда ни обвиняла меня, факт остается фактом – она не видела, как Люси Уоринг входит в мой эллинг или хотя бы приближается к нему. Да там и не было ничего, что на это указывало бы.

– Ясно. Что ж, мистер Мэннинг, на время забудем об этом… Да, Макс, я знаю, но мы ничего больше не можем сделать, пока Петрос не поднимется сюда из эллинга и не доложит о результате своих поисков. Он скоро придет. А тем временем, мистер Мэннинг, с вашего позволения, я хотел бы задать вам еще несколько вопросов.

– Да?

– Временно оставив в стороне передвижения мисс Уоринг, мне бы хотелось услышать о ваших… после того, как вы спустились в эллинг. Когда мистер Гейл встретил вас по возвращении и обвинил…

– Вы хотите сказать, напал на меня.

– Как вам будет угодно. Когда он спросил, где вы были, вы ответили, что на «обычной поездке». Что вы имели в виду под «обычной поездкой», мистер Мэннинг? Рыбалку?

– В каюте лежали его камеры, – без всякого выражения произнес Адони.

– Так вы ходили фотографировать, мистер Мэннинг? Можно узнать куда?

Наступила короткая пауза.

Годфри отхлебнул виски и некоторое время сидел, покачивая стакан и не отводя глаз от золотистой жидкости. Наконец он поднял взор, встретился глазами с полицейским и изобразил на лице слабую улыбку, равносильную пожиманию плечами.

– Вижу, пора выложить карты на стол. Вот уж не думал, что вы выйдете на меня. Если бы не это недоразумение с девушкой, весьма сомневаюсь, что вы… Или вам дали наводку?

Выражение инспектора не изменилось, но я заметила, как Макс весь напрягся, а Адони вытаращил глаза. Капитуляция, когда они еще даже не прибегли к оружию?

– С вашего позволения, – вежливо произнес Пападопулос, – я не совсем понял. Если бы вы использовали более простой английский…

– Еще одна идиома, – пояснил Адони. – Он имеет в виду, что знает, что вам про него уже все рассказали, поэтому теперь собирается сам во всем признаться.

– Ничего подобного я не имел в виду. И постарайся держать свой хорошенький ротик на замке, когда мужчины разговаривают, – бросил ему Годфри, не удостоив юношу даже взгляда, безразлично, точно прихлопнул комара.

Адони мельком посмотрел на него, выражение его лица не изменилось, но сердце у меня как-то странно подпрыгнуло, и я подумала: «Твоя ошибка, Годфри».

– Прошу вас, – продолжал Пападопулос, – не будем тратить время зря. Итак, мистер Мэннинг?

Годфри откинулся на спинку кресла, холодно глядя на грека. Вы бы подумали, что в комнате больше никого нет.

– Теперь, когда этот ваш человек обыскивает мою яхту, уже нет особого смысла утверждать, будто я фотографировал, верно? Достаточно только осмотреть камеру… Нет, собственно, печальная правда состоит в том, что у меня имелось дельце на той стороне.

Если в комнате и до этого было достаточно тихо, то теперь все словно замерло. Я ничего не понимала. Не может же он вот так взять и признаться… Почему? Почему? А потом я поняла. Миранда рассказала полиции все, что знала, и Годфри догадался, что она была со мной на берегу. Не думаю, чтобы до сих пор разговор хоть каким-то боком касался пещеры или тюков с товаром, но Годфри мог заподозрить, что она видела не меньше меня и в конце концов должна рассказать полиции о свертках. Более того, полицейский констебль как раз обыскивал «Алистер» и, если хотя бы наполовину разбирался в своем деле, непременно должен был найти тайник под полом яхты. Я сообразила, что Годфри собирается дать какое-то относительно безобидное объяснение прежде, чем будет сделана неизбежная находка.

– Где именно на той стороне? – спросил Пападопулос.

– В Албании.

– И какое дело?

– Можем мы назвать это «импорт»?

– Как вы это назовете, не имеет ровно никакого значения. Вот это уж я понимаю вполне хорошо. – Грек с минуту молча вглядывался в лицо Годфри. – Так вы не отрицаете?

Годфри нетерпеливо шевельнулся в кресле.

– Не отрицаю. Не станете же вы делать вид, будто и слыхом не слыхивали о подобных вещах? Знаю, что вы закрыли глаза на то, как был убит Янни Зоулас, но, между нами…

– Янни Зоулас?

Я заметила, как инспектор бросил быстрый взгляд на Макса. Годфри тоже сразу уловил, куда ветер дует, и развернул паруса в том направлении.

– Ага, вижу, вы меня понимаете. Так я и думал.

– Вам известно о гибели Зоуласа нечто, что вы утаили от полиции?

– Абсолютно ничего. Просто строю догадки, исходя из собственного опыта общения с береговой охраной на той стороне. Она потрясающе эффективна.

– Вы думаете, он угодил там в ловушку?

– Я ничего не думаю. Всего лишь строю догадки. Но догадки ведь не доказательства? – Взгляд серых глаз на миг коснулся Макса. – Я просто думаю, что если кто-то постоянно рискует подвернуться береговой охране, то неудивительно, если с ним что-нибудь приключится. Куда удивительнее, что полиция обратила на это так мало внимания. Должно быть, вы знали, чем он занимается.

– Какова была ваша связь с Зоуласом?

– Моя? Вообще никакой. Я его и не знал.

– Тогда откуда вам столько про него известно?

Годфри улыбнулся:

– В торговом мире вести разлетаются быстро.

– Он никак не был связан с вами?

– Я уже ответил вам. Никоим образом.

– Было выдвинуто предположение, – начал Пападопулос, – будто сперва Спиро, а потом Янни Зоулас узнали что-то о ваших занятиях…

Остальное я пропустила. Сзади меня под террасой замелькал фонарик, раздались чьи-то шаги. Должно быть, это возвращался из эллинга констебль. Я отпрянула от освещенной двери, гадая, не следует ли мне прямо сейчас обратиться к полицейскому и рассказать про затопленный в эллинге сверток, но потом вспомнила, что вряд ли этот грек говорит по-английски. Он прошел по краю террасы и деловито зашагал вокруг дома.

Я на цыпочках вернулась к окну. Возможно, констебль нашел сверток, а если так, я вполне могла подождать еще чуть-чуть и послушать, как Годфри будет выкручиваться, а уже потом войти и опровергнуть все его оправдания.

Он тем временем продолжал стоять на своем и сейчас являл собой прекрасный образец донельзя сердитого человека, лишь огромным усилием воли держащего себя в рамках, да и то с трудом.

– А теперь, может быть, – говорил он с тщательно сдерживаемой яростью, – вы скажете мне, какого дьявола я бы пошел на все эти убийства?

– Не могу сказать, – с сожалением отозвался инспектор. – Исходя из того списка «товаров», что вы мне сообщили, не могу. Радиодетали, табак, антибиотики? И так далее, и так далее… Обычный список, мистер Мэннинг. Просто удивительно, как это у вас окупается… Аренда этого дома, яхта, проблемы, как установить связь, риск… Вы ведь не бедный человек. Зачем вы это делаете?

– Боже ты мой, – вздохнул Годфри, – неужели это так трудно понять? Я застрял тут, работая над моей распроклятой книгой, мне было скучно. Ну конечно, деньги мне не нужны. Но я скучал, а тут еще яхта, это обещало такое славное развлеченьице… – Он осекся и поднял руку. – Но вы и впрямь хотите слушать все это сегодня ночью? Скажем, я делал это все ради кайфа – и дело с концом. Аполлончик вам переведет.

– Он имеет в виду, – негромко произнес Адони, – что любит риск и жестокость ради них самих. Это выражение, которое обычно используют невменяемые преступники и несовершеннолетние правонарушители.

Макс засмеялся. Рука Годфри, сжимающая стакан, побелела.

– Ах ты, маленький…

– Маркос! – резко прервал Макс, оборачиваясь к греку, и я в первый раз за все это время увидела его лицо. – Сейчас все это совершенно не важно! Прости, я понимаю, что если этот человек возит через границу контрабанду, то это самое что ни на есть твое дело, но в настоящий момент важно одно – девушка. Если он настаивает, что…

– Минутку, – сказал Пападопулос, поворачивая голову.

Адони протянул руку к двери, чтобы открыть ее, и в комнату вошел констебль.

Он совершенно очевидно не нашел ни свертка, ни чего-либо еще, ибо, когда его начальник отрывисто пролаял вопрос, констебль лишь развел пустыми руками и пожал плечами, отвечая быстрым потоком греческих слов. Макс спросил у него еще что-то по-гречески, и полицейский повернулся к нему, бурно жестикулируя. Но я больше не обращала на него внимания. В тот первый миг, когда я вытянула шею, стараясь разглядеть, не принес ли он сверток, это движение, должно быть, привлекло взгляд Адони, стоящего в другом конце комнаты. Мы вдруг встретились с ним глазами.

Никто не глядел на него, все взоры обратились на новоприбывшего, кроме лишь Спиро, чей острый, как кинжал, взгляд ни на миг не отрывался от Годфри. Никто, казалось, и не заметил, как Адони тихонько выскользнул в открытую дверь и прикрыл ее за собой.

Я быстро попятилась от двери, прочь из освещенного круга, и тихо направилась назад за угол дома.

Легкие шаги во тьме рядом со мной и шепот:

– Мисс Люси! Мисс Люси! Я думал… я сомневался… в этой одежде… Но это вы! Мы думали, вы погибли! – Сам того не осознавая, он обнял меня. Его объятия чудесным образом успокаивали. – О, мисс Люси, мы думали, вы уплыли с этим дьяволом на его яхте и он вас убил!

Я обнаружила, что невольно крепче прижимаюсь к нему.

– Так и было. Я действительно уплыла с ним, и он пытался убить меня, но я спаслась. Я выпрыгнула за борт, как Спиро, а он оставил меня тонуть, но… Адони! Ты не должен говорить такие вещи! Где ты их только набрался? Нет, тише, они услышат тебя…

– Теперь он у нас в руках. Теперь-то ему не уйти. Мы поймаем его.

– Поймаем, поймаем, обещаю. Я все знаю, Адони. Дело не только в Спиро, в Янни и во мне – он предатель и наемный шпион, и я могу это доказать.

– Правда? – Адони выпустил меня. – Пойдемте скорее, мисс Люси, его нечего больше бояться. Пойдемте скорее. Макс чуть с ума не сошел, я думал, он его убьет.

– Нет, подожди минуту… Я должна знать, что тут произошло. Не можешь мне рассказать, только как можно быстрее? Это ведь полиция с Корфу, верно? А из Афин никто не приехал?

– Нет. В Афинах сказали, пусть Макс везет Спиро домой, а утром обращается в полицию на Корфу. Сказали, будут следить за этим делом, но я думаю, оно их не слишком заинтересовало – у них и так возни выше головы после коммунистической демонстрации во вторник, а наше дело в любом случае – забота властей Корфу. Поэтому Макс со Спиро приехали обратно одни, а я встречал их у парома. Я рассказал Максу про пещеру и спрятанные там свертки, а он побоялся тратить время понапрасну и сразу отправляться в полицию – все равно было уже одиннадцать и только ночной дежурный на посту, – так что он решил скорее ехать домой и самому сходить в пещеру.

– Значит, вы не получили сообщения от Миранды?

– Нет. Она звонила в бар «Корфу», но меня там не застала. Я был у Дионисиоса, моего друга, и поужинал у него дома, а потом мы поехали в Мимозу, на пристань, ждать парома. Из «Корфу» посылали мальчика, но он меня не нашел. Когда мы приехали в Кастелло, Миранда ждала нас там и через некоторое время вспомнила и рассказала о вас.

– Через некоторое время?

Даже в его шепоте я различила улыбку:

– С нами ведь был Спиро.

– О господи, да, конечно! Она забыла про все на свете. Что ж, я ее не виню… Продолжай. Она рассказала вам обо мне.

– Да. Никогда не видел Макса таким. Мы с ним помчались к эллингу, но яхта исчезла, и вы тоже. Мы искали там и на берегу, а потом пошли на виллу Рота. Дом был заперт, поэтому Макс выбил окно, и мы стали искать вас, но напрасно. Потом он пошел к телефону, позвонил мистеру Пападопулосу домой, быстро-быстро рассказал ему все и просил приехать и по дороге захватить из Кастелло Спиро и Миранду. Потом мы с Максом вернулись в эллинг и стали ждать мистера Мэннинга.

– Да?

– Мы немного подождали, а потом увидели, как он плывет, без мотора, под парусом, тихо-тихо. Мы встали в тени за дверями и еще подождали. Он не стал заходить в эллинг, высадился на самом конце мола, развернул яхту носом к морю и привязал там, тоже тихо-претихо. Тогда мы поняли, что он снова собирается уплыть, причем довольно скоро. Потом он пошел по молу в эллинг. – Адони пошевельнулся. – Мы его взяли, Макс и я. Он сопротивлялся, но мы его взяли. Потом Макс послал меня на яхту поискать вас, а когда я вернулся, мистер Мэннинг пытался делать вид, будто удивлен и очень рассержен, но Макс только и твердил: «Где она? Где моя девушка?» – и схватил его за горло, и я думал, он его убьет, а когда мистер Мэннинг сказал, что ничего не знает, Макс сказал мне: «Скорее, Адони, пока не появилась полиция. Им это не понравится».

– Что не понравится?

– То, что мы собирались делать, чтобы заставить его говорить, – просто объяснил Адони. – Но тут приехала полиция. Мистер Мэннинг страшно сердился, и было видно, что мистеру Пападопулосу не по себе. Нам пришлось подняться в дом. Другой полицейский остался обыскивать яхту. Вы видели, как он только что вернулся? Он ничего не нашел, только место под палубой, где мистер Мэннинг прятал свертки… Но это вы слышали, да?

– Скорее, догадывалась. Он ведь говорил по-гречески.

– Ну конечно. Я и забыл. Что ж, вот и все. Подождите минутку…

Он исчез за углом и через несколько секунд вновь материализовался возле меня. В руке у меня оказался стакан.

– Выпейте. На террасе осталось немного виски. Вам холодно?

– Нет. Это от волнения. Но все равно спасибо.

Я выпила виски и вернула стакан. Адони нагнулся, отставляя его куда-то, а когда выпрямился, ладонь его сжала мою руку.

– Что теперь, мисс Люси? Вы сказали, теперь ему не отвертеться. Это правда?

– Чистая правда. Нет времени объяснять тебе все прямо сейчас, но кое-что – самое основное – я все же должна рассказать на случай, если… ну, если со мной вдруг что-то случится. Слушай… – Несколькими короткими фразами я передала ему суть того, что рассказал мне Годфри. – Вот так обстоит дело. Полагаю, Афины смогут выследить его сообщников и, возможно, примерно определить место, куда он ездит, исходя из времени, сколько у него это заняло. Полиции надо будет скорее связаться с Тираной и найти способ остановить циркуляцию фальшивых денег. Но это уже не наши заботы. Мы сейчас должны заставить полицию арестовать его и запереть покрепче.

– Вы говорили, у вас есть доказательства? А какие именно? Достаточно веские, чтобы заставить полицейских прислушаться?

– Более чем. Я раздобыла сверток с фальшивыми деньгами. Правда-правда. Скинула его с платформы в эллинге, примерно на полпути с левой стороны. Я хочу, чтобы ты пошел и отыскал его.

– Конечно. Но сперва я пойду с вами.

– Не стоит. Я бы предпочла, чтобы сверток поскорее оказался в надежных руках. Он знает, что деньги взяла я – должен знать, – и наверняка догадывается, куда я их спрятала. Он опасный человек, Адони, и если что-то пойдет не так… Не хочу, чтобы оставался хоть малейший риск, что он сможет как-то улизнуть и скрыться или что снова попытается застрелить меня, если будет уверен, что я единственная, кому известно, где сверток. Так что нам лучше не подставляться ему сразу вдвоем. Иди и поскорее достань сверток.

– Хорошо. Будьте осторожны.

– Обязательно. У этой свиньи был пистолет. Полагаю, вы забрали его?

– Да. А полиция забрала его у нас.

– Ну ладно, пора идти. – Я с дрожью набрала в грудь воздуха. – Ой, Адони…

– Вам страшно?

– Страшно? – возмутилась я. – Да это будет лучший выход в моей жизни. Идем.

Несколько секунд никто не шевелился. Я глядела на Годфри, и одного Годфри, поэтому лишь отдаленно сознавала этот момент отчаянной тишины, а затем шквал восклицаний и неловкое движение – это Макс рванулся было вперед, но Пападопулос удержал его, схватив за рукав.

– Ну что, Годфри, не ждал? – спросила я.

Он молчал. Лицо его вмиг залила бледность, руки судорожно нащупывали край стола. Я краем глаза уловила быстрое движение руки внизу, рядом со мной, когда Миранда перекрестилась.

– Люси, – хрипло произнес Макс, – Люси… моя милая…

Инспектор наконец опомнился от первого удивления и снова сел.

– Это мисс Уоринг, верно? В первый миг я вас не узнал. Мы как раз гадали, где же вы.

Я заметила, что у Петроса, констебля, в руке вдруг появился пистолет.

– Знаю, – сказала я. – Боюсь, я подслушивала, но очень уж хотелось услышать, что скажет мистер Мэннинг. И хотелось знать, что произошло с тех пор, как мы с ним расстались около часа назад.

– Боже праведный, – промолвил Макс. – Так мы были правы, Маркос…

– Час назад, мисс Уоринг? Час назад он находился в море на борту своей яхты.

– О да. Я была с ним. Мне пришлось выпрыгнуть за борт чуть восточнее Коулоуры, за островом.

– A-а-а, – выдохнул Спиро, щеки его раскраснелись от возбуждения и удовлетворения.

Раздался новый шквал восклицаний. Петрос шагнул ближе к двери с пистолетом в руке. Годфри не вымолвил ни слова, даже не шелохнулся. Он тяжело опирался на стол, точно ища опоры. Он был смертельно бледен, и залитая кровью щека казалась еще темнее теперь, когда от второй отхлынула кровь.

– Следует ли нам понять?.. – начал Пападопулос.

– Поглядите на его лицо, – перебил Макс. – Он пытался убить тебя?

Я кивнула.

– Макс! – предостерегающе воскликнул инспектор. – Петрос? Ага… А теперь, мисс Уоринг, вашу историю, пожалуйста, и побыстрее.

– Да, конечно, но сначала мне надо кое-что сообщить вам – кое-что очень важное.

– Что именно? – требовательно спросил Пападопулос.

Я уже открыла было рот, но все, что я собиралась сказать, вдруг потонуло в резком, настойчивом телефонном звонке. Пронзительный звук расколол напряженную тишину комнаты. Помню, что сама я так и подпрыгнула, и, надо думать, всеобщее внимание на долю секунды переключилось на аппарат. Констебль с пистолетом в руке машинально сделал шаг к телефону, словно собираясь снять трубку.

Этой доли секунды оказалось достаточно. Вряд ли я даже успела увидеть, как Годфри перешел к действию, но в одно молниеносное мгновение рука, опиравшаяся на край стола, метнулась на дюйм ниже, рывком выдвинула ящик, рванула из него пистолет и выстрелила – и все одним движением, быстрым и плавным, как удар кошачьей лапы. Эхом ответил пистолет Петроса – но на миг позже, чем надо было. Его пуля вонзилась в стену за письменным столом, а потом дымящийся пистолет вылетел из руки полицейского, заскользил по полу и скрылся под письменным столом. Петрос издал какой-то невнятный вскрик, схватился за правое плечо и качнулся назад, перегородив дорогу рванувшемуся вперед Максу.

Одновременно с треском выстрела Годфри прыгнул к открытой двери на террасу, где в двух шагах от него стояла я. Мертвая хватка сжала мне руку, заламывая ее за спину. Притянув меня к себе, Годфри использовал меня как щит. И как заложницу. В бок мне уперлось дуло пистолета.

– Не подходи!

Макс, уже на полпути к Мэннингу, резко остановился. Пападопулос замер, приподнявшись с кресла и держась руками за подлокотники. Констебль опирался на стену, куда его отшвырнул бросок Макса, между пальцами его сочилась кровь. Близнецы даже не шелохнулись, но я услышала, как Миранда издала слабый всхлипывающий стон.

Колени у меня подкосились, я покачнулась, и тотчас же дуло пистолета жестоко ударило мне под ребра.

– Держись на ногах, сучка, – прошипел Годфри, – не то пристрелю на месте. А вы все слушайте. Я ухожу, и девчонка со мной. Если меня будут преследовать, не надо вам объяснять, что с ней случится. Вы наглядно продемонстрировали, как мало мне остается терять… О нет, я не увезу ее с собой. Она чертовски неприятная спутница в плавании. Можете спуститься за ней, как только увидите, что я уплыл, – не раньше. Поняли? Ну давай, пошевеливайся!

Приказ сопровождался очередным тычком пистолета. Я вскрикнула от боли, и Макс невольно рванулся вперед.

– Не подходи! – рявкнул Годфри, медленно таща меня за собой к стеклянной двери.

Я не смела сопротивляться, но старалась повиснуть на нем всем телом, как мертвый груз.

– Он не оставит ее в живых, Маркос, – хрипло произнес Макс. – Он убьет ее.

– Это ему не поможет, – кое-как ухитрилась выдавить я. – Я все… рассказала… Адони. Адони знает…

– Заткни свою чертову пасть! – прикрикнул Годфри.

– Слышишь? – сказал Макс. – Если ты не причинишь девушке никакого вреда, возможно, мы…

– Вот кому бы я с удовольствием причинил как можно больше вреда, так это ей, – отозвался Годфри. Он снова рванул меня за руку и шагнул к выходу. – Пойдем-ка. А где мальчик-красавчик? Куда он подевался?

Он остановился. Мы стояли как раз в открытой двери. На миг я почувствовала, как напряглось и закоченело его тело, а потом он выдернул меня из освещенного проема и, прикрываясь мной, резко попятился к косяку. Дуло пистолета уже не упиралось мне в бок, а было направлено вперед на уровне моей талии.

Адони… Это Адони с грузом идет прямо на прицел Годфри!

В следующую секунду я поняла, что ошибаюсь. Раздалось позвякивание стакана, плеск виски и такой звук, словно кто-то вполголоса мурлыкал какую-то мелодию.

– «Там, где выпивка дешевле», – беззаботно напевал сэр Джулиан, щедро наливая себе виски Годфри. Потом он вдруг увидел нас. Невнятный, но все равно прекрасный голос радостно произнес: – Привет, Мэннинг. Не возражаете, что заглянул к вам? На огонек… подумал, может, и Макс тут. О, Люси, дорогуша…

Думаю, я была близка к обмороку, потому что события нескольких следующих секунд помню лишь весьма смутно. Сэр Джулиан, дружелюбно подмигивая, шагнул к нам навстречу с накренившимся стаканом в одной руке и бутылкой в другой. На лице его блуждала тихая глуповатая улыбка добравшегося до выпивки пьянчужки. Он приветственно помахал Годфри бутылкой.

– Сам себя угостил, дорогой Мэннинг. Не возражаете?

– Добро пожаловать, – отозвался Годфри, мотнув головой в сторону дома. – В комнату.

Казалось, сэр Джулиан не замечал ничего странного. Я попыталась заговорить, но не смогла, смутно гадая, отчего Макс не произносит ни звука. И тут актер заметил его.

– А, Макс…

Он умолк – вероятно, слабое ощущение, что тут что-то не так, начало пробиваться сквозь пары алкоголя в затуманенную голову. Глаза вновь неуверенно обратились на Годфри, вглядываясь в тень, где мы стояли, за потоком света из окна.

– Телефон. Кто-то звонит… – Он нахмурился. – Но не я. Я думал об этом, но решил прийти сам.

– Внутрь, ты, пьяный олух, – велел Годфри, дергая меня за руку, чтобы пройти мимо него.

Сэр Джулиан в ответ лишь расплылся в счастливой ухмылке, трясущейся рукой поднял бутылку в виде приветствия и вдруг швырнул ее прямо в лампу.

Он промахнулся, но лишь чуть-чуть. Бутылка задела шнур, и лампа как безумная взлетела вверх к потолку, потом снова вниз и бешено закачалась. По стенам заплясали неровные тени, наполняя комнату водоворотом действия, бурным и неестественно быстрым, словно в старом кино…

Что-то белое царапнуло пол… Гипсовая повязка Спиро, выставленная прямо Годфри под ноги. Годфри пошатнулся, наткнулся плечом на дверную раму, вновь обрел равновесие и, прорычав у меня над ухом какое-то сдавленное проклятие, выстрелил вниз в юношу. Я почувствовала отдачу пистолета у моего пояса и ядовитый запах опаленной ткани. Должно быть, Мэннинг метил в Спиро, но лампа все еще качалась, как при землетрясении, да и я, еле стоявшая на ногах, мешала прицеливаться, так что пуля угодила в гипс, раздробившийся на множество обломков. Должно быть, удар по больной ноге был просто чудовищен. Спиро закричал и откатился в сторону, а Миранда, что-то пронзительно выкрикивая, склонилась над ним.

Не знаю, самой ли мне удалось вырваться, или Годфри просто отбросил меня в сторону, но я вдруг оказалась свободна. Рука, чудом не сломанная, бессильно повисла вдоль тела. Когда я начала падать, он снова выстрелил, а потом что-то ударило меня, отбрасывая на пол. Макс, пронесшийся мимо в безмолвном смертельном рывке к пистолету, который Годфри сжимал в руке.

Я тяжело грохнулась на обломки гипса. Кругом стоял запах виски и пороха. Телефон все еще надрывался. Я почти оглохла, почти ослепла и всхлипывала от боли. Двое мужчин выкатились на террасу, тесно сплетясь в яростный клубок мелькающих рук и ног. Слышалось тяжелое дыхание. Кто-то, пробегая мимо, наступил мне на ногу. Пападопулос промчался вслед за дерущимися, а Петрос вдруг оказался на коленях совсем рядом со мной, чертыхаясь и шаря под столом в поисках оружия.

Потом чьи-то руки обняли и крепко сжали меня. От сэра Джулиана разило виски, но голос был совершенно трезвым.

– С вами все хорошо, дорогое дитя?

Не в силах говорить, я молча кивнула, прижимаясь к нему и отчаянно дрожа из-за доносившегося с террасы шума драки. В неярком качающемся свете было совершенно невозможно разглядеть, где кто. Пападопулос, широко расставив ноги, замер возле меня с пистолетом наготове, нерешительно поводя стволом вслед за качающимися туда-сюда слившимися телами. Пистолет Годфри выстрелил снова, металлический стол зазвенел. Пападопулос что-то завопил, и раненый констебль, вскочив на ноги, бросился расшторивать окна, чтобы на террасе стало светлее.

Но они были уже в том конце, куда не проникал свет из окон, – у самой балюстрады, нависающей над отвесным, поросшим лесом обрывом. Я видела их – неясный двойной силуэт на фоне неба. Один из них с размаху швырнул другого спиной на каменный парапет. Раздался удар и вскрик боли. Прямо над моим ухом с присвистом дышал сэр Джулиан.

– Боже всемогущий! – прошептал он, и я увидела, что на парапете лежит Макс.

Слуха коснулся какой-то шелест, рядом кто-то резко вздохнул. «Koumbare…» – настойчиво произнес голос Спиро, и смуглая рука отстранила сэра Джулиана с прохода. Юноша, волоча за собой остатки разбитого гипса, подполз ко входу и, лежа на животе, прильнул к винтовке щекой, готовясь стрелять. Я закричала. Сэр Джулиан успел схватиться за дуло винтовки и опустить его.

– Нет! Подожди!

Два тела сплелись над балюстрадой, оттуда донеслись проклятия, внезапно усилившийся шум борьбы, рычание. Макс бешено брыкался и лягался, потом с неожиданной силой вывернулся, рванулся вбок и высвободился. Ему пришлось отпустить пистолет, но не успел Годфри опомниться и воспользоваться оружием, как Макс ударил его в разбитую сторону лица – жестокий удар, сбивший Годфри с ног и, в свою очередь, откинувший его назад, на парапет.

Две долгие секунды противники находились порознь. Спиро вздернул винтовку и выстрелил. Я услышала, как пуля впилась в камень. Макс отпрянул, замешкался на одно жизненно важное мгновение, и в этот момент Годфри перекатился через широкий каменный парапет и исчез из виду в кустах под обрывом. По всем законам физики он должен был сломать себе спину или, на худой конец, ногу, но, должно быть, ему повезло. Послышался продолжительный треск, пока он катился вниз по склону, а затем глухой топот, когда беглец выскочил на тропинку.

Не помню, каким образом раньше Пападопулоса и Миранды я оказалась рядом с Максом, который, задыхаясь, перегнулся через парапет.

– Ты ранен?

– Нет.

Короткое, более похожее на рык слово едва сорвалось с его уст, как он одним рывком выпрямился и помчался к пологим ступенькам, ведущим с террасы на извилистую тропу.

Годфри еще виднелся далеко внизу – быстрая тень, перебегающая между деревьями от одного пятна звездного света к другому. Пападопулос опустил пистолет на парапет, чтобы лучше целиться, но тут же с сердитым возгласом поднял его. В первый миг я не поняла почему, а потом увидела, что по отрезку тропы ниже Годфри и примерно на одном уровне с ним поднимается Адони. Годфри не видел его за густыми зарослями.

Но юноша, должно быть, слышал сверху стрельбу и шум, а теперь топот Годфри предупредил его об опасности. Он остановился. Вот только что он стоял на тропе, весь вытянувшись и подняв голову, а в следующую секунду уже растаял в тени между деревьями. Годфри, не ведая о присутствии врага и ничего не боясь, бежал прямо на него.

Рядом со мной громко ахнула Миранда. Пападопулос изо всех сил изгибал шею, чтобы разглядеть, что происходит. Макс резко остановился на верхней ступеньке лестницы.

Годфри завернул за угол и помчался вниз мимо места, где затаился Адони.

Мимо… вниз… и скрылся из виду за стеной лаймовых деревьев.

Миранда пронзительно закричала.

– Он дал ему уйти… – сам не веря в случившееся, произнес Пападопулос.

– У него улики, за которыми я его послала, – торопливо сказала я. – Он должен был позаботиться, чтобы с ними ничего не случилось.

– Он трус! – страстно воскликнула Миранда и помчалась вниз по лестнице.

Секунду спустя Адони вынырнул из-под деревьев. Я не видела, нес ли он сверток с собой, но он поднимался по склону очень быстро. Макс вновь начал спускаться, хотя попытка догнать беглеца явно запоздала. Миранда с разбегу проскочила мимо него и, первой встретив Адони, яростно замолотила кулаками по его груди.

– Трус! Трус! Трус! Испугаться этой грязной свиньи! Позволить ему уйти после того, что он сделал с твоим братом? Трус! Баба! Я плюю на тебя, плюю! Будь я мужчиной, я бы съела его сердце!

С последними словами она попыталась рвануться мимо Адони, но тот одной рукой поймал и удержал ее, почти с рассеянной легкостью прижимая рыдающую девушку к себе, и одновременно шагнул навстречу Максу, свободной рукой преградив ему путь.

Когда я примчалась по лестнице вниз, где они стояли, то услышала сквозь задыхающиеся всхлипы и проклятия Миранды, как Адони говорит быстрым и тихим шепотом:

– Нет. Нет, Макс. Жди. Жди и смотри.

Там, где еще минуту назад разверзался ад, теперь воцарилась мертвая тишина. Макс после слов юноши застыл на месте. Эти трое напоминали какую-то скульптурную композицию: двое мужчин, глядящих друг другу в глаза (причем Адони загораживал Максу дорогу и в звездном сиянии казался вылитым архангелом Михаилом, преградившим вход во врата рая), и девушка, бессильно прильнувшая в слезах к плечу Адони. Телефон уже некоторое время назад перестал звонить. Пападопулос побежал в комнату, и было слышно, как он настойчиво что-то кричит в трубку. Сэр Джулиан, наверное, пошел к Спиро. Констебль начал спускаться к нам, но медленно – из-за раны и потому, что, со всей очевидностью, было уже слишком поздно…

Ветер улегся. Стояла глубокая предрассветная тишина. Воздух словно замер, и нам все прекрасно было слышно: стук двери эллинга и быстрый топот бегущих ног по деревянной платформе. Пауза, когда Годфри добрался до «Алистера» и торопливо срывал швартовы. Он мог рвануть со всей скоростью прямо от конца причала…

Внезапный рокот мотора прозвучал громко, как автоматная очередь. Раздалось короткое крещендо – «Алистер» рванулся вперед, навстречу открытому морю и свободе.

Потом звук вдруг захлебнулся, задрожал и увенчался оглушительным взрывом. Над морем взметнулся столб пламени. Яхта разлетелась на куски. Даже нас едва не сбила с ног взрывная волна. Огненные языки вспыхнули, зависли над водой и исчезли.

Эхо взрыва, постепенно затихая, носилось меж скал, пока не утихло совсем.

– Что случилось? Что случилось? – твердил сэр Джулиан.

Со стороны Спиро донесся поток приглушенных греческих слов.

Пападопулос выронил телефонную трубку и выбежал на террасу к парапету:

– Макс! Во имя дьявола, что происходит?

Макс оторвал взгляд от Адони и нерешительно откашлялся.

– По-моему, я знаю, – дрожащим голосом выговорила я. – Когда я была на яхте, там пахло газом… Это ведь так просто – оставить газ на камбузе открытым… по ошибке… а потом он скапливается под палубой, и вы ничего не замечаете, но как только включите мотор – все взлетает на воздух. Я… я как-то видела такое на Норфолкских озерах.

– Спиро говорит что-то про газ. – Инспектор вытер лицо. – Господи, ну и ночка. Боже мой. Полагаю, наверное… А он включал плиту?

– По пути туда – нет. Во всяком случае, вряд ли: он бы заметил запах, когда вынимал свертки из-под палубы, если бы газ действительно шел очень сильно. Нет, должно быть, это произошло на пути домой. Когда я сама брала сверток, пахло совсем слабо. Ты нашел его, Адони?

– Да.

– Ты раздобыл сверток? – Внимание инспектора резко переключилось. – Ты это и собирался нам сказать, да? Что там, радиодетали?

– Нет, инспектор Пападопулос. Это порция фальшивых денег. Часть груза в семьсот албанских леков, которые он должен был отвезти туда сегодня ночью. Я ухитрилась стащить один сверток и спрятать его в эллинге, прежде… прежде чем он поймал меня. Вот куда ходил Адони, я посылала его забрать сверток. – И я добавила: – Думаю, вы понимаете, что этот… несчастный случай… уберег всех от кучи проблем. Я имею в виду, если бы грекам пришлось его расстрелять…

Я не докончила фразы. Макс и Адони рядом со мной стояли тихо-тихо.

Инспектор несколько секунд мерил нас взглядом, а затем кивнул:

– Возможно, вы правы. Ладно, мисс Уоринг, я вернусь к вам через пару минут и с радостью выслушаю все, что вы мне расскажете. Ты не потерял сверток, юный Адони? Отлично. Тогда отнеси его наверх, хорошо? А теперь нам надо бы спуститься вниз и посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь интересного. Ты еще стоишь на ногах, Петрос?

Оба полицейских скрылись внизу на тропе.

Снова наступило молчание. Все повернулись и словно зачарованные уставились на Адони. Он открыто встретил наши взгляды и улыбнулся. До чего же он был красив!

– Это ты. Ты… – благоговейным шепотом протянула Миранда и опустилась на землю возле него, прижимая его руку к щеке и подняв к нему сияющее и полное обожания лицо.

Он поглядел на нее и произнес по-гречески какую-то фразу, тихо и нежно. Услышав ее, Макс сдавленно втянул в грудь воздух, а потом подошел ко мне, обнял и поцеловал.

Среди моих знакомых глупые женщины отнюдь не редкость, но Кармел Лейси – самая глупая из них. В тот ненастный четверг я пила с ней чай по единственной причине: позвонив по телефону, чтобы меня пригласить, она настаивала на своем столь бурно, что отделаться от нее оказалось попросту невозможно. К тому же, по правде говоря, я пребывала в такой депрессии, что даже чаепитие с Кармел Лейси в кафе универмага «Харродс» выглядело все-таки более заманчиво, чем перспектива коротать вечер дома, где, казалось, еще витают отголоски последней ссоры с Льюисом. Сознание того, что я была неоспоримо права, а Льюис кругом не прав, не приносило никакого удовлетворения, поскольку он сейчас находился в Стокгольме, а я все еще торчала здесь, в Лондоне, хотя следовало бы вместе блаженствовать на итальянских пляжах: такая возможность представилась нам впервые за два года после медового месяца. Горечь обиды с каждым днем только нарастала, чему немало способствовали дожди, зарядившие сразу после его отъезда. Каждое утро, раскрывая «Гардиан», я узнавала из рубрики «Погода в других странах», что жители Стокгольма наслаждаются установившейся там теплой солнечной погодой; при этом меня уже не утешали сообщения о ливнях и грозах в Италии: я не могла думать ни о чем другом, кроме прегрешений Льюиса и моей злополучной судьбы.

– С чего это ты такая кислая? – спросила Кармел Лейси.

– Я? Кислая? Очень жаль, если у меня такой вид. Может быть, погода так действует, и вообще… Но конечно, мне не хотелось бы нагонять на вас тоску. Да, так вы не договорили… И что же, все-таки надумали покупать?..

– Пока еще нет. Это всегда ужас как трудно – принимать решения… – Речь моей собеседницы прервалась: ее задумчивый взгляд уставился на тарелку с пирожными, а рука замерла где-то между меренгой и эклером. – Но ты знаешь, какие у них теперь порядки! Никто и не подумает придержать для нас товары. Если я буду слишком долго размышлять, они просто продадут эту вещь! А уж если такое случается, тут-то человек и начинает понимать, насколько эта вещь ему необходима.

«Кроме того, – соображала я (без всякого, впрочем, злорадства), – если ты начнешь сомневаться, „эта вещь“ на тебя уже не налезет».

Полнота не портила Кармел Лейси: она из тех прелестных блондинок, которые не утрачивают привлекательности и в зрелые годы; порою кажется, что их обаяние делается еще более неотразимым, когда золотистые волосы становятся белыми.

У Кармел пока нет и намека на седину, а ведь она ровесница моей мамы. Они вместе учились в школе; такой тип красоты был тогда в моде, и Кармел пользовалась успехом, чему немало способствовал мягкий, покладистый характер. У нее было прозвище Карамелька, которое, по-видимому, ей вполне подходило, судя по маминым рассказам. Не будучи близкими подругами, обе девочки обычно проводили каникулы вместе: их семьи были связаны и давним знакомством, и деловыми интересами. Отец Кармел держал скаковых лошадей и считался искусным тренером; у него часто возникала надобность в услугах моего деда – опытного ветеринара.

Вскоре после окончания школы пути девочек разошлись: моя мать вышла замуж за молодого партнера ее отца и осталась в Чешире, а Кармел подалась в Лондон, где сумела «сделать блестящую партию», то есть заполучить в мужья богатого лондонского банкира – смуглолицего красавца, при взгляде на которого можно было сразу представить себе, каким уверенным и неотразимым он будет выглядеть на пятом десятке за рулем своего «ягуара». Трое их детей были в свое время отправлены для получения образования в разные респектабельные школы. Однако брак оказался непрочным. Кармел производила впечатление мягкого и ласкового существа, самой природой предназначенного, чтобы быть идеальной женой и матерью; но эти качества – в сочетании с неукротимым стремлением руководить каждым шагом своих близких и утомительной прилипчивостью – стали угрозой для существования семьи, которая тонула в них, словно в вязкой теплой патоке.

Первой вырвалась на волю старшая дочь, объявив – несколько вызывающе, – что нашла работу в Канаде. Вторая дочь в возрасте девятнадцати лет вышла замуж за военного летчика и последовала за ним на Мальту, простившись с родителями без особых сожалений. Затем ушел от Кармел и муж, повергнув всех в изумление невероятным количеством оснований для развода.

В результате дома остался только младший из трех, Тимоти; я смутно припоминала, что во время школьных каникул он то и дело попадался мне на глаза где-нибудь около дедовских конюшен – стройный, подвижный, живой как ртуть мальчик; его хмурая замкнутость была вполне извинительна, если учесть, что именно ему приходилось принимать на себя весь заряд материнской привязанности.

Сейчас, уютно расположившись за столиком и разделавшись поочередно (насколько я была в состоянии уследить за потоком ее мыслей) со своей портнихой, домашним врачом, своим нынешним кавалером, моей матерью, собственным отцом, еще двумя пирожными и – по причине, которую я теперь уже не могу вспомнить, – с министром почтовой связи, она перешла к бурным сетованиям, касающимся именно Тимоти.

– …И право, я не знаю, как быть. С ним так трудно иметь дело. Он только и знает, что действовать мне на нервы. Доктор Швапп не далее как вчера говорил…

– Трудно иметь дело? С Тимми?

– Именно с Тимми. Конечно, нельзя сказать, что он весь в отца, но все-таки именно Грэм выдумал всю эту затею. Ты можешь себе представить, чтобы у него хватило совести снова вмешаться в жизнь Тимми после того, что он натворил?

– Он пытается вмешаться в жизнь Тимми?

– Милочка, в том-то и дело. Все выплыло наружу только сейчас, вот почему я так расстроена. Он регулярно писал Тимми письма, как это тебе нравится? И теперь, видите ли, хочет, чтобы Тимми приехал его навестить.

– Так что же, – спросила я, пытаясь сообразить, что к чему, – он сейчас за границей, ваш… отец Тима?

– Грэм? Да, он живет в Вене. Мы не переписываемся, – сообщила Кармел с непривычной для нее краткостью.

– А он виделся с Тимоти хоть раз после вашего развода? – С некоторой неловкостью я добавила: – Я же не знаю, какие условия были тогда оговорены, тетушка Кармел.

Она так и подскочила на месте:

– Ради бога, не называй меня так, я от этого чувствую себя столетней старухой! Как это ты говоришь, что не знаешь условий? Да их же все знают. Не станешь же ты уверять меня, будто твоя мать не рассказала тебе тогда все до последней мелочи!

Я произнесла более холодно, чем намеревалась:

– Если вы припомните, я тогда была в отъезде. В Эдинбурге.

– Ну, Грэм получил разрешение на свидания, если ты это имеешь в виду, когда говоришь об условиях. Но мы сразу уехали за границу, и с тех пор Тимми его не видел. Я даже понятия не имела, что они переписываются… А теперь вот это!.. – Ее голос зазвенел, голубые глаза уставились на меня, но мне все-таки показалось, что она скорее обижена, чем опечалена. – Понимаешь, Тимми однажды просто выпалил мне это в лицо, мальчики такие невнимательные, ведь я-то для него была и матерью, и отцом… А он?.. До того раза ни словечка мне не сказал! Можешь ты в это поверить, Ванесса? Неужели можешь?

Я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал не слишком резко:

– Извините, но, по-моему, это выглядит совершенно естественно. Если уж на то пошло, сам-то Тимми с ним не ссорился, и очень жалко, если они не могут встречаться. Я хочу сказать, что время от времени у них непременно должно возникать желание повидаться, и отсюда вовсе не следует, будто вы стали для него меньше необходимы. Мальчику нужен отец, что тут плохого? Я… это не мое дело, Кармел, и прошу извинить, если говорю несколько напыщенно, но вы сами меня спросили.

– Но как же не сказать мне! Исподтишка! Чтобы у него завелись секреты – от меня, его матери!.. – Ее голос задрожал от волнения. – Я чувствую это, Ванесса, я чувствую это вот здесь… – Она прижала руку к груди, где предположительно находилось сердце, однако за пышной округлостью бюста не смогла точно указать искомый орган и, отказавшись от дальнейших поисков, налила себе еще чашку кофе. – Ты же знаешь, что написано в Библии о неблагодарности детей? «Острей она, чем чьи-то там когти»… или что-то вроде этого… В общем, могу как мать тебя заверить, что это очень точно сказано. «Острей она, чем что-то такое…» Но конечно, я вряд ли могу рассчитывать, что ты меня поймешь!

Чем обильнее Кармел уснащала свою речь драматическими эффектами, тем меньше сочувствия она во мне вызывала; мысленно я постаралась сосредоточиться только на проблемах юного Тимоти. И чем дальше, тем больше удивлялась – зачем я-то ей понадобилась? Она не стала бы звонить и так настоятельно добиваться встречи, если бы ей просто понадобился кто-то, перед кем можно выговориться. У нее имелся свой устоявшийся кружок любителей бриджа, и она наверняка уже всесторонне обсудила с ними свои семейные неурядицы; более того, она красноречиво дала мне понять, что не ждет ни сочувствия, ни понимания от представителей моего поколения.

– Не сочтите меня черствой, я только пытаюсь разобраться; ведь для этого нужно взглянуть на дело и глазами Тимоти тоже. Вероятно, он давно мечтал провести каникулы за границей, а тут подвернулся такой чудесный случай! Большинство его ровесников ухватились бы за любую возможность прокатиться в Австрию. Господи, да если бы у меня, когда я была в его возрасте, на материке нашлись хоть какие-нибудь родственники, уж я бы их письмами засыпала, житья бы им не давала, лишь бы они меня пригласили к себе погостить! Если его отец в самом деле хочет с ним повидаться…

– Грэм даже прислал ему денег, и притом ни слова мне! Понимаешь? Удерживать детей дома и без того трудно, так он еще подстрекает их, чтобы они покидали свое гнездо!

Я чуть не подпрыгнула от такого заявления.

– Ну и почему бы не пойти навстречу мальчику и не отпустить его? Говорят, это самый верный способ вернуть человека домой. Я понимаю ваши чувства, действительно понимаю, но мама часто повторяла: когда слишком сильно цепляешься за своих близких, их нипочем назад не заманишь, если уж им удается вырваться.

Лучше бы мне не произносить этих слов. Я-то думала только о Тимоти и старалась воззвать к здравому смыслу Кармел: ей следовало бы выбрать такой способ действий, который в конечном счете окажется наименее болезненным и для нее, и для сына. Однако теперь я вспомнила, что мама имела в виду именно неприятности Кармел, и испугалась: вдруг я нечаянно насыпала соли на раны? Впрочем, беспокоилась я напрасно. Люди вроде Кармел нечувствительны к критике: ведь они даже и мысли не допускают, что сами могут быть в чем-то не правы. В моих словах она не усмотрела никакой связи с тройной трагедией ее собственной семьи, ибо ничто не могло ее убедить, что в случившемся есть хотя бы малейшая доля ее вины.

Ее ответная реплика оказалась несколько неожиданной:

– Ах, ну конечно, у тебя-то ведь нет детей. Льюис не хочет?

– Ну что вы, Кармел. Мы женаты совсем недавно.

– Два года? Вполне достаточно, чтобы завести хоть одного. – Как видно, она решила продолжить обсуждение этого предмета. – Надо полагать, он не очень-то много времени проводит дома?

– Мои отношения с Льюисом… какое они имеют отношение ко всему этому? – спросила я достаточно резко, чтобы она сменила тактику.

– Просто, будь у вас свои дети, тебе бы тоже жизнь медом не казалась.

– Будь у меня дети, я бы постаралась набраться благоразумия, чтобы не возводить вокруг них заборы. – Мое нарастающее раздражение не было целиком порождено бесцеремонностью Кармел: наша пустая болтовня с каждой минутой все больше напоминала мне о заборе, который совсем недавно я сама попыталась возвести вокруг Льюиса. Я добавила: – Кроме того, Тимоти не ребенок. Сколько ему, семнадцать? Я думаю, Кармел, это вы кое-чего не понимаете. Мальчики вырастают.

– Если они не «вырастают» куда-нибудь на сторону. Ах, бедный мой сыночек, да ведь только вчера…

– Когда отец Тимоти ждет его приезда?

– В любое время, когда Тимоти захочет. И конечно, этот мальчишка так и рвется туда. – С внезапным озлоблением, прозвучавшим поразительно искренне, она пояснила: – Знаешь, я не против его поездки. Я просто не хочу, чтобы он чувствовал себя так, будто он в долгу у Грэма.

Мысленно досчитав до десяти, я мягко предложила:

– Тогда отошлите его прямо сейчас и позвольте ему думать, что он «в долгу» перед вами.

– Я могла бы, если подумать… – Бросив на меня взгляд, выражение которого я не смогла понять, она потеребила очень красивую брошку из бриллиантов и сапфиров – одно из покаянных подношений Грэма Лейси. Затем она заговорила совсем другим тоном: – Знаешь, Ванесса, я уверена, ты права. Я вынуждена его отпустить. Человек должен привыкать к мысли, что дети растут и его родительские чувства не имеют значения. Так или иначе, они должны прожить собственную жизнь.

Я ждала. Похоже, дело дошло до сути.

– Ванесса…

– Да?

Она уколола палец о брошь, пробормотала словечко, о существовании которого, как считалось, дамы из поколения наших матерей даже представления не имели, промокнула салфеткой капельку крови и снова встретилась со мной взглядом; на этот раз в нем читалась стальная решимость, никак не согласующаяся с просительно-умоляющим голоском.

– Вот я все думаю, не можешь ли ты мне помочь?

– Я? Но каким образом?

– Я действительно согласна со всем, что ты сказала, и, если говорить начистоту, буду совсем не против, если Тимоти ненадолго уедет именно сейчас, и я бы с удовольствием его отпустила, но, видишь ли, Тимми еще слишком неопытен, и раньше он никогда не уезжал из дома, если не считать каникул в школьном лагере, только это ведь совсем не одно и то же, правда? Я же не могу сама с ним отправиться, потому что это было бы совершенно немыслимо… встречаться с Грэмом… Я не стану утверждать, что охотно принесла бы себя Тимми в жертву, но он был возмутительно груб со мной, когда я это предложила, и если бы он в самом деле укатил куда-нибудь с Грэмом, тогда у меня были бы развязаны руки, и, кроме того, я терпеть не могу чужие страны, там никакого комфорта не получишь, к тому же там не говорят по-английски, и ты можешь твердить что хочешь, но я не позволю, чтобы ребенок один болтался среди этих иностранцев. Вот почему я вспомнила о тебе.

Я так и уставилась на нее:

– Вот теперь я действительно ничего не понимаю.

– Ну это же проще простого. Я знала, что вы с Льюисом в этом месяце собирались в отпуск, а ему вдруг пришлось вместо этого уехать по делам… – Кармел всегда оставалась верна себе, и даже сейчас, собираясь просить меня об одолжении, она не могла скрыть это гаденькое любопытство во взгляде. – Но я подумала, что ты, вероятно, присоединишься к нему потом, и вот, если бы ты могла выехать вместе с Тимми, это решило бы все проблемы, что ж тут непонятного?

– Ничего не понятно. Если Грэм в Вене, каким образом я…

– Да ведь тебе же все равно надо быть там, а для меня это так много значит! Я имею в виду – выпустить его из дома – просто так, для встречи с Грэмом, даже не имея представления об их планах и все такое. А Тимми никогда не пишет, ты же знаешь, какие эти мальчишки, и, уж разумеется, я предпочла бы сама вообще не иметь никаких дел с Грэмом. Но если я буду знать, что вы с Льюисом где-то поблизости… я хочу сказать, Льюис теперь уже должен был освоиться в этих странах, и, в общем, на него вполне можно положиться?..

Вопрос был задан таким тоном, что впору было усомниться в надежности Льюиса, тем более что у меня были свои основания для недовольства отсутствующим спутником жизни. Тем не менее я автоматически встала на его защиту:

– Без сомнения. Но боюсь, я не смогу поехать с Тимом… Нет, Кармел, выслушайте меня, пожалуйста. Если бы я собиралась в Вену, об этом еще можно было бы потолковать, но мы-то собирались отдохнуть в Италии, и, кроме того…

– Но сначала-то ты могла бы встретиться с ним в Вене. Это было бы даже забавно и отчасти вознаградило бы вас за потерю нескольких дней в Италии, ты не находишь?

Я ошеломленно воззрилась на нее:

– Встретиться с ним в Вене? Но… что вы имеете в виду? Вряд ли мы можем попросить Льюиса…

– Если тебя смущают расходы, дорогая, – перебила меня Кармел, – ну что ж, поскольку ты в некотором роде принимаешь на себя обязанности сопровождающего для Тимми, я должна об этом позаботиться.

– Думаю, мы могли бы обойтись собственными средствами, благодарю вас, – холодно возразила я.

Для Кармел это очень характерно: в ее глазах все люди, кроме нее самой, – голодранцы без гроша в кармане; видимо, она полагала, что Льюис (который, по моему мнению, сумел многое сделать для процветания своей химической фирмы и занимает там весьма солидное положение) не может позволить себе прокатиться на такси, если плату за проезд нельзя включить в служебный отчет о расходах. Впрочем, у нас с Кармел были разные понятия о благосостоянии, и я только сухо добавила:

– Надеюсь, у меня хватит денег на билеты.

– Тогда почему бы нет? Что тебе мешает назначить ему встречу в Вене, если его дела там закончены? Это избавит его от необходимости возвращаться сюда за тобой, и у вас будет больше времени, чтобы побыть вместе, и, значит, удовольствия вы получите больше. Хочу сказать, я буду рада оплатить вам обоим разницу в расходах. Но ты же понимаешь, какая это удивительная удача – то, что Льюис в Австрии и ты можешь туда к нему поехать? Я сразу же позвонила тебе, как только узнала.

– Кармел, подождите. Перестаньте строить все эти роскошные планы и выслушайте меня. Я не собираюсь ехать в Вену ни сейчас, ни потом по той простой причине, что Льюис не находится в Австрии. Он в Швеции.

– В Швеции? Когда же он уехал из Австрии?

– Он не уезжал из Австрии. Все это время он был в Швеции. В Стокгольме, если уж вы хотите знать. Он улетел в воскресенье, а в понедельник я получила от него послание.

Я не стала вдаваться в подробности и сообщать, что единственным «посланием» за четыре дня была коротенькая телеграмма. Льюис, как и я, нелегко забывал ссоры.

– Но ты, должно быть, ошибаешься. Могу поклясться – это был Льюис. И Молли Грэгг, она сидела рядом со мной, и Анджела Трипп, они обе в один голос сказали: «О-о, это Льюис Марч!» Не могли же мы все трое обознаться!

Я тупо проговорила:

– Не понимаю, о чем вы.

– Дело было вчера, – терпеливо, как последней тупице, растолковала она. – Мы ходили по магазинам, и так получилось, что до поезда Анджелы оставался час и мы зашли в кино, где показывают новости, ну и что-то где-то случилось, то ли авария, то ли пожар, не могу вспомнить, что именно, и там показали Льюиса, и его было так хорошо видно, и Молли говорит мне: «О-о, это Льюис Марч!» – а Анджела тоже говорит: «Да, глядите-ка, это он, точно!» И потом камера наехала прямо на него, и он получился крупным планом, и тут уж никакого сомнения быть не могло, это был он, я в этом совершенно уверена. И конечно, я сразу вспомнила о тебе и подумала, что, может быть, ты тоже туда собираешься на днях, так что, когда Тим совсем свихнулся на идее поездки к Грэму, я тебе и позвонила.

Должно быть, вид у меня был действительно дурацкий.

– Вы утверждаете, что видели Льюиса, моего Льюиса, в кадрах хроники, снятых на месте какой-то катастрофы в Австрии? Но это невозможно, вы обознались!

– Обозналась? Со мной такого не бывает, – заверила меня Кармел.

– Это прекрасно, но он не может… – Я замолчала.

Мои слабые протесты не могли дойти до сознания Кармел: она была слишком поглощена собственными заботами. Однако я снова уловила в ее глазах искорку злорадного любопытства. В воображении я уже отчетливо слышала, как оживленно тараторят, перемывая мои косточки, Кармел с Анджелой, и с Молли, и со всеми прочими приятельницами: «И он уехал, а она и не знала. Как думаете, у них вышла ссора? А вдруг тут замешана другая женщина? Ведь было же совершенно очевидно: она и понятия не имеет, где он находится…»

Я взглянула на часы:

– Извините, но мне действительно пора идти. Я была бы рада вам помочь, и охотно помогла бы, но если Льюис оказался где-то в Австрии, значит он прилетел туда из Стокгольма. Вы не поверите, как часто ему приходится перелетать с места на место, если этого требуют дела фирмы. Я никогда не знаю заранее, куда его занесет в следующий раз… – Я поднялась на ноги, отодвинув свой стул. – Огромное спасибо за чай, было очень приятно с вами повидаться. Должна признаться, ваш рассказ об этом выпуске новостей меня действительно заинтриговал… Но вы абсолютно уверены, что там показывали именно Австрию? А вы помните, о каком событии шла речь? Вы говорили – авария…

– Да говорю же я тебе, я не очень-то запомнила подробности. – Она с некоторым раздражением принялась рыться у себя в сумке в поисках кошелька. – Я все время отвлекалась, потому что переговаривалась с Молли, и, только когда на экране появился Льюис… Ну ладно, тут уж ничего не поделаешь. Если ты не едешь, то и Тимми не поедет. Но если ты передумаешь или если получишь от Льюиса письмо, дай мне знать, хорошо?

– Конечно. Если вы правы, то, может быть, дома меня уже ждет какое-то известие. – Поколебавшись, я спросила как можно более небрежно: – Как вы сказали, где этот кинотеатр находится?

– Площадь Лестер. Но это был он, можешь не сомневаться. Мы все его сразу узнали. Ты же знаешь его повадки.

– Да, я очень хорошо знаю его повадки, – сказала я несколько более сухо, чем хотела бы. – А вы в самом деле не можете припомнить, о чем был этот сюжет?

Она подкрашивала губы помадой и была целиком поглощена этим занятием.

– Припоминаю, только очень смутно. Что-то насчет цирка и про мертвеца. Ах да, там был пожар. Это точно, пожар. – Она наклонила голову набок, придирчиво изучая в зеркале линию своих накрашенных губ. – Но мертвецом был кто-то другой, не Льюис.

Я помолчала. Если бы я ответила, то сказала бы нечто такое, о чем впоследствии могла пожалеть.

Тимоти Лейси поразительно изменился, как это порой случается с детьми.

В высоком мальчике с резкими быстрыми движениями и почти нервной манерой держаться я не могла усмотреть ни малейшего сходства ни с кем из родителей, зато теперь он явно смахивал на своего деда. Невольно напрашивалась мысль, что с годами он станет таким же подтянутым, энергичным и уверенным в себе. У него были серо-зеленые глаза, светлая кожа с веснушками и масса длинных темно-русых волос. Его мать имела обыкновение порицать моду на длинную стрижку, но мне, пожалуй, нравился этот стиль. С того момента как Кармел торжественно сдала своего отпрыска мне с рук на руки в главном зале лондонского аэропорта (точно так же, как она передавала заболевшего спаниеля в операционную моего отца), Тимоти напустил на себя такой вид – как бы это сказать помягче, – вид демонстративной необщительности. Однако на самом деле он выглядел как мальчик, который дуется неизвестно почему.

Теперь он неумело возился с ремнем безопасности, и было очевидно, что он никогда раньше не летал самолетом; однако я не решилась предложить ему помощь. После душераздирающей – и разыгранной перед весьма многочисленной публикой – сцены прощания, которую Кармел закатила в аэропорту, любое покушение на самостоятельность Тимоти было бы равносильно попытке надеть ему на шею детский слюнявчик.

Вместо этого я отметила:

– С твоей стороны было очень умно взять билеты на эти места, перед крылом. Если бы не облака, мы могли бы полюбоваться чудесным видом.

Он кинул на меня неприязненный взгляд, и, хотя густые шелковистые пряди, спадающие на глаза, отчасти позволяли скрыть сердитое выражение лица, это еще усиливало сходство с избалованным, но осторожным щенком. Он что-то буркнул в ответ, но в следующую секунду стремительно повернулся к окну, ибо «каравелла» компании «Австрийские авиалинии» начала свой плавный разбег.

Мы взлетели точно по расписанию. «Каравелла» недолго помедлила, словно собираясь с силами, а потом рванулась вперед и взмыла в воздух, набирая высоту. Это ни с чем не сравнимое мгновение взлета каждый раз порождало во мне старомодный трепет и ощущение бегущих по спине мурашек. Лондон словно провалился вниз, побережье поднялось на дыбы, отошло на задний план, и под нами развернулись подернутые дымкой серебристо-голубые просторы Ла-Манша, а потом аккуратные поля Бельгии; их вид становился все менее четким, по мере того как «каравелла» взбиралась на крейсерскую высоту и выравнивалась для двухчасового полета до Вены. Облака заслоняли проплывающие внизу картины, уплотнялись, наслаивались друг на друга, как рыбья чешуя, и натягивали поверх земли покрывало… Казалось, что мы неподвижно висим в солнечном сиянии, а под нами медленно дрейфует дивная картина облаков.

– Вид с высоты ангельского полета, – сказала я. – Мы теперь получили уйму привилегий, которыми раньше пользовались только боги. Включая разрушение городов одним ударом, если до этого дойдет.

Он промолчал. Я вздохнула, поняв, сколь тщетны мои старания отвлечься от собственных проблем, и раскрыла журнал. В должное время был подан соблазнительно-иностранный ланч с яблочным соком, красным вином или шампанским. Однако мальчик, сидевший рядом со мной, столь подчеркнуто воздерживался от каких бы то ни было высказываний, что проснувшееся раздражение смогло даже пересилить мои горестные раздумья. «Каравелла» слегка накренилась направо; где-то под тем облаком должен был находиться Мюнхен, и мы выполняли поворот на юго-восток, к городу Пассау и австрийской границе. Подносы были убраны; пассажиры вставали, потягивались и разминались; через некоторое время по проходу покатились тележки с духами и сигаретами.

Ко мне наклонилась хорошенькая стюардесса в темно-синей униформе:

– Не желаете ли сигарет, мадам? Духи? Ликер?

– Нет, благодарю вас.

Она с некоторым сомнением перевела взгляд на Тимоти, который отвернулся от окна:

– Сигареты, сэр?

– Конечно. – Он произнес это с вызовом и, вероятно, слишком громко; краешком глаза я уловила, что он покосился на меня. – А какие сорта вы можете предложить?

Она ответила. Он огласил свой выбор и начал суетливо шарить по карманам в поисках бумажника. Стюардесса вручила ему целый блок с двумя сотнями сигарет: это количество было предельно допустимым для беспошлинного провоза. Судя по тому, как расширились глаза моего спутника, столь солидная упаковка была для него неприятной неожиданностью, но он сумел это скрыть и с достоинством расплатился. Тележка отъехала. Слегка рисуясь, но не глядя в мою сторону, Тимоти затолкал сигареты в дорожную сумку и вытащил детектив в бумажной обложке. Над нами снова нависло молчание, готовое взорваться.

– Знаешь что, – заговорила я, – меня не очень-то волнует, если ты намерен курить день и ночь напролет, пока не умрешь сразу от шести видов рака. Валяй, не стесняйся. Если уж на то пошло – чем скорей, тем лучше. Но таких скверных манер, как у тебя, я еще ни у одного парня не встречала.

Он уронил книжку себе на колени и в первый раз посмотрел мне прямо в глаза, разинув рот. А я, не теряя времени, продолжила:

– Я прекрасно понимаю, что ты вполне способен путешествовать самостоятельно и предпочел бы обойтись без навязанных тебе попутчиков. Так вот, я тоже предпочла бы лететь сама по себе. У меня хватает собственных забот, чтобы брать на себя и твои, но, если бы я не согласилась тебя сопровождать, ты бы так никуда и не улетел. Я знаю, ты сидишь и куксишься, потому что к тебе приставили кого-то вроде няньки, но, во имя всех святых, неужели ты недостаточно взрослый, чтобы понять простую истину: у всякой вещи есть две стороны? Ты уверен, что мог бы самым расчудесным образом прожить в одиночку, но твоя мама так не считает, и незачем делать жесты, которые никому ничего не доказывают, а только вызывают раздражение. Сейчас имеет значение только одно: ты получил возможность быть самому себе хозяином, так почему бы не распорядиться этой возможностью как можно лучше? Мы с тобой должны потерпеть общество друг друга только до той поры, когда я благополучно доставлю тебя – или ты доставишь меня – в Вену и ты встретишься с отцом. А тогда мы оба будем свободны: каждый пойдет своим путем и займется своими делами.

Тимоти с трудом сглотнул.

– И… извините, – произнес он голосом, срывающимся на фальцет.

– Я не стала бы втягивать тебя в разговор, если бы ты просто читал или любовался видом из окна, – заверила я его, – но, видишь ли, я всегда трушу во время полета, а если немного поболтать о всяких пустяках, это как-то отвлекает.

– Извините, – повторил Тимоти. Он раскраснелся, но его голос вернулся к норме, которая требуется от молодого джентльмена, способного успокоить нервную даму во время перелета. – Я не подумал, что вы так ко всему этому отнесетесь. Я был настолько… то есть все это было настолько… Я не мог сообразить, как следует поступить… – Он прекратил этот несвязный лепет, прикусил губу, а потом с обезоруживающей простотой объяснил: – Сигареты – это для папы.

Ну что ж, он придумал превосходную отговорку, чтобы с честью выйти из неловкого положения. Кроме того, такой поворот беседы как бы ставил меня в невыгодное положение, и он это понимал. Я видела, как блеснули его серо-зеленые глаза.

– Тимоти Лейси, – возвестила я, – по всем приметам ты юноша весьма опасный. Ничуть не удивляюсь тому, что твоя матушка боится оставлять тебя без присмотра. Ну а теперь скажи, как я должна тебя называть. Я знаю, что твоя мама зовет тебя Тимми, но, по-моему, это звучит слишком по-детски. Как ты предпочитаешь – Тимоти или Тим?

– Согласен на Тима.

– Прекрасно, ну а я – Ванесса.

– Чертовски красивое имя. Вас так назвали в честь Ванессы Редгрейв?

Я засмеялась:

– Побойся бога, мне двадцать четыре. Я не знаю, откуда они взяли это имя; вероятно, попалось маме на глаза в какой-нибудь книжке. На самом деле это латинское название бабочки, а точнее, семейства бабочек, довольно красивых – у них на крыльях узор вроде павлиньего хвоста. Суматошные и непоседливые… говорят, что я тоже такая; их удел – перелетать с цветка на цветок.

– Отлично, – заявил Тимоти, – значит, у нас есть что-то общее. В младших классах меня часто называли для краткости Моти – мотылек, значит… Посмотрите-ка, сейчас через облака можно что-то разглядеть. Там река… Как вы думаете, это Дунай?

– Возможно. На последнем отрезке пути мы более или менее следуем вдоль Дуная.

– Если вы будете трусить во время приземления, – любезно предложил он, – я буду держать вас за руку, если хотите.

Найти отца Тимоти оказалось достаточно просто. Сам же Тим и обнаружил это, перелистав телефонную книгу, в то время как я, сидя на кровати в своем просторном и уютном, но довольно шумном номере гостиницы «На Штефансплац», наводила по телефону справки о часах работы венских банков.

– Должно быть, это он, – сказал Тимоти, подсовывая мне под нос нужную страницу. – Смотри, вот тут, Принц-Ойгенштрассе, восемьдесят один, номер телефона шестьдесят три сорок два шестьдесят один.

– А банки сейчас закрыты, так что он, может быть, дома. Или там присутствует кто-нибудь знающий, где он. У него, конечно, есть домоправительница? – Я покачала трубкой в воздухе и спустила ноги с кровати. – Ну, если мы и Льюиса найдем с такой же легкостью, все наши проблемы к обеду будут разрешены. По крайней мере, – уточнила я, – некоторые из них. Так что давай звони, твоя очередь… и, кстати, девушка-телефонистка говорит по-английски.

– Это как раз не важно. Я не так уж плохо знаю немецкий: в школе учил. И мне даже хочется проверить, чему научился.

– А тогда за чем дело стало? – Я видела, что он колеблется, и решила его подстрекнуть: – Ты уже взрослый, Тим. Так и держись.

Он скорчил гримасу, потом ухмыльнулся и поднял трубку. Я вошла в ванную комнату и закрыла дверь.

С учетом всех обстоятельств беседа оказалась чрезвычайно краткой. К тому времени, когда я вернулась, он уже положил трубку на рычаг и стоял, опираясь на подоконник и разглядывая толпу, запрудившую мостовую перед собором Святого Стефана.

Не повернув головы, он сказал:

– Он не рассердился.

Я открыла чемоданчик и начала вынимать свои вещи.

– О, так ты его застал? Прекрасно. Ну что ж, одной заботой меньше. Я очень рада. Он за тобой заедет или ты такси возьмешь?

– Вообще-то, он как раз собирался уходить, – сообщил Тим. – И его дома не будет допоздна. Он идет на концерт со своей невестой.

Аккуратно встряхнув платье, я повесила его в шкаф.

– Полагаю, ты о ней впервые слышишь?

– Конечно. Я же тебе говорил, что он никогда мне не писал. Ее зовут Кристль. Думаю, это уменьшительное от Кристины.

– О-о? Австриячка?

– Да. Уроженка Вены. Довольно красивое имя, правда?

Я вынула из чемодана юбку.

– Вряд ли он успел по телефону много тебе о ней сообщить.

– Ну ясно. Я сказал, что мы тут. А он заявил, что концерт нельзя пропустить, но мы с ним можем встретиться потом и вместе поужинать в… я записал… в отеле «Захер». Это рядом с оперным театром. Встречаемся в одиннадцать часов в «Синем баре».

На этот раз он все-таки повернулся спиной к окну и прямо взглянул на меня. По его лицу невозможно было понять, о чем он думает.

Я подняла брови:

– Да-а, высоко же тебя занесло в первый же вечер после вылета из гнезда. Одиннадцать часов! «Синий бар»! – Это звучало как фраза из какого-нибудь романа о Джеймсе Бонде. – Почем нынче тесемочки от материнского передника?

– Ну и что? – парировал он. – Я же сам этого хотел!

– В самом деле? – поинтересовалась я. – А теперь ты возражаешь?

– Если честно… не знаю. А мне полагается возражать?

– Во всяком случае, если бы у тебя появились возражения, это было бы вполне естественно. Не слишком-то приятный сюрприз – узнать, что кто-то из родителей надумал обзавестись новой семьей.

– Но ведь и мама тоже снова собирается замуж.

На такие сообщения трудно что-либо ответить. Я так и застыла на месте с ворохом чулок в руках, и, вероятно, вид у меня был самый нелепый. Ну что тут можно было сказать?

– Я и понятия не имела… – произнесла я наконец.

– О, это не объявлено официально, просто у нее как-то к слову пришлось, но выразилась она вполне ясно. Могу даже пари держать, что так оно и есть.

– Он тебе нравится?

– Вполне приемлемый кандидат. Это Джон Линли, издатель. Ты его знаешь?

– Нет, но твоя мама упоминала это имя.

Хотелось надеяться, что облегчение, которое я испытала, не было слишком явным. По сравнению с некоторыми вертопрахами, время от времени возникающими в обществе Кармел Лейси, «издатель» воспринимается прямо как верх респектабельности. Меня не слишком интересовало будущее Кармел Лейси, но я начинала ловить себя на мысли, что мне не безразлично будущее Тимоти.

Он не стал развивать опасную тему, а перешел к делам насущным:

– Сколько нужно заплатить в этом отеле за ночлег и завтрак?

Ответив на его вопрос, я тоже сочла уместным спросить его кое о чем:

– Насколько я понимаю, у твоего отца не найдется времени, чтобы как-то тебя устроить? Я не могу сообразить, что лучше: сразу забрать твой чемодан в «Захер» или заехать за ним сюда позднее.

– Да, – согласился Тимоти, – вот в том-то и дело. Он ничего не сказал насчет того, чтобы я поселился вместе с ним. Я сразу почувствовал, что свалился ему на голову совсем некстати. Нет, он не против моего приезда в Вену, это он воспринял с легкостью, как только пришел в себя от удивления, и, надо сказать, повел себя вполне по-человечески. Очевидно, он не собирается отправлять меня обратно, и у меня такое впечатление, что он готов помочь мне найти работу. У него не было времени, чтобы сразу это обсудить, потому что он торопился выходить, но пообещал подумать насчет работы и тут же подкинул такое предложение: почему бы, мол, мне для начала не устроить себе каникулы, и спросил, достаточно ли у меня денег.

– Вот этот последний пункт мне нравится, – отметила я. – Ну, так или иначе, надеюсь, что вечером при встрече вы уладите свои дела. Вероятно, он захочет, чтобы ты завтра к нему переехал.

– Вот как раз за это я бы не поручился, – заявил Тимоти. – Я сказал тебе, что он очень по-хорошему отнесся к моему внезапному появлению, но, по-моему, не слишком-то обрадовался. Он, конечно, хочет со мной повидаться, тут все чин чином, но, похоже, ему совсем ни к чему, чтобы я с ним поселился, и это одна из причин, почему он так заторопился перейти к денежным вопросам. – В рассуждениях Тима не было никакого цинизма, а всего лишь практическое умозаключение, одно из тех, от которых большинство родителей хватил бы паралич, если бы они могли узнать, что думают про них их дети. – Скажу тебе по секрету, – добавил он, – у меня такое ощущение, что у него и так кто-то живет.

Я бросила на него быстрый взгляд, была удовлетворена тем, что увидела, и поделилась с ним своими соображениями:

– Тогда будем надеяться, дорогой Тим, что это Кристль, или дела наши запутаются вконец.

– Бедный папа, – неожиданно сказал Тимоти и засмеялся. – Угораздило же меня появиться в такой неподходящий момент!.. Ну ладно, надо бы теперь выяснить, можно ли заказать для меня номер. Надеюсь, у них найдутся свободные комнаты – обыкновенные комнаты, а не какие-нибудь там люксы с отдельными ваннами и всякими другими красотами для шику.

– Знаешь, сейчас уже поздно искать жилье где-нибудь в другом месте, и, насколько я понимаю, твой отец готов тебя финансировать. Я бы не стала тянуть с этим делом. Пользуйся случаем, уж хотя бы ночлег для тебя он обязан обеспечить!

– Еще бы. И потом, всегда можно прибегнуть к шантажу. У меня роскошное будущее, ты согласна?

И Тимоти направился к телефону.

Ну что ж, подумала я, положив на место последнюю пару туфель, вот уж действительно – он сам того хотел. Но должны же существовать другие способы повзрослеть! Неужели необходимо сорваться с поводка материнской опеки только для того, чтобы рука безответственного прожигателя жизни вытолкнула его в холодный чужой мир, кинув вдогонку несколько монет? Можно было только удивляться тому, каким спокойным и славным показал себя Тимоти.

– Порядок, – сообщил Тимоти, положив трубку на рычаг. – Номер двести шестнадцатый, этажом выше. Можно считать, что я устроен. А как насчет тебя? Ты собираешься остаться и звонить по телефону или сначала выйдешь подкрепиться? Не знаю, как ты, но я не могу ждать до одиннадцати. Я жутко проголодался.

– Ты чрезвычайно тактичен. Тебе, должно быть, до смерти хочется узнать, в какую игру я играю.

Он усмехнулся:

– По-моему, я не в том положении, чтобы критиковать других.

Я закрыла дверцу шкафа и уселась в одно из кресел.

– Если ты в состоянии прожить без пищи ближайшие пять минут, я тебе скажу.

– Только если ты сама этого хочешь.

– Честность за честность. Кроме того, я бы хотела рассказать кому-нибудь. Это очень просто, довольно печально и немного противно и, если уж на то пошло, случается ежедневно. Только я думала, что со мной это никогда не может произойти. Мы собирались в отпуск, Льюис и я, и это был бы первый более или менее долгий перерыв в работе за те два года, что мы женаты. Я тебе уже говорила, что он работает в химической фирме и они гоняют его туда-сюда, по всей Европе и в другие места, но очень хорошо платят, а он всегда любил путешествовать. Он никогда не знал, куда его пошлют в следующий раз – то ли в Гонконг, то ли в Осло, и это его вполне устраивало. Потом мы поженились. И он сказал, что решил сменить работу, только нужен какой-то срок, чтобы он обучил своего преемника, а пока мы возьмем отпуска за два года. Это Льюис сам придумал, я его не подначивала. Видишь ли, мы оба хотим, чтобы у нас была настоящая семья, но при том, как обстоят дела сейчас, это было бы нечестно по отношению к ним… к детям.

Тимоти ничего не сказал. Снова повернувшись к окну, он, казалось, изучал величественный фасад Святого Стефана; изучал методически, камень за камнем.

– Так вот, – я изо всех сил старалась, чтобы все это не выглядело так, словно я оправдываюсь, – в конце концов Льюис объявил мне, что в середине августа он уйдет из своего отдела и мы поедем отдыхать на целый месяц в любое место по моему усмотрению – ему все равно куда, он во всех этих местах побывал, и он, мол, хочет одного – быть вместе со мной. Как будто это второй медовый месяц. Первый продолжался у нас всего десять дней. А потом, чуть ли не накануне долгожданного отпуска, его попросили еще раз выручить фирму и съездить по служебным делам. Сколько времени займет эта поездка – неделю, две недели, – никто не мог сказать заранее. И это когда мы уже готовились в дорогу – купили билеты, я упаковывала чемоданы и так далее.

– Гадость какая, – сказал Тимоти Святому Стефану.

– Вот и я так подумала. И высказала вслух. Все дело в том, что они не могли ему приказать, это была просьба, хотя и очень настоятельная, но он стал уверять меня, что не может отказаться и должен ехать сам, потому что больше некому. Тогда я спросила, а как же насчет того типа, которого он готовил себе на смену, но Льюис принялся объяснять, что возникли сложности, связанные с его последней командировкой, и распутывать это обязан он сам. И конечно, меня такая досада взяла, что я повела себя совсем глупо и закатила отвратительную сцену, одну из тех классических сцен с упреками типа «твоя паршивая работа для тебя дороже, чем я» и прочим в том же роде. А я всегда презирала женщин, которые так себя ведут. Смысл жизни мужчины – в его работе, и нужно принимать это как должное и набраться терпения… Но у меня терпение лопнуло.

– Знаешь что, – подбодрил меня Тимоти, – я тебя не осуждаю. Тут любой вышел бы из себя.

– Беда, видишь ли, в том, что Льюис тоже разъярился из-за того, что приходится менять планы. Он требовал, чтобы я ответила, неужели же я сама не вижу, что он вовсе не рвется уезжать, и дело совсем не в том, что он не хочет быть со мной, а просто другого выхода нет. А я заявила: прекрасно, тогда почему бы ему на этот раз, для разнообразия, не взять меня с собой, а он ответил, что у него нет такой возможности и я сама должна бы это сообразить, вот уж тут я взорвалась по-настоящему. Тогда и он остервенел, и у нас вышел дичайший скандал. Я ему прямо в лицо выкрикнула такие ужасные вещи, Тим… и все время об этом вспоминаю.

Он взглянул на меня очень серьезно, однако в этой серьезности, как ни странно, сквозило что-то совсем детское.

– И теперь ты сама себя все время терзаешь, потому что оскорбила его чувства?

– Льюис, – сказала я с расстановкой, на мгновение забыв, кому я все это говорю, – самоуверенный, упрямый и склочный сухарь, и у него вообще нет никаких чувств.

– Да, – согласился Тимоти, – я так и думал. Но если ты считаешь, что он не нуждается в твоем обществе, зачем ты сюда приехала, тем более что сама так на него злишься?

Только сейчас я заметила, как сильно сжаты мои руки, лежащие на коленях.

– Боюсь, все не так просто. По-моему, здесь замешана женщина, и почему-то я не могу так же мило посмеяться по этому поводу, как мы посмеялись, когда речь шла о твоем отце.

– Ванесса…

– Извини, Тим. Я скверно веду себя. Конечно, я недостаточно почтенная и благопристойная особа, чтобы сопровождать тебя, не говоря уж о том, чтобы читать тебе проповеди, – особенно в нынешнем моем состоянии, но я чувствую себя такой несчастной… Я должна что-то предпринять. Вот почему я приехала.

– Пожалуйста, не надо чувствовать себя такой несчастной. – Как любой мужчина в его возрасте, он был, скажем прямо, довольно неловким утешителем, но в его словах слышалась трогательная доброта. – Уверен, ты ошибаешься. Даже если тебе про него наговорят всякую ерунду, вот увидишь – ничего такого на самом деле нет.

– Да… Да, ты, конечно, прав. – Я выпрямилась в кресле, как будто могла этим движением стряхнуть осаждающие меня мысли. – И никто мне ничего про него не наговаривал, просто у меня создалось такое впечатление, и я сама считаю, что оно ошибочное, и меня гнетет только чувство собственной вины из-за тех слов, которые я ему бросила в лицо. И все наладилось бы, не улети он немедленно. Когда ты женишься, Тимоти, – я умудрилась ему улыбнуться, – никогда не расставайся с женой в пылу ссоры. Это сущий ад. Когда я сейчас об этом думаю… Он ураганом рванулся из квартиры, но, когда уже был в дверях, вдруг остановился, будто под влиянием какой-то внезапной мысли, и вернулся ко мне. Я на него даже не смотрела. Он поцеловал меня на прощание и ушел. – Я хмуро взглянула на Тима. Наконец-то, по крайней мере, я смогла облечь в слова все терзания последних дней, и это принесло облегчение. – Только потом мне пришло в голову, что именно так ведет себя мужчина, если знает, что ему предстоит какое-то опасное дело… Он не хотел такого расставания! Теперь я в этом уверена. И вот поэтому я здесь.

Он так и впился в меня глазами:

– Что ты имеешь в виду? «Опасное»? Да какая же опасность может ему угрожать? Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Позволь мне договорить, я постараюсь сделать это быстро.

И я поведала ему все про кинохронику и про цепь событий, которая заставила меня решиться на поездку в Австрию: я должна была собственными глазами увидеть, что происходит.

Он молча выслушал меня, примостившись на ручке другого кресла.

Когда я закончила, он безмолвствовал еще минуту-другую. Потом откинул со лба волосы тем движением, которое – как я успела заметить – означало, что он принял решение.

– Ну хорошо, если нужно установить, где находится цирк, так это легче легкого. Вряд ли до наших дней сохранилось много таких передвижных цирков со складными шатрами, и, вероятно, каждый австриец знает, где сейчас дает представления именно тот цирк, который нам нужен. Мы можем спросить в холле у портье, а уж потом подумаем, что делать дальше. Ну что, прямо сейчас и начнем?

Я поднялась на ноги:

– Нет, сначала поедим. Выйдем на улицу, найдем настоящий венский ресторан и не будем скупиться. Потом, когда несколько подкрепимся, я примусь за исследование Тайны Исчезнувшего Супруга, а ты можешь заняться Делом об Отце и Барышне.

– Мы вместе будем расследовать оба дела. – Встав с ручки кресла, он вытянулся во весь рост. Оказалось, он на полголовы выше меня. Взглянув на меня сверху вниз, он признался с внезапной робостью: – Сегодня утром я был жутким ослом. Я… я ужасно рад, что мы здесь все-таки вместе.

– И я тоже, – сказала я и потянулась к шкафу за плащом. – Ради всего святого, давай пойдем и перекусим.

Мы въехали в деревню Оберхаузен около пяти часов следующего дня.

Поскольку со мной был Тимоти, я отказалась от первоначального намерения добраться поездом до Брука или Граца и там взять напрокат машину. Кроме того, было воскресенье, и я не была уверена, что в воскресный вечер в провинции можно все это организовать так, как мне желательно. Зато в Вене, казалось, можно устроить все, что угодно и (более или менее) когда угодно, если воспользоваться помощью деловитых и благожелательных служащих отеля «На Штефансплац».

В результате мы с Тимоти выехали из Вены в прокатном «фольксвагене» на следующий день незадолго до полудня. По счастью, движение на улицах было не таким оживленным, как по будням, и мы прокладывали свой путь без особых затруднений. Я сидела за рулем, а Тимоти, развернув карту на коленях, исключительно толково руководил мною – по Триестской улице, мимо кладбища автомобилей и далее на шоссе Вена – Нойштадт.

День выдался прекрасный. Мы катили по шоссе, ведущему от Вены на юго-запад. Ландшафты по обе стороны дороги вначале показались нам довольно однообразными; к тому же их портили многочисленные вкрапления городских промышленных построек. Однако вскоре плоская монотонность равнины осталась позади. Свернув с магистрали Вена – Нойштадт, мы обнаружили, что находимся в краю заросших лесом холмов, зеленых пастбищ, журчащих ручьев и романтических утесов, увенчанных замками.

Это была сцена из идиллии, но отнюдь не из старинного романа; сцена из пасторали, но не приспособленная ни для какой готики. В низинах созревал богатый урожай, на склонах золотились скошенные луга. Даже тогда, когда дорога – проложенная в соответствии с самыми современными требованиями – начала свой извилистый подъем к перевалу Земмеринг, окружающие пейзажи не являли взору ничего грандиозного или величественного; просторные склоны, покрытые сосновым лесом, воспринимались всего лишь как рама для мирной жанровой картины.

Мы пообедали в Земмеринге – небольшом курорте, где почти всю зиму стоит ясная солнечная погода, а уж сейчас, в разгар лета, воздух был столь головокружительно свеж, что волчий аппетит Тимоти разыгрался еще сильнее, чем обычно, да и у меня – впервые за последние дни – мысль о еде не вызывала отвращения.

Мы снова тронулись в путь около трех часов дня. Дорога шла под уклон; открывающиеся взгляду места становились с каждой минутой все более очаровательными. Проехав несколько километров дальше Брука, мы свернули с главного шоссе, ведущего вдоль реки, в долину одного из ее притоков.

Я съехала на обочину, усыпанную сосновой хвоей.

– Слушай, Тимоти, у тебя есть водительские права? Хочешь порулить?

– Еще бы, – быстро ответил он. – Устала?

– Немножко. Перенапряглась слегка из-за этого левостороннего движения. Все время кажется, что заехала на встречную полосу, а тут еще все эти автомобили, которые несутся сломя голову из города по случаю воскресенья. Должна признать, в дорожных знаках ты разбираешься здорово. Надеюсь, я тоже пригожусь на роль штурмана… или ты уже сам освоился?

– Думаю, да, – сказал он. – Так или иначе, на этой захолустной дороге вряд ли можно ожидать очень уж оживленного движения.

Мы поменялись местами. Ему понадобились какие-нибудь две-три минуты, чтобы ознакомиться с рычагами управления и поиграть с коробкой скоростей; после этого мы снова устремились к цели.

Тимоти оказался превосходным водителем, и меня это не слишком удивило, поскольку я давно уже поняла, что не следует его недооценивать. Наконец-то мне представилась возможность расслабиться и подумать о том, что мне предстоит. При этом, самолюбия ради, я старалась делать вид, что восхищаюсь местными красотами.

Впрочем, это было не трудно. Сначала дорога шла лесом вдоль широкой говорливой речки; затем она заметно пошла в гору, огибая зеленые овраги с крутыми откосами и петляя среди холмов. Речка же неизменно оставалась справа от нас, текла уже по более обрывистому руслу, образующему целый каскад порогов; на дальнем от нас берегу вздымались скалистые утесы. Однако мы вскоре выехали из тесного ущелья к широкому водоему, окруженному холмами. Дорога выпрямилась; со всех сторон к ней подступали зеленые луга с высокой, по колено, травой, пестреющие белыми и желтыми цветами. Позади лугов вздымались холмы; их мягкие очертания, обрамленные соснами, создавали такое впечатление, будто они сбегают к подножию холмов, заполняя каждую складку и расщелину на склонах. Впору было подумать, что сосновым лесам на вершинах слишком тесно и они переливаются через край и скатываются вниз, подобно взбитым сливкам, украшающим пудинг. У верхних границ этих густых лесов снова возносились скалистые утесы, сияющие серебром и, в свою очередь, простроченные белыми прожилками падающей воды.

Но и эти кручи отнюдь не подавляли величием, оставаясь как бы на периферии зрения, пока глаза не могли оторваться от более близкого пейзажа с его покатыми склонами, золотистыми и зелеными лугами и радостным, уютным очарованием маленьких домиков, теснившихся то здесь, то там вокруг церквушек или на подворьях ферм. Убранное сено, навитое для просушки на шесты, напоминало темно-золотую пряжу на веретенах, а ровно выкошенные луга казались гладкими, как махровые полотенца. Время от времени попадались гробницы, похожие на крошечные церквушки со срезанным на уровне апсиды верхом, с цветами перед какой-нибудь раскрашенной статуей и ласточками, то и дело влетающими под деревянную крышу и выпархивающими оттуда. Сельские домики тоже были окрашены в розовый, голубой или белый цвет; у каждого окна располагался цветочный ящик с яркими петуньями, геранью и маргаритками. Казалось, что при каждом доме имеется маленький фруктовый сад, где ветви деревьев гнутся под тяжестью наливающихся яблок и персиков. Все сверкало и дышало изобилием. Над скромными деревенскими церквами с оштукатуренными стенами и крышами из дранки возносились шпили или купола-луковки с флюгером наверху. Коровы медово-желтой масти невозмутимо щипали траву; подвешенные на шее у каждой большие колокольчики издавали неумолчный звон. Зрелище долины было исполнено такого благоденствия, солнечного света и покоя, что даже желания не возникало перевести взгляд на дальние горы. Они лишь составляли фон этой очаровательной пасторали, расчерченной косыми тенями дня, клонившегося к закату.

Первым, что бросилось мне в глаза, когда мы въехали в деревню Оберхаузен, была афиша «ЦИРК ВАГНЕРА», подвешенная на стволе дерева. Вторым оказался сам цирк на поляне справа от дороги – пестрое скопище шатров, телег и фургонов, расположенных в обдуманном беспорядке вокруг главного купола.

Тимоти сбавил скорость, мы почти ползли, вытянув шею, чтобы получше все разглядеть.

– Ну что ж, – сказал он, – они пока здесь. Это уже кое-что. С чего начнем?

– Поезжай прямо вперед и постарайся найти гостиницу. По словам того портье, она находится в дальнем конце деревни, верно? Давай отыщем ее и устроимся там, а уж потом станем предпринимать какие-то шаги.

– Хорошо.

Мы двинулись по узкой, ничем не замощенной улице, по обеим сторонам которой были оставлены полоски протоптанной земли шириною в один-два фута, отделенные от проезжей части рядами деревьев. Эти полоски, по-видимому, должны были изображать пешеходные дорожки; однако их то и дело перегораживали оконные навесы или крылечки домов, вынуждая пешеходов перебираться на проезжую часть, невзирая на транспорт. Их беспечность казалась вполне оправданной: дорога была не в пример ровнее и удобнее для ходьбы, чем боковые тропинки.

Жители деревни, неспешно прогуливающиеся по случаю воскресенья, пересекали улицу, где им заблагорассудится, не глядя на оказавшиеся здесь машины. Поскольку использование гудков запрещалось (как в большинстве австрийских деревень), нам приходилось ехать очень медленно и в высшей степени осторожно. По счастью, никто, кроме меня, не мог расслышать ехидные, хотя и вполне бодрые комментарии Тимоти. Наконец мы выбрались из уличной тесноты на открытую площадь, где находился старинный колодец, а под деревьями, окружающими вымощенную булыжником террасу, были расставлены кресла. Впереди виднелась церковь с прелестным куполом-луковкой, а над ним – позолоченная стрела флюгера. Дорога здесь делала развилку, обтекая церковь с обеих сторон.

Я сказала:

– По-моему, надо бы остановиться и спросить дорогу. Если мы ошибемся в ее выборе, то одному богу известно, куда она нас заведет, прежде чем нам удастся развернуться – среди всей этой толпы!

Он плавно подрулил к обочине, остановился в тени платана и высунулся из окна, чтобы обратиться к веселому трио женщин, коротавших воскресный часок на дороге вместе с полудюжиной ребятишек, которые играли в войну вокруг материнских юбок. Все трое ответили на вопрос Тима в один голос, сопровождая объяснения выразительной жестикуляцией, тогда как детишки, оцепенев и лишившись дара речи от акцента Тима, столпились вокруг и воззрились на нас округлившимися голубыми глазенками.

Наконец он втянул голову внутрь машины.

– Не говори ничего, – попросила я. – Попробую догадаться. Нам нужна правая дорога.

Он ухмыльнулся:

– И нам без нее никак не обойтись. Они говорят, что там очень симпатично и нам спокойнее, потому что левая дорога – главная. Слушай, мне очень нравится это местечко. А тебе? Ты только погляди на эту штуковину в середине – колодец, или как он там называется, с кованым железным куполом? Здорово сработано, верно? Ух ты, а вон там Konditorei, видишь? Пекарня с кафе внутри. Я бы не прочь подкрепиться парой-другой из тех плюшек, а ты? Когда устроимся в гостинице, мы могли бы выйти и что-нибудь купить…

Приятно возбужденный, он продолжал тараторить, выставив голову в окно под жаркое солнце. Но я уже не могла ничего слышать, и даже зрение, казалось, мне изменило. Очаровательная картинка – деревушка в горах с ее оживленными, принарядившимися обитателями – разом померкла, мгновенно превратившись в смутный, неразличимый фон для одной-единственной персоны. Я увидела блондинку Льюиса.

Она задержалась у колодца, чтобы поговорить со старой женщиной в черном, которая несла огромную охапку цветов. Сейчас блондинка была видна совсем не в том ракурсе, в котором ее запечатлел оператор хроники, и расстояние от нее до машины составляло не меньше сорока ярдов, и все-таки я полагала, что не ошиблась. Потом она повернулась к нам лицом, и мое предположение переросло в уверенность. Да, это была та девушка, которую я видела в выпуске новостей. Более того, в жизни, в ярком дневном свете, она казалась еще красивее, чем на киноэкране. Ростом несколько ниже среднего, со стройной фигуркой, с белокурыми волосами, гладко зачесанными назад и стянутыми в прическу «конский хвост». Не осталось и следа от «эксцентричности», которую придавали ей непромокаемый плащ и растрепанные кудри; теперь она была очень мило одета в белую крестьянскую блузу, широкую пеструю юбку и передник. На вид ей было лет восемнадцать.

Пока я наблюдала за ней, она, засмеявшись, попрощалась с пожилой собеседницей и направилась прямо к нашей машине.

– Тим, – сказала я тихо, – втяни голову и закрой окно. Быстро.

Он немедленно повиновался.

– Эта девушка, которая приближается, такая хорошенькая, в голубой юбке, – та особа, которую я видела в хронике. Нет, не пялься на нее, а просто присмотрись, чтобы потом мог ее узнать.

Она направлялась к нам, держась в тени древесных крон, но, поравнявшись с машиной, прошла мимо, не удостоив чужаков ни единым взором. Я не повернула головы, но видела, что Тим следит за ней, глядя в зеркало заднего вида.

– Она идет прямо по дороге. Мне продолжать наблюдение?

– Да. Постарайся увидеть, куда она идет.

После паузы он сказал:

– Теперь мне за ней не уследить, слишком много народу толчется между нами, но она направлялась прямо по улице в ту сторону, откуда мы приехали.

– К цирковой поляне?

– Да. Хочешь, я совершу быстрый рейд и посмотрю, куда она войдет?

– А ты хочешь?

– Уж будь уверена. – Он уже наполовину вылез из машины. – Я всегда воображал себя кем-то вроде Джеймса Бонда, да и кто из мальчишек об этом не мечтал? Ты оставайся здесь и заплати штраф за парковку.

Дверца за ним захлопнулась, а я подрегулировала положение зеркала, чтобы, в свою очередь, поглядеть, как перемещается в толпе его высокая юношеская фигура. Он шел посреди дороги, по-видимому вполне усвоив присущее местным жителям великолепное презрение к транспорту. Затем наконец и он скрылся из виду.

Я откинулась на спинку сиденья, но не позволила себе расслабиться. Не приходилось удивляться, что меня слегка пробирал озноб, пока я с тяжелым сердцем, но и с жадностью обшаривала взглядом толпу.

Стало быть, зрение меня не подвело: все сходилось одно к одному. Теперь, когда я получила подтверждение, оказалось, что убедиться в своей правоте не всегда бывает приятно. Явление Льюиса с девушкой в темном зале кинотеатра, эта мимолетная сценка, все еще отзывающаяся в памяти разыгравшейся здесь трагедией и тем более таинственная из-за иноземных декораций, воспринималась теперь как сновидение, как нечто далекое, нереальное, отошедшее в небытие в тот момент, когда сменилось изображение в кадре. И как всегда, дневной свет за пределами кинозала еще дальше отодвигал сновидение от реального мира. Мои собственные поспешные действия – и прежде всего перелет в Австрию – тоже отдавали каким-то наваждением, отголоском сна, и до сих пор непривычная, чарующая красота страны усиливала иллюзию, что я блуждаю где-то в звездных высях, далеко от твердой земли.

Но теперь… Оберхаузен, цирк, та самая девушка… А теперь кто на очереди? Льюис?

– Что такое? Никакой квитанции на штраф? – неожиданно прозвучал за окном голос Тима.

– Никакой. Я из-за тебя чуть не подпрыгнула. Даже не слышала, как ты подошел.

– Я же тебе говорил, что нашел свое призвание. – Тим втиснул свою длинную фигуру в салон и уселся на водительское место рядом со мной. – Я крался за твоим подозреваемым объектом со всем искусством, на которое способен. Она направлялась к цирку. Думаю, там она и живет, потому что она прошла прямиком через ворота, а потом повернула к фургонам. Местным жителям – из них очень многие были с детьми – разрешали войти, но все они поворачивали в другую сторону; там зверинец, открытый для публики, или что-то в этом роде. У ворот стоял какой-то тип, который принимал плату за вход, но я не стал задавать вопросы. Я правильно поступил?

– Да, конечно.

– И у меня есть для тебя новости. Завтра они снимаются с места. Поперек афиши приклеено объявление, что последнее представление сегодня в восемь часов вечера.

– О, вот как? Выходит, нам повезло. Спасибо тебе, Тим.

– Никаких благодарностей. Это было занятно. Я же тебе рассказывал, что просто помешан на испанской школе верховой езды. Джеймс Бонд тут ни при чем… хотя, если честно признаться, мой любимый сыщик – это Арчи Гудвин; ну, ты знаешь, это помощник Ниро Вульфа – такой весь из себя красивый, расторопный и сущий дьявол в отношениях с женщинами.

– Ну что ж, теперь ты получаешь свой шанс, – заметила я. – Если в ближайшее время мы не наткнемся на Льюиса, я пошлю тебя на охоту за девушкой.

– Кажется, это называется методом навязчивого незнакомца? Может сработать, – радостно заявил Тим, но тут же сменил тон, перейдя к шутовскому отчаянию: – Господи, если эта дорога станет намного у́же, мы тут застрянем до второго пришествия… Нет, погоди минутку, кажется, вот оно.

Гостиница «Эдельвейс» оказалась очаровательной и, несмотря на свое название, свободной от всяких притязаний на шик. Это был длинный низкий одноэтажный дом с дощатой крышей, где грелись на солнышке голуби, и с полными цветов ящиками под окнами. Гостиница действительно располагалась на самом краю деревни, и, обогнув ее, улица продолжалась далее уже в образе проселочной дороги, ведущей на какую-нибудь ферму. Между домом и дорогой, на покрытой гравием площадке, под кронами каштанов были расставлены столики, где немногочисленные клиенты проводили время за чашкой кофе или чем-нибудь более горячительным. Прямо под ногами у них с важным видом расхаживали и ворковали голуби. Над головами проносились ласточки, которые, по-видимому, уже готовились к перелету в более жаркие края и наполняли воздух громким щебетанием. Можно было уловить запах сосен.

Мне и Тимоти были предложены соседние номера, выходящие на широкую веранду с тыльной стороны здания. Здесь из окон открывался вид на поля; маленькие чистые комнатки сулили отдых и покой. В моем номере пол был из сосновых досок, отмытых добела; здесь же имелись два псевдоперсидских ковра, мебель из сосны и одно достаточно удобное кресло, а кроме того – по-настоящему красивый старинный сундук темного дерева с расписными стенками, не слишком удобный платяной шкаф и большое количество кованого железа в конструкциях настенных светильников и на дверях, обитых гвоздиками с декоративными шляпками и снабженных засовами, словно предназначенными для готического собора. На стенах висели две картины, написанные яркими масляными красками на дереве; одна из них изображала некоего неопределенного святого в голубой тунике, поражающего дракона, а другая – очень похожего святого в красной тунике, поливающего цветы. Могло показаться, что в Австрии имеется широкий выбор признаков святости.

Я быстро распаковала свои вещи. Раньше я думала, что буду рада побыть в одиночестве, просто чтобы подумать о предстоящих мне часах, но в действительности оказалось, что мне не под силу об этом думать. Пришлось как бы отключить рассудок от столь сомнительных материй и сосредоточиться целиком на разглаживании складок, на выборе чего-нибудь свежего для появления на людях и на том, какие напитки мы с Тимоти закажем, когда наконец сможем посидеть за столиком под каштаном.

Но когда я уже была вполне готова к выходу, что-то заставило меня помедлить. Широко распахнув окно, я вышла на веранду. Она была выше земли всего лишь на каких-нибудь два-три фута, и мне показалось, что буквально у меня под ногами, сразу же за перилами, начинаются поля. Здесь недавно закончился сенокос, и в этот предвечерний час воздух был напоен почти забытым мною запахом свежего сена. Вдали, за полями, среди деревьев бежала река, а еще дальше склон за склоном увлекали взгляд к серебряным горным вершинам. Одна сторона долины была вся в тени, а времени было половина седьмого.

Услышанный звук заставил меня оглянуться. Это Тимоти вышел на свою часть веранды. Он переоделся в чистую рубашку и выглядел собранным и воодушевленным.

– Вот ты где, а я как раз думал: что ты решила предпринять для начала?

– Ничего я не решила. Извини. Боюсь, у меня сейчас полоса невезения. Я даже как следует не рассмотрела ту девушку. Это было вроде грома с ясного неба… как будто я увидела призрак.

– Ты хочешь сказать, что до сих пор не уверена, та это девушка или не та? Я тебя очень хорошо понимаю, – неожиданно добавил Тимоти. – Я почувствовал что-то в этом же роде, когда увидел Кристль. Но почему ты тревожишься именно из-за этой девушки, мне непонятно… Я хочу сказать… если бы здесь была какая-то связь… ты видела их вместе в киножурнале… это было бы… – Он заколебался, пытаясь подобрать подходящие слова, а потом резко отбросил церемонии: – Да черт побери, она, может быть, действительно симпатичная и все такое, но тебе не нужно из-за нее беспокоиться! Ты же красивая! Тебе что, никто об этом никогда не говорил?

Да, действительно, время от времени мне об этом говорили разные люди, но никогда раньше я не была так тронута… во всяком случае, на несколько секунд у меня отнялся язык.

В конце концов я собралась с силами для ответа:

– Спасибо на добром слове. Но я… меня тревожит не та сторона дела, о которой ты подумал. Просто у меня нет никаких причин, которые оправдали бы мое присутствие здесь, и я ломаю себе голову не над тем, как его найти, а совсем над другим: что же я скажу ему при встрече? – Я повернулась спиной к полям и выпрямилась с таким видом, который мог бы сойти за решимость. – Ладно, что сделано, то сделано, и цирк – очевидная зацепка. Ты говорил, у них начало в восемь? Стало быть, времени у нас предостаточно. Мы можем поесть и побеседовать с фрау Вебер, а потом пешком пройтись по улице. Если эта деревня хоть в малой степени похожа на нашу деревню в Англии, пересуды здесь распространяются во все стороны быстрее света. Если Льюис еще тут, он, вероятно, все про нас узнал в течение тридцати секунд после того, как я расписалась в регистрационной книге гостиницы.

– Если сегодня они выступают в последний раз, то наверняка начнут собирать вещички в ту самую минуту, когда окончится представление, – к утру их и след простынет. – Он внимательно взглянул на меня. – Я подумал, может, мне стоит прогуляться туда прямо сейчас и поглядеть, как там насчет билетов?

– Но если они торчат тут уже целую неделю, вряд ли можно ожидать ажиотажа, и… – Я засмеялась. – О-о, понимаю. Ну что ж, почему бы нет? Если ты выследишь нужного «субъекта», то, надеюсь, воздержишься от всяких опрометчивых выходок?

– Буду тише воды ниже травы и нем как рыба, – пообещал он. – Вернусь вовремя, чтобы успеть пообедать.

– Вот в этом я уверена, – ответила я, но его уже не было на веранде.

Тени каштанов наискосок пересекали столики кафе; теплый легкий ветерок шевелил скатерти из ткани в красную клеточку. Среди корней одного из деревьев спал огромный сенбернар; время от времени лапы у него дергались: вероятно, ему снились какие-то интересные сны. Все дышало миром и спокойствием. Я сидела и прихлебывала свой вермут, мысленно напоминая себе, что должна подумать, должна подумать… а мои глаза оставались прикованными к улице, на которой – я была уверена – с минуты на минуту должен появиться Льюис.

Я так ясно представляла себе, что вот-вот увижу его, что не поверила глазам своим, когда в действительности показался Тимоти, полным ходом приближающийся к кафе. Но в следующую минуту меня ждало еще большее потрясение, когда я разглядела, кто был вместе с ним. Не Льюис, нет – то была блондинка Льюиса.

В следующую минуту они уже стояли у моего столика, и Тимоти приступил к церемонии знакомства:

– Ванесса, это Аннализа Вагнер. Она работает в цирке… Ты помнишь, мы видели цирк на поляне, с другой стороны от деревни? Мисс Вагнер, это миссис… – Он слишком поздно заметил ловушку и сразу же осекся.

Глядя прямо в лицо девушке, я договорила:

– Меня зовут миссис Марч. Ванесса Марч.

– Рада познакомиться с вами, миссис Марч.

В ее приветствии не угадывалось ничего, кроме формальной вежливости. Голос у нее, отметила я без всякого удовольствия, звучал очаровательно, да и к английскому произношению невозможно было придраться.

– Вы не выпьете чего-нибудь вместе с нами, мисс Вагнер?

– Благодарю вас, с удовольствием. И если вы не против, называйте меня Аннализой.

Тимоти перешел сразу к делу:

– Что вам заказать?

– Кофе, пожалуйста.

– Только кофе? Никакого вермута или чего-то покрепче?

Она покачала головой:

– Вы скоро узнаете, что циркачи пьют очень мало. Иногда это слишком дорого обходится. Так что, пожалуйста, кофе.

Тимоти поднял руку, подзывая проходящую официантку, которая отреагировала без промедления – обстоятельство необычное для любой страны, но в Австрии (я уже успела в этом убедиться) граничащее с чудом. Когда они уселись за столик, он подал мне мимический сигнал – «твоя очередь!» – с выражением сдержанного торжества, которое никоим образом не имело отношения ни к официантке, ни к улыбке Аннализы и изящной линии ее юбки с узором из синих цветочков.

Вблизи она казалась еще более хорошенькой, чем издалека; пепельные волосы придавали ей, в отличие от Кристль, нечто тевтонское. При взгляде на фройляйн Вагнер вряд ли кто-нибудь смог бы вообразить, что ее место на кухне. Ее легче было представить среди тех стройных, неприступных красавиц, которые завоевывают олимпийские медали в таких видах спорта, как фигурное катание или слалом. Я подумала, откуда же взялось впечатление уязвимости и беспомощности, которое осталось у меня после просмотра киножурнала? Уж не была ли напускной ее тогдашняя личина и не случилось ли так, что именно ради Льюиса кое-кому понадобилось изображать слабое существо, нуждающееся в помощи? Впрочем, возможно, такая иллюзия была порождена всего лишь разницей в росте у этих двоих и уверенностью его манер? Или, может быть – теперь я это понимала, – она была просто захвачена врасплох, в минуту тяжелого потрясения. Получалось, что всему причиной – цирк. Ее цирк.

Я тоже не стала откладывать дело на потом:

– Ваша фамилия Вагнер? Должно быть, цирк принадлежит вам, то есть вашей семье?

– Моему отцу. Тимоти говорит, вы приехали, чтобы посмотреть вечернее представление?

– Да, и заранее предвкушаем удовольствие от этого выступления. Мы только что приехали, но узнали, что вы уезжаете завтра утром, и нам не хотелось упустить сегодняшнюю возможность.

Она кивнула:

– Снимаемся ночью, сразу после представления. Мы и так уже пробыли здесь слишком долго.

Я ждала продолжения, но она, очевидно, не собиралась распространяться больше. Вместо этого она спросила:

– Вы любите цирк?

После короткого колебания я ответила чистосердечно:

– Не совсем. Я никогда не получала особенного удовольствия от дрессированных животных, но мне нравятся другие жанры: канатоходцы, артисты на трапеции, клоуны, акробаты…

– Но не лошади?

– О, лошадей я не отношу к «дрессированным животным». Я имела в виду медведей, обезьян, тигров… Лошадей я люблю. А у вас их много?

– Нет, у нас же маленький цирк. Но цирк без лошадей – ничто. Для нас они самое важное. Мой отец работает с неоседланными лошадьми, и мы считаем – они ничуть не хуже, чем в цирке Шумана, но, конечно, у нас их намного меньше.

– Я с удовольствием посмотрю на них. Всегда их любила, и к тому же оказалось, что они – главная страсть моего друга.

Она засмеялась:

– Я знаю. Я нашла его в конюшнях. Понятия не имею, как он там оказался.

Тимоти не стал запираться:

– Я взял билет в зверинец, но не стану же я любоваться попугаями и обезьянами, когда есть возможность поглядеть на лошадей прямо за углом.

– Да, зверинец у нас не из лучших, я знаю. Это просто небольшое шоу для детей.

Я не удержалась:

– Как хорошо вы говорите по-английски.

– Моя мать была англичанкой. И у меня большая практика, потому что в цирке работают самые разные люди… почти интернациональная команда. Именно сейчас у нас пестрый набор: клоуны – французы, канатоходец – венгр, гимнасты на подкидной доске – японцы; а еще один англичанин показывает комический номер с осликом, жонглер – американец. Я уж не говорю про немцев и австрийцев.

– Прямо Организация Объединенных Наций, – ввернул Тим.

– Хорошо сказано. – Она улыбнулась ему. – И в общем, они действительно «объединенные». Нам приходится быть такими.

– А вы сами выступаете на арене? – спросила я.

– Да. Я ассистирую отцу в номере с неоседланными лошадьми… в афише этот номер называется «Триумф Свободы». И еще в первом отделении мы показываем нечто вроде родео. Но я выступаю и с сольным номером – я же наездница. У меня есть липициан…

– Что-что у вас есть? – Бесцеремонность, с которой Тим перебил девушку, вполне искупалась его неподдельным интересом и воодушевлением.

– Липициан. Это порода лошадей…

– Да, я про них знаю. Я надеюсь добраться до Пибера, чтобы побывать на конном заводе, а потом хочу посмотреть их представление в Вене. Но вы подразумеваете, что у вас имеется вышколенный жеребец? Я-то думал, что они вообще никогда не продаются.

– Он действительно вышколенный, но не в школе. Мой дед купил его четырехлеткой, а дядюшка его тренировал… и меня заодно.

– В стиле высшей школы?

Она кивнула.

– И вы выступаете с собственным номером? Вы… профессиональная наездница?

Я видела, что в глазах Тимоти она резко возвысилась: из «объекта наблюдения» и «блондинки Льюиса» она превратилась в звезду, в самостоятельное светило. Я, со своей стороны, осознала, что моя собственная оценка этой девушки была верной: от молодой особы, способной сосредоточить все свои силы и способности для обучения лошади всем приемам высшей школы, не приходилось ожидать хрупкости и уязвимости.

– Вот это да! – вздохнул Тимоти, который так и светился от восторга.

Она улыбнулась:

– О, это совсем не то, что вы увидите в Вене, уверяю вас! Ничего из набора «полетов над землей», если не считать левады и изредка круппады. – Она повернулась ко мне. – Это прыжок прямо от земли, когда у лошади ноги загнуты вверх… я правильно сказала это слово?

– Подобраны под себя, – подсказал Тим.

– Подобраны под себя, да, а потом она приземляется снова на то же место. Мы пытались научить нашего красавца исполнять каприоль: это когда он подпрыгивает в стиле круппады и потом резко вытягивает задние ноги, но это очень трудно, и ему не под силу, так что я отступилась. Это не его вина, а моя.

Принимая во внимание восхищение, горящее в глазах Тимоти, я бы не удивилась, если бы он запротестовал; однако возражений от него не последовало. Как и она, он был достаточно предан своим идеалам, чтобы помнить: лошадь никогда и ни в чем не виновата.

Аннализа добавила:

– Но все другие приемы он выполняет безупречно. Он – один из генеалогической ветви Маэстозо, Маэстозо Леда, и настолько музыкален… Но мне незачем все это вам рассказывать. Вечером вы сами его увидите, и, если сегодня он будет молодцом, я попробую исполнить круппаду, специально для вас.

Мы пробормотали слова благодарности. Глаза Тима сияли. Я решила про себя, что мне и дальше придется считать Аннализу Подозреваемым Номер Один в расследовании Дела об Исчезающем Муже.

Тим сказал:

– Прямо дождаться не могу. Он находился вместе с другими лошадьми? Я его не видел.

– Вы были в другом конце конюшни. – Она снова одарила его чарующей улыбкой. – А он там, где ему и положено. Может быть, вы захотите пройтись вечером, после представления, и посмотреть лошадей? У нас еще останется немного времени до отъезда.

– Еще как захочу! – пылко заверил ее Тим, но сразу же одернул себя и кинул мне вопросительный взгляд: – Ванесса?..

– Мне бы очень хотелось, – сказала я. – А сколько их у вас?

– Общим счетом двадцать семь, и еще есть пони. Неоседланные лошади очень хороши, они вам понравятся, Тимоти, это паломино[27], и у нас их двенадцать, превосходно подобранных по масти. Сегодня для работы на арене пригодны только десять, но они все равно красивы, и посмотреть на них будет приятно.

– Пригодны для работы? – переспросила я, не будучи уверена в том, действительно ли она хотела сказать именно это, или же ее английский все-таки хромает. – А остальные почему-либо не в форме?

– В общем-то, нет, но мы ими так дорожим, что приходится соблюдать особую осторожность. На прошлой неделе тут произошел несчастный случай, и несколько лошадей получили травмы. Ночью загорелся один из фургонов поблизости от конюшен, и некоторые лошади поранили сами себя – просто от страха, понимаете? – Помолчав, она спокойно добавила: – Но последствия оказались гораздо серьезнее. В фургоне находились двое мужчин, и они погибли – сгорели заживо.

– Ужасно! Как же это случилось?

– У нас до сих пор нет полной уверенности. – Я думала, она на этом закончит, но она пожала плечами и продолжила свою повесть: – Если вы останетесь в деревне, то об этом услышите во всех подробностях. В Оберхаузене только об этом и болтают целую неделю. Еще бы: приехала полиция, вела расследование… вот почему цирк оставался здесь так долго. – Она быстро скорчила гримаску. – То есть это так только называется – «вести расследование», а на самом деле полицейские час за часом задавали вопросы и рыскали вокруг. И только сегодня заявили: «Завтра можете уезжать. Следствие закончено».

– Примите мои сожаления. Это, должно быть, очень угнетало.

– Это было тяжелое время для отца. – Взгляд голубых глаз встретился с моим. – Фургон принадлежал Францу Вагнеру, его кузену, – моему дядюшке Францлю. Я всегда его так называла, хотя он на самом деле приходился мне троюродным братом… мне всегда казалось, что для кузена он слишком стар. Он присоединился к нашей труппе, когда я была еще совсем маленькой.

В порыве искренней симпатии я позабыла про все свои недобрые чувства к ней.

– Дорогая моя фройляйн… дорогая Аннализа… простите меня… Я не сообразила, что он ваш родственник… Это ужасно. Вам, должно быть, нелегко приходилось в последние дни.

Она снова пожала плечами – не то чтобы беззаботно, но как бы отгоняя от себя тягостные мысли:

– Так или иначе, это все позади.

– А другой мужчина? Вы говорили, их было двое?

– Он не имел никакого отношения к цирку. Должно быть, где-то встретился с Францлем и зашел к нему в фургон – чтобы выпить стаканчик или просто поговорить… кто знает? Мы и не думали, что там был еще кто-то, кроме хозяина фургона. Дядюшку Францля вытащили на воздух… Он прожил еще несколько минут. Но только потом, когда фургон почти догорел, люди обнаружили… другого человека.

– Понимаю… – Я замолчала. Вероятно, мне не следовало оказывать на нее давление, но достаточно унылый тон нашей собеседницы не производил впечатления, что для нее слишком тягостно обсуждение этого вопроса. Должно быть, за последнюю неделю она повторяла все это сотни раз. – Но полицейские установили, кем был этот второй погибший?

Она кивнула:

– Он был англичанин. Его звали Пол Денвер, и он служил в какой-то британской фирме, у которой был филиал в Вене… Я не поняла, что за работу он выполнял, но, по-моему, она была как-то связана с земледелием. Отец ничего о нем не слыхал, и мы не знаем, как он познакомился с дядей Францлем… понимаете, в тот день мы только-только приехали в Оберхаузен. По воскресеньям мы обычно не выступаем, поэтому полицейские подумали, что дядя Францль в тот вечер вышел куда-то выпить и встретился с тем человеком, заговорил с ним, а потом они вместе вернулись к нашей стоянке и выпили несколько больше, чем собирались… Вы можете представить себе, как это могло случиться…

Она примолкла, и я сказала «конечно». Я могла очень хорошо это представить. Фургон, вероятно, горел как факел. И вокруг всего этого – стойла, мечущиеся лошади, обезумевшие от страха, визг из зверинца, хаос человеческих выкриков.

– Все началось с упавшей лампы, – сказала Аннализа. – Впоследствии был найден сломанный крюк, на котором она висела. В конюшнях поднялся шум, и именно это послужило сигналом тревоги. Затем раздались крики, что в фургоне остался еще кто-то, но огонь уже был слишком сильный, а потом из темноты выбежал другой англичанин и помог нашим вытащить труп. Выяснилось, что он был знаком с погибшим и приехал в Оберхаузен, чтобы с ним повстречаться.

Тимоти весьма своевременно переспросил:

– Другой англичанин?

– Да. Он работает в той же фирме и в тот вечер прикатил на машине из Вены в Оберхаузен, увидел пожар и поспешил на помощь.

И опять Тимоти придал разговору нужное направление:

– А когда он уехал?

– Уехал? – удивилась Аннализа. – Он же еще здесь. Он… – Она осеклась и улыбнулась. Ее взгляд был устремлен мимо меня – на кого-то, кто шел по улице. – Да вот он, Ли Эллиот, – сообщила она.

Да, некий человек только что свернул с улицы под тень каштана. Здесь он помедлил, глядя на наш столик. По-моему, я уже привстала с кресла, не беспокоясь насчет того, что может подумать Аннализа. Я слышала, что Тимоти что-то проговорил, – кажется, это был вопрос. А потом новопришедший вышел на солнечный свет, и я встретила направленный прямо на меня взгляд – равнодушный, неузнающий, с легким налетом удивления.

Я снова опустилась в кресло и, кажется, сказала Тиму:

– Нет-нет, это не он.

Сидевшая напротив меня Аннализа окликнула его:

– Ли! Подходи, присоединяйся! Он приблизился к нам, и снова был исполнен ритуал взаимных представлений.

– Ли, – сказала Аннализа, – это Ванесса Марч. Ванесса, это мистер Эллиот… А это Тим.

Я что-то пробормотала, бог знает что именно, а двое мужчин пожали друг другу руки. Мистер Эллиот уселся в кресло, которое стояло рядом с моим.

– Если я правильно понял, вы прибыли только что, иначе мы уже давным-давно знали бы про вас все. В такой маленькой деревушке любая новость становится предметом живейшего обсуждения.

Я умудрилась совладать со смятением, в каковое меня повергло появление «другого англичанина», и ответила вполне по-светски, хотя и несколько наобум:

– Могу в это поверить. Да, мы находимся здесь около часа. Приехали на автомобиле из Вены.

– А что же привело вас в Оберхаузен?

– О, просто… прогулка. – Поймав беспокойный и недоумевающий взгляд Тимоти, я отважилась на вторую попытку: – На самом деле мы… я рассчитывала встретиться здесь с моим мужем… то есть не здесь, а в Граце. Но уже здесь, в Оберхаузене, мы услышали, что ему пришлось изменить свои планы. Вот мы и подумали: раз уж так случилось, стоит прокатиться по здешним дорогам и посмотреть, какие здесь места… А места чудесные, вы согласны?

– Безусловно. Так что же, вы собираетесь остановиться в деревне?

– Только на эту ночь. Мы остановились здесь, в «Эдельвейсе», и вернемся… то есть тронемся в путь утром. Тим задумал посетить Пибер, ну, вы знаете, липицианский завод, так что мы, вероятно, будем возвращаться той же дорогой. Я могу располагать собой, пока не получу вестей от мужа.

Вероятно, какой-то фрагмент обуревающих меня чувств пробился сквозь тщательно сохраняемую маску любезности. Во всяком случае, он сказал:

– Уверен, это будет скоро.

К такому тону обычно прибегают, когда хотят кого-нибудь утешить.

Мне удалось лучезарно улыбнуться:

– Да, да, я надеюсь, что вы окажетесь правы! А мы с Тимом будем пока развлекаться и начнем с похода в цирк.

– А Тим ваш брат? – спросила Аннализа. – Он не назвал мне свою фамилию. Не Марч?

– И не брат, и вообще никакой не родственник, – провозгласил Тимоти. – Моя фамилия – Лейси. А тут я выполняю обязанности компаньонки, водителя и мальчика на побегушках.

– Мальчика на побегушках? – переспросила она, слегка шокированная. – Почему вы так о себе говорите? По-моему, это звучит как-то унизительно.

– Ничего подобного, – возразила я. – Он пытается объяснить, что организация нашего путешествия и все связанные с ним хлопоты целиком лежат на нем. Должна сказать, что я бы не далеко уехала, если бы не его знание немецкого. Ну ладно, мальчик на побегушках, организуй чего-нибудь выпить мистеру Эллиоту, хорошо?

– Если вам удастся сделать это быстрее чем за двадцать минут, – предположил мистер Эллиот, – значит вас нужно ценить на вес золота… Вот это да!

Последнее восклицание относилось к официантке, словно выросшей из-под земли у нашего столика по мановению руки Тимоти. Тут же состоялась короткая дискуссия на немецком языке, в которой мистер Эллиот продемонстрировал блестящее произношение и казался чуть ли не прирожденным немцем.

Когда она поспешно удалилась, я повернулась к нему, к этому времени вполне овладев собой.

Он вытащил из кармана трубку и теперь, раскуривая ее, выглядел – несмотря на свою поношенную и с трудом поддающуюся описанию одежду – стопроцентным англичанином. Однако, если отвлечься от этого обстоятельства, он мог сойти за кого угодно и за уроженца каких угодно краев. Он был высок ростом и хорошо сложен; его пружинящая походка выдавала недюжинную силу и умение управлять своим телом. Но его голос и все повадки, производившие в общем приятное впечатление, поразили меня странной бесцветностью. Темно-русые волосы, глаза какого-то неопределенного оттенка – между голубым и серым… Хорошо вылепленные руки… Но я заметила сломанный ноготь и грязь, въевшуюся в кожу; можно было подумать, что он только что усердно трудился, выполняя какую-то грязную работу. Из рассказов Аннализы следовало, что он находился здесь в качестве представителя своей фирмы, но это звучало как-то неубедительно; гораздо более подходящим объяснением его присутствия было предположение, что он любезно протянул руку помощи цирку, попавшему в серьезный переплет.

Теперь настала моя очередь задавать вопросы.

– А вы, мистер Эллиот? Из слов фройляйн Вагнер я поняла, что вы здесь по делам службы… Было очень грустно услышать о несчастном случае.

– Ax, она вам про это рассказала? Да, один из погибших был моим коллегой. Он заехал сюда потому, что участвовал в программе исследований, посвященных методам обработки почвы и применению удобрений. У меня была назначена встреча с ним… и именно тогда это случилось.

– Как жалко… – Мы обменялись несколькими фразами соболезнования, и потом я сочла возможным спросить: – А вы в какой фирме работаете, мистер Эллиот?

– В Вене мы сотрудничаем с компанией «Удобрения Калькенбруннера».

– О, тогда вы, вероятно, знаете фирму моего мужа, «Панъевропейские химикаты»?

– Конечно, только сейчас с ходу не могу вспомнить никого из тамошних сотрудников. Стюарт?.. Крэг?.. Может быть, я и встречался с вашим мужем, но, право, не помню. Вы уж меня простите. Он часто бывает в Вене?

– Понятия не имею, – ответила я вполне правдиво, хотя и не слишком любезно. Эти вежливые разговоры ни о чем начинали меня раздражать. – Вот ваш стаканчик. Вы так и пробыли здесь все время после пожара?

– Да. Полицейское дознание производилось довольно долго, но мое начальство согласилось предоставить мне отпуск, пока разбирательство не окончится. Так что я остался и постарался оказать помощь. – Он улыбнулся. – Нет, не полиции, а цирку. В данном случае можно считать, что мальчиком на побегушках был я. Аннализа может подтвердить.

– Вы? Вы были просто великолепны! – Взгляд, который она ему бросила, излучал такое же сияние, как взгляд Тимоти, обращенный к ней самой. – Миссис Марч, вы даже представить себе не можете… Я уже говорила вам, мы – маленький цирк, а это значит, что каждому приходится работать на совесть. А после смерти дядюшки Францля… Думаю, мы раньше и не сознавали, как много он делал… Может быть, такие мысли всегда приходят в голову, когда кто-нибудь умирает? Понимаете, он не работал на арене. Он был превосходный наездник, хотя никогда не выступал перед публикой. Но он взял на себя уход за лошадьми, и Маэстозо Леда – его питомец, а меня он учил, как исполнять номер…

Этот пылкий монолог, по-видимому, принес ей какое-то облегчение; все мы слушали молча. Мистер Эллиот, сидевший рядом со мной, не отводил взгляда от девушки.

– Я так ясно помню, – продолжала она, – тот день, когда он к нам пришел. Это случилось десять лет назад… Мне было восемь, и дедушка еще был жив. Мы тогда выступали в Вельсе – это в Верхней Австрии. Маэстозо Леда был только что куплен, и дед радовался как ребенок от этого приобретения. В Вельсе тогда находились и липицианы, и мы пошли на них поглядеть. Вы-то, – эти слова были обращены к Тимоти, – вы-то можете понять, в какой восторг я тогда пришла! А еще в Вельсе проходила большая конская ярмарка, и это тоже оказалось для нас большой удачей, потому что там мы повстречали дядюшку Францля. Он явился в обществе какого-то торговца, а незадолго перед тем бросил работу в одном чешском цирке. А до того он, по-моему, служил в армии… Видите ли, он не поддерживал тесных отношений с нашим семейством. Но он зашел повидаться с дедушкой и, когда узнал, что мы вечером отбываем на север, в Баварию, решил отправиться с нами. – Она улыбнулась. – А теперь мне кажется, что он всегда состоял при нашем цирке. Я даже забыла, что его фамилия не Вагнер… Мой дед хотел, чтобы он сменил фамилию, и дядюшка Францль поддался на уговоры. Он управлялся со всеми работами в конюшне и чинил седла и уздечки и такие вещи… как это вы называете… нет, не упряжь…

– Сбруя? – подсказал Тимоти.

– Да, спасибо, это то самое слово. И еще он оказался знающим ветеринаром… Так что можете себе представить, на что это было похоже, когда столько животных пострадало в общей панике в ночь пожара и отцу приходилось просто на части разрываться. У него уже не было времени для лошадей, да и Руди – наш старший конюх – сломал руку, когда выводил лошадей из фургонов… Таким образом, этим поневоле занялась я, и Ли мне помог. Конечно, некоторые артисты тоже приняли участие, но они должны упражняться каждый день, у них же свои номера… Всем пришлось нелегко.

– Еще бы, – с чувством подтвердил мистер Эллиот. – Кто это придумал поговорку насчет того, что ад – это рай для лошадей?

– Никто, – сухо сообщила я. – На самом деле говорится по-другому: Англия – это рай для лошадей и ад для женщин.

– Это так и есть? – заинтересовалась Аннализа.

– Время от времени. Но продолжайте, мистер Эллиот. Должны ли мы понять вас так, что в течение недели вы обслуживали двадцать семь лошадей?

Даже ради спасения собственной жизни я не могла бы заставить себя взглянуть на его одежду. Он заметил это и усмехнулся:

– Да, обслуживал. Я отвечал… как бы это назвать поточнее… за каждую деталь их туалета. Работа конюха начинает казаться не такой уж непосильной, если раз и навсегда усвоить, что шерсть, пользуясь морской терминологией, растет от носа к корме и что водить скребницей следует именно в этом направлении, так сказать, от укуса к удару. И как ни странно, им это нравится. Во всяком случае, меня лягнули только один раз.

– Ах, бедный, – посочувствовала я. – И по-моему, пони еще более зловредны.

– Пони были на попечении венгерского джентльмена. У него преимущество: сам он ростом в три фута. Да, неделька оказалась чрезвычайно поучительной. Жалко будет бросать эту работу.

Аннализа подхватила:

– Я-то предпочла бы, чтобы вы остались. Просто не знаю, как мы будем без вас управляться.

– Увы, надо возвращаться к повседневной рутине, – посетовал мистер Эллиот. Он взглянул на часы. – Аннализа, я терпеть не могу разбивать компанию, но пора готовить лошадей к выступлению.

– Господи, нам и вправду пора!

Она поднялась на ноги; официантка возникла у нашего столика словно из-под земли, по первому сигналу Тимоти, который поразительно легко одержал верх в неизбежном споре – кому платить по счету.

– Что ж, примите мою благодарность, – сказал мистер Эллиот.

– Было очень приятно познакомиться с вами, – улыбнулась Аннализа. – Но мы еще увидимся? Когда представление закончится, спросите любого, и вам объяснят, как меня найти. – Она искренне засмеялась. – Я буду чувствовать себя примадонной, к которой после спектакля являются визитеры. Надеюсь, вам понравится. Kommst du[28], Ли?

Они ушли. Мы снова уселись в свои кресла. Я заметила:

– Мне казалось, ты хотел пойти и предложить свою помощь.

– А я подумал, что мне лучше остаться с тобой, – возразил Тимоти. Он пристально взглянул на меня. – Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя вид ужасно забавный.

– Забавный? Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, когда он пришел, ты побелела как полотно. Я предполагал, что ты ожидала увидеть мужа.

Я кивнула.

– Ну и я тоже ожидал его появления. Когда она сказала, что «другой англичанин» еще здесь, я сразу решил: ну вот, мы уже у цели.

Я покачала головой:

– Нет. Услышав, что моя фамилия Марч, она никак не отреагировала на это. Если бы мистер Марч находился здесь, в деревне…

– Ух, чертовщина! Ну надо же быть таким дурнем! Я об этом забыл напрочь! – Потом он нахмурился. – Но это было в самом начале… до того как к нам присоединился Эллиот. Почему ты еще верила, что это может быть мистер Марч, когда она сказала «а вот и он сам»?

– Я и не верила. Я думала – это он. Что не одно и то же. Слушай, Тим… – Только сейчас я заметила, как плотно стиснула складку скатерти, ногтями проткнув тонкую ткань. Я выпустила ее из рук и принялась усердно разглаживать. – Я… я допустила ужасную ошибку. В первый момент, когда мистер Эллиот только показался на виду, я подумала, что это действительно Льюис. Когда он подошел ближе и тень уже на него не падала, я увидела, что ошиблась. Теперь ты понимаешь, что я натворила?

Он, конечно, понял. Он соображал быстрее меня.

– Ты хочешь сказать, он… этот Эллиот… на самом деле тот парень, которого ты видела в обществе Аннализы в выпуске новостей, а вовсе не твой муж? И они настолько похожи, что Эллиота можно считать двойником твоего мужа? Вот это номер! – При всем желании он не мог притушить блеск радостного возбуждения, который, однако, мгновенно угас сам по себе, когда он представил себе дальнейшие последствия моей оплошности. Да и интонация у него резко изменилась, когда он охнул: – Так что же, выходит, ты сорвалась в Австрию и проделала весь этот путь, а он в это время действительно торчит в Стокгольме – именно там, где он и говорил с самого начала?

– Вот именно, – подтвердила я.

Наступило весьма выразительное молчание, которое нарушил Тим:

– Это… несколько запутанное дело, верно?

– Да, дорогой мой, самое выдающееся недоразумение года.

– И что ты собираешься делать?

– А ты что сделал бы, дружище?

– Ну, для начала поел бы, – без колебаний сообщил Тимоти и оглянулся в поисках официантки.

Этим вечером в цирке все чувствовали себя несколько подавленными, что было вполне объяснимо. По словам Тимоти, маленькие цирковые труппы обычно не задерживаются дольше одной ночи в таком месте, как Оберхаузен, но цирк Вагнера вынужден был провести здесь целую неделю. Насколько я могла понять, в первые дни после пожара вечерних представлений не устраивали, но в субботу состоялись два обычных представления, и сегодня, в воскресенье, цирк пытался хоть частично возместить понесенные убытки. Однако большинство местных жителей и обитателей соседних деревень уже побывали на этой программе, наплыва публики не ожидалось, и поэтому Тимоти с легкостью раздобыл нам билеты на самые клевые, по его выражению, места. Эти роскошные сиденья представляли собой, по сути, просто удобные портативные кресла, обтянутые красным плюшем и установленные у самого края арены. Когда мы уселись, я увидела, что половину присутствующих составляли дети; многие из них также разместились в первом ряду. Оказалось, что герр Вагнер сегодня снизил цены на все места, и дети со всей округи были счастливы, получив возможность еще раз посмотреть то же самое представление по дешевке. Это был разумный шаг: он принес цирку хоть какой-то сбор и избавил артистов от удручающих звуков эха в пустом шатре.

Лилипут в алом балахоне продал нам программу и показал наши места. Шатер заполняла музыка из огромного динамика; как всегда в Австрии, она радовала слух. Предполагалось, что даже в маленьком деревенском цирке мы должны наслаждаться творениями Оффенбаха, Зуппе и Штрауса. Шатер был невелик, но четыре прожектора, установленные на опорных столбах в четырех «углах» арены, заливали ее таким сиянием, что купол над ней казался пологом тьмы, натянутым высоко-высоко. Проволока, предназначенная для работы канатоходца, давала знать о себе мерцающими отблесками, переливающимися в лучах прожекторов. На специальных платформах, расположенных позади столбов, пригнулись к своей аппаратуре электрики, ожидая сигнала к началу представления. Внутри шатра стоял характерный цирковой запах, в котором смешивались запахи пота животных, примятой травы и крепкого табака.

Большие прожектора пришли в движение, музыка изменилась, и грянул марш. Раздвинулись портьеры, скрывающие выход на арену, и начался парад-алле.

Для такого маленького цирка уровень выступлений оказался на удивление высоким. Герр Вагнер самолично исполнял роль распорядителя арены. Этот невысокий, плотно сбитый мужчина даже в сюртуке и цилиндре, подобающих этой роли, выглядел заправским наездником. «Родео», которое началось сразу после парада, можно было считать впечатляющим примером искусства дрессировки: «настоящие» старомодные лошади – гнедые, чалые и пегие – участвовали в сцене, изображающей приключения «на Диком Западе». Искусная работа всадников с лассо и великолепная джигитовка создавали впечатление настоящего праздника. Аннализа показалась очень ненадолго, едва узнаваемая в ковбойском костюме со шляпой вместимостью не менее десяти галлонов, верхом на уродливой пятнистой лошади с розовыми губами и розовыми ободками вокруг глаз. Эта лошадь казалась неуклюжей, как гиппопотам, а ее аллюр напоминал пробежку мальтийского кота. Далее следовал комический номер с обезьянкой, а потом на арене снова появился герр Вагнер со своими неоседланными лошадьми.

Они были прекрасны, каждая заслуживала звания звезды; десять великолепных паломино, подобранных точно в масть – в цвет шелка-сырца, с белыми гривами и хвостами. Они вырвались на освещенное пространство с развевающимися плюмажами из перьев и гривами; они мчались по кругу, потом ломали строй, становились в ряд и по очереди, одна за другой, поднимались на дыбы, так что плюмажи и гривы взлетали вверх, как гребень разбивающейся волны. Стрелы света, падающего сверху, создавали переплетающиеся золотые орнаменты, которые скользили вслед за золотыми лошадьми. Игра света и движения порождала полную иллюзию того, что солнечные лошади в золотой сбруе повинуются власти этих золотых стрел, так же как белые лошади пенных гребней прилива повинуются притяжению луны.

Потом горделивые плюмажи склонились, летящие копыта снова коснулись земли, музыка смолкла, и перед нами были уже просто десять довольных собой лошадей, которые толкались носами в карманы герра Вагнера, привычно выпрашивая сахар.

Тимоти шепнул мне на ухо:

– Ты же не станешь меня уверять, что эти изнеженные создания и в самом деле могли хоть раз в жизни кого-то укусить?

Я засмеялась:

– Ты имеешь в виду мистера Эллиота, нашего специалиста по лошадям? Ему, во всяком случае, пришлось немало потрудиться, когда он взял на себя уход за этими милыми созданиями. Выглядят они чудесно.

– Если он такой уж новичок в этом деле, каким пытается себя показать, и все-таки согласился ухаживать за этой компанией, значит он настоящий герой. Забавный тип, тебе не кажется?

– Забавный? В каком смысле?

– Загадочный какой-то. Если он служащий высокого ранга, тогда с чего бы ему оставаться здесь и снисходить до такой грязной работы? Вокруг него, я бы сказал, ощущается атмосфера тайны.

– Может быть, ему приглянулась Аннализа.

– Он слишком старый… – возмутился мальчик.

– Ни один мужчина не признает себя слишком старым, пока не заколотят крышку его гроба.

– Крышку гроба не заколачивают, а завинчивают.

– О господи, все-то ты знаешь. Если уж на то пошло, он не старше Льюиса. Ты его где-нибудь тут не видишь?

– Нет, – сказал Тимоти, – он же будет чистить щеткой Маэстозо Леду «от носа до кормы» и расчесывать его хвост. Ты не возражаешь, если мы туда прогуляемся попозже?

– Возражаю? С чего бы мне возражать?

– Ну, ты могла бы всерьез обеспокоиться. Должен сказать, ты восприняла эту новость великолепно.

– А что мне остается? Если хочешь знать, я себя чувствую так, будто слегка перепила. Да мне, в общем-то, до завтра тут нечего делать, поэтому можем поразвлечься.

Тимоти деликатно посоветовал:

– Я подумал, что, если бы ты послала телеграмму в Стокгольм…

Но тут с оглушающим ревом медных труб и дикими радостными воплями на арену ввалились клоуны. Сжимая в руке программку и чуть не катаясь от смеха, Тим нырнул прямиком в детство. И если уж говорить честно, я тоже. Это был номер, не нуждающийся в переводе, предсказуемый с начала до конца, – вариант старой доброй смешилки со взаимным обливанием водой, и воды тут было вылито больше, чем во всех подобных представлениях, которые я когда-либо видела. Венцом всего номера послужило появление очень старой слонихи, которая, в свою очередь, выгнала всю компанию клоунов, щедро окатив их водой из хобота, и – судя по блеску ее умных свиных глазок – получила от этого массу удовольствия.

После клоунов выступила пара девушек, танцующих на натянутой проволоке. Потом стайка дрессированных собачек. И тогда Тимоти оторвал палец от своей программки, повернулся и, улыбнувшись мне, прошептал:

– Подожди, что сейчас будет.

Раздались звуки труб, распорядитель арены объявил следующий номер, красные полотнища раздвинулись, и белый конь вынес на арену всадницу, Аннализу. В голубом гусарском костюме, спокойная и уверенная, она выглядела еще красивее, чем обычно. На ее коне не было ни пышного плюмажа, ни множества мишурных украшений, какими были увешаны неоседланные лошади. Этого коня снарядили для работы; выделялись только великолепно сработанная алая уздечка с золотыми накладками и седло, сверкающее и переливающееся, как будто все драгоценности мира были пришиты к его шелковому чехлу.

– Ох, ну и парень, – с уважением проговорил Тим.

Его взгляд был прикован к лошади, а не к наезднице, и я мысленно улыбнулась, вспомнив фотоснимок Кармел верхом на пони. Но здесь всадница действительно заслуживала уважения. Чтобы обучить жеребца проделывать все шаги и фигуры, которые он сейчас столь безупречно выполнял, необходимы были годы упорной и терпеливой тренировки. Даже если сделать скидку на то, что она не сама провела всю эту тяжелую работу, надо признать – от наездницы требовалось огромное искусство, чтобы управлять конем, как это делала она: зритель не видел ни одного ее «командного» движения. Казалось, она просто сидит там в седле, легкая, изящная и неподвижная, в то время как белый конь исполняет свой изысканный балет.

С помощью подсказок Тимоти, который шепотом напоминал мне названия, я распознала фигуры: медленный, скользящий «испанский шажок»; танец огня – пьяффе, исполняемый почти на месте; заход плечом – невообразимо плавное продвижение по диагонали плечом вперед, а далее, как она и обещала, были исполнены элементы «полетов над землей». Описывая круг за кругом, жеребец приблизился к центру арены, фыркнул, прижал уши, утвердил копыта задних ног в опилках, которыми была присыпана арена, а потом поднял себя и всадницу в леваду – классическую позу лошади, вставшей на дыбы, в конных статуях. Он сохранял эту позу в течение двух долгих музыкальных тактов, дальше снова на пару секунд коснулся земли, а затем – вы могли видеть, как напряглись и спружинили мускулы, – прыжком на месте бросил себя вверх. На одно сказочное мгновение, выхваченный из темноты ослепительным белым светом прожекторов, он завис высоко в воздухе, подогнув под себя все четыре ноги. Миллионом цветов сверкнули камни седла, но казалось, даже их блеск не может сравниться с блеском темных глаз коня. Взгляд невольно искал в воздухе крылья; увиденное казалось невозможным.

А потом, снова очутившись на земле, он легким галопом обежал арену, вскидывая голову и склоняя ее в ответ на аплодисменты, заполнившие даже этот полупустой шатер. И наконец, продолжая кланяться и взрывать копытами опилки, он, пятясь задом, покинул арену и исчез в темноте за занавесом.

Я испустила долгий вздох, только сейчас сообразив, что перед этим сидела затаив дыхание, не в силах ни охнуть, ни вздохнуть. Мы с Тимом улыбнулись друг другу.

– А что у нас припасено для разрядки? – спросила я.

Он заглянул в программу:

– О-о, вот и твой «Звездный аттракцион»… На арену вызван Шандор Балог. В программе этот номер обозначен так: «Балог и Наги, эквилибристы на проволоке».

– О господи, мне всегда страшно, когда это показывают.

– И мне тоже, – с удовольствием подхватил Тимоти, снова поудобнее устраиваясь в кресле; тем временем прожектора осветили высоко натянутую проволоку, и двое участников начали быстро взбираться к ней.

Музыка перешла на ритм вальса, один из эквилибристов двинулся вдоль проволоки, и тщательно выверенные моменты наивысшего напряжения заставили зрителей забыть обо всех своих заботах. В конце концов – с Льюисом или без Льюиса, – чему быть, того не миновать.

У входа в конюшню стоял герр Вагнер собственной персоной – крепко сложенный обладатель коричневой с проседью шевелюры и карих глаз, которые сейчас смотрели на нас с живым интересом.

Позади него возник более рослый и жилистый мужчина в черном – исполнитель «Звездного аттракциона», эквилибрист на проволоке под куполом цирка, венгр Шандор Балог. Его черные волосы были зачесаны назад, открывая широкий лоб с тонкими бровями; темные глаза казались почти черными. Слегка приплюснутый нос, широкие скулы; когда он улыбался, глаза становились чуть раскосыми, придавая лицу что-то монгольское. Выступающие вперед ноздри и полные губы были четко очерчены и отличались хорошей формой. Это лицо внушало смутное беспокойство, словно в его чертах таилась жестокость. Сейчас он не улыбался. Он смотрел не на двух иностранцев, стоявших около головы коня, – что было бы вполне естественно, – а на Аннализу.

– Кто такие твои друзья, Лизль? – спросил герр Вагнер.

– Отец! Lieber Gott![30] Ты меня напугал! Я и не слышала, как вы подошли! Это миссис Марч, англичанка, она остановилась в деревне, а это Тим, он путешествует вместе с ней…

С венгром она тоже нас познакомила. Я заметила, что она не смотрела прямо ему в лицо, тогда как он глаз с нее не сводил, если не считать беглого безразличного взгляда, брошенного им на меня. Герр Вагнер приветствовал нас вполне любезно, а потом переключил внимание на коня.

– Но что там насчет ветеринара? Я верно расслышал? И что у нас незаконно?

Аннализа заколебалась, начала говорить, но потом сразу осеклась и спросила меня:

– Вы разрешите?

Получив мое согласие, она повернулась к отцу и разразилась потоком немецких фраз, в которых – если судить по ее жестикуляции – излагалась история нашего знакомства, включая диагноз, поставленный мною бедолаге-пегому.

Все мы для венгра словно не существовали. Я заметила, что при упоминании имени Ли Эллиота он воззрился на девушку еще более сверлящим взглядом, и призадумалась: может быть, Шандор Балог, подобно мне, приписывает Ли Эллиоту некие «намерения» в этом направлении? Если да, то венгр явно был от этого не в восторге. Но вскоре ему стало скучно слушать повествование, во всяком случае так могло показаться. Он перешел к соседнему стойлу – последнему в ряду, где находились подставки для седел и развешанная сбруя, – и остановился у седла Маэстозо Леды, лениво теребя яркие побрякушки и все так же неотрывно наблюдая за девушкой.

Она закончила свой рассказ; судя по тону, она очень старалась в чем-то убедить отца. Я уловила только слово «Брук» и выразительный взгляд на часы.

Но – впрочем, тут не приходилось особенно удивляться – герр Вагнер не внял ее призыву. Он повернулся ко мне и на вполне беглом английском языке (хотя и с неважным произношением) поблагодарил «за хлопоты» и «великую доброту», но кончил тем, что «не считает себя вправе меня утруждать».

– Моя дочь молода и немного… – он пожал широкими плечами и одарил меня сияющей улыбкой, – немного впечатлительна и порывиста… Ей не следовало просить вас о такой услуге. Вы здесь гостья, вы – леди; нам не пристало просить, чтобы леди взялась за такую работу.

Я засмеялась:

– Да не об этом речь. Моя специальность – ветеринар-хирург, и мне случалось выполнять работы похуже. Формально это просто не мое дело. У вас есть местный специалист. Он наверняка придет сегодня же, по вашему звонку. Если у вас нет телефона, я могу позвонить из гостиницы «Эдельвейс» или, вернее, это сделает Тим. Он говорит по-немецки.

Прошла минута, прежде чем герр Вагнер ответил. Он вошел в стойло и сам внимательно осмотрел коня.

– Да… я вижу. Вижу. Мне стыдно, что это не заметили вовремя. Я поговорю с Гансом и Руди; но вы же понимаете, gnädige Frau, там была такая суматоха… а мой кузен Францль всегда сам осматривал своего коня. Вероятно, парни занимались каждый своими работами… лошадьми, за которыми ухаживали постоянно, verstehen Sie?[31] Бедняга, конечно, натерпелся, но… – Он ласково провел рукой по шее коня, потом похлопал – в этом было что-то похожее на прощальный жест – и выпрямился. – Ну что ж, час поздний. Вам надо выпить по чашечке кофе перед уходом, согласны? Нет-нет, я все равно собирался… Моя Лизль всегда варит кофе в это время… Я потому и пошел ее искать, а то она совсем позабыла про своего старого отца.

– Огромное вам спасибо, – сказала я, – но, если я должна позвонить вашему ветеринару, нам лучше уйти сейчас же, не откладывая. Уже больше двенадцати.

Герр Вагнер произнес:

– Я не стану вас затруднять, gnädige Frau.

Тимоти раньше меня понял, что означало прощальное похлопывание хозяина по шее старого коня, и припомнил слова Аннализы: «Цирк не может содержать лошадь, которая не работает». Никто не вправе осудить герра Вагнера за его решение избавиться от балласта, каковым окончательно оказался пегий: он не скоро получит возможность отрабатывать расходы на свой прокорм и, как выразилась Аннализа, даже пенсию себе не заслужил. В работающем цирке нет места для любимчиков.

Я видела, как напрягся Тимоти, все еще державший недоуздок; он неотрывно глядел на герра Вагнера. Его свободная рука поползла к лошадиному носу, и ладонь мальчика легла на мягкую морду; это был жест оберегающий и в то же время трогательно беззащитный. Конь лизнул его пальцы. Тим взглянул на меня.

Я решилась:

– Герр Вагнер, я прооперирую его сейчас же, если вы позволите. Я управлюсь с этим делом за полчаса, и, как только закончу, его можно отправлять на поезд. Через три-четыре недели он будет в полном порядке и пригоден для работы.

Герр Вагнер остановился в дверном проеме. Я думала, что он намеревается пресечь дальнейшие уговоры, но Тим сказал «пожалуйста» с такой мольбой в голосе, что пожилой хозяин цирка заколебался.

– Да, отец, пожалуйста, – подхватила девушка.

Венгр не сказал ничего. Впору было подумать, что всех нас отделяет от него стеклянная стена. Теперь он стоял с костюмом и седлом Аннализы, перекинутыми через руку, и ожидал, когда герр Вагнер выйдет из конюшни, чтобы последовать за ним.

Герр Вагнер широко развел руки, как бы собираясь протестовать.

– Но мы не можем просить вас… – начал он.

– Я хочу, чтобы вы все-таки попросили, – сказала я и улыбнулась. – Это все, что требуется для соблюдения законности.

Внезапно Аннализа воскликнула:

– Нет! Просить буду я! Из-за всех этих разговоров я совсем забыла! Это же конь дяди Францля, так что теперь он мой… – Она круто повернулась к отцу. – Разве не так, отец? Разве дядя Францль не оставил мне все свое имущество… все, что он накопил… картины, и флейту, и попугая… и старого пегого тоже? А раз так, значит теперь он мой, и я прошу Ванессу заняться им… и если он сможет дойти до станции…

Ее последние слова звучали жалобным призывом, но отец уже смеялся; его квадратное загорелое лицо прояснилось, и по нему пролегли веселые морщинки.

– Вот, пожалуйста… видите, как она из меня веревки вьет, моя дочка? Всегда найдет резон, чтобы настоять на своем… совсем как ее мать, та тоже вертела мной как хотела. О да, это правда, Францль желал, чтобы все досталось тебе… и, конечно, у пегого теперь ты хозяйка. – Он так громко рассмеялся (оглашать цирк взрывами хохота требовала порой его роль распорядителя арены), что спящие лошади забеспокоились у себя в стойлах. – Хорошо, хорошо, если вам так хочется… все вы малые дети. Что вам требуется, gnädige Frau?

– Инструменты, о которых говорила Аннализа. Горячая вода. Нейлоновая нить для наложения швов. Понадобится противостолбнячная инъекция; у вас найдется сыворотка? Хорошо. И побольше света. Я не хочу переводить его на другое место, надо все сделать в его собственном стойле, это будет меньше раздражать его, но нужно какое-то подобие прожектора.

– У меня есть хороший фонарь, – сказала Аннализа. – Он у меня в фургоне. И у Шандора тоже есть. Шандор, дашь его для операции? Пожалуйста!

– Natürlich[32].

Как будто заговорила марионетка – или, скорее, сказочное существо с балетной сцены, – такой далекой от нас казалась эта затянутая в черное стройная фигура в сумраке торцевого стойла. Он уже собрался за фонарем, когда я его остановила:

– Нет, пожалуйста… Большое спасибо, но… не нужно. Все равно света от фонаря не хватит. Может, кто-нибудь сумел бы подтянуть сюда прожектор с длинным кабелем?

– Это не сложно, – сказал герр Вагнер и обратился к канатоходцу по-немецки: – Шандор, будь добр, устрой освещение! Ты знаешь, где лежит кабель и все прочее. Не возись ты с этим седлом, оставь его здесь. Аннализа не станет возражать, если оно побудет тут одну ночь.

– Я собирался отнести его к себе в фургон и слегка починить. Несколько швов разошлись.

Тим переводил мне на ухо:

– Все в порядке. Он только заберет седло к себе в фургон для ремонта, а потом принесет кабель и подвесной прожектор. Послушай, я уверен, Вагнер собирался списать старого коня.

– Я тоже так подумала.

– А операция… тяжелая?

– Совсем не тяжелая. Ты когда-нибудь видел, как это делается?

– Нет, только обычные незначительные перевязки, припарки и так далее. Боюсь, серьезной помощи ты от меня не получишь, но я сделаю все, что сумею, если тебе понадобится.

– Герр Вагнер, вероятно, знает в этом толк, но все равно спасибо. И во всяком случае, я, безусловно, предпочла бы в качестве ассистента тебя, а не какого-нибудь сердечного дружка.

– Этого? Ты же не думаешь, что он сердечный дружок?

Я засмеялась:

– Я-то не думаю, но он очень не прочь. Он не производит впечатления рыцаря, который пустится в странствие ради девушки… если не рассчитывает на ответные милости. А зачем он вообще сюда явился? Он был вовсе не в восторге от перспективы поработать осветителем.

– Если я правильно его понял, – подхватил Тим, – так он предложил зашить швы, которые распоролись. По-немецки он говорит гораздо хуже, чем по-английски.

– Тут уж ничего не поделаешь, – рассеянно заключила я и с этой минуты забыла о Шандоре Балоге. Пора было заняться делом.

– Он, наверное, просто хотел убедиться, что мы убрались восвояси, – сказал Тим позднее, когда мы уже шли через спящую деревню к гостинице «Эдельвейс».

Воздух был тих и прохладен. Часы на церковной колокольне пробили два раза. Где-то звякнула цепь и заворчала собака.

– Как ты думаешь, между ним и Аннализой что-нибудь может быть? На мой взгляд, он просто прыщ на ровном месте.

– С ее-то стороны ничего нет, в этом я уверена. Но так или иначе, ты можешь спокойно оставить нашего Шандора под присмотром герра Вагнера и попугая.

Он захихикал:

– Попугай меня больше занимает. Я бы с удовольствием его послушал… А вот это странно.

– Что странно?

– Мне показалось, я видел кого-то впереди… на другой стороне площади, за деревьями.

– Ну и что?

– Уверен, это был мистер Эллиот.

– Ну и что? – повторила я. – Вероятно, он объелся булочками, а теперь мается от несварения желудка. Пешая прогулка очень помогает в таких случаях. Идем, Тим, меня уже ноги не держат.

Но потом, когда я наконец собралась ложиться в постель, оказалось, что меня гложет тревога и о сне не может быть и речи. Я прошла босиком через комнату, распахнула высокое окно, служившее также балконной дверью, и вышла на веранду полюбоваться ночным пейзажем. Окно в соседней комнате, где расположился Тимоти, также было открыто, но свет там уже не горел. Куранты вдалеке пробили полчаса, и, словно эхо, где-то рядом послышался нежный перезвон: видимо, в хлеву заворочалась корова.

Ночь была чудесной – прохладной и безоблачной. Казалось, звезды подобрались вплотную к горным вершинам и их можно принять за отблески лунного света, отраженного от ледников. Мягкие луговые склоны и сосновые рощи легко различались в плавном чередовании оттенков серебра и мрака. При желании можно было воспроизвести в воображении картину окружающей местности с помощью одного лишь обоняния. Прямо под верандой – клевер и скошенное сено; за ними – сосны и влажная прохлада бегущей воды; слабые ароматы пищи из гостиничной кухни; милые моему сердцу запахи, по которым безошибочно угадывается присутствие домашней живности.

Все дышало тишиной и покоем.

Я прошла обратно по дощатым половицам, уже слегка влажным от росы. Для защиты от холода постояльцам здесь предоставлялась только перина – одеяло из гагачьего пуха, легкое и теплое, но с одним недостатком: если подтянуть его к подбородку, то, как правило, из-под него высовывались ноги. Я свернулась калачиком, лицом к окну, подоткнула под себя одеяло и стала думать про Льюиса…

Я не рассчитывала, что смогу заснуть, но, вероятно, пребывала в каком-то промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, потому что едва слышный шум извне разом отогнал сонливость. Я не шевельнулась, но насторожилась. Ничего. Но сомневаться не приходилось: за окном происходило какое-то движение.

Потом чья-то рука раздвинула шторы. Вошедший не издал ни звука, просто проскользнул между ними, словно привидение. Когда я села в кровати, закутавшись в одеяло, он уже поворачивался, чтобы закрыть окно. Задвижки стали на место с едва слышным щелчком. Он застыл у окна, как будто к чему-то прислушиваясь.

– Все в порядке, мистер Эллиот, – сказала я. – Я проснулась. Что привело вас сюда таким образом? Вы не смогли найти дорогу в фургончик Аннализы или же там на страже стоял Шандор Балог?

По-кошачьи бесшумно он двинулся по направлению ко мне.

– По-моему, я попал именно туда, куда надо.

– Откуда у вас такая уверенность, мистер Ли Эллиот? На каком основании вы полагаете, что после всего случившегося имеете хоть малейшее право забираться сюда украдкой, вроде бродячего кота, и при этом рассчитывать на радушный прием?

– О, если уж речь зашла о правах… – сказал Льюис, усаживаясь на краешек кровати и снимая туфли.

На следующее утро я испытала чувство, близкое к потрясению, когда на выезде из деревни вместо купола шапито увидела за оградой только чистое поле. На месте манежа осталась круглая вытоптанная проплешина со следами опилок и стружек. Там, где стояли теплые конюшни и где я накануне делала операцию, ветер кружил клочки соломы.

Тим остановил машину у ворот.

– Странный вид, правда? Как будто привидения разгулялись.

– Вот-вот. Такое стремительное исчезновение отдает мистикой. Можно подумать, Аладдин потер волшебную лампу и все живое вмиг улетучилось… Вот и вся сказка. – Я посмотрела в ту сторону, где чернели обгорелые деревяшки и выжженная трава, напоминая о случившейся беде. – И сказка-то очень грустная. Может, они и рады были сняться с места? А зачем мы здесь остановились? – спросила я, увидев, что он выходит из машины.

– Надо взять в дорогу чего-нибудь съестного. Я мигом. А ты не хочешь выйти со мной? В кондитерской можно выпить чашку кофе.

– Не возражаю.

Аромат свежей выпечки мог привлечь кого угодно. Понятно, что Тим не удержался. За окошком витрины, выходившим на безлюдную в этот ранний час площадь, высились пирамиды воздушных булочек и соблазнительно-причудливых пирожных. Пока Тимоти со всей серьезностью изучал это изобилие, я исподволь разглядывала боковую дверь, на которой появилась табличка «Сдается комната» – свидетельство того, что постоялец съехал.

– Ванесса, посмотри, одни названия чего стоят! Просто музыка! «Зандгугельхупф»… С ума сойти! Не съесть ли нам по такому зандгугельхупфу? Или вот: «польстерципф». А это что? Неужели так и называется: «шпицбуб»? Или такого не может быть?

– Похоже, именно так. В этом языке еще и не такое может быть. Например, «шоколадегугельхупф». Но я, пожалуй, выберу, что попроще: «шниттброт».

– Так ведь это ломтики обычного хлеба, – возразил Тимоти. – Но как звучит! Надо же, какой поразительный язык!

– Сегодня же начну заниматься, – пообещала я. – Жаль, нигде в округе нет книжного магазина, а в Брук нам не по пути. Не найдется ли у тебя какого-нибудь учебника?

– Только разговорник, но на первое время сгодится… Кстати, очень неплохой. Ты никогда не задумывалась, какое чудо эти разговорники? Чего в них только нет. Кому, интересно, придет в голову вести беседы о таких предметах?.. Да, так вот: он смахивает на грамматику древнегреческого языка, по которой мы учились в школе. Как сейчас помню, на одном из первых уроков мне задали перевести такое предложение: «Она несла кости в корзине». До сих пор гадаю, чьи это были кости и зачем их было куда-то нести, да еще в корзине.

– Однако запомнилось на всю жизнь. Школьные учебники с таким расчетом и пишутся.

– Это, пожалуй, единственное, что осело в памяти. И как видишь, пришлось к месту. А в немецком разговорнике тоже есть полезные фразы: например, в разделе «Путешествие самолетом» – «Откройте, пожалуйста, окно». Хотя во время полета едва ли будет в этом острая необходимость.

– Это что, розыгрыш?

– Вовсе нет.

– Ну, если все остальное в этом разговорнике столь же полезно…

– Доброе утро, – раздался у меня за спиной голос Льюиса.

Он сменил мягкие туфли на ботинки, однако двигался все так же бесшумно. Ну и привычка, промелькнуло у меня в голове, так можно и окочуриться с испугу.

– Доброе утро, – ответила я, лихорадочно соображая, надо ли ему сообщить, что Тимоти оказался в курсе дела, но тот уже приветствовал Льюиса с уверенностью почти столь же профессиональной, как и у моего мужа, и тогда стало уже поздно.

– А, привет, мистер Эллиот, доброе утро, – сказал Тимоти. – Вы, стало быть, еще здесь? Я-то думал, вы уехали вместе с цирком.

– Для меня это рановато. Последние фургоны должны были сняться чуть ли не в пять утра. Я даже не проснулся.

– Здоровый сон – это подарок судьбы, – оживился Тимоти. – Надо полагать, в деревне ночью такой грохот стоял от всех этих тягачей и тракторов… Но по-видимому, вас это не потревожило?

– Ни в малейшей степени, – заверил его Льюис. – Прекрасная ночь выдалась, я даже не надеялся.

– Тим, – вмешалась я, и, возможно, с излишней резкостью, – тебе следовало бы выбрать, какие булочки ты хочешь взять в дорогу, и купить их. Пора выезжать.

– Бегу, – покладисто откликнулся Тим и исчез за дверью кондитерской.

– Счет один-один, – сказала я. – Однако будь добр, не используй мою супружескую постель для набора очков. Этот парнишка кое-что знает, Льюис.

– Вот как? – В первый миг он нахмурился, но, к моему великому облегчению, не рассердился. – И кто же посвятил этого желторотого, не хочу сказать кого, в наши дела?

– Мне пришлось ему рассказать. Он видел, как ты от меня уходил.

– Видно, я теряю сноровку.

– Ничего подобного, это была чистая случайность. Но мне пришлось с ним объясниться.

– Понятно. Ну ничего. Что именно ему известно?

– Что ты – это ты. Он считает, тебе доверено какое-то секретное задание. Можно ему сказать, что ты поручил мне держаться вблизи цирка?

– Да, можно. Скажи, что фирме нужны дополнительные подробности гибели Денвера и мне, по-видимому, придется вернуться, потому я и попросил тебя пока не уезжать. Тем более что это чистая правда. Если у него возникнут вопросы, пусть обращается прямо ко мне.

– Не думаю, что он станет любопытствовать. На Тима можно положиться. – События последних дней дали мне веские основания для такого суждения. – Когда ты уезжаешь?

– Считай, уже еду. Скажи пару слов: как ты?

– Прекрасно. Мы едем в Хоэнвальд, и Тим беспокоится, как бы нам не оголодать в пути. У тебя есть машина?

Льюис кивком указал на видавший виды коричневый «вольво», который тем не менее выглядел вполне надежным. Мой муж Льюис Марч оставался неузнаваемым, но в это утро он, по крайней мере, был вполне сносно одет. Для других он оставался неприметным клерком по имени Ли Эллиот. Несомненно, его способность сливаться с окружающей обстановкой давала ему огромные преимущества, но не было такой силы, подумала я, которая могла бы лишить Льюиса той мягкости и точности в движениях, что всегда выдает силу и самообладание, а временами – когда он сам того желает – особую элегантность.

Подняв голову, он сощурился от утреннего солнца.

– Зачем накупать столько провизии? Тут ведь недалеко… – Он перешел на шепот: – Умоляю, девочка моя, не смотри на меня такими глазами. Можно подумать, ты сейчас начнешь на меня молиться.

– А что? Имею право, мистер М., – прошептала я и продолжила в полный голос: – Кстати, сколько отсюда до Хоэнвальда? Какое расстояние цирк может проделать за один день?

– Миль тридцать – сорок. До Хоэнвальда что-то около пятидесяти километров. Вас ждет приятнейшее путешествие: подъем не слишком крутой, изумительные пейзажи. Пообедать и передохнуть советую в Линденбауме.

Когда Тимоти, нагруженный пакетами, показался из дверей кондитерской, мистер Эллиот чертил для нас наиболее удобный маршрут на оборотной стороне потрепанного конверта. Я успела заметить адрес: Вена, Меерштрассе, компания «Удобрения Калькенбруннера», г-ну Ли Эллиоту.

– Ну, – выпрямилась я, – пора прощаться. Желаю удачной поездки.

– И вам того же, – отозвался Льюис. – Всех благ. Auf Wiedersehen. Привет Аннализе.

Отъезжая, Тимоти покосился на меня:

– Это что, розыгрыш?

– Нет, – засмеялась я. – Кто бы говорил о розыгрышах! Между прочим, Льюис все знает.

Тим встрепенулся, но тут же сверкнул улыбкой:

– Вот как? Ты ему сказала? Значит, он понимает, что мне все известно?

– Да. Слава богу, мы можем говорить в открытую.

Только теперь у нас появилась возможность спокойно побеседовать с глазу на глаз после утренней встречи на веранде. К завтраку пришло довольно много народу, но неравнодушная к Тимоти официантка так и пожирала нас взглядом. Зато сейчас рядом не было ни души – не только на дороге, но, казалось, на многие мили вокруг.

Как и предсказывал Льюис, перед нами открывалась сплошная идиллия. На дорогу ложились голубоватые утренние тени, вдоль обочины тянулись густые заросли жимолости и белого вьюнка. Недавно этой же дорогой проехал воз с сеном, и золотистые пучки сухой травы трепетали на живой изгороди.

Я пустилась в объяснения, как наказал мне Льюис, и сообщила Тиму, что и сам Льюис, и его фирма не доверяют вердикту «несчастный случай» и полны решимости узнать, не был ли Пол Денвер как-то связан с циркачами и не появилось ли у него врагов, желавших его смерти.

– Единственное, о чем он меня просил, – это не терять из виду цирк и быть поблизости, если потребуются услуги ветеринара или просто своего человека. Он категорически запретил что бы то ни было вызнавать или расследовать… так что тебе не светит роль Арчи Гудвина, Тим. Мне, кстати, до сих пор неизвестно, что ты надумал – продолжить начатое или выйти из игры. От этого будут зависеть и мои действия: если я не могу сейчас воссоединиться с Льюисом, то останусь здесь до его приезда и заодно буду по мере возможности выполнять его поручения. Кроме того, я обязательно должна понаблюдать за пегим. Но если ты не хочешь себя связывать, то можешь в любой момент отправиться в Пибер…

– Ни в коем случае. Нет, нет. Если позволишь, я непременно останусь…

В его словах звучала почти отчаянная решимость. Он приумолк, дожидаясь, пока мы нагоним воз с сеном. Оказалось, что это огромная, тяжело груженная, скрипучая телега на деревянных колесах, которую тащили две унылые клячи. При этом узкая дорога была с обеих сторон ограничена канавами, а сверху нависали ветви разросшихся кустарников.

– …если мое присутствие не станет помехой, – закончил Тимоти, когда мы протиснулись в паре сантиметров от телеги и, снова вырвавшись на простор, прибавили газу, преодолевая очередной подъем.

– Мне уже начинает казаться, что помехой может стать только твое отсутствие, – сказала я.

– Значит, вопрос решен. А вот и Хоэнвальд.

– Тим, – окликнула я, – не собираешься ли ты высидеть и второе представление?

– Нет, таких планов у меня не было, хотя я не прочь еще раз увидеть номер Аннализы. А что, это нужно для дела?

– Да, причем номер Аннализы придется пропустить. Хочу тебе кое-что показать. Ты не пожалеешь. Нет, – поспешно добавила я в ответ на его вопрошающий взгляд, – это чисто личное. Пойдешь со мной?

– Ну конечно. Куда?

– На пригорок за полем. Ничего не буду тебе говорить, ты должен увидеть это своими глазами.

Уже стемнело, но горы и кроны деревьев освещала яркая луна. В неподвижном воздухе метались летучие мыши. Жеребец все так же пасся на лугу, лишь немного сдвинувшись в сторону.

– А-а, ты сюда привела старину-пегого, – сказал Тимоти. – Да его не узнать! Как говорится, здоровье у него лошадиное.

– Вот именно, лошадиное. Но… «Что за мастерское создание – конь! Как благороден разумом, как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Венец всего живущего!»

– Это откуда?

– Из «Гамлета», только слегка переработано. Подойди сюда, трава уже мокрая от росы, давай лучше присядем на бревно.

– Что ты хотела мне показать?

– Наберись терпения. Здесь произошло нечто примечательное; надеюсь, это произойдет еще раз. Ну садись же. Тебе хорошо слышно музыку?

– Угу. Это ведь номер с неоседланными лошадьми. У них он называется «Триумф Свободы», если не ошибаюсь. Вот, закончился. Теперь пошли клоуны. Да в чем дело, Ванесса? С чего ты так разволновалась?

– Погоди, сейчас сам увидишь. А может, и нет. Не исключено, что это была игра моего воображения.

Стоял прекрасный вечер, тихий и безветренный. Бабочки уже исчезли, пчелы тоже отправились на покой в свой альпийский домик. Мне даже показалось, будто я слышу в вышине крики летучих мышей. Шорох травы под конскими копытами явственно слышался в неподвижном воздухе. Луна вышла из-за низкого облака, окутавшего пригорок.

Я прошептала:

– Теперь слушай. Это трубы. Молчи и ни о чем не спрашивай.

Вначале я было подумала, что ничего не произойдет. Отдаленные серебряные звуки труб прорезали воздух. Старый конь как ни в чем не бывало щипал траву. Над самыми верхушками деревьев пролетела сова, призрачно-белая в лунном свете. Жеребец проводил ее взглядом. Трубы призывно пели. Вот они заиграли вальс из «Кавалера розы». Тимоти послушно сидел рядом со мной на бревне.

Мягко звучала музыка: пять аккордов, шесть аккордов… и это произошло. Старик-пегий поднял голову, изогнул шею, передние ноги поднялись в воздух с изумительной грацией, и он снова исполнил свой неподражаемый торжественный танец.

Тимоти замер. Только когда номер окончился, мы повернулись лицом друг к другу.

– Ну, что я говорила?

Он лишь молча кивнул. Я заподозрила, что он разволновался не меньше моего, но мальчишеская гордость не позволяла ему в этом признаться. Наконец он заговорил нарочито небрежным тоном, но я знала, что не ошиблась.

– Вот бедняга, – сказал Тим.

– В свое время он, наверное, был лучше всех, – предположила я.

– Это точно. – Он задумался. – Только я одного не могу понять: если лошадь так выдрессирована, почему от нее хотят избавиться?

– Возраст. Я посмотрела: лет двадцать, никак не меньше.

– Но ведь о возрасте никто не заговаривал. Все твердили: от него никакого проку, ничего не умеет, цирк не может содержать нахлебников. Вспомни – Аннализа говорила, что его пытались дрессировать для участия в «Триумфе Свободы», но все без толку.

– Если у него уже был солидный опыт выступлений совсем в другом жанре, ему трудно обучиться новым трюкам.

– И все-таки можно было найти ему применение. Или хотя бы продать. За него дадут неплохие деньги, хотя ему и двадцать лет.

– А не может ли быть такого, – предположила я, – что они не знают о его солидном опыте?

Тим непонимающе смотрел на меня при свете луны.

– Как это «не знают»?

– Очень просто: не знают, и все тут. Ты сейчас припомнил их слова… Да и у меня сегодня сложилось впечатление, что они считают его никчемным.

Я рассказала Тиму о своем разговоре с лилипутом.

Он некоторое время сидел, нахмурившись.

– Ну и какой из этого вывод? Допустим, мы им расскажем о виденном. Но вряд ли они…

– Не знаю, будет ли это правильно.

Он встрепенулся:

– Это в каком же смысле?

– Вот что мне пришло в голову. Ведь это был жеребец Франца Вагнера. Помнишь, что рассказывала Аннализа: он примкнул к цирку десять лет назад, где-то на севере, когда работал с торговцем лошадьми на ярмарке, и привел с собой эту лошадь из другого цирка, вроде бы чешского. Неужели, получив такую обученную лошадь, да к тому же очень способную, он бы держал это в тайне от всех? Нет, здесь что-то не сходится. Может быть, это и не имеет отношения к тому, что пытается разгадать Льюис, но ведь он говорил: «Все, что выходит за рамки обычной рутины». Впрочем, так или иначе, Франц Вагнер интересует Льюиса. Надо бы разузнать, что за фрукт был этот Францль. Кстати сказать, он ведь сменил фамилию, помнишь?

– Да, верно. И отказался готовить номер… выступать на публике.

– А что, если лошадь действительно стоит больших денег и поэтому он ее похитил из прежнего цирка? Сдается мне, старый Вагнер, дед Аннализы, был посвящен в этот секрет, но ни словом не обмолвился никому из труппы… Сейчас все это уже не имеет значения, с тех пор много воды утекло, да и старика уже нет в живых. Но если человек хоть раз что-то украл, значит он вообще нечист на руку. А раз он каким-то образом причастен к «тайне» Льюиса, надо отслеживать все к нему относящееся. Если он совершил нечто такое, что вынужден был потом столько лет скрываться, то вполне можно предположить – он как-то причастен к смерти Пола Денвера.

– Вельс, – вдруг вырвалось у Тимоти. – Именно так она и сказала: Вельс. Помнишь?

– О чем ты?

– Аннализа рассказывала, что Франц прибился к ним в ту пору, когда цирк выступал у самой границы с Баварией, в местечке под названием Вельс.

– Верно, верно. Тогда еще цирк как раз снимался с места. Ну, она прямо так не сказала, но смысл был такой. Если он тогда был в бегах, то лучшего прикрытия не придумаешь. В городе открыта лошадиная ярмарка, повсюду суматоха, переезды, ночью границу пересекает цирк… Одним наездником больше, одним меньше…

– До пятьдесят пятого года испанская школа работала в Вельсе, – отчеканил Тимоти.

До меня не сразу дошло, что за этим стоит.

– Действительно, Аннализа упоминала, что ей приходилось там бывать. А почему, собственно…

Прервав себя на полуслове, я так и осталась стоять с открытым ртом. Мы, не сговариваясь, вскочили с бревна и уставились друг на друга.

– Этого не может быть, – пробормотала я. – Этого просто не может быть. Там бы подняли на ноги всю полицию…

– Так оно и было. – У него, как и у меня, внезапно сел голос от волнения. – Послушай, картина проясняется. Помнишь, в самолете я рассказал тебе историю, как один конюх перерезал горло лошади, а потом покончил с собой? Так вот, я допустил неточность. Это давнишняя история, не знаю, насколько она правдива, но я тебе сказал, что она не попала в газеты и имена остались неизвестными. Но произошел другой случай, который описан в печати. Я прочел о нем в какой-то из своих книг, и у меня в памяти переплелись эти две истории. – Он перевел дыхание. – Вспомни: я показывал тебе фотографии убитого Неаполитано Петры. Так вот, я ошибся. Он исчез десять лет назад, и с ним вместе исчез один из конюхов.

Мы замолчали и как по команде повернулись к пегому, мирно пасущемуся на другом краю луга.

– Отметины, – произнес Тимоти. – Как он ухитрился их нанести?

– Точно не знаю, – ответила я, – но, вообще говоря, это совсем не сложно. Есть краска для волос или что-нибудь в этом роде. – Тут меня осенило. – Так вот в чем дело!

– О чем ты?

– О его шкуре. Сегодня я отметила, что волос по-прежнему шершавый и грубый на ощупь, хотя жар давно спал. Я еще про себя подумала: как странно. Наверняка у меня под ладонью оказалось одно из черных пятен; ты же знаешь, что от частой краски волосы становятся жесткими и ломкими… Сейчас уже темно – надо будет получше разглядеть эти пятна при дневном свете. Тим… – Я опомнилась. – Нет, это какая-то ерунда, от начала до конца! Я сама в это не верю.

– Я тоже, – ответил Тим, – однако все сходится. Сама посуди: если это действительно был Франц Вагнер, ему ничего не стоило провернуть такое дело – под любым предлогом вывести пегого… Я читал, что в испанской школе и вообще в городе за порядком никто особенно не следил, а тут еще ярмарка… Ему ничего не стоило замаскировать жеребца и влиться в труппу родного дядюшки, которая как раз переезжала на новое место. Возможно, он поддался первому порыву – уж больно заманчивая подвернулась возможность… или просто перепил… а когда до него дошло, что он натворил, сознаться не хватило духу. Коня он на манеж не выпускал, да и сам держался в тени, но потихоньку с ним занимался: невооруженным глазом видно, что животное тренированное.

– Но зачем? Если это не сулило ему барышей, к чему было затевать похищение?

Тим ответил не сразу:

– Не могу отделаться от мысли, что это отчасти объяснялось природным коварством, жаждой мести. В той книге говорилось: конюх пришел в школу верховой езды из действующей армии, где служил берейтором, то есть кавалеристом. Он отличался буйным и неуживчивым нравом. Подозревал, что ему ставят препоны и не дают проявиться. Но вот ему дали возможность показать себя на манеже, а он явился к началу представления пьяным и был разжалован в конюхи. Думаю, его могли бы просто-напросто уволить, но в то время рабочих рук не хватало, а он умел управляться с лошадьми и, пока бывал трезвым, исправно выполнял свои обязанности.

Мы опять помолчали в раздумье.

– Явился к началу представления пьяным… – негромко повторила я. – Пришел из действующей армии. Подозреваю, что россказни о работе в чешском цирке – чистейшей воды обман, выдумка для прикрытия… Боже милостивый, и вправду все сходится. А в твоей книге, случайно, не упоминается его имя?

– Полагаю, имя мы сможем разузнать своими силами, – сказал Тимоти.

– Нет, ни в коем случае. Льюис строжайше запретил нам задавать вопросы. Я же ясно сказала: тебе не светит роль Арчи Гудвина.

– Все гораздо проще. Настоящие липицианы, те, что принадлежат школам верховой езды, все клейменые. Мне всегда казалось, это варварство – уродовать белую лошадь клеймами, а ведь их обычно ставят целых три. Большое «л» на щеке – знак липициана. Если лошадь приобретена в Национальном центре коневодства, на бедре ставится корона и буква «п» – Пибер. А на боку должна быть какая-то абракадабра, в которой закодированы сведения о родословной. Сам-то я не смогу их расшифровать, но если мы обнаружим все три клейма, то, по крайней мере, убедимся в своей правоте.

– Так чего же мы ждем? – нетерпеливо спросила я.

Пегий пасся на опушке, куда не попадал лунный свет. В тени сосен его черные пятна проступали особенно отчетливо; казалось, они подрагивают в воздухе сами по себе, словно бестелесная субстанция.

– А ведь ты, наверное, прав, – бормотала я, – как пить дать ты прав. Смотри, сколько черного на щеке. На ребрах и на бедре тоже. Как раз там, где должны стоять клейма. – При нашем приближении пегий поднял голову, и я взялась за уздечку. – Такие жуткие, грубые отметины…

Я не договорила. Мне в грудь ткнулся лошадиный нос, а пальцы Тима, мертвенно-бледные в лунном свете, двинулись по черным пятнам. В какой-то момент они замедлили движение, а потом ясно очертили большое «л».

Мы с Тимом не произнесли ни звука. Он опустил руку, я провела ладонью по лошадиной щеке. Достаточно было лишь слегка раздвинуть волос, чтобы нащупать грубое клеймо – «л», липициан. Потом мы точно так же отыскали корону и букву «п», знак Пибера, а затем и длинный ряд символов, среди которых угадывались два, похожие на буквы «н» и «п».

Неаполитано Петра шумно фыркнул мне в платье, отвернулся и вновь занялся свежим клевером.

Оставив его в покое, мы с Тимом в молчании двинулись по тропинке среди сосен.

Сюда совсем не проникал лунный свет. В темноте мы с трудом нащупывали дорогу. Потом Тимоти произнес:

– Все сходится один к одному.

– Я почему-то вспомнила попугая, – заметила я.

– Попугая? Он, если не ошибаюсь, лихо командовал по-французски, как заправский наездник. Его научил Францль.

– А я и не знала. Нет, я не о том. Он ведь все время повторял «Петер». Вполне возможно, так он называл лошадь.

Когда мы дошли до плетеной калитки между лесом и полем, на котором раскинулся цирковой городок, Тимоти негромко рассмеялся:

– Секреты у нас множатся не по дням, а по часам. Как ты думаешь, это порадует твоего мужа и его контору?

– Как знать? Но мне все равно не терпится ему все выложить. Звонить по телефону бесполезно: там отвечают, что его нет. Мне сказали – он при первой же возможности поедет на юг. Вот тогда всем нашим неприятностям придет конец.

– Поживем – увидим, – сказал Тимоти, и калитка ехидно скрипнула в тон его словам.

Приехав на другой день в Цехштайн, мы увидели все то же, что и в Хоэнвальде: яркие афиши, неторопливое движение последних повозок циркового каравана, походный городок в поле у деревни, большой купол на фоне зелени, знакомые лица и вагончики.

Деревня лежала в долине около мили в ширину, которую с севера на юг прорезала ленивая извилистая речка. По краям долины поднимались округлые холмы; они постепенно переходили в склоны, поросшие лиственными деревьями, а еще выше взмывали горные кручи, темнеющие хвойным лесом. На самом верху серебрились голые скалы. Речное русло плутало среди камней. В одной из его излучин и расположилась эта деревушка с изящной кирхой, мостиком, водяной мельницей и винной лавкой. Только пройдя дальше за излучину, мы увидели замок.

Одна из гигантских скал резко выдавалась вперед, оттеснив реку. Сама скала, выветренная и совершенно отвесная, тоже походила на зубчатую стену замка, обрывающуюся прямо в речную воду. Узкий хребет соединял эту скалу с горным массивом. Ярусы темных сосен образовывали поразительный контраст с изумрудной зеленью раскинувшихся внизу лугов и голубизной полуденного неба. На самом краю выступающей скалы стоял миниатюрный замок Цехштайн, похожий на картинку из книги сказок. Но это был настоящий романтический замок, с башенками и куртинами, с зубцами и узкими щелями бойниц, с цветными гербами, нарисованными на камне. Там был даже свой мост, правда не подвесной, но настоящий каменный мост между лесом и воротами замка. Из-под него по отвесной скале бежали струи небольшого водопада. К замку вела узкая дорога, отходящая под прямым углом от главной деревенской улицы и пересекающая русло реки. По ее бокам стояли столбы с геральдическими знаками. Несмотря на бережно сохраняемые средневековые фортификационные сооружения, замок вовсе не выглядел мрачным и неприступным. От него веяло необычайной прелестью; он скорее походил не на экскурсионный объект, а на человеческое жилье.

Когда наш маленький автомобиль с трудом преодолел извилистый подъем, мы обнаружили, что ведущий к замку мост вовсе не такой хрупкий, каким выглядел снизу. Это была мощная и ничуть не пострадавшая от времени конструкция, достаточно широкая, чтобы по мосту могла проехать машина. Он уходил прямо под арку ворот, а за ней открывался мощеный дворик.

Широкая лестница, вырезанная из сосны, вела на галерею. В углу поблескивал зелеными изразцами настоящий камин, который не было надобности топить в это время года. И только на массивном деревянном столе возвышался кассовый аппарат, а рядом лежали бланки и прочие необходимые принадлежности. Портье, одетый в жилет и зеленый суконный фартук, принес наш багаж и показал, где нужно зарегистрироваться, а сам дожидался, когда можно будет проводить нас в номера. Я хотела подняться вверх по лестнице, но он остановил меня, объявив с плохо скрываемой гордостью:

– Прошу сюда, gnädige Frau. У нас есть лифт.

Наверное, на моем лице отразилось крайнее изумление. В таких местах зачастую не бывает даже водопровода, не говоря уже о лифте. Портье улыбнулся:

– Понимаю, это для вас неожиданность. Мы его установили совсем недавно, этим летом. Большое удобство.

– Конечно! Это просто замечательно.

– Сюда, пожалуйста. Здесь, к сожалению, нужно немного пройти по коридору в сторону кухни, но вы поймете, почему граф не хотел вторгаться в центральную часть замка. Было бы жаль портить резные настенные панели.

Мы шли за ним по тускло освещенному коридору, бесшумно ступая по коврам, устилающим каменные полы.

– Граф? – переспросила я.

– В замке живут граф и графиня, – объяснил портье. – Это старинное родовое имение. Комнаты хозяев находятся в другом крыле. – Он указал кивком в противоположном направлении.

По всей видимости, граф с графиней сохранили за собой южное крыло замка, а центральную часть, выходящую окнами на мост, превратили в гостиницу.

– Неужели они сами занимаются гостиницей? – спросила я.

– Нет, сударыня, у нас есть управляющий, но графиня проявляет к нашим делам большой интерес. А вот и лифт.

Мы остановились перед тяжелой деревянной дверью с коваными шляпками гвоздей и такими же петлями. В Австрии такие двери я видела повсюду. Сбоку от нее оказалась электрическая кнопка, спрятанная под декоративной кованой накладкой. Лифт двигался бесшумно; это был, к моему ужасу, самый современный образец, рассчитанный на самообслуживание, с приборной доской, напоминающей компьютерный центр. Через три секунды – или так мне показалось – мы уже выходили на третьем этаже.

Мой номер, просторный и элегантно отделанный, выходящий окнами на живописную долину, располагался примерно в середине коридора. Отсюда можно было подняться в одну из очаровательных башенок, придававших замку сказочный вид. В углу квадратной комнаты находился круглый эркер, где стоял письменный стол с парой стульев. Узкая дверь, похожая на амбразуру, вела на балкон.

Не успела я распаковать вещи, как Тимоти возвестил о своем приходе осторожным стуком в дверь.

– Потрясающее местечко, верно? Но тут даже как-то страшновато чаю попросить! Как ты считаешь?

– Полагаю, попросить можно, только неизвестно, как и у кого. Может, тут принято дудеть в охотничий рог или стучать мечом по фамильному щиту. Или вот еще хороший совет: поищи у себя в номере, на стене, длинную расшитую тесьму, дерни за нее и жди, пока к тебе явится согбенный прислужник.

– Вообще-то, у кровати стоит телефон, – сообщил Тимоти.

– Смотри-ка, и правда! Какое разочарование. Ну ничего, можно заказать чай и по телефону. Хочешь, чтобы нам его подали сюда? А я собираюсь выйти за эту дверцу, если смогу протиснуться, – посмотрю, что там снаружи.

Дверь была не заперта; она вела на галерею зубчатой стены. Моя башенка, увенчанная остроконечной конической крышей со шпилем, соединялась узким проходом с другой, метрах в пятнадцати от нее. Этот проход тянулся вдоль восточной стены замка. Скаты и коньки крыш краснели черепицей, стены замка были выложены из желто-медового камня, а каждый шпиль венчало позолоченное украшение – где простой шар, где летящий лебедь, а у меня над головой – дракон. Я облокотилась на каменные зубцы, горячие от солнца. В воздухе гулял легкий ветерок, от водопада доносился шум воды.

Сзади меня раздался голос Тимоти:

– Сейчас подадут чай. Какой отсюда великолепный вид! А деревню можно разглядеть?

– Нет, ее не видно, только самый край – вот там, где фермы. Видишь маленькое белое шале среди сосен? Цирк расположился где-то под ним. Я как раз обратила внимание на это шале, когда мы ехали к замку.

– Как ты думаешь, сколько до него?

– По прямой – около мили, а по дороге – трудно сказать. Божественное местечко.

– Лучше не придумаешь. Твой муж умеет делать правильный выбор, верно?

– Во всем.

– Ну-ну, – усмехнулся Тимоти. – Поверю на слово. Впрочем, возразить трудно. Когда его ждать?

– Сама не знаю, по телефону мне ничего не сказали. Может, он сегодня вообще не сумеет приехать, хотя собирался. Ведь цирк завтра уезжает. Надеюсь… – Не исключалась возможность, что ему придется поехать в Югославию. От одной этой мысли у меня на глаза наворачивались слезы – пусть дурацкие, но вполне настоящие. – Попробую позвонить еще раз, ближе к вечеру. Хочется верить, мне скажут, что он уже в пути.

– По крайней мере, больше не понадобится делать вид, что мы незнакомы. В такой обстановке постоянно приходится совершать над собой усилие.

– Усилие приходилось совершать только мне, – сухо заметила я. – Похоже, для вас с ним обман – родная стихия. Это ужасно.

– У меня сложилось впечатление, что для него любая обстановка – это родная стихия.

– Возможно.

– Итак, чем займемся? Сначала, конечно, попьем чаю. А потом – в цирк? – Тим посмотрел на часы. – Времени полно – сейчас ровно три. Успеем поговорить с циркачами до начала первого представления.

Утром, неспешно двигаясь за цирком из Хоэнвальда в Цехштайн, мы подробно обсудили свои открытия и пришли к единственно возможному выводу: не дожидаясь разрешения Льюиса, нужно рассказать герру Вагнеру и Аннализе обо всем, что нам стало известно. «Как бы ни обернулось дело, – сказал тогда Тим, – Франц Вагнер уже на том свете, и преступление лежит на нем, а не на его родне». Утром цирк пересечет югославскую границу, потом отправится в Венгрию, и, если могут возникнуть какие-то сложности с возвращением лошади, их надо утрясти сегодня.

– Конечно, – ответила я на его последний вопрос. – Мы будем в цирке через полчаса. Послушай-ка, вроде бы принесли чай. Будь добр, открой дверь.

На пороге стоял все тот же портье в зеленом суконном фартуке. Он держал в руках необъятных размеров поднос с изящным серебряным чайным сервизом. На тарелке мейсенского фарфора были разложены крошечные и на вид застарелые бисквиты.

– О, благодарю вас, – говорила я, возвращаясь в комнату следом за Тимоти. – Поставьте, пожалуйста, сюда, на письменный стол. Очень вам признательна. Вы сегодня обходитесь без помощников?

– Да, сударыня, можно и так сказать, только сегодня у нас работы не много, – улыбнулся портье. – До вас здесь была большая компания американцев – съехали как раз сегодня утром, так наши служащие сразу взяли выходной. В деревню приехал цирк, все хотят посмотреть.

– Это замечательный цирк, – подхватил Тимоти. – Мы видели его в Хоэнвальде.

– Неужели? Я вот тоже схожу на пятичасовое представление, а потом остальных отпущу. У нас работает в основном деревенский люд – ночевать ходят домой.

Вдруг Тимоти вскрикнул, увидев что-то за окном. Я вздрогнула от неожиданности.

– Смотрите, что это? Вот там, над деревьями, – клубы дыма. Может, это лесной пожар?

Я выглянула из-за его плеча. Действительно, далеко на севере, над долиной, в противоположном конце деревни поднимался черный дым.

– Домов там нет, – сказала я. – Что же там горит? Как вы считаете… э-э-э… – Я не знала, как обратиться к портье.

– Меня зовут Иозеф, сударыня. Нет, там ничего не горит. Это всего лишь die Feuerwehr, по вашему – «огневая машина».

– «Огневая машина»?

– Кто как говорит: одни – der Flügelzug, то есть «летучий поезд», другие – der Feurige Elias, что-то вроде «Ильи Громовержца». А так, между собой, называют «гремучая коптилка». Это небольшой горный поезд.

– Настоящий поезд? – переспросил Тимоти. – В горах? Ему же приходится одолевать подъемы в сотни метров, а то и в тысячи.

– Да, высоковато, но здесь проложены горные рельсы – не соображу, как это по-вашему называется. Теперь-то всюду делают канатные дороги и подъемники, а этим рельсам уж не знаю сколько лет, никак не меньше ста будет. Не знаю, как такая штука правильно называется.

– Это кремальера, – подсказал Тимоти. – Состоит из шестерни и зубчатого рельса. У нас это называется «зубчатая железная дорога».

– Вот-вот, – закивал Йозеф, – зубчатая железная дорога. Надо запомнить. Пользуется огромным успехом, – с улыбкой продолжал он. – Во-первых, это старина; американцам нравится. Она начинается километрах в пяти-шести от деревни, идет мимо озера и парочки маленьких гостиниц, где всегда есть туристы. Место называется Цвайбрунн-ам-Зее. В летний сезон там очень людно.

– А где кончается эта дорога? На вершине горы? – поинтересовалась я.

– Да, на самой макушке. – Он показал куда-то вверх. – Отсюда не видно, а вот из вашего номера, сударь, можно разглядеть. Дорога проходит аккурат между этой горой и соседней, а потом поднимается на самый верх. Там стоит маленький гастхауз, где можно подкрепиться. Представьте себе, какая оттуда открывается панорама: видно и Югославию, и Венгрию. Если пробудете здесь пару дней, очень советую вам, сударыня, туда выбраться. Лучше всего пораньше: первый поезд идет вверх в семь утра.

– Я бы с удовольствием, только семь утра – это выше моих сил. Но все равно спасибо, Йозеф.

– Что-нибудь еще желаете, сударыня?

– Нет, благодарю. Хотя постойте. Не приходило ли вам сообщение о времени прибытия моего мужа, мистера Льюиса Марча?

– Нет, сударыня, известий не было.

– Ясно. Спасибо.

Когда за ним закрылась дверь, Тимоти в тоске уставился на поднос:

– И это у них называется чай?

– Побойся бога, сейчас всего три часа. Не хочешь ли ты сказать, что успел проголодаться после сытного обеда?

– Так ведь это когда было! Слушай, как ты думаешь, он ушел? Что, если я сбегаю к себе и принесу кое-что из снеди, купленной в дорогу? Ты ведь не откажешься от свежего гугельхупфа, правда?

– Конечно не откажусь. А где, кстати, твой номер? Рядом?

– Нет, на другой стороне коридора, комнаты через две или три. Одноместные номера поскромнее, окна выходят во внутренний двор, но все равно красота. Можно любоваться горными вершинами. Так что, можно идти за едой?

Он тихонько прикрыл за собой дверь, а я стала разливать чай.

– Так что же нам теперь делать? – спросила Аннализа.

До начала первого представления оставалось не больше получаса. Мы все – Тимоти, я и герр Вагнер – собрались в фургончике Аннализы. Герр Вагнер, круглый, как шарик, и уже слегка взмокший от пота, был полностью одет для выхода на арену; он выглядел крайне обеспокоенным. Аннализа в ковбойском костюме, который требовался для первого номера, торопливо гримировалась перед зеркалом. Мы с Тимоти рассказали свою историю, и, к нашему удивлению, герр Вагнер сразу принял ее.

– Я верю, – сказал он. – Верю. Мне даже незачем смотреть на эти клейма… Нет-нет, я ничего не знал и не питал никаких подозрений, но, можно сказать, я это чувствовал… – Небрежным, но выразительным жестом он похлопал себя по мускулистой груди. – Не стану врать, что когда-нибудь задумывался о коне Францля, да и зачем мне? Я нелюбопытен… Меня не интересует, что человек делал прежде и где он побывал. Если бы моя дорогая женушка дожила до сегодняшнего дня, то, возможно, все было бы иначе. Но я никогда не задаю вопросов. – Он помолчал, наклонив голову, будто рассматривал столешницу, затем поднял глаза и медленно кивнул нам, хотя ни Тимоти, ни я не произнесли ни слова. – Мой отец? О да, должно быть, он-то знал. Но что вы хотите? Он заботился о своей семье и не забивал себе голову всякими рассуждениями насчет законности. Да и как, позвольте вас спросить, ему следовало поступить? Францль был его племянником, сыном сестры, а как известно, своя рубашка ближе к телу. За кражу такой лошади, должно быть, полагается очень суровое наказание: выезженный жеребец не имеет цены, и к тому же он является государственным достоянием. – Он расправил плечи. – По правде говоря, я до сих пор не знал, что Францль связан с Spanische Reitschule…[41]

Мы много лет ничего о нем не слышали. Видите ли, я думал, он научился объезжать лошадей, когда служил в кавалерии. У нас в цирке, скажу я вам, много попадается людей разного сорта; одни приходят, другие уходят. Если они сами рассказывают о себе, ты их выслушиваешь… Но вопросов не задаешь. Мы – артисты, циркачи, и у нас достаточно своих дел, которые требуют всего нашего времени, всей энергии, да что там говорить – всех наших сил без остатка. Кажется, у вас есть поговорка «Живи сам и давай жить другим». Мы в цирке свято соблюдаем это правило. – Он вытер лоб красным носовым платком внушительных размеров. – Вы меня понимаете?

Мы заверили, что понимаем, и, похоже, он почувствовал огромное облегчение. Он тут же оживился, и даже повадки у него изменились: теперь перед нами был практичный, деловой управляющий, который не забывал поглядывать на часы, в то же время присматриваясь ко мне и к Тимоти. Я прекрасно понимала, что сейчас его больше всего занимают мысли о предстоящем поутру переезде через границу и о прочих завтрашних планах; однако для него было немаловажно и то, каковы будут наши дальнейшие шаги.

– Тут может быть только один выход, – сказал он, – самый правильный и удобный: вернуть лошадь туда, где ей положено быть. – Он обратил ко мне хитроватый взгляд карих глаз. – Я деловой человек, gnädige Frau, и, кроме того, я честен, когда позволяют обстоятельства. Если честность и бизнес удается совместить, тогда я благодарю Бога за милость. Эта лошадь не нужна ни мне, ни цирку. А раз так, то, по-моему… – Он запнулся. – По-моему, в любом случае следует обо всем рассказать управляющим школой и вернуть лошадь. Тем более что теперь это вряд ли причинит цирку какие-нибудь неприятности. Вы согласны?

– Конечно.

– Не суйся куда не надо, – подал голос попугай.

Герр Вагнер украдкой взглянул на часы:

– Но вы же понимаете, в чем состоят мои затруднения? Завтра мы пересечем границу и вернемся в Австрию к зиме… зимой мы возвращаемся на свои постоянные квартиры поблизости от Инсбрука. Время поджимает, и я просто ума не приложу, каким образом – при всем моем желании – я смогу переправить лошадь хозяевам.

Я тоже бросила взгляд на часы: было без двадцати пять. Мы узнали все, что нам требовалось, и выяснили позицию герра Вагнера. Я решила, что пора закругляться, и предложила:

– Если вы доверитесь нам и оставите лошадь на наше попечение, мы охотно сделаем все, что требуется.

Восторженно-удивленный взгляд герра Вагнера делал ему честь, и даже его возражения, как ни странно, производили впечатление искренних. Но мы уговаривали его достаточно настойчиво, и он позволил себя уговорить. Если нас не затруднит… Если у нас действительно найдется время… нет никого, кому бы он доверил животное с бо́льшим желанием… господин директор Национального центра коневодства наверняка будет настолько потрясен, что окажет нам всевозможную помощь…

В конечном итоге поток взаимных заверений привел к тому, что дело было улажено, ко всеобщему удовольствию. Свою лепту внес даже попугай, хотя нельзя сказать, что его реплики существенно способствовали успеху переговоров. И лишь Аннализа не проронила ни слова.

– Остается один вопрос, – сказал герр Вагнер. – Жеребец стоит больших денег, но он был украден, и теперь его характеристики сильно упали в цене по сравнению с тем, что было раньше. Хотя ни мне самому, ни цирку в целом не в чем себя винить, могут все же возникнуть вопросы и определенные неприятности… Возможно, даже судебное разбирательство. Если это случится…

– Не беспокойтесь сейчас об этом, – сказала я. – Нам не грозят никакие серьезные неприятности, да и вам тоже, я уверена. В любом случае, если потребуется ваше присутствие, вы вернетесь в Австрию, не дожидаясь зимы. Положитесь на нас, мы сумеем убедительно объяснить, что никто из вас ни о чем не догадывался, пока мы не поведали вам всю эту историю.

– Конечно, – подтвердил Тимоти.

Аннализа, с ярко раскрашенным лицом, но все с тем же напряженно застывшим взглядом, молча прислушивалась к разговору. Затем она подняла глаза и очень тихо произнесла:

– Я знала об этом.

Ее отец резко обернулся:

– Ты знала? Знала об этом?

Она кивнула:

– Узнала два дня назад.

– Два дня? Так ты хочешь сказать… не от Францля?..

– Ну конечно не от него. Это случилось, когда Ванесса делала операцию – в воскресенье ночью. Ей потребовался ящик с инструментами, а потом – когда я мыла инструменты и складывала их обратно – я нашла… вот это.

Со стоявшей рядом скамейки она подняла ящик с инструментами, открыла его и выдвинула нижнее отделение, где обычно хранят бумаги: бланки рецептов, брошюры о новых лекарственных препаратах и прочее. Она достала часть бумаг, и под ними обнаружилась пачка газетных вырезок. Естественно, на таком расстоянии я не могла их прочитать, но обратила внимание на повторение имени Неаполитано Петра и фотографии знаменитого жеребца в разных ракурсах. Тимоти потом рассказал мне, что все вырезки имели отношение к пропаже жеребца. Аннализа разложила их перед нами с видом человека, в буквальном смысле бросившего карты на стол и теперь отдающего себя на милость присутствующих.

– И еще это, – добавила она и выложила последний листок поверх остальных. Это оказалась пожелтевшая фотография с обтрепанными краями, на которой рядом с белой лошадью у дверей конюшни был сфотографирован человек в униформе испанской школы верховой езды.

Когда герр Вагнер потянулся к фотографии, Аннализа завершила выставку своих трофеев коричневым тюбиком с надписью «Колостон», попавшийся мне на глаза во время операции.

Я взяла тюбик в руки:

– Что это? Я тогда увидела его и еще подумала, что это, наверное, немецкое название какой-то мази. Нет, не говорите мне, я попробую угадать… Это краска для волос?

Она безмолвно кивнула, затем повернулась к отцу:

– Папа…

Он не слышал. Неприятно пораженный и в то же время глубоко растроганный, он склонился над газетными вырезками, удрученно качая головой.

– Францль, – произнес он. – Так это правда… год за годом… Бедный Францль!

Я мягко сказала Аннализе:

– Почему вы так волнуетесь? Вы не могли ничего поделать. В любом случае мы заявим, что вы не знали об этом до нашего разговора. Даже захоти вы доложить обо всем властям, все равно не успели бы до сегодняшнего дня.

– Я знаю. Но меня беспокоит не это. – Она показала на вырезку и снова повернулась к отцу, и я увидела, что ее глаза полны слез. – Понимаешь, когда бедный дядя Францль умирал, он, должно быть, пытался мне признаться. Теперь, когда я прочитала эти бумаги, я понимаю, о чем он говорил. Он пытался рассказать мне про жеребца. Он назвал имя… упорно повторял имя и что-то твердил про липициана, но я, разумеется, думала, что имеется в виду Маэстозо Леда. Мне казалось, он тревожится, не пострадал ли конь при пожаре. Мы могли расслышать только отдельные обрывки его речи, но он упоминал и Вену, и липициана, и даже его сбрую… и теперь я понимаю: он просил, чтобы Неаполитано Петра был возвращен в Вену вместе со своим седлом и уздечкой. А мы уловили только по отдельности «Неаполитано» и «седло» и решили, что он беспокоится о каком-то «неаполитанском седле», и это нам показалось странным, потому что в реквизите цирка нет такого предмета. А на самом деле он, наверное, говорил про седло, под которым выступает в моем номере Маэстозо Леда. – По накрашенным ресницам потекли слезы. – Мы не понимали, а он пытался облегчить душу признанием, он хотел… хотел… – Она запнулась на слове.

– Искупить вину, – подсказала я.

Отец похлопал ее по руке:

– Не убивайся так, дочка, мы сделаем это за него. – Он добавил еще несколько фраз на немецком языке: по-видимому, это были слова утешения. Наконец она кивнула и вытерла слезы, после чего он еще раз бросил взгляд на часы и снова стал воплощенной деловитостью. – Я должен идти. Но может быть, вы хотите подождать и что-либо еще обсудить попозже?

Я покачала головой:

– В этом нет надобности, если вас устраивает наше предложение. Мы можем, с вашего разрешения, забрать жеребца прямо сейчас, а если возникнут какие-то новые трудности, тогда и будем думать, как их преодолеть. Меня тревожит только один вопрос: что нам делать, если венское начальство откажется принять его обратно на конный завод?

Тимоти немедленно ответил:

– Я заберу его.

– А если ты не найдешь себе работу, что тогда? Отправишь его морем в Англию? Что скажет твоя мама?

Он усмехнулся и состроил легкую гримаску, которая ясно давала понять, насколько он изменился за последние пару дней. Похоже, его матушке теперь будет куда труднее удерживать его на привязи.

Герр Вагнер поднялся с места:

– Они его примут, можете не опасаться. Эти жеребцы живут до тридцати лет, а когда умирают, память о них не теряется. На стойле сохранится табличка с его именем, и внутри его будет ждать подстилка из свежей соломы. А теперь мне надо уходить. Пора. Но есть еще небольшой вопрос о компенсации затрат. Предстоящие хлопоты потребуют расходов, и мы не можем допустить, чтобы вы взяли их на себя. Это наше дело. Для перевозки лошади по железной дороге отсюда до Кефлаха нужен специальный вагон, не говоря уже о прочем. Обязательно дайте мне знать.

Я начала было возражать, но он отмел мои резоны с неожиданной и неоспоримой искренностью:

– Вы должны позволить мне возместить хотя бы это. Мой кузен Францль скорее обретет покой, если узнает, как все получилось.

– Договорились, – сказала я. – Мы сообщим вам о затратах.

Он полез во внутренний карман и выудил оттуда карточку:

– Здесь мой адрес, самый постоянный из всех, где меня можно застать, – адрес наших зимних квартир под Инсбруком. Может быть, и вы оставите нам свои адреса? Теперь о вознаграждении за ваши профессиональные услуги…

Но этого я не могла позволить, и он не пытался меня переубедить, только поблагодарил еще раз, а затем, сияющий и умиротворенный, удалился, напоследок снова заверив нас в своей признательности и уважении.

Вместе с Аннализой мы отправились в конюшню. Элмер был занят с белым жеребцом; некрасивая пятнистая лошадь, с которой Аннализа выступала в родео, была уже оседлана и ждала ее, рядом стоял Руди.

Пока Аннализа давала какие-то быстрые объяснения на немецком языке, мимо нас пронеслись с развевающимися гривами и хвостами лошади, готовые к выходу на арену; из большого шатра доносилась громкая музыка. Завидев меня, старина-пегий вскинул голову и заржал. Мы вошли в стойло, и Аннализа почти сразу последовала за нами.

– Я им сказала, но не все, только то, что вы заберете лошадь. Элмер вам поможет. Ой!.. – Она с досадой всплеснула руками.

– Что такое?

– Седло! Я забыла про седло… Вам же нужно и его забрать. – Она повернулась к мужчинам. – Элмер, Руди…

– Послушайте, – быстро сказала я, – если оно на вашей лошади, почему бы не оставить его для цирка? Какое это имеет значение? Мы можем взять другое, если вы настаиваете, но коннозаводчики вряд ли станут уделять внимание подобным пустякам.

Но она упорно стояла на своем, явно желая освободить цирк Вагнера от вещей сомнительного происхождения. Она обратилась к Элмеру с очередным потоком немецких фраз, и Тимоти пошел с ним на другой конец конюшни, чтобы помочь снять с белого жеребца седло, украшенное сверкающими камнями.

– В любом случае, – сказала мне Аннализа, – вам может понадобиться для него седло, и я хочу, чтобы вы взяли именно то, с которым он к нам попал. Но вы же теперь видите, как мы украсили седло для выступлений… все эти побрякушки… Если бы у меня было время их снять…

Я засмеялась:

– Мне понятны ваши опасения. Это совсем не тот стиль, который принят в испанской школе верховой езды! Но не беспокойтесь, я отпорю их, прежде чем передать седло хозяевам. Если хотите получить стразы назад, то скажите, куда их вам отослать. В ваши зимние квартиры под Инсбруком?

Она покачала головой:

– Не надо, это просто мишура, блестящие стекляшки… Пожалуйста, возьмите их и поступайте с ними по своему усмотрению. Некоторые довольно изящные, и мне будет приятно, если они останутся у вас на память… – Но тут ее перебил Руди, сказав ей что-то по-немецки, и она поспешно произнесла: – Это музыка для моего выхода. Прощайте, и спасибо вам обоим. Да поможет вам Бог!

Она неожиданно наклонилась вперед, легкая, как пушинка одуванчика, и поцеловала Тимоти в губы. Затем Руди поддержал ее, она вскочила в седло, и пятнистый конь, глухо стуча мохнатыми копытами, пронес ее между полотнищами занавеса на арену.

Тимоти, с седлом в руках, стоял, глядя ей вслед. Элмер что-то сказал Руди, и тот, улыбаясь, вышел из конюшни, а лилипут подошел к нам со словами:

– Я послал его за уздечкой. Где вы собираетесь разместить лошадь?

– Мы остановились в замке, – ответила я. – Тим собирается отвести пегого туда, и я уже договорилась насчет места в конюшне. Седло могу забрать к себе в машину.

– Боюсь, вам придется здорово потрудиться, чтобы превратить его снова в обыкновенное.

– Пустяки, сделаю это сегодня вечером. Послушайте, вы уверены, что ей не захочется вернуть себе эти украшения? Некоторые из них действительно радуют взгляд… Вот, посмотрите на эту брошку. Она прекрасно выглядела бы на платье – не в жизни, конечно, а в какой-нибудь исторической пьесе… Но в том-то и беда, что эта брошка похожа на настоящую. У каждого возникнет искушение спросить: кто может носить сапфиры такого размера, кроме наследной принцессы?

Я потрогала пальцем брошку, на живую нитку пришитую к луке седла, – нарядные подвески отозвались на мое прикосновение веселой игрой отраженного света.

– А почему бы вам самой ее не надеть? Она вам подойдет. И все равно она еле держится.

Прежде чем я успела возразить, лилипут извлек откуда-то нож, срезал «драгоценность» с луки и вручил мне с легким поклоном, подчеркнуто гротескным, но отнюдь не шутовским.

– Носите и вспоминайте нас всех, gnädige Frau. Это красивая вещица, но рядом с вашими глазами она тускнеет. Вот ваша уздечка. Пусть Руди положит седло к вам в машину. Auf Wiedersehen, mein Herr[42], – обратился он к Тиму, а затем взял мою руку и поцеловал ее. – Küss die Hand, gnädige Frau[43].

Карлик заторопился к выходу; красный клоунский балахон забавно колыхался вокруг его крошечных ножек.

Осмотрев ногу моего пациента, я заключила, что он вполне способен преодолеть пару миль до замка. Поэтому я радостно возвестила Тиму, что им обоим прогулка пойдет только на пользу.

– Я сейчас поеду прямо в замок и буду тебя там встречать. Или ты собираешься остаться и снова посмотреть номер с показом высшей школы?

– Да нет, пожалуй. У меня почему-то такое чувство, что сейчас самое подходящее время уйти, – сказал Тимоти с весьма похвальной решимостью. После первого поцелуя, да еще на публике, это было действительно самое подходящее время.

– И притом для нас обоих, – заметила я. – Тогда auf Wiedersehen[44], Тим, и позаботься о нашей лошади.

Я оставила машину незапертой, прямо у входных ворот ограды поля. К тому времени, когда я подошла к ней, Руди уже успел положить седло на заднее сиденье и вернуться к своей работе. Послышались взрывы аплодисментов – это был выход клоунов. Скоро зазвучат трубы и на арену вылетит белый жеребец – на этот раз лишь с половиной своих «драгоценностей».

Я забралась в машину и потянулась к сумочке, чтобы вынуть оттуда ключи, но в этот момент сообразила, что оставила сумочку в вагончике у Аннализы. Мысленно осыпая себя упреками за задержку – мне не терпелось узнать, приехал ли уже Льюис, – я выскочила из машины и побежала назад.

Сумочка лежала там, где я ее оставила, на стуле под птичьей клеткой. Попугай, без особого аппетита поедавший помидор, с важным видом склонил голову набок и отпустил какое-то хамское замечание на немецком языке.

– Полегче, приятель, – ответила я, подхватила сумочку и, сбегая по ступенькам, столкнулась с Шандором Балогом.

То ли он просто проходил мимо, то ли собирался подняться в вагончик – мне неизвестно, но мы оба двигались так быстро, что я едва не упала, однако он успел меня удержать. Его руки были удивительно сильными, и, должно быть, от неожиданности он не рассчитал силы и схватил меня сильнее, чем это требовалось. Помню, я даже вскрикнула – не столько от испуга, сколько от боли.

Он что-то невнятно пробормотал и выпустил меня.

Не успев отдышаться, я в свою очередь попыталась как-то извиниться, но он резко оборвал меня:

– Где вы были?

Я уставилась на него с некоторым удивлением:

– Что вы имеете в виду?

Он дернул головой в сторону двери вагончика:

– Ее здесь нет. Она на арене или окажется там через минуту. Что вы тут делали? – Он откровенно метнул взгляд на мою сумочку.

Я холодно осведомилась:

– А как по-вашему, что я делала? Занималась воровством?

– Вы с кем-то разговаривали.

– Да, разговаривала. С ним. – Теперь уже настал мой черед кивнуть в сторону вагонной двери.

Он подозрительно уставился на меня, сузив черные глаза, а затем быстро шагнул мимо, заглядывая в освещенный вагончик. Он был полностью одет для своего номера в тот великолепный черный костюм, который, как я уже видела раньше, очень эффектно выглядел на залитой светом арене. Поверх костюма был наброшен длинный плащ, придававший его облику нечто сатанинское, – возможно, именно на такое впечатление он и рассчитывал.

Он обернулся с несколько растерянным видом. У меня мелькнула мысль, что он столкнулся с чем-то неожиданным, не укладывающимся в его планы, и, как видно, разговор со мной он затеял неспроста.

– С ним? С этой проклятой птицей?

– С кем же еще?

– Полегче, приятель, – высказался попугай и метким броском швырнул в косяк двери кусок помидора, который затем шмякнулся на пол.

Венгр открыл рот, собираясь что-то сказать, передумал и закрыл его снова. Заодно он отодвинулся, так чтобы выйти из зоны обстрела помидорными кусками. Я, со своей стороны, едва сдерживала смех. Если бы цирк завтра утром не собирался пересечь границу, я непременно прислала бы попугаю целый ящик помидоров и мои поздравления в придачу.

– Извините, – выдавил наконец из себя Шандор Балог. Этот простой акт вежливости получился у него еще более неприятным, чем предшествующие грубые вопросы. – Я не сразу понял, кто тут бродит. Вы… одеты по-другому. Нас донимают всякие чужаки, которые бродят вокруг и… – Он пожал плечами, не закончив фразы. – И мальчик здесь?

– Да, он в конюшне. – Больше я ничего не добавила, поскольку не видела никакой причины давать Шандору Балогу какие-либо дополнительные пояснения. Мне, конечно, хотелось бы знать, почему – если он не сразу меня узнал – ему пришло в голову заговорить со мной по-английски, но я предпочла не затрагивать эту тему.

Сумерки наполнились звуками музыки из «Кавалера розы», и мне стало интересно: выполняет ли старый пегий свой сольный номер в тесной конюшне? Пожалуй, нет. Наверное, ему для этого требуется уединение.

Я сказала довольно любезным тоном:

– Это музыка Аннализы. Следующий номер ваш. Мы с вами больше не увидимся, так что я хочу пожелать вам доброй ночи и всего хорошего.

Однако он не двинулся с места.

– Где вы взяли это? – Он рассматривал украшение на моей блузке.

– Послушайте, – заявила я, – я же сказала вам, что не промышляю воровством. Это подарок, прощальный, – если угодно, можете называть это сувениром. Но не беспокойтесь, брошка не настоящая, ее сняли с седла липициана. Так или иначе, но на сегодня с меня хватит. Спокойной ночи!

Я резко повернулась и направилась к воротам. В какой-то момент мне показалось, что он собирается сказать еще что-то, но аплодисменты из большого шатра остановили его, извещая о конце выступления Аннализы. Он повернулся, разметав полы черного плаща, и быстрым шагом двинулся в другую сторону.

Противным вибрирующим фальцетом попугай пропел начало песни «О, крылья голубки».

Сам граф приветствовал меня, когда я вернулась в замок.

Уже совсем стемнело, и только кое-где светились золотом окна замка. Лампа над сводчатыми воротами проливала небольшую лужицу света на мост, над парадным входом висела еще одна лампа, а другие, в узких проемах окон, разрисовали вымощенный булыжником двор узорами из света и тени. Одинокое освещенное окно в высокой башне снова заставило вспомнить персонажей волшебных сказок: то ли добрую фею в обличье старушки, сидящей за прялкой, то ли Рапунцель с длинной-длинной косой, то ли Эльзу, ожидающую семерых лебедей.

Когда я самым прозаическим образом припарковала машину и поднялась по ступенькам, граф вышел из парадных дверей.

– О, миссис Марч, – произнес он, но сразу же осекся, глядя мимо меня на машину примерно с таким выражением, будто видит небывалую диковину. Я припомнила нашу гипотезу насчет того, что его гостям положено являться в карете шестериком. – Может быть, я неправильно понял… вы ведь хотели поместить лошадь на ночь в конюшню?

– Нет-нет, вы все поняли совершенно правильно, но лошадь приведет позже Тимоти – тот самый молодой человек, который приехал со мной.

– А-а, молодой человек приведет ее, понимаю. – Теперь его взгляд устремился к седлу, лежащему на заднем сиденье машины. Если он и обратил внимание на плебейский блеск цирковых украшений, то ничем этого не выказал. – Вижу, седло вы привезли сами. Йозеф отнесет его на место, а тем временем, я уверен, вы пожелаете посмотреть, где мы устроим вашу лошадь.

– Мне кажется… – начала я, но он уже отвернулся и пошел через двор в его западную часть, обращенную к горе.

Там, по всей вероятности, находились надворные постройки и кладовые замка, разделенные большим сводчатым проходом. От ворот к северо-западному углу (насколько я могла видеть) тянулся ряд арочных проемов меньшего размера; один или два из них были перегорожены тяжелыми окованными дверями, а три ближайших к углу открыты. В темной глубине позади центральной арки поблескивало что-то похожее на капот автомобиля, а в соседней нише виднелся еще какой-то экипаж с ярко сияющими спицами колес. Я не сумела как следует разглядеть, что это за экипаж, но, если судить по его высоте, он вполне мог оказаться каретой, которую при случае запрягают шестериком.

Граф с усилием отворил одну из створок ворот, ведущих в сводчатое помещение, которое могло бы принадлежать какому-нибудь собору недавней постройки, и снял с крюка фонарь. Чтобы его зажечь, граф, к моему разочарованию, воспользовался не огнивом, а самыми обычными спичками. Затем, коротко извинившись за то, что вынужден идти первым, он пошел, держа фонарь как можно выше над головой.

Даже после немыслимой чистоты и идеального порядка скаковых конюшен, которыми владел дедушка Тима, я не была готова увидеть подобное чудо. Надо признать, оно несколько обветшало и заросло паутиной, но в колеблющемся свете фонаря величественность пустых конюшен производила сильное впечатление. Казалось, здесь еще витает дух подлинной готики, успевший уже полностью выветриться в самом замке с его современными удобствами. Ощущение старины было настолько реальным, что в воображении тут же возникала зримая картина давно исчезнувшего жизненного уклада.

Можно было подумать, что с тех давних времен здесь оставалось непреложным и неукоснительно соблюдалось единственное правило: прежде всего позаботься о своей лошади, а уж потом – о себе.

Как видно, в Цехштайне на лошадях не экономили. Помещение имело сводчатый купол, как в церковном храме; арки, образующие свод, опирались на колонны из темного камня с разноцветными вкраплениями, вероятно змеевика. Стены были обшиты на приличную высоту панелями из мореного дуба; досками из того же дерева были облицованы перегородки между боксами – стойла как таковые здесь отсутствовали. Над каждым боксом на стене был высечен большой щит, увенчанный гербом, и, насколько я могла разглядеть в тусклом свете, на щитах имелись надписи, выбитые готическим шрифтом. Я не могла их прочесть, но догадалась, что это имена прежних, давно умерших лошадей, некогда обитавших именно в этом боксе. И не приходилось удивляться, что ясли в боксах оказались из мрамора.

Разумеется, конюшня не пустовала. После того как ее перестали использовать по прямому назначению, в боксах и на подступах к ним год за годом постепенно накапливались предметы, вышедшие из употребления. Через открытую дверь в дальнем конце конюшни, куда вел меня граф, был виден расположенный рядом каретный сарай, а в нем – то самое сооружение, которое раньше навело меня на мысль о «карете шестериком». Оно действительно оказалось каким-то старинным экипажем с позолотой на колесах и дверцах. Зато стоявший рядом вполне современный автомобиль, отливающий элегантным глянцем, почему-то выглядел здесь отнюдь не столь неуместно, как можно было ожидать.

Бокс в самом конце конюшни был пуст и чисто выметен. Рядом с вымытыми яслями лежал ворох соломы. Старый граф поднял фонарь повыше, и я увидела имя, выбитое на щите над боксом: «Гране». Мой титулованный провожатый ничего не сказал, и я не стала спрашивать, но у меня было полное впечатление, что и денник, и ясли вычищены не только в честь моего пегого пациента и что порядок здесь поддерживается постоянно. Судя по виду, надпись была вырезана недавно, да и металлический ларь для зерна у стены, рядом с дверью в каретный сарай, выглядел относительно новым.

– Взгляните, – сказал граф, – здесь сбоку есть колышек для уздечки. Йозеф покажет вашему человеку, куда можно положить седло и где брать корм.

Я уже раньше решила, что пегому будет полезно попастись ночью на воле, и приметила славный маленький альпийский лужок, очень удачно защищенный деревьями и расположенный не далее сотни ярдов от моста, но мне, конечно, не хватило духу сказать это графу. Я поблагодарила его, выразила восхищение конюшней и, пока он провожал меня обратно к выходу, выслушивала его благодушные воспоминания о минувших днях. Перед дверью он остановился и пропустил меня вперед, затем повесил фонарь на прежнее место, оставив его зажженным.

– Ваш человек, разумеется, должен погасить его, когда закончит здесь свои дела…

Он внезапно замолчал и точно так же, как Шандор несколькими часами раньше, воззрился на «драгоценность», приколотую к моей блузке. Однако в отличие от Шандора он выразил свой интерес куда более тактично:

– Простите, я залюбовался вашим драгоценным украшением. Очень красивая вещь.

Я засмеялась:

– По правде говоря, не такое уж оно драгоценное – просто безделушка, сувенир… Эту брошку мне подарили в цирке, на память. Вероятно, мне следовало кое-что объяснить вам раньше. Жеребец, за которым я присматриваю, некоторое время выступал в цирке, но недавно получил травму. Хозяева оставляют его на пару дней под моей опекой, ну а это, – я дотронулась до брошки, – видимо, надо рассматривать как знак признательности за оказанную помощь. Всего лишь стекляшка, но она мне очень понравилась, и ее сняли для меня с седла лошади. Правда, красивая?

– Очень. – Он извинился и наклонился к брошке ближе. – Да-да, вероятно, следует все же признать, она не настоящая. В противном случае вы вряд ли стали бы ее носить, а спрятали бы под замок для сохранности. В конце концов, лучшая драгоценность – та, которую можно носить без боязни. Но мое внимание привлекло то, что эта вещица показалась мне знакомой. Пойдемте со мной, я хочу вам кое-что показать.

Он быстрым шагом повел меня обратно через двор и вверх по ступеням крыльца; затем мы пересекли холл и вошли в дверь с надписью «Личные покои».

Внутренние помещения этого крыла замка в чем-то напоминали конюшню. Разумеется, здесь и речи не могло быть о пыли, паутине и хламе, но сохранялось то же общее ощущение, будто время остановилось лет пятьдесят назад. Более того, несмотря на наличие в замке электрического освещения, впору было подумать, что эту уступку современным требованиям некто претворял в жизнь крайне неохотно: не зря же он выбрал столь маленькие, тусклые лампочки и расположил их на таком большом расстоянии друг от друга.

Старый граф, не замедляя шага, повел меня вверх по изящно изогнутой лестнице и остановился на просторной площадке, где висел огромный портрет дамы в атласном платье времен императрицы Марии-Терезии – с многочисленными оборками и пышным жабо. Портрет был написан не в натуральную величину, а как бы с солидным увеличением, и потому, несмотря на скудное освещение (горела только одна лампочка ватт на сорок), каждая деталь была хорошо различима.

– Вот, вы видите сами… – сказал старый граф, указывая на картину.

И я действительно увидела. Может быть, художник умышленно выписал брошь более яркой, чем все остальное, или лак в этой части картины по какой-то прихоти времени сохранил свою прозрачность, но только на фоне потускневших красок она выделялась с удивительной отчетливостью: большая брошь, скрепляющая кружева на груди дамы, почти в точности повторяла ту, что была на мне. Та же золотая филигрань и такой же голубой камень в центре, окруженный множеством мелких бриллиантов, а еще – пять свисающих подвесок. Единственное серьезное отличие заключалось в том, что никому бы и в голову не пришло усомниться в подлинности драгоценностей дамы на портрете. Разве могла бы такая особа – с колючими светлыми глазами и габсбургским подбородком – нацепить на себя финтифлюшки с циркового седла?

– Господи, до чего же они похожи! – воскликнула я. – Кто эта дама?

– Моя прабабка. То же самое украшение можно увидеть на двух других портретах, но, к сожалению, они не здесь, иначе я бы их вам показал. Оба портрета находятся в Мюнхенской картинной галерее.

– А сама брошь?..

Его ответ быстро развеял всякие бредовые фантазии, которые уже зашевелились в моей голове, – о похищенном сокровище, превратившемся в цирковую бижутерию и под конец угнездившемся у меня на плече…

– Увы, тоже в Мюнхене, как и большая часть моих фамильных драгоценностей. Возможно, когда-нибудь вам представится случай их посмотреть. – Он улыбнулся. – Но пока, я надеюсь, вам доставит удовольствие то, что вы будете носить самую знаменитую из них. Это подарок царя, и с ним связана романтическая история – скорее всего, выдуманная… Но предание продолжает жить, и с этого украшения много раз делали копии.

– Когда-нибудь я специально поеду в Мюнхен, чтобы посмотреть на нее, – пообещала я, когда мы собрались уходить. – Это действительно необычайно интересно! Огромное спасибо вам за то, что показали мне портрет. Теперь я стану ценить свой сувенир еще больше: он будет напоминать мне о Цехштайне.

– Это очень мило с вашей стороны, дорогая. Ну, не буду больше вас задерживать: вы, вероятно, хотите встретить своего спутника. Но может быть, когда-нибудь потом вы доставите мне удовольствие показать вам весь замок? У нас здесь сохранились кое-какие ценности, и, возможно, они покажутся вам интересными.

– Буду очень рада. Спасибо.

С тем же слегка рассеянным видом он учтиво проводил меня вниз по лестнице обратно в холл. Там за большим столом, превращенным в конторку гостиничного вестибюля, теперь сидела женщина средних лет, плотная и низенькая, с седеющими волосами, туго стянутыми на затылке. Между отвислыми щеками, словно осьминог за камнями, прятался маленький ротик-клювик. Она перелистывала пачку бумаг, схваченных большой металлической скрепкой, и время от времени делала какие-то записи. При нашем появлении она и не подумала изобразить приветливую улыбку, с которой гостиничный персонал обычно встречает постояльцев, и у нее на лице появилось выражение холодного недоумения.

Позади меня послышался мягкий голос графа:

– А, вот ты где, моя дорогая!

– Я была на кухне. Ты меня искал?

Значит, это, должно быть, графиня. Вероятно, надевая белую блузку и широкую цветастую юбку, которые больше подошли бы кому-нибудь в возрасте Аннализы, она полагала, что именно такой наряд подобает ее новому положению владелицы гостиницы. Она, как и муж, говорила на английском, но, в отличие от него, ее голос был чуть резковат и пронзителен, и в нем угадывались нотки постоянного раздражения.

Она использовала мое присутствие, чтобы дать выход своему недовольству, хотя и в несколько завуалированной форме:

– В наше время, увы, за всем приходится следить самой. Рада с вами познакомиться. Надеюсь, вам здесь будет удобно, хотя, боюсь, именно сейчас обслуживание оставляет желать лучшего. Но в сельской местности жизнь усложняется с каждым днем, даже с этими современными новшествами. Найти местную прислугу очень трудно, а работники, которых мы нанимаем в городе, не желают застревать в такой глуши, как у нас.

Она пустилась в подробное повествование о своих домашних заботах; я вежливо слушала и время от времени произносила нечто невразумительное, как бы выражая ей сочувствие. Мне и прежде неоднократно доводилось слышать подобное ворчание от владельцев отелей у себя дома, но с таким сгустком жалоб я столкнулась впервые. Я уже призадумалась, не следует ли мне, ради облегчения хозяйской участи, предложить самой стелить себе постель. Когда поток ее претензий к судьбе наконец иссяк, я попробовала высказаться в утешительном тоне:

– Но ведь здесь действительно чудесно. У меня прелестная комната. Да и весь замок удивительно красив, и, насколько я могу судить, вам удается сохранять его в превосходном состоянии. По-моему, пребывание в настоящем замке – таком, как этот, – возвышает душу и должно оставлять неизгладимое впечатление! Вероятно, в прежние времена он был великолепен.

Ожесточение, сквозившее в резких чертах ее лица, уступило место более мягкому сожалению.

– Ах, эти милые прежние времена. Теперь иногда кажется, что они были очень давно.

Граф вступил в разговор:

– Я показывал миссис Марч портрет графини Марии.

– Вот и прекрасно. Как ни печально, лучших портретов здесь больше нет. Чтобы выжить в новых условиях, приходится прибегать к таким способам, которые раньше мы сочли бы неприемлемыми. – Она пожала плечами. – Все лучшее, что у нас было, давно утрачено, миссис Марч.

Я что-то промямлила, чувствуя неловкость и даже раздражение. Так обычно и случается в обществе человека, который выкладывает первому встречному все свои горести. Очевидно, я нарвалась на одну из тех вечно неудовлетворенных натур, которые холят и лелеют свои обиды. Для такой особы хуже всего – узнать, что беспокоившая ее проблема благополучно разрешена. Эти несчастные так уж устроены: им просто жизнь не мила, если нет повода поплакать кому-нибудь в жилетку. Я уже и раньше задумывалась: не дошло ли в такой форме до наших дней языческое суеверие, заставляющее подобных людей опасаться даже маленьких удач из страха навлечь на себя гнев и зависть богов? Или, быть может, все дело в том, что, по их представлению, трагическое начало само по себе более значительно, чем комическое, и роль короля Лира их привлекает больше, чем роль Розалинды[45].

Я спросила:

– Простите, графиня, вы не получали для меня какого-нибудь сообщения от моего мужа? Он надеялся, что сможет к вечеру сюда добраться.

– От мистера Марча? Ах да… – Она снова принялась рыться в бумагах, лежащих на столе. – Одну минуту… Он прислал вам телеграмму. О, вот она. – Она вручила мне бланк с телеграммой, которая, разумеется, оказалась на немецком языке.

– Может быть, вы будете столь добры и переведете ее на английский?

– Здесь только сказано: «Сожалею вынужден отменить предварительный заказ на сегодняшний вечер», – прочитала графиня. – Но есть еще одна, для вас, если я сумею ее найти… Да, нашла.

Эта телеграмма была на английском: «Очень жаль пока не могу приехать непременно еще свяжусь люблю Льюис».

Я выронила ее на стол и, заметив, что колючие серые глазки графини с любопытством за мной наблюдают, поняла: на моем лице, очевидно, крупными буквами написано, до какой степени я разочарована. Пришлось взять себя в руки.

– Какая жалость. Он только сообщает, что пока не может приехать, но даст о себе знать. Полагаю, он позвонит мне завтра или, возможно, даже сегодня. Большое спасибо вам… Теперь, я думаю, мне стоит выйти и посмотреть, не появился ли мой юный друг с лошадью. – Я улыбнулась графу. – Еще раз спасибо.

Я быстро повернулась, чтобы уйти. У меня не было желания задерживаться и объяснять графине все про лошадь. Но если она и намеревалась поинтересоваться моим последним заявлением, это ей не удалось, так как ее муж успел переменить тему разговора:

– Дорогая, ты говорила, что ждешь сегодня еще одного гостя? Кто он?

– Тоже англичанин. Какой-то мистер Эллиот.

Слава богу, я уже повернулась к ним спиной и торопливо пересекала холл, иначе мне нипочем не удалось бы скрыть от них свое крайнее удивление. Считая часы до встречи с Льюисом, я совершенно забыла о его другом, вымышленном имени, хотя он упоминал, что ему, возможно, еще придется им воспользоваться.

От неожиданности я резко остановилась, однако сделала вид, будто споткнулась о край ковра, а затем, не оглядываясь, снова направилась к двери. Но теперь я уже не спешила и на подходе к порогу услышала голос графини:

– Он только что звонил. Он может занять комнату… – (Номер комнаты я не расслышала.) – Она готова. Надо предупредить Йозефа, когда он вернется. – Дальше она перешла на немецкий, но, кажется, я поняла и следующие слова: – Он не будет здесь к ужину и не смог назвать точное время, когда приедет, но предполагает, что это может быть довольно поздно.

Когда он наконец пришел, я уже спала и не слышала, как открылась и закрылась наружная дверь, но, когда отворилась внутренняя дверь, ведущая из маленькой прихожей в комнату, я, по-видимому, сразу проснулась.

В комнате было темно; тяжелые портьеры на окне плотно задернуты, и амбразура башни не пропускала лунный свет. Я услышала, как тихо за ним закрылась дверь; затем он остановился в нерешительности, вероятно пытаясь сориентироваться в темноте. Он не стал искать выключатель и, наверное, все-таки сумел что-то разглядеть, так как старые половицы заскрипели и шаги начали приближаться к кровати.

Я сонно сказала:

– Дорогой, иди сюда, – и повернулась, на ощупь отыскивая лампу у изголовья кровати.

Внезапно все звуки прекратились.

– Льюис? – спросила я, найдя в этот момент выключатель.

Тонкий луч карманного фонарика, ударивший прямо в глаза, ослепил меня. Раздался быстрый шепот:

– Лежи смирно. Убери руку с выключателя. – Он еще не успел договорить, как я инстинктивно нажала кнопку и вспыхнул свет.

Это был не Льюис. В каких-нибудь восьми футах от изножия кровати стоял, сжимая в руке фонарик, Шандор Балог.

– Что вы здесь делаете? Кого ищете?

От испуга и потрясения я заговорила пронзительно громким голосом. Он застыл на месте, очевидно почувствовав, что, если сделает еще хоть один шаг, я окончательно потеряю голову от страха и заору. Он убрал фонарик в карман.

– Не дергайся, поняла? Не вздумай кричать, а то…

Я зашипела от злости:

– Вон отсюда! Сейчас же! Слышите? Немедленно вон из моей комнаты! – И я спешно перекатилась по кровати, чтобы добраться до телефона на ночном столике.

Вот теперь он бросился вперед и в два шага оказался рядом с кроватью, перехватив левой рукой мое запястье, прежде чем я успела коснуться телефонной трубки. Второй раз за сегодняшний вечер мне довелось испытать силу этих рук, и на этот раз его хватка была грубой и безжалостной.

– Прекрати, я сказал! – Он резко вывернул мою руку и отшвырнул меня назад на подушки.

Тут я завопила что было мочи. Кажется, я выкрикивала имя Льюиса, пока пыталась сдвинуться на другой конец кровати, подальше от Шандора, но он вновь рванулся следом и, поймав меня за руку, рывком опрокинул на подушки; когда же я открыла рот, чтобы снова закричать, он с размаху ударил меня по лицу.

От удара я больно стукнулась о спинку кровати. Как только я попробовала приподняться, последовал новый удар. Точно не помню, но, кажется, я больше не сопротивлялась. В любом случае это было бы бесполезно. Несколько следующих минут я была скована шоком, страхом и болью; оставив всякую надежду убежать или позвать на помощь, я, вжавшись в подушки, старалась (без особого успеха) свободной рукой защитить лицо. Даже не знаю, бил ли он меня еще. Думаю – да, но в конце концов, увидев, что я полностью усмирена и запугана, он выпустил мою руку и отступил на полшага от кровати.

Я прижала ладони к избитому лицу и никак не могла унять дрожь, сотрясавшую мое тело.

– Посмотри на меня.

Я не шевельнулась.

Его голос изменился.

– Посмотри на меня.

Медленно, словно опасаясь содрать кожу на щеках, я отняла руки от лица и посмотрела на него. Теперь он стоял в ногах кровати, как раз на границе освещенного ночником пространства, но я понимала, что ему ничего не стоит достать меня молниеносным прыжком тренированного акробата; к тому же я все равно не могла бы убежать из-за пистолета, который он держал в правой руке.

Пистолет слегка передвинулся.

– Видишь это?

Я молчала, но и без слов было ясно, что я хорошо разглядела предмет у него в руке.

Он сказал:

– Вы только что убедились, что в таком месте, как это, кричать практически бесполезно. Между вами и коридором – две двери, да и стены, полагаю, в полметра толщиной. К тому же в любом случае здесь присутствует только этот мальчик, не так ли? Он довольно далеко, в другом конце коридора, и наверняка спит как младенец… но даже если вы, мадам, успели его разбудить, то ему будет только хуже. Понимаете?

Я поняла очень хорошо и на этот раз кивнула.

– Превосходно… если же вы попробуете снова дотронуться до телефона, вам это дорого обойдется.

– Что вам надо? – Я хотела, чтобы это прозвучало с гневным достоинством, но вышло нечто вроде слабого шепота.

Я откашлялась и попыталась еще раз – и опять ничего похожего на мой собственный голос. Я заметила, что он улыбается. При виде этой улыбки где-то внутри меня зажглась искорка гнева, посылая слабый проблеск тепла сквозь холод и страх.

– Вы кого-то ждали, если я не ошибаюсь. – Улыбка стала шире. – Или мадам принимает радушно всех, кто приходит к ней в комнату?

Он облокотился на спинку кровати, небрежно держа пистолет и глядя на меня презрительно и в то же время оценивающе. Маленькое пламя у меня в душе вспыхнуло и начало разгораться. С удовлетворением убедившись, что мой голос теперь звучит твердо и холодно, я процедила:

– Вы, по-моему, могли заметить, насколько радушно я встретила вас.

– Ах да, конечно, такая добродетельная леди. Вообразили, что муж все-таки приехал, да?

Итак, его первое замечание было просто пошлой хулиганской издевкой. Такой же оскорбительный смысл он каким-то образом ухитрился вложить в свои последние слова, а я мимоходом успела подумать: почему это ни одной нормальной женщине не нравится, когда ее называют добродетельной? Но моя ирония быстро улетучилась вместе со всеми сиюминутными страхами, когда он упомянул моего мужа. Я начала размышлять.

Этому бандиту было известно, что Льюис должен приехать, и он узнал, что тот задерживается. Следовательно, он вломился ко мне в комнату, явно рассчитывая застать меня одну… Не имея каких-либо дополнительных сведений, я была вправе допустить, что Шандор Балог – тот самый противник, который фигурирует в секретном расследовании Льюиса и имеет непосредственное отношение к загадочной драме в цирке. И если он пришел выведать что-нибудь насчет Льюиса, то скоро для меня многое прояснится. Сердце билось так, словно хотело выскочить из груди. Я сглотнула и проговорила довольно уверенным тоном:

– Вы же пришли сюда не ради того, чтобы меня оскорблять. Так зачем вы пришли? Какое вам дело до того, когда должен приехать мой муж?

– Никакого, моя дорогая леди, за исключением того, что я вряд ли сумел бы прийти… как сейчас… будь он здесь.

– Но как вы определили, что его здесь нет? Если на то пошло – как вы вообще узнали о его приезде? Я никому в цирке не говорила.

Он быстро пожал плечами. Его атлетическое сложение сейчас особенно бросалось в глаза. Разумеется, он сменил свой артистический костюм, но был все так же одет в черное – в темные обтягивающие брюки и черную кожаную куртку, которая сидела на нем как влитая и почему-то усиливала его сходство с диким зверем.

– Вы же не думаете, что я стал бы соваться в такое местечко, как это, не разузнав сначала все как следует? Некоторые из слуг живут в деревне. Они были на представлении, и не составило никакого труда потом разговорить их и выяснить, какие здесь постояльцы. В этой части света нет привычки запирать на ночь двери отелей; кроме того, я предположил, что, раз им вечно не хватает персонала, маловероятно, чтобы здесь дежурил ночной портье… во всяком случае, он не торчит там целую ночь. Так что мне оставалось только войти и заглянуть в регистрационный журнал, чтобы выяснить номер вашей комнаты, а заодно удостовериться, что ваш муж все еще не приехал. – И снова та же ухмылка. – Поэтому не стоит меня запугивать, мадам, убеждая, что сейчас войдет муж и схватит меня здесь. Но если даже и так… – он тряхнул пистолетом, – я могу справиться с ним так же легко, как с вами, разве нет?

«Нет, безмозглая скотина», – подумала я, но вслух не сказала. Я не хотела показать, какое чувство облегчения сейчас испытывала. В чем бы ни крылась причина его появления, было ясно: он не искал встречи с Льюисом; к тому же он явно не отождествлял Льюиса с Ли Эллиотом. Едва ли он мог выяснить, что в замке ожидается Эллиот: я ведь знала, что Йозефу об этом должны были сообщить только после его возвращения из цирка, а к тому времени прислуга, живущая в деревне, уже должна была покинуть отель. Итак, Льюис был на пути сюда, хотя Балогу это осталось неизвестным, и вместо неловкого испуганного туриста, каким, видимо, он представлял себе моего мужа, ему придется столкнуться с профессионалом, который будет по крайней мере раза в два покруче его самого.

Я сказала:

– Замечательно. Вы добились своего. Вы меня напугали, побили и совершенно недвусмысленно показали – мне придется делать то, что вы велите. Так, может быть, пора уже объяснить, в чем дело? Зачем вы сюда явились? Что вам нужно?

– Седло, – сказал он.

Я уставилась на него:

– Что?

– Седло. Когда я увидел на вас ту самую брошку, я даже не предполагал… но потом Элмер рассказал мне о лошади и добавил, что седло вы тоже забрали с собой. Где оно?

– Не понимаю. Зачем оно вам?

– Вас никто и не просит понимать. Просто отвечайте. Куда вы его дели?

Я молча смотрела ему в лицо. Внезапно мне показалось, что я все поняла; и теперь очень важно было последить за собой, чтобы даже нечаянно не взглянуть в сторону туалетного столика, где лежала в ящичке завернутая в платок горсточка «драгоценностей», срезанных сегодня с конской сбруи.

– Седло в конюшне, – заявила я, надеясь, что тон у меня был достаточно удивленным. – Где же еще ему быть?

Он нетерпеливо дернулся, но в этом быстром, едва уловимом движении было заключено столько затаенной ярости, что я вжалась в подушки.

– Врете. Разумеется, я сначала побывал там. Не надо меня за дурака держать. Один из работников сказал мне, что у старика все еще сохранились конюшни, поэтому я отправился прямо туда, чтобы осмотреться. Я видел, как вы пустили лошадь пастись на склоне горы, и смекнул, что седло, скорее всего, находится в стойле. Однако там и следа его нет. Вы специально приволокли седло сюда, чтобы покопаться в нем без помех? Где оно?

– Зачем мне в нем копаться? Оно в конюшне, в ларе для зерна.

– В ларе для зерна? Что еще за сказки? Не смейте мне врать, дурочка, а то…

– Какой смысл мне врать? Я всего лишь хочу, чтобы вы убрались отсюда как можно быстрее. Не знаю, зачем вам нужно седло, и меня это не волнует. Я не настолько глупа, чтобы драться за него – тем более без малейшей надежды на успех. Говорю вам чистую правду: я положила его в ларь для зерна. В конюшне есть крысы, я видела следы их пребывания и не хотела оставлять седло им на съедение. К вашему сведению, эти ящики обычно делают из металла исключительно ради того, чтобы уберечь зерно от крыс. Вы найдете седло в ящике рядом с дверью в каретный сарай. – Все это время я придерживала одеяло на груди и теперь демонстративно его расправила горделивым, как мне казалось, движением, давая понять, что разговор окончен. – А теперь не соизволите ли убраться отсюда ко всем чертям?

Но он остался на месте и уже знакомым движением повел пистолетом:

– Вставай и одевайся.

– Что-о?

– Что слышала. Поторапливайся.

– Зачем это? О чем вы говорите? Что вы собираетесь делать?

– Пойдешь со мной.

Я все так же крепко удерживала одеяло под подбородком, но чувствовала, что мое высокомерие потихоньку тает и меня снова начинает трясти.

– Но я… я же сказала вам правду. Зачем бы я стала врать? Говорю вам, седло находится в ларе для зерна. Почему бы вам самому не спуститься туда, взять его и уйти?

Снова это нетерпеливое движение, полное угрозы.

– Ты думаешь, я так просто уйду, а ты останешься здесь и поднимешь весь дом на ноги? Пойдем вместе, и не смей спорить! Делай, как я говорю, и вылезай из постели! – Рукой с пистолетом он указал на ту сторону кровати, которая была дальше от телефона и двери.

Выбора у меня не было. Я медленно стянула с себя одеяло и встала на пол. Моя ночная рубашка была из двухслойного нейлона, но я чувствовала себя раздетой догола. Помнится, я ощущала не столько стыд, сколько полную беззащитность. Должно быть, именно это чувство вынудило первого нагого человека сделать себе оружие. Возможно, будь пистолет в моей руке, я бы чувствовала себя вполне одетой.

Я взяла свои вещи:

– Оденусь в ванной.

– Оденешься здесь.

– Но я не смогу…

– Черт тебя побери, перестань спорить. Давай одевайся. Я спешу.

Презирая себя за просительный тон, я сказала:

– Ладно, но не могли бы вы хотя бы отвернуться?..

– Не будь идиоткой. Я не собираюсь тебя насиловать. Все женщины одинаковы. По-вашему, у нас и на уме ничего нет, кроме ваших прелестей. Пошевеливайся.

Мне оставалось лишь следовать принципу: то, чего мы не видим, не существует. Я повернулась к нему спиной, но все равно как будто кожей чувствовала – он за мной наблюдает. Даже не знаю, что бы я сделала, попробуй он только сдвинуться с места… и плевать мне на его пистолет.

Однако он не шелохнулся, застыв, словно каменное изваяние, в трех ярдах от меня; и все то время, пока я неуклюже, с трудом напяливала на себя одежду, пытаясь дрожащими пальцами управиться со всеми застежками, я ощущала его взгляд. Я не стала надевать платье, в котором была днем. Он позволил мне взять из шкафа слаксы, свитер и теплую куртку с капюшоном. Я натянула все это на себя и застегнула молнию. Теплое прикосновение шерстяных одежек принесло удивительное утешение, а когда я влезла в ботинки, то уже достаточно осмелела, чтобы снова обратиться к нему:

– Ну, достанете вы седло, и что тогда?

– Тогда и посмотрим.

Я застыла. Физический страх перед ним был таким откровенным, что я утратила способность трезво оценивать ситуацию, но теперь, поставленная перед необходимостью покинуть уютную светлую комнату и отправиться в темноту с этим свирепым головорезом, я почувствовала, что мой разум усиленно заработал, раскладывая факты по полочкам и суммируя их с точностью кассового аппарата.

Лошадиное седло, усыпанное «драгоценными камнями»; интерес Шандора к этому седлу (все-таки правильной была моя мысль, что человек такого типа не станет мальчиком на побегушках у Аннализы); разговор об украшениях, «пришитых на живую нитку»; да еще эта брошка, которая едва держалась и которую Элмер оторвал, чтобы вручить мне; то, как смотрел на нее Шандор… по-видимому, он тут же взял в оборот Элмера, но сумел лишь узнать, что вся сбруя целиком, вместе с драгоценностями, укатила в замок Цехштайн. И вот теперь Шандор спрашивает меня, не «копалась» ли я в седле. Да, все сходится, плюс другие факты, которых он (пока еще) не знает: интерес графа к моей брошке и портрет графини Марии с сапфировой брошью, которая хранится в Мюнхенском музее…

А вдруг ее там уже нет? Если Шандор Балог действительно совершил кражу подобного масштаба, где он мог спрятать эти драгоценности надежнее, чем среди мишурного блеска обычной цирковой амуниции? Если же он – что казалось более вероятным – был просто курьером у воров, есть ли лучший способ вывезти их из страны?

Таким образом, мой невинный интерес к лошади втолкнул меня прямиком – и, как назло, вопреки всем наказам Льюиса – в самое средоточие этого опасного дела. Если бы Шандор поверил мне на слово и снова прогулялся в конюшню, я успела бы сходить за помощью в крыло для прислуги, прежде чем он обнаружит отсутствие драгоценностей в указанном ему месте и вернется обратно, чтобы добраться до них – и до меня. Но он уводит меня с собой; я буду в конюшне с ним наедине, когда он вытащит седло из ларя и увидит, что лишился своего сокровища.

Не стоило также забывать, что у Шандора в этом деле слишком многое было поставлено на карту. Он только что продемонстрировал, насколько безжалостным может быть, и я не сомневалась – он способен на худшее. Я была уверена, что этот человек может без всяких колебаний пойти и на убийство.

Убийство… При этой мысли все остальные факты окончательно встали на место: и сгоревший дотла фургон, и предсмертные слова Францля – хозяина лошади; и упорное бормотание (неправильно истолкованное Льюисом и Аннализой) о седле Неаполитано Петры. Возможно, Францль и пытался (как думала Аннализа) признаться в краже лошади, но его настойчивое возвращение к такой, казалось бы, обыденной мелочи, как седло, означало лишь одно: забыв в последние минуты перед смертью, что имя лошади им ни о чем не говорит, он отчаянно порывался рассказать о своем открытии – том самом, из-за которого убили и его самого, и Пола Денвера вместе с ним. Выходило так, что в старой истории пегого коня скрывались более животрепещущие сведения, чем мы могли вообразить, – сведения, относящиеся к тайной миссии Льюиса.

В таком случае на счету Шандора Балога уже две смерти, и сейчас он вряд ли остановится еще перед одной.

Ну уж нет, никакие драгоценности не стоят того, чтобы умирать за них. А с каждой минутой промедления Льюис все ближе и ближе, и любая проволочка мне на руку.

Я торопливо проговорила:

– Минуточку. Это седло, ради которого вы так хлопочете… я знаю, зачем оно вам понадобилось.

Это заставило его остановиться.

– Что ты знаешь?

– Про драгоценности, похищенные вами. Брошка, которую Элмер снял с седла и отдал мне, она ведь из них, верно?

Велико было искушение поразить его еще больше рассказом о том, каким образом я опознала драгоценности, но я не хотела подвергать опасности старого графа, а при нынешних обстоятельствах любой намек на то, что ему кое-что известно о броши, мог сослужить плохую службу. Да и свою голову не стоило подставлять, показав, как много я знаю о Францле. Я поспешила продолжить:

– Вы себя выдали, когда мы столкнулись около вагончика Аннализы; с чего вдруг вы стали бы интересоваться, куда делась стекляшка, снятая с седла? А после отправились за этой стекляшкой сюда наверх… Это же очевидно, и я была бы воистину дурой, если бы не поняла. Ладно, меня это не касается, драгоценности не мои, и я вовсе не намерена рисковать ради них. Если вы все-таки притащите меня в конюшню и я покажу вам седло, толку не будет. Вы же не думаете, что я взяла бы это седло, сплошь расшитое цирковыми блестками? Я сняла эти украшения.

– Украшения, – произнес он. – Украшения… Ты сняла украшения с седла?

– Ну да. Я предлагала Аннализе положить их в коробку, чтобы впоследствии переслать их на ее адрес в Инсбруке, но она отказалась. Можете их забрать; по мне – так хоть все забирайте. Только уйдите из моей комнаты и оставьте меня в покое. Вы сможете пересечь границу через несколько часов, да и с чего бы вам волноваться? Просто уходите и прихватите их с собой.

Он продолжал таращиться на меня как на полоумную. В его темных суженных глазах я заметила проблеск внезапно вспыхнувшей мысли, словно он начал прикидывать в уме некие возможности. Надо было быстро помешать его размышлениям, пока он не додумался до чего-нибудь особенно подлого. Если я отдам ему драгоценности, сумею как-нибудь выпроводить его из комнаты, запереть за ним эту массивную дверь… Он может почувствовать себя в безопасности, станет готовиться к переходу границы и при этом будет уверен, что здешние его художества известны только двум беспомощным иностранцам – мне и Тимоти. Особенно рассчитывать на это не стоило, но ничего другого я не могла придумать. Неожиданно я поймала себя на мысли: как странно, что Льюис и его авторитетная контора взялись за расследование преступления такого рода, но, если это действительно тот, за кем охотился Льюис, я не настолько глупа, чтобы думать, что могу с ним справиться. Я знала, чего бы хотел от меня Льюис: чтобы я оставалась в безопасности, дождалась его, а затем помогла ему сесть на хвост Шандору.

Я поспешно повернулась к туалетному столику, выдвинула ящик и извлекла оттуда сверкающую кучку камней, завязанных в узелок из чистого носового платка. Я надеялась, что он не заметит отсутствия сапфировой брошки.

Впервые я приблизилась к нему по собственной воле и, не обращая внимания на пистолет, протянула ему узелок:

– Вот, пожалуйста. Здесь то, что было на седле. Теперь уходите, и от души желаю вам подавиться этими камнями.

Он даже не шевельнулся, чтобы их взять. Потом неожиданно рассмеялся, похоже забавляясь вполне искренне.

Я обескураженно спросила:

– В чем дело? Почему вы не забираете драгоценности?

С нескрываемым презрением он бросил:

– Драгоценности? Эти драгоценности годятся только для лошади. Или, возможно, для женщины. Ну ладно, нечего тянуть время.

Поскольку я так и стояла с украшениями в раскрытых ладонях, он протянул узкую мозолистую руку и подцепил из узелка три или четыре камня. Он перекатил их несколько раз у себя на ладони, так что они ярко засверкали в свете ламп – зеленый, красный и какой-то желтый вроде. Затем он опять засмеялся:

– Изумруд, рубин, а этот – что, желтый алмаз? О да, они очень красивы, эти твои царские драгоценности. – Внезапно улыбка исчезла, и передо мной стоял оскалившийся зверь. – Это стекляшки, дуреха! Думаешь, я стал бы тратить время на подобные вещи? Даже будь они настоящими, каким образом я мог бы сбыть их у себя в стране? Людям, которые там живут, не нужны драгоценности, им нужны иллюзии, да, иллюзии… прекрасные иллюзии для убогих… Иллюзии всегда можно продать.

Легким движением он высоко подбросил стразы, и я услышала, как они, стукнувшись об пол, укатились за оконную портьеру.

– Вы сумасшедший! – воскликнула я.

– Может быть. А теперь пошли.

Я попятилась, чтобы оказаться как можно дальше от него, и уперлась в туалетный столик.

– А если я откажусь? – еле слышно осведомилась я. – Вы в самом деле надеетесь безнаказанно удрать после того, как застрелите меня?

– Ах вот ты про что. – Он бросил на пистолет небрежный взгляд. – Я и не собирался стрелять. Это просто чтобы тебя припугнуть. – Ловкое движение сильных пальцев – и пистолет в его руке перевернулся рукояткой вверх. – Видишь ли, мне было бы достаточно стукнуть тебя разок этой штукой, чтобы ты ненадолго вырубилась, а затем… – Он махнул рукой в сторону окна. – Падать здесь высоко, как я полагаю. – Он улыбнулся мне. – Я этого пока не делаю по единственной причине: мне по-прежнему нужно это седло и я тебе не доверяю, красотка.

Во время разговора он передвинулся к двери и, готовясь ее открыть, взялся за ручку. Склонив голову, он прислушался, затем остановил на мне пронизывающий взгляд узких черных глаз и тихо распорядился:

– Теперь прибери постель и сложи ночную рубашку. К телефону не подходи… Правильно. И подбери эти камешки. Нужно придать комнате такой вид, будто ты оделась и вышла погулять по собственной воле, поняла?

Я повиновалась; казалось, выхода не было. Он наблюдал за мной еще какое-то время, затем осторожно отворил дверь и высунулся в коридор, внимательно прислушиваясь, все ли там тихо. Я ничего не услышала и нагнулась, чтобы поднять красный камень. Два других закатились за тяжелые портьеры, которые закрывали проем башенной амбразуры. К этому моменту он, удовлетворенный моим послушанием, перестал за мной следить: теперь он напряженно всматривался вглубь тихого коридора. На мне были легкие и мягкие туфли; ступая по ковру, я не производила ни малейшего шума. Делая вид, что подбираю другие упавшие камни, я просунула руку за портьеры…

Он не обернулся. Как можно тише я проскользнула между портьерами в темную амбразуру, а затем так быстро, как только могла, нашарила задвижку маленькой дверцы, которая вела на крепостную стену замка.

Защелка открылась беззвучно, и я выскользнула наружу. Конечно, я не рассчитывала таким образом избавиться от преследования; в лучшем случае я могла выиграть несколько секунд. Но все равно выбора у меня не было.

Оставалась только одна возможность: неслышно вынуть ключ из замка, а затем запереть дверь снаружи; мне казалось, что, опасаясь наделать шуму, он вряд ли решится взломать ее или сбить защелку выстрелом. Я понятия не имела, который час, но если Шандор пришел сюда после конца представления, то цирк, надо думать, уже тронулся в путь. Может быть, он все-таки оставит меня в покое, если поверит, что я сказала правду. Должен ведь он сообразить, что самым разумным было бы ему самому спуститься за седлом и убраться отсюда как можно скорее.

Но у меня не было времени проверить эту блестящую теорию на практике. Я даже ключ не успела вытащить из замка, как он сообразил, что я затеяла. Из комнаты, скрытой портьерами, донеслось короткое восклицание, а затем заскрипели половицы: он бросился вдогонку.

Я вскрикнула, захлопнула за собой дверь и помчалась по узкому настилу вдоль зубчатого парапета.

Луна сияла ярко и безжалостно, отчетливо освещая мне путь, но с той же отчетливостью выдавая меня Шандору. Я пробежала всего лишь две трети пути между зубчатой стеной и крутым скатом крыши справа от меня, когда позади распахнулась дверь и раздался окрик:

– Стой, или я стреляю!

Не помню, поверила ли я в то, что он выполнит свою угрозу. Я чувствовала, как ужас леденит спину между лопатками, но ни в коем случае не собиралась останавливаться. Словно вспугнутый заяц, я со всех ног летела к маленькой дверце, которую увидела в следующей башне. Я слышала, как он перепрыгнул через ступеньку прямо на каменную дорожку, по-кошачьи мягко приземлившись. Еще три шага, и я была у башни. Спотыкаясь, я взбежала по ступенькам, схватилась за ручку и толкнула дверь изо всех сил. Дверь была заперта.

У меня чуть ноги не подкосились. Он приближался и уже был на полпути ко мне. Револьвер он засунул в карман, и обе руки у него были свободны. Внезапно меня осенило: надо лезть прямо наверх по крутому скату черепичной крыши, который находился рядом со мной. Мне показалось, что риск не так уж велик: черепица сухая и туфли у меня на резиновой подошве, а если я поскользнусь, то всего лишь упаду снова на дорожку. Но по ней надвигался Шандор.

А внизу за парапетом таились мрак, пустота и дальше – глубокая река. Неожиданно я увидела ступени: узкая изогнутая лестница опоясывала выступающую часть башни. Она попалась мне на глаза еще днем, но я про нее забыла. Я кинулась вверх по лестнице (другого пути все равно не было) и, обогнув башню, скрылась с глаз Шандора, прежде чем он оказался у нижней ступеньки: говорят, что от страха у людей порой вырастают крылья. Видимо, со мной случилось именно это; к тому же не стоило забывать, что Шандор – будь он хоть трижды атлетом – должен был с ног валиться от усталости, дважды исполнив свой номер в течение минувшего дня. Но так или иначе, в жуткой гонке по спирали преимущество пока сохранялось за мной. При лунном свете это давалось мне с легкостью, и, даже когда мы повернули на неосвещенную сторону башни, меня поддерживало странное ощущение, что я не могу оступиться, хотя слышала, как спотыкается мой преследователь. Вдруг он грубо выругался, потом остановился, тяжело дыша, и выкрикнул какую-то угрозу или команду. Еще один, последний, пролет лестницы – и я очутилась на открытом свинцовом настиле плоской крыши, на самом верху замка.

Я не могла тратить время на раздумья и даже не рискнула остановиться, чтобы посмотреть, где я нахожусь и что там впереди. У меня осталось лишь смутное впечатление залитой лунным светом плоской крыши, между свинцовыми пластинами которой вздымались всевозможные гребни и скаты кровли, выложенной черепицей и отсвечивающей ледяным блеском, а также башенки, позолоченные шпили, дымоходные трубы под колпаками и повсюду – огромные цилиндры открытых печных труб, будто жерла пушек, бессмысленно нацеленных в небо. В холодном свете луны все это походило на призрачный мир из ночного кошмара – такой же хаотичный и нереальный.

Я ринулась к ближайшему укрытию – туда, где за большим скоплением печных труб виднелся крутой откос крыши. Шандор был уже близко: его голова почти поравнялась с кромкой крыши. Заметив меня, он снова выкрикнул что-то срывающимся голосом. Мне были видны его голова и плечи, и ему оставалось подняться только на пять или шесть ступенек. Помнится, я тогда вообще не думала, а действовала по какому-то наитию. Свинцовый настил, по которому я бежала, был ребристым, причем ребра выступали вверх на два-три дюйма примерно через каждые шесть футов, и около одного из них валялся застрявший здесь обломок трубы. Я остановилась, нагнулась к этому обломку и, взявшись за него обеими руками, с трудом перевалила этот железный цилиндр через ребро кровельного листа и подтолкнула так, чтобы он покатился прямо к верхушке лестницы.

Труба покатилась именно туда, куда надо, и, с грохотом стукнувшись о верхнюю ступеньку, загремела вниз. Должно быть, она угодила Шандору в ноги и тот потерял равновесие, так как голова и плечи исчезли и сразу же последовал сбивчивый перестук каблуков, сопровождаемый шквалом отрывистых проклятий, а также скрип ветхих железных перил, когда на них налетел Шандор.

Я не стала дожидаться дальнейших событий. Устремившись под защиту труб, я успела расслышать, как мой импровизированный снаряд, в свою очередь, ударился о железное ограждение; затем, спустя несколько секунд, где-то внизу на скалах раздался грохот и звон разлетевшейся трубы, а чуть позже – затихающий шум, с которым ее куски падали в реку.

К этому времени я уже миновала скопление труб и поспешила скрыться в тени крутого ската.

Итак, я выиграла минуту-другую, но вряд ли могла надеяться, что сумею продержаться достаточно долго – пока суматоха не привлечет внимания. Мне требовалось срочно найти дорогу вниз. Шандор, вероятно, – и с полным на то основанием – пребывал в уверенности, что я не стану выбираться тем путем, каким пришла. Но если имеется одна наружная лестница, вполне может подвернуться и вторая…

По-прежнему не замедляя шага, но стараясь не производить шума, я прокралась мимо двух огромных труб, затем через темный участок, на который падала тень от шестиугольной башни, и после этого выбежала к парапету. Если там существует какая-нибудь лестница, то, как мне казалось, она находится снаружи. У меня даже было смутное ощущение, что я уже видела такую лестницу, но смятение и ужас мешали вспомнить, где именно.

Башня с наружной лестницей, по которой я поднялась сюда, находилась в юго-восточном углу замка на стыке преобразованного в отель центрального здания с южным крылом, которое занимала графская чета. Оказавшись под прикрытием огромных труб, я тут же повернула на север. Там, в северном крыле, спали слуги и можно было рассчитывать на помощь. Кроме того, я надеялась, что северо-восточная угловая башня, представляющая собой точную копию юго-восточной, тоже снабжена лестницей, по которой можно спуститься в северное крыло.

Я уже прошла назад над центральным корпусом половину пути и теперь находилась на уровне своей башни, которую узнала по остроконечной кровле и крылатому дракону, хорошо заметному в лунном свете. Выбрав уголок потемнее, я отважилась там остановиться, чтобы перевести дух и понять, что происходит у меня за спиной.

Шандора я услышала сразу. Он двигался не слишком быстро и находился еще довольно далеко, растерянно рыская по сторонам, как гончая, потерявшая след. Но собака не прекратит преследования, если знает, что добыча где-то поблизости и деваться ей некуда. И Шандор не собирался отказываться от своих намерений.

Но он не мог знать точно, какую дорогу я выбрала. Едва я нацелилась бежать дальше, как услышала, что он остановился. Целую минуту он стоял, вероятно прислушиваясь, и я тоже застыла на месте. Я легко могла себе представить, как он высматривает меня среди причудливых теней – гибкий и сильный, похожий на неведомого хищника в своем черном облегающем костюме.

Он сделал два осторожных шага, затем снова остановился. Я вжалась обратно в свой угол, вцепившись в выемку на поверхности камня, словно надеялась процарапать в его толще норку и спрятаться там. Под моими негнущимися пальцами выкрошился кусок штукатурки. Он остался у меня в руке; это произошло совершенно беззвучно и никоим образом мне не повредило. Но стоило мне только вообразить, что этот кусочек мог упасть на свинцовую крышу и наделать шуму, как меня затрясло от страха.

В следующую секунду ощущение шероховатого куска величиной примерно с голубиное яйцо, неожиданно оказавшегося в моей ладони, навело меня на некую мысль. Старый трюк, но попытка не пытка… – да и что я теряла? Я осторожно отодвинулась от каменной кладки, а затем, по-прежнему оставаясь в укрытии, как можно дальше швырнула кусок известки в ту сторону, откуда пришла, – в направлении южного крыла замка.

Шум от его падения был достаточно громким, а эффект – более чем удовлетворительным, поскольку он покатился дальше и вполне могло показаться, что это грохочет какой-то камень, случайно выскользнувший из-под ноги. Я явственно услышала скрип подошв, когда мой преследователь резко развернулся на месте, а затем – тихий, но отчетливый звук стремительно удаляющихся шагов.

Я уж было подумала: может быть, стоит украдкой последовать за ним и, пользуясь случаем, прокрасться вниз по знакомой башенной лестнице… Но для этого требовалось преодолеть слишком обширное открытое пространство, а там я могу попасться на глаза Шандору.

Теперь его не было слышно. Скорее всего, он разыскивал меня в южном крыле. Я двинулась на север, лавируя в сплетении света и тени, иногда спотыкаясь и выставив перед собой руки: окружающий меня фантастический ландшафт был настолько обманчив, что даже при ярком сиянии полной луны создавалось такое ощущение, словно движешься вслепую.

Впереди показались очертания северо-восточной башни. На вид она не отличалась от той, которая привела меня на крышу, и это только укрепило мою уверенность, что и здесь тоже непременно имеется лестница.

Лестница действительно была; ее верхний пролет скрывала глубокая тень. Но, подбежав поближе, я увидела, что она разрушена: вход перекрыт прочным деревянным брусом, а первые пять-шесть ступенек обвалились и висят над пустотой. Однако рядом с лестницей, в стене башни, прямо передо мной, виднелась дверь. Подобно всем другим дверям в замке, эта была массивна, обита декоративными накладками и подвешена на узорных кованых петлях. Никакой щеколды не было, имелась лишь большая изогнутая ручка, которая – насколько я могла определить на ощупь, когда попробовала ее подергать, – изображала не то грифона, не то какого-то крылатого ящера.

Дверь осталась неподвижной. Я тянула и толкала ее, но не могла поверить, что эта дверь, на которую я возлагала все свои надежды, отнюдь не сулит мне чудесного избавления.

В этот момент я впервые всерьез осознала, что, возможно, мне не удастся отсюда выбраться. Каждого из нас подстерегают напасти, которые, как нам кажется, могут достаться на долю кому угодно, но только не нам самим. И надо же было такому случиться: именно то, что составляло волшебную атмосферу замка – уединенная долина, башни, лунный свет, зубчатые стены, дверь с ручкой в виде грифона, – все эти образы из детских сказок и рыцарских романов, воплотившиеся в реальность, обернулись ночным кошмаром. Возможно, таков наш общий удел: попав в страну своих грез, человек готов променять ее на жалкий клочок бесплодной земли под пасмурным небом.

Посреди завитушек из кованого железа, обрамляющих злополучную дверь, я заметила самую прозаическую кнопку звонка и нажала ее. В эту безумную ночь меня уже ничто не могло удивить. Наверное, мне показалось бы совершенно естественным, если бы дверь тихо отворилась и какой-нибудь чародей, отвесив мне приветственный поклон, провел бы меня в каморку, заставленную ретортами и затянутую паутиной.

Однако ничего подобного не произошло. Дверь все так же неподвижно белела в лунном свете.

Говорят, что любой конец служит для чего-то началом. И вот, когда я стояла там, нажимая на бесполезную кнопку и словно со стороны наблюдая, как мною овладевают бессилие и опустошенность, я вспомнила, где видела другую лестницу.

Она была устроена в таком месте, что лучше не придумаешь. Эта широкая каменная лестница имела внизу выход рядом с одной из двух башен, которые возвышались по обе стороны от ворот. Когда-то эти башни соединялись между собой узким висячим мостиком, переброшенным над воротами. Со временем мостик обветшал, и теперь от него остался один остов – просто арочный пролет с остатками каменной кладки. Столь же плачевным было и состояние южной воротной башни: на размещенную в ней лестницу рассчитывать не приходилось. Зато я знала, что северная башня цела, вполне проходима и дает возможность попасть во внутренний двор, к парадной двери замка, а еще – к мосту и дороге, по которой должен приехать Льюис…

Шандора по-прежнему не было видно. Я осторожно выскользнула из тени башни, обогнула поворот, а затем припустила во весь дух вдоль крыши к башне западного фасада.

Я была права. Лестница находилась там. И вход на нее был открыт. До верхней площадки, залитой лунным светом, оставалось ярдов пятьдесят. Я увидела Шандора, как только выскочила на открытое пространство, ярко освещенное луной, и поняла, что он повел себя именно так, как я надеялась. Обежав полностью другое крыло замка, теперь он направлялся к воротам с противоположной стороны – с той, где находилась разрушенная башня.

Он уже заметил меня. В его руке угрожающе блеснул пистолет, но я знала, что здесь он стрелять не осмелится. В любом случае я не собиралась возвращаться назад – в этом не было смысла: к той башне, из которой мы выбрались на крышу, он наверняка успел бы добежать раньше, чем я. К тому же я могла спуститься во двор по своей лестнице, а он по своей – нет. Лестница с его стороны была разрушена, да и от самой башни остался лишь каркас с осыпающимися зубцами. Чтобы добраться до меня, ему придется проделать весь обратный путь. И я ринулась вперед.

Я пробежала двадцать ярдов, не глядя в его сторону; в эти секунды для меня существовало только одно – вход на каменную лестницу… Но потом неожиданно увидела, что он делает, и поняла, что дела мои плохи. Конечно, я не приняла в расчет, что для человека, который каждый день ходит по проволоке под куполом цирка, стена толщиной в девять дюймов – пусть даже нуждающаяся в ремонте – все равно что автострада. Без малейшего колебания он поднялся по руинам башни, с кошачьей ловкостью перемахнул на верхушку арки и затем побежал – именно побежал – по ней прямо ко мне.

Я словно приросла к месту, но в то же время заметила кое-что еще. Мне показалось, что далеко внизу, на самом склоне горы, среди темных деревьев, я вижу огни движущегося автомобиля.

Это было бессмысленно и глупо, но я закричала:

– Льюис!.. Льюис!..

Вряд ли мой крик можно было расслышать дальше десяти ярдов; он скорее походил на судорожное рыдание и прозвучал даже тише, чем крик какой-нибудь ночной птицы. До конца арки Шандору оставалось не более трех шагов, и тогда он окажется прямо над лестничной площадкой. Я развернулась и побежала назад, тем путем, которым пришла.

Он соскочил на крышу и бросился за мной.

Теперь, по крайней мере, я знала дорогу и уже поняла, что в его намерения не входит стрелять. Имея фору в тридцать ярдов, я, может быть, успела бы обогнуть башню и спуститься вниз, в свою комнату. И сейчас – так мне казалось – там уже был некто, к кому стоило бежать. Льюис.

Но почти сразу мне стало ясно, что осуществить мой замысел вряд ли удастся даже при наличии этой форы. Я была вконец измотана страхом, а Шандор намного превосходил меня силой и выносливостью… И если раньше на бегу я выставляла вперед руки, чтобы не налететь на незамеченное препятствие, то теперь уже было не до соблюдения мер предосторожности: я просто удирала сломя голову через лабиринт на крыше северного крыла. И вот я обогнула башню, где совсем недавно мне преградила путь к спасению прячущаяся в тени колдовская дверь из ночного кошмара, наглухо закрытая…

Она была распахнута настежь.

Еще немного – и я бы проскочила мимо, но в последнее мгновение уловила краешком глаза зияющий чернотой проем открытой двери. Шандор отставал от меня лишь на десять ярдов. Было очевидно, что в «мою» башню я все равно не успею. А эта дверь – неведомо кем отворенная и неведомо куда ведущая – все-таки сулила хоть какую-то надежду. Я резко метнулась в сторону, словно петляющий заяц, и почти упала в открытую дверь. Мой неожиданный маневр застал Шандора врасплох. Можно сказать, я исчезла буквально у него из-под носа. Я видела, как он пролетел мимо меня, и, инстинктивно подавшись как можно дальше в тень, уткнулась в ровную стену какого-то внутреннего помещения башни.

Не знаю, что я ожидала найти за этой дверью, – вероятно, какую-нибудь лестницу; но ничего подобного здесь не оказалось. В безотчетном стремлении спрятаться в самом темном уголке я сразу рванулась вбок от дверного проема, но споткнулась и, чтобы не упасть, попыталась опереться на стену руками. В следующий миг дверь, через которую я сюда ввалилась, плотно закрылась и зажегся свет.

Пол, блестящие стальные стены, свет – и я вместе с ними – с пугающей быстротой падающего камня понеслись вниз. Это был лифт.

Я даже не успела толком сообразить, что происходит.

Только впоследствии я поняла, как все случилось. Когда устанавливали лифт, это сделали основательно и продуманно, проложив шахту до самой крыши, чтобы иметь выход на крепостные стены и, как я обнаружила позже, к бельведеру на южной стороне. В своем полубезумном состоянии, хаотически нажимая на что попало в поисках звонка, я нажала кнопку лифта, тем самым вызвав его наверх, а потом, когда влетела в эту маленькую металлическую кабину и стала размахивать руками, тщетно пытаясь сохранить равновесие, должно быть, задела панель управления, и лифт отправился вниз.

Я не успела еще толком опомниться, когда движение прекратилось так же плавно, как началось. Задыхаясь и ловя воздух ртом, я стала неуверенно подниматься с пола, и в этот момент двери со щелчком открылись. Снаружи я успела заметить какой-то тускло освещенный коридор, в котором было пусто и тихо. Почти бессознательно, скользя руками по металлической стенке лифта, я заставила себя встать на ноги и, по-прежнему пребывая в полной прострации, неверной походкой двинулась к открытым дверям.

Они закрылись у меня перед носом. Металлическая клетка опять пришла в движение, на этот раз снова вверх. Это Шандор вызвал лифт с крыши. Очевидно, он стоял, держа палец на кнопке, и я, запертая здесь, как в западне, теперь возносилась обратно.

Я бросилась к панели с кнопками, хотя абсолютно не представляла, что они означают, да и надписи на немецком языке ничем не могли мне помочь. Одна из кнопок была красной, на нее я и нажала что было сил. Кабину неприятно тряхнуло, и лифт остановился на середине пролета. Отпустив красную кнопку, я надавила на другую, самую нижнюю в ряду, и секунды через две томительной паузы почувствовала, что лифт снова двинулся вниз…

На этот раз я уже была наготове: стоя у дверей, я сжимала в руке единственный предмет, который можно было перемещать внутри кабины, – большую прямоугольную пепельницу длиной в один фут и шириной девять дюймов, которая стояла в углу под панелью управления.

Двери легко раздвинулись в темноту. Они еще не успели разойтись на фут, как я уже выскочила наружу, повернулась и, прежде чем они заскользили обратно, засунула между ними пепельницу. Дверцы уперлись в нее и остались открытыми на девять дюймов – вполне достаточно, чтобы лифт не сдвинулся с места. Пучок света, падающего из кабины, позволил мне оглядеться: надо же было сообразить, где я нахожусь.

Я стояла на неровных каменных плитах, и по каким-то неуловимым признакам у меня сложилось впечатление, что это не коридор, а какое-то большое помещение вроде зала. Пробирающий до костей холод наводил на мысль о подвале, и в следующий момент до меня дошло, что так оно и есть в действительности. Слабо поблескивающие дальше в темноте ряды бутылок подсказали мне, что я попала в винный погреб, весьма рационально расположенный там, где кухонное крыло соединялось с главным зданием замка. Ничего не скажешь, этот новый лифт строили на совесть, соединив все уровни замка – от крыши до подземелья. И я рассудила: если здешние обитатели пользуются лифтом, когда спускаются за вином, то наверняка где-то поблизости должен находиться выключатель местного освещения.

Так оно и было. Пошарив рукой по стене с обеих сторон от лифта, я нашла выключатель, нажала, и вспыхнул свет – довольно слабый, но вполне сносный, и в тот же момент погас свет в лифте (вероятно, сработало реле времени).

Если среди панельной обшивки коридоров замка лифт выглядел анахронизмом, то здесь он вообще казался чем-то из иного мира. Меня окружало громадное сводчатое помещение, в котором, словно лесные заросли, поднимались приземистые тяжеловесные колонны, подпирающие низкий потолок массивными каменными капителями. Повсюду между колоннами были установлены стеллажи для бутылок с вином. Будучи сами по себе отнюдь не современного изготовления, они могли бы сойти за новехонькие в сравнении с этим готическим подземельем, частично прорубленным, как я предположила, в естественном монолите скалы. Пространства между колоннами, окутанные мраком, простирались без конца и края во всех направлениях. С того места, где я стояла, не было видно ничего похожего ни на дверь, ни на лестницу, хотя на участках, где было темнее всего, угадывались переходы в какие-то другие помещения.

Я повернулась лицом к лифту и постаралась вспомнить, как он расположен на верхних этажах, чтобы точно представить, в каком месте под замком нахожусь. Где-то справа должна быть главная часть замка с центральной лестницей, слева – помещения кухни, а за ними – конюшни и привратницкая.

Я колебалась, не зная, что предпринять. Невозможно было предугадать, как поведет себя Шандор. Неизвестно, заметил ли он огни приближающегося автомобиля; мне думалось – нет. Но в любом случае можно было предположить (ведь, что ни говори, время его поджимало), что он не станет больше терять драгоценные минуты, прекратит погоню за мной и прямиком отправится к лестнице рядом с воротами. Он мог выбрать и другой вариант – вернуться тем путем, каким пришел, то есть через мою комнату; в этом случае он спустится вниз по центральной лестнице…

Гадать не имело смысла. Сомнений не вызывало только одно: я не собиралась оставаться здесь, в этом гулком подземелье. Так или иначе, надо было выбираться на свежий воздух, во двор. Даже если там разгуливает Шандор, теперь в любую минуту должен был появиться Льюис, а с Льюисом мне не страшна была никакая опасность.

И вдруг я сообразила, что моя безопасность может обернуться риском для самого Льюиса. Что, если он, войдя во двор или замок, встретит там Шандора? Я-то уже не питала иллюзий по поводу того, чего можно ждать от моего недруга, а вот Льюис совсем ни о чем не подозревает и, насколько мне известно, безоружен.

Возможно, это было глупостью с моей стороны, но только я отказалась от намерения ехать в лифте. Повернув налево, я побежала между колоннами, пытаясь найти выход.

Снова я окунулась в мир волшебного вымысла – Красная Шапочка, плутающая в чаще темного леса… Со всех сторон меня окружали могучие стволы каменных колонн, размежевавшие пол черными провалами темноты. Вскоре слабый электрический свет потерялся за лесом колонн, и я продолжала ощупью пробираться от камня к камню, спотыкаясь на неровных плитах. В какой-то момент я заколебалась и была уже готова повернуть назад, к свету, и даже, может быть, воспользоваться лифтом, хотя и понимала, чем грозит мне случайная встреча с Шандором в коридорах наверху. Однако в ту самую минуту я заметила проблеск впереди, а затем поняла, что это луч лунного света, пробивающийся из какого-то окна, и бросилась в ту сторону.

Это оказалось старинное стрельчатое окно в глубокой каменной амбразуре, и оно не было застеклено; через окно вливался свежий ночной воздух. Снаружи в лунном сиянии угадывались ярусы сосен, и откуда-то доносился отдаленный шум водопада. А внутри, почти рядом с окном, довольно отчетливо вырисовывался ряд каменных ступеней, ведущих наверх и заканчивающихся уже привычной для меня тяжелой дверью, щедро обитой железом. Молясь, чтобы она оказалась незапертой, и спотыкаясь на ступеньках, я устремилась вверх, схватилась за большую круглую ручку и, отодвинув внушительных размеров щеколду, толкнула дверь.

Дверь отворилась плавно и бесшумно. Из осторожности я приоткрыла ее на фут и высунула голову.

На этот раз дверь вывела меня в коридор, вымощенный каменными плитами, с плетеными циновками и тусклыми лампочками; судя по всему, я находилась где-то рядом с кухонными помещениями. Слева от меня до того места, где коридор поворачивал под прямым углом, тянулся длинный ряд закрытых дверей; зато справа, всего в двадцати ярдах, коридор упирался в другую арочную дверь. Она была заперта изнутри на засовы, но я справилась с ними без особого шума и труда. За дверью царила темнота, лунный свет выхватывал могучие своды и неясные очертания громоздких предметов. Я осторожно затворила дверь и, прячась в тени, попыталась сориентироваться.

Почти сразу я сообразила, что очутилась в каретном сарае. Прямо передо мной чернели контуры старинной крытой кареты. Ее оглобля, торчащая вверх, словно мачта, разделяла на две части освещенный луной арочный проход, который вел во двор. Рядом стоял автомобиль – большой лимузин старой модели. Я на цыпочках прокралась между этими двумя средствами передвижения и, остановившись у одной из арок, выглянула во двор.

Двор был пуст. Я не смогла уловить ни единого звука, ни малейшего движения в открывшейся мне картине, словно нарисованной серебряным карандашом яркого лунного сияния. Но почти в тот же момент я услышала урчание мотора автомобиля, преодолевающего последний подъем на подступах к замку. Звук постепенно нарастал и наконец смешался с гулким эхом, когда автомобиль вкатился на мост. Свет фар пронизал арочный вход, и большая, незнакомая мне машина въехала во двор, потом развернулась, словно ощупывая своими прожекторами все темные закоулки, и медленно остановилась не далее чем в ярде от открытого входа в каретный сарай.

Фары погасли, мотор затих. Льюис не спеша выбрался из машины и нагнулся к заднему сиденью, чтобы взять портфель.

Когда он выпрямился с портфелем в руке, я выдохнула:

– Льюис!..

Судя по его виду, он меня не услышал, но, пока я собиралась с духом и решала, что лучше – позвать его громче или выйти навстречу, он повернулся, бросил портфель в машину и, снова усевшись на место водителя, завел мотор. Я еще продолжала колебаться и дрожала нервной дрожью, когда услышала скрежет ручного тормоза, и машина с потушенными фарами вползла в открытый вход каретного сарая.

Тут я вспомнила, как профессионально повел себя Льюис, оказавшись перед камерами кинохроники. И сейчас, когда до него донесся шепот из темноты, он позаботился о том, чтобы нечаянным упущением не сыграть на руку возможному наблюдателю. Машина остановилась почти рядом со мной. Льюис спокойно вышел из нее, оставив мотор включенным, и очень тихо произнес:

– Ванесса?

В следующий момент я очутилась в объятиях мужа и, сжимая его так крепко, что едва не удушила, могла только повторять: «Любимый мой, любимый, любимый…» – снова и снова.

Он переносил это со стоическим терпением, прижимая меня к себе одной рукой, а другой успокаивающе похлопывая по спине, как обычно поступают с испуганной лошадью. Наконец он мягко отстранился:

– Ну и ну. Вот это приветствие! Что случилось? – Внезапно от ласковой шутливости его тона не осталось и следа. – Твое лицо… Что тут стряслось? Несчастный случай?

Я уже успела позабыть про синяки на щеке, и только теперь ко мне вернулось ощущение боли.

Я дотронулась рукой до лица:

– Этот тип… из цирка… Шандор Балог, венгр… ты понимаешь, о ком я говорю. Он здесь, где-то поблизости, и, ох, Льюис…

Мой голос предательски дрогнул, и шепот почти сорвался на крик. Всхлипнув, я прикусила губу и снова прильнула к Льюису.

Он сказал:

– Успокойся, милая, все в порядке. Ты имеешь в виду того канатоходца? Это он так обошелся с твоим лицом? Ну же, моя дорогая, послушай, теперь все хорошо… все позади. Я здесь… Ни о чем больше не беспокойся. Просто расскажи мне. Ты ведь сумеешь рассказать обо всем и по возможности быстро?

Чувствовалось, что он встревожен и очень рассержен, но почему-то совсем не удивлен. Я подняла голову:

– Ты приехал сюда под именем Ли Эллиота потому, что знал про него?

– Нет… не про него. Но я ожидал худшего: могло случиться так, что я снова был бы вынужден пристроиться к цирку. Но возможно, надобность в этом теперь отпадет. Если уж дело идет к развязке, то молю Бога, чтобы все разрешилось по эту сторону границы. Ну давай, дорогая, рассказывай.

– Да-да, постараюсь, но он где-то рядом, Льюис. Он где-то здесь, и у него пистолет.

– И у меня тоже, – будничным тоном заявил мой муж, – и нам надо постараться увидеть его прежде, чем он нас. Что за этой дверью?

– Черный ход; полагаю, где-то поблизости от кухни. Я выбиралась сюда этим путем из подвала.

– Бедняжка моя. Отойдем-ка сюда, за машину… Если он появится из черного хода, мы его схватим, а если войдет через арку, мы его увидим первыми. Только говори потише. Теперь, пожалуйста, Вэн, если тебе не трудно…

– Я уже пришла в себя. Все в порядке. А началось с того, что Аннализа доверила нам старого пегого жеребца, принадлежавшего ее дяде Францлю. Вот мы и договорились вечером привести коня сюда наверх. И еще мы прихватили с собой седло и сбрую…

Стараясь быть как можно более краткой, я сжато изложила ему все случившееся, включая и то, что касалось брошки и портрета.

– И мне кажется, он снова вернется в мою комнату, – закончила я. – Там на полу валяются брошь и стразы. Он сказал – они ничего не стоят, но, по-моему, он это наврал для отвода глаз. А еще он заявил, что продает «иллюзии для убогих» и что на иллюзии всегда есть спрос. Кроме того, Шандор хотел – не понимаю зачем – во что бы то ни стало забрать седло, а раз так, он непременно явится в конюшню, чтобы проверить, действительно ли я положила седло в ящик для зерна. И потом, он почти наверняка видел, как ты приехал, а если нет – то слышал и теперь будет дожидаться, пока ты войдешь в дом, чтобы незаметно ускользнуть. Льюис, если ты не пройдешь через парадную дверь, Шандор заинтересуется – почему, а увидя тебя, конечно, узнает, и тогда…

Но Льюис, казалось, почти не слушал. Продолжая обнимать меня, но уже с каким-то отсутствующим видом, он, склонив голову, погрузился в размышления.

– «Иллюзии для убогих», – тихо повторил он. – Я начинаю понимать… И еще ему нужно это седло, верно? – Он поднял голову, и в его шепоте зазвучало ликование. – Ей-богу, сдается мне, ты ему всю игру испортила и к тому же разорила вчистую! Нет, расскажу тебе позже. Где конюшни? Следующая дверь?

– Да, рядом с каретой, а вон там – выход во двор.

– Ясно. Он не станет возвращаться в твою комнату; думаю, можно считать, он говорил правду и эти «драгоценности» на самом деле всего лишь бутафория. Ему просто незачем было врать – и тут же разбрасывать камни по полу, ведь он уже показал тебе свое истинное лицо и, вероятно, собирался так или иначе от тебя избавиться. Нет, он интересовался брошью по одной-единственной причине: это означало, что ты зачем-то трогала седло… А оно ему по-прежнему необходимо, из чего следует – он непременно наведается в конюшню. Как ты считаешь, у него было время спуститься с крыши, забрать седло и проскочить по мосту до моего приезда?

Я постаралась мысленно восстановить ход событий.

– Трудно судить, кажется, будто прошла вечность, но думаю, это заняло несколько минут… Нет. Я точно уверена – не мог.

– Тогда он либо все еще торчит над воротами и ждет удобного момента, чтобы унести ноги, либо уже забрался в конюшню. В любом случае он должен был видеть или слышать, как подъехала машина. Побудь здесь минутку, а я пока кое-что соображу.

Плавно, как тень, Льюис скользнул мимо меня, а потом от машины донеслись звуки: скрип сидений, шум включенного мотора, вскоре прекратившийся, звук шагов по каменным плитам пола и в заключение – громкий щелчок захлопнувшейся дверцы машины.

И вот он, с портфелем в руке, уже снова стоял рядом со мной. Свободной рукой Льюис обнял меня, прижав к себе. От него исходила спокойная уверенность. Я ощущала неторопливые удары его сердца и ровное дыхание на своих волосах. Мое напряжение спало, и я подумала: как это здорово – передать дело в руки профессионала. Вот теперь эта затянутая в черную кожу скотина поймет, что связался не с какой-то взбалмошной туристкой из Англии и ее простофилей-мужем, а с Нашим Человеком (временно исполняющим обязанности) в Вене.

– Мне придется войти через парадную дверь, – сказал Льюис. – Он ведь именно этого ждет. Я позабочусь, чтобы меня он не узнал, если следит за входом; а машины моей он раньше не видел, поскольку на этот раз я специально взял «мерс». Потом я возвращусь прямо сюда через эту твою дверь. Я ее в две минуты найду: планировка-то совсем простая. Ты позволишь мне оставить тебя здесь на пару минут?

– Да.

– Вот и умница. Тебе лучше туда не возвращаться – на случай, если он все-таки внутри. Оставайся здесь, но не в машине… Что скажешь об этой старой карете? Да, дверца открыта. Залезай-ка туда и сиди тихо. Я вернусь.

– Что ты собираешься делать?

– Видишь ли, я полагаю, что за тобой Шандор уже не станет охотиться: ему не до того, он уже не чает, как побыстрее разделаться с этим делом. Но если мой расчет верен, позже он немедленно свяжется со своими боссами, и, когда это произойдет, мне бы надо быть поблизости. Вот я и думаю: мы позволим ему забрать то, что он хочет.

– Значит, ты допустишь, чтобы он вот так ушел? Сейчас? И ничего ему не сделаешь?

Очень нежно он коснулся рукой синяка на моей щеке и сказал:

– Когда я доберусь до него… обещаю тебе, что ему уже никогда больше не придется ходить по проволоке или заниматься чем-то подобным. Но работа есть работа.

– Понимаю.

Я не видела его улыбки, но она слышалась в его голосе.

– Мы оба знаем, что синяк на твоей щеке значит больше, чем целая груда самых секретных документов, но, к сожалению, факт остается фактом: я все еще состою на службе.

– Конечно, Льюис. Не беспокойся.

– А теперь забирайся туда и не высовывайся. Я не задержусь.

– Льюис…

– Да?

– Будь осторожней, ладно? Он опасен.

Льюис засмеялся.

– Думаю, он тоже не включает фары, – сказал Льюис. Его голос звучал так обыденно, будто речь шла о встрече поезда. – Однако поглядывайте по сторонам, может, кто-нибудь из вас сумеет его заметить, хорошо?

– У него машина? – изумился Тимоти.

– Джип. По крайней мере, по пути сюда я видел чей-то джип, стоявший на обочине среди деревьев. Могу побиться об заклад – это была его машина. Смотрите хорошенько, вдруг что-нибудь увидите.

«Мерседес» повернул влево, войдя в первый изгиб серпантина. Тимоти и я напряженно вглядывались в даль сквозь черные стволы деревьев, надеясь высмотреть что-нибудь полезное. Сначала я при всем старании ничего не могла увидеть, но потом, как только Льюис описал широкую дугу, делая следующий поворот, я сразу же заметила проблеск яркого света где-то далеко внизу.

Мы с Тимоти в один голос закричали:

– Там! Он там!

Я поспешно объяснила:

– Внизу только что мелькнули огни, но они сразу же снова пропали.

Тимоти сказал:

– Дальше, внизу, есть что-то вроде сторожки лесника, верно? Кажется, я видел ее раньше, по пути сюда. А сейчас мне показалось, что я именно ее заметил, когда у него фары зажглись.

– Да, есть там такая сторожка, – подтвердил Льюис. – Чтоб ей провалиться!

– А что?

– Похоже, я знаю, почему он включил фары. Как раз рядом с этой сторожкой отходит дорога в лес. Не представляю, какого черта ему понадобилось светить фарами, если только он не задумал свернуть на эту дорогу и опасался проскочить поворот. Ему не составит особого труда проехать там на джипе, а вот сумеем ли мы на нашей машине – это еще вопрос. Ладно, посмотрим. Ну а ты, Тим, не хочешь рассказать нам, что произошло? Какое у тебя было дело в конюшне?

– Что-то меня разбудило. Не знаю, что именно. Может, крик или что-то похожее. Ты звала на помощь, Ванесса?

– Да.

– Значит, так оно и есть… но я не был уверен. Знаете, как бывает: проснешься и не понимаешь, что же тебя разбудило. Вот я лежал какое-то время и прислушивался, но больше ничего не услышал и решил, что, вероятно, ошибся. Потом… не знаю… почувствовал какое-то беспокойство, что ли… еще немного полежал, а потом встал и подошел к двери. Мне показалось, где-то открылась дверь. Я открыл свою и взглянул в коридор. Но там никого не было, и тут я точно расслышал какой-то звук и подумал, что это в комнате Ванессы.

– Должно быть, это когда он открывал внутреннюю дверь в мою комнату, – сказала я. – Может быть, ты это и слышал.

– Да? Ну, в общем… мне тогда пришло в голову, что, возможно, это вы приехали, мистер Марч, и поднялись в комнату Ванессы. Поэтому я рассудил, что буду выглядеть как последний дурак, и снова вернулся к себе в комнату. К этому времени я уже окончательно проснулся, так что подошел к окну и стал смотреть во двор. Луна светила так ярко, просто на удивление, и вот я стоял там, смотрел и как бы размышлял… и вдруг вижу: среди всех этих башенок и парапетов кто-то вроде крадется. Сначала я даже решил, что все это мне только померещилось, но через несколько секунд от сомнений и следа не осталось. Тогда я уже не стал тратить время, оделся и побежал к Ванессе. Все-таки здесь происходят всякие странности, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Да, понимаем, – заверил Льюис.

– Я открыл первую дверь в комнату Ванессы и собирался постучать во вторую, но она была распахнута настежь, и я увидел, что комната пуста, портьеры почему-то полностью раздвинуты, а маленькая дверца открыта. И я, разумеется, вылез на крышу. Мне было как-то не по себе – в том смысле, что вы с Ванессой, возможно, просто захотели прогуляться при луне и все такое, но мне почему-то казалось, что вы не стали бы оставлять за собой открытую дверь и отдернутую портьеру… На всякий случай я старался не шуметь и успел пройти по крыше порядочный кусок, когда увидел, что подъехала машина. Тишина стояла прямо гробовая, поэтому я затаился и ждал. Потом вы вошли в замок, и не прошло двух секунд, как я увидел Шандора. Я не смог сразу распознать точно, кто это такой, но, конечно же, это он был на крыше, рядом с надвратной башней. Он сбежал вниз по лестнице, у которой есть выход во двор. Сверху было видно, как он вошел в конюшню.

– Итак, – сказал Льюис довольно сухо, – ты, естественно, последовал за ним.

– Ну да, естественно. – Тимоти казался слегка удивленным. – Я хочу сказать, мне вроде бы послышался крик, а еще все эти тайны и прочее. Не знаю, что я подумал, кажется, мне пришло в голову, что это может быть как-то связано со старым пегим. Все-таки это конь краденый, и, предполагаю, он стоит немалых денег. Но если честно, то я про все это особенно не задумывался, просто очень тихо вошел в конюшню, а он там сидел на полу и потрошил седло. Кажется, я спросил у него, зачем он это делает, и тогда он набросился на меня. Извините, если сделал что-то не так и испортил дело.

– Ты появился на сцене несколько преждевременно, но, возможно, дело от этого только выиграет. У него было не слишком много времени в запасе, и я все же надеюсь, что мы его не упустим. В любом случае я благодарен тебе за заботу о моей жене.

– О… – Тимоти поперхнулся и, справившись с собой, достаточно небрежно ответил как мужчина мужчине: – Разумеется, все, что в моих силах…

– Можешь поверить, ты добился превосходного результата. Хотел ты того или нет, но у тебя здорово получилось с этим пакетом. Теперь мы точно знаем, на каком мы свете. И за это я действительно тебе благодарен.

– Самоуверенная свинья, – буркнула я беззлобно и заметила, как он ухмыльнулся.

– А что в нем было? – снова вступил в разговор Тимоти. – Должно быть, что-нибудь очень ценное?

– Вот именно. Не потеряйте ваш пакет, мистер Лейси. Там кокаина на несколько сотен фунтов стерлингов, если не больше.

– Кокаин! Наркотики? Наркодельцы и все такое прочее? Вот это да! – Услышанное, очевидно, не вызвало у Тима ни возмущения, ни беспокойства. Он выглядел возбужденным и крайне довольным. – Классно! Ну, ты слышала, Ванесса? Шандор Балог, а? Я знал, что он подонок! Уверен, там еще по меньшей мере полдюжины пакетов, может, больше. Крупное дельце!

– Правильно сказано, – невозмутимо изрек Льюис, – дельце крупное. И вполне может оказаться более крупным, чем мы предполагали. Наркодельцы и все такое прочее. У меня такое чувство, что вы, два благовоспитанных паиньки с этим вашим давно пропавшим липицианом, вышли на след шайки, которую давно ищет полиция. Однако отложим эту грандиозную догадку на потом. Вот и сторожка. Держитесь крепче.

«Мерседес» резко затормозил. Сразу за правой дверцей машины, в чаще деревьев, виднелся просвет, где начиналась лесная дорога, изрытая ухабами. Извиваясь между могучими стволами деревьев, она поднималась вверх и пропадала в лесу.

– Ждите, – сказал Льюис и выскочил из машины. Я видела, как он пригнулся к обочине, внимательно ее разглядывая в ярком свете луны. Через минуту он уже сидел за рулем, и машина снова пожирала пространство.

– Не та дорога? – спросила я.

– Никаких следов его машины. Слава богу, он все еще едет по главной дороге.

– А ты не думаешь, что Шандор может направляться обратно к цирку?

– Сомневаюсь. Он знает: приехал твой муж и он, этот самый муж, непременно поднимет тревогу, и очень скоро. Теперь уже Балогу вряд ли удастся сбежать вместе с цирком… ему не вывезти наркотики, то есть… он должен сообразить, что после нашего сообщения полиция отправится в первую очередь именно туда; совершенно очевидно, цирк задержат на границе и обыщут от носа до кормы… как думаешь, годится эта идиома, если речь идет о цирке?

– Можно подумать, это единственная идиома, которую ты знаешь, – заметила я.

– А что, вы имеете какое-то отношение к военному флоту? – спросил Тимоти.

– Когда-то я владел половиной двенадцатифутового ялика и дважды участвовал в гребных гонках на Норфолкских озерах. Если, по-твоему, этого достаточно, чтобы называться моряком… Стоп, он бросает якорь.

Ниже нас неожиданно вспыхнули красные огни. «Мерседес» резко сбавил ход и теперь еле тащился. На этом отрезке пути деревья росли редко, и нам был виден следующий виток трассы. Мы находились примерно на середине склона. Огни джипа исчезли, но сверкнули снова, когда он повернул на мост.

Льюис сказал:

– Подождем и посмотрим, куда он свернет. Держу пари, что налево… Полагаю, он не рискнет снова ехать через Цехштайн… Вы его видите?

– Минутку… – сказал Тимоти, вытягивая шею. – Там… он снова мигает фарами. Да, он поворачивает налево; удаляется от деревни. Как вы думаете, что он станет делать?

«Мерседес» плавно набирал скорость.

– А как бы ты поступил на его месте, приятель? – спросил Льюис.

– Позвонил бы боссу, – тут же выпалил Тим. – Вы же не станете отрицать – этот тип всего лишь мелкая сошка. Он не из тех, кто принимает самостоятельные решения.

– Как раз на это я и рассчитываю – что эта мелкая сошка выведет нас на шишек рангом повыше, если уж не на босса в Вене, то на местного резидента. Может быть, это даже к лучшему, что ты случайно на него налетел.

Я-то сразу подумала о том, что, возможно, теперь отпадет надобность в поездке через границу. Но интересно было бы узнать, подумал ли Льюис о том же? А Льюис продолжал разливаться соловьем:

– Теперь при нем наркотики, и, вероятно, он полагает, что прихватил все пакеты, а вы двое так его допекли, что ему ничего другого не оставалось, кроме как удрать. Он еще не впал в панику и не особенно спешит, поскольку не ожидает, что мы так быстро пустимся вдогонку. Да и от полиции он пока не ждет беды. Фары включает не таясь – видимо, пребывает в уверенности, что на дороге никаких машин нет, кроме его джипа. Стало быть, едем следом и наблюдаем.

– Будь я на его месте, – сказал Тимоти, – я припрятал бы наркотики, и как можно скорее.

– Вполне возможно, он так и сделает. Если нам повезет, мы это увидим.

– Да, но мы все равно уже его застукали на месте преступления, верно? О, понимаю, еще кому-то придется появиться, чтобы забрать товар, – и вы сможете его выследить.

Мне подумалось, что Тимоти с удивительной легкостью воспринял превращение Льюиса из торгового агента химического концерна в вооруженного сыщика. Но затем я напомнила себе, что этого следовало ожидать. Голова у Тимоти работает превосходно, а от меня он не получил никакого объяснения, почему Льюис вначале скрывался под именем Ли Эллиота, а теперь тот же самый Эллиот снова вступает в действие, но уже как вооруженный детектив, прекрасно информированный и бесстрашный, готовый в одиночку пуститься в погоню за опасным контрабандистом. Должно быть, у Тимоти уже давно были выстроены какие-то гипотезы на сей счет, более или менее романтические.

В следующий момент я получила этому наглядное подтверждение. Когда «мерседес» плавно миновал последний виток серпантина на спуске и свернул на мост, Тим перегнулся через спинки передних сидений и задал вопрос:

– А какой у вас пистолет?

– «Беретта тридцать два», – сказал Льюис.

Тимоти издал долгий вздох, и я поняла всю меру его счастья.

Машина бесшумно перекатилась по мосту и повернула на север по главной дороге долины. Льюис произнес:

– Сейчас поднажмем. Едем вверх по склону. Слава богу, луна светит ярко.

«Мерседес», казалось, прыгнул вперед.

– А если он позвонит своим хозяевам? – не унимался любознательный Тимоти. – Ведь, по-моему, невозможно определить, с какого телефона пришел вызов, если линия автоматическая! Или у полиции есть такие возможности?

– Нет. Вполне вероятно, мы сумеем обнаружить кого-то, с кем он войдет в контакт. Ты, наверное, не знаешь, – добавил Льюис, – что в Австрии общественные телефоны предназначены только для местной связи. Если Балог захочет связаться с Веной или вообще с кем-нибудь за пределами этого округа, ему придется сделать это с частного телефона… а уж частные звонки мы в состоянии отследить.

– Вы хотите сказать, что если в такой поздний час ему понадобится частный телефон, то он будет вынужден обратиться к кому-то из своих друзей, а тогда…

– Верно. Любой приятель Шандора Балога, который живет так близко от границы и может предоставить ему свой телефон в три часа утра, должен быть взят под наблюдение.

– Особенно, – уточнил Тимоти, – если этот венгерский супермен скинет там товар, правда?

Я снова увидела ухмылку на лице Льюиса.

– У тебя есть задатки, – произнес он и затем умолк, глядя на дорогу.

Сейчас он вел машину на хорошей скорости, и какое-то время мы все молчали.

Дорога шла вдоль реки, петляя между нею и отвесной скалой. Она то ныряла в черную тень деревьев, то снова выбегала на освещенные луной участки, где мы, казалось, были полностью на виду, словно муха, ползущая по оконному стеклу. В какой-то момент я обернулась и посмотрела назад. Там тускло светился в лунном мерцании замок Цехштайн с башенками и позолоченными шпилями. Затем машина влетела под железнодорожный мост, вильнула на слишком крутом вираже, и шины заскрежетали на неровной мостовой.

– Вот он! – воскликнул Тимоти.

– Да, – подтвердил Льюис.

И в этот момент я тоже увидела прямоугольные очертания джипа, маленькой черной тенью скользившего вверх по пологому склону всего лишь в трехстах ярдах впереди нас. Машина взобралась на гребень холма и какой-то миг четко вырисовывалась на фоне высветленного луной неба, а затем исчезла.

– Насколько я помню, немного дальше впереди будет довольно большой лес, – сказал Льюис. – Желательно, чтобы Балог успел хорошенько в него углубиться, прежде чем мы доберемся до вершины: там мы будем как на ладони. А за лесом – кажется, недалеко – находится деревня. Сделай одолжение, Вэн, достань карту. Там же есть фонарик. Посмотри, сколько до деревни.

Я послушно отрапортовала:

– Деревня есть, сразу за лесом, называется Санкт-Йоханн. Какой здесь масштаб?

– Одна миля в дюйме.

– Тогда примерно в двух милях отсюда. Не больше.

– Хорошо. Пожалуй, это то, что надо. Там должна быть телефонная будка.

В следующую минуту мы, в свою очередь, миновали вершину холма. Перед нами, по обоим склонам долины, до самого берега простирался сумрачный лес. За лесом белели дома и поднимался вверх шпиль деревенской церкви с поблескивающим флюгером.

Мы едва успели окинуть ландшафт беглым взглядом, как машина плавно помчалась вниз по склону со скоростью, которая напомнила мне про лифт в замке. Под колесами зашуршала дорога, проложенная сквозь лес прямо, как по линейке, и в дальнем конце темного туннеля сосен светились желтыми точками огоньки, – очевидно, это были уличные фонари деревни.

Конец лесного коридора быстро приближался. Я была почти уверена в том, что Льюис оставит машину под прикрытием леса и пешком отправится на разведку в деревню, чтобы найти телефон. Однако, преодолев две трети пути, он неожиданно включил фары, замедлил ход и чинно въехал на деревенскую улицу.

Улочка оказалась совсем короткой. За какую-то минуту я успела заметить нарядно раскрашенную маленькую гостиницу, ослепительно-белый приземистый домик с огромным плодовым деревом, отбрасывающим тень на его стену; колодец, ряд кипарисов у церковной ограды, большой сарай со сложенными вдоль стены дровами и прямо за ним, в стороне от дороги, – крошечное кафе, на углу которого поблескивало стекло телефонной будки…

…И джип, стоявший в тени кипарисов.

Заливая улицу потоками света, с ревом мотора мы завернули за угол, взобрались на холм позади сарая и проехали по прогибающимся доскам деревянного моста.

– Он там был, – возбужденно затараторил Тим, – он там был! Я видел!

– Я видела джип, – уточнила я.

– Шандор стоял в телефонной будке, ну точно так, как вы говорили, – продолжал Тим.

Льюис ничего не ответил, но, когда машина снова очутилась в тени деревьев, он выключил фары, притормозил, съехал с дороги, развернулся и двинулся назад.

Затем он заглушил мотор, и большой автомобиль бесшумно покатил вниз с невысокого склона обратно в деревню.

Мы проехали по мосту, не прибегая ни к каким мерам предосторожности, поскольку любые шумы терялись в грохоте водопада, низвергавшегося со скалы в реку. После этого мы свернули с дороги на участок нескошенной травы за сараем, где скопление плодовых деревьев создавало глубокую тень. Бесшумно описав среди них полукруг, «мерседес» наконец остановился под прикрытием сарая, лицом к дороге, но почти невидимый с нее.

Льюис тихо распорядился:

– Из машины не высовывайтесь. Балог может увидеть автомобиль и решить, что кто-то припарковался здесь на ночь. Если его все же встревожило появление машины, проехавшей мимо него с включенными фарами и на приличной скорости, то наверняка думает, что теперь-то она далеко впереди. Таким образом, мы сумеем увидеть, куда он направится, когда закончит, и, не теряя времени, последуем за ним. Я выйду посмотреть, что он там делает. Прошу вас, ни звука.

Он выскользнул из машины, бесшумно прикрыв за собой дверь, и тут же растворился в тени сарая.

Я осторожно опустила стекло и прислушалась. До меня не доносилось никаких звуков, кроме ночных шорохов. Где-то поблизости в хлеву ворочалась во сне корова и слышался мелодичный звон колокольчика. Вдалеке собака загремела цепью, гавкнула один раз и затихла. Почти рядом неожиданно закукарекал петух, и тут я осознала, что лунный свет меркнет в преддверии утренней зари.

Ни Тимоти, ни я не разговаривали, но, когда он, следуя моему примеру, опустил стекло в задней дверце, я оглянулась назад и поймала его взгляд, а он улыбнулся мне сияющей улыбкой, полной нескрываемого восторга.

Внезапно в тихом воздухе раздался оглушительно громкий шум мотора. Джип взревел, набирая скорость, проскрипел шинами по гравию и вылетел на мощенную щебенкой дорогу.

Я поспешно сделала знак Тимоти, но в этом не было необходимости. Его голова исчезла прежде, чем я успела нырнуть под приборную доску «мерседеса». Скрючившись под ней, я в первый момент не смогла определить, в каком направлении помчался джип. Но затем шум движущегося автомобиля донесся со стороны сарая, и джип проскочил на расстоянии нескольких ярдов от нас.

Он по-прежнему рвался на север. Когда я отважилась выглянуть, джип уже скрылся в густой тени деревьев и фары у него не были включены.

В следующий момент дверца машины беззвучно распахнулась и Льюис скользнул на сиденье рядом со мной. Наш мотор ожил, и мы стартовали вслед за джипом даже прежде, чем Льюис захлопнул за собой дверцу.

– Он помчался как сумасшедший, – доложила я.

– В самом деле? – переспросил Льюис.

Стрелка спидометра прыгнула вправо и там застыла.

Между нами снова возникла голова Тимоти.

– Насколько я могу судить, он на ваших глазах не припрятывал наркотики в тени старого амбара?

– Нет. Он также не вручил их одноглазому хромому китайцу. Но отрицательный результат – это тоже результат. Наркотики по-прежнему при нем, к тому же он получил некие распоряжения. И мы, если хочешь знать, тоже.

– Распоряжения? – Тем самым Тим почти вплотную приблизился к прямому вопросу о роде занятий Льюиса, и Льюис ответил ему с безупречно разыгранным чистосердечием. На сей раз его объяснение прозвучало не только убедительно, но и достаточно близко к истине.

– Я говорил в переносном смысле. Я не полицейский, Тим. Я – частное лицо, а в здешние дела оказался вовлечен нечаянно, во время проведения частного – сугубо частного – расследования для моей фирмы. Общий знаменатель обоих дел – Пол Денвер; он, должно быть, случайно получил какую-то зацепку, которая могла бы послужить для разоблачения какой-то криминальной группы. Эти сведения он раздобыл в Чехословакии, а как ты помнишь, цирк там был совсем недавно. Вот он и решил собственными силами расследовать это дело в свое свободное время. Его смерть могла быть случайностью, но теперь, в свете всего случившегося, я совершенно убежден, что это не так. Надо полагать, Франц Вагнер узнал о наркотиках в седле и, как это водится, спьяну разговорился… Очевидно, информации, которую он выложил в присутствии Шандора, хватило, чтобы напугать того, а потом Шандор мог увидеть Францля вместе с Полом, после чего решил заткнуть ему рот раз и навсегда. Возможно, он навязался к ним в компанию, дождался, пока Францль хорошенько напьется, затем вывел из игры Денвера, опрокинул лампу и устроил пожар. Шандор знал, что в прошлом Францль уже был замечен в неосторожном обращении с огнем, и, может быть, именно поэтому наш Звездный Аттракцион выбрал такой способ разделаться с опасным свидетелем. Каким образом ему удалось застать врасплох Пола, не представляю… Но, Божьей милостью, мы сумеем вытрясти из него все еще до исхода ночи… Извините.

Извинение относилось к тому, что нас швырнуло в одну сторону, а потом в другую, когда Льюис, не снижая скорости, объезжал упавший сук.

– Так что не думай, будто у нас есть какие-либо официальные полномочия. Мы лишь оказались первыми на месте событий благодаря вам и вашей акции по спасению лошади. Вдобавок можешь считать, что теперь у меня появились свои личные причины для безотлагательного интервью с герром Балогом… Однако я сделал все возможное, чтобы узаконить наши действия: я позвонил в Вену из замка Цехштайн.

– В Вену?.. – осторожно переспросила я.

– Одному человеку, с которым знаком, – произнес Льюис с обманчивой небрежностью. – Это сфера деятельности Интерпола, отдела по борьбе с наркотиками. В этом отделе я не знаю никого, но парочка знакомцев в Интерполе у меня есть. Однажды, – милостиво бросил он через плечо специально для Тима, – однажды мне пришлось побывать в Вене по делам одного клиента, связанным с поддельной лицензией на импорт. Я позвонил этому приятелю из замка. Вызов был срочный, и я только успел ему сказать, что мы, судя по всему, напали на след шайки наркоторговцев. Между прочим, я спросил для порядка, не случалось ли какой-нибудь более или менее заметной кражи драгоценностей. Оказалось, ничего такого не было ни у них, ни в Мюнхене, ни где-либо еще. Так что этот вопрос благополучно разрешен, и ты можешь оставить себе свой сапфир, Вэн… Но в Интерполе, видимо, считают, что Шандор с цирком в придачу вполне могут оказаться звеном в цепи, которую они разыскивают, – а пакет, добытый Тимом, доказывает, что так оно и есть. Таким образом, можно считать, мне дали «зеленую улицу», и теперь я не имею права на промедление. Конечно же, они не могут пока оказать нам действенную помощь, поскольку мы сами еще не знаем, куда нас заведет эта погоня, но патрульные машины в любую минуту готовы приступить к розыску джипа. Цирк будет задержан на границе, к тому же полиция в Граце предупреждена, и там ожидают от меня звонка.

– В таком случае нам желательно его не упустить, ведь правда? – Голос Тима звучал почти точной имитацией хладнокровного тона Льюиса, но в нем пробивались нотки радостного возбуждения, и я видела, как улыбался про себя Льюис. Я задохнулась от внезапного прилива нежности к ним обоим, совершенно неуместной в наших обстоятельствах.

Льюис подвел итог:

– Будем мы действовать официально или неофициально, но если упустим, то… да поможет нам Бог! Ванесса, карта у тебя?

– Да.

– Мне хочется подобраться к нему как можно ближе, но так, чтобы не вспугнуть. Я довольно хорошо знаю эти места, но ты будешь сверяться с картой и говорить мне, где мы едем. Ладно? Когда следующая развилка?

Я нагнулась над картой, напрягая зрение. Свет карманного фонарика соскальзывал и дергался, в то время как «мерседес» стремительно мчался по извилистой и чрезвычайно ухабистой дороге.

– Через минуту мы должны выехать из леса. Затем примерно с полмили дорога идет вдоль реки. Там открытое место, и, возможно, ты сумеешь заметить машину Шандора. Потом мы поворачиваем, удаляясь от реки, здесь зигзаг за зигзагом, дальше – снова лес, мне кажется… Да. Опять мост, но не через реку, а через еще один ручей. Затем долина изгибается влево, на запад, примерно через три мили. Здесь нет развилок, только тропинки.

– Тропинки? Как они обозначены? Двойной линией?

– Минутку… Одной пунктирной линией по большей части. Это означает проселочные дороги, верно? Подожди-ка, тут есть одна с двумя линиями. Она совсем короткая, ведет вниз, правильно, к какой-то ферме. Должно быть, мы ее уже проехали, Льюис. Она с другой стороны от леса. Извини, я не заметила ее вовремя.

– Ничего страшного. Очень сомнительно, чтобы он туда направился.

– Почему? – спросил Тимоти.

– Потому что тогда он вряд ли стал бы останавливаться у телефона, просто поехал бы дальше. Всего-то одна миля. Продолжай, Ванесса.

– Следующая основательная боковая дорога – примерно через четыре мили. Развилка ведет в деревню, которая называется Цвайбрунн-ам-Зее и выглядит совсем крошечной – одна или две гостиницы и несколько домов на берегу маленького озера. Эта дорога – та самая, на которой мы сейчас находимся, – идет прямо через деревню, вдоль озера; однако из центра деревни отходит еще одна влево. Я не могу как следует рассмотреть ее участки, но дорога жутко петляет и, похоже, ведет наверх. Да, именно так. Она заканчивается на горе, там – тупик. Главная дорога следует дальше по прямой, и за деревней…

– Цвайбрунн-ам-Зее? – переспросил Тимоти. – Йозеф говорил нам о ней, помнишь? Как о маленьком туристическом местечке, откуда начинается зубчатая железная дорога.

– Ах да, припоминаю. Тогда, должно быть, это горная дорога. Подождите, кажется, здесь помечено железнодорожное полотно. Вероятно, его обозначает линия, похожая на рыбий хребет. И насколько я вижу, она поднимается вверх и заканчивается неведомо чем.

– Зубчатая железная дорога? Тогда я знаю, о каком месте идет речь, – сказал Льюис. – На вершине горы расположен ресторан с гостиницей. Это довольно высоко, не меньше двух-трех тысяч футов над уровнем долины. Думаю, твоя дорога ведет в то самое место. Слава богу, мы сворачиваем с этого участка пути. Если что-нибудь и следовало обозначить как рыбий хребет, так это его.

Мы вырвались из непроглядного мрака леса на открытый простор долины. Казалось, дорога, бежавшая под колесами, внезапно разгладилась и выпрямилась, и «мерседес» устремился вперед, словно пришпоренная лошадь.

– А вот и Шандор, – прибавил Льюис.

И действительно, он был там, впереди, опережая нас всего на четверть мили. Расстилавшаяся перед нами дорога неясно проступала в свете угасающей луны. Над заливными лугами поднималось от травы легкое белое марево раннего утра. Казалось, что пасущиеся коровы стоят погруженные в него по колено. Сквозь приоткрытые окна в машину вливался чистый прохладный воздух, напоенный острым запахом хвои.

– Он нас не увидит? – живо спросил Тим с опаской в голосе.

– Сомневаюсь, – ответил Льюис. – В зеркале его машины нас еще не видно. Чтобы нас засечь, ему пришлось бы обернуться и долго вглядываться назад, а он не станет этого делать на такой скорости. Если он даже и ожидает преследования, то со стороны полиции, а они гнались бы за ним, включив все огни, в чем я абсолютно уверен.

– Он, должно быть, встревожился, когда мы проехали вслед за ним через деревню.

– Наверняка, но если бы мы были полицейскими, то задержали бы его на месте. Мы же, заметив джип, никак не отреагировали, и он это понял. У него и в мыслях нет, что мы могли так быстро пуститься за ним вдогонку. Постараюсь подобраться к нему немного поближе, когда подъедем к этому повороту. Только бы не переусердствовать.

– Что ты собираешься делать?

– А бог знает, – жизнерадостно сообщил Льюис. – Прокатимся по горкам, а пока будем держать порох сухим.

– С «береттой»… – начал Тимоти.

– Впереди деревня! – поспешно предупредила я. – Сразу после поворота. Я вижу церковный шпиль за деревьями.

В следующий момент разогнавшийся джип исчез за изгибом дороги.

– Тогда держитесь, – приказал Льюис. – Туда-то нам и надо.

Льюис был прав. Шандора, похоже, не беспокоила мысль о возможном преследовании. Когда джип достиг первых окраинных построек, скучившихся на берегу озера, нас разделяла какая-нибудь пара сотен ярдов. Однако ничто не говорило о том, что Шандор заметил машину, висевшую у него на хвосте. Сбросив скорость на улице городка, он доехал до развилки у большого отеля и резко повернул влево.

Несколькими секундами позже мы повторили его маневр.

Дорога, узкая и очень крутая, сразу начала петлять по склону. Теперь мы почти потеряли из виду свою цель, но рев мотора джипа, мчавшегося в узкой теснине между домами, эхом отдавался назад, перекрывая даже шум нашей машины.

Льюис удовлетворенно хмыкнул:

– Ну, тут от нас больших трудов не требуется. Наше дело – держать дистанцию, так чтобы между нами оставались два-три поворота. Пусть пока не догадывается, что его преследуют. А вот когда поднимемся выше границы лесов, расклад может оказаться совсем иным.

– Ты хоть что-нибудь видишь? – спросила я.

Мне-то самой едва удавалось различать покрытую гравием и изобилующую ухабами дорогу. Разлинованная длинными тенями, протянувшимися от домов через всю улицу, она то и дело совсем исчезала в непроглядной тьме под деревьями.

– Вполне достаточно, – ответил Льюис.

«Мерседес» и впрямь брал повороты на хорошей скорости.

– Надеюсь, Тим, у нас не получится как в детском стишке: я гонялся за одним, а другой – за мной самим. Сзади все чисто?

– Ну и дела! – Судя по голосу, Тимоти был совершенно потрясен. Последовала пауза. – Нет. Нет, точно, позади ничего подозрительного. А должно что-то быть?

– Всякое бывает, – спокойно откликнулся Льюис, – но стоило бы знать наверняка. Нам известно, что он куда-то звонил, но из этого вовсе не обязательно вытекает, что его звонок имел целью предупредить сообщников, ожидающих впереди… Господи, что за дорога!.. Вэн, думаю, в этих условиях бессмысленно просить тебя свериться с картой?

– Увы, да. Ни зги не видно.

– Что ж, зато, по крайней мере, не нужно беспокоиться о развилках, – заметил Льюис. – Здесь ничего, кроме козьих троп. Вмазаться ему прямо в бампер – вот и все, чего до́лжно по возможности избегать.

Мы уже оставили позади редкие дома, и дорога, которую и дорогой-то можно было назвать только с натяжкой, взбиралась вверх по склону горы. Внизу остались кучка домов, церковь и поблескивающее озерцо. А выше слева к дороге подступали горные сосны, нависая над ней густыми кронами. Дорога бежала вдоль их плотной стены, как река вдоль пристани. На следующем повороте она вильнула назад, и лес мгновенно поглотил ее, лишь временами выпуская из плена, и тогда меркнущая луна, вкупе с надвигающимся восходом, давала нам достаточно света, чтобы разглядеть несколько ярдов пути. Льюис вел машину уверенной рукой и, само собой, не снижая скорости. Хотя мне подумалось, что это не та дорога, где я хотела бы сидеть за рулем даже в разгар дня.

Все время, пока нас бросало на поворотах из стороны в сторону, до меня доносился надсадный рокот мотора джипа, то и дело заглушаемый разделяющими нас деревьями и скалами. На фоне шума, производимого нашим мотором, этот звук воспринимался просто как прерывистое эхо, и надо было очень старательно прислушиваться, чтобы выделить его. Оставалось надеяться, что Шандор не усмотрит ничего подозрительного в периодических изменениях эха от собственной машины, особенно если учесть, что она шумела сильнее, чем наш «мерседес».

Сосны впереди поредели. Дорога еще раз круто юркнула в сторону, «мерседес» чудом вписался в поворот и выскочил из леса. Справа открылся вид на уютную долину, хорошо различимую среди все еще темных холмов. Над гладкой поверхностью озера держался серебристый туман.

Звезды погасли, а луна, похожая на стертую старинную монету, все еще висела на небе.

«Мерседес» резко остановился. Заглушив мотор, Льюис опустил со своей стороны стекло, и машину затопила – вместе с холодным сырым воздухом – глубокая тишина гор, нарушаемая лишь запинающимся рокотом джипа где-то там, над нами.

– Будь добра, карту.

Я протянула развернутую на нужном месте карту. Он с минуту штудировал ее при помощи ручного фонарика.

– Как я и помнил. До самой вершины дорога не доходит. Тут отмечено какое-то строение… Не знаю, что это, большим оно не кажется, но здесь есть железнодорожная платформа, а вот автомобильная дорога кончается, пройдя примерно две трети пути до вершины. Дальше есть только железнодорожная колея. Горы на вид весьма внушительные; помечены скалы. Колея подходит к ресторану на вершине; думаю, местами она идет в туннелях. Спасибо. – Он бросил карту и фонарик мне на колени и снова запустил мотор. – Похоже, мы почти на месте. Куда бы он ни направлялся, ему придется бросить джип в конце дороги, а это не далее чем в трех поворотах отсюда. Мы остановимся, пока нас еще маскирует шум его мотора. А вот и место подходящее.

Несколькими секундами позже «мерседес» уже стоял носом к дороге, скрытый в глубокой тени деревьев, а Льюис вполголоса давал нам указания:

– Вам обоим лучше пойти со мной, только, бога ради, не шумите, передвигайтесь скрытно. Держитесь ярдах в двадцати позади меня и не высовывайтесь из-за укрытия, пока я не подам знака. Вы можете мне понадобиться, ну хотя бы на посылках. Вот запасной ключ. Я оставляю его здесь.

В зыбком сумраке под деревьями резко выделялось семейство мухоморов на длинных белых ножках с алыми шляпками, усеянными белыми крапинками, – словно вышли из сказки. Рядом с ними лежал небольшой плоский камень. Льюис нагнулся, чтобы спрятать под ним ключ.

– Он остановился, – отрывисто бросил Тимоти.

– Тогда вперед! – скомандовал Льюис и, решительно устремившись вверх по склону к следующей петле серпантина, тут же пропал из виду среди деревьев.

Мы последовали за ним. Подъем был крутой; на гладком глинистом склоне, усыпанном хвоей, из-под ног то и дело вылетали камни, да еще время от времени приходилось продираться через заросли ежевики, так что мы продвигались осторожно, радуясь, что рассвет уже набирал силу.

Следующий участок дороги находился футов на семьдесят выше того места, где стоял «мерседес». Льюис, осторожно прокладывавший путь среди поредевших деревьев, ненадолго остановился, едва различимый даже для наших глаз. Была неповторимая минута, когда вершится переход от безраздельного господства лунного света к воцарению нового дня: там, где луна отступила, все таяло в жемчужно-серой мгле, теряя четкость очертаний. Деревья, тропа, серые скалы – все выглядело нереальным, смутным, как на старом неудачном фотоснимке.

Трудно было даже уловить тот момент, когда Льюис дал знак идти за ним, но внезапно место, где он стоял, опустело. Слегка запыхавшись, я ухватилась за молодое деревце и, в свою очередь, выбралась на обочину дороги. Она была пуста, но легкое шевеление среди деревьев на другой стороне дороги указывало, где находится Льюис, направляющийся к последнему изгибу пути перед зданием, обозначенным на карте. Следуя за ним, я благодарила Бога, что наше продвижение маскируется плеском маленького ручейка, образующего небольшие водопады на каменистых уступах русла.

Наверху Льюис опять остановился, но на сей раз, подозвав нас к себе, он остался на месте и, когда мы доползли до него, наклонился, протянул вниз руку и подтащил меня к себе, на ровное место.

Я сразу же увидела здание: не дом, а просто небольшой служебный блок, без трубы, под высокой крышей из проржавевшего железа, стоящий рядом с железнодорожным разъездом – одним из тех коротких участков пути, где проложены две колеи и поезда могут разойтись. По всей вероятности, такое здание использовалось либо под склад, либо как укрытие для стрелочника. Но каково бы ни было назначение этой постройки, автомобильная дорога здесь заканчивалась. Дальше раскинулся участок утрамбованной земли, перемешанной с гравием, похожий на заброшенный карьер, над краями которого свешивались кусты и молодая поросль деревьев. Сейчас там царил полумрак, но тем не менее в сплетении теней мне удалось разглядеть нечто такое, что вполне могло оказаться джипом, загнанным поглубже в лесок, под защиту густой зелени. Нигде вокруг не было заметно ни огонька, ни какого-нибудь движения.

– Джип здесь, видите? – тихо спросил Льюис. – Но его самого нет. Я только что засек его чуть выше на склоне. Пока что он один и явно не догадывается, что за ним следят. Готов прозакладывать последний пенни, что он направляется к ресторану – больше тут и идти-то некуда – и, конечно, двинется вдоль «железки». Я пойду за ним. Тим, взгляни на джип. Как думаешь, тебе удастся вывести его из строя? Молодчина. Займись этим, а потом бегло осмотри сарай. Я, правда, не верю, что товар здесь, – у него попросту не было времени, – но ты знаешь, что искать. Когда справишься, догоняй нас. Если будешь держаться колеи – не собьешься. Ванесса, пойдешь со мной.

Мы бегом пересекли открытое пространство дороги, под прикрытием кустарника миновали карьер и вскоре уже огибали постройку. Сзади доносилось легкое постукивание по металлу: Тимоти трудился над джипом. Поравнявшись с дверью «сарая», Льюис на ходу дернул ее. Дверь была заперта.

– Что ж, одной заботой меньше, – сказал он. – Здесь вряд ли нашлось бы то, что мы ищем, но у нас в конторе девиз отдела сбыта – «Каждый камень переверни!».

– В таком случае тебе подвернулась самая подходящая работенка, – сухо заметила я, – если учесть особенности здешнего ландшафта.

– И не говори. Я молюсь всем богам на свете, чтобы он не останавливался до самого ресторана и разгрузился там. Вот и дорога, а рядом, похоже, что-то вроде тропы… Тем лучше: нет ничего противней, чем шагать по шпалам. Ты как, одолеешь подъем?

Он уже широким шагом шел к полотну железной дороги. Вопрос, подумала я, относился к разряду тех очаровательных условностей, которые делают жизнь женщины намного увлекательней (в этом я всегда была убеждена), чем жизнь мужчины. На самом деле Льюис с безмятежностью цельной души считал само собой разумеющимся, что я могу и обязательно сделаю именно то, чего он от меня ждет. При этом, однако, время от времени он давал мне понять: у столь утонченного, драгоценного и хрупкого существа имеется совсем крошечный изъян – иллюзия, будто женщина способна преодолевать трудности нашего сурового мира наравне с мужчиной.

– Куда бы ты ни шел, я всюду за тобою. Все выше и вперед! – с жаром продекламировала я, продвигаясь вслед за ним по ровной и удобной тропе.

Железная дорога представляла собой узкоколейку, серпантином проложенную к вершине; на некоторых участках подъем был пугающе крутым даже для автомобиля, не говоря уже о паровозе. Раньше мне не доводилось видеть, как работает зубчатая железная дорога. Между рельсами, отполированными до блеска благодаря ежедневному использованию, располагалось нечто похожее на огромное зубчатое колесо, развернутое в плоскость и уложенное вдоль колеи, – грозно ощерившийся рельс, сильно приподнятый над другими. Как я догадалась, на локомотиве имелась ответная шестерня, зубья которой входили в зацепление с зубьями рельса, что и позволяло тянуть поезд вверх или вниз по любому самому крутому склону с нужной скоростью.

Мы все еще пробирались между деревьями, но по мере приближения к вершине лес постепенно редел. Видимость оставалась слабой. На мой взгляд, все кругом пребывало в неподвижности, за исключением медленно дрейфующего тумана, цепляющегося за разбросанные там и сям сосны; да еще один раз мимо с испуганным клекотом неуклюже пролетела галка, большая черная птица… вот и все признаки жизни, что я смогла углядеть.

– Где ты его видел? – спросила я.

Льюис указал вверх – туда, где колея резко меняла направление, огибая выступ белой скалы.

– Вон там промелькнул. Несется на всех парах.

Льюис и сам задавал неплохой темп и довольно скоро добрался до отмеченного им поворота; к этому времени я, пожалуй, была готова признать за собой некоторый излишек хрупкости и утонченности. Однако тут я получила возможность перевести дух, пока Льюис разведывал следующий отрезок пути. Очевидно, результат его удовлетворил, поскольку он опять поманил меня, и мы потащились дальше. Льюис казался свежим как огурчик. Если судить по справедливости, подумала я, у кого угодно дрожали бы коленки, окажись он на моем месте… после пережитого ночью. А Льюис… ну, порулил пару сотен километров, выехав из Вены, только и всего!

Мы быстро продвигались вперед, не забывая об осторожности и стараясь производить как можно меньше шума. Мои туфли, к счастью, были на резине, а Льюис, похоже, расхаживал здесь с такой же легкостью, как по ровным половицам моего номера в Оберхаузене, хотя и не был облачен в свою шпионскую – как я ее мысленно окрестила – униформу. А сейчас и вовсе отпала необходимость прятаться, поскольку опустился туман, избавляющий нас от самой трудной заботы – необходимости таиться от глаз преследуемого. Сбиться с пути, потерять ориентир – такой опасности вообще не существовало, пока видимость оставалась в пределах десяти – двадцати ярдов. Железная дорога надежно, как маяк, указывала курс к туманным вершинам горы.

К сожалению, это был далеко не прямой путь. Железную дорогу в горах прокладывали таким образом, чтобы на всех ее участках паровозу не приходилось преодолевать слишком крутые подъемы, и, конечно, колея отчаянно петляла, и мы вместе с ней. При хорошей видимости мы могли бы спрямлять путь, срезая углы, но для нас этот вариант не годился: в незнакомой местности ложный шаг или обманчивая тропинка могли завести неведомо куда. Мы были вынуждены топать вдоль колеи, имея лишь одно утешение: Шандор Балог поневоле поступал точно так же, если только ему, как и нам, местность не была знакома. При некотором везении мы должны были идти за ним след в след, а Тимоти, в свою очередь, – за нами.

– Интересно бы узнать, когда по расписанию первый поезд, – задумчиво произнес Льюис.

– А я знаю. В семь. Нам в отеле коридорный сказал, и еще в холле висело расписание, и мы с этой бумажкой сверялись, когда строили планы экскурсии – на тот случай, если пробудем здесь несколько дней. Вот забавно, правда? Придет же в голову такое – забраться сюда ради собственного удовольствия! – угрюмо добавила я.

– Эх, не ценишь ты своего счастья, – ухмыльнулся Льюис.

Вдруг он резко выбросил руку, преграждая мне путь, и мы замерли. Туман впереди нас уже не висел сплошной завесой, и в образовавшемся просвете показалась суровая громада горы. Я увидела широкие длинные уступы, поросшие карликовыми кустарниками и грубой, жесткой травой. То тут, то там взгляд натыкался на одинокое, покореженное, изуродованное морозом дерево, протянувшее по ветру длинные плети ветвей. Всю здешнюю флору составляли низкорослые узколистные виды, которые способны прижиться и на голых камнях – где, казалось бы, ничто не должно произрастать.

Но все это лишь мельком отпечаталось в моем мозгу. Я глядела на Льюиса. Последнюю фразу он бросил небрежно, даже шутливо, но сказана она была со значением. У меня словно пелена с глаз упала. Я знала каждую интонацию его голоса; сейчас он говорил именно то, что думал. Для меня минувшие часы были полны ужаса, облегчения, радости, а потом еще какого-то азартного возбуждения. Одурманенная бессонной ночью и душевным сумбуром, я словно плыла по течению, черпая силы в близости Льюиса, ибо ничто не могло со мной случиться, когда он рядом. Но что касается его самого, то меня внезапно осенило: он испытывает совсем иные чувства. И дело вовсе не в том, что он мужчина и ему неведомы мои женские страхи и физическая слабость, и не в том, что близился конец трудной утомительной работы. Нет, он наслаждался происходящим – без всякого сомнения.

– Льюис, – прокурорским тоном произнесла я, – уж не нарываешься ли ты на грубость?

– Ну что ты, конечно нет.

Он отвечал очень беспечно, походя, но это была ложь. Он лгал и даже не потрудился быть последовательным до конца, ибо следующие слова выдавали его с головой:

– Как у нас лицо? В порядке?

– Мое? Не сказала бы. – Я приложила ладонь к опухшей щеке, ощущая, как одеревенел разбитый рот. – Некогда было об этом подумать, но вид у меня, должно быть, жуткий.

– Ну разве что с другой стороны. А если от меня поглядеть, так ты, как всегда, красавица… О-о, слава богу, этот треклятый туман рассеивается как раз вовремя. Там впереди туннель.

– Туннель?

– Да. Видишь? Похоже на вход в пещеру. Черт его знает, какой он длины. Хотелось бы, с Божьей помощью, видеть чуть дальше и срезать путь. Не хватало еще… Ого!

Именно в эту минуту туман, до сих пор висевший над склоном, по таинственному капризу воздушных потоков поднялся вверх.

– Вон там, выше, видишь, рельсы снова выходят на поверхность. – Льюис указывал на очередной склон. – Давай рискнем. Обойдем туннель поверху.

Удача пока не покидала нас. После недолгих усилий мы вскарабкались к нужному месту, пройдя на ощупь сквозь несколько заплутавшихся клочьев сырого тумана. К счастью, гребень горы по-прежнему прятался в облаках, скрывая нас от Шандора. Сейчас ничто не выдавало его присутствия: тишину нарушало лишь журчание ручейков, змеившихся по камням, да перезвон колокольчиков на шеях овец, среди которых еще не улеглось легкое смятение, вызванное прошедшим впереди нас Шандором.

Прежде чем нас также поглотил туман, мы увидели внизу Тимоти. Он помахал нам и развел руками – извечный жест, смысл которого не оставлял сомнений: «Я ничего не нашел». Льюис поднял руку в знак того, что он понял, а затем указал на вершину горы, что означало: «Иди за нами». Далекая фигурка без промедления покинула колею и двинулась в гору.

– Мы не будем его дожидаться? – спросила я.

– Этого мы себе не можем позволить, но заблудиться ему негде. Дорога все время рядом. Он хороший парень, Ванесса. Судя по твоим рассказам, его отец не иначе как дурак. А какие у Тима планы?

– Он поговаривает насчет работы в испанской школе верховой езды. Не знаю, как на это посмотрит Кармел, но, полагаю, она обнаружит, что теперь он ей не по зубам… ну и, конечно, если она опять выходит замуж, то, должно быть, слишком занята, чтобы забивать себе голову иным. Интересно, Льюис, какие тут правила приема на работу? Он рассчитывает на помощь отца.

– С работой я, возможно, и сам смогу помочь. Я знаю одного человека… Повнимательнее с этим камнем, он шатается.

– Слушай, я начинаю думать, что весьма удобно иметь тебя под рукой.

– Поживем – увидим, – ответил Льюис, вглядываясь в туман впереди. – В любом случае надо послушать, что скажет Тим. Но будь у меня такой сын… Схватываешь мысль на лету?

– А как же. Куда ты, туда и я.

– Значит ли это, что мы вернемся к этому вопросу, как только окончим здешние дела?

– Почему бы и нет? Осмелюсь сказать, что предложение способно удовлетворить спрос, как это сформулировали бы у вас в отделе сбыта.

Льюис протянул назад руку и помог мне преодолеть крутой участок.

– Как это сформулируют в другом моем департаменте, мне даже думать противно, но, благодарение Богу, в конечном счете вся история оказалась делом полиции.

– А Тим и я имеем полное право присутствовать здесь и помогать как обычные граждане?

– Совершенно верно. И более того, я тоже частное лицо до кончиков ногтей. Но имей в виду, я уверен: рано или поздно обязательно всплывет какая-то связь с органами безопасности, хотя бы потому, что в первую очередь Пол послал за мной. Но это, как говорится, другая история, и к тому времени, когда мы нахлебаемся этой каши досыта, мое начальство вполне может забеспокоиться и прислать сюда еще кого-нибудь – для успешного завершения дела. У меня такое ощущение, что цирк Вагнера исчерпал себя в качестве надежной «крыши» для Ли Эллиота. Что же касается той роли, которую сыграла ты… Сомневаюсь, чтобы мой департамент поднял большую бучу, даже если бы я не собирался увольняться.

– Пока человек ожидает увольнения, он должен что-то делать, – заметила я.

– Очень правильно сказано!

– Что ты имеешь в виду? – быстро спросила я.

– Не все то, что мне надо обсудить с Шандором, будет включено в мой служебный отчет.

– То есть у тебя имеются личные причины, по которым ты предпочитаешь сам его схватить?

– В самую точку. Есть возражения?

– Жду не дождусь.

– Всегда утверждал, что ты не такая уж примерная девочка. Пропади он пропадом, этот туман, – это палка о двух концах. Судя по тому, что мне удается разглядеть, контрабандисты не зря выбрали эту гору для своих темных делишек. Я, кажется, припоминаю: здесь существует так называемая панорама – зона прямой видимости, включающая участки по крайней мере двух границ. Для организации сигнальной линии лучше места не придумаешь!

– И что же ты намерен делать?

– Идти прямо туда, если получится, и захватить Балога, его сообщника и наркотики. Вполне возможно, полиция просто установила наблюдение за гостиницей и располагает более полной информацией, чем мы, но ведь Балог знает: его «крыша» провалена, так что и мы можем с тем же успехом нагрянуть туда и захватить обоих, пока они не дали деру. Поди знай, как все может повернуться, если они будут спасаться порознь… К тому же двух птичек легче заставить петь, чем одну.

– А что требуется от меня?

– Когда доберемся, оставайся в укрытии, пока я не позову. Может быть, мне понадобится позвонить по телефону, если у меня руки будут заняты… Или, если что-то не заладится, тебе с Тимом придется спуститься вниз, сесть в машину, доехать до отеля. Пусть тамошняя администрация вызовет полицию из Граца и пошлет сюда местного полицейского и пару крепких горожан. Сама не возвращайся. – Он улыбнулся. – Да не смотри ты на меня такими глазами; это просто на всякий случай, но все будет хорошо… Я делаю только то, что называется «подстраховкой от непредвиденных обстоятельств». Понятно?

– Да, понятно.

– А теперь лучше перестать болтать. В тумане звук разносится так же хорошо, как над водой. А я не думаю, что мы сейчас далеко от цели.

– Смотри, – шепнула я.

Немного левее над нами внезапно появился свет, смутный и расплывчатый из-за тумана, но устойчивый.

– Вот и конец путешествия, – так же тихо ответил Льюис.

– Или начало развлечений? – уточнила я.

– Как скажешь, – заверил меня сговорчивый муж.

Гостиница не поражала размерами. Насколько позволял разглядеть мглистый сумрак, это было солидное, вытянутое в длину здание с побеленными стенами и с кровлей из серой деревянной дранки, столь обычной в долинах. С одной стороны вдоль дома тянулась крытая веранда, где летом расставлялись столики. Гастхауз – так по-немецки называется гостиница – стоял ярдах в двадцати от того места, где кончаются рельсы. С другой стороны к дому примыкала огражденная парапетом терраса. За парапетом скалы обрывались отвесно вниз на двести – триста футов, но со стороны станции, откуда мы подходили, дом выглядел просто как обычное приземистое длинное здание с закрытыми оконными ставнями и массивной дверью, сбоку от которой стояли мусорные ящики и коробки с пустыми бутылками.

Свет, который вывел нас с Льюисом к гостинице, шел именно отсюда – из единственного окна с открытыми ставнями. Один ставень и створка окна были открыты; возможно, это сделали после звонка Шандора специально, чтобы указать ему в тумане путь на вершину. Других огней не было.

Рельсы кончались под крышей станции – низкого продолговатого строения, больше всего похожего на сарай. Под прикрытием этого сооружения мы пробежали вперед и перебрались через барьеры из щебенки к мутному окну с задней стороны. Между этим окном и гастхаузом спрятаться было негде, если не считать ящиков, составленных штабелями, и контейнеров с бутылками у стены; но у нас оказался превосходный наблюдательный пункт: через окно станции было прекрасно видно все, что происходит в освещенном помещении с открытым ставнем. Картинка была не хуже, чем на киноэкране.

Действие разворачивалось в кухне.

Слева играли отблески пламени большой кухонной плиты, над которой красовались подвешенные в ряд медные сковороды и большое синее блюдо. У стены напротив окна можно было разглядеть верх кухонного стола, а над ним – еще какие-то полки с посудой и стопкой картонных коробок. Стена справа, где, по-видимому, находилась дверь, мне была не видна. Рядом с окном выдавался край большого, чисто выскобленного стола. Самое главное – на стене у кухонного стола висел на высоте плеч старомодный телефонный аппарат, около которого Шандор что-то резко выговаривал коренастому здоровяку – по-видимому, хозяину, – стоявшему у плиты спиной к окну. Насколько я могла рассмотреть, редеющую шевелюру хозяина уже тронула седина. На нем было старое пальто, накинутое второпях поверх пижамы или чего-то такого, что он надевал на ночь. Сейчас, сняв с плиты кофейник и полуобернувшись к Шандору, он, в свою очередь, обратился к канатоходцу.

Хватило одного беглого взгляда, чтобы вся эта картинка запечатлелась в моей памяти, поскольку в следующее мгновение Льюис, шепнув мне: «Стой здесь», резво понесся к стене кухни, оставив меня в одиночестве.

Он бежал по кривой, стараясь не попасться ненароком на глаза собеседникам, и через несколько секунд, никем не замеченный, притаился за стеной у открытого окна, откуда, вероятно, мог слышать разговор в кухне.

До сих пор не знаю, было ли зажжено в кухне электричество или горела керосиновая лампа, но в зыбкой рассветной мгле свет казался очень ярким и обрисовывал сцену действия с поразительной ясностью, хотя за окном все еще проплывали клочья тумана. Силуэт Льюиса, скрючившегося вне освещенной площади, едва проступал в тени, однако я разглядела в его руке револьвер…

Но в этот момент мое внимание привлекло какое-то движение в комнате. Полуодетый здоровяк поднес кофейник к столу и, продолжая говорить, стал разливать кофе по кружкам. Я видела поднимающийся над ними парок, и от этого зрелища у меня внезапно пробудился аппетит. До сих пор помню этот дивный голодный спазм, который заглушил даже острое ощущение опасности. По-моему, я почти почувствовала запах кофе, хотя, конечно, об этом не приходится говорить всерьез: ведь меня отделяли от окна добрых двадцать ярдов сырой полутьмы.

В следующую секунду кофе совершенно вылетел у меня из головы: я увидела, что Льюис прокрался вдоль стены от окна к двери и пытается ее открыть.

Дверь была заперта, – должно быть, ее закрыли, впустив Шандора. Беззвучно, как призрак, Льюис вернулся на прежнее место у окна. Меня удивило, что окно оставили открытым, но, вероятно, они не усмотрели в этом ничего существенного, да и Шандору, судя по всему, мысль о преследовании не приходила в голову.

Стоило мне подумать об этом, как открытое окно все-таки привлекло к себе внимание Шандора. Он что-то произнес, указывая пальцем, затем поставил кружку на стол и повернулся к телефону. Хозяин бросил взгляд в указанном направлении, пожал плечами и двинулся к окну, чтобы захлопнуть створки. Шандор ждал, сняв трубку. А Льюис – я глазам своим не поверила, – Льюис крепко прижал рукой створку вместе со ставнем к стене снаружи.

Хозяин, высунув руку, рванул створку посильнее, та дернулась, но осталась на месте. Он повторил попытку, и я даже со своего места расслышала его раздраженное восклицание, когда и на этот раз закрыть окно не удалось. Шандор, оглянувшись, повернулся к телефону и что-то коротко проговорил в трубку, видимо номер. Человек в окне перегнулся через подоконник и взялся за упрямую створку, чтобы подтащить ее к себе.

Льюис резко ударил его по голове. Грузное тело рухнуло на подоконник и медленно сползло в освещенную комнату. Но еще раньше Льюис с револьвером в руке оседлал подоконник; его черный силуэт четко выделялся на фоне освещенного окна.

Тотчас наверху зажегся свет.

Я покинула свое укрытие и стремглав помчалась к окну кухни.

Там царил ад кромешный. Льюису, само собой, пришлось прыгать, можно сказать, вслепую: он хоть и должен был по слуху определить, что Шандор у телефона, но в целом об обстановке внутри мог только догадываться. Несмотря на все проворство Льюиса, Шандор успел почуять неладное, поскольку именно в ту секунду, когда Льюис вспрыгнул на подоконник, он швырнул трубку на место и обернулся к окну; его рука уже потянулась к бедру…

Но прицелиться ему так и не удалось: Льюис выстрелил первым. Синее блюдо разлетелось вдребезги, и впору было подумать, что Льюис вполне удовлетворен таким результатом; отсюда следовало, что убивать он никого не собирался. Тем не менее выстрел сделал свое дело: Шандор словно примерз к месту, а затем – по отрывистому приказу Льюиса – переправил по полу свой револьвер к его ногам.

Я услышала его недоверчивый возглас:

– Ли Эллиот! Какого дьявола?..

– Кто этот человек? – перебил его Льюис.

– Ну, положим, Иоганн Беккер, но, черт побери…

– На втором этаже загорелся свет! – выкрикнула я, с трудом переводя дух. – Кто-то проснулся!

При виде меня лицо Шандора претерпело ряд забавных изменений: сначала на нем изобразилось изумление, потом мгновенный расчет и, наконец, хорошо разыгранная ярость.

– Вы? Так это вас я должен благодарить за этот бедлам? Что она тебе наплела? – Последний вопрос относился к Льюису.

Льюис не обернулся на мой голос и вообще не шелохнулся.

– Залезай внутрь, – скомандовал он мне. – Подними револьвер. Смотри не окажись между мной и Балогом. – Затем он резко бросил Шандору: – Кто еще в доме?

– Естественно, фрау Беккер. Слушай, Эллиот, спятил ты, что ли? Если ты выслушаешь меня, то я могу…

– Назад! – рявкнул Льюис. – Имей в виду, в следующий раз я выстрелю не в тарелку.

Шандор сник, а я быстренько пролезла в кухню и нагнулась за пистолетом.

– Это моя девушка, – объяснил Льюис, не отводя от Шандора ни глаз, ни дула. – Ты когда-нибудь раньше имела дело с такими игрушками?

– Нет, – призналась я.

– Тогда просто не направляй дуло на меня, хорошо? Что случится с Балогом, это, в общем-то, не так уж и важно, но я хочу, чтобы ты при помощи этой пушки удерживала фрау Беккер от необдуманных действий, так что…

– Слушай, ты мне скажешь наконец, в чем дело? – взъярился Шандор. – Эта девица… пистолет… чего она тебе наболтала? Ты, должно быть, свихнулся! Она думает…

– Заткнись! – нетерпеливо оборвал его Льюис. – Ты не хуже меня знаешь, почему я здесь. Я уже прекрасно расслышал все, что мне хотелось бы узнать, но ты избавишь себя от многих неприятностей, если объяснишь, при чем тут Беккер и его жена.

На этом месте речь Льюиса прервалась. Дверь распахнулась, и в кухне появилась одна из самых здоровенных женщин, каких я только видела в жизни.

Одеяние ее составляла просторная ночная рубашка из розовой фланели, поверх которой был наброшен синий шерстяной халат. Две тугие косицы спускались по спине. Вероятно, фрау Беккер разбудил приход Шандора, но свет она зажгла лишь при первых звуках начинающейся заварушки, а теперь выстрел заставил ее спуститься. Было очевидно, что вовсе не выстрел, прозвучавший в ночной тишине, стал причиной ее беспокойства, а звон разбитой посуды. Возможно, она подумала, что муж с гостем позволили себе устроить какой-то пьяный дебош, ибо она ворвалась в кухню подобно урагану Хлоя, бесстрашная и неукротимая, с кочергой в руке.

Я бросилась наперерез, тыча в нее пистолетом, – чем не Давид, размахивающий своей маленькой пращой перед Голиафом?

Дама и бровью не повела. Подняв руку размером с йоркширский окорок, она смела меня со своего пути и обрушилась на мужчин. И я головой ручаюсь, что остановил ее, заставив оцепенеть на мгновение, не вид мужа, лежащего без сознания, и не взбешенный Шандор, и даже не пистолет Льюиса.

– Мое блюдо! Мое блюдо! – возопила она. Уже потом Льюис перевел мне ее вопли, но причина ее отчаяния определялась безошибочно. – Моя великолепная посуда! Мой дом разгромлен! Грабитель! Убийца!

И, воздев кочергу, она ринулась на Льюиса.

До сих пор мне не совсем ясно, что произошло дальше. Я прыгнула к женщине и повисла на ее поднятой руке. Она попыталась стряхнуть меня, я сопротивлялась как могла, отчего нас заносило то туда, то сюда, и в какой-то момент мы оказались между Льюисом и Шандором.

Льюис метнулся в сторону, чтобы не упустить Шандора из виду, но было слишком поздно.

Шандор бросился на Льюиса в отчаянной попытке отобрать у того пистолет, и завязалась борьба.

Я не видела ее начала: была слишком занята сражением с фрау Беккер. Нельзя же было допускать, чтобы моего супруга в буквальном смысле раздавили объединенные силы неприятеля; значит, мне следовало любой ценой удерживать хозяйку дома подальше от дерущихся. Что ни говори, а Льюис вряд ли решился бы всадить пулю в женщину – так я, по крайней мере, надеялась.

Но пистолет, зажатый в моей руке, нагонял на меня панику – как бы не пристрелить ее ненароком. В течение двух-трех жутких минут я мертвой хваткой цеплялась за руку с кочергой и в то же время следила за тем, чтобы мое оружие не наделало беды. Меня швыряло по комнате, как терьера, повисшего на взбесившейся корове.

Внезапно фрау Беккер сникла: согнулась, как продырявленный мешок с зерном, и осела, словно я ее и в самом деле подстрелила. По счастью, под ноги нам попалось кресло, и на него-то мы обе и рухнули: я – на необъятное колено, по-прежнему приникнув к фрау Беккер, как младенец к материнской груди. Сначала мне показалось, что кресло развалилось под нашим двойным весом, но это оказалась качалка, которая, отчаянно скрипя, пустилась переваливаться по кухне, словно корабль по волнам, пока не остановилась перед дверью. В этот момент раздался грохот: это влетел через окно Тимоти, бледный как полотно и с горящими глазами. Он споткнулся о распростертого на полу Беккера, смел со стола кружки и приземлился на полу в луже кофе.

То ли вид третьего бандита оказался непосильным испытанием даже для фрау Беккер, то ли (как я подозреваю) разбившиеся кружки окончательно поколебали ее стойкость, но она была сломлена. Она выбыла из борьбы: сидела сгорбившись в кресле-качалке – огромная, оцепеневшая – и причитала по-немецки. Тем временем я сползла с ее колена и забрала у нее кочергу, а Тим, скатившись с ее мужа, поднялся и, в свою очередь, забрал кочергу у меня, после чего мы оба отдались лицезрению другого урагана, опустошавшего злополучную кухню.

Соперники стоили друг друга: сила Шандора и его великолепная атлетическая подготовка против несгибаемой воли и профессиональной выучки Льюиса. Сейчас Шандор железным захватом удерживал руку Льюиса, а тот напрягал все силы, пытаясь вернуть себе свободу действий и вновь овладеть ситуацией. В ту минуту, когда мы обернулись к бойцам, намертво сцепившимся друг с другом, они неотвратимо приближались к горячей стенке плиты. И именно Льюиса угораздило оказаться прижатым к ее раскаленному боку на две душераздирающие секунды. Я совершенно ополоумела и не вслушивалась в то, что он сказал, но Тимоти впоследствии с упоением вспоминал, что за эти мгновения узнал больше, чем за шесть лет, проведенных в престижной частной школе, – а этим, как я догадываюсь, сказано многое. Одним словом, Льюис разразился бранью, я завизжала, а Тим бросился на выручку; затем запястье Льюиса ударилось о край плиты. Пистолет вылетел из руки, проехался по половицам и застрял где-то за столом. Тут Льюис злобно двинул противника коленом в пах. Оба они отшатнулись от плиты и хлопнулись на край стола с риском переломать спины, в то время как кочерга Тима, просвистев мимо них в опасной близости, опустилась на плиту, смахнув кофейник.

– Мой кофейник!.. – словно обретая новые силы, завопила фрау Беккер.

– Тим! Сзади! – ахнула я, удерживая хозяйку в кресле.

Беккер очнулся и был уже на ногах. Завидев это, Шандор что-то прохрипел, и хозяин, шатаясь на ходу, двинулся с места.

Однако не на помощь к Шандору. Он потащился к телефону и был уже у аппарата.

– Останови его! – совершенно четко скомандовал Льюис и как-то умудрился оттеснить Шандора от стола, а тот одной рукой – я помнила его ужасные стальные руки! – обхватил горло Льюиса.

С обоих ручьем лил пот, а Шандор дышал со свистом, словно у него были прострелены легкие. Но Льюис сменил тактику. Он не стал вырываться, а перешел на еще более тесный контакт: обхватил Шандора поперек туловища и внезапным поворотом поднял врага над полом, опрокинул на бок… и так припечатал спиной к своему колену, что можно было только удивляться, почему у того не переломился хребет. Потом Льюис, поднатужившись, снова поднял его, так что кости захрустели, и завершил дело страшным ударом поперек горла. И только после этого Шандор, корчась от боли, упал на пол.

Беккер не снял трубку с рычага. Он изо всех сил дергал провод.

– Оставь телефон в покое! – заорала я и направила на него пистолет.

Беккер словно не слышал. Я не знала, вправе ли я в него стрелять, и очень сомневалась, что попаду в цель даже на таком расстоянии, поэтому повернула пистолет в другую сторону и кинулась к Беккеру.

Я опоздала. Тим развернулся, прыжком преодолел разделявшее их расстояние и нанес удар, но телефонный провод уже вылетел из гнезда вместе с кусочками штукатурки и деревянными щепками, а злополучный Беккер вновь распростерся на полу и затих.

– Моя посуда! – стенала фрау Беккер. – Мои чудные чашки! Иоганн!

– Все в порядке, – сообщила я еле слышным, срывающимся голосом. – Мы не причиним вам вреда. Мы из полиции. Ой, Тим…

Но ни в Тиме, ни в его кочерге уже не было нужды. Схватка кончилась.

Льюис поднимался на ноги, волоча за собой Шандора. Тот тяжело дышал и хотя все еще пытался сопротивляться, но, похоже, уже не питал больших надежд вырваться из железного захвата Льюиса.

Кажется, я собралась подойти к ним, но Тим перехватил меня и удержал на месте: он раньше меня сообразил, к чему идет дело. Как ни упирался Шандор, шаг за шагом он приближался к плите. Я все еще не догадывалась, чего добивается Льюис.

Все кончилось за считаные минуты. Я услышала изменившийся до неузнаваемости голос Балога.

– Что ты хочешь узнать? – выдавил он из себя и тут же, охваченный паникой, заторопился: – Я расскажу тебе все! Что ты хочешь?

– Это может подождать, – заявил Льюис.

Зажав, словно клещами, запястье Шандора, он тащил его руку к раскаленной плите.

Шандор не издал ни звука. Это обомлевший Тимоти и, видимо, я закричали в один голос:

– Льюис! Нет!..

С таким же успехом мы могли бы взывать к камню.

Все произошло как во сне. Обливаясь потом от напряжения, Льюис медленно подвел руку Балога к плите.

– Полагаю, это та самая рука? – осведомился он и придавил «ту самую» руку к горячей поверхности – на долю секунды, не больше.

Шандор вскрикнул. Льюис отшвырнул безвольное тело на ближайший стул и протянул руку за пистолетом, который я так и не выпустила из рук. Впрочем, он был уже не нужен.

Шандор сгорбился на стуле, баюкая обожженную руку.

– Впредь руки не распускай, – процедил мой муж.

Он помедлил пару секунд, переводя дух и обозревая результаты побоища: безжизненного Беккера, поврежденный телефон, негодующую женщину в кресле-качалке, Тима с кочергой и меня, наверное такую же бледную, как он сам, потрясенную и недоумевающую.

Первым пришел в себя Тимоти: нырнув под стол, он бережно извлек оттуда пистолет – драгоценную «беретту».

– Молодчина! – похвалил его Льюис.

Он улыбнулся нам обоим, отбросил со лба волосы и вдруг стал снова похож на человека.

– Вэн, дорогая, как думаешь, тут еще осталось сколько-нибудь кофе? Будь добра, налей нам по чашечке, пока мы с Тимом скрутим этих мерзавцев. А потом они расскажут нам все-все, что я хочу знать.

Выбравшись из гостиницы, мы с Тимоти совершенно неожиданно обнаружили, что уже полностью рассвело. Из-за тумана или облака, скрывающего вершину горы, разглядеть что-либо вдали было просто невозможно, но в пределах двух-трех сотен ярдов видимость была сносной, и с каждой минутой становилось светлее. Было пасмурно, и разреженный воздух неприятно холодил кожу; тем не менее выпитый кофе оказал благотворное действие.

Я спросила:

– У тебя есть хоть малейшее представление о времени? У меня при себе часов нет.

– У меня тоже. Но я заметил время на кухонных часах. Сейчас около половины пятого.

– Как удачно, что хотя бы они уцелели. Бедная фрау Беккер! Льюис, по-моему, почти уверен, что она ничего не знала. Тогда самое худшее для нее – на какой-то срок лишиться общества мужа.

– У меня такое впечатление, что для фрау Беккер худшее уже позади. Я имею в виду разбитую посуду.

– Насчет разбитой посуды ты тоже там постарался. Ой, а трава-то какая мокрая. И страшно холодно, правда?

– А нам все нипочем, – жизнерадостно отозвался Тимоти. – Мы люди стойкие. Арчи Гудвину еще и не такое приходилось терпеть.

С некоторым раздражением я ему напомнила:

– Тебе-то удалось поспать хоть немного, а мне – нет.

– И правда, – признал он. – Да еще тебе здорово досталось во время пробежки по крыше.

– А тебе-то самому как досталось в конюшне, когда Шандор треснул тебя по голове! Это не в счет? Эй, ради всего святого, убавь ходу! Трава зверски скользкая, и камни лежат как попало… ногу поставишь неудачно – так и жди, что загремишь. А ты еще тащишь эту штуковину.

«Этой штуковиной» был пистолет Шандора. Тимоти обращался с ним столь непринужденно, что меня попеременно кидало то в жар, то в холод. Что было во мне сильнее – страх или восхищение, – не берусь сказать.

– Могу я надеяться, что ты умеешь управляться с такими трофеями?

– А как же, тут ничего особенного нет. Очень толково сделанная «пушка». А вот у моего деда был старый «люгер», сохранившийся у него со времен войны – Первой мировой. Я с ним ходил кроликов стрелять.

– Вот противный мальчишка! Никогда бы не подумала.

– Что ты, – радостно возвестил он, – я же ни разу ни в одного не попал! Ты имеешь хоть какое-то понятие о том, как это трудно – попасть в кролика из «люгера»?

– Нет, не имею.

– Ну, если хочешь знать, это вообще невозможно. Если выражаться высоким слогом, мои руки пока еще не обагрены кровью, а вот дальше ни за что не могу поручиться… при таком раскладе, как у нас. Слушай, что там за разборка вышла на кухне? Зачем он жег руку Шандору? Хотел его застращать и добиться каких-то показаний?

– По-моему, нет. Это личные счеты.

– Вот как? Да-да, я припоминаю, он так и сказал. А что, между ними кошка пробежала в цирке? Или еще раньше?

Я покачала головой:

– Шандор меня ударил.

Тимоти метнул быстрый взгляд на мое лицо, разукрашенное синяками:

– Да… теперь понимаю.

Похоже было на то, что его преклонение перед Льюисом теперь почти достигло стадии обожествления. Уже в который раз я была вынуждена с сожалением признать: мужчины в подобных ситуациях время от времени неудержимо скатываются на самый низкий первобытный уровень. Впрочем, мне не стоит привередничать. Чем, спрашивается, я лучше? Ведь там, на кухне, во мне взыграли чувства самые примитивные, когда мой муж прибегнул к жестокому насилию, воплотив древний принцип «око за око». И то, что теперь, по прошествии времени, я этого стыдилась, уже ничего не меняло.

– Ну, так или иначе, – рассудительно подытожил Тимоти, – прием сработал. У этого типа слова как горох посыпались. Ты что-нибудь поняла из того, что услышала?

– Нет, – созналась я. Поскольку в быстром допросе, учиненном Льюисом, участвовали Беккеры, разговор шел на немецком языке. – Так что рассказывай.

И вот теперь, пока мы торопливо шагали вниз сквозь мглу пасмурного утра, Тим посвящал меня в смысл того, что сам сумел уловить во время дознания на кухне. Самое существенное – с нашей точки зрения – я уже знала. Из того, что успел расслышать Льюис, прежде чем ворвался в комнату, следовал вывод: Шандор ухитрился спрятать наркотики по пути, на горной дороге. Для тайника он выбрал место в дупле дерева рядом с тем крутым поворотом железной дороги, который мы с Льюисом предпочли срезать. Он добрался до гостиницы на две-три минуты раньше нас и еще рассказывал Беккеру о своей вынужденной пробежке с грузом наркотиков, когда Льюис притаился под окном и смог кое-что подслушать. Впрочем, эту часть информации Льюис все равно смог бы выудить у них позже. Но настоящей удачей оказалось то, что Льюис не сразу метнулся в окно, а чуть помедлил снаружи, и получилось так, что именно в ту минуту Шандор заказывал разговор с Веной и Льюис услышал номер.

После всего этого с Шандором больше не возникало проблем. Тим был прав. Уличенный преступник сам торопился выложить все, что знает. Возможно, дело было не только в страхе, который на него нагнал Льюис, но и в надежде на некоторое снисхождение, если он превратится в свидетеля обвинения. А Беккер последовал его примеру. Вначале он попытался унять словесное недержание Шандора, но вскоре сбавил тон, осознав, как много известно Льюису. И тогда уже посыпались факты и начали всплывать имена…

– Эти двое сами знали не так уж и много, – сказал Тим, – ведь они были всего лишь курьерами. Но Льюис говорит, когда полиция начнет разбирать гостиницу по бревнышку, там много чего найдется, и ведь он все-таки узнал номер телефона в Вене еще до того, как Шандор был вынужден бросить трубку. Конечно, могло случиться, что телефонистка успела выполнить соединение с заказанным номером и неожиданный отбой разворошил осиное гнездо в Вене. Тамошние боссы постараются скрыться; тогда венское звено преступной цепи будет труднее обнаружить. Но Льюис говорит – они вряд ли сразу дадут деру только из-за какого-то звонка. Еще подумают, что кто-то просто ошибся номером. И вообще, далеко они не уйдут: Интерпол не даст. Сейчас у Интерпола уже более чем достаточно оснований, чтобы заняться этой бандой, взять под наблюдение оба конца цепочки и разнести ее в пух и прах. Я думаю, если Шандор переправлял наркотики через Югославию в Венгрию, то Интерпол мог бы устроить западню и захватить подельников Шандора на их австрийских базах. Кажется, Льюис придерживается такого же мнения.

Что-то в его голосе – может быть, то, как он говорил, – заставило меня насторожиться. В его тоне я уловила… не то чтобы явную властность или покровительственную снисходительность, и уж наверняка не самодовольство, но некий оттенок этакого мужского превосходства, от которого не могут избавиться даже безупречно воспитанные джентльмены, особенно в тех случаях, когда они дозволяют женщине заглянуть краешком глаза в их мужской мир. Как видно, Тимоти вступил в этот «клуб».

– Он тоже о тебе весьма высокого мнения, – как-то невпопад произнесла я. – А теперь, с Божьей помощью, надеюсь, мы сможем разыскать то засохшее дерево, где Шандор спрятал пакеты с зельем… если ему можно верить.

– Ну да, участок колеи между двумя туннелями. Одинокая расщепленная сосна. Приметы – просто мечта сыщика, – с ехидным воодушевлением заявил Тим. – Ничуть не хуже, чем «одноглазый хромой китаец». Найдем мы это дерево, можешь не беспокоиться… А вот и «железка».

Довольно резво мы спустились по широкому склону, поросшему травой и усеянному камнями, и вышли к зубчатой железной дороге. Рельсы уходили вправо приблизительно на четверть мили и, сделав широкий разворот, снова возвращались назад, но уже ярдов на двести пятьдесят ниже того места, где мы находились.

Виднелась только едва различимая выемка в скале, где пролегала железнодорожная колея, а за ней, в предутренних серых далях, неясно вырисовывались более темные очертания одного или двух кустов, похожих на призрачные тени. Земля была пропитана влагой. Толстый слой дерна хлюпал у нас под ногами, словно губка; высокие листья папоротника сбрасывали на нас град капель, похожих на помутневшие кристаллы, и мы успели промокнуть по колено. Повсюду среди серых камней выделялись пучки горечавки, ее крупные лиловые цветы только начинали распускаться. В любое другое время это зрелище заставило бы меня замереть, но сейчас, откровенно говоря, я даже не очень-то старалась не наступать на них, когда сбегала по склону. Важно было только одно – скорость.

Мы достигли неглубокой выемки, где проходила железная дорога, и я спрыгнула в нее, а позади меня тяжело приземлился Тимоти, съехавший вниз, с грохотом осыпающихся камней. Я услышала, как он чертыхнулся, поскользнувшись на мокрой траве.

– Смотри под ноги! – посоветовала я. – У тебя все в порядке?

– Да. Извини. Эх, были бы здесь мои ботинки… Эти прогулочные на скользком склоне – настоящее орудие убийства. А следующий виток дороги виден?

– Отсюда – нет. Если идти вдоль колеи, то спускаться удобнее, но давай лучше пойдем напрямик.

И мы снова помчались вниз. На этот раз впереди был Тимоти. Видимость постепенно улучшалась, и, казалось, даже краски вокруг становились теплее по мере приближения восхода. На этом участке горы было больше кустарника, густых зарослей можжевельника и горных рододендронов; иногда нам приходилось делать большой крюк, чтобы обойти коварные впадины, куда в течение тысячелетий год за годом падали скатывающиеся сверху камни. Заполняя впадины доверху, они успевали с тех пор зарасти чертополохом и высокой травой.

Тимоти, идущий впереди, внезапно заколебался, сделал несколько неуверенных шагов и наконец остановился, словно собака, потерявшая след.

Я подошла к нему.

– Что случилось?

– Никаких признаков железной дороги. Она точно должна там быть? – Он повернулся ко мне с растерянным видом. – Вдруг мы ее проморгали? Когда дорога поворачивает влево и возвращается назад, она, наверное, огибает гору с другой стороны. А если это так, то мы сейчас находимся совсем не там, где надо… Вот незадача! Тут все такое одинаковое на вид, глазу не за что уцепиться!.. Если бы не этот дурацкий туман, нам, может быть, удалось бы разглядеть озеро и деревню и как-нибудь сориентироваться. Слушай, у меня есть предложение: вернуться назад, к железной дороге, и спускаться вдоль колеи, не теряя ее из виду.

– Ну уж нет. Я не понимаю, каким образом мы могли проскочить мимо… Подожди минутку, Тим, постой-ка! С каждой минутой становится светлее… Взгляни туда, вниз. Нет, дальше, правее. Вот же дерево, засохшее дерево с расщепленным стволом. Именно такое, как он описывал. Спорим, это оно и есть? Вот здорово, кто бы мог подумать? Ну давай, побежали!

Тим схватил меня за руку, как только я поравнялась с ним:

– А где же колея? Он говорил – между двумя туннелями.

– Ты не понимаешь? – бросила я ему через плечо. – Вот почему нам рельсов не видно. Скорее всего, сейчас мы пересекаем склон, в котором проложен верхний туннель. Между двумя соседними туннелями дорога должна проходить по выемке. Можешь не сомневаться, она там и есть – сразу под тем невысоким утесом, где торчит наша сосна. Пошли, сам увидишь!

Так оно и было. Мертвая расщепленная сосна лепилась к обрыву низкого утеса, а в каких-нибудь пятнадцати футах ниже ее обнажившихся корней бежала железная дорога, исчезающая – и слева, и справа – в черных жерлах туннелей. Расстояние до каждого из них составляло около семидесяти ярдов. Да, мы вышли именно туда, куда хотели.

– Прямое попадание, – сказала я. – И без всякого радара.

– А на спиртное у тебя нюх такой же, как на наркотики? – спросил Тимоти. – Ванесса Марч утирает нос полицейским сыщикам с собаками, натасканными для поиска наркотиков! Спешите видеть!

Осмотр окружающей местности с высоты утеса несколько остудил наше воодушевление. Стало ясно, что добраться до дерева будет совсем не так просто, как казалось. К железной дороге вела извилистая тропинка не шире шести дюймов, которую, похоже, протоптали какие-то козы-акробатки. Нужно было соскочить с тропинки, зацепиться за сук мертвого дерева и повиснуть на нем, а затем дотянуться до тайника, который, очевидно, находился в дупле главного ствола – на высоте около пяти футов над уровнем земли.

– Полеты над пылающей землей, – высокопарно произнес Тимоти. – Для Шандора такой трюк, должно быть, проще простого. Пожалуй, будет лучше, если к дуплу полезу я, а ты спускайся дальше, до дна выемки. Я буду кидать тебе пакеты.

– Если они там.

– Если они там, – согласился он и с опаской поставил ногу на один из выступающих корней.

Столь же осторожно пробравшись мимо него, я спустилась по козьей тропе и наконец оказалась внизу, у рельсов.

Пакеты действительно были в дупле. Тим, цепкий, как обезьяна, умудрился просунуть туда руку, и я услышала его приглушенный торжествующий вопль:

– Ура! Я их нащупал! Эх, жалко, никак не получается забраться повыше… Я бы тогда мог их увидеть… Вот угол одного, второго… ага, вот и третий!..

– Шандор говорил, что их всего восемь. Один ты уже раздобыл раньше, значит в дереве их должно быть семь.

– Еще один – это четвертый. Мне бы только залезть повыше, тогда, может быть, удастся просунуть руку дальше в дупло и пошарить внутри… Ого, получилось!.. Пять, шесть… семь! Черт возьми, чего я всю жизнь терпеть не мог, так это совать руку в дупло. Так и кажется, что там белка живет и вот-вот вцепится тебе в палец зубами.

– Если Льюис прав, то просто удивительно, что наркотики не кусаются. Ты сможешь кидать мне сюда пакеты по одному?

– Без проблем, – заверил меня Тим, и полетел первый пакет.

Внутри аккуратного тугого продолговатого свертка угадывались несколько одинаковых пакетов меньшего размера – плоских, гладких, обернутых в водонепроницаемую пленку и, по-видимому, герметично запаянных. Грезы и смерть стоимостью в несколько сотен фунтов стерлингов. Я затолкала сверток в карман куртки.

– Порядок. Следующий, будьте любезны.

Вдогонку за первым пакетом вниз полетели другие. Половину я рассовала по карманам, а прочие оставила Тиму.

– Ну вот, – сказал он сверху, – вроде бы больше нет. Сколько их всего? Семь?

– Да, семь. Можешь больше не трудиться, я уверена: он говорил правду. И поосторожней там.

– Все нормально. Болтаюсь на суку, как какой-нибудь бандерлог. И по-моему, в дупле уже нечего искать. Все, я спускаюсь.

Беда стряслась в тот момент, когда он перебирался с корней дерева на козью тропу. То ли он как-то неудачно выбрал опору для ноги, то ли поскользнулся на влажном камне и из-за этого потерял равновесие – но, так или иначе, он сорвался и покатился вниз на рельсы. Он падал вперед ногами и, скорее всего, приземлился бы в малоприятной дренажной канаве, проложенной вдоль рельсов и заваленной битыми камнями. Однако в последний момент отчаянным рывком он сумел как-то извернуться и перелететь через канаву прямо к рельсам.

Мягкой посадки не получилось: все дальнейшее от него уже не зависело. Ноги разъехались на мокром гравии: левая уперлась в гладкий боковой рельс, а правая пролетела чуть выше и наткнулась на приподнятый центральный – зубчатый – рельс. В следующий миг, страдальчески вскрикнув, он распластался прямо у моих ног, среди разбросанных пакетов, которые я оставила для него.

– Тим, Тим, что с тобой? Ты поранился?

Я опустилась на колени рядом с ним. Он даже не пытался подняться самостоятельно и выглядел каким-то рыхлым тюком, брошенным поперек рельсов. Не поднимая головы, он прерывисто дышал, постанывая от боли. Его тело было неуклюже выгнуто к правой ноге.

– Мне… мне кажется, она застряла… моя нога… О боже… она сломана или что-то вроде этого.

– Подожди, сейчас посмотрю. Ой, Тим!

Падая, он разогнался до такой скорости, что его правую ногу с силой вынесло вперед и она угодила в небольшой просвет между центральным рельсом и поверхностью гравия. Негнущуюся подметку ботинка там защемило, и вся нога оказалась вывернута под устрашающе неестественным углом.

– Держись, я постараюсь вытащить ее оттуда.

Но сколько я ни билась с этим ботинком, он засел туго, и, хотя Тим успел овладеть собой и не издавал ни звука, я опасалась, как бы не навредить ему еще больше, если буду продолжать.

– Давай-ка я расшнурую ботинок, а ты тогда попытаешься вытащить из него ногу.

Шнурки, конечно же, промокли и затянулись еще туже. Я предложила:

– Надо их разрезать. У тебя есть нож?

– Что?

Он был очень бледен, и на лице выступил пот. Он выглядел так, будто находился на грани обморока. Я сама однажды очень сильно растянула лодыжку и отчетливо помнила ощущение тошноты, вызванное этой болью.

– Нож. Есть у тебя перочинный нож?

Он покачал головой:

– Извини.

Я закусила губу и всерьез занялась шнурками. Ничего не вышло. Не помогла даже пилочка для ногтей, а между тем нога Тима стремительно распухала. Мои отчаянные усилия привели лишь к тому, что у меня обломались все ногти на руках, и становилось очевидно: скоро будет вовсе невозможно высвободить Тима, если не разрезать сам ботинок. Поэтому я принялась копаться в гравии – и нашла заостренный камень. Однако мне понадобилось всего несколько минут, чтобы отказаться и от этой попытки: пилить ботинок камнем, не нажимая при этом на опухшую ногу, оказалось невозможно.

– Попробую отгрести гравий из-под твоей ноги. Может быть, таким способом освободим ботинок.

Но едва я взялась за исполнение своего намерения, как обнаружила, что в этом месте гравий насыпан очень тонким слоем, поскольку рельсы проложены на твердой скале. Больше ничего нельзя было поделать. Да, по правде говоря, я и не решалась предпринять еще какие-то действия. Я знала только одно: у Тимоти сломана нога, и, хотя он изо всех сил удерживался от стонов, достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять, какую боль он испытывает.

И все же именно Тимоти предложил единственно возможный выход из положения:

– Брось это занятие. Одна ты не справишься. Иди за помощью. Со мной ничего не случится. Нога болит не так уж сильно, если до нее не дотрагиваться, а если я еще повернусь вот так… да, теперь лучше. Я буду в порядке. Честно. Я… я дам ноге отдохнуть, а потом попытаюсь снова. И в любом случае сейчас самое главное – это дела Льюиса. Ты уж сделай, как он сказал, а сюда пришли кого-нибудь на помощь. Даже сумей ты как-то высвободить мою ногу из-под рельса, тебе не удастся стащить меня с холма вниз. Так что иди, все равно тут рассчитывать не на что.

– Тим, мне очень не хочется, но…

– А ничего другого не придумаешь. – Каждое слово давалось ему с трудом, чему не приходилось удивляться. – Спустишься вниз… найди телефон. Пистолет возьми с собой. Я его где-то выронил, пока падал.

Я подобрала пистолет (хотя мне не сразу удалось его найти) и вложила Тиму в руку:

– Не хочу его брать, предпочитаю оставить тебе. Держи. Ну все, я пошла. Постараюсь как можно быстрее.

– Не забудь наши трофеи. Лучше забери все пакеты. Когда вокруг разбросано такое зелье, не очень-то приятно торчать здесь на виду… даже и с пистолетом в руках. – Он сумел улыбнуться. – Удачи тебе.

– Тебе тоже.

Я повернулась и побежала.

Солнце взошло, когда я добралась до опушки леса.

По крайней мере, ехать в гору было несколько легче, чем под гору. Во время недавнего спуска я была слишком поглощена самой дорогой, чтобы обращать внимание на что-то еще, а ночью, когда мы гнались в темноте за Шандором, все мои силы уходили на борьбу с фонариком и картой. И теперь, когда я наконец приноровилась к большому автомобилю и гнала его по тому же жуткому серпантину, я отчаянно пыталась восстановить в памяти взаимное расположение железнодорожной колеи и автомобильной дороги.

Насколько я помнила, они шли совсем рядом только в двух местах. После выезда с территории станции дорога делала несколько поворотов и снова выбегала к линии узкоколейки; на отрезке пути длиной около сотни ярдов обе трассы были проложены параллельно друг другу, а затем из-за крутого обрыва снова расходились. Рельсы уходили налево вдоль гребня горы, а дорога далеко отклонялась вправо и описывала широкую дугу ниже, у кромки леса. Второй участок находился в самом конце дороги, около карьера, и там мне представлялась последняя возможность перехватить поезд.

Рассуждая здраво, я вряд ли могла рассчитывать, что успею вовремя, но я не позволяла себе ни раздумывать, ни гадать, что может случиться, если я допущу оплошность и не совладаю с мощным автомобилем на здешних крутых поворотах. Машина была такой тяжелой, а дорога настолько скверной, что я с трудом удерживала руль обеими руками. О том, чтобы освободить руку для переключения скоростей на поворотах, нечего было и мечтать; так что я просто держала машину на второй скорости и не утруждала себя заботами о покрышках или кузове. Впоследствии мы обнаружили вмятину на колпаке колеса и большую царапину на эмали с правой стороны, но как это случилось – понятия не имею. Знаю только, что гнала большой автомобиль вперед и вверх по дороге так быстро, насколько хватало смелости, стараясь вспомнить, скоро ли будет то место, где мы вышли к «железке».

После пятого или шестого поворота, более плавного, чем предыдущие, машина вырвалась на почти прямой и довольно протяженный участок дороги. Полыхающее в просветах между деревьями ослепительно-яркое солнце разлиновало дорогу поперечными полосами наподобие шпал на железнодорожных путях. Впереди расплывалось облако черного дыма, клубы которого медленно относило в сторону.

Я надавила на педаль газа. Светлые и темные полосы понеслись навстречу, сливаясь в один мерцающий поток. Неожиданно слева блеснули рельсы, и около сотни ярдов обе дороги шли рядом. В пределах того отрезка пути, который я могла окинуть взглядом, рельсы были пусты, но черный дым все еще стелился в воздухе. Я выровняла машину на узкой дороге и как можно дальше высунула голову наружу в попытке рассмотреть рельсы до того места впереди, где они поворачивали, исчезая в сумраке леса, закрытого скалами от солнца.

Поезд был там! Я увидела черный квадрат задней стенки паровоза с подвешенным фонарем, который полагалось включать на случай тумана в горах. Он мерно раскачивался, и его красный глаз временами исчезал в коридоре деревьев. Из паровозной трубы валил дым, и его срывающиеся клочья повисали над лесом.

Поезд медленно взбирался по столь крутому склону, что я могла видеть не только крышу вагончика перед паровозом, но и причудливые очертания зубчатого рельса, позволяющего пыхтящему паровозу подтягиваться в гору – зубец за зубцом, дюйм за дюймом. В кабине находились двое мужчин, один из которых высунулся наружу и смотрел на дорогу впереди, а другой, запрокинув голову, опорожнял пивную бутылку. Я с силой надавила на гудок и продолжала сигналить, не отрывая руки от кнопки. Надо отдать должное «мерседесу»: гудок у него иерихонской трубе не уступит. Возможно, «гремучая коптилка» тоже способна громыхнуть как следует, но от моего гудка весь лес, казалось, сейчас разлетится на мелкие щепки.

Оба мужчины вздрогнули и начали оглядываться по сторонам. Я высунулась в окошко как можно дальше и исступленно замахала рукой, выкрикивая самое подходящее немецкое слово из тех, что пришли мне на ум: «Achtung! Achtung!»[52] После томительной паузы – она длилась две-три секунды – я увидела, что один из них, машинист, сделал движение рукой, в котором я усмотрела намерение потянуться к тормозу. Еще несколько ярдов – и дорога снова уведет меня от рельсов! Я притормозила и высунулась из машины, еще отчаяннее, чем прежде, размахивая рукой.

Машинист наконец дотянулся до нужной рукоятки и потянул ее на себя. Это оказался паровой свисток. Паровоз издал протяжное дружелюбное «ту-ту». Помощник машиниста поднял бутылку пива в радостном приветствии. Паровоз прогудел третий (и последний) раз, после чего лес за ним сомкнулся и он пропал из виду.

Каким чудом я не пустила «мерседес» под откос, до сих пор не могу понять. Я едва сумела вовремя повернуть машину, когда дорога вильнула в сторону; дальше она пошла под пологом леса. У меня оставался еще один шанс, и, сколь ни была я взвинчена, я понимала: в моих руках довольно сильный козырь. Даже с учетом того, что длина серпантина намного больше длины железнодорожной колеи, разница в скорости позволит «мерседесу» шутя обогнать тихоходный паровозик и достичь избушки стрелочника заблаговременно – так чтобы я успела остановить поезд…

Теперь все зависело от «мерседеса»: ведь последняя моя жалкая попытка привела лишь к тому, что поезд гудком оповестил Тимоти о своем приближении. Как бы ни крепился раньше мальчик, не имеющий возможности освободиться из своего капкана, теперь он знал, что к нему неотвратимо приближается поезд, поднимающийся по холму, и наверняка был на грани паники.

К счастью, ярд за ярдом, поворот за поворотом, мы с «мерседесом» все лучше понимали друг друга; к тому же и подъем становился менее крутым, а повороты – более плавными. Понятия не имею, на какой скорости я проскочила последние шесть или семь отрезков пути, но мне казалось, будто весь склон горы проносится мимо меня вниз непроницаемой пеленой, сотканной из слепящих бликов солнца и пятнистых теней. И внезапно за последним поворотом впереди открылся косогор с избушкой стрелочника и сверкающей парой рельсов рядом с ней.

Поезда было не видно.

«Мерседес» промчался по финишной прямой, издавая ровное гудение, как пчела на подлете к улью, и, резко проскрежетав шинами, остановился в каком-нибудь ярде от избушки. Я выскочила из машины и бросилась бегом к железнодорожной линии.

Этот шанс я не упустила! Ниже по склону, на расстоянии около четверти мили от места, где я остановилась, был виден дым: там, флегматично попыхивая, неторопливо карабкался вверх по зубчатке паровоз. Машинист с помощником, конечно, еще не могли меня заметить, да и не смогут, пока паровоз не выберется из сосновой рощи на открытый участок; граница рощи находилась от меня ярдах в пятидесяти. Я надеялась, что, несмотря на ранний час, они внимательно следят за дорогой. Может, мне бы следовало снова посигналить гудком или чем-то помахать… будь у меня что-нибудь красное…

Но я-то помнила, как они раньше отреагировали на гудок. И на мою бурную пантомиму тоже. Внутренним взором я уже видела, как все это снова повторяется здесь и к какому ужасному финалу приводит: гудок, моя отчаянная жестикуляция и в ответ – добродушные приветствия, а затем паровоз проходит мимо и раскачивающийся красный фонарик исчезает вдали за поворотом…

Красный хвостовой фонарь! Ну, «мерседес», выручай!

Я кинулась обратно к машине. Как только я прыгнула в нее и захлопнула дверцу, над деревьями, слева от меня, поднялось облако черного дыма, и я увидела тупой нос вагончика. Включив все фары, я выжала сцепление и, стиснув зубы, решительно повела машину на железнодорожное полотно.

Когда переднее колесо наскочило на рельс, я сначала подумала, что «мерседес» сейчас начнет крениться набок, но колесо зацепилось и удержалось, а затем поползло вверх и перевалилось через рельс. За ним последовало заднее колесо, и «мерседес» снова остановился. Оба его левых колеса находились уже между рельсами; были включены задние огни, стоп-сигналы… все до единой фары, способные привлечь внимание поездной бригады. Вдобавок – для полной уверенности – одну руку я держала на кнопке гудка, а другой рукой распахнула правую дверцу. Я собиралась подпустить поезд поближе, а когда до него останется ярдов двадцать пять, выскочить из машины. Если они не увидят машину, я ничего не смогу сделать, чтобы ее спасти, но поезд, как мне казалось, не получит серьезных повреждений: зубцы среднего рельса должны послужить ему защитой от последствий удара.

Но почему я вообразила, что этот паровоз движется медленно? Сейчас у меня создалось впечатление, что он грохочет по склону со скоростью первоклассного экспресса. Черная туча дыма угрожающе надвигалась. Я могла слышать натужное пыхтение маленького паровоза; рев моего гудка не мешал различать постукивание колес по рельсам. Тридцать пять ярдов. Тридцать. Кажется, я услышала крик. Я отпустила гудок и рванулась к открытой дверце. Прозвенел колокол, и раздался пронзительный, оглушительно громкий свисток. Я пулей вылетела из машины и отбежала в сторону.

Последовал еще один свисток, залп сердитых выкриков – и с ужасающим визгом тормозов окутанная собственным дымом «коптилка» замерла почти в семи ярдах позади «мерседеса».

Оба железнодорожника выскочили из кабины и двинулись ко мне. Третий – оказывается, здесь присутствовал еще и охранник – высунулся из вагончика. Помощник машиниста по-прежнему держал в руке пивную бутылку, но на этот раз она выглядела как смертоносное оружие, которое, судя по его лицу, он был совсем не против применить. Они оба одновременно разразились обличительной речью на неистовом немецком, и я успела подумать, что нет лучшего языка, чтобы выразить яростное возмущение. Будь даже немецкий моим родным языком, я еще как минимум полминуты все равно не сумела бы вставить ни слова. Я лишь стояла, совершенно беспомощная перед этим ураганом, выставив перед собой руки, словно бы для защиты от удара бутылкой.

Наконец наступила пауза в канонаде вопросов, среди которых не прозвучало ни одного понятного мне слова, хотя общий смысл был предельно ясен.

Я заговорила без всякой надежды на успех:

– Извините. Извините, но мне пришлось это сделать. Там на путях – мальчик, на путях впереди, выше по склону, мальчик, молодой человек… Юноша… Junge на Eisenbahn![53] Я была вынуждена остановить вас! Он ранен… Пожалуйста, простите меня!

Человек с бутылкой повернулся к стоящему рядом с ним машинисту. Это был внушительных размеров мужчина, одетый в темно-серую форменную рубашку, поношенные серые брюки и мятую фуражку.

– Was meint sie?[54]

В ответ машинист произнес несколько отрывистых фраз, после чего обратился ко мне на ужасающем подобии английского. Впрочем, несмотря на его чудовищное произношение, в этот момент даже Шекспир в исполнении Гилгуда не прозвучал бы приятнее для моего слуха.

– Ты есть что, сумасшедший? Здесь на путях нет никакой юноша. На путях есть авто. И почему? Я спрашиваю – почему?

– Ой, вы говорите по-английски! Слава богу! Послушайте, mein Herr[55], не сердитесь, я сожалею, что мне пришлось так поступить, но я должна была остановить поезд…

– Да-да, вы уже остановить поезд, но это – опасность. Это есть то, что я должен рассказать в полиция. Мой брат, он полицейский, он будет об этом вас говорить. За это вы должны платить. Герр директор…

– Да… да… я понимаю. Конечно, я заплачу. Но послушайте, пожалуйста, послушайте. Это важно. Мне нужна помощь.

Неожиданно для меня он понял. Его первая вспышка возмущения отчасти выдохлась, и это позволило ему увидеть то, что со всей очевидностью было написано на моей физиономии: не только вздувшиеся синяки, но и напряжение минувшей ночи и страх за Тимоти. Внезапно я обнаружила, что передо мной стоит не злобный громила, а просто рослый здоровяк с добрыми голубыми глазами. Окинув меня внимательным взглядом, он спросил:

– Там плохо дело, да? Что плохо? Почему вы останавливать мой поезд? Объяснить.

– Там один юноша, мой друг, он упал на рельсы, вот там, наверху. У него повреждена нога. – Я попыталась в меру своих возможностей подкрепить объяснение понятными для него жестами. – Он на рельсах. Не может двигаться. Я испугалась. Я торопилась остановить вас. Вы понимаете? Понимаете меня?

– Да, понимаю. Этот молодой человек, он широко?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Как это «широко»?

Мой ошарашенный вид подсказал ему, что требуются какие-то уточнения.

– Широкий. – Он махнул рукой в сторону верхнего участка дороги. – Я что-то сказать неправильно, да? По-немецки это weit[56]. Он есть широко отсюда? А-а, надо было сказать «далеко»?

– Не очень далеко… за туннелем, первым туннелем.

Черт его знает, как жестами обозначить туннель?

Я старалась изо всех сил, и каким-то образом он понял. А может быть, просто счел полученные объяснения достаточными, чтобы начать действовать.

– Ладно, вы потом показать нам. А сейчас мы авто убирать.

Этим троим богатырям понадобилось не много времени, чтобы сдвинуть «мерседес» с рельсов. Я даже не пыталась предлагать им свою помощь, а просто присела на сложенные в штабель шпалы и отсутствующим взглядом наблюдала, как они раскачивали и толкали несчастную машину Льюиса, пока наконец она не съехала с рельсов, освободив путь для поезда. Затем они совместными усилиями, словно я была каким-то багажным тюком или посылкой, погрузили меня в кабину паровоза, после чего «гремучая коптилка», извергнув поистине непомерное количество дыма и протестующе заскрежетав, возобновила свое медленное восхождение.

Наверное, каждый из нас в детские годы прошел через такую стадию, когда до смерти хочется водить паровоз или хотя бы прокатиться в нем. Сейчас, когда детская мечта, можно сказать, получила реальное воплощение, я почти наслаждалась поездкой, и к тому же именно этот паровоз показался мне самым интересным из всех, которые я когда-либо видела: ведь он являл собою настоящий реликт девятнадцатого века и хранил забытое очарование игрушечных поездов детства. Его чрезмерный наклон, который выглядел таким нелепым на горизонтальной поверхности, служил определенной цели: когда паровоз поднимался по склону, пол в кабине сохранял горизонтальное положение. Маленькая, приземистая цистерна для воды, огромная дымовая труба в форме воронки, множество разных трубок и приспособлений непонятного назначения – все это сооружение, выкрашенное в черный цвет и с красными колесами, производило дьявольски много шума, сильно пахло и выглядело совершенно восхитительно. Если бы паровоз был создан в эпоху барокко – он наверняка был бы именно таким.

Вскоре лес остался позади. Перед нами в лучах утреннего солнца тянулась железнодорожная колея, словно след когтистой лапы, процарапавшей на белом известняке три глубокие борозды. Мы следовали по изгибу открытого склона, усыпанного кустиками горечавки. Затем дорога втянулась в скальную выемку. Отвесные стены из шероховатого камня теснили нас с обеих сторон, вздымаясь над крышей вагончика; скалы подступали так близко, что я отклонилась внутрь кабины, но предварительно успела разглядеть – не далее чем в ста ярдах впереди – черное отверстие первого туннеля.

Я громко закричала, что было абсолютно излишне. Машинист широко улыбнулся, кивнул и знаками показал, чтобы я не высовывалась и оставалась внутри. Он мог бы не утруждать себя. Я уже нырнула обратно в кабину. Туннель имел на редкость непривлекательный вид, и его никак нельзя было назвать просторным. Однако мы как-то в нем помещались, хотя я могла бы поклясться, что в запасе у нас никак не больше фута.

Туннель оказался довольно длинным. Наверное, если бы я сама его рыла, то вряд ли стала бы выкапывать шире, чем требовалось; тем не менее движение по нему было похоже на вдевание хлопчатой нитки в бусину с узким отверстием. Непроглядная, давящая темнота и оглушительный грохот действовали угнетающе. И без того чудовищное количество дыма, регулярно извергаемого паровозом, ощутимо увеличивалось при каждом выбросе в замкнутое пространство каменной трубы. А ведь, кроме дыма, был еще пар. Не прошло и двадцати секунд после входа в туннель, как это место стало напоминать парную баню – к тому же очень грязную. Всего этого было достаточно, чтобы мозги свихнулись у кого угодно, и, когда машинист положил руку на тормоз и сбавил скорость, я – почти позабыв о Тиме, лежащем на рельсах, – готова была заорать, чтобы он гнал свой поезд как можно быстрее и выбрался наконец из этого ада, этого пекла, со всем этим невыносимым грохотом и мраком. А между тем никакой охранник – даже если его глаза успели привыкнуть к неожиданным переходам от полной темноты к яркому свету – при всем желании не смог бы вовремя заметить Тимоти на рельсах.

Сквозь клубы мерзкого дыма, застилавшего туннель, начинал просачиваться свет. Уже можно было разглядеть трещины и неровности в скале. Свет становился ярче, а воздух – чище. Когда я решилась посмотреть вперед, навстречу нам неожиданно ворвался солнечный свет, а затем нос нашего вагончика высунулся наружу.

Пронзительно зазвенел колокол. Я снова услышала скрежет тормозов и лязг металла. Паровоз остановился с шумным тяжелым выдохом, затем последовало долгое шипение выпускаемого пара, но наконец прекратилось и оно. А паровоз, словно выкипающий чайник, продолжал потихоньку бурлить в неподвижном горном воздухе.

Придерживаясь за поручень, я спрыгнула вниз, на гравий.

– Тим, Тим, это я! Как ты тут?

Он лежал там, где я его оставила, и его нога была все так же зажата зубчатым рельсом. Когда я подбежала к нему, Тим постепенно выпрямлялся из какой-то невообразимой позиции, и я поняла, что, услышав поезд, он попытался втиснуть свое длинное тело между двумя рельсами. Как видно, он надеялся, что сумеет принять такое положение, чтобы не попасть сразу под два колеса, если уж случится худшее и с поезда его не заметят. Было совершенно ясно, что у него ничего бы не получилось, и он, скорее всего, это понимал. Если он и раньше был бледен, то теперь выглядел как сама смерть, и тем не менее он не только умудрился вернуться в сидячее положение, но и сумел (нетрудно представить себе, какое облегчение он сейчас испытывал!) выдавить из себя некое подобие улыбки.

Я опустилась около него на колени:

– Извини, ты, должно быть, его услышал, когда он был еще далеко. Это все, что я смогла сделать.

– Получилось несколько… чересчур возвышенно, я бы сказал. – Тим делал героические усилия, чтобы не впасть в мелодраматический тон, но его голос заметно дрожал. – Я себя чувствовал как Перл Уайт перед локомотивом[57] или еще кто-то в том же роде. Никогда больше не стану потешаться над триллерами. – Он слегка выпрямился. – По правде говоря, все устроилось наилучшим образом. Тут тебе разом и транспорт, и подкрепление для Льюиса. А тебе позволили вести паровоз?

– Я как-то не догадалась попросить. А вот тебе, возможно, на обратном пути позволят.

Я обхватила его рукой и помогла приподняться. Следом за мной подбежали железнодорожники, и, хотя Тимоти прилагал все старания, чтобы как можно более плодотворно использовать свои познания в немецком, в этом не было необходимости. Не теряя времени, машинист и охранник проворно занялись ботинком и за считаные секунды освободили от шнурков сильно распухшую ногу; после этого они весьма внимательно и осторожно приступили к следующей операции: требовалось разрезать сам ботинок. Помощник машиниста тоже показал себя человеком с тонким пониманием происходящего. Пока другие хлопотали вокруг ноги Тима, он скрылся в направлении вагончика и тут же появился снова с плоской зеленой фляжкой, которую успел откупорить, и преподнес ее Тиму, проговорив при этом какую-то немецкую фразу.

– Эта фляга из заказа для гастхауза, – объяснил машинист, – но Иоганн Беккер не станет сказать «нет».

– Я чертовски уверен, что не станет, – подтвердил Тим. – А что это такое?

Я ответила:

– Бренди. Не раздумывай, это именно то, что тебе нужно, но, умоляю, не выпей все. Я бы тоже не отказалась от глоточка.

В скором времени, когда бутылка с бренди обошла всех по кругу (это испытанное средство для восстановления душевного равновесия оказалось для остальных не менее необходимым, чем для нас с Тимоти), пострадавшую ногу осторожно вынули из развалившегося ботинка. Затем наши спасители с воодушевлением подхватили Тима на руки и понесли к ожидающему нас поезду.

Вагончик, где нас разместили, был доверху забит всяческими припасами, но на полу нашлось место, чтобы сесть, а двери, как я заметила, могли запираться на замок.

– Сейчас мы, – сказал машинист, обращаясь к Тимоти, – доставим тебя прямо в гостиницу. Не беспокойся, фрау Беккер позаботится о твоей ноге, а Иоганн Беккер накормит завтраком.

– Если у тебя есть деньги, – мрачно заметил охранник.

– Не важно, я заплачу, – сказал машинист.

– О чем они толкуют? – спросила я Тима, и он перевел.

– Насчет завтрака я не очень уверена, – сказала я, – но доехать вместе с ними прямо до места, пожалуй, лучшее, что только можно придумать. И к тому же этот вагончик, по-моему, единственное средство доставить наших «друзей» вниз, в деревню. Мало того, мы обеспечим эскорт из надежных граждан, как просил Льюис: ведь у машиниста брат служит в полиции, и, как видно, ни у кого из них Беккер в друзьях не числится. Как тебе кажется, сумеешь ты им все объяснить, до того как мы тронемся в путь? Надо же их предупредить, пусть будут готовы к тому, что обнаружат в гостинице моего мужа, который держит под прицелом Беккеров и еще одного человека. И поставить их в известность, что они, как законопослушные граждане, должны будут оказать ему в этом деле всяческое содействие, доставить всю милую компанию вниз и держать до прихода полиции.

– Ну, я могу попытаться. Сейчас?

– Если ты не поговоришь с ними до отправления, после не получится: тебя не услышат. Этот высокогорный экспресс на ходу ужасно громыхает. Так что давай не робей… если твоего запаса немецких слов хватит для объяснений с ними.

– Ладно, попытаюсь. Вот только интересно, как по-немецки «кокаин»?.. В чем дело?

– В кокаине, – произнесла я упавшим голосом. – Я совсем про него забыла. Оставила его в карманах куртки, а куртку – на заднем сиденье машины.

– Что-что?! Ну, это поправимо, если машина закрыта…

– Нет, открыта. И ключи внутри, – сообщила я.

Целую минуту мы с ужасом взирали друг на друга, затем вдруг одновременно рассмеялись каким-то сдавленным дурацким смехом, перешедшим в неудержимое хихиканье; а трое наших приятелей благожелательно наблюдали за нами, не забывая время от времени подкрепляться из бутылки с бренди.

– Я только надеюсь, – наконец выговорил Тимоти, утирая выступившие слезы, – что твоего запаса английских слов хватит для объяснений с Льюисом.

Вокруг все было белым и золотым, словно в бальном зале. Великолепные хрустальные люстры сверкали тысячами огней, и впору было предположить, что они задуманы как самостоятельный световой орнамент: сентябрьское солнце щедро посылало людям свои лучи через огромные окна и надобности в искусственном освещении не было.

Однако в середине помещения вместо привычного для бальных залов полированного пола находилась просторная площадка, присыпанная опилками и толченой дубовой корой.

Перед началом представления эту площадку разровняли граблями, расчертив ее узором тонких линий, но лошадиные подковы выбили на ее поверхности совсем иной рисунок, когда жеребцы гарцевали и демонстрировали публике свою несравненную выучку.

А теперь арена была пуста. Пять белых лошадей только что вывели через арку в дальнем конце зала, и они исчезли в коридоре, ведущем в конюшню. Звуки менуэта Боккерини смолкли, разрешившись минутной паузой.

Зрители в переполненных ложах вытянули шеи в ожидании следующего номера; люди стояли в галерее, пытаясь что-нибудь увидеть из-за спин тех, кто оказался впереди. Сидевший рядом со мной Тимоти весь подался вперед, застывший от напряжения; с другой стороны Льюис, вальяжный и загорелый, удобно расположился в кресле, изучая программу, словно ничто в мире его сейчас не интересовало, кроме того обстоятельства, что этим сентябрьским утром, в воскресенье, прославленный Неаполитано Петра возвращен в испанскую школу верховой езды; сам директор собирается выехать на нем к публике, и вся Вена явилась, чтобы увидеть это своими глазами. Свет за аркой вспыхнул еще ярче. Дверная створка открылась, и все увидели коня; его наездник сидел неподвижно, как статуя. Медленным шагом конь проследовал на арену – уши торчком, раздувающиеся ноздри, движения отмечены печатью гордости, выдержки и самообладания… и все-таки в них сквозил еще и несомненный восторг.

Невозможно было уловить ни малейшего признака неуклюжести или неловкости. Танцующим шагом он обошел арену по кругу; ритмичный музыкальный фон скрадывал удары подков о песок, и, когда он плавно поднимал и снова опускал ноги, казалось, движение не требует от него никаких усилий… Невольно напрашивалось сравнение с плывущим лебедем. Свет отражался и играл на белой шкуре, с которой были аккуратно сведены последние следы черной краски, а грива и хвост реяли густым и тонким струящимся шелком, подобно снежному вихрю.

Музыка переменилась. Директор не шевельнулся, но старый жеребец фыркнул, слегка оскалился – и поднял себя вместе с всадником в первую фигуру «полетов над землей».

Завершив ее, он выступил вперед для приветствия, и его уши дрогнули, когда он услышал аплодисменты. Зрители вскочили с мест. Всадник сорвал с себя шляпу, традиционно салютуя портрету императора. Каким-то образом он сумел спрятать в тень и самого себя, и свое искусство, представляя публике только коня.

Старый пегий склонил голову. Он стоял прямо перед нами, в шести футах, но на этот раз не было ни приветственного ржания, ни даже блеска в больших темных глазах. И эти глаза, как и вся осанка жеребца, выражали теперь только поглощенность, сосредоточенность, обращенность внутрь себя. Он снова был в своем родном мире, снова подчинялся его законам.

Он попятился назад, развернулся и удалился под нарастающий гром рукоплесканий. Дверь за ним закрылась. Свет ламп потускнел, и белый конь двинулся по коридору за аркой туда, где ждала подстилка из свежей соломы, а над стойлом, как и прежде, было начертано его имя.