У подножия Пиренейских гор расположился отель «Пимене», носящий имя одной из близлежащих вершин. За густой зеленью деревьев, затеняющих внутренний двор, начинается дорога в Лурд; с противоположной стороны к отелю подступает скалистое ущелье, по дну которого течет говорливая и довольно бурная речка Гав-де-По, которая сбегает с ледникового цирка. Окна уютной столовой смотрят прямо на это узкое горное ущелье, так что сидящим в зале хорошо видны влажные плиты мостика и тропа, ведущая к подножию пика Пимене.

Возле одного из этих окон, залитых июльским солнцем, за роскошным ланчем сидела двадцатидвухлетняя мисс Дженнифер Силвер. Она уже бывала в этих краях и теперь наслаждалась тем опьяняющим чувством узнавания, которое Франция неизменно дарит своим поклонникам. Непринужденная атмосфера ресторана с ее разноязычной болтовней, с экзотическими ароматами вин и закусок, с потрясающим видом из окон, поразительно отличалась от привычной оксфордской обстановки. Хотя, возможно, нечто общее все же было – прежде всего потому, что из-за соседнего столика, где расположились две среднего возраста дамы, одетые вопреки южному солнцу в толстые твидовые костюмы и горные ботинки, доносились обрывки разговора, явно не лишенного оттенка новейшей алхимии.

– Но, мисс Мун, дорогая… – Кусочек изысканно приготовленной truite maison[1] уверенно занял место на конце вилки. – Ведь известно, что к подобной слоистости приводит различная длительность процессов выветривания горных пород. Правда, здесь границы слегка размыты.

– О да, мисс Шелл-Пратт, полностью с вами согласна. – Мисс Мун с завидной сноровкой и изяществом бульдозера копалась в своей тарелке. – Недаром Штейнбахер и Блицштейн в своем гениальном труде «Einführung in die Ursprünge der Magmatiten durch Differenziationen»[2] упоминали о том, что троктолиты…

Но в этот момент официантка, симпатичная черноволосая Bordelaise[3], явно не претендующая на знание английского языка, принесла croquettes de ris de veau à la Parmentier, pommes de terre sautées, а также petits pois en beurre[4]. Дженнифер, вполне естественно, не дослушала интригующе интересного разговора. Она сделала еще одно замечательное открытие: оказывается, элементарное чревоугодие – одна из невиннейших радостей жизни. Запивая телятину глотком рубинового вина, она подумала, что это изысканное изобилие обещает веселые каникулы, хотя ее появление здесь и было вызвано несколько странной причиной. При воспоминании о письме кузины Джиллиан, лежащем в кармашке сумочки, по лицу Дженнифер пробежала легкая тень… Но прочь грустные мысли – во время трехдневного путешествия из Оксфорда в Гаварни она запретила себе думать об этом и сейчас тоже не собиралась расстраиваться, тем более что скоро она встретится с Джиллиан.

Меренги шантильи сменили на ее столе телятину, а за соседним столом на смену троктолитам пришло гиперстеновое габбро. Дженнифер же помимо собственной воли начала вспоминать события, которые привели ее нынче в этот славный пиренейский отель.

Отец Дженнифер был маститым профессором музыки в Оксфорде (как вы, конечно, помните, его Шестьдесят восемь вариаций на пятую из бетховенских Тридцати трех вариаций на тему вальса А. Диабелли стали сенсацией Эдинбургского фестиваля 1954 года). Основную часть своей жизни Дженнифер провела в красивом старинном особняке «Вишневый уют»; сад, обнесенный высокими стенами, выходил на Олдейт-стрит прямо под колокола церкви Христа Спасителя. Дженнифер была единственным ребенком, но если в раннем детстве она и ощущала свое одиночество, то к семи годам с ним было покончено. Именно тогда к Силверам приехала из Нортумберленда ее кузина Джиллиан, наполовину француженка. Родители Джиллиан погибли во время первого же военного налета. Она прожила у Силверов почти шесть лет и своим появлением избавила миссис Силвер от проблемы «подходящей компании» для Дженнифер. Незадолго до окончания войны Джиллиан вышла замуж за Жака Ламартина, который жил неподалеку от Оксфорда вместе с другими французскими эмигрантами. Муж ее был родом из Бордо, и вскоре после войны они покинули Англию, предпочитая климат Южной Франции.

В тринадцать лет Дженнифер вновь стало одиноко в «Вишневом уюте». Ежедневно она посещала дорогую частную школу рядом с домом, а в последний год ее отправили в один из самых престижных пансионов Швейцарии. Эта заграничная поездка была единственной авантюрой, на которую миссис Силвер, истинно преданная традициям минувшего века, вынуждена была согласиться: так было принято. По возвращении из пансиона девицу полагалось вывезти в свет, подобрать подходящую партию. Так издавна повелось в кругу миссис Силвер, и она, в общем-то, не могла думать иначе. Если сама Дженнифер имела какие-нибудь планы на будущее, то пока не упоминала о них. Она с детства отличалась спокойным и сдержанным характером, но мать ошибочно считала ее излишне стеснительной. Дженнифер принимала жизнь такой, какая она есть, радостно и безмятежно, тогда как словоохотливой и легковозбудимой миссис Силвер жизнь казалась просто пресной. Мать и дочь на деле отлично ладили, их глубокая привязанность была основана на почти полном непонимании друг друга.

Профессор Силвер знал свою дочь гораздо лучше. Именно он решительно настоял (оторвавшись ненадолго от абстракции на темы Бартока), чтобы по возвращении домой Дженнифер продолжила свое образование. Миссис Силвер рассталась с радужными, но, увы, несбыточными мечтами о роскошных гостиных и в конце концов смирилась, найдя утешение в том, что выбор Дженнифер пал на изящные искусства – ведь их можно было все же считать женским занятием.

Итак, Дженни вернулась в Оксфорд и начала посещать Школу искусствоведения, продолжая жить с родителями в «Вишневом уюте». Конечно, трудно было ожидать, что высокие стены усадьбы долго останутся неприступными, – к восемнадцати годам Дженнифер стала прехорошенькой. В детстве она была обыкновенным ребенком, но тонкие черты лица и шелковистые золотисто-пепельные прямые волосы уже тогда обращали на себя внимание и обещали, что со временем она вырастет красавицей. Сейчас это обещание исполнилось по всем статьям, и миссис Силвер готовилась к решительным баталиям с ордами бедных и, естественно, недостойных дочери студентов, которыми профессор Силвер беспечно наводнял дом. Впрочем, ей не было нужды беспокоиться. Дженнифер была так равнодушна или невосприимчива к их восхищению, что ее мать лучшего не могла и желать.

Так продолжалось до встречи со Стивеном Мейсфилдом.

Он появился в Оксфорде несколько позже своих сверстников, потому что отдавал долг воинской повинности и, на свое несчастье, побывал в Корее. Там его ранили, и, прежде чем снова вступить в жизнь, так жестоко прерванную, он целый год провалялся в госпитале. В двадцать один год он уже был полон горького чувства потерянного времени, к тому же неуверенность в собственных силах усугублялась хромотой, оставшейся после ранения. Его великолепная музыка была взвинченной почти до дикости, точно он набрасывался на заклятого врага, и профессор Силвер попеременно то хвалил, то ругал ее.

С самого начала Стивен завладел вниманием Дженнифер. Но даже отдаленно их отношения не походили на любовное увлечение – душа миссис Силвер была спокойна. Стивен явно не намеревался тратить на любовь ни время, ни энергию, да и Дженнифер эта идея еще не приходила в голову. Никто из них не сознавал, что безмятежность «Вишневого уюта» и естественная, спокойная чистота, лежащая в основе характера Дженнифер, действовали на Стивена подобно мощному наркотику. Сам он, поглощенный своей затмевающей все остальное музыкой, лишь иногда мысленно тянулся к Дженнифер. Благодаря спокойствию дочери и полнейшей занятости Стивена страхи миссис Силвер растаяли, она уже мечтала о более достойной партии и перестала тревожиться.

Так было вплоть до выпускного бала. В тот вечер к дому подъехало такси, и миссис Силвер, которой, конечно, и в голову не могло прийти дать ключ Дженнифер, поспешила вниз на звук скрипнувших тормозов. Дверь открылась в самый драматический момент, и материнское сердце миссис Силвер упало от неожиданности и страха.

Дженнифер, очаровательное светло-серебристое видение, уже стояла одной ногой на ступеньке крыльца, повернувшись к Стивену, который удерживал ее за плечи, не пуская в дом. Выражения ее лица миссис Силвер не видела, зато отлично разглядела лицо Стивена, и то, что она увидела, заставило ее широко распахнуть двери и церемонно пригласить их в освещенный холл. Стивен поспешил вежливо отклонить ее приглашение выпить чашечку кофе à trois[5], резко повернулся и пропал в темноте улицы.

На следующий день он уехал – с первой премией в кармане – на два года в Вену для продолжения учебы, а миссис Силвер спешно насадила заросли шиповника вокруг своей спящей красавицы, и «Вишневый уют», теперь уже без опасного присутствия Стивена, постепенно погрузился в мир спокойной и привычной музыки. С тех пор прошло два года…

Дженнифер очнулась наконец от воспоминаний, заметив официантку, убирающую на поднос пустые тарелки. Соседки оставили в покое габбровые гиперстены и перешли к оливинам и клинопироксенам, а на столике Дженнифер меренги шантильи сменились виноградом, персиками и пятью сортами сыра. Дженнифер с искренним сожалением вздохнула, покачала головой и заказала кофе.

– Вы позволите составить вам компанию? – раздался вдруг чей-то голос.

Она удивленно подняла голову. Мужчина, наблюдавший за ней во время ланча из дальнего угла, поднялся из-за своего столика и направился к ней.

На вид ему было лет двадцать шесть – высокий и худощавый, с каштановыми волосами и мягко очерченным ртом. Его живые глаза были полуприкрыты густыми темными ресницами. В резких движениях ощущалась странная развинченность, выдававшая нервное возбуждение, но в целом он двигался нормально, даже с некоторым изяществом, которое абсолютно не портила легкая хромота. Он был необыкновенно привлекателен и к тому же выглядел как человек, который многого добьется в жизни. В его лице не было и следа удачливой самоуверенности похитителя дамских сердец, и это впечатление подчеркивалось выражением сияющих светло-карих глаз и мягкой линией губ.

Глаза Дженнифер округлились, она вспыхнула, но быстро овладела собой, румянец на ее лице сменился мраморной бледностью.

– Стивен! – воскликнула она с ноткой неуверенности.

Он улыбнулся ей и выдвинул стул.

– Дженни… Можно?

Он вытащил сигареты, и, даже если его руки слегка дрожали, она была не в состоянии заметить это.

– Но… Стивен! Не может быть… каким ветром тебя принесло?

– Каникулы. Я здесь уже несколько дней.

– Но… именно здесь?

Он сделал вид, будто не понимает.

– Ах, ну конечно, не здесь, не в этом отеле. Я остановился в «Роландовом мече», это гораздо более скромный отель. А сюда прихожу иногда пообедать.

Пораженная до глубины души, Дженнифер машинально взяла сигарету.

– Какое феноменальное совпадение!

– Что правда, то правда.

Стивен так равнодушно произнес это, что она настороженно взглянула на него и отметила, как он задумчиво наблюдает за ней с каким-то странным выражением в глазах. Она нерешительно спросила:

– А разве не так?

– Конечно нет. Я решил, что настала пора нам увидеться вновь, вот и все. Я приехал прямо из Оксфорда.

– А мама… они там знают, что ты поехал сюда?

Улыбка скользнула по его губам.

– Мне кажется, все было предельно ясно.

Вдруг она заговорила о другом:

– А ты изменился.

Он широко улыбнулся:

– Ты хочешь сказать, что меня теперь не так-то легко спугнуть?

Краска вновь залила ее щеки.

– Нет, конечно нет! Как глупо! Но…

– Но? – вопросительно повторил он.

– По-моему, ты мог бы и попрощаться со мной тогда, – сказала она, не глядя на него.

– Я пытался.

Она вскинула глаза:

– Пытался? Когда?

– Рано утром, после бала. Твоя матушка сказала мне, что ты еще спишь, вот и пришлось уехать, не повидавшись с тобой. Я просил передать тебе привет. Разве тебе не сказали?

Она молча покачала головой, и, глядя на ее опечаленное лицо, Стивен почувствовал приступ такой же бессильной ярости, что испытал два года назад, в то раннее утро, когда, побуждаемый безотчетным чувством, вернулся к «Вишневому уюту», надеясь сам не зная на что. Возможно, на короткое свидание с Дженнифер, перед тем как уйдет его поезд.

Но миссис Силвер встретила его в большой музыкальной гостиной и постаралась с предельной ясностью объяснить, почему ему не стоит видеться с Дженнифер сегодня, а лучше бы и в дальнейшем. Она была безапелляционна, очаровательна и жестока. И с любезнейшим видом толковала об отсутствии средств, неопределенности его жизненных планов, а в довершение – о явно неустойчивом темпераменте музыканта. Стивен был слишком несчастен и зол, чтобы оценить всю тактичность последнего утверждения профессорской супруги, рука которой грациозно покоилась на премиальном стейнвейновском рояле мужа, а глаза многозначительно косили в сторону его кабинета…

Возражений не последовало. В ее словах было слишком много правды, и, кроме того, Стивен сам еще толком не осознал своих желаний. Лишь днем позже он понял, что два года не увидит Дженнифер, и тогда его вдруг захлестнула волна горечи. Учеба в Вене, казавшаяся прекрасным сном, обернулась годами изгнания, одиноких скитаний по бурным водам неизвестности, вдали от спокойного и тихого средоточия его жизненных надежд. Дженнифер… Но добро бы он не разобрался только в себе – к несчастью, у него не было никакой уверенности в чувствах Дженнифер. Откровение вчерашнего дня должно было стать началом, а вместо этого стало концом. И раз уж так суждено, раз уж поезд набрал ход, он понял, что благоразумнее пока что забыть их первое свидание и все, что Дженнифер успела ему сказать.

Добравшись до Вены, он каждую неделю отправлял Дженнифер длинные и витиеватые занимательные послания, в основном о работе. Эти письма вполне могли быть написаны старшим братом – ведь миссис Силвер наверняка была их первым читателем.

К концу второго года изгнания у Стивена не осталось сомнений относительно своих желаний и намерений, он понял, что должен сделать, чтобы обрести мир и покой. Теперь понадобилась бы дюжина дуэний, вооруженных гораздо лучше миссис Силвер, чтобы помешать ему встретиться с Дженнифер. Но крепость сдалась без боя. Вернее, без боя сдался профессор, к которому миссис Силвер обратилась за помощью, взволнованная известием о возвращении Стивена. Отец семейства встретил Стивена в той же гостиной и привел его в полное замешательство разговором о будущем, который резко отличался от происшедшего здесь два года назад. Профессор с изрядной уверенностью толковал о вакантной должности, на которую Стивен мог претендовать… то есть фактически мог считать, что она у него в кармане.

Стивен вздрогнул и спросил недоверчиво:

– Здесь в Оксфорде, сэр?

– Именно здесь, – сверкнул глазами профессор. – Ведь Дженнифер так привыкла к этой атмосфере, – добавил он.

В итоге, все еще пребывая в полном замешательстве, Стивен оказался на улице с адресом отеля «Пимене» в кармане. В его ушах все еще звучали последние профессорские наставления:

– Ведь тебе нужно отдохнуть, правда? Надеюсь, ты ничего не имеешь против поездки во Францию? Как у тебя с деньгами? Отлично, ну, счастливого пути. Она сейчас в Лондоне у тетушки, но, будь я на твоем месте, я бы поехал прямо в Гаварни и встретился с ней там. Подальше от «Вишневого уюта» с его правилами – впрочем, ты с ними уже знаком. Там у вас будет гораздо больше шансов… Но будь поделикатнее, мой друг. Не думаю, конечно, что она такой уж хрупкий цветочек, как считает ее мать, но не спеши, не лети напролом.

И вот он сидит здесь рядом с ней, молча глядя на ее тонкий профиль и мучительно осознавая двухлетнюю пропасть, через которую придется перекидывать мостик; ему столько надо сказать ей, но сейчас еще не время, он скажет все позже. Дженни сосредоточенно изучала кончик своей сигареты и прислушивалась к напряженной тишине, возникшей между ними, – это было не прежнее, привычное дружеское молчание, и у нее сделалось беспокойно на душе. Что произошло? Почему он так озабочен? И… зачем он приехал? Ее сердце учащенно билось, но выражение лица не выдало нахлынувших на нее мыслей и чувств. Не могла же она начать первой, ведь он не сказал пока ничего определенного. А Стивен, видя ее смущение, чувствовал себя все более неуверенно и мысленно уже почти расстался со всеми своими надеждами и чаяниями.

Тупик…

Тишину разорвала тяжелая поступь хорошо подкованных ботинок мисс Шелл-Пратт и мисс Мун. Не прекращая ученой беседы, дамы встали из-за стола и двинулись в направлении гостиной.

– И как же они залегали? – Энергичная озабоченность мисс Мун обрушилась прямо на голову Стивена, когда дамы проходили мимо. – Горизонтально или все же вертикально?

– Вертикально, дорогуша, вертикально, – грубовато ответила мисс Шелл-Пратт, – и пласты залегания сильно смещены!

Дверь столовой закрылась за ними. Стивен, повернувшись, посмотрел им вслед с таким недоумевающим видом, что Дженнифер рассмеялась.

– Ума не приложу, о чем это они?

– Геология, Стивен, просто геология! Я слушала их в течение всего ланча. Неужели тебя не увлекает эта замечательная наука?

– Похоже, что нет. – Он поднялся. – Какая-то совершенно особенная наука – так мне показалось. Видимо, они из Кембриджа. Давай уйдем отсюда, Дженни. Мне бы хотелось угостить тебя ликером.

В гостиной было людно, но они нашли два свободных кресла в прохладном уголке, и Стивен заказал напитки. В волнах долетающих до них разговоров было волнующее смешение языков и акцентов. Совсем рядом с ними три француза горячо обсуждали недавнее ограбление Бордоского банка; компания, поднявшаяся к ледниковому цирку этим утром, похвалялась перед теми, кому восхождение еще только предстояло; два швейцарских альпиниста делились опытом с французским пареньком, а где-то сбоку от Дженнифер троктолиты продолжали жить своей собственной жизнью.

– Вы еще не сговорились насчет восхождения? Тогда ни в коем случае не нанимайте мула у этого человека и…

– Бесцветный амфибол…

– …Убивший банковского клерка. Конечно, шайка Дюпре, кто же еще. Марселя Дюпре взяли, а женщина – говорят, его сестра, – она сбежала…

– Говорю тебе, этот проклятый мул пустился вскачь…

– На высоте порядка четырех тысяч футов…

– Но попомните мои слова, ее тоже схватят… если только она уже не за кордоном…

– Слава богу, – сказал Стивен. – Кажется, несут наш ликер.

Официант с подносом, тесно уставленным бокалами, профессионально уверенно лавировал между столиками, умудряясь с истинно французской ловкостью не терять времени, но при этом он все же успевал проявлять живой интерес к предметам, столь горячо обсуждаемым клиентами. Он мгновенно улавливал нить разговора и вставлял пару слов, на ходу подавая напитки, с мастерством, свидетельствующим о солидном опыте в этом своеобразном виде прибыльных алкогольных гонок.

– Ваше перно, месье? Да, ужасное ограбление. Газеты писали, что один из преступников повесился в камере… Tant mieux…[6] Мадам? Чинзано?.. Вы правы, Полю Леско следовало бы получше присматривать за мулом… Да, конечно, это не мул, а черт знает что… Господа, вашим проводником был Дюбоне? Лучший проводник – Пьер Бюсак, но его редко поймаешь в Гаварни, давненько он не спускался сюда на своем муле. Пожалуй, последний раз это было… Дайте вспомнить… В тот вечер была сильная гроза, недели три назад. Но если месье нуждается в проводнике, могу порекомендовать Роберта Врилака… Мадам? Ваша минеральная… Ах да, здесь везде горы… Вы знаете, все говорят, что… – Он с некоторым облегчением добежал до столика Стивена и с видом гонца, пробившегося к Аяксу с хорошей новостью, поставил перед ними бенедиктин. – Месье… Благодарю, месье…

И, пожелав Стивену удачных этюдов, он с тайным торжеством выскользнул из гостиной.

– Вот это да! Он уже и это разнюхал! – воскликнул Стивен.

– Что именно?

– Да просто я придумал себе хобби, балуюсь акварельками. Так, для отдыха – хочется иногда развлечься. Наверное, тебе они покажутся забавными.

– Вовсе не обязательно! Может, они приведут меня в восторг. Я постараюсь найти подходящие эпитеты. Но я не знала, что ты рисуешь.

– Я просто не осмеливался сказать тебе, милая. Что ж, теперь мне остается только дождаться твоей компетентной оценки. Но оставим пока это… Насколько я понял, ты приехала навестить кузину?

Она кивнула, но по лицу ее пробежала легкая тень, и Стивен быстро спросил:

– В чем дело, Дженни? С ней что-то случилось?

– Н-нет… Вернее, да, Стивен. Я беспокоюсь за нее.

– Может, расскажешь?

– Конечно. По-моему, ты не встречался с Джиллиан? Она вышла замуж за Жака в тот год, когда кончилась война. Он занимался виноторговлей. В Бордо у них был уютный домик – я однажды останавливалась там, – они жили счастливо. Несколько лет назад Жак умер, а поскольку они не завели детей, то Джил осталась в Бордо практически одна. Мы были почти уверены, что она вернется в Англию. К тому же средств у нее оставалось не так много. Но она не захотела. По-моему, она вбила себе в голову вздорную идею, что будет обузой для нас, или еще что-то в этом духе. Потом мы узнали, что она стала преподавать английский в местной монастырской школе. А прошлой весной Джиллиан заболела. Не то чтобы серьезно, нет, чем-то вроде гриппа. Сама по себе болезнь не особенно опасна, но тем не менее проболела она достаточно долго. Мы снова написали ей, уговаривали бросить работу и приехать в Англию, но она решила перебраться в Пиренеи, чтобы восстановить здоровье и вообще прийти в себя.

– Сюда? В Гаварни?

– Не совсем. Она выбрала монастырь в соседней долине. Это монастырь Нотр-Дам-дез-Ораж, и при нем сиротский приют.

– Я знаю его. Вале-дез-Ораж – долина Гроз – находится в нескольких милях отсюда.

– Вот там-то, в долине Гроз, она и решила поселиться. В прошлом месяце она написала мне обо всем и предложила навестить ее на каникулах. Я ответила согласием и получила от нее еще одно письмо.

Стивен внимательно взглянул на Дженнифер:

– Из-за этого письма ты и расстроилась?

Ома медленно проговорила:

– Ей так хотелось увидеться со мной и обсудить… – Голос ее замер, глаза потемнели. – Стивен, Джиллиан хочет стать монахиней.

Она выглядела настолько испуганной, что Стивен, сам того не желая, рассмеялся. Было очевидно, что для Дженнифер, в ее двадцать два года, католический монастырь представлялся чем-то вроде дворца далай-ламы.

– Ох уж эти мне протестантские взгляды! – воскликнул он. – Что особенного в ее желании?

Дженнифер кисло улыбнулась:

– Я понимаю. Конечно, с моей стороны глупо… Но, Стивен, я огорчена не только этим. Мне кажется, она опять заболела там, в монастыре. Я говорила, что она написала мне еще одно письмо. Это был ее последний вечер в Бордо. Взгляни, вот оно…

Она порылась в сумочке и протянула ему конверт.

Письмо было датировано двенадцатым июня. «Я ужасно рада, что ты приедешь. Мне просто необходимо повидать тебя и поговорить обо всем. Когда ты получишь это письмо, я буду уже в монастыре и, надеюсь, успею немного прийти в себя. Там, в горах, возможно, все станет проще и яснее… ты понимаешь, о чем я говорю. Сейчас мне не до того, и вообще я немного запуталась, но постараюсь разобраться и напишу подробнее, когда устроюсь в монастыре. Однако не будем опережать события. Мой старенький автомобиль еще неплохо бегает, и мы собираемся отправиться завтра на рассвете… Ты можешь остановиться в отеле „Пимене“, он не слишком дорогой, но, думаю, тебе там будет вполне удобно. А я узнаю, нельзя ли будет тебе пожить в монастыре, обычно в таких местах охотно принимают гостей, он расположен немного выше в горах. Было бы славно (и гораздо дешевле, насколько я понимаю). Я дам тебе знать, когда…»

Оторвавшись от письма, Стивен взглянул на Дженнифер и обнаружил, что глаза ее полны все той же тревоги.

– Но больше она не написала, – сказала она. – Прошло уже три недели, а от нее ни слова. Я не стала отвечать, поскольку со дня на день ждала ее весточки. Даже не знаю, добралась ли она.

– Послушай, – рассудительно начал Стивен, – не надо так волноваться. Теперь ты здесь, и все очень легко выяснить.

Дженнифер допила ликер и поднялась:

– Да, конечно. Я как раз и собиралась к ней.

Она произнесла это таким решительным тоном, что Стивен не удержался от насмешки:

– Чтобы посягнуть на ее свободу?

– Разумеется, если смогу. – Она встретилась с ним взглядом и рассмеялась. – Почему бы и нет?

– Дженнифер против Священной Римской церкви? Действительно, почему бы и нет? Но как на это посмотрит коллегия кардиналов?

– Это уж их проблемы, – невозмутимо сказала Дженни, забирая сумочку и направляясь к выходу. – Меня волнует только Джиллиан.

Образ миссис Силвер вдруг отчетливо промелькнул перед глазами Стивена, он усмехнулся и последовал за Дженнифер.

Они вышли из городка и начали подниматься в горы. Тропинка вилась вдоль долины реки Гав-д’Орсо. Домики позади них погружались в залитую солнцем впадину; за белой лентой дороги, точно брошенные в беспорядке игрушки, пестрели разноцветные крыши, церковный шпиль и горбатый мостик.

День выдался чудесный. Тропа бежала, петляя по склону то в одну, то в другую сторону. Справа круто спускались к реке зеленеющие луга, на другом берегу поднимались горные пастбища, где, тихо позвякивая колокольчиками, паслись небольшие стада. Но вот дорога повернула к югу, и впереди предстали далекие сине-зеленые кручи могучего кряжа, перегораживающего чашу долины. Поросшие сосновым лесом ярко освещенные склоны взмывали к гребням еще более далеких, задевающих небеса вершин. Ветер гнал вереницу легких облаков, вдали под солнцем белели пятна ослепительного снега, по которым пробегали их легкие тени, а за ними, вдалеке, совсем уже нереально проступали островерхие очертания гор.

Долина Гроз, как оказалось, была не так уж далеко. Она начиналась на Испанском кряже и сбегала к северу узким зеленым ущельем, несущим бурные ледниковые воды. Этот малый поток, Пти-Гав, сливался с водами Гав-д’Орсо в трех милях от Гаварни.

– Вот мы и на месте. Это и есть долина Гроз, – сказал Стивен. – Монастырь прямо за тем поворотом. – Он посмотрел на Дженнифер. – Может быть, тебе хочется дальше идти одной?

– Да, пожалуй. Спасибо за все, Стивен.

– Рад был услужить вам, – церемонно произнес он и улыбнулся. – Увидимся вечером.

Дженнифер свернула на тропу, ведущую в небольшую соседнюю долину. Неспешно продолжая путь, она достигла поворота и слева, немного впереди, увидела высокие белые стены монастыря, прилепившегося к подножию горного склона. В обрамлении сосен ярко белела на солнце стройная башенка. В тот самый момент, когда Дженни поняла, что это церковь, порыв ветра донес до нее серебристый колокольный звон и терпкий аромат богородицыной травки, или, проще сказать, тимьяна.

Она улыбалась, откинув назад голову и вслушиваясь в эти чистые всепроникающие звуки, все ее существо затрепетало, охваченное пылким восторгом. Но постепенно красота этого благовеста, разносящегося в таком странном, диковатом месте, вызвала иное ощущение – Дженни словно грезила наяву, наслаждаясь и одновременно страшась чего-то. Дело, по которому она приехала сюда, казалось, вдруг потеряло значимость в этом возвышенном приюте колокольных звонов и плеска воды. У Джиллиан не могло быть ничего общего с этими старыми белыми стенами, поднимавшимися над вершинами соснового бора. Даже в Бордо Джиллиан выделялась своей внешностью среди француженок, а уж вообразить ее здесь… Вообразить стройную белокурую Джиллиан с глазами цвета нортумберлендского неба уединившейся в тиши долины Гроз, в монастыре… Нет, это абсолютно невозможно. Чтобы Джиллиан навеки похоронила себя в этой пустынной, дикой долине…

Дженнифер остановилась в нерешительности, глядя на отдаленные монастырские стены, словно то были стены мрачной тюрьмы или зачарованного замка, а возможно, и сама Башня Смерти в окружении стражников – скалистых гор. И она явилась, подобно возмущенному завоевателю, чтобы отвоевать Джиллиан… одна. Совсем одна. Даже слова в этом диком ущелье звучали холодно и печально.

По спине пробежал холодок, словно пролетевшая птица на мгновение закрыла солнце темным крылом. Она быстро огляделась вокруг с каким-то дурным предчувствием и мысленно выругала себя за это. Горы, казалось, притаились. Солнце немилосердно палило, и над пустынной долиной замерло все, кроме бурлящего пенного потока, отдаленных колокольных звонов да глухих ударов ее собственного сердца…

Вдруг сквозь шум воды она уловила звуки, не совпадающие с ударами сердца. Они неуклонно нарастали – accelerando[7] – и раздавались откуда-то сверху. Ее охватило волнение и смутная тревога. Очевидно, в незапамятные времена так же чувствовали себя наши предки, для которых конский топот всегда означал опасность.

Стук копыт становился все четче и звонче и наконец вырвался из зарослей вместе с тремя гнедыми лошадьми, несущимися вперед с развевающимися гривами и вытянутыми шеями.

Дженнифер быстро отступила с тропы, но предосторожность оказалась излишней – кавалькада двигалась другим путем. Всадник на первой лошади устремился вниз, прямо по цветущему склону, навстречу потоку. Две другие лошади, без всадников, нырнули вслед за первой. Дженнифер поймала на себе быстрый взгляд; наездником оказался похожий на испанца юноша лет восемнадцати с сильным и гибким станом и смуглым лицом. Он легко и изящно держался в седле, казалось не прилагая ни малейших усилий; его головокружительный спуск пробуждал ощущение силы и какой-то дикой радости. Наездник и конь словно слились в единое целое; у реки, насколько Дженнифер могла видеть, всадник натянул поводья, сдерживая бешеный галоп, конь подобрался и перелетел через бурлящую стремнину. Следом прыгнули и две другие лошади – фонтан брызг обдал высокие шеи, солнечный свет, поблескивая, стекал с их упругих летящих тел.

Юноша и лошади – зрелище было так ослепительно прекрасно, что у Дженнифер перехватило дыхание. Она слегка прищурилась, ей виделся безупречный полет сияющих стрел, летящих к центру золотого диска мишени…

Звонкий перестук копыт пропал: лошади взбирались на противоположный склон, из-под копыт сбежал вниз быстрый сухой ручеек камней, и вскоре всадник и кони скрылись за голыми скалами.

Колокол умолк. Пыль, поднятая бешеной скачкой, начала оседать.

Местный паренек, видимо, просто забрал домой с фермы лошадей, которые там работали, подумала Дженнифер.

Она стряхнула с себя это затянувшееся наваждение и решительно направилась к монастырю.

Темный свод массивных деревянных ворот, подвешенных на кованых петлях, подчеркивал белизну высоких и глухих монастырских стен. Подергав за старинный колокольчик, Дженнифер ждала, с напряженным вниманием прислушиваясь к раскаленной тишине. Кузнечик перепрыгнул через ее тень, словно веером взмахнув зеленовато-голубыми лапками, крошечная ящерица скользнула по гладкой поверхности камня – они казались неотъемлемой частью окружающего зачарованного безмолвия. Густой запах вздымающегося за монастырем соснового леса плыл в прозрачном воздухе и тоже навевал какие-то волшебные воспоминания.

Розовощекая девочка, отворившая наконец ворота, рассеяла магический ореол. Вероятно, это была одна из сироток, взятых на воспитание благочестивыми сестрами; на вид ей казалось не больше четырнадцати лет. Крепенькое юное создание было облачено в традиционное серо-голубое хлопчатобумажное платье. Ее круглое личико дышало здоровой яблочной свежестью, из-под платья выглядывали смуглые, как орех, голые ноги. Она застенчиво улыбнулась, распахнутые голубые глаза с любопытством уставились на Дженнифер.

Дженнифер сказала по-французски:

– Моя фамилия Силвер. Дженнифер Силвер. Меня, наверное, ждут. Я приехала навестить мою кузину, мадам Ламартин. Ведь она живет здесь?

Этот незатейливый гамбит вызвал совершенно неожиданную реакцию. Улыбка исчезла с румяного личика, будто быстрое облако набежало на солнце и смыло глянцевый блеск с яблочного бочка. Девочка молча попятилась с явным намерением тут же захлопнуть ворота.

– Надеюсь, – вежливо продолжала Дженнифер, – я прибыла в подходящее время? Ты позволишь мне войти?

Девочка, все еще тараща глаза, открыла было рот, но так ничего и не сказала. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, обутая в шлепанцы на веревочной подошве.

Дженнифер в недоумении начала сначала:

– Тебя не затруднит… – Внезапно ее осенила догадка, и она спросила: – Ты ведь француженка, а не испанка?

Девочка быстро-быстро закивала, похоже было, что она вот-вот истерически рассмеется.

– Тогда будь добра, – твердо проговорила Дженнифер, абсолютно не понимая, почему этот онемевший ребенок не впускает ее, – проводи меня к кому-нибудь из старших. Проводи меня, пожалуйста, к матери настоятельнице.

После этого, слава богу, девочка отворила створку ворот. Дженнифер очень не понравился тревожный огонек, все еще горевший в застывших, словно зачарованных глазах – а в их фарфоровой блестящей голубизне притаилось смятение, больше того, безотчетный страх. И похоже, за этим крылось не просто смущение или испуг, испытываемый при встрече с незнакомым человеком. По спине Дженни пробежал холодок, точно состояние девочки начало передаваться ей. Дженнифер строго сказала себе, что все это не иначе как причуды ее подсознания, в котором засело с полсотни романтических сказок о тайнах, скрытых за монастырскими стенами, испокон веку дававших пищу суеверным страхам. И еще она сурово напомнила себе, войдя за испуганной сиротой в узкий дворик, что здесь трудно ожидать чего-нибудь в духе романов Анны Радклиф, у которой монастырские кельи и полночные ужасы, как день и ночь, просто не могут существовать друг без друга, и к тому же это место отнюдь не напоминало погруженное в кромешную тьму Трансильванское ущелье. Сия скромная и тихая обитель, основанная, очевидно, в Средние века, мирно грелась в лучах современной жизни.

Дворик, по которому вела ее девочка, решительно не укладывался в беллетристический шаблон монастырских описаний, здесь не было и намека на суровые бичевания или на заточенных в подвалах узниц. Волны раскаленного воздуха зыбким маревом поднимались от земли, буйно вьющийся по оштукатуренным стенам плющ почти скрывал стрельчатые окна. Сам двор казался источником тишины, неким средоточием безмолвия и зноя, где воздух словно препятствовал любому движению, а посередине в слегка пожухшей траве возвышался сруб колодца, над которым застыла в неподвижности рассохшаяся бадья.

Два крыла монастырского здания тянулись по южной и восточной сторонам двора, в месте их соединения поднималась над кровлей квадратная башня церкви. Девочка направлялась через двор туда, где между южным крылом и церковью темнела стрельчатая арка, ведущая в монастырский сад.

Под сумрачными сводами было замечательно прохладно. Дженнифер замедлила шаги, с признательностью глядя на холодные камни, дарящие желанную свежесть. Несколько пологих ступеней по левую руку вели в вымощенный плитами коридор; чуть дальше впереди виднелась темная дверь, рядом свешивались по стене колокольные веревки, – по всей видимости, это был вход в церковь. На противоположной стороне находилась еще одна дверь, которая, как выяснилось позже, вела в трапезную и кухню, а над ними, на втором этаже, располагались кельи сирот и послушниц.

Юная провожатая быстро поднялась по ступеням, ведущим в центральную часть здания, где, очевидно, размещались основные службы. Здесь их снова встретило солнце, правда на этот раз его блеск смягчали роскошные узоры витражей – павлиний хвост теней с золотыми, нефритовыми и аметистовыми пятнами расстилался по плитам вестибюля, достигая нижних ступеней мощной каменной лестницы.

– Мне кажется, – начала Дженнифер, но ее спутница почти бежала по коридору. – Мне кажется…

Испуганно взглянув на нее, девочка устремилась дальше, ее голые ноги быстро мелькали, расцвеченные россыпью гранатовых, янтарных и изумрудных оттенков. «Стойте, ждите, идите», – смятенно думала Дженнифер, заталкивая миссис Радклиф обратно в преисподнюю, откуда та упрямо высовывалась. Дженни поспешила вперед, цветные пятна скользнули с ее платья и погасли в полумраке облицованных панелями стен лестничного марша, по которым были развешаны небольшие и явно посредственные картины со смутно проступающими под толстым слоем лака изображениями святых. Конечно же, святой Себастьян, в изобилии утыканный стрелами, и святая Тереза, чудом только и удерживающаяся на своем облаке; третья фигура совсем туманно проступала сквозь темную лакировку, зато хорошо было видно ее окружение, состоящее из голубей, гусей, аистов, снегирей и еще каких-то птиц вроде австралийских попугаев… Святой Франциск со товарищи остался позади, и Дженнифер, догоняя свою провожатую, вошла в длинный коридор второго этажа. Солнечные лучи беспрепятственно проникали сюда сквозь простые оконные стекла, ярко освещая побеленные стены и ряд светлых дверей. В нишах между окнами тоже располагались фигуры святых, которые выигрышно отличались от мрачных живописных изображений на лестнице. Яркостью своих ало-голубых с позолотой нарядов эти небольшие статуи соперничали с веселым разнообразием живых цветов, расставленных у их подножий.

Миссис Радклиф, пораженная в самое сердце, зачахла и растаяла в этом изобилии света, и Дженнифер с непреклонной решимостью, которая заставила сироту замереть посреди коридора, проговорила:

– Постой, пожалуйста.

Девочка обернулась и посмотрела на нее.

– Смогу я все же увидеть сегодня мою кузину?

Вместо ответа, к изумлению Дженнифер, сиротка вдруг взвизгнула и крепко зажала рот руками. В ее голубых глазах по-прежнему было испуганное выражение. Она судорожно вздохнула и ничего не сказала.

– Но послушай, – начала Дженнифер и, поскольку беспокойство ребенка передалось ей, встревоженно закончила: – Что-то случилось? Может, кузина больна? Ведь мадам Ламартин у вас, правда?

Девочка, все еще зажимая ладошкой рот, прерывисто дышала, и тут Дженнифер совсем смутилась и испугалась, увидев, что эти распахнутые печальные глаза полны слез. Она склонилась к девочке, но та увернулась и со всех ног бросилась бежать по коридору. Звук ее шагов быстрой чечеткой скатился по лестнице, удаляясь, простучал по плиточному полу вестибюля и затих.

Брошенная в пустынном коридоре, Дженнифер некоторое время ошеломленно смотрела вслед убегающей девочке, потом, мысленно встряхнувшись, огляделась.

Справа тянулся ряд закрытых дверей, слева – святые, пребывающие в нерушимом спокойствии, а в самом конце солнечной галереи, в тупиковой стене, была еще одна особая дверь. О том, что эта дверь не простая, можно было догадаться по затейливым накладкам чугунного литья, украшенным завитушками. Наверняка за ней находится комната настоятельницы, туда, видимо, и вела ее девочка. Однако Дженнифер стояла в нерешительности – глубокая тишина вокруг действовала угнетающе. Надо было дойти до конца коридора и просто постучать в ту дверь, но с каждой минутой это казалось все более невозможным. Здешнее безмолвие пугало – Дженнифер вдруг вспомнила, что с момента их встречи девочка не произнесла ни слова. «Может быть, это такой монастырь, в котором все дали обет молчания, – в тоске размышляла Дженни, все еще стоя посреди коридора. – Трапписты – так они называют себя… или орден траппистов – мужской? Да кто же все это запомнит?..»

Но тут волосы у нее на затылке зашевелились, точно по ним пробежал сухой ветерок. Она спиной почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Дженнифер оглянулась и увидела лишь ясные карие глаза святого Антония, улыбающегося ей с высокого постамента в окружении иммортелей и погасших свечей. Святой Антоний, нашедший утраченное… В его застывшей улыбке не было ничего, что могло вызвать у Дженнифер недавний мистический страх. Отвернувшись, Дженнифер встретила взгляд неподвижной черной фигуры, стоявшей, точно еще одна статуя, в проеме распахнутой двери. Но ведь только что дверь была закрыта! И эта статуя глядела живыми, настоящими глазами.

Одуряющее безмолвие этого странного места сделало свое дело: мозг Дженнифер на мгновение отключился, отказываясь воспринимать тот очевидный факт, что перед ней наконец появилась одна из обитательниц монастыря, которая могла прояснить ситуацию. Внезапное появление монахини в длинном черном облачении привело Дженнифер в состояние шока: что-то болезненно сжалось внутри, кровь отхлынула от сердца, она перестала понимать, что к чему. Разве она не ожидала, что в этом залитом солнцем коридоре появится монахиня в полном облачении? Но, видимо, такова была магия высокогорной долины, гнетущего молчания монастыря и необъяснимого поведения сироты, что, охваченная предчувствием чего-то ужасного, Дженнифер восприняла черную монахиню как призрак, явившийся прямо из Средневековья, из времен инквизиции.

В следующее мгновение монахиня заговорила, превратившись из призрака в высокую женщину с неприятным и властным голосом:

– Buenos dias, señorita[8]. Преподобная мать настоятельница сейчас занята, но, наверное, я смогу быть вам полезной. Пожалуйста, проходите.

Комната, куда вошла Дженнифер, как, впрочем, и монастырь в целом, носила все тот же отпечаток бедности. Скудная обстановка маленькой квадратной кельи состояла из узкой кровати, жесткого стула, комода и аналоя. Выскобленных до белизны половиц никогда не оскорбляла щетка полотера, а незатейливый аналой точно специально располагался так, чтобы взгляд молящегося был обращен не к прекрасной перспективе залитых солнцем горных лугов, а утыкался в грубо вырезанное распятие, со всей очевидностью напоминавшее о том, что оно есть орудие пытки. «Этот дух святости, – подумала Дженнифер, проходя в сумрачную стерильность комнаты, – слишком сильно отдает власяницей». Если для сестер монастыря Богоматери Гроз такая жизнь была привычной, то Джиллиан она подходила менее всего.

Обитательница кельи тихо прикрыла дверь и обернулась.

Черты ее лица, хорошо видимые теперь в ровном свете из небольшого окна, выдавали испанское происхождение, так же как и первая произнесенная по-испански фраза. Дженнифер доводилось видеть такие породистые тонкие лица в обрамлении плоеных воротников – они гордо взирали со старинных полотен. Удлиненный тонкий нос с рельефными изогнутыми ноздрями, четко очерченные скулы и подбородок, тонкая линия когда-то страстных губ – породистая высокомерная пожилая испанка, изнуренная воздержанием. Только в глазах, больших темных глазах, еще тлел огонь, когда-то полыхавший ярко; полуопущенные веки, морщинистые и темно-коричневые, словно увядшие лепестки мака, прикрывали соколиную зоркость взгляда. Некогда эти глаза сверкали, но сияние давно потускнело и ослабело, сейчас их застывшее холодное выражение напоминало обсидиановые глаза сфинкса.

Стоя возле двери, испанка по-монашески сложила руки, спрятав их в складках длинных рукавов. Единообразие черного платья и головной накидки не нарушалось изящным прочерком белого апостольника, обрамляющего лицо. Поверх тяжелого, длинного, до самого пола, платья было надето что-то вроде туники, подпоясанной простой веревкой. Как в Средние века (теперь Дженнифер ясно видела мысленным взором полотна испанцев семнадцатого века), капюшон полностью скрывал волосы и плотно прилегал к подбородку. Тонкое легкое покрывало спадало на спину. Если что-то и оживляло мрачный облик монахини, то это были свисающие с пояса четки и маленький нагрудный крест.

Легким наклоном головы она предложила Дженнифер присесть на единственный стул. Сама она при этом оставалась все там же, у двери.

Дженнифер села. Странно, но необъяснимое ощущение тревоги не покидало ее. Сейчас, когда Дженнифер очутилась лицом к лицу с одной из обитательниц монастыря, которая спокойно стояла в своем средневековом наряде на фоне аскетической простоты бедных стен и выскобленного соснового пола, все прежние глупые страхи и волнения, казалось бы, должны были покинуть девушку. Но отчего-то – и правда, отчего? – облик монахини в черном не успокоил, а, наоборот, обострил чувство тревоги, не покидавшее ее в эти минуты.

Рука испанки вынырнула из складок рукава и прикоснулась к нагрудному кресту, повергнув Дженнифер в глубокое изумление: на тонкой белой руке сверкнул перстень с массивным аметистом, его мягкий женственный свет резко выделялся на черной ткани платья. Словно завороженная, девушка, не отрывая взгляда, следила за движениями руки, тут же отметив про себя, что и накидка, и платье приглушенно поблескивают волнами дорогого шелка. Покрывало тоже было шелковое и тонкое, как батист.

И этот крест с рубинами, который трогают длинные пальцы… Строгое сияние рубина перекликалось с нежными оттенками аметиста. Эта роскошь была какой-то безрадостной, а на фоне строгих голых стен казалась даже отталкивающей.

– Так чем могу служить? – произнес невозмутимый четкий голос.

Дженнифер тут же решительно отбросила свои мимолетные и, учитывая нервозное состояние, возможно, субъективные впечатления и без промедления перешла к делу:

– Моя фамилия Силвер. Насколько мне известно, моя кузина, мадам Ламартин, живет в вашем монастыре…

Она умолкла, сама не вполне понимая почему. Выражение смотревших на нее черных глаз не изменилось, лишь рубин на груди женщины полыхнул и погас. Но испанка ничего не сказала. Дженнифер спохватилась и немного торопливо стала объяснять:

– В письмах она просила меня навестить ее. Как она и советовала, я сняла на две недели комнату в Гаварни. Я приехала сегодня утром и поднялась сюда в надежде поскорей увидеться с ней. Это возможно или я пришла не вовремя?

Она выжидательно замолчала.

Испанка не торопилась с ответом. Помедлив, она переспросила:

– Вы кузина мадам Ламартин?

– Да.

– Она говорила, что вы можете приехать и встретиться с нею здесь?

– Да, – ответила Дженнифер, пытаясь скрыть свое нетерпение.

– Но вы англичанка?

– Так же как и она. Она вышла замуж за француза, и ее мать была француженкой, но сама она англичанка.

– Но… – начала было женщина и остановилась.

Тяжелые веки медленно опустились, не успев, однако, скрыть вспыхнувшее в глазах удивление. Это было не просто изумление, к нему явно примешивалось еще что-то. Но что именно – Дженнифер не смогла разобрать. Пауза затянулась.

– В чем, собственно, проблема? – спросила Дженнифер. – Наверняка она упоминала, что я должна приехать. Вот я и приехала, ведь она не попросила меня отложить поездку.

Глаза ее собеседницы были по-прежнему прикрыты веками. Она произнесла медленно, каким-то отсутствующим тоном:

– Нет, она не упоминала об этом. Мы не предполагали, что у нее есть… родственники.

Последняя фраза прозвучала на редкость фальшиво, и Дженнифер вновь почувствовала сильную тревогу. Она сказала, пытаясь сохранять вежливость и спокойствие:

– Понятно. Значит, мое появление – полная неожиданность. Извините. Но все же мне не терпится встретиться с ней. Пожалуйста, сестра, не могли бы вы проводить меня?

Дама в черном продолжала стоять как монумент, и внезапно терпение Дженнифер лопнуло, все волнения последних минут окончательно утвердили ее в дурном предчувствии. Она вдруг поняла, что должна немедленно увидеть Джиллиан: к чему эти глупые вопросы, просто абсурд какой-то, ведь монастырь не тюрьма. Во всяком случае, Джиллиан еще не приняла обет, и даже если в этой обители строгие правила, они пока что на нее не распространяются. Почему тогда на каждом шагу она словно наталкивается на невидимую стену? Дженнифер начала понимать, что странное поведение девочки и расспросы монахини свидетельствуют о существовании необъяснимых препятствий на ее пути к Джиллиан.

Она заговорила спокойно, уже овладев собой:

– Я знаю, что моя кузина болела, она писала мне об этом. Может быть, она все еще больна? С вашей стороны было бы очень любезно сказать мне правду. И в любом случае мне бы хотелось повидать ее.

Ее слова наконец возымели какое-то действие. Тяжелые веки поднялись, и она вновь встретилась с холодным неподвижным взглядом.

– Боюсь, это невозможно.

– То есть как – невозможно? – резко сказала Дженнифер. – Вы не имеете права! Ведь она здесь, не так ли?

Глаза испанки опять полыхнули затаенным огнем, и совсем неожиданно Дженнифер почувствовала, как в ее душу закрадывается холодный липкий страх.

– Она здесь? – повторила она.

– О да, – сухо сказала испанка, – она здесь. Она умерла две недели назад и похоронена на нашем кладбище. Проводить вас туда?

Еще не осознавая всей трагедии случившегося, Дженнифер как во сне следовала уже пройденным путем за своей провожатой. Глухие двери и сияющие окна, безучастные святые, прозябающие в своих нишах… «Я нашел утраченное…» Незамеченной промелькнула гипсовая улыбка святого Антония. Не поднимая глаз, Дженнифер медленно сходила по широкой лестнице, провожаемая взглядами святого Франциска, святой Терезы, святого Себастьяна… Утешение, сострадание исходило от темных полотен, но Дженни на них даже не взглянула. Вестибюль, еще полный переливчатого света, который роился в солнечных лучах синевато-пурпурно-топазовой пылью. Прохладные гулкие арочные своды, вход в церковь – все это мелькало и тут же таяло, словно мираж.

Здание осталось позади, и на них обрушилось великолепие цветущего сада.

Если главной особенностью этого монастыря была бедность, то сад напоминал рог изобилия. Но даже здесь чувствовалась строгая монашеская рука: не было естественной красоты цветущих лужаек, только строгие клумбы под персиковыми деревьями, покрытые ковром лаванды, чабреца и лилового розмарина, а чуть дальше, вдоль стен, тянулись ряды яблонь и груш, под которыми колыхались серебристые волны шалфея. Абрикосовая аллея служила границей виноградника, сдерживая буйство виноградных лоз. Под деревьями на аккуратных грядках алели сочные помидоры. В конце обсаженной самшитом дорожки, точно на страже, стояли два апельсиновых деревца с симметричными кронами, увешанные глянцевитыми зелеными плодами; они в точности походили на сказочных гвардейцев, охраняющих врата волшебной страны или райского садика, словно срисованного с полустертой средневековой гравюры. Базилик, огуречник, шафран, иссоп, можжевельник, анютины глазки, голубой мускатный шалфей и скромный лимонный тимьян… Здесь царило дыхание разогретой влажной земли, а пряные ароматы трав и смолистый дух окрестных сосен сонно смешивались со свежестью лаванды. Птичьих песен не было слышно, но воздух наполняло громкое жужжание пчел.

Ничего этого Дженнифер, даже смутно, не воспринимала, впрочем, как и ее мрачная провожатая, у которой, видимо, были к тому свои, не менее уважительные причины. Опустив голову, монахиня быстро проследовала между апельсиновыми деревьями по дорожке, окаймленной стройными бордюрами, за которыми сонно колыхались маки, в направлении чугунной калитки в восточной стене сада. Неподалеку от стены она вдруг судорожно дернулась – пчела ли прожужжала возле самой щеки, ящерица ли промелькнула у ног, или просто спелый абрикос беззвучно упал в траву, – и при виде этого резкого движения Дженнифер неожиданно пришла в себя. Она замедлила шаги и сказала:

– Сестра, одну минуту…

Монахиня обернулась. Белые руки вновь исчезли в складках рукавов, рубин же ярко горел на солнце. Тень персикового дерева сплела солнечный узор на ее платье и набросила вуаль на верхнюю часть лица.

– Пожалуйста, – сказала Дженнифер, удерживая ее легким движением руки, – подождите минутку. Пожалуйста, расскажите мне немного о случившемся. Вы же понимаете, какой это удар. Мне бы хотелось узнать, как… как все произошло.

– Что именно вы хотите знать?

В подобных обстоятельствах сам этот вопрос звучал уже достаточно странно, а сухой голос и абсолютное безразличие монахини привели Дженнифер в ярость. Она окончательно сбросила с себя печальное оцепенение и сказала запальчиво:

– Разве не естественно, что я хочу знать обо всем? Я приехала сюда в надежде повидаться с кузиной. Я ничего не слышала о ней с тех пор, как три недели назад получила ее приглашение. Пытаюсь выяснить, где она, и наталкиваюсь на глухую стену молчания. Наконец вы заявляете, что она умерла, и считаете, что мне этого достаточно?! Не кажется ли вам, что я имею право знать, как она умерла? И почему никто из родственников не был извещен о ее смерти?

Этот взрыв негодования не вызвал никакой реакции, монахиня стояла склонив голову, но ее покорная поза была начисто лишена смирения. Дженнифер поймала себя на поистине странном ощущении – ей показалось, что испанка вдруг занялась какими-то срочными и сложными вычислениями. Так или иначе, но результат не замедлил сказаться в изменении позы, и к концу монолога Дженнифер монахиня, видимо, была вполне готова дать ей нужную информацию. Более того, она настроилась дать полный отчет, чтобы в дальнейшем уже не возвращаться к этой теме.

– Она умерла от пневмонии. Болезнь началась после автокатастрофы, которая произошла тринадцатого июня, когда она ехала из Бордо. Очень неудачный день для каких-либо поездок: перед этим шли затяжные дожди, а под вечер, когда она уже миновала Лу, началась сильная гроза. Авария произошла чуть ниже Гаварни. Говорят, дождем размыло глинистый склон над дорогой. Видимо, автомобиль занесло, и он съехал в ущелье. Она…

– Минутку, – прервала Дженнифер гладкое повествование, – что значит «говорят» и «видимо»? Разве вы не знаете, как произошла авария? Ведь Джил, то есть мадам Ламартин, заболела пневмонией уже потом, после катастрофы. Наверное, она была в состоянии рассказать, как все случилось.

– Ничего подобного, – убежденно возразила монахиня. – Она ничего не рассказала. Я уже говорила, была буря, автомобиль сорвался в ущелье, мадам получила шок, но, к счастью, отделалась легкими ушибами. Ущелье было неглубокое. Никто не видел, как это произошло. Она сумела сама выбраться на дорогу, но идти ей пришлось далеко, да еще в такую ужасную грозу… – Под черным покровом рукавов произошло какое-то едва заметное движение. – У ворот монастыря силы покинули ее, она была почти без сознания. Мы внесли ее в дом и уложили в постель. Она вся горела и бредила до утра. Это продолжалось недолго. Через восемь дней, во вторник, она умерла. Мы сделали все, что смогли.

– Постойте… Где, вы сказали, это произошло?

– Не доезжая шести миль до Гаварни.

– Тогда почему она не обратилась за помощью в Гаварни? Зачем стремилась именно в монастырь? Ведь она шла по городку? Неужели никто не видел Джил?

Отрывистые вопросы потрясенной Дженнифер сыпались один за другим почти как обвинения, но если ее собеседницу и оскорбил этот повышенный тон, то она не подала виду – глаза ее были опущены и голос звучал ровно:

– На этот вопрос я не могу вам ответить, сеньорита. Откуда мне знать, почему она поступила так, а не иначе. Есть только факты. Она не осталась в городке и без всякой помощи одна поднялась сюда. Возможно, авария так подействовала на нее, что она помнила только о цели своего путешествия и старалась скорее добраться до монастыря. Ясно одно: у наших ворот она была уже в совершенном изнеможении. Насквозь промокшая и почти без чувств. Ее организм не справился с болезнью, она умерла.

– Да… все понятно. Вы, конечно, вызвали доктора из Гаварни?

– Конечно. – Она наконец подняла голову и взглянула на Дженнифер, и, хотя глаза были откровенно злыми, голос звучал почти спокойно. – Будьте уверены, сеньорита, уж мы сделали все возможное. В делах такого рода у нас большой опыт. Доктор осмотрел ее и сказал, что она не могла попасть в более надежные руки. – Она помолчала и добавила: – Отец Ансельм был с ней до конца. Он сказал, что она отошла с миром.

Тихий сад дышал тысячью благостных ароматов, поднимающихся от трав и цветов. Злость растаяла, и Дженнифер почувствовала, что ее охватывает раскаяние. Она сказала взволнованно:

– Извините меня, сестра. Я не хотела сказать, что вы плохо ухаживали за моей кузиной. Уверена, вы сделали все возможное. Простите мою резкость, но это ужасно, вы понимаете? Я не могу поверить. Это невозможно… Джиллиан…

Она умолкла.

Улыбка скользнула в уголках тонких губ испанки и исчезла. Голос ее словно немного оттаял, и ответ прозвучал довольно мягко:

– Я понимаю вас, сеньорита. Вам, должно быть, очень тяжело. Возможно, я говорила слишком прямо, но нас тут учат принимать смерть как неизбежность. Поймите, мы не воспринимаем ее как трагедию, и нам трудно перестроиться на то, что для вас смерть – только горе.

– Конечно, вы абсолютно правы, – сказала Дженнифер. – И я бы, наверное, рассуждала так, не будь известие столь неожиданным. Но я проделала весь этот длинный путь с единственным желанием – повидать кузину. Это было целью моей поездки. Мы так давно не виделись, и нам надо было многое рассказать друг другу. Отчасти из-за этого мое потрясение и было таким сильным. А главное, если бы нам сразу сообщили о ее болезни, я успела бы…

– Но это было невозможно. Я же сказала, что она все время бредила. Она не могла сообщить ничего о себе и своих родственниках. Если бы мы знали о вашем существовании, то, безусловно, известили бы вас. Но она никого не упоминала.

– Да, верно, вы говорили… Единственное, – сказала Дженнифер неуверенно, точно оправдываясь, – я подумала, ведь среди ее бумаг могли быть какие-то сведения, наверное, и мое письмо…

– У нее не было никаких бумаг. – Голос испанки звучал по-прежнему мягко, и выражение лица не изменилось, но последние слова она подчеркнула интонацией. – Ничего, – добавила она с нажимом, и это прозвучало уж слишком неестественно.

«Почти как угроза, – подумала Дженнифер. – Стой! Опасно для жизни!» И вновь в глубине темных глаз испанки, за полуопущенными веками появилась (на этот раз Дженнифер не могла ошибиться) какая-то холодная расчетливость. Уверенность в том, что интуиция ее не подводит, что здесь что-то нечисто и о чем-то испанка явно умалчивает, обрушилась на Дженнифер, как удар. Не говоря ни слова и стараясь не выдать своих чувств, она следила за монахиней в ожидании объяснений, которые могли бы стереть тревогу, вызванную этим разговором. Но испанка даже не пыталась что-либо объяснить. По ее губам скользнула легкая змеиная улыбка. Дженнифер внутренне содрогнулась: как ей могло показаться, что эта улыбка согрета дружеским чувством?

Испанка с холодной решимостью направилась в сторону чугунной калитки в высокой стене сада.

– Итак, если вы хотите посетить могилу вашей кузины…

Дженнифер молча последовала за ней к выходу из сада.

Маленький кладбищенский дворик с трех сторон окружали все те же высокие стены, а четвертой он примыкал к церкви, к дверям которой вела аккуратная дорожка. В стене напротив также была дверь, за нею, очевидно, начиналась дорога в горы, но она, в отличие от церковных дверей, была заперта и полускрыта зарослями карминно-красных роз. Этот зеленый уголок, как и сад, был полон своеобразного очарования, словно сюда не дотягивалась строгая монастырская рука. Конечно, трава была подстрижена, и немногочисленные могилки выглядели ухоженными, но горным цветам и травам было позволено цвести вдоль стен, там, где их посеял своевольный ветер, – крокусы, звездочки камнеломки, какие-то неизвестные крошечные белые и желтые колокольчики и голубой дубровник.

Испанка, шелестя по траве шелковым подолом, привела Дженнифер к могиле возле дальней стены, туда, где стелющиеся вьюнки покачивали своими граммофончиками: прикрывая свежесрезанный дерн, они явно напоминали о недавних похоронах. У могильного холмика стояла на коленях монахиня с маленькой лопаткой в руках. Дженнифер была уже в таком взвинченном и нервном состоянии, что ей показалось на редкость подозрительным и мрачным занятие этой женщины – та делала небольшие углубления в могильном холмике. Но как только очередной приступ темного животного страха прошел, Дженни сообразила, что монашка просто сажает цветы в ямки, хорошенько прижимая землю у корней ловкими толстыми пальцами. Услышав приближающиеся шаги, монашка подняла голову и улыбнулась. Ее доброе старое лицо со здоровым румянцем на щеках и голубыми глазами, окруженными сетью веселых морщинок, подействовало на Дженнифер успокаивающе.

Ее спутница с отчетливым испанским акцентом сказала по-французски:

– Это сестра Мари-Луиза. Она ухаживает за нашим садом.

Садовница разогнулась, отбросила длинные рукава, высвобождая сильные руки, и тыльной стороной ладони по-крестьянски утерла пот со лба. Рядом с испанкой она выглядела простой фермершей, ее голос и жесты подчеркивали эту разницу. На удивление небрежно она кивнула в сторону говорившей, широко улыбнулась Дженнифер и произнесла с сильным южным акцентом:

– Храни тебя Бог, дитя.

Дженнифер показалось, что это пожелание было сделано неспроста.

– Сестра Мари-Луиза, – продолжала испанка, и теперь в ее голосе явно слышались высокомерные нотки, – присматривает за делами земными.

Даже если сестра Луиза и поняла скрытую в этом замечании издевку, то виду не подала. Она хмыкнула и широко повела вокруг крепкими натруженными руками, словно в подтверждение сказанного.

– Да, сад и огород в моем ведении: кому-то ведь надо подкармливать грешную плоть сестер. – Она подмигнула Дженнифер и как-то по-домашнему добавила: – Сколько за столом – столько в царствии небесном, а в пустом-то брюхе дьявол гремит. Так и получается, что, возделывая этот Божий сад для Господа нашего, я забочусь о Его живых душах, ну а придется – и об умерших…

Ее рука погладила обложенный дерном холмик.

Холодный голос испанки лишился последних признаков выразительности:

– Эта девушка – кузина покойной мадам Ламартин, она пришла взглянуть на ее могилу.

Пожилая монахиня резко подняла голову, прищурила глаза от солнца и в первый раз, похоже, обратила внимание на выражение лица Дженнифер. Смешливые искорки исчезли из ее глаз, испачканной в земле рукой она мягко коснулась руки девушки.

– Бедное дитя.

В ее голосе было столько доброго участия, что Дженнифер вдруг почувствовала, как к глазам подступили слезы. Она стояла, не в силах сдержать их, и постепенно голубизна и золотистая зелень кладбищенского уголка слились в дрожащей туманной дымке. Сквозь слезы она видела, как испанка молча направилась ко входу в церковь. Когда высокая темная фигура скрылась под сводами храма, Дженнифер неожиданно для себя испытала огромное облегчение.

Сестра Луиза, все еще стоя на коленях у могилы, снова коснулась руки девушки.

– Посиди со мной, дитя, – мягко сказала она.

Дженнифер, ни слова ни говоря, опустилась рядом, и монахиня спокойно вернулась к своей работе. Они помолчали.

– Ты только что узнала о ее смерти? – спросила наконец монахиня.

– Да.

– Так я и думала. Никто из нас не подозревал, что у нее есть родственники, она ничего не говорила о вас. Не знаю почему, но мы считали, что она одинока. – Ее короткие сильные пальцы вновь ласково коснулись травы. – Вот ее могилка.

Дженнифер молча кивнула. Чувствуя под рукой теплую свежесть травы, она успокоилась, и маленькие звездочки соцветий наконец перестали расплываться и снова стали четкими. Она вытерла слезы.

– Поплачь, если хочется, – сказала сестра Луиза. – Я стара, и мне незачем лукавить. Мне тоже немного страшно думать о делах, которые ее милость называет «неземными», но зато я понимаю, что приносит утешение в такое время, а что нет. И знаю, что сейчас не будет никакого толку от разговоров о том, как хорошо твоей кузине там, куда она ушла. Ведь сейчас ты, понятное дело, не в состоянии воспринимать такие рассуждения. – Она решительно опустила в лунку очередной цветок. – Поэтому давай, поплачь, поплачь. Вот справишься со своим горем, пройдет время, и ты, наверное, поймешь, как она счастлива.

– Счастлива?

Монашка глянула на нее своими мудрыми глазами.

– Да, – сказала она и, взяв следующий цветок, начала старательно расправлять корни. – Тебе рассказали, как это случилось, дитя мое?

Она мотнула головой в сторону молчаливых зданий.

– Да. – Дженнифер почувствовала, что голос ее достаточно окреп. – Она… сестра, которая привела меня сюда, рассказала.

Сестра Луиза разогнула спину.

– Она?! Значит, ты не виделась с матерью настоятельницей?

– Как я поняла, она занята. И эта сестра встретила меня вместо нее.

– Никакая она не сестра, – брякнула старушка до крайности по-житейски. – Она не принадлежит к нашему ордену и, надеюсь, принадлежать не будет, хотя бы пока жива мать настоятельница. Да, именно так. – Она заметила изумленный взгляд Дженнифер и улыбнулась, точно немного смущенный старый гном. – Пусть я оказываю слишком уж большое предпочтение делам земным, я и понесу за это наказание. Но я же живой человек, и нельзя без конца испытывать мое терпение, а ее милость только тем и занимается. «Сестра Мари-Луиза… – подражая, проворковала она своим южным говорком, и Дженнифер невольно начала улыбаться, – ведает делами земными!..» Пресвятая Дева, а чем она-то сама ведает, в своих шелках да кольцах? – Она схватила цветок и ловко вогнала его в лунку. – И зачем совать нос в чужие дела? Ведь надо же так расстроить человека! Плохие новости можно сообщить по-разному, и сразу видно, что она не умеет этого делать. Спору нет, хозяйство она ведет отлично, лучше некуда, но пускай и не пытается играть роль матери настоятельницы. Я всегда это говорила и буду говорить. – Она хорошенько встряхнула цветок и скосила глаза на Дженнифер. – Ага, мне удалось заставить тебя улыбнуться, девочка. Многое простится мне за это.

Было очевидно, на что она намекала: испанка выглядела по-монашески только благодаря изысканно-торжественному черному облачению да внешним аксессуарам – кресту и четкам. «Неудивительно, что ее роскошный наряд смотрелся как-то фальшиво», – подумала Дженнифер и взглянула на простое саржевое платье, льняное покрывало и белый изгиб апостольника, обрамляющего доброе старое лицо. На груди висел серебряный крестик, на потемневшей от работы руке блестело золотое колечко Христовой невесты. Она стояла на коленях, из-под платья выглядывали ноги в грубых черных чулках и изрядно стоптанных туфлях.

Тем временем старушка тараторила дальше:

– Да-да, донья Франциска заведует хозяйством, ну и прекрасно. У нее есть голова на плечах и хватка… Вот только не совала бы она нос в чужие дела…

Но тут сестра Луиза с запозданием спохватилась и умолкла. Когда она заговорила снова, ее голос звучал уже гораздо менее запальчиво:

– Она пришла из-за гор во время беспорядков в Испании. Много лет тому назад. Она знатного рода, древнего как мир и очень богатого. Насколько я поняла, все ее родичи – особы, приближенные ко двору… Одна фамилия чего стоит: де-что-то, эль-что-то, и-что-то и так далее – одно суесловие, как ты понимаешь. Но они приняли участие в тех беспорядках и потеряли все… Подробностей не знаю, ведь она считает ниже своего достоинства делиться с такими, как я. Но одно ясно: ей пришлось покинуть Испанию из-за каких-то темных делишек. Мать настоятельница давно знакома с их семьей, говорят, они когда-то делали весомые вклады в казну нашего ордена. Видно, поэтому мать настоятельница и позволила ей остаться, хотя никогда не предлагала вступить в общину. А я слышала, что она с самого начала ужасно хотела вступить.

Невольно заинтересовавшись, Дженнифер спросила:

– Неужели за все эти годы она не была, как это говорят, посвящена в духовный сан?

Сестра Луиза хихикнула явно не по-монашески:

– Вот уж нет. Непонятно, но я, конечно, не в курсе всех обстоятельств, а каждый скажет, – она снова заговорщицки подмигнула, – каждый скажет, что мать настоятельница и слышать не желает об этом, как бы хорошо донья Франциска ни вела дела нашего монастыря. Нет призвания свыше, – добавила она, посадив в землю очередное растение. – Так, по крайней мере, говорят.

Дженнифер, мысленно возвращаясь к их сегодняшнему разговору, вспомнила то высокомерное величие, скрытое под неподвижной аристократической маской, огонь, тлеющий под полуопущенными веками, и подумала, что вполне понимает очевидно продуманное вмешательство испанки в дела настоятельницы. И изысканный наряд, наверное, тоже продуман до мелочей. Непонятно было другое: почему такая особа предпочла миру сие скромное уединение. Может, объяснение кроется в ее семейных делах? Внезапно Дженнифер вспомнила, что несколько раз назвала донью Франциску «сестрой» и та ни разу ее не поправила.

Сестра Луиза не сводила с девушки проницательных голубых глаз.

– Ты, наверное, думаешь, что я злая старая сплетница? Может, и так, но если моя пустая болтовня немного отвлечет тебя от тяжелых мыслей, то в ней больше пользы, чем вреда. Тебе уже лучше, детка?

– Да, спасибо вам, сестра. Я… честно говоря, я еще не осознала… Мне просто не верится, что Джиллиан… Я имею в виду… – Совсем запутавшись, Дженнифер немного помолчала. – Если бы я видела, как все это произошло, тогда – другое дело, понимаете?

– Понимаю. Но ведь донья Франциска должна была обо всем рассказать тебе.

– Не знаю. Мне показалось, что она почти ничего не сказала, или, возможно, я была так поражена, что не восприняла и половины. Я поняла только, что произошла авария и что в сильную грозу моя кузина добралась до монастыря, заболела и умерла.

– Увы, дорогая, так оно и было. – И она привычно перекрестилась, даже не стряхнув землю с руки. – В ночь на понедельник была ужасная гроза. Недаром же эту долину зовут долиной Гроз. – Она вопросительно посмотрела на Дженнифер. – Ты англичанка?

– Да.

– А кузина – француженка?

– Нет, тоже англичанка.

Монахиня изумилась:

– Англичанка? Но она говорила по-французски…

– О да. – Дженнифер пустилась в объяснения: – Она в совершенстве знала французский. Понимаете, мать ее была француженкой, и потом она вышла замуж за француза. Но отец англичанин. Они родом из Северной Англии.

– Ясно, – кивнула старушка. – Все же странно, что она ничего не говорила о них и даже о своем муже.

– Он умер, не очень давно.

– А-а, понимаю. Погоди, а она знала о твоем приезде?

– Конечно знала. Она сама пригласила меня. Она и посоветовала мне остановиться в Гаварни, но писала, что узнает, нельзя ли мне будет пожить несколько дней в монастыре.

– Тогда, – блеснув глазами, сказала сестра Мари-Луиза, – тем более странно, что она никому не сообщила о тебе.

– Сначала мне тоже так показалось, – сказала Дженнифер, – но раз она все время бредила и горела в лихорадке, то, видимо, просто была не в состоянии вспомнить…

– Так-то оно так. Но ведь были моменты, когда она приходила в себя. Вот что странно…

Дженнифер, присев на пятки, уставилась на сестру Луизу:

– Значит, она все же приходила в себя?

– Конечно. Ты же знаешь, как это бывает: периоды бреда у таких больных сменяются периодами прояснения. Понятное дело, лихорадка сильно ослабляет человека, но сознание вполне ясное. По-моему, у нее были такие периоды.

– Но, – сказала Дженнифер, – донья Франциска дала мне понять, что Джиллиан, моя кузина, все время была в беспамятстве. И просто не могла вспомнить обо мне.

Сестра Луиза как-то не по-монашески передернула плечами:

– Ну уж не знаю, что тебе и сказать, девочка. Сама-то я не видела твою кузину, но от Селесты точно знаю…

– От Селесты? Кто она?

– Это одна из сироток, самая старшая и милая девочка. Она вместе с доньей Франциской ухаживала за твоей кузиной.

– Донья Франциска сама за ней ухаживала?

– Ну да. Она очень опытна в таких делах. Именно она привела твою кузину сюда и настояла, чтобы она сама и Селеста ухаживали за ней. Понимаешь, ведь у нас маленькая община, и хотя донья Франциска очень норовистая дама и высоко задирает свой испанский нос, – она вдруг улыбнулась, – но в болезнях разбирается. Уж я-то по себе знаю: зимой меня обычно донимает ревматизм, и она всегда помогает мне.

– Значит, Селеста рассказывала вам, что у кузины были моменты просветления?

– Уж и не помню, что она говорила, но я поняла именно так. На самом деле из-за этого-то я и копаюсь здесь. Ты же знаешь эти цветочки, девочка?

– Нет. О чем вы?

– Гентиана. Веселенький цветок. Его еще называют горечавкой. Весной вся могилка будет ярко-голубой. Ярче, чем те вьюнки.

Дженнифер глядела на нее, недоумевая:

– Да ведь…

– Сейчас горечавки цветут уже только в горах, понимаешь? Посмотри, вот букетик в вазочке. Но те, что я сажаю, зацветут весной. Я специально накопала их, чтобы к весне над ней зацвели горечавки. Ты ведь знаешь, как она любила синий цвет. Селеста говорила мне. Потому-то я и подумала, что твоя кузина иногда приходила в себя, раз уж она рассказала Селесте о своих любимых цветах. Вряд ли она говорила об этом в бреду.

– Вряд ли. Но…

– Селеста обычно собирала их для нее. И когда твоя кузина умерла, я решила, что обязательно посажу их на ее могиле. – Она кивнула в сторону других покрытых цветами холмиков. – Это единственное, что я могу для них сделать. Сестра Тереза, как видишь, любила анютины глазки, а старушка сестра Марианна все твердила, что самые веселые – горные маргаритки. А горечавки расцветут у твоей кузины.

– Спасибо. Вы очень добры.

Но голос Дженнифер почему-то дрожал, словно она задыхалась, и старая монахиня с удивлением взглянула на нее.

– В чем дело, детка?

Дженнифер не отвечала. Она сидела, глядя на свои зажатые в коленях руки, и отчаянно пыталась собраться с мыслями и разобраться в этих новых, поразивших ее сведениях.

– Ну-ка перестань. Что с тобой?

Дженнифер подняла голову, откинула со лба прядь волос, точно хотела отбросить тень сомнений. Она спокойно встретила встревоженный взгляд добрых глаз.

– Сестра Луиза, моя кузина была дальтоником.

Старушка озадаченно посмотрела на нее и машинально подобрала лопатку. Потом взяла очередное растение и принялась сажать его.

– Да?..

– Вы понимаете, что это означает?

– Ну конечно. В молодости у меня был приятель, так его брат страдал этим. Никто ничего и не узнал бы, не пойди он работать на железную дорогу. Вскоре это выяснилось, и его уволили. Оно и понятно, ведь там светофоры – красный, зеленый. Он не различал их. – Она приминала землю у корней цветов. – Не судьба, видно. Но все судьбы в руках Божьих. Парень пошел работать сторожем. А сейчас у него уже ресторанчик в Ментоне и шестеро детей, а жена умерла. Если бы ты знала его жену, – добавила она, похлопывая лопаткой по земле, – то сочла бы ее смерть за милость Божью. Упокой, Господи, ее душу.

– Надо же, как бывает, – сказала Дженнифер, не зная, что и ответить на сей словесный пассаж.

Сестра Луиза заметила ее замешательство.

– Так, говоришь, и твоя кузина?.. Я всегда считала, что это бывает только у мужчин, а женщины… По-моему, так доктор говорил.

– Да, – сказала Дженнифер. – Совершенно верно, обычно дальтонизм бывает у мужчин, и самая распространенная разновидность как раз та, что была у брата вашего знакомого, который не различал красное и зеленое. Но у Джиллиан, моей кузины, был очень редкий случай – тританопия.

Сестра Луиза снова бросила совочек и с нарастающей тревогой взглянула на девушку:

– Что?

Дженнифер подумала, что во французском эквиваленте это слово должно звучать как «la tritanopie». Она повторила еще раз:

– Тританопия. Это сине-желтый дальтонизм.

Сестра Луиза перевела взгляд на вазочку с синими цветами. Потом вопросительно посмотрела на Дженнифер.

– Так ты говоришь, что твоя кузина… что мадам Ламартин…

– Она совсем не различала желтого и синего, оба этих цвета для нее всегда были лишь различными оттенками серого. То есть… То есть, – заключила Дженнифер, – если бы она и увидела цветы, то не узнала бы их.

Старушка смотрела на только что посаженные на могилу цветы.

– Должно быть, я ошиблась, – робко сказала она, – но, собирая их для нее, я была совершенно уверена…

Дженнифер взволнованно склонилась к ней и коснулась ее руки.

– Нет, сестра. Вы не могли ошибиться, ведь все очень просто. И вы, и Селеста. Ведь Селеста часто собирала их для нее, не так ли?

– Так, но…

Дженнифер показала на вазочку в траве:

– Кто набрал этот букетик?

– Селеста.

– Вот именно. И она не раз говорила вам, что мадам Ламартин нравятся горечавки, что это ее любимые цветы?

– Да, да, говорила. Но постой, – все еще недоумевая, сказала старушка, – я что-то не пойму. Зачем твоей кузине надо было притворяться?.. – Она оборвала фразу и пожала плечами. – Хотя сейчас это уже не важно. Ведь цветы я посадила, в общем-то, для живых. Просто памятный знак. Маргаритки, анютины глазки, горечавки… Мертвым все едино.

Она вновь взялась за лопатку и вернулась к работе. Потом быстро взглянула на напряженное лицо Дженнифер и мягко добавила:

– Ну, не расстраивайся. Что же делать… Просто ошибка…

– Но это не ошибка! – закричала Дженнифер. – Это какая-то путаница, загадка, и она очень тревожит меня! Вы же сами сказали: к чему ей было притворяться? Это глупо, тем более что она не могла… – Она не договорила и закусила нижнюю губу. Пальцы ее нервно обрывали мелкие травинки. – Как ни крути, все это совсем непонятно, – заключила она, и вдруг ей почему-то вспомнился взгляд доньи Франциски из-под полуопущенных век. И точно холодом повеяло. – Странно, – добавила она, будто разговаривая сама с собой, – еще одна непонятная вещь.

Сестра Луиза ловкими крепкими пальцами утрамбовала землю вокруг очередного цветка, потом вытерла руки о траву. Стараясь успокоить Дженнифер, она сказала:

– По-моему, девочка, здесь нет ничего загадочного. Все очень даже понятно, сама подумай. Наверное, твоя кузина сказала так просто из вежливости: Селеста ведь старалась, собирала для нее цветы, она, естественно, обрадовалась и, желая поблагодарить девочку, сказала, что это ее любимые цветы. Ты меня слушаешь? Видишь, как все просто?

– Ну да. Однако…

– Что – «однако»?

– Если она была настолько внимательна и вежлива, то явно была в состоянии вспомнить обо мне, – категорично заявила Дженнифер. – Уж об этом она должна была подумать в первую очередь.

– Ты права, конечно. Непонятно, почему она не попросила известить вас.

– А если просила? – как бы размышляя вслух, произнесла Дженнифер. В наступившей вдруг тишине она открыто встретила испуганный взгляд старушки. И, взвешивая каждое слово, сказала: – Донья Франциска ясно дала мне понять, что кузина не вспоминала обо мне и ничего не просила передать. Но, по ее мнению, это объяснялось тем, что Джиллиан умерла, так и не приходя в сознание. Судя по вашим словам, последнее утверждение неверно. Так может быть, и первое тоже?

– Не пойму я тебя что-то, дитя мое… – пробормотала старушка и умолкла. Ее испачканные в земле руки задрожали, и она сцепила их, чтобы скрыть волнение. Приятно, конечно, немного посплетничать, но прямое обвинение – совсем другое дело. Она была явно озабочена – тревога промелькнула в ее глазах. – Не понимаю, о чем ты толкуешь.

– И я понимаю не больше, – сказала Дженнифер и сама удивилась суровым ноткам, невольно прозвучавшим в ее голосе. – А девочка, Селеста, она не могла все это выдумать?

Естественный нажим, с которым было произнесено «она» в последней фразе, моментально вызвал в памяти другой образ, точно длинная холодная тень испанки легла на траву между ними.

Губы монашки дрожали, руки беспокойно мяли траву.

– Селеста? О нет, нет. Такая добрая, хорошая девочка. Уж она-то никогда не обманывает… – Невольно подчеркнутое «она-то» опять оживило образ испанки. – Она бы не стала ни с того ни с сего говорить, что мадам Ламартин любит горечавки. И потом, такую мелочь нарочно не придумаешь.

– Это уж точно.

Дженнифер отвела глаза, чтобы не видеть искреннего огорчения старушки. Она слегка повернулась, сидя на корточках, и попыталась сосредоточить взгляд на изящной ажурной калитке. Зеленые ветви абрикосовых деревьев согнулись под тяжестью крупных золотых плодов.

– Бывает, сестра, люди выдумывают просто так, из любви к искусству, – сказала она тихо.

Старая монашка ничего не ответила.

– Послушайте, – продолжала Дженнифер, – давайте посмотрим на дело с другой стороны. Допустим, она сказала, что любит горечавки, просто из вежливости. И раз обратила внимание на такую мелочь, значит чувствовала себя достаточно хорошо. Но тогда почему же она не попросила сообщить мне? Если же ее любовь к цветам была искренней…

– То что тогда?

Сестра Луиза затаила дыхание.

– Тогда она не известила меня, – продолжала Дженнифер, – потому что не знала о моем существовании. И она не говорила по-английски, потому что не знала этого языка. Ведь так тоже могло быть.

Она сидела в напряженной позе и смотрела на старушку. Руками она так сильно обхватила колени, что костяшки пальцев побелели.

– Неужели вы не понимаете, что это значит? – почти прошептала она. – Эта женщина не была моей кузиной.

Они оцепенело уставились друг на дружку поверх трепетной синевы цветов.

– В любом случае, – сказала Дженни, – я уже не могу верить, что умершая женщина была моей кузиной Джиллиан!

Над монастырскими зданиями гулко и властно забил колокол.

Этот резкий звук словно вырвал их из оков смутных и темных подозрений и вернул к действительности солнечного дня. Сестра Луиза тихонько ойкнула и начала торопливо собирать свои инструменты. По-старчески скованные движения дрожащих рук выдавали ее преклонный возраст, но колокольный звон, казалось, вернул ей если не полную безмятежность, то некое состояние спокойного достоинства, приличествующее ее призванию. Собравшись с духом, она с легким укором сказала:

– Ты расстроена, дитя мое, и не знаешь, что говоришь. Такое просто невозможно… – Она не договорила, вздохнула и почти с вызовом закончила: – С чего ты взяла, что у доньи Франциски, как и у любого из нас, есть хоть малейшая надобность обманывать тебя?

Дженнифер не отвечала, поглощенная своими мыслями. Она тоже опомнилась и со всей ясностью поняла, как глупо было высказывать свои подозрения кому-либо из членов общины, к которой в какой-то мере принадлежала и донья Франциска. Последние слова сестры Луизы вряд ли можно было оспорить.

– Кроме того, – ворчливо сказала сестра Луиза, – есть же документы. У нее были документы.

Дженнифер быстро подняла голову:

– Правда?

– Конечно. Ты должна посмотреть их. Тебе все покажут, и давай не будем больше об этом, – твердо сказала старушка, беспокойно обшаривая рукой траву у могилки. – Куда подевалась моя лопатка?

– Вот она, под розами.

– Спасибо, дитя мое. От судьбы не уйдешь – вот что я думаю. Ну а теперь мне пора. Уже звонят к детской службе.

Она, кряхтя, начала подниматься. Дженнифер встала с колен и помогла ей.

– Благодарю, дитя мое, – сказала сестра Луиза и, глядя в сторону, добавила с легкой дрожью в голосе: – А что до нашего разговора, забудь о нем. Я не должна была слушать тебя. Ты слишком потрясена, и, поверь, я сочувствую твоему горю. Ведь ты и думать не думала ни о чем таком, и вдруг эта ужасная новость… – Она помедлила немного. – И может быть, ее преподнесли тебе без должной деликатности. Тебе надо отвлечься, выспаться. К утру все твои сомнения исчезнут сами собой.

– Возможно.

Сестра Луиза с возросшей уверенностью погладила руку девушки.

– Это большое несчастье, – продолжала она, – ты сильно огорчена и пока не в состоянии смириться со смертью кузины. Но завтра, поверь, завтра тебе станет легче.

– Утро вечера мудренее, – произнесла Дженнифер слегка сдавленным голосом.

Монахиня огорченно взглянула на нее. Дженнифер, спохватившись, погладила руку старушки.

– Простите меня, – сказала она, заставляя себя улыбнуться. – Вы абсолютно правы, сестра. Я в ужасном состоянии. Все это глупости. Конечно, всему есть свое объяснение. Будем надеяться, что завтра…

Сестра Луиза ухватилась за это слово, точно оно было волшебное:

– Завтра. Именно, завтра. А пока возвращайся в отель. Хорошенько поужинай да выпей винца, чтобы покрепче уснуть. Ну а если к утру твои тревоги не развеются, приходи к нам. Нам нечего скрывать!

Она улыбнулась, представив себе, насколько смехотворны все подозрения. Дженни тоже улыбнулась, а старушка, уже серьезно, добавила:

– Завтра вся эта неразбериха кончится, донья Франциска и Селеста будут рады рассказать тебе все, что знают.

Улыбка сошла с лица Дженни. Она торопливо сказала:

– Вы не расскажете им, чего я тут наговорила? Я была сама не своя. Все это глупости. Пожалуйста, простите меня, и забудем об этом.

– Все забыто, – твердо сказала сестра Луиза. – Не волнуйся, девочка, я ничего не скажу. – Она с некоторым беспокойством взглянула на Дженнифер. – И помни, если возникнут новые проблемы, надо обращаться к кому следует, к матери настоятельнице! В любом случае тебе стоит повидать ее!

– Да-да. Обязательно. Я непременно зайду поговорить с ней.

– Правильно. И все сразу станет на свои места. Ну, мне надо поторапливаться, иначе опоздаю к мессе. – Она по-приятельски подмигнула Дженнифер. – Ты, наверное, считаешь меня старой грешницей, которая только и делает, что копается в саду да в огороде. Но на самом деле по числу земных поклонов я давно обогнала всех праведниц. А если и наговорила тут чего-то в сердцах, то забудь об этом.

Дженнифер ответила монашке ее же словами:

– Все забыто.

– Храни тебя Бог, девочка! Найдешь сама дорогу?

– Думаю, да, благодарю вас.

– Тогда я с тобой прощаюсь. Au revoir, mon enfant[9].

– Au revoir, ma soeur[10].

Монашка скрылась за чугунным кружевом садовой калитки, оставив Дженнифер одну на кладбище.

Она медлила, окидывая взглядом убранную синими горечавками могилу, но в этот момент дверца во внешней стене монастыря отворилась и в нее проскользнула девушка. Она аккуратно закрыла дверь, обернулась и, увидев Дженнифер, замерла на месте. Она учащенно дышала, хватая ртом воздух, как после быстрого бега. Это была юная и очень симпатичная смуглянка, ее изящная грация угадывалась даже под вылинявшей синью мешковатого сиротского наряда. Щеки девушки пылали, волосы свободно раскинулись по плечам, точно ветер, играя, распустил их. В руках ее был букет цветов.

Она постояла, неуверенно глядя на Дженнифер, потом быстро прошла по дорожке и присела у свежей могилы. Вытащив из вазочки слегка увядшие цветы, она торопливо начала пристраивать на их место свежие.

– Ты Селеста?

Девушка смущенно подняла глаза и кивнула.

– Я кузина мадам Ламартин, – сказала Дженнифер, – и приехала к ней в гости. Мне только что сообщили о ее смерти. Сестра Луиза рассказала, что ты ухаживала за ней. Я очень тебе благодарна.

Селеста выпрямилась, оторвавшись от своего занятия, и удивленно посмотрела на Дженнифер.

– Кузина? – Печаль и недоумение смешались в ее взгляде. – Мне… Мне очень жаль вас, мадам. Наверное, ужасно узнать… услышать, что… Мне искренне жаль.

– Да, действительно ужасно, – сказала Дженнифер.

Она следила за девушкой, но красивые глаза Селесты не выражали ничего, кроме жалости и нарастающей озабоченности.

– Я не знала, что у мадам Ламартин есть кузина, – сказала Селеста. – Если бы мы знали, что у нее есть родственники…

– Вы бы, несомненно, известили их о ее болезни или, по крайней мере, о смерти? – мягко закончила Дженнифер.

– Ну конечно! – воскликнула Селеста. Она тряхнула головой, отбрасывая назад упавшую прядь волос, и внимательно посмотрела на Дженнифер. – Как странно, мадам, что она не сказала нам о вас.

– Да, да. Очень странно. Особенно, Селеста, если учесть, что она, видимо, была в состоянии вспомнить о нас.

Девушка согласно кивнула:

– Да, несколько раз ей становилось лучше, она даже разговаривала с нами. Да, в самом деле, ведь ее спрашивали, не хочет ли она сообщить о себе кому-нибудь.

– Правда? – мягко сказала Дженнифер.

– Как положено, – сказала Селеста и вновь занялась устройством букета в вазочке. – А теперь мне надо идти. И так уже опаздываю.

Она воткнула последний стебелек на место и собралась уходить. Но Дженнифер жестом удержала ее.

– Погоди минутку… Я так признательна тебе за цветы.

– Пустяки.

– Наверное, было тяжело ухаживать за ней, утешать…

Дженнифер замялась, не зная, как продолжить свою мысль.

Девушка покраснела и уставилась в землю.

– Пустяки, – повторила она. – Я… я полюбила ее. – Она взглянула на Дженнифер полными слез глазами. – Мне искренне жаль вас, мадам. И то, что вы узнали об этом только сейчас, это…

Она качнула головой и закусила губу. В ее лице было столько искренней, неподдельной печали, что Дженнифер вновь заколебалась. В этот момент кто-то крикнул:

– Селеста!

Голос принадлежал донье Франциске. Девушка вздрогнула и обернулась, румянец схлынул со щек, точно отброшенная волной пена. Глядя на темную величественную фигуру, приближавшуюся к ним по дорожке, Дженнифер почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Подосадовав на себя, она попыталась отогнать тревогу и спокойно сказала:

– Надеюсь, я не слишком задержала Селесту, донья Франциска. Сестра Луиза рассказала мне, как она помогала вам ухаживать за кузиной. Я так благодарна ей.

Тяжелые веки на мгновение приподнялись, испанка посмотрела прямо в глаза Дженнифер. Затем склонила голову и перевела взгляд на девушку:

– Уже полчаса назад ты должна была находиться в келье. Где ты пропадала?

Селеста едва слышно ответила:

– Собирала цветы на могилу мадам Ламартин.

Она стояла, не глядя на донью Франциску, и нервно теребила край платья.

Вспышка раздражения промелькнула в глазах испанки, но произнесла она довольно спокойно:

– Это хорошая мысль, Селеста. Однако осуществить ее ты могла бы значительно раньше. Даже благочестивые порывы не должны искушать тебя. Нельзя пренебрегать своими обязанностями.

– Да, сеньора.

Лицо Селесты совсем побелело, она не смела поднять глаз от земли.

– Поспеши и хорошенько подготовься к службе. – Донья Франциска украдкой взглянула на Дженнифер, не упуская из виду покорно опущенную головку Селесты. – И после трапезы немедля зайди ко мне.

– Да, сеньора.

– Единственно, мне хотелось бы… – начала Дженнифер.

Хотя ее напряженный голос звучал несколько громче обычного, краткая властная команда заглушила его:

– Немедленно, Селеста.

Дженнифер вспыхнула, но, овладев собой, сказала самым любезным тоном:

– Вы позволите, сеньора?.. Подожди, Селеста.

Испанка выглядела совершенно ошеломленной, и даже Селеста, уже повернувшаяся, чтобы уйти, остановилась. «Похоже, донье Франциске редко осмеливались перечить», – удовлетворенно подумала Дженнифер и сказала быстро, почти скороговоркой:

– Мне бы хотелось зайти сюда завтра. Принести букет цветов и еще раз попрощаться с кузиной.

Донья Франциска настороженно следила за Дженнифер.

– Конечно. Сегодня вы пережили большое потрясение, и, возможно, завтра вам захочется поподробнее расспросить нас. Заходите ко мне, когда придете.

«Королевское соизволение или королевский приказ… Что ж, вероятно, я приму приглашение», – подумала Дженнифер. Вслух она сказала:

– Благодарю вас, сеньора. – И внезапно повернулась к Селесте. – Значит, ты специально ходила в горы за горечавками? Мне, правда, казалось, что розы всегда были…

Девушка отступила и как-то сжалась. Ее бледное личико внезапно будто поглупело. В глазах промелькнул страх. Она затараторила:

– Позвольте, позвольте мне уйти, донья Франциска все знает. А мне нельзя задерживаться.

Испанка не взглянула на Селесту. Она следила за Дженнифер. Лицо ее было спокойно, взгляд неподвижных темных глаз не выражал никаких эмоций. Она сказала почти шепотом:

– Иди, Селеста.

Едва девушка успела скрыться в темном проеме дверей, как на башне начали звонить к службе. Обернувшись, Дженнифер встретилась с напряженным взглядом доньи Франциски.

– Пожалуй, я тоже пойду, – сказала она. – Au revoir, señora[11].

– Au revoir, mademoiselle[12]. Но вы придете завтра?

– О да, – ответила Дженнифер. – Приду завтра, непременно.

– C’est bien[13], – бесстрастным голосом сказала донья Франциска и бесшумно поплыла по траве вслед за Селестой.

Вскоре она исчезла в темных дверях церкви.

Дженнифер быстро вошла в сад, источающий пряные ароматы, через решетчатую калитку, которая с лязгом захлопнулась за ней. Арочный свод над калиткой, как некий оазис, хранил еще остатки тенистой прохлады средь раскаленного солнцем дня. Она задержалась там, прислонившись спиной к чугунной решетке. Ее трясло как в лихорадке: волна за волной накатывали тревожные предчувствия, пробивающие глухую стену горестного оцепенения, вызванного известием о смерти. То был сокрушительный удар, но появившаяся сейчас робкая фантастическая надежда почему-то вселяла еще больший ужас. Дженни не могла совладать с собой; руки вцепились в железные прутья, а спина так сильно прижалась к решетке, что, казалось, приросла к ней. Сердце бешено колотилось, точно хотело выпрыгнуть, билось в горле, билось о ребра и сжалось наконец в каком-то болезненном оцепенении. Ее онемевшие руки словно прилипли к железным завиткам, колени слегка подгибались. Она закусила губы, стараясь унять дрожь, и постояла некоторое время неподвижно, закрыв глаза.

Постепенно эта буря чувств начала утихать. Дженнифер немного отстранилась от решетки. Сковывающее напряжение понемногу покидало ее тело, овеваемое ласковым благоухающим ветерком. Дженни открыла глаза, и тут же все краски и запахи сада, струящиеся в потоках тепла, нахлынули и унесли ее в свой целительный мир – мелисса и тимьян, резкий сладкий аромат сочных абрикосов, золотых среди глянцевитой листвы, по-домашнему уютный запах лаванды и шалфея, и сонные маки, покачивавшие своими алыми головками. Тихо стрекотали цикады, спрятавшиеся в тени персикового дерева. Дженнифер медленно выпрямилась, оторвалась от калитки, потерла затекшие руки и попыталась сосредоточиться.

Первая мысль, которая пришла ей в голову, была достаточно ошеломляющей: итак, она не ошиблась. То, что зародилось как тревожное предчувствие и переросло в явное недоверие, теперь раскрылось и стало непреложным фактом. Тут что-то нечисто. Так или иначе, но в ее безумных, обнадеживающих подозрениях была изрядная доля правды; и каким бы образом ни объяснилась в конце концов загадка синих цветов, поведение доньи Франциски при их втором разговоре да и откровенный испуг Селесты доказывали, что здесь скрывается какая-то тайна. И она должна выяснить, в чем тут дело. Было очевидно нежелание испанки дать ей поговорить с глазу на глаз с Селестой, и так же очевидно, что именно это Дженнифер должна сделать.

Колокол умолк. Она взглянула в сторону арки монастырского здания. Колокольные веревки висели на месте, еще слегка покачиваясь. Под аркой никого не было. Должно быть, сейчас все в храме. Потом донья Франциска поговорит с Селестой и запретит ей отвечать на вопросы. Возможно, что испанка сумеет воспрепятствовать ее завтрашней встрече с матерью настоятельницей.

Дженнифер опять закусила губу, на этот раз задумавшись. Она приняла решение. Для собственного успокоения и по многим другим причинам ей необходимо выяснить как можно больше именно сегодня. Она побудет в саду, а сразу после окончания службы разыщет настоятельницу и открыто спросит ее обо всем. «Абсолютно откровенно, – решительно говорила сама себе Дженни, – поскольку я категорически отказываюсь верить, что этой ложью опутан весь монастырь. Сестра Луиза целомудренна, как маргаритка, и божественно проста. Да и Селеста, похоже, была искренней – до определенного момента, пока я не заговорила о цветах. Нет, мать настоятельница не может быть замешана в обмане, это уж слишком напоминало бы романы миссис Радклиф… Я увижусь с ней после службы, и она расскажет мне все, что знает. На худой конец, даст мне посмотреть документы и все бумаги, которые были у Джиллиан».

Пение в церкви прекратилось, а звук органа, объемный и величественный, достигая сада, разливался легкой воздушной волной над ухоженными клумбами и виноградными лозами. Услышав звук шагов со стороны церковных дверей, Дженнифер вновь прижалась к калитке. Видимо, сестры проходили из храма в трапезную. Она выглянула из своего укрытия, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь густое сплетение лоз. Сироты в голубых платьях, послушницы и мрачные монахини проходили там в благочинном молчании. Но вот дверь захлопнулась. Послышался стройный хор детских голосов, затем застучали стулья и скамьи, когда все общество устраивалось за столом.

Дженнифер проскользнула обратно в кладбищенский дворик и пошла по дорожке к дверям церкви.

Возможно, она сумеет незаметно проникнуть на второй этаж, а там… Она была почти уверена, что массивная дверь в конце коридора вела в комнату настоятельницы. По всей вероятности, мать настоятельница первой покинет трапезную, а уж когда Дженнифер встретится с ней, то даже вездесущей и властной испанке вряд ли удастся помешать их разговору.

Она лишь смутно представляла себе, что конкретно хочет выяснить, но при ее теперешней растерянности и подозрениях любая попытка была все же лучше, чем ничего. Чувствуя некий внутренний волнующий подъем, Дженнифер тихонько открыла двери храма и, покинув солнечный дворик, вошла внутрь.

Окунувшись в прохладный полумрак церкви, Дженнифер решила, что у нее есть немного времени и можно разузнать, каким святым поклоняются в этом монастыре, отличающемся аскетизмом. Когда дверь плавно закрылась за ней, обрубив солнечные лучи, на несколько мгновений Дженнифер ослепла от резкой смены света. Зрение постепенно вернулось к ней, храм обрел очертания… Маленький боковой алтарь, узкие нефы, возвышающийся алтарь впереди…

Она стояла, замерев, и осматривалась.

В сущности, сама церковь мало чем отличалась от остальных зданий монастыря: те же побеленные стены, те же каменные своды дверей и окон. Массивные строгие колонны. В простенках между окнами – тусклые и непритязательные изображения Крестного Пути. Единственной скульптурой была небольшая статуя Богоматери в маленьком боковом алтаре. Но на этом аскетизм, похоже, кончался. По главному нефу, разрезая надвое светлое пространство, протянулась алая полоса. Темно-красный ковер, подобно потоку крови, приводил взгляд прямо к алтарю, – так прожилка на лепестке цветка ведет пчелу к сердцу золотого нектара. Мимо тяжелых колонн и простых скамей вверх по ступеням к затененной апсиде с мерцающим алтарным светильником…

Дженнифер быстро прошла по дорожке и поднялась по ступеням. Она задержалась возле низкой алтарной ограды из темного дерева, с удивлением разглядывая прекрасную резьбу.

Светильник был, несомненно, позолоченным, именно сюда приводила алая полоса ковровой дорожки. Семь изящных подсвечников мерцали на ветвистом стволе светильника, там же, у алтаря, стояли массивные двойные канделябры, тоже золоченые, но это было еще не все. В глубине, на восточной стене, висел великолепный триптих, все три полотна окаймляли серебристо-голубые рамы. Даже не слишком просвещенный глаз студентки Дженнифер оценил высокое мастерство живописца, напряженную динамику и вдохновенные лики святых. Такой шедевр – и вдруг здесь? В этой церкви? Окрыленные пророческие жесты, чопорные мантии, скользящие диагонали серебра, пурпура и лимонной охры… «Надо же было умудриться, – недоуменно рассуждала про себя Дженнифер, – спрятать всемирно известного Эль Греко в этом заброшенном монастыре! Неужели никто… – Тут ее мысли стали совсем сбивчивыми. – Ведь есть музеи, галереи и великие соборы в его родном Толедо, неужели никто не воспрепятствовал? Ведь здесь этот шедевр можно считать заживо погребенным».

Она прижала ладони к глазам и потом вновь взглянула на триптих. Шедевр? Эль Греко? Нет, это абсурд. Откуда здесь взяться Эль Греко? Наверное, просто воображение разыгралось, она что-то путает, вот и все. Но сильное впечатление, оставленное картиной, не исчезало. Нет, все-таки она не ошибается: Эль Греко самый узнаваемый среди художников. И может ли копия или подделка вызвать то смешанное чувство восторга и сопереживания, которое мы ощущаем, созерцая подлинные шедевры? Снова и снова вглядываясь в триптих, Дженнифер опять начала сомневаться: конечно, глаз у нее еще не наметан, и она могла принять отличную копию за подлинник. Нет, все-таки это не копия! Да какая разница? Даже если это первосортная копия, а не подлинник, странно видеть ее в монастыре, который живет как будто бы на грани нищеты.

Она всмотрелась в темноватую живопись по краям полотен в слабой надежде обнаружить подпись, но ничего не нашла. Тогда, припомнив, что художники, бывало, подписывали свои полотна с обратной стороны, она осмотрела картину сзади. Рама была сплошной и скрывала холст. Пальцы Дженнифер разочарованно пробежали по краю рамы. И вдруг она что-то нащупала. То ли кусочек бумаги, то ли какая-то щепочка торчала из-под деревянной рамы. Просунув голову подальше и напрягая зрение, Дженнифер разглядела в полумраке обтрепанный уголок бумаги, спрятанной под рамой. Она осторожно оттянула ногтями краешек и с волнением вытащила листок.

Она не представляла себе, что это может быть; если бы она хоть ненадолго задумалась, то поняла бы, что листок не могли засунуть под раму три века назад. Дженнифер вернулась к ступеням алтаря, где было светлее, и расправила бумагу слегка дрожащими пальцами. Пожелтевший и пыльный листок немного порвался на сгибе, когда она расправляла его. Похоже, это было письмо, вернее, часть письма, написанного по-французски: «…C’est alors après avoir reçu l’assurance de notre ami mutuel que j’ai osé vous approcher…»

С нарастающим интересом Дженнифер начала читать сначала:

Больше на листке ничего не было; современный стиль, абсолютно современное правописание и ничего не говорящая подпись. Дженнифер задумчиво нахмурилась: положить записку на место? Вряд ли здесь чей-то тайник, – похоже, бумагу просто засунули за раму в том месте, где она чуть отставала. Может быть, так, а может быть…

Из полумрака бокового нефа часовни послышался звук легких шагов, и Дженнифер невольно вздрогнула. Сразу отбросив все домыслы, она сунула листок в сумочку и спустилась по ступеням, досадуя, что безмолвная таинственность церкви опять наводит на нее страхи, которые она пыталась отогнать. Дженни заглянула в боковой придел и увидела там девочку в голубом сиротском платье, которая стояла, преклонив колени, на границе светового потока, освещавшего статую Девы Марии. Пока Дженнифер была в главном алтаре, одна из сирот тихонько вошла сюда, чтобы помолиться.

Она с любопытством разглядывала маленький боковой алтарь и опять отметила необычную вещь: небольшая изящная статуя была сделана из бронзы и слоновой кости, крошечные драгоценные камни сверкали на рукояти меча, пронзающего сердце Девы. Notre Dame de Douleur… Скорбящая Богоматерь – довольно странный выбор для церкви сиротского приюта. Дженнифер спешно повернула к выходу, упрекая себя за то, что потратила впустую столько времени. Но когда она проходила мимо, девушка перекрестилась и поднялась с колен. Это была Селеста.

Поблагодарив судьбу, которая свела ее с девушкой до встречи с доньей Франциской, Дженнифер остановилась в ожидании. Селеста на мгновение склонилась к подножию статуи и затем быстро пошла в сторону северных дверей.

Заметив, что ее поджидают, она замедлила шаги.

– Селеста, – мягко сказала Дженнифер, – я так надеялась увидеть тебя снова.

– Но… но мадемуазель, я думала, вы уже ушли!

– Я могла уйти. Но все же я здесь, как видишь. Ответь мне, пожалуйста, на пару вопросов…

Явное беспокойство вновь вспыхнуло в больших глазах Селесты.

– Мне кажется, я не могу… – нервно начала она.

– Неужели это правда, Селеста, – перебила Дженнифер, – что мадам Ламартин не упоминала про своих английских родственников, даже когда ты спрашивала ее о них?

Глаза Селесты расширились.

– Так оно и было, мадемуазель! Конечно! Если бы она сказала…

– Понятно. Совершенно не представляю, почему она ничего не сказала. Судя по твоим словам, она была в здравом уме и твердой памяти. И раз уж она не вспомнила о нас, тому должны быть причины.

– Мадемуазель!..

Дженни продолжала, не обращая внимания:

– Предположим, она упоминала обо мне и просила вас с доньей Франциской известить меня, а вы пренебрегли ее просьбой. Или, допустим…

Но Селеста, покраснев от негодования, возмущенно прервала ее:

– Да что вы, она ни о чем не просила! Я уже говорила вам, мадемуазель, – ни о чем! То, в чем вы нас подозреваете, – большой грех! Это чудовищно!

– Нет, – спокойно сказала Дженнифер, – совсем не грех. Просто халатность. И этого достаточно, чтобы тебе не очень-то хотелось отвечать на мои вопросы. Чем ты так напугана, Селеста?

– Я? Напугана? Глупости, мадемуазель! – И действительно, теперь она выглядела скорее рассерженной, чем напуганной. – С чего мне бояться вас?

– Откуда мне знать? Сначала ты не боялась. Я заметила, что ты испугалась, только когда я спросила тебя о цветах.

Селеста опустила глаза и замкнулась в себе. Она молчала.

– Возможно, ты сообразила тогда, что допустила ошибку?

Селеста подняла на нее глаза:

– Ошибку? Не понимаю. Какую ошибку?

– Ладно, не важно. Но почему ты смутилась, когда я спросила о цветах?

Селеста вдруг улыбнулась:

– Совсем нет.

– Ну хорошо, – сказала Дженнифер. – Тогда расскажи, почему ты принесла на могилу горечавки. Мне кажется, я пойму, правда это или нет.

Селеста выглядела озадаченной.

– Да я ведь уже сказала. Я… я любила ее.

– Да, я поняла. Но почему именно горечавки?

– Они ей нравились.

– Она сама сказала тебе об этом?

Смятение, сквозившее во взгляде девушки, стало немного угасать. «Такое впечатление, – подумала Дженни, – что она ждала каких-то более трудных вопросов».

– Да.

– А как это было?

Селеста беспомощно развела руками:

– Мадемуазель, я не понимаю, чего вы хотите.

Дженнифер терпеливо продолжила:

– Как это было? Ты принесла ей цветы, и она просто поблагодарила тебя, сказав, что они милые? Или не так? Попытайся вспомнить, Селеста. Ведь она была моей кузиной, и мне дорог любой пустяк, о котором она говорила. Я тоже хотела бы принести ей завтра эти цветы…

Селеста не могла почувствовать, как глупо и сентиментально звучат эти слова, она была слишком юной и слишком привыкла к символическим знакам монастырской жизни. Поэтому, еще несколько смущенно, но уже мягче, она взглянула на Дженнифер и задумчиво свела брови. Дженнифер ждала, затаив дыхание от волнения.

– Нет, – сказала наконец девушка. – Все было не так. Я вспомнила, почему решила, что горечавки – ее любимые цветы. Это было вскоре после ее появления в монастыре. Я принесла большой букет цветов – разных, и поставила возле ее постели. Она лежала и смотрела на меня. Потом протянула руку, вот так медленно… – Вспоминая этот жест, Селеста отвела руку в сторону. – И коснулась горечавок. Она сказала: «Вот эти, синие, Селеста, как они называются?» – «Горечавки», – сказала я. А она говорит: «Какие красивые. Никогда не встречала такого оттенка. Поставь поближе, я хочу разглядеть их». И после этого я стала каждый день приносить их ей.

– Спасибо.

Дженнифер глубоко вздохнула, и Селеста, заметившая выражение ее лица, опять забеспокоилась:

– Все, мадемуазель?

– Да, все, – взволнованно сказала Дженнифер и попыталась улыбнуться. – И пожалуйста, прости, что я подумала, будто ты меня обманываешь.

– Ничего, мадемуазель. А теперь, если позволите, я…

– Конечно. Ты должна встретиться с доньей Франциской, верно? – Дженнифер с трудом удалось совладать с дрожью в голосе. – Но, будь добра, покажи мне, пожалуйста, где комната матери настоятельницы.

– Я? Пожалуйста.

Селеста снова занервничала и, бросив на Дженнифер тревожный взгляд, поспешила к выходу из церкви.

Следуя за своей торопливой проводницей через вестибюль и потом по знакомой уже широкой лестнице, Дженни тщетно пыталась хоть немного привести в порядок свои сбивчивые мысли. То, что она сейчас услышала, определенно было правдой: концы начинали сходиться, даже если в новом виде история делалась еще более загадочной. Умершая, вероятно, и правда не имела родственников, и главное – она не была дальтоником.

И следовательно, это была не Джиллиан Ламартин.

«Но что же дальше? – радуясь и отчаиваясь одновременно, думала Дженнифер, пока Селеста вела ее по светлому коридору второго этажа. – Что же делать? Господи, где теперь искать разгадку?»

Второй раз за этот день она встретила ясный взгляд карих глаз святого Антония, взирающего на нее поверх свечей. Много свечей, много вопросов и просьб у молящихся…

«Возрадуйтесь, ибо я нашел утраченное…»

Она протянула руку и коснулась одного из венков бессмертника у подножия статуи святого, потом обернулась, заметив, что девушка остановилась и собирается постучать в ближайшую дверь.

– Нет! – резко сказала Дженнифер.

Рука Селесты замерла, не коснувшись двери. Дженнифер вспыхнула, ее глаза потемнели от досады.

– Я же просила показать комнату матери настоятельницы. А это не ее комната.

– Но я…

– Это ведь комната доньи Франциски, не так ли?

– Да, только я подумала…

– Тебя просили показать комнату матери настоятельницы. Так будь добра сделать это, – сказала Дженнифер.

В голосе и глазах ее появилась такая ледяная холодность, что миссис Силвер не узнала бы свою мягкую и спокойную дочь.

Селеста покорно опустила руку. Потупившись, она проскользнула мимо Дженнифер и повела ее дальше в конец коридора.

– Вот комната матери настоятельницы, мадемуазель.

– Спасибо.

Девушка остановилась сбоку, и Дженнифер постучала.

Послышалось приветливое: «Войдите».

Она вошла, почувствовав какую-то робость. Дверь комнаты закрылась за Дженнифер, и, подобно слабому эху, в дальнем конце коридора хлопнула еще одна дверь.

В комнате настоятельницы Дженнифер встретил яркий солнечный свет. Свободным потоком проникал он сквозь незашторенное окно, теплой волной ударялся о кремовые стены и потолок и падал на светлый дощатый пол, где лежала грубая узкая дорожка, как бы подчеркивавшая то, что здесь тоже придерживаются спартанских правил. Два кресла с прямыми спинками, обычный деревянный стол, незатейливый аналой, – вряд ли подушечка когда-либо покрывала низкую подколенную скамеечку. Ничто не смягчало эту бьющую в глаза бедность, кроме декоративной тарелки на стене – барельеф на ней изображал Мадонну с младенцем. Вспомнив церковь, Дженнифер с интересом взглянула на тарелку, но была разочарована: грубая имитация, из самых дешевых, подделка под бирмингемскую глазурованную терракоту, купленная, вероятно, в Лурде.

– Проходите, – вновь прозвучал тихий голос.

На диванчике у окна, окутанная солнечными лучами, сидела очень пожилая монахиня. Она не повернула головы, но мягкой старческой рукой показала на одно из кресел. Дженнифер присела.

– Я – мисс Силвер, кузина мадам Ламартин. Я приехала повидать кузину, и мне сообщили, что она умерла несколько дней назад.

Теперь монахиня повернулась в ее сторону. Бьющий в глаза свет мешал Дженнифер, но все же она разглядела округлое бледное лицо, сплошь покрытое морщинками, точно ладошка после долгой стирки. Но не страсти наложили эти бесчисленные морщинки, а неумолимые годы. Однако лоб под черным чепцом был совершенно гладким, как будто она никогда не хмурила брови. Трудно понять, какое выражение таилось в выцветших глазах, но линия губ была мягко очерчена.

– Я слышала о вашем приезде, мадемуазель. Мне искренне жаль, что вас поджидало такое известие. Это грустная история: друзья всегда грустят, когда один из них умирает в столь молодом возрасте. – Она улыбнулась. – Нелегко, понимаю, принять смерть как начало, а не конец.

– Да.

– Ты уже видела могилу кузины, дитя?

– Да, матушка, – ответила Дженнифер и умолкла.

Ее невольно взволновала успокаивающая доброжелательность старушки, она не знала, с чего начать разговор. Подозрения и тревоги стали вдруг такими далекими… Мудрость и доброта жили в этой непритязательной и милой комнате.

Ошибочно истолковав ее молчание, приоресса заговорила сама, кротко, но без сентиментальности, и если бы Дженнифер действительно считала себя понесшей тяжкую утрату, то и тон, и смысл сказанного ее успокоили бы, но при теперешних обстоятельствах они только еще больше затрудняли начало разговора.

Наконец она почувствовала, что нашла достаточно нейтральную тему.

– Сегодня я разговаривала с доньей Франциской и сестрой Луизой, – сказала она. – Я узнала, что у кузины были с собой документы, и…

– Все правильно, – с готовностью подтвердила мать настоятельница, – ты, конечно, можешь забрать документы. Ей удалось как-то не потерять их, видимо, потому, что ремешок сумочки обмотался вокруг запястья. Донья Франциска взяла на себя заботу о багаже, который привезли позже из машины, но бумаги у меня. – Она поднялась, выдвинула ящик стоящего рядом комода, на мгновение склонилась над ним и вынула плоскую кожаную сумочку, которую протянула Дженнифер. – Это все, что у нее было с собой, дитя мое. Возьми. Теперь это принадлежит тебе.

– Благодарю вас, – сказала Дженнифер, взяв сумочку; ее пальцы беспокойно теребили застежку. – Вы не против, если я открою ее, матушка?

– Ну что ты! Делай что хочешь.

И приоресса, вернувшись на свой диванчик у окна, склонилась над четками, предоставив гостью самой себе и дав ей некую иллюзию уединения. Дженнифер торопливо заглянула в сумочку и, вытащив содержимое, разложила все на коленях. Расческа, пудра, зеркальце, ланкомовская помада, ключи, пачка билетов, пухлый кошелек и довольно объемистый конверт, тоже с деньгами. Дженнифер пересчитала их – сотня тысяч франков или что-то около того. Она задумчиво нахмурилась над купюрами. Да, Джиллиан вполне могла закрыть счет в банке и забрать все сбережения, она ведь была почти уверена, что останется здесь навсегда.

Она рассмотрела конверт. На нем был штамп Бордоского банка, адрес, написанный по-французски ровным почерком: «Madame Lamartine, 135R de la Pompe, Bordaux»[14]. И еще на нескольких документах был тот же адрес.

Больше в сумочке ничего не оказалось.

Дженнифер начала медленно запихивать все обратно. Приоресса, оставив в покое четки, обернулась к ней и мягко сказала:

– Дитя мое, что еще тревожит тебя? Ты расстроена только смертью своей кузины? Или есть что-то еще? Если хочешь, поделись со мной.

Дженнифер подняла голову и слегка прищурилась: послеполуденное солнце еще не умерило свое яркое сияние.

– Да, я бы хотела…

– Так расскажи, в чем дело.

– Матушка… – Она глубоко вздохнула. – То, что я собираюсь сказать, должно быть, покажется вам крайне странным, но, я надеюсь, вы простите меня и выслушаете.

– Я слушаю.

И Дженнифер заговорила. Но не о своих подозрениях по поводу того, что донья Франциска и Селеста, возможно, знают больше, чем говорят, а о том, почему ей так трудно поверить, что женщина, похороненная на маленьком кладбище, была ее кузиной; о том непонятном обстоятельстве, что даже в бреду она, очевидно, ни разу не перешла на английский, ни разу не упомянула об Англии и своей семье.

– Но вы, – сказала Дженнифер в заключение, – вы сами навещали ее, конечно. Она была в сознании, когда вы виделись с ней? Неужели она так ничего и не сказала?

– При мне – ничего. Когда мне рассказали, что ты приехала, я была поражена и очень расстроилась, что тебя поджидало такое известие… – Она немного помолчала, словно в раздумье, потом спокойно сказала: – И жаль, что ты не пришла прямо ко мне. Но… – Она задумалась и не закончила начатую фразу. – Должна сказать, что за твоей кузиной ухаживала в основном донья Франциска. Конечно, я была огорчена и одновременно удивлена, поскольку твоя кузина ничего не говорила о родственниках. Единственное, на что я надеюсь, что ты простишь нам невольный грех, который мы совершили.

– Да, конечно. К тому же я не думаю, что это был грех. Я уверена, что эта женщина ничего не говорила о родственниках просто потому, что у нее их не было, – эта женщина не была моей кузиной.

– Мадемуазель…

– Минуточку, – взмолилась Дженнифер, – послушайте, матушка. Во всей этой истории, вне всякого сомнения, есть на редкость странные вещи.

И она рассказала приорессе о горечавках, синих цветах, которые умершая различала и любила, и о том, что Джиллиан никогда в жизни не видела синего цвета.

Мать настоятельница сидела спокойно и слушала.

– Теперь вы понимаете, – закончила Дженнифер, – почему я так уверена, что той ночью к вам пришел кто угодно, только не Джиллиан. И если это верно, то куда же исчезла кузина?

В комнате наступила тишина.

– Что ж, – сказала наконец старая монахиня. – Понятно. Все это поистине странно. Более того, трудно представить, как могла произойти такая серьезная ошибка.

– Действительно трудно. Но теперь вы понимаете, почему я не в состоянии уехать и оставить все как есть?

– Да, это вполне естественно. Но все же, если ты права и твоя кузина жива, почему она не известила тебя? Или нас? Ты говоришь, она знала о твоем приезде сюда?

– Да, знала. Но с ней могло что-то случиться, и именно это тревожит меня.

– Но что могло случиться? Если умершая девушка была не мадам Ламартин, почему она не призналась в этом? И наконец, почему у нее были документы твоей кузины?

– Не представляю, но…

– И машина, с которой произошла авария той ночью, тоже принадлежала твоей кузине.

Дженнифер молчала.

– Если твои подозрения справедливы, – спокойно продолжала размышлять приоресса, – мы должны подумать не только о том, где сейчас мадам Ламартин, но и том, кто была умершая.

Они помолчали некоторое время.

– История с цветами, – сказала наконец монахиня, – именно это окончательно убедило тебя, да?

– Наверное. Да, именно это.

– И по этому признаку ты могла бы узнать свою кузину?

– Только в данном случае – наоборот. То есть если умершая не была дальтоником, то она не могла быть Джиллиан. И это можно сказать почти с полной уверенностью. Случаи дальтонизма у женщин и так достаточно редки, а сине-желтый тип – крайняя редкость.

Вдруг Дженнифер прервала себя и взмахнула рукой.

– Какая же я глупая! Толкую о каких-то второстепенных вещах и ни разу не попыталась узнать главное. Когда я говорила с Селестой, то была слишком увлечена своей мыслью. А ведь надо было начинать с другого!

– Что ты имеешь в виду? – тихо спросила монахиня.

– Как она выглядела! – торжествующе воскликнула Дженнифер. – Как выглядела умершая девушка?

Пожилая женщина спокойно молчала. Легкая улыбка тронула ее губы.

– К сожалению, дитя мое, я не могу помочь тебе. Я ее не видела. Никто, кроме доньи Франциски и Селесты, ее не видел.

Дженнифер недоуменно взглянула на нее:

– Никто не видел? Но я поняла, что вы ее навещали.

– Да.

– Тогда я не понимаю…

– Видишь ли, дитя мое, – сказала настоятельница, – я слепа и давно ничего не вижу.

Она сидела спиной к играющим солнечным бликам и улыбалась чуть печальной улыбкой.

– О, матушка… простите меня, – запинаясь, сказала Дженнифер.

– За что прощать? – Старая монахиня улыбнулась. – Порой мне кажется, что окружающие воспринимают мою слепоту острее, чем я сама. – Сказав это, она выпрямилась, в голосе ее появились бодрые, властные нотки. – Мне кажется, дитя мое, самое малое, что мы можем сделать, это предложить тебе наше гостеприимство. Я лично уверена, что все твои предположения слишком эксцентричны и маловероятны… Извини великодушно, но я убеждена, что твоя кузина умерла. Когда мы в более спокойной обстановке обсудим все факты, то, несомненно, найдем для них простое объяснение.

Дженнифер молчала. Она зажала руки в коленях и, задумавшись, едва ли слышала последние слова монахини. Что, если действительно пожить в монастыре? Это же отличная возможность: можно наблюдать, расспрашивать, проверять на ничего не подозревающих обитателях все утверждения доньи Франциски… На лучшее едва ли можно было надеяться.

– Ты подумай над вопросами, которые тебя интересуют, а начать поиски надо, конечно, прямо отсюда. Если ты поселишься у нас…

– Вы так добры. Но если я приму ваше предложение, не будет ли мое пребывание слишком большой обузой для монастыря?

– Это самое малое, что мы можем сделать. Грех лежит на монастыре. Хотя и по неведению, но все же мы виноваты, что печальное известие обрушилось на тебя так неожиданно. Позволь нам искупить грех.

– Вам нечего искупать. – Дженни улыбнулась. – Но я с удовольствием принимаю ваше предложение. Благодарю вас.

– Вот и хорошо, тогда вечером приходи к нам.

– Прямо сегодня, матушка?

– Чем скорее твоя душа успокоится, тем лучше. Но если ты думаешь, что в отеле могут возникнуть сложности…

– Нет-нет, вряд ли. Я предупредила хозяина, что могу уехать в любой момент… Понимаете, кузина надеялась, что я смогу пожить здесь вместе с нею.

– Итак, мы ждем тебя к вечеру, если успеешь собраться. Если нет, завтра. Мы рады тебе в любое время, дитя. Даже если твои поиски приведут все к той же печальной истине, что твоя кузина мертва. Я уверена, наша тихая обитель в какой-то степени тебя утешит.

Дженнифер почувствовала, что в этой спокойной тишине ее подозрения постепенно тают.

– Спасибо, – просто сказала она. – Я с радостью приду. Здесь такие чудесные места, и мне кажется, что если где и можно найти успокоение, то именно здесь.

– Ты почувствовала это? Я очень рада.

Лицо настоятельницы просветлело.

– Только что я побывала в вашем храме, – сказала Дженнифер. – Алтарь просто великолепный. Я бы даже сказала, полной неожиданностью было увидеть его в такой скромной и уединенной обители.

– Да, да, у нас все достаточно скромно. Но простота зданий гармонично сочетается с этими высокогорными долинами. Барочная пышность и великолепие были бы неуместны в долине Гроз. Здесь хороши крепкие и простые белые стены. А нашим окнам не нужны витражи, потому что в них смотрят горы.

– Но ваши картины, светильники и резьба…

– Обо всем этом, – спокойно ответила мать настоятельница, – я ничего не могу сказать. Как ты уже, наверное, поняла, несколько лет назад я с большим облегчением передала все хозяйственные заботы в крепкие руки доньи Франциски. С некоторых пор убранством церкви занимается в основном она. Я знаю, что там появилось много нового: картины, ковры, новые подсвечники… В прошлом году она наняла в Бордо рабочего, и он сделал для нас алтарную преграду. В былые годы я придерживалась простоты в убранстве, но сейчас заметила, что некоторым, вернее, большинству наших сестер легче нести свой крест, любуясь красотой статуй и светильников. Поэтому, хотя мы и не можем позволить себе тратить значительные суммы на все эти вещи, я разрешила донье Франциске делать все, что ей заблагорассудится, к удовольствию и радости молодых сестер. И конечно, – она улыбнулась мудрой тихой улыбкой, – детей.

Дженнифер вспомнила святых и ангелов, парящих на крыльях над алтарем, вспомнила великолепную алтарную преграду, которой вряд ли касалась рука «какого-то рабочего из Бордо», вспомнила золотые подсвечники флорентийской чеканки, мерцающие «на радость детям»… Похоже, не одна тайна поджидает ее в монастыре Богоматери Гроз. Если сопоставить золотые светильники и святых Эль Греко… Дженнифер сразу припомнилось письмо, что она обнаружила за триптихом. Сейчас его содержание показалось ей гораздо более важным, особенно в связи с упоминанием о «трех миллионах франков». Нервная дрожь пробежала по ее телу, и словно игла кольнула в сердце.

– Понимаю вас, – сказала Дженни и огорчилась оттого, что голос ее снова дрогнул. – Там очень красиво. Неужели все это – заслуга доньи Франциски?

За ее спиной послышался тихий голос испанки:

– Я нужна вам, мать настоятельница?

– Да, конечно… – Приоресса не удивилась: острое чутье, дарованное слепым, должно быть, уже подсказало ей о присутствии третьей персоны. – Я рада, что ты заглянула. Есть один момент, который хорошо бы по возможности прояснить прямо сейчас. Ты ведь уже знакома с мадемуазель Силвер?

– Да.

– Она, в состоянии некоторого смятения, пришла повидать меня, Франциска.

Не взглянув на Дженнифер, донья Франциска проговорила тем же спокойным, бесцветным голосом:

– Ее горе вполне естественно.

– Правильно. Но ее привела ко мне не только скорбь об умершей кузине. – Она обернулась к Дженнифер, которая, не шелохнувшись, сидела на своем стуле. – Я полагаю, донья Франциска – именно тот человек, с которым тебе надо поговорить, дитя мое. Расскажи ей о том, о чем сейчас поведала мне, – о своей убежденности, будто бы в смерти твоей кузины есть некая тайна.

Лицо доньи Франциски дернулось, как от пощечины, глаза вдруг ожили, и она впилась взглядом в лицо девушки. Они полыхнули каким-то стальным блеском. Что было в них? Гнев? Сомнение? Страх?

Сжимая дрожащими пальцами сумочку, Дженнифер тщетно пыталась вывернуться из этой непредвиденной ситуации.

– Это не так уж важно, матушка. Может быть, позже. Давайте лучше пока оставим…

– Нет, уж лучше сейчас, – твердо сказала приоресса.

Повернувшись в сторону неподвижной фигуры испанки, она кратко и точно пересказала все сомнения и подозрения, которые изложила ей Дженнифер. А та не осмеливалась поднять глаза на донью Франциску, но чувствовала на себе ее немигающий, тяжелый взгляд. Испанка стояла в жутковатой неподвижности, спокойно, она словно окаменела, лишь рубин посверкивал на ее груди.

– Поэтому я подумала, что будет лучше всего, – заключила настоятельница, – если мадемуазель поживет у нас некоторое время и…

При этих словах донья Франциска вдруг резко дернулась, как марионетка. Рубин вспыхнул.

– Здесь? У нас?

– Да. – На лице приорессы отразилось удивление. – Мне кажется, это самое меньшее, что мы можем сделать для нее. И если на свежую голову она надумает провести расследование, то лучшего места и придумать нельзя.

– Расследование? О каком же расследовании тут может идти речь?

– Во-первых, я бы хотела знать, – сказала Дженнифер и поразилась непоколебимой твердости своего голоса, – как выглядела мадам Ламартин?

Донья Франциска обернулась и смерила ее взглядом. Последовала небольшая пауза. Потом испанка улыбнулась:

– Она была не очень высокой и довольно хрупкой. Волосы светлые, немного вьющиеся, серые ясные глаза. Прямой нос и довольно густые прямые брови. – Она говорила медленно, наблюдая за Дженнифер из-под полуопущенных век. – Вас устраивает такое описание, мадемуазель?

– Вполне, – упавшим голосом сказала Дженнифер.

Донья Франциска повернулась к приорессе. Визгливые нотки, появившиеся в ее голосе, напоминали звук пилы, вонзающейся в ствол дерева.

– Вот видите, никаких расследований больше не понадобится. Ничего загадочного нет, мать настоятельница. Предположения мадемуазель просто возмутительны и…

– Франциска…

Старческий голос был тих, но испанка замерла на половине тирады и склонила голову:

– Простите, мать настоятельница.

– La petite[15] – наша гостья, – мягко сказала приоресса, – и мы виноваты перед ней. Все, что ты хочешь сказать, я готова выслушать после вечернего богослужения. А сейчас я была бы рада, если бы ты распорядилась насчет комнаты для мадемуазель.

– Мать настоятельница, у нас нет свободных комнат, – сказала донья Франциска вполне смиренным, но очень выразительным тоном.

– Нет? Кто же в той комнате, где была мадам Ламартин?

– Сестра Мари-Жанна. Она не переносит холода.

– Ах да. А лазаретная комната?

– Там двое сирот…

– Да. Помню. Тогда… – Ее незрячее лицо повернулось в сторону Дженнифер. – Видите, мадемуазель, какое скромное гостеприимство мы можем оказать. Может быть, вы не откажетесь разделить с кем-нибудь комнату? Если нет, не стесняйтесь, просто скажите.

– Подселить к кому-нибудь? – вмешалась донья Франциска, не давая возможности высказаться Дженнифер. – У нас нет свободных кроватей.

– Так ли? Ведь сестра Мари-Жанна перешла в свободную комнату. Мадемуазель не против поселиться у Селесты?

Послышался свистящий, как шипение змеи, выдох испанки:

– Мадемуазель Силвер не желает…

Дженнифер впервые подняла голову и открыто взглянула в лицо испанки. Взгляды их скрестились, словно стальные клинки.

– Напротив, – сказала она, – я просто в восторге.

Дженнифер вошла в столовую отеля и, не найдя там Стивена, поняла, как сильно хотела его увидеть. Глубоко разочарованная, она села за столик, машинально взяла салфетку и рассеянно просмотрела изысканное меню. Она поглощала принесенный обед, не ощущая вкуса, и внимательно следила за дверью. Но Стивен все не шел. «Должно быть, обедает в своем отеле», – подумала она, с удивлением отметив, что это больно ее задело.

Она чувствовала себя полностью опустошенной, особенно мучительно было сознавать, как необходимы решительные действия и как трудно сделать первый шаг.

Пролог с детективной завязкой…

Антракт перед первым действием… некое уникальное безвременье, фантазия, рассыпающаяся под ударами сомнений. Что, если она ошибается? Что, если в результате всему этому есть простейшее объяснение? А она навоображала черт-те что. Таинственные призраки издевались над ней: Джиллиан жива… Джиллиан где-то спрятана, кто-то держит ее взаперти… Джиллиан в опасности… Она пыталась отогнать их. Такого не могло случиться. Или – случилось?

После обеда Дженнифер неимоверным усилием воли заставила себя отыскать хозяина отеля и, извинившись, сообщила ему об изменении своих планов.

– Я предупреждала вас о такой возможности, – закончила она, – но сама не ожидала, что придется съехать так быстро. Безусловно, я заплачу вам за сегодняшнюю ночь.

Хозяин открыл было рот и собрался что-то возразить ради приличия, но, взглянув на Дженнифер повнимательнее, передумал и стал вдруг крайне предупредителен. Его доброта и очевидная симпатия, однако, ничуть не улучшили ее настроения. Когда Дженнифер наконец освободилась, то почти выбежала из освещенного холла, одержимая единственной мыслью – найти Стивена.

Лишь две-три тусклые звездочки прокололи сгустившиеся сумерки, но, обойдя отель, Дженнифер сразу увидела Стивена у реки. Не глядя под ноги, она бросилась к нему по крутому склону между темными соснами, спотыкаясь о корни, избороздившие узкую тропинку.

Стивен стоял на каменном мосту, перекинутом над высоким речным порогом, и смотрел на кипящую внизу пену. Рябины протянули над водой свои ветви, вовлеченные свежим ветерком в легкий светлый танец, и само ущелье подсвечивалось снежными бурунами падающей воды. Он стоял, наклонив голову, и смотрел на несущийся поток.

Вид знакомой фигуры оказал на Дженнифер совершенно деморализующее действие: сбегая в темноте по тропе под соснами, она чувствовала, что теряет остатки самообладания и не в силах больше сдерживаться. Пока она была вынуждена нести свою ношу одна, то почему-то воспринимала все относительно спокойно, но сейчас этот тяжкий груз словно придавил ее. Необходимо было поделиться с кем-то своими переживаниями, она знала, что дружеское участие снимет добрую половину проблем. В данный момент Стивен был ей нужен как воздух. Спокойствие, сила, уверенность… Чего еще надо? «Старший брат» Стивен… Она вдруг обрадовалась, что нашла такое простое объяснение своему желанию видеть его. Старший брат и друг Стивен… Все очень просто. Защитившись этим целомудренным объяснением, точно улитка своим домиком, Дженнифер бежала к нему, протягивая руки.

Он повернул голову и увидел ее. Из-за шума падающей воды не было слышно, что она зовет его, однако он разглядел в сумерках и узнал бегущую к нему с протянутыми руками Дженни.

– Это же Дженни! – едва слышно прошептал он.

– Стивен… Ой, Стивен!

Он быстро повернулся, протягивая к ней руки, она влетела в его объятия и прижалась к нему. Его сердце бешено колотилось. Он обнял ее, голова его склонилась, и губы искали… Но она уткнулась ему в плечо, и его губы нашли только шелк ее волос. Он произнес осевшим голосом:

– Дженни…

Она не поднимала головы.

– Дженни!

Никакой реакции. Томительная неизвестность быстро прошла, он понял, что она плачет. Очевидно, случилось какое-то несчастье. Дрожала она не от страсти, а от слез и искала в нем только сочувствия. Дружище Стивен, придержи коней, глупец: она и не догадывается о том, что ты…

Спустя несколько бесконечно долгих минут он неузнаваемо изменившимся голосом спросил:

– Ну, Дженни… Что случилось, Дженни?

Она сотрясалась от рыданий, еще теснее прижимаясь к его плечу. Он замолчал и покрепче обнял ее. Вскоре рыдания начали утихать. Стивен уже овладел собой, его лицо снова было непроницаемо, но дышал он еще несколько учащенно, и рука, машинально гладившая ее волосы, слегка дрожала. Он криво усмехнулся, заметив это, и убрал руку.

Немного погодя она чуть отстранилась и занялась поисками платка.

– Возьми мой, – предложил он. – Уж не знаю почему, но мужчина всегда лучше экипирован на этот крайний случай. Видимо, привычка к самостоятельности.

Прикладывая к глазам платок, Дженнифер выдавила довольно жалкую улыбку:

– Твое плечо промокло? Извини. Надо отметить, Стивен, ты поразительно ловко справился с вышеупомянутым крайним случаем. Наверно, у тебя большой опыт?

– Обычно не больше трех девушек в день.

– Бедняжка, извини.

– Дитя ты неразумное. – Слова были шутливыми, но голос звучал ласково, и глаза озабоченно всматривались в ее лицо. Он обнял ее за плечи и повел к другому берегу. – Давай расположимся там, где сможем слышать друг друга, и ты мне все расскажешь.

Они поднимались по тропе, которая вела к горным пастбищам, начинавшимся почти от края этой прохладной тенистой расщелины. Теплый вечерний воздух принес запахи трав, можжевельника, и горный ветерок смешивал их тонкие оттенки. Шум реки постепенно перешел в бормотание и вскоре совсем растворился.

Луг окружала низенькая изгородь, они присели возле нее на гладком, еще теплом камне, и Дженнифер, глядя в землю, начала свой рассказ. Она рассказала о том, как странно приняли ее в монастыре, о все возраставшем предчувствии несчастья и, наконец, о том, как донья Франциска ошеломила ее известием о смерти Джиллиан.

– Умерла?! – Стивен был поражен. – Бедняжка Дженни. Мне очень жаль. Ужасная история… Как ты пережила это? Черт возьми, конечно, Джиллиан собиралась удалиться от мирской жизни, но все-таки они могли бы побеспокоиться и сообщить вам об этом.

Дженнифер сжала руки и сказала отрывисто:

– В том-то и дело, Стивен. Послушай…

Она рассказала свою таинственную историю о дальтонизме и синих цветах, о необычайной скрытности умершей, о том, что ей удалось узнать из разговоров, и обо всем увиденном в монастыре. И через всю эту пеструю повествовательную ткань черной нитью проходила испанка – она то откровенно лгала, то просто мешала, причем ее настороженное, расчетливое поведение явно свидетельствовало, что она чего-то боялась… только чего?

Уже встала луна и отправилась в плавание по звездной глади, подобно безмятежному лебедю среди лотосов на темной воде пруда. Горы и луга еще проступали в темноте. Легкий ветерок неслышно пробегал по траве. Настала такая тишь, что они слышали шорох травы у своих ног.

Стивен наконец заговорил, и его слова разрушили оцепенение:

– Да, как подумаешь обо всем этом… Похоже, денек тебе выдался не из легких. Сигарету, Дженни?

Его лицо осветилось пламенем зажигалки.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

– Стивен, ты должен поверить мне.

– Я верю до определенного момента.

– Что это значит? До какого момента?

– Того самого, после которого ты начала сочинять сказку про Великого Гиньоля[16]. В ее основе факты хотя и странные, но в итоге наверняка имеющие простое объяснение.

– Ты так думаешь?

Голос Дженнифер зазвенел от нервного напряжения. Услышав его, Стивен криво улыбнулся.

– Моя милая девочка, – прямо сказал он, – посмотри на свои рассуждения: две молодые, внешне похожие женщины поменялись местами. Одна умирает, даже на смертном одре не выдав своего настоящего имени. Вторая, уважаемая английская леди, исчезает бесследно. Мы остаемся с двумя сомнительными проблемами. Первая: кто была умершая? Вторая: где Джиллиан? – Он покачал головой. – Все это очень неубедительно.

– Почему?

Он произнес намеренно жестко:

– Потому что резонно принять вместо двух невероятных одно вполне приемлемое и уже известное объяснение: Джиллиан умерла и похоронена.

Спустя некоторое время Дженнифер сказала дрожащим голосом:

– А я надеялась, что ты поможешь мне.

– Именно это я и пытаюсь сделать, Дженни, неужели ты не понимаешь? – Он невольно вздохнул. – Я не хочу, чтобы ты сочиняла невероятные истории. Ты можешь поставить себя в очень неловкое положение, предъявив обвинение людям, которых едва ли можно отнести в разряд преступников.

– Нет, я говорила только о донье Франциске…

– Допустим, она солгала тебе, и ты ее невзлюбила. Но это еще не делает ее преступницей.

– Почему обязательно преступницей?! Но если бы ты видел ее сегодня и говорил с ней, тебе ее поведение тоже показалось бы очень странным.

– Ладно. А кто эта женщина? Что она делает в монастыре?

Дженни пересказала то, что узнала от сестры Луизы.

– А потом я еще пыталась выспросить кое-что у послушницы, которая провожала меня к выходу из монастыря. Милая девушка явно испытывала какой-то панический страх перед доньей Франциской. В итоге я поняла, что эта дама прекрасно ведет дела, не касающиеся религиозных вопросов. И еще, хотя, конечно, девушка не говорила об этом, но по выражению ее лица я поняла, что все они недолюбливают донью Франциску и считают, что она злоупотребляет слепотой матери настоятельницы. Правда, никто не говорит ей об этом. В своей душевной простоте они склонны все же верить испанке.

– Похоже, она пользуется большим авторитетом у сирот и послушниц?

– Да. И наверное, по той же причине. У меня создалось впечатление, что мать настоятельница передала ей часть своих полномочий, как бы в виде компенсации за отказ принять ее в орден. Знаешь, что она мне напомнила? Те старые добрые времена, когда королевы, герцогини или просто высокопоставленные особы, разочаровавшись и почувствовав, что им смертельно надоела как политика, так и болонки и приемы, удалялись в монастыри, снизойдя до сана аббатисы.

– Ты не упоминала о болонках, – со смехом заметил Стивен.

– Ты же понял, что я имею в виду. Если отбросить болонок и весь ее веласкесовский облик, она… Ох, как она мне подозрительна, Стивен! Не только из-за Джиллиан. Еще из-за церкви. Очевидно, что она истратила безумные деньги на все это…

– Драгоценная моя Дженни, существует масса копий Эль Греко. Не станешь ведь ты утверждать, что…

– Нет, конечно нет. Но такие великолепные копии тоже стоят немалых денег. И вещи, отделанные золотом и слоновой костью, я уж отличу от подделки. Неплохо бы узнать, где и как она их достала.

– Ты говорила, что она богата?

– Была. Ее семья разорилась. Сестра Луиза сказала, что она пришла в монастырь с пустыми руками. И если все честно, то почему мать настоятельница ничего не знает?

– М-да, – задумчиво произнес Стивен. – Допускаю, тут какая-то странность. Но возможно все же, что существует вполне легальный источник… Я имею в виду, что нельзя незаметно прибрать к рукам такие большие деньги. Ведь речь идет, наверное, о миллионах франков.

– Миллионы франков… – прошептала Дженни. Она открыла сумочку и вытащила помятый листок бумаги. – Вот, Стивен, прочитай.

– Что это?

Она рассказала, как обнаружила этот листок за рамой триптиха. Он присел у изгороди и осветил письмо зажигалкой. Изменчивый ветерок утих, и пламя горело ровно. Прочитав письмо, он потушил зажигалку и нахмурился.

– Ну, что скажешь, Стивен?

– Я? Ничего. Но конечно, упоминание о сумме в три миллиона франков – есть о чем подумать…

Он вернул ей листок, и она положила его обратно в сумочку. Стивен затушил сигарету о камень.

– Так что же? – опять спросила Дженнифер натянутым голосом.

– Если ты будешь настаивать на детективной истории, это принесет тебе только вред, – сказал он рассудительно. – Но разве тебя остановишь! Да и сам я тоже ни черта не пойму в этой истории.

– Полиция…

– О нет! – Он повысил голос. – Ради бога, Дженни! Ты иностранка, протестантка, к тому же одна в довольно диком районе чужой страны. И Джиллиан – только по мужу француженка, никто не будет поднимать шум без убедительных доказательств.

– Д-да… Понимаю… Тогда мне остается только одно.

Он подозрительно посмотрел на нее:

– Что же?

Дженнифер встала и придавила ногой окурок.

– Жить в монастыре до тех пор, пока не докопаюсь до чего-нибудь.

Он тоже поднялся:

– Дженни, ну как мне убедить тебя, что все это чепуха? Ты просто сама все запутала.

– Нет, – невозмутимо сказала она. – Пойми, я должна выяснить, где Джиллиан.

– Но, милая моя девочка…

Она вспыхнула, ее непрочное спокойствие улетучилось.

– Ради всего святого, Стивен! Можешь считать меня абсолютной дурой, если хочешь, но я все равно не верю, что в той могиле похоронена Джиллиан! Не верю! Неужели ты не понял такой простой вещи? Я не верю, не верю, что она умерла!

Дженнифер, слегка задыхаясь, обернулась к нему. От возмущения ее начало трясти. На фоне неподвижных скал и сгущающихся сумерек ее тонкая фигурка казалась такой хрупкой и уязвимой. Она выглядела на редкость трогательной и очень юной в этом бессмысленном вызове и отчаянии. Стивена вдруг захлестнула такая сильная волна желания, что он сам испугался. И удивился, как же она ничего не замечает, глядя на него своими сверкающими глазами. В смятении Стивен с трудом подыскивал слова:

– Моя милая девочка…

– И перестань называть меня милой девочкой! – оборвала его Дженнифер.

Он рассмеялся и уступил так неожиданно, что ее злость перешла в изумление. Ей, конечно, не пришло в голову, что он хватался за любые доводы, лишь бы удержать ее в Гаварни. Зачарованная принцесса покидает охраняемый будуар…

– Хорошо, мой хрупкий цветочек. Будь по-твоему. Но давай действовать сообща.

– Ты хочешь сказать, что поможешь мне, Стивен?

– Да. Если тебе так хочется неприятностей, то я предпочитаю, чтобы ты не нарывалась на них в одиночку. Только не делай из меня героя этой истории, Дженни. Я сделаю все, что смогу, но мелодрама – не мой стиль.

Она глубоко вздохнула и улыбнулась ему, удивившись, что не встретила ответной улыбки в его глазах: он следил за ней с непроницаемым и отрешенным лицом египетского фараона.

– Я знала, что ты поддержишь меня!

В ее голосе сквозило торжество и облегчение, она приблизилась к нему с сияющими в лунном свете глазами.

Почти не сознавая, что делает, Стивен обнял ее за плечи и привлек к себе. Дженнифер, еще охваченная волнением, не сопротивлялась… Она подняла свое очаровательное личико и спросила с наивным нетерпением:

– Что мы будем делать дальше?

Он на мгновение покрепче прижал ее к себе.

– Ты действительно хочешь знать?

– Конечно!

– Для мужчины с моим неустойчивым темпераментом, – проговорил Стивен сквозь зубы, – я проявил потрясающую выдержку. – Он разнял руки и рассмеялся, глядя на ее озадаченное лицо. – Ладно, милая. Сейчас наша задача – доставить тебя в монастырь в целости и сохранности. – Он мягко взял ее за подбородок и повернул ее лицо к лунному свету. – В монастырь… Это должно подойти вам, Спящая красавица.

Она отстранилась.

– Почему ты так называешь меня? Вообще, ты говоришь сегодня много странных слов.

– Это все луна.

– И я вовсе не «хрупкий цветочек».

– Ну-ну, рассказывай, – сказал Стивен. – Скажу откровенно, в данный момент моя душа исходит жалостью к донье Франциске.

Дженнифер нервно засмеялась, волнение еще не улеглось.

– Что ж, возможно… И уж когда я обоснуюсь в долине Гроз…

– Надеюсь, мне удастся раздобыть машину. Местный жандарм, Аристид Кельтон, мой собутыльник, у него есть старенький «рено», и я уверен, он одолжит мне его на время.

– Чудесно. А то непонятно, что бы я делала с моими чемоданами.

– Ну, если я не достану машину, то кто-нибудь из погонщиков отвезет твои пожитки на муле завтра утром. Один из них живет чуть выше монастыря, его зовут Пьер Бюсак. Думаю, он не откажется, если его попросить. К тому же там есть еще один парень с лошадьми…

– С тремя? Гнедыми?

– А ты откуда знаешь?

– Так, случайно. Кажется, я видела его сегодня.

Они медленно спускались по тропе. Теперь, когда решение было принято и появился хоть какой-то план, Дженни почувствовала, что ее напряжение заметно ослабло. Она скосила глаза на Стивена. Он поймал ее взгляд и улыбнулся. Его отчужденность и замкнутость совсем исчезли. Все встало на свои места. Она взяла его протянутую руку, и они пошли дальше, держась за руки.

– Этот паренек, – спросила она, – он тоже живет в долине?

– Он из Арля, там ферма его дяди, а сюда он приводит стадо на лето и пасет его. Хижина его, говорят, на той стороне долины.

– Ты что, хорошо его знаешь? – удивилась Дженнифер.

– Нет, просто он подходил несколько раз посмотреть на мои акварели. Обычно он снует туда-сюда между Гаварни и долиной Гроз.

– Ты рискнул подвергнуться местной критике? Это очень смело, Стивен. Она, должно быть, беспощадна.

– Она потрясающе искренна. – Стивен ухмыльнулся. – Луис просит только об одном – нарисовать его коней, а я не умею. Мадам Бюсак, увидев мои работы, сказала прямо, что живопись для нее ничего не значит и она предпочитает фотографию… Мы увидимся завтра?

– Не знаю, Стивен. Там видно будет…

– Я приду. Но пойми меня правильно, я приду, если ты захочешь. Знаешь, Дженни…

– Что?

– А если я возьму бутылочку вина, кое-что из еды и мы встретимся завтра, скажем, на повороте к монастырю? Устроим пикник и обменяемся новостями.

– Отлично придумано. Но… насчет новостей, Стивен… Ты-то какие новости надеешься узнать?

– Я, пожалуй, перекинусь парой слов с местным лекарем и священником. Все же оба они видели Джиллиан… ну, эту женщину.

Они вышли на мост. Дженни повернулась к нему:

– Стивен… – Она на секунду задумалась. – Понимаю, ты думаешь, я сумасшедшая, и, наверное, каждый сказал бы так… Но я не могу иначе. Ты понимаешь меня?

– Да, понимаю.

Она почти смущенно коснулась его руки.

– Я ужасно благодарна тебе. И так рада, что ты здесь…

Стивен решительно сказал:

– Ладно, все это чудесно… Ты уже уложила свои пожитки?

– Да.

Он взглянул на светящийся циферблат своих часов.

– Еще не поздно. Пойдем, узнаем у Аристида Кельтона насчет машины, а потом, если хочешь, можно заглянуть к священнику.

– С таким заманчивым предложением трудно не согласиться, – церемонно ответила Дженнифер и пошла вверх по тропинке.

Несмотря на то что служба давно закончилась, отец Ансельм еще не пришел домой. Следуя указанию его экономки, Дженнифер и Стивен поднялись на горку к вырисовывающейся темным силуэтом на окраине городка церковке. Трехдольное восточное окно желтело под звездами, изливая какой-то отрешенный и одновременно притягательный свет, в котором словно утверждалась триединая связь между необъятной бездной звездных высей и припавшим к земле и вросшим в нее каменным зданием, что притулилось на склоне горы. Внутри их встретил аромат ладана, смешанный с резким запахом сгоревшего воска, – меланхолическое благоухание, ностальгическое, как pot-pourri[17]. Оно витало между колонн над ощетинившимися восковыми свечами, высокими подставками перед нишами, в которых прятались раскрашенные гипсовые скульптуры святых.

Казалось, здесь воистину был назначен сбор всех святых. У каждой колонны три ниши, в каждой нише по святому… В боковых нефах тоже стояла череда святых, больших и маленьких, цветных и однотонных, веселых и печальных. Возле одного маленького и печального святого они и обнаружили отца Ансельма за прозаическим занятием – он вытирал со статуи пыль.

Священник был человек хрупкого телосложения, с узким лицом, проницательными темными глазами и изрядной величины носом.

Он был не стар, но волосы, еще оставшиеся на его голове, поседели, и спина сгорбилась, видимо, от постоянных бдений над потускневшими старинными манускриптами. Седина и сутана спасали его от слишком явного сходства с жучком-долгоносиком, которому и мог принадлежать такой нос. Он приветствовал посетителей веселым взмахом пыльной тряпки, немедленно рассеявшей вокруг всю старательно собранную пыль. Они поздоровались, и Дженнифер начала вежливо восхищаться церковью. Отец Ансельм засиял от удовольствия, и не успели они опомниться, как оказались на долгом и тернистом пути жития святых.

– Святой Поликарп… – отец Ансельм набрал побольше воздуха в легкие, – святой Бритий, святой Мартин…

Он задержался, чтобы смахнуть невидимую пыль с пьедестала святого Мартина.

Стивен попробовал вклиниться в его монолог:

– Мы пришли, mon рérе[18], чтобы узнать…

– Святой Ремигий, епископ Реймсский, – продолжал отец Ансельм, бдительно и проворно взмахивая тряпкой и переходя к следующей колонне. – Святой Иннокентий, – представлял он, – святой Бонифаций, святая Альфегия, святой Луций…

– …узнать об одной женщине…

– Святая Перпетуя, дева и мученица…

– …которая умерла около двух недель назад…

– Святой Власий, епископ… – новый взмах тряпкой, – святой Симон и, конечно…

– Святой Иуда, – машинально закончила Дженнифер.

К ее удивлению, это произвело слегка отрезвляющее действие на отца Ансельма, вставшего на тропу святых. Словно впервые полностью осознав их присутствие, он засиял и обернулся к Дженнифер.

– Да, и святой Иуда, – признал он. – Мадемуазель хорошо знает святцы?

– О нет, нет, – торопливо сказала Дженни, – только немного.

Отец Ансельм заулыбался в предвкушении удовольствия.

– А вы слышали, – взволнованно спросил он, – о святом Бидульфе?

– Нет.

– О святом Онисиме?

– Тоже нет.

– О святом Августине из Гиппо?

– Никогда.

Отец Ансельм торжествующе повернулся к колонне:

– Вот они. Все здесь.

И он с гордостью махнул своей тряпкой.

Стивен украдкой взглянул на часы и хотел было вставить слово, но на него уже не обращали внимания. Дженнифер и отец Ансельм, выказывая живейшую радость от общения друг с другом, скрылись за следующей колонной, вероятно, чтобы лицезреть святого Бидульфа и его еще более редкостных собратьев. Стивен удрученно вздохнул и последовал за ними.

– Крайне интересная церковь, – говорила Дженнифер с видом совершеннейшего восхищения, – и такая необычная. А коллекция статуй… Никогда не встречала ничего подобного, даже во Франции. А дома мы, как правило, обходимся каким-нибудь одним святым.

– Не считая святого Симона…

– И святого Иуды, – кивнула Дженнифер.

Они счастливо улыбались друг другу. Затем Дженнифер сказала будто между прочим:

– А что за удивительная статуя Мадонны в монастыре, не правда ли? Не знаю, видела ли я что-либо более прекрасное.

Сухонький священник выглядел озадаченным.

– Какая статуя? Вы, наверно, имеете в виду ту, что в коридоре второго этажа? Там святая Анна, дитя мое.

– Нет-нет. Статуя в маленьком алтаре церкви. Мне кажется, она просто чудесная, как и триптих в главном алтаре.

– Уж и не знаю, – искренне сказал отец Ансельм. – Ведь это современные вещи, верно? Не скажу, чтобы я внимательно разглядывал эти картины. Вкусы мои достаточно старомодны, к тому же я очень близорук.

Он смущенно кашлянул.

И действительно, несмотря на множество статуй, церквушка была вполне заурядна и не отличалась особой изысканностью вкуса. Весьма вероятно, что отец Ансельм принял за современную живопись удлиненные, возвышенные образы Эль Греко. Но, явно слегка помешанный на статуях, он не мог не заметить бесценной Мадонны. Подняв глаза, Дженнифер прочла то же удивление в глазах Стивена, но в этот момент отец Ансельм добавил:

– Что же это за статуя… Я не помню вообще ни одной… В боковом алтаре Богоматери – там висит картина, очаровательная вещица, голубая с золотом. Как-то раз, помнится, дети возлагали цветы перед ней.

Итак, в приемные дни они прятали свои сокровища. Дженнифер, не осмеливаясь взглянуть на Стивена, подавила в себе желание выяснить, имеют ли золотые светильники такую же способность к исчезновению. Вместо этого она сказала, показав на большую группу святых:

– Да здесь у вас просто изобилие. Все они… малоизвестные, совсем забытые.

Эта попытка направить разговор в другое русло оказалась вполне успешной. Отец Ансельм радостно воскликнул:

– Так и есть! Это стало смыслом моей жизни. Я решил, что в моей церкви никто не будет забыт. Несколько лет назад, – с отсутствующим видом продолжал он, полируя и без того сияющие подсвечники возле святого Августина из Гиппо, – я написал книгу о всех святых этой церкви. Представьте себе, мадемуазель, их жития завели меня в неизвестные и далекие места. Конечно, в переносном смысле.

– Да-да, понятно.

– Многолетний, кропотливый труд… но теперь можно сказать, что он завершен, и в итоге мы имеем свод, а лучше сказать, компендиум, в котором не упущено ни одно имя, никто не забыт.

– Просто потрясающе!

– Получив сан здешнего кюре, я приложил все силы, чтобы почтить память всех, кто принес свою жизнь на алтарь веры и был почти забыт.

– Мне кажется, это замечательная идея, – с теплотой в голосе сказала Дженнифер. – Вы создали действительно уникальную церковь.

– Посвященную, – сказал отец Ансельм с внезапным смешком, – всем святым. И с этим уже ничего не поделаешь.

Он еще раз на прощание прошелся тряпкой по подсвечникам святого Августина и мельком посмотрел на Стивена. Взгляд отца Ансельма стал вдруг удивительно цепким и ясным.

– Итак, – сказал он, взмахнув тряпкой и вытряхивая пыль, – вы хотели задать мне несколько вопросов о той женщине, что умерла в среду, двадцать первого июня, в монастыре долины Гроз? Я слушаю тебя, сын мой…

Но в результате не выяснилось почти ничего нового.

– Сначала думали, что она пошла на поправку, – сказал отец Ансельм. – Но потом, в среду вечером, ее состояние резко ухудшилось. Казалось, она угасает на глазах. За мной послали, но, когда я приехал, она уже умерла. Было около одиннадцати вечера. – Он взглянул на Дженнифер. – Вы говорите, это была ваша кузина, мадемуазель?

Она утвердительно кивнула.

– Мне очень жаль, – просто сказал отец Ансельм.

Дженнифер встретилась взглядом со Стивеном, и он едва заметно кивнул ей.

– Отец… – начала она.

– Да, дочь моя?

– Я надеюсь, вы не сочтете мой вопрос слишком странным. Это сугубо личное дело, понимаете, и…

– Я никому не скажу.

– Мне бы хотелось спросить вас о вполне определенных вещах…

Отец Ансельм слегка отвернулся от нее, устремив вдумчивый взгляд на святого Онисима, и сказал:

– Спрашивай о чем угодно, дитя мое, и я расскажу все, что знаю. Так о чем ты хочешь спросить?

– Мы хотели бы знать, отец, как она выглядела, – сказал Стивен.

Священник на мгновение отвернулся от святого Онисима и удивленно посмотрел на Стивена:

– Сын мой, она была мертва, а умершие…

– Нет, вы меня не поняли, – торопливо сказал Стивен, – я спрашиваю о цвете ее волос, глаз и тому подобное.

– Но ведь здесь мадемуазель… – Отец Ансельм не договорил и вновь обернулся к святому Онисиму. – Она была белокурая, глаза серые или голубые, не помню точно. Что до ее роста, тоже не могу сказать. Она была очень худая, измученная болезнью. Умершие мало похожи на живых, а я видел ее незадолго до смерти. И при свечах, – добавил он.

– Она говорила по-французски?

– Да, конечно. Я бы никогда не подумал, что она не француженка, если бы вы не сказали. Ее имя, тоже… вы понимаете…

Он начал соскабливать воск, накапавший на пьедестал святого Онисима.

– Она была в сознании? Я имею в виду, она не бредила, когда вы были у нее?

– Нет. Она вполне здраво мыслила и знала, что умирает.

– Знала, что умирает? – тихо переспросила Дженнифер.

– Да, именно так.

– И она ничего не просила передать, никого не упоминала?

Он отрицательно покачал головой.

– Я знаю, – смущаясь, сказала Дженнифер, – что вам нельзя разглашать тайну исповеди, но ведь вы можете просто, не называя имен, сказать, вспоминала ли она о ком-нибудь?

Отец Ансельм мельком взглянул на нее:

– Да, могу. Но она ничего подобного не говорила. Мне очень жаль, мадемуазель. – Его голос стал печальным. – Она даже не успела исповедаться. Конец наступил быстрее, чем мы ожидали. Да, слишком быстро…

Все помолчали. Потом священник вдруг взглянул на Дженнифер, в его ясных черных глазах появилась новая мысль.

– А вы видели ее документы? Ведь обычно у всех есть документы.

– Да, я смотрела их.

– Но тогда, – сказал отец Ансельм, внимательно глядя на святого Онисима, – что же еще можно добавить? Боюсь, мне нечего сказать.

Когда они уходили, он был всецело поглощен полировкой колонны, пребывая поистине в святом неведении.

У ворот монастыря Стивен пожелал Дженнифер спокойной ночи, и она несколько настороженно позвонила в колокольчик, надеясь, что удастся избежать новой встречи с доньей Франциской. Но боялась она напрасно. Ее встретила незнакомая симпатичная молодая послушница в белом головном уборе. Под звуки пения, доносившегося из церкви, они быстро пересекли дворик и вошли под арку. Пройдя через трапезную, поднялись на второй этаж и оказались в длинном узком коридоре с многочисленными дверьми по обеим сторонам. Послушница остановилась и постучала в одну из дверей. Не дождавшись ответа, она открыла дверь и пригласила Дженнифер войти.

Как и следовало ожидать, комната оказалась маленькой и унылой: там стояли две кровати, два стула, два небольших комода. На стене висела картина, изображающая Мадонну с младенцем, под ней на полу лежала подколенная подушечка. Окно выходило на южную сторону, в сад, и вдали, в горах, таинственно светлели залитые лунным светом снега Испании.

Послушница показала на кровать у окна:

– Это ваша, мадемуазель, и вот этот пустой комод тоже. Я переписала для вас распорядок трапез и служб, но, – она улыбнулась, – вы не должны считать себя обязанной посещать их. Мать настоятельница особо подчеркнула, что вы должны чувствовать себя совершенно свободно и приходить и уходить, когда пожелаете.

Дженнифер поблагодарила ее, и девушка удалилась, закрыв за собой дверь.

Она подошла к окну и выглянула в сад. Слева за стеной сквозь темное сплетение яблоневых ветвей проглядывало кладбище и внешняя стена со спускающимся с нее пушистым ковром роз и голубых вьюнков. Ну вот она и здесь, в самом центре таинственных событий, и ее томило предчувствие, что скоро что-то произойдет. Но для начала в любом случае придет Селеста.

Она отошла от окна, и вновь ее поразил унылый вид безликой комнаты. Ничто не давало ключа к характеру ее обитательницы. Возле двери висел черный плащ, веревочные шлепанцы аккуратно стояли под стулом – вот и все. Даже занавесок на окнах не было. Ни цветов, ни картинок, за исключением Мадонны, ни книг, кроме маленького розового молитвенника, лежащего на комоде. Она взяла его и сразу же насторожилась. Дженни внимательно рассматривала книжицу. Розовая кожа переплета поблескивала золотым тиснением, страницы украшали изящные средневековые арабески в цветовой гамме зеленого, пурпурного и золотого. Дженнифер с легким трепетом перелистывала их, восхищаясь тонкой работой, и вскоре осознала уже знакомое странное несоответствие. Это же чувство она испытала недавно… В церкви… Тусклая скромная церквушка с простыми оштукатуренными стенами, обычными окнами и… сокровищами Италии и Испании, сверкающими перед роскошными светильниками.

Ситуация вполне сходная – прелестная маленькая вещица, которую так беспечно положили на уродливый грубый комод. Она взглянула на Мадонну и, уже не удивляясь, отметила, что склоненное над младенцем лицо улыбается той просветленной улыбкой, которая обычно светится на знаменитых полотнах Мурильо.

Молитвенник лежал на ее ладони, и страницы сами собой переворачивались, пока книга не раскрылась на первой странице, форзаце.

В верхней части была надпись: «Марии Селесте от Марии Франциски, un don en Dios»[19].

Мадонна улыбалась.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату проскользнула Селеста. Дженнифер, с книжечкой на ладони, почувствовала смущение, точно ее застали за неблаговидным занятием. Она улыбнулась девушке и сказала:

– Прости, пожалуйста, я без спросу взяла твой молитвенник, Селеста. Какая прелестная книжечка.

Девушка покраснела, будто от досады, но, пробормотав: «De rien, mam’selle»[20], присела на кровать, повернувшись спиной к Дженнифер, и начала расстегивать сандалии.

Дженнифер, с сомнением глядя на ее спину, решила, что откровенничать лучше в темноте, и не стала пока продолжать разговор. Но когда она, переодевшись, вышла из маленькой умывальной, Селеста уже свернулась под одеялом, лицом к стене. Если она и не спала, то явно притворялась спящей.

Разочарованно вздохнув, Дженнифер задула свечку и легла в постель.

Она проснулась в полнейшей темноте и некоторое время сонно соображала, где находится. Потом мысли стали более связными, и она подумала о разбудившем ее звуке. Ветер? Вечером было тихо, наверное, он поднялся ближе к ночи, и теперь за окном вздыхали раскачивающиеся сосны, а порывы ветра рассыпали по стеклу залпы дождевой дроби.

Но нет, был еще какой-то легкий звук, именно он разбудил ее. Тихий и отчетливый стук, прорезавший тишину комнаты.

Дверь… Как будто дверь закрылась с тихим стуком.

Она села на кровати и, напрягая зрение, всмотрелась в темноту. Вещи постепенно приобрели свои очертания, и она увидела, что кровать Селесты пуста, а из-под стула исчезли сандалии. Порывшись в сумочке, Дженнифер выудила коробок, с третьей попытки умудрилась зажечь спичку и при свете ее дрожащего огонька окинула взглядом комнату. Да, сандалии исчезли, и черный плащ тоже… Конечно, Селеста могла просто выйти ненадолго по вполне естественной надобности, а в коридоре прохладно. Нельзя, уговаривала она себя, во всем видеть тайные мотивы.

Спичка догорела, но то, что она увидела в последнем отблеске огня, заставило ее вновь схватиться за коробок. Что же это? Да, так и есть: ночная рубашка Селесты свешивалась с кровати. Дженнифер осторожно, стараясь не погасить спичку, выскользнула из постели и направилась к комоду, в который Селеста вечером убрала свою одежду. Она выдвинула ящик. Пусто.

Вторая спичка погасла, когда Дженни подошла к подсвечнику. Она стояла в полной темноте и быстро прикидывала варианты. Селеста могла пойти к кому-то в монастыре, скажем в комнату доньи Франциски или, возможно, в церковь. Но стала бы она одеваться для этого? Плащ ведь был достаточно теплый. А что, если она вышла из монастыря… Дженнифер на ощупь подошла к окну и выглянула в сад. Темные очертания гор и лесистых склонов туманно и грозно вырисовывались в обманном свете луны, сосны поблескивали каплями дождя, низкие облака проносились, отбрасывая рваные тени. И тут она заметила длинную черную тень, целенаправленно пересекавшую сад. Она промелькнула мимо яблонь, метнулась в калитку и исчезла в кромешной тьме за стеной кладбища. Дженнифер высунулась из окна и в момент внезапного затишья услышала, как щелкнула задвижка. Это открылась дверь во внешней стене.

Дженни начала действовать чисто машинально – даже позже она не могла объяснить себе, почему приняла именно такое решение. Быстро одевшись, она накинула плащ и уже через несколько минут оказалась у той же стены. Ветер раздувал полы плаща. Она мысленно выругала себя за глупость. Разумеется, Селесты и след простыл – ведь на ее стороне темнота и преимущество во времени. Да разве удастся выяснить что-нибудь – что именно, она и сама толком не знала. Разве что-то разглядишь в такую темень?

Невероятно, но вдруг в отдалении ей померещилось какое-то движение, когда быстро несущиеся в небе тучи на миг поредели. Да, действительно, впереди, ярдах в семидесяти, маячила черная фигура. Она шла против ветра, и плащ за спиной надулся, как парус.

Благодарная теперь и шуму ветра, и темноте ночи, Дженнифер устремилась в погоню.

Ветер был не сильный, но иногда налетали такие порывы, что дух захватывало и трудно было удержать равновесие на каменистой тропе. Селеста скорым шагом поднималась по склону прямо в лес, и вскоре обе они уже окунулись в его спокойную чернильную глубину. Здесь ветра не было, он отдаленно вздыхал в кронах и больше не мешал движению; шаги поглощала теперь мягкая, точно войлок, хвоя. В этой глубокой бархатно-тяжелой темени Дженнифер чуть не заплутала, ее спасла только тропа, бегущая прямо к уже отмеченной бледным светом луны лесной опушке… словно свет в конце туннеля. Она почти бежала по сухой и мягкой тропе, и тут фигура впереди, на мгновение показавшись в просвете на фоне безоблачного неба, свернула влево и исчезла из виду, вновь скрытая косым дождем.

Выйдя из леса, Дженнифер обнаружила, что дорожка действительно резко поворачивает влево, к югу от лесной полосы, и переходит в петляющую вверх по склону каменистую осыпь. Она выбралась на эту едва различимую дорогу и немного сбавила шаг, но не потому, что вдруг задумалась, куда и зачем идет или что собирается делать дальше, а просто осознав, что ей крайне необходимо выяснить, куда направилась Селеста так тайно и спешно. Она должна выяснить причину, какой бы ничтожной та ни оказалась.

И разве эта ночная вылазка недостаточно таинственна? Итак, приподняв намокшие полы плаща, она устремилась навстречу дождю и ветру, надеясь лишь на то, что Селеста не спряталась за выступом скалы, а спокойно продолжает следовать своей дорогой.

Вскоре, однако, Дженни успокоилась: она разглядела в очередном просвете темную фигуру, уже взобравшуюся на гребень горы. Немного позже Дженнифер тоже поднялась туда и остановилась.

Фигура исчезла. Но вдали, чуть правее, виднелся свет. Какие-то небольшие постройки прилепились к скалистым склонам, и в центральном домике горел свет, падая широкой полосой из окна с раскачивающимися ставнями. Где-то громыхнула цепь, залаяла собака, и все стихло.

Значит, Селеста вошла в дом… Дженнифер вспомнила, о чем говорил Стивен, и внезапно почувствовала такое сильное волнение, точно находилась на пороге открытия.

«Этот человек живет в долине, – говорил он, – на ферме за монастырем…» Как же его фамилия?.. Он же называл… Бюсак, да, точно – Бюсак. Пьер Бюсак… Она произнесла про себя это имя, глядя на освещенное окно, и вдруг пробудилось еще одно воспоминание. Официант в отеле тоже упоминал Пьера Бюсака, говорил, что тот был в городке в ту грозовую ночь, три недели назад. В ночь, когда машина Джиллиан сорвалась под откос…

Дженни дрожала от волнения и страха. Конечно, это могло ничего не значить, но интуиция подсказывала ей: что-то важное в этом совпадении определенно есть. И раз уж она зашла так далеко, то, невзирая на страх, должна закончить начатое. Надо выяснить, что за дела у Селесты с Пьером Бюсаком. Дженнифер начала осторожно приближаться к окну, обходя полосу света и стараясь не встревожить собаку. Ветер поскрипывал дверью и хлопал ставнями, и этот аккомпанемент хорошо скрадывал звуки ее шагов. И собака, видимо, привыкла к полуночным посещениям. Во всяком случае, она не залаяла.

Двор был вымощен булыжником, Дженнифер подошла и прижалась спиной к стене дома рядом с окном. Стараясь не слишком высовываться, она изогнулась и заглянула в щель между ставнями.

Ее ожидал второй сюрприз за этот вечер.

Черная фигура, вошедшая в светлую комнату и стряхивающая капли дождя с пышных складок плаща, оказалась вовсе не Селестой.

Это была испанка, донья Франциска.

Так вот почему она так легко напала на след! Конечно, к тому времени, когда Дженнифер вышла из сада, Селеста уже давно скрылась по своим тайным делам. С другой стороны, с запоздалым испугом поняла Дженнифер, на выходе из монастыря она чуть было не столкнулась с доньей Франциской. Трудно сказать, знала ли донья Франциска о ночном паломничестве Селесты, но в данный момент это не имело значения. То, что происходило сейчас в кухне, оказалось гораздо более важным, и надо было постараться как можно больше увидеть и услышать.

Завывания ветра заглушали голоса, и она приникла к самому окну, напрягая слух.

Испанка сняла плащ и бросила его поперек стола, стоявшего в центре кухоньки.

Дженнифер с досадой обнаружила, что не может разобрать практически ни слова: быстрая скороговорка французской речи заглушалась завываниями ветра и ночными шорохами. Но одно было ясно: донья Франциска чертовски обозлена. Ее побелевшее лицо неузнаваемо исказилось, было ясно, что ею владела жуткая ненависть. Дженнифер даже испугалась – ей сразу представилась картина зловещего полета мстительных фурий.

Испанка умолкла, как будто ее перебили. Откуда-то из-за камина донеслась неразборчивая реплика, произнесенная приглушенным басом.

Неожиданное затишье капризного ветра позволило различить голос испанки, а то, что она говорила, было настолько важно, что от волнения у Дженнифер застучало в висках.

– Ее кузина, – говорила донья Франциска, – все выспрашивает. Я обманула ее, но она слишком подозрительна, а теперь еще считает, что получила доказательства своей правоты. Она не отстанет. – Ее голос стал громче и резче. – И что хуже всего, она остановилась в монастыре, и если мне не удастся придумать объяснения, которые удовлетворят…

Мужской голос забубнил что-то, но донья Франциска мгновенно оборвала его почти змеиным шипением:

– Идиот! Неужели ты не понимаешь, что ты натворил, ты, глупая похотливая скотина! – Эпитеты усугублялись откровенно презрительным тоном. – Obscène béte![21] Животное! Ты соображаешь, что можешь потерять? Если она…

Порыв ветра стер окончание фразы, но теперь Дженнифер, высунувшись чуть больше, разглядела собеседника, который резко шагнул вперед и остановился, рыча что-то неразборчивое. Она увидела крепкого высокого мужчину лет сорока пяти, с типичным замкнутым смуглым лицом пиренейского крестьянина. Черные глаза хмуро смотрели из-под густых бровей; прямой крупный нос и жесткая линия рта, искривленного злобной усмешкой. Суровое хищное лицо, возможно, было даже красивым, но сейчас все черты были искажены злостью. На нем застыло угрюмое и жесткое выражение, а каждое движение мужчины выдавало клокотавшую в нем ярость.

В сравнении с ним донья Франциска выглядела еще более аристократично: породистое лицо с горящими фанатичными глазами не излучало страха перед яростными выпадами, скорее, в нем было выражение легкого отвращения. Презрительно скривив рот, она заговорила снова, роняя какие-то язвительные, жалящие слова. И хотя Дженнифер чуть не выдавила стекло, пытаясь расслышать этот монолог, ветер почти полностью заглушал голос.

– Есть только один выход, и ты это знаешь. Неизвестно, сколько времени эта англичанка намерена рыскать здесь. Она доберется и сюда, ça se voit[22], раз уж она решила отыскать свою кузину.

Услышав это, Дженнифер прислонилась к стене и закрыла глаза; темнота сгустилась вокруг нее, сердце еще бешено колотилось, но постепенно, подобно порывам ветра, начало затихать. А обличающий голос все звучал:

– С самого начала твоя затея была безумием, но теперь – полный провал. Comprenez, imbécile, le suicide![23]

Мужчина сказал что-то в ответ, но его голос был настолько тих, что ничего нельзя было разобрать. Донья Франциска едва сдерживалась, к ее язвительному презрению добавилась неприкрытая угроза. Дженнифер изо всех сил старалась понять стремительный французский:

– Vous feriez bien de vous rappeler…[24] He забывай, Пьер Бюсак, у меня тоже есть права в этом деле! Ты должен понять, что эти игры выходят за рамки твоих личных дел! Есть только один выход, и ты его знаешь. Ты должен – слышишь? – должен избавиться от нее!

Пьер Бюсак рванулся вперед, точно хотел ударить донью Франциску, но она не двинулась с места. Он остановился, опустив тяжелые кулаки на стол, и, явно возражая ей, снова прорычал что-то неразборчивое. Она ответила, равнодушно наблюдая за ним:

– Но ты же понимаешь, что я права. Впрочем, как и всегда. Если ты подумаешь головой, а не другой частью тела, то поймешь, что единственный безопасный путь – избавиться от этой женщины. Мадам Ламартин, – ее голос повысился, а Дженнифер замерла в напряженном ожидании, – мадам Ламартин умерла от пневмонии и лежит на монастырском кладбище. Там она и должна остаться… Один вопрос, одно сомнение, один раз лопатой копнуть – и в этой долине будет не протолкнуться от полицейских. И тут уж тебе крышка, дружок!

– И вам тоже! – запальчиво отпарировал он.

– О, не думаю. – Она рассмеялась. – Я тут ни при чем. Все, что я могу потерять, – мой личный доход.

Бюсак поднял голову:

– «Все»? – У него вырвался ехидный смешок. – Вот именно, моя милая леди, вы можете потерять все. Все, что составляет смысл и мечту вашей жизни… Власть, слава – вот что должны были принести вам эти деньги. Зачем же еще вы прозябаете в этой богом забытой долине, если не для того, чтобы охранять свой «личный доход»? Не думайте, что я не знаю о планах, которые вы вынашиваете в своем алтаре, сеньора Франциска, выжидая и даже моля о смерти старой настоятельницы… Выжидая и надеясь, что добьетесь желаемого, когда она уже не сможет помешать вам. Она-то вас хорошо знает. Разве не так? Мадам приоресса монастыря долины Гроз. Да уж, тогда поминай как звали скромный сиротский приют! Вместо него будут роскошные хоромы с великолепной церковью, в которую потечет толпа туристов со всего света! – Его голос звучал уже откровенно издевательски. – Нет, вы очень боитесь потерять наш испанский трубопровод, ведь он непрерывно качает золото в ваши карманы и дает вам власть! Вы жить без этого не можете!

Она слушала, не реагируя, тяжелые веки прикрывали ее глаза.

Он заговорил снова:

– Да-да. Отлично вас понимаю. Власть, донья Франциска… вот зачем вам нужны деньги… – Его упавший до злобного шипения голос был отчетливо слышен в наступившем безветренном затишье. – И вам плевать, что они испачканы в крови.

Испанка хотела было ответить, но передумала. Дрогнувшее было лицо опять застыло, напоминая неподвижную маску, за которой может скрываться все, что угодно. Она подняла на него глаза:

– Завтра вечером. Ты должен избавиться от нее к завтрашнему вечеру.

Ее горящие темные глаза, казалось, прожгли одеревеневшее лицо.

Бюсак реагировал бурно. Он что-то закричал и, подняв пудовые кулаки, потрясал ими в приступе ярости. Но у доньи Франциски, видимо, был настолько сильный характер, что одного ее горящего взгляда оказалось достаточно, чтобы положить конец бунту. Она сказала все тем же четким и злым голосом:

– Я приду завтра вечером, как обычно, после богослужения и проверю. Тебе придется сделать это, мой бедный друг!

– Как? – спросил он хрипло.

Донья Франциска пожала плечами:

– Это твоя забота.

– Мне же не к кому, как вы понимаете, отослать ее!

Она молчала, не сводя с него глаз. Ветер утих. Дженнифер видела Бюсака, все еще опиравшегося на стол. Он вскинул голову и уставился на донью Франциску. Лица видно не было, но спина вдруг точно окаменела – от ужасной мысли, пришедшей ему в голову. Он заговорил, и в голосе его прозвучал ужас:

– Вы что, предлагаете убийство?

Она резко оборвала его:

– Я ничего не предлагаю. Повторяю, это твоя забота. Сам ввязался в эту историю, сам и выпутывайся. Я ничего не желаю знать.

– Я не пойду на такое, черт вас возьми!

Ее губы скривились.

– Каждый судит о других в меру своей испорченности, дружок. Мне надо только, чтобы ты убрал ее отсюда, из Франции. Езус Мария, тебе ли не знать, какой самый лучший путь для этого!

– Моя переправа? Отвести ее туда и направить в Испанию? В ее-то состоянии? Но это как раз и будет убийством, вы же отлично понимаете! С тем же успехом можно просто перерезать ей горло, и все.

– Ты преувеличиваешь. Если она настолько глупа, что заблудится, – какое нам дело? Ее выпустили на свободу, показали дорогу. Нет, в этом случае ее смерть не будет на моей совести! Повторяю: все, о чем я прошу, – чтобы ты удалил ее из Франции. А что случится дальше… – Она помолчала, черные глаза медленно скользили по его фигуре. – С чего это ты вдруг стал таким щепетильным? Тебе ли говорить об убийстве? Что оно значит для тебя… Пустяк – одним больше, одним меньше…

Он молчал, но не отводил от нее пристального взгляда. В комнате повисла тишина, и тут ветер опять начал завывать и хлопать ставнями, намокший подол плаща Дженнифер прилип к стене дома. Отчетливый голос доньи Франциски произнес:

– Итак, ты понял. Завтра к вечеру. А если не сделаешь… – Она впервые подошла поближе к нему. При этом ее горделивая осанка не изменилась, но в манере появилось нечто странное. Казалось, сейчас она понизит голос, склонится к нему и шепнет какую-то ужасную тайну. – Если не сделаешь…

Ветер грохотал на крыше оторвавшейся жестью. Дженнифер в отчаянии видела, что губы испанки беззвучно шевелятся. Мужчина отрицательно тряс головой, он сделал шаг вперед и стукнул кулаком по столу, точно в подтверждение отказа. Донья Франциска проигнорировала его жест, словно не заметив, и бросила последнюю ядовитую фразу. Затем повернулась к нему спиной и взяла свой плащ.

Дженни, не теряя времени, скользнула в темноту и полетела вниз по каменистой тропе со скоростью, которая оказала бы честь ведьме, летящей на шабаш.

Теперь она с легкостью докажет Стивену, что была права. Дженнифер сгорала от нетерпения, но сдерживалась, то и дело отмечая, как медленно стрелка часов отсчитывает утренние мгновения.

Очевидно, сейчас бессмысленно рассказывать обо всем приорессе – разоблачить донью Франциску должен тот, кто сможет немедленно арестовать ее. Нельзя идти на риск, ведь если испанка заподозрит неладное раньше времени, то уничтожит улики, спрятанные на ферме Бюсака.

По той же причине она подавила в себе сильное желание встретиться со Стивеном раньше условленного часа. Ведь она приняла приглашение пожить в монастыре с ясно означенной целью – расспросить обитателей; отказ от этого намерения также мог вызвать подозрения, которых ей хотелось избежать. Но при всем желании ускользнуть из монастыря было нелегко, поскольку приоресса, определенно желавшая загладить их «ошибку», сразу после завтрака послала за Дженнифер и спросила ее в присутствии доньи Франциски о дальнейших планах.

– Донья Франциска, – мягко произнес старческий голос, – сделает все возможное, чтобы помочь тебе.

Испанка, глядя на Дженнифер из-под полуприкрытых век, выразила согласие.

Но у Дженнифер было достаточно времени на обдумывание и подготовку к этой встрече. Выбрав несколько относительно безопасных тем, она нудно и долго выспрашивала донью Франциску об аварии, о грозе, о прибытии кузины в монастырь, затем, конечно, о болезни и в заключение об отце Ансельме и о смерти кузины…

Испанка, не задумываясь, отвечала на все вопросы, голос был ровным и любезным, лицо, как всегда, ничего не выражало, но глаза смотрели очень внимательно. Дженнифер, в свою очередь, сразу дала понять, что нынешним утром уже раскаялась во вчерашнем недостойном поведении. С виноватым выражением лица, робко задавая самые невинные вопросы и словно с неохотой постепенно расставаясь со своими подозрениями, она добилась легкой презрительной улыбки, скользнувшей по губам доньи Франциски. Дженнифер с удовольствием отметила это, как и уменьшившуюся настороженность ее взгляда. Она продолжала разговор, не выходя из своего покорно-смущенного образа, чтобы усыпить бдительность коварной испанки.

Этот спектакль мог бы порадовать и удивить Стивена и до глубины души потрясти миссис Силвер. Завершением беседы стал обмен изящнейшими лицемерными заверениями: Дженнифер без конца расшаркивалась за вчерашние глупости, а донья Франциска признавала явное недоразумение и уверяла, что, как только выяснятся какие-либо факты, она сразу же даст ей знать…

В это время колокол возвестил об утренней службе, и Дженнифер, игравшей двойную роль гостьи монастыря и кающейся грешницы, не оставалось ничего другого, как принять приглашение испанки проследовать за ней в церковь и тосковать там до окончания этой, похоже, бесконечной службы.

После службы веселее не стало. Донья Франциска с любезным видом предложила ей посмотреть вещи кузины и решить, что с ними делать. Дженнифер не смогла придумать убедительных причин для отказа. Ей вдруг пришла в голову мысль, что испанка специально не выпускает ее из поля зрения, и Дженнифер испытала легкий укол страха. Но, к счастью, донья Франциска отправилась по делам, поручив ее сестре Мари-Аннет, круглолицей женщине лет сорока.

Целый час она искала подобающий предлог, чтобы вырваться от сострадательной и явно изголодавшейся по сплетням сестры Мари-Аннет. Но наконец она нашла единственное приемлемое для монахини объяснение и попросила оставить ее одну, чтобы еще раз совершить паломничество на могилу кузины.

Она торопливо покинула залитый солнечным светом коридор, сопровождаемая пристальными взглядами святых, спустилась по лестнице и, пройдя через вестибюль, вышла из здания. Сироты, окружив двух юных монахинь, собрались под аркой возле трапезной перед началом каких-то занятий, поэтому Дженни повернула в другую сторону, чтобы пройти в сад через западную дверь церкви.

Там, дойдя до середины главного нефа, она заметила Селесту и донью Франциску, обе были заняты какой-то работой. Дженнифер тут же пожалела, что пришла сюда.

Но они не замечали ее. Селеста вообще вряд ли могла увидеть Дженнифер. Она сидела на нижней ступеньке перед алтарем и, отогнув край настенного гобелена, штопала его, прокладывая крошечные аккуратные стежки. Донья Франциска устроилась повыше, на стуле, который во время службы, видимо, занимал священник, и протирала один из алтарных канделябров. Ее длинные пальцы касались малейшего изгиба, они не просто до блеска чистили подсвечники, а словно ласкали и нежили его. Но в то же время она не смотрела на то, что делает, ее взгляд был устремлен на склоненную головку девушки, и Дженнифер, в чьей памяти со вчерашней ночи жило разъяренное до безумия лицо испанки, была потрясена его выражением в эту минуту. Сейчас это было лицо, знавшее глубину и тяжесть поражений, исполненное страстного желания забыть все и отдаться горячему, безудержному чувству любви и нежности. Любовь… знавшая лишь бесплодное и всепоглощающее разочарование. На Дженнифер волной накатила острая неприязнь, и она быстро прошла к южным дверям. Донья Франциска на мгновение подняла глаза, проводила ее туманным взором и, словно не заметив, перевела взгляд на подсвечник.

Сердце Дженнифер тревожно забилось, она почти выбежала навстречу милому солнечному саду, где мирно трудилась добрая старушка-садовница.

Монахиня была слишком рада видеть Дженнифер в хорошем настроении, чтобы вновь затрагивать опасную вчерашнюю тему. Дженни немного поговорила с ней, чтобы окончательно успокоить, и прошла через сад на кладбище. Монашка осталась в саду, склонившись в почтительной, почти молитвенной позе перед персиковыми деревьями, занимаясь прополкой.

На кладбище Дженнифер пробыла ровно столько, сколько понадобилось, чтобы проанализировать, что именно вытянула из нее любопытная Мари-Аннет. Затем, бросив взгляд на закрытую южную дверь церкви, она быстро проскользнула через калитку, позволив себе наконец покинуть монастырь.

Но и здесь ей пришлось задержаться. Она услышала стук копыт и, обогнув стену, окружающую сад, увидела юношу, который встретился ей вчера неподалеку от монастыря. Он, как и прежде, скакал на статном гнедом жеребце, и те же две лошади сопровождали его.

Она остановилась в тени монастырских стен рядом с воротами. «Было бы неплохо, – подумала Дженни, – узнать у него побольше о Пьере Бюсаке и его жене». Ведь, по словам Стивена, этот юноша тоже жил в долине и вполне мог удовлетворить ее интерес.

Подъехав, он натянул поводья и окинул Дженнифер небрежным взглядом. Конь под ним норовисто гарцевал, мотал головой и фыркал, с шумом выбрасывая воздух через раздувающиеся ноздри.

Конь и всадник производили довольно сильное впечатление: рельефно очерченная мускулатура животного подрагивала под лоснящейся шкурой, парень непринужденно держался в седле, потертые джинсы и грязноватая голубая рубашка только подчеркивали красоту молодого сильного тела. Он был удивительно хорош собой: темные большие глаза, горделивый и чувственный, изящно очерченный рот с короткой верхней губой. Он выжидающе разглядывал Дженнифер, и она встревоженно заметила в дерзком прищуре его глаз оттенок явной неприязни и недоверия. Это смутило ее, и она сказала с заминкой:

– Вы, должно быть, Луис?

– Да.

Две свободные лошади рванулись в желанную тенистую прохладу под монастырскими стенами. Одна положила морду на спину другой, и та обернулась, прядая ушами и скаля зубы; успокоившись, они просто топтались в тени, опустив шею и лениво помахивая хвостом. Дженнифер на всякий случай отошла в сторону и заметила презрительную ухмылку, промелькнувшую в надменном изгибе юношеских губ.

Разговор явно не получался. Она начала снова, почти наугад:

– Я видела вас вчера вечером.

Это невинное замечание имело поразительный эффект. Ухмылка исчезла, темные глаза сузились. При этом, хотя парень даже не шевельнулся, жеребец ударил копытом и взмахнул хвостом, точно почувствовал легкую тревогу.

– Да?

– Вы прыгали через поток на дне ущелья. Наверное, вы живете на той стороне?

– Да, – в третий раз произнес Луис, но напряжение его взгляда исчезло, и конь тоже успокоился. Луис мотнул головой на запад. – Над ущельем за Пти-Гав.

Этот положительно словоохотливый ответ ободрил Дженнифер. Она подошла поближе и протянула руку к шее лошади:

– Красавец. Это ваш?

– Они все мои, – гордо сказал он. – Тех кобылок я сдаю внаем, но, – он провел рукой по лоснящейся шее, – но не этого, не Фуа.

Она осторожно погладила лошадь по шее. Шкура под ее пальцами была теплой и слегка подрагивала.

– Он кусается?

Легкая улыбка заиграла на губах Луиса.

– Только если я позволю.

– Тогда, пожалуйста, не позволяйте! – Она взглянула на него, нащупывая путь через невидимый барьер недружелюбия. – Вас зовут Луис. Вы, наверное, испанец, а не француз?

– Наполовину, мадемуазель, – ответил он вежливо. – Моя мать была испанкой, это правда, но отец родился в Ортезе.

– Гасконь? Понятно, – сказала она и, делая еще одну попытку сближения, добавила: – Тогда вам, наверное, очень здесь одиноко.

– Когда как.

В его голосе опять появилась легкая настороженность.

– А кроме вас, здесь живет еще кто-нибудь?

– Только Бюсаки. У них ферма там, наверху.

– Вы общаетесь с ними?

Его губы скривились.

– С Пьером Бюсаком не очень-то пообщаешься.

– Но вы бывали у них? У него симпатичная жена?

– Не знаю, не видел.

– Должно быть, ей очень скучно здесь. У нее есть хоть какие-то приятельницы?

– Не знаю. Откуда мне знать?

Его тон стал резким, почти грубым. Словно не замечая этого, она спросила:

– Вы знаете, кто я?

– Да. Вы кузина той женщины, что недавно умерла в монастыре. Это все знают.

– Все?.. Тогда вам, наверное, понятен мой интерес к этим местам. Ведь вы живете здесь все лето и, наверное, в курсе всех дел. Особенно монастырских.

Уздечка в его руке заметно дернулась, конь встрепенулся. Луис, не сводя глаз с Дженнифер, прикрикнул на него и, чтобы успокоить, похлопал рукой по шее. Лошадь быстро утихла, только тогда Луис наконец бросил с притворным равнодушием:

– Может, и так.

– Вы помните ту ночь, когда произошла авария? – не отступала Дженни.

– Конечно…

– А вы… ее вы не видели?

– Нет. С чего бы я стал таскаться в такую ночь по горам, – раздраженно ответил он, и ей вдруг припомнилось, что она видела его вчера вечером: он сидел на лошади в напряженной позе, и голова была втянута в плечи, как у хищной птицы, высматривающей добычу.

– Вы, случайно, не знаете, кто мог ее видеть?

Поводья блеснули и натянулись вдоль лоснящейся шеи коня. Пятки Луиса сжали бока животного. Вздыбившись, жеребец тряхнул гривой и пролетел к воротам, едва не задев Дженнифер. Она отскочила в сторону:

– Поосторожней!

Он не обратил внимания на этот возглас. Его темные глаза загорелись недобрым огнем.

– Вы задаете слишком много вопросов! – бросил Луис через плечо.

Он даже не пытался сдержать коня, но, несмотря на внезапный испуг и раздражение, Дженнифер, затаив дыхание, любовалась картиной, которая ей представилась. Кентавр? Достаточно затасканная тема. Да, у них было какое-то духовное сродство. Они словно стали частью друг друга – конь и юноша, умное животное мгновенно отзывалось на малейшие эмоции седока. Если один вскипал от злости, второй тут же преображал чувство в действие. Горячий свет лоснящейся шкуры, блеск стали, брызнувшая из-под копыт пыль – теплые волны исходили от животного, конь летел вперед, своевольно вскидываясь и явно выжидая момент, чтобы сбросить всадника. Луис дал ему немного порезвиться, затем привычным уверенным движением усмирил коня, и тот, хоть и не совсем успокоившись, вынужден был направиться к монастырским воротам. Там, в тени, погасли и стальной блеск, и испарина на вздымающихся боках, и конь, норовящий пролететь мимо намеченной для него цели, был остановлен легким движением смуглой руки юноши. Другой рукой он вытащил из-за пазухи пачку писем и, все с той же ловкостью и изяществом, небрежно бросил их в почтовый ящик. Рука взлетела к колокольчику и дернула за него, затем Луис натянул поводья – конь, послушный руке хозяина, рванул с места и одним гигантским прыжком вынес седока на яркий солнечный свет. Затихающее треньканье колокольчика перебил резкий свист. Две другие лошади, взбивая пыль, неохотно потрусили в туманную взвесь, поднятую их собратом. Потом, словно тоже получив некий импульс, вскинули головы и устремились вперед. Вскоре все трое, оглашая окрестности глухим перестуком копыт, перешли на привычный бешеный галоп и скрылись из виду.

– Очень интересно, – тихо проговорила Дженнифер, – что это на него нашло?

Она опомнилась, услышав последние вялые трели колокольчика, все еще покачивающегося на воротах и извещающего обитателей монастыря о прибывшей почте. Кто-то выйдет сейчас на этот призыв и заберет письма. Дженнифер не хотелось, чтобы ее вновь задержали, и она торопливо пошла вдоль стены. Уже заворачивая за угол, она услышала за стеной быстрые шаги.

Она притаилась за углом. Ворота открылись, письма были извлечены из ящика. Скрипнули петли, засов, лязгнув, вернулся на место. Шаги затихли.

Дженнифер поспешила вниз по тропе на свидание со Стивеном.

День стоял душный и жаркий. Вся свежесть ночного ливня, напоившего деревья и травы, уже испарилась под раскаленным светилом. Конечно, угроза таилась не в ярком солнце, а в хмурой дымке над горными вершинами и в отяжелевшем предгрозовом воздухе. Горячее дыхание ветерка, который то и дело серебристой волной пробегал по зеленым лугам, тоже предвещало непогоду.

Но Дженнифер ничего не замечала. Почти бегом она спускалась по пыльной дороге. Время уже перевалило за полдень, а Стивена все еще не было видно. Почему он опаздывает?.. Возможно, что-то задержало его.

Но за первым же поворотом, ярдах в ста, она увидела Стивена. Слегка хромая, он размашисто шагал по дороге, еще окутанной пыльным облаком пролетевшей тройки коней. Лицо его было более мрачным, чем вчера, но Дженнифер не обратила на это внимания. С радостным возгласом она побежала ему навстречу.

– Дженни! Слава богу! Я уже…

Фраза повисла в воздухе. Вчерашняя вечерняя сцена чуть не повторилась, но на этот раз безжалостно палящее солнце ясно освещало ее лицо, которое выражало лишь безвинные страдания и жажду простого дружеского участия. И на этот раз он знал свою роль.

Их руки встретились. Надежное пожатие немного успокоило Дженнифер.

– О, Стивен, я уже боялась, что ты не придешь!

– Но мы же договорились.

– Ой, Стивен…

Она содрогнулась. Он положил ее ладони на свою грудь и притянул Дженни к себе.

– Все в порядке, дорогая. Я пришел. Что у тебя стряслось?

Она начала рассказывать, но ее сбивчивая торопливая речь была почти бессвязной, и единственное, что он смог уловить с первой же минуты, было то, что Дженнифер говорит об убийстве – это слово встречалось почти в каждой фразе.

Стивен мягко разжал судорожно сцепленные руки Дженни и увлек ее с пыльной дороги к тенистому, обрывистому склону.

– Давай сначала присядем, – спокойно предложил он, – и ты расскажешь мне обо всем по порядку. Не надо спешить. Есть отличная идея: что, если выпить немного вина и перекусить? Мы же запланировали ланч… Давай устраивайся поудобнее. Вот… молодец. Попробуй ветчину. Не волнуйся, разрешаю тебе говорить с набитым ртом. – Он тоже взял бутерброд и уселся на землю, прислонившись спиной к скале. – Теперь рассказывай, только по порядку.

Его деловитость, наряду с расслабляющим действием вина, сыграла свою положительную роль, вскоре Дженнифер уже была в состоянии более или менее связно поведать о случившемся. Он, не перебивая, слушал историю ее безумной и оказавшейся такой опасной ночной прогулки в горы, и лицо его становилось все мрачнее.

– Там-то и прячут Джиллиан! – возбужденно воскликнула Дженнифер. – Не знаю, зачем ее там держат, да это и не важно. Но сейчас ей угрожает опасность… Стивен, это уже не фантазия. Это реальная действительность, Стивен…

Он погладил ее по руке:

– Да, Дженни, все ясно. Я уже и сам это выяснил. Даже подумать страшно, что могло случиться с тобой сегодня ночью.

– Ты узнал что-то? От доктора?

– Нет, в полиции. Утром поболтал с приятелем Аристидом, и мне удалось, не вводя его в курс дела, выудить серьезную информацию, из которой стало ясно, что вся эта история очень дурно пахнет.

– Пьер Бюсак?

– Верно. Крысиный Король. Наш приятель Бюсак – настоящий Крысиный Король. И еще я выяснил, кто такой Исаак Ленорман.

– Исаак? Ах, то письмо. Значит, он тоже замешан?

– Да. Слушай, перескажу вкратце. Конечно, все пока на уровне слухов, но суть в том, что твой Пьер Бюсак – знаменитый в здешних краях контрабандист. Поговаривают, что он знает тропу, очень опасную, через горы в Испанию. Я думаю, это та самая «переправа», о которой ты услышала ночью. В общем-то, в здешних приграничных краях все понемногу промышляют контрабандой и считают ее чуть ли не почетным занятием. Ходят слухи, что во время войны он занимался более прибыльным промыслом – переправой состоятельных людей, скрывавшихся от нацистов.

– Ты имеешь в виду евреев?.. А! Исаак Ленорман!

– В самую точку. Заплачено три миллиона франков – огромные деньги. Особенно если учесть, что Ленорман так и не попал в Испанию.

– Что значит «так и не попал»?

– Его тело нашли в низовьях Пти-Гав. Он был застрелен.

– Понятно. И какие мнения существуют на этот счет?

– Вполне определенные. Говорят, Бюсак убил его и присвоил все ценности, которые тот захватил с собой в изгнание. Но конечно, доказательств абсолютно никаких. Во время войны некогда было заниматься подобными расследованиями.

– Стивен, это ужасно!

Он мрачно кивнул и полез за сигаретами.

– Но теперь, похоже, настало время заняться этим Бюсаком. За границу уплывают достаточно большие суммы краденых денег и уходят уголовники, замешанные в серьезных преступлениях вроде того, что произошло в Бордо. Помнишь, что говорили в отеле об ограблении банка? Банда Дюпре.

Лицо Дженнифер внезапно стало бледно-зеленым, словно перевернутый ветром осиновый листок.

– Сестра Марселя Дюпре, – прошептала она. – Исчезнувшая женщина… Неужели это она?..

– А почему бы и нет? Аристид считает, что она как сквозь землю провалилась. Предположим, Бюсак взялся переправить ее за кордон, и она, случайно узнав, что Джиллиан едет сюда, уговорила подвезти ее. Вспомни, что было написано в письме: «Мы уезжаем завтра».

– Ну да. Только я считала, что это оборот речи и что компанию ей составит ее старенький автомобиль.

– Не исключено. Но также это могло означать: «я и моя попутчица».

– А потом произошла авария?

– Да. Мы не знаем, как это случилось и почему эта женщина превратилась в Джиллиан. Скажем, она пыталась добраться до фермы Бюсака, присвоив документы и деньги Джиллиан, но потеряла сознание у монастырских ворот. А придя в себя, решила, что безопаснее позволить монахиням считать ее Джиллиан Ламартин, чем выдать свое настоящее имя… Но предосторожности были излишними. Она умерла.

– А на ферме Бюсака оказалась Джиллиан?!

Тихий, напряженный голос Дженнифер выражал одновременно и утверждение и вопрос.

Стивен взглянул на нее:

– Похоже на то.

Она набрала в легкие побольше воздуха и сказала:

– Значит, Бюсак держит Джиллиан взаперти, потому что она видела ту женщину и знает, что та ехала к нему?

– Вряд ли. Какое ему до этого дело? Лалли Дюпре теперь мертва. Нет, их связывает что-то другое. Кроме того, по твоим словам, убрать Джиллиан с дороги хочет донья Франциска, а не Бюсак.

Дженнифер резким нервным жестом отбросила со лба прядь волос и, будто намереваясь перейти к решительным действиям, встала на колени.

– Мы обсудим это позже. Единственное, что имеет значение в данный момент, – это безопасность Джиллиан. Полиция…

Но Стивен сидел не двигаясь. Задумчиво нахмурившись, он смотрел, как вьется между его пальцами струйка сигаретного дыма.

– Нет, Дженни. Я далеко не уверен, что полиция выслушает нас с должным вниманием.

– А то, что я слышала ночью? Ведь они же планировали убийство Джиллиан.

Он кинул на нее быстрый взгляд:

– Вся полиция Гаварни состоит из одного Аристида Кельтона. Допустим, истратив уйму времени, мы доберемся до Лу или Пьерфита, объясним все, сделаем официальное заявление в письменном виде и в трех экземплярах, что донья Франциска из монастыря Нотр-Дам-дез-Ораж замышляет убийство женщины, которая, по официальным данным, уже мертва… – Он криво усмехнулся. – Дженни, милая, ты же отлично знаешь французов. Уж если я вчера назвал тебя Великим Гиньолем, то могу себе представить, что скажут полицейские.

Хрупкое, напряженное безмолвие повисло в воздухе в преддверии грозовой атаки. Замерла выскользнувшая на плоский камень ящерка, тонкий узор темной нефритовой спинки мог бы служить фрагментом изящнейшего китайского орнамента, если бы не ее частые пульсации – признаки жизни маленького создания, прилипшего к горячему камню.

Дженни сказала тихим, потухшим голосом:

– Тогда мы сами должны как-то остановить их.

Он повернул голову. Ящерица мгновенно исчезла, оставив между ними голую поверхность раскаленного камня. Стивен серьезно посмотрел на Дженни:

– Ну конечно, мы остановим их. Это вполне осуществимая задача, Дженни. Несмотря на невероятную интригу в духе Гиньоля с горными ущельями, убийствами и монастырскими тайнами, мне кажется, нам не придется геройствовать. – Он немного помолчал. – И даже прибегать к помощи полиции. Я думаю, не стоит смешивать все в одну кучу. Какой бы гнусной ни была деятельность Пьера Бюсака, возможно, она абсолютно не касается нас.

– Но Джиллиан…

– Вот именно, об этом я и говорю. Практически все дело сводится к совсем простой задаче: вызволить Джиллиан с фермы Бюсака и увезти домой. – Он ненадолго задумался. – Если бы удалось сделать все тихо, без привлечения полиции, так, чтобы не зацепить Бюсака и той банковской девицы, то было бы прекрасно. – Он улыбнулся, заметив выражение ее лица. – Что, Дженни, слишком прозаично? Я не тяну на роль героя?

Она вспыхнула:

– Дело не в этом. Просто… Ведь они же преступники.

– Ну, с этим мы как-нибудь разберемся, надеюсь. Ты только вообрази, – его ладонь мягко накрыла ее руку, – что может произойти, если мы обрушимся на них с пистолетной пальбой. Тут бог знает что может начаться, и Джиллиан подвергнется максимальной опасности. А если удастся вызволить ее путем переговоров, то… Подумай сама, насколько выгоднее такой вариант.

– Конечно. А получится?

– Думаю, да. У меня появилась одна несколько туманная, абсолютно безумная идея. Насчет того, как Джил попала на ферму, хотя и непонятно зачем… И я почти уверен, что для начала нам следует подняться туда, на ферму.

– А Бюсак?

Стивен ухмыльнулся:

– Вряд ли он там. Когда я шел сюда, то видел, как он спускался на муле по той стороне долины. Поэтому нам лучше поторопиться.

Он поднялся и, протянув Дженнифер руку, помог ей встать. Она сказала с воодушевлением:

– Ведь если там будет только мадам Бюсак, мы быстро договоримся.

Он взглянул на нее немного загадочно.

– Если я прав, – медленно произнес он, – то все будет в порядке.

– Что ты имеешь в виду?

Он рассмеялся, уклоняясь от ответа.

– Я же говорил тебе, что мне далеко до супермена. И я не горю желанием встречаться с Крысиным Королем. Другое дело – с его женой. Мы с ней знакомы.

– Ах да. Я забыла. Она ведь твой критик.

– Вот именно. Критик, который предпочитает моим рисункам фотографию. – Он собрал в рюкзачок остатки трапезы. – Вспомнив о мадам Бюсак, я и пришел к той безумной идее, о которой говорил. Мне кажется… Что за черт?

Его прервал резкий звук, донесшийся сверху. Облачко пыли взметнулось над обрывом, там явно что-то случилось.

– Берегись!

Стивен мгновенно подскочил к Дженнифер, схватил за плечи и, припечатав ее спиной к скале, прижался к ней, закрыв своим телом.

Из клубов горячей пыли полетели камни, ударяясь и отскакивая от скалистого обрыва.

Они падали как раз туда, где только что сидела Дженни, и раскалывались на мелкие острые осколки, которые, как пули, свистели вокруг них. Она почувствовала, как вздрогнуло тело Стивена, он слегка отвел руку, а другой так сильно обнял ее, что Дженни чуть не вскрикнула. Она зарылась лицом в грубый твид его куртки. Пуговица сильно вдавилась ей в щеку. Казалось, еще немного, и кости ее затрещат в тисках его объятий.

Внезапно все кончилось. Небольшой камень, будто случайно, пролетел мимо, еще один напоследок едва не задел руку Дженнифер. И настала тишина.

И словно насмешливое эхо, с края обрыва донесся вдруг знакомый перестук. Дженни вздрогнула и замерла – это был удаляющийся топот копыт.

Стивен все еще не отпускал ее.

– Стивен! – Страх сквозил в ее голосе, она слегка пошевелилась в его объятиях и, подняв голову, взглянула ему в лицо. – Стивен, ты ранен?!

Он дернулся так сильно и неожиданно, точно получил еще один удар. Потом, почти мгновенно, ему удалось овладеть собой. Пустое выражение исчезло из его глаз, и он осмысленно взглянул на нее. Его лицо было совсем белым.

– Дженни. О господи, Дженни, я подумал… Ты невредима?

– Да. А ты?

– Все отлично.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Не обманывай меня, Стивен. – Она озабоченно взглянула на него. – Ты ранен, я чувствую.

– Ну, максимум синяк на плече, говорю тебе. И то небольшой. – Он осторожно согнул правую руку и слегка скривился. – Легкий ушиб. Ерунда.

– Честно? Ты… ты ужасно выглядишь, Стивен.

– Неужели? – Улыбка тронула его губы. – Если бы эта проклятая каменюга свалилась чуть раньше…

– Или если бы ты не среагировал так быстро и не оттащил меня с того места, – сказала Дженни. Она стряхнула пыль с юбки и серьезно взглянула на него. – Вполне геройский поступок. Не преуменьшай своих заслуг. Этот удар предназначался мне.

Он усмехнулся. На его лице постепенно проступал румянец, хотя губы еще болезненно кривились.

– Моя жизнь принадлежит не мне, – небрежно сказал он и взглянул в небо. – Пожалуй, надо выбираться отсюда.

– Думаешь, камнепад прошел?

– Не сомневаюсь. Но лучше уйти отсюда подальше.

– В любом случае он уже ускакал, – сказала Дженни.

Он покосился на нее:

– Ты тоже слышала?

– Еще бы.

Стивен оставил ее слова без комментариев, но, когда они достигли безопасного места, сказал:

– Думаю, у нас есть время умыться. Это улучшит наше моральное состояние, и к тому же я весь в пыли.

– У нас осталось что-нибудь выпить?

– Полбутылки золотистого вина в целости и сохранности.

Ледяная вода отлично освежила их, ласковый ветерок взбодрил. Покинув речную прохладу, они молча взбирались по зеленому склону к тропинке. Солнце палило все так же нещадно, а на южные хребты медленно наплывала синевато-серая облачная гряда. Свежий ветерок остался внизу у реки, горячие массы воздуха растекались по склону. Травы от зноя приобрели оливковый оттенок, даже невесомые, словно бумажные, головки горных бессмертников поникли и болтались при малейшем дуновении.

Они выбрались на дорогу и одновременно, подчиняясь какому-то подсознательному импульсу, остановились и взглянули на вершины скал, над которыми теперь виднелись лишь отяжелевшие темные небеса.

Дженнифер сказала:

– Это были лошади…

– Лошадь. Одна…

– Тот парень? Луис?

Стивен промолчал, но глаза его сузились и внимательно разглядывали место, с которого сорвались камни.

– Почему, Стивен? Он так странно вел себя со мной сегодня днем, но почему? Ты сказал, что знаешь его. Откуда он взялся?

Он вздрогнул и пошатнулся. Дженнифер с новой тревогой взглянула на него:

– Твое плечо, Стивен. Все-таки ты, наверное, серьезно ранен.

Он ответил раздраженно:

– Оставь, все нормально. Пойдем скорее.

Стивен направился вверх по дороге, его хромота стала чуть заметнее. Она шла следом, кусая губы и почти радуясь необходимости безотлагательных действий, поскольку можно было хотя бы временно выкинуть из головы этот внезапный камнепад. Запланированное убийство? Слишком изощренная выдумка даже для Луиса с его откровенной любовью к эффектам. Использование самих гор в качестве оружия… Она оглянулась и снова почувствовала то же смутно-интуитивное холодное чувство страха, что испытала вчера, когда спешила среди этих безмолвных отрогов к Башне Смерти…

Стивен, полуобернувшись, поджидал ее.

– Все в порядке, mignonne?[25]

В ровном, спокойном голосе звучала забота. Страх за Дженнифер уже прошел, и синеватая бледность исчезла с его лица, он выглядел уверенным в себе, хоть и мрачноватым.

– Да, Стивен. Я прекрасно себя чувствую.

В его светло-карих глазах мелькнула улыбка, и он произнес с мягкой насмешкой:

– Хрупкий цветочек. – Потом помолчал и решительно продолжил: – Серьезно, Дженни… Я не хочу, чтобы ты ходила со мной, Дженни.

– Нет, Стивен! Даже не проси!

– Мне будет гораздо спокойнее, если ты останешься внизу.

– Что это ты вдруг придумал? Ведь нет никакой опасности. Бюсак…

– Я не о Бюсаке. Его там нет сейчас. Просто я предвижу, что разговор будет печальный, и предпочел бы, чтобы ты не присутствовала при нем.

– А ты не думаешь, что, наоборот, все будет проще, если я пойду с тобой? Ведь Джиллиан…

– Ну… ладно. Пожалуй, ты права. – Он с сомнением поглядел на нее. – Вот только… Черт побери, Дженни, я понимаю, в тебе проснулся талант Честертона. Но кто знает, что нас ждет, и вообще, с твоей натурой лучше держаться подальше от таких историй.

– Кто бы говорил! – резонно заметила Дженни. – Тебе, что ли, по душе драма в Верхних Пиренеях? Перестань, Стивен. Мы оба тут дилетанты.

– Может быть. Но меня-то воспитывали не в тепличных условиях. – Он ухмыльнулся.

– А меня в тепличных? – беззлобно сказала она. – Так что из этого следует? Надеюсь, ты не рассчитываешь, что я сейчас уйду и буду ждать тебя в этом диком монастыре?

И хотя тон ее был небрежным, в голосе появились истерические нотки. Стивен быстро отвел взгляд. В ее глазах явственно блестели слезы, безмятежность растаяла, лицо потемнело, и уголки рта опустились. Сердце Стивена сжалось от нежности и жалости. Охраняемый будуар «Вишневого уюта» был так далеко…

Он сказал:

– Отлично. Пожалуй, ты и в самом деле сможешь помочь. Но, гром и молния – а это нас ждет в прямом и переносном смысле, – мне все же хотелось бы, чтобы ты была в безопасности.

– Опять за свое?

– Сама виновата. – Он улыбнулся. – Ведь с виду ты чертовски беззащитная и слабая. Пойдем, раз уж решила, но не вини меня, если вымокнешь.

– Не волнуйся, – сказала Дженнифер и зашагала за Стивеном мимо монастырских стен к темневшему в отдалении лесному массиву.

К этому времени разливающийся солнечный свет загустел почти до вязкости, тяжелый предгрозовой воздух, казалось, навис над травой и каменной насыпью склона. Громадные тучи темнели в вышине, проплывая на север, их темные громады расползались, пытаясь закрыть солнце.

На ферме было тихо, дом был заперт и, видимо, пуст, но когда они миновали дворик, вымощенный камнями, между которыми пробивалась жесткая травка, и подошли поближе, то возле одного из сараев заметили привязанного мула. Он был весь в испарине, пот стекал по бокам и капал на землю.

Стивен остановился, схватил Дженнифер за руку и прошептал:

– Проклятье! Значит, он уже вернулся. Дженни, умоляю, ради бога, уходи! Быстро!

Но было уже поздно. В проходе между ветхими сараями показался человек с ведром в руке. Он шел прямо на них. Это был мрачный здоровенный мужчина, которого она видела во время своей вчерашней ночной вылазки, – Пьер Бюсак, горец… и, возможно, убийца? Дженнифер застыла на месте – только вчера, здесь, она была зрительницей ночного спектакля. Ее охватило смятение, оставалось надеяться лишь на то, что француз не знает, кто она на самом деле.

Косой солнечный луч прорезал зловещие черные очертания тучи и скользнул по лицу Бюсака, когда тот вышел из темноты сарая; ослепленный, он сделал несколько шагов, никого не замечая. Затем остановился и с хмурой угрозой глянул на Стивена, который выступил вперед, заслонив собой Дженнифер.

– Какого дьявола вам здесь надо?

– Вы – Пьер Бюсак? – спросил Стивен.

Вместо ответа он хмуро буркнул:

– Зря тратите время.

Все тот же сильный южный акцент, который Дженнифер с трудом понимала ночью. Она с облегчением подумала, что он принял Стивена за туриста, желающего нанять проводника. Бюсак добавил раздраженно:

– Разве вам не говорили в городке, что этим летом я больше не вожу в горы?

Он повернулся, дернув плечами в подтверждение отказа, и тут наконец увидел Дженнифер, которую до сих пор не замечал, – она пряталась за спиной Стивена. Он пристально посмотрел на нее, загоревшийся подозрением взгляд скользнул по белокурым волосам, золотистой коже и остановился на зеленом сатиновом платье с пышной юбкой.

Бюсак уставился на нее широко раскрытыми черными глазами. Ведро выскользнуло из его рук и с лязгом покатилось по камням, переворачиваясь с почти нереально замедленной скоростью. Бюсак не обратил на него ни малейшего внимания. Зато резкий звук привлек внимание двух собак, они подбежали к разлившейся по булыжникам молочной луже, встали, ощетинившись, за спиной хозяина и с угрожающим рычанием смотрели на незнакомцев.

Бюсак понял, кто она такая, – это было совершенно очевидно. К выражению злости на его лице примешалась тень страха. Глаза вдруг забегали, опустились, и он, не в силах противиться внутреннему импульсу, быстро оглянулся на закрытую дверь дома.

Все это длилось лишь мгновение. Ведро, сделав круг, со слабым затихающим звоном подкатилось к нему под ноги и, казалось, вывело его из оцепенения. Шагнув назад, Бюсак поднял ведро, злобно прикрикнул на собак и повернулся к Стивену и Дженнифер. Самообладание, похоже, не изменило ему.

Он сказал резким тоном:

– У меня нет времени на разговоры, я уже сказал, что не занимаюсь больше туристами.

Он собирался уйти, но настойчивый голос Стивена помешал ему:

– Не спешите. Нас совсем не интересуют услуги проводника, как вы могли догадаться, месье Бюсак. Мне надо поговорить с вами.

Бюсак скривился в ухмылке:

– Не желаю вас слушать.

– Я понимаю, но думаю, в ваших же интересах выслушать, месье Бюсак, – спокойно сказал Стивен. – Или вы предпочитаете разговаривать в полиции? – Он достал сигарету и закурил, поглядывая на собеседника поверх огонька зажигалки. – Или, скажем, вместе с доньей Франциской? – добавил он кротко.

«Это имя, – подумала Дженнифер, – словно стервятник, который одной своей тенью приводит жертву в состояние неподвижности и затем камнем падает на нее». Горец держался спокойно. Он пристально смотрел на Стивена. На лице его снова промелькнуло выражение страха, но страх был окрашен новым чувством, которое трудно было определить. В глазах появилась всепоглощающая жуткая пустота, порожденная отчаянием.

Облизнув пересохшие губы, он сказал:

– Ладно. Я слушаю. Зачем вы явились сюда? Кто вы?

– Кто я, не имеет значения, – сказал Стивен. – А мадемуазель, кажется, вы знаете. Я видел, вы догадались, кто она. Наверное, донья Франциска описала вам ее прошлой ночью? И она же поведала вам, что мадемуазель не верит в смерть своей кузины и может зайти сюда и поинтересоваться подробностями.

– Прошлой ночью? Донья Франциска? Не понимаю, о чем вы?

– Не трудитесь отпираться. Ваш разговор подслушали.

Бюсак скользнул взглядом по Дженнифер и вновь посмотрел на Стивена. В черных глазах полыхнул недобрый огонь.

– Ну и что же? – угрюмо спросил он.

Стивен невозмутимо смотрел на него:

– А то, что незачем попусту терять время. Кузина этой мадемуазель у вас, и мы пришли ее забрать!

Атмосфера внезапно наэлектризовалась. Солнце исчезло за высоким бастионом туч, и мрачная синева опустилась на притихшие деревья. Вдали послышались первые глухие раскаты грома.

Бюсак распрямил могучие плечи:

– Я не желаю больше слушать. Все это чепуха, вы просто лжете! – Он резко взмахнул рукой, и собаки, путавшиеся у него под ногами, кинулись прочь. – Идите-ка вы, рассказывайте сказки своей бабушке, поняли? Давайте-ка убирайтесь отсюда, и вы, и ваша дамочка вместе с вами! Откуда мне знать, кто она и о чем болтает. Что с того, что донья Франциска приходила предупредить меня, что она будет рыскать в этих местах? Говорю вам, здесь никого нет, кроме меня и моей жены. И вообще, в наших краях не любят иностранцев. – Он метнул на Дженнифер такой грозный взгляд, что она невольно попятилась. – Что касается вас, мадам, поймите, ваша кузина умерла и похоронена, и вы не имеете права рыться в ее могиле. Короче, убирайтесь отсюда, пока я не натравил собак!

– Не спешите, Бюсак! – оборвал его Стивен. – Можете возмущаться сколько угодно, но вы знаете – и мы знаем, – что все это чистый блеф. – Затем он добавил рассудительно: – Вы же даже не дослушали меня! Выслушайте, не пожалеете! Мы уверены, что ее кузина у вас, уверены и в том, что вы и ваша монастырская партнерша по уши завязли в одной опасной игре. Что ж, это ваше дело, и поверьте, месье Бюсак, это нас не интересует!

– Не понимаю, о чем вы!

Мужчина вместе с собаками двинулся в их сторону.

– Нас интересует, – сказал Стивен, не трогаясь с места, – что случилось с Лалли Дюпре.

Бюсак замер, точно подстреленный, и шумно потянул носом воздух.

– Что вам известно о Дюпре? – спросил он.

Стивен спокойно взглянул на него:

– Да ничего, если вы сделаете то, что я вам предложу.

Бюсак стоял неподвижно, как скала, его красивая голова немного ушла в плечи, темные глаза, вдруг утратив всякое выражение, еще раз небрежно скользнули по двери дома и вновь уставились на Стивена.

– Ну?..

Стивен заговорил любезным тоном:

– Мы могли бы заключить сделку, месье Бюсак. Повторяю, ваши дела нас не касаются, за исключением той части, где они затрагивают кузину этой девушки. Все, что нам надо, – это чтобы она, невредимая, была передана в наши руки. К тому же, насколько я понимаю, ее присутствие доставляет вам определенные неудобства. Это опасно и для вас, и для вашей… – Стивен опустил глаза на дымящуюся в его руке сигарету, – для вашей партнерши. Я полагаю, что мы просто можем помочь вам избежать неприятностей.

Бюсак сосредоточенно заморгал, – казалось, он задумался над словами Стивена. А тот продолжал:

– Послушайте, месье Бюсак. Мы тайно и по возможности быстро увозим ее отсюда, не говоря никому ни слова.

В глазах Бюсака билась какая-то назойливая мысль, мелькали темные сполохи страсти или страха и, возможно – хоть это и казалось невероятным, – даже стыд. Его подозрительный взгляд упал на Стивена. Рука, поднявшаяся расстегнуть ворот рубашки, дрожала. Стивен решил закрепить достигнутый успех.

– Вы ведь поняли меня? – сказал он с мягкой настойчивостью. – Ни полиция, в отношении Дюпре, ни донья Франциска – никто ничего не узнает. Нас интересует только безопасность девушки. – Он повысил голос. – Предлагаю вам сделку, отличную сделку. Мы сами избавим вас от улик, месье Бюсак. И когда известная вам дама поднимется сюда вечером, ваша… ваша постоялица будет уже далеко. К тому времени она будет уже на полпути в Англию. И мадам Ламартин останется лежать на кладбище, и никто не будет искать Лалли Дюпре… Ну? Что скажете?

Но того, что хотел сказать Бюсак, они так и не узнали, поскольку в самый драматический момент, когда Бюсак поднял голову, напряг могучие плечи и сжал кулаки, что само по себе и так было достаточно эффектно, а на фоне надвигающейся грозовой атаки выглядело просто театрально, дверь дома открылась и на сцене появилось новое лицо.

Одинокий луч солнца пролился сквозь нагромождение туч, скользнул по мощеному дворику и замер, осветив женщину на крыльце.

Она была красивой и стройной, с большими серыми глазами. С крыльца она не могла видеть Стивена и Дженнифер и обратилась к Бюсаку:

– Собирается дождь. Может, тебе лучше переждать в доме?

Бюсак повернулся, извергая проклятия; загремел гром, но ничто не могло заглушить отчаянного вопля Дженнифер:

– Джиллиан!

– Это Джиллиан! – вновь крикнула Дженнифер и бросилась к ней через двор.

Дальнейшие события сменяли друг друга почти мгновенно.

Первый вопль дикой, невероятной радости заставил вздрогнуть симпатичную девушку, стоящую на крыльце. Она точно окаменела, слова застыли у нее на губах. В больших и ясных серых глазах, устремленных на Дженнифер, читалось неимоверное изумление и тревога. Затем, услышав проклятия, которыми сыпал Бюсак, она отступила назад в темноту дома.

– Джиллиан!

Дженнифер бежала к ней, протягивая руки. Дверь захлопнулась перед ее носом.

Она отшатнулась, и тут в дело вступил Бюсак. С очередной порцией проклятий и угроз он схватил Дженнифер за руку и оттащил от двери. Он с такой силой вцепился в нее, что Дженнифер закричала. Стивен бросился к ним, его сигарета, как крошечный метеорит, сверкнула, падая в голубоватый молочный ручеек, сочившийся между булыжниками. Бюсак сильно толкнул Дженнифер и обернулся к нему.

Ситуация вышла из-под контроля, с горечью осознал Стивен: было очевидно, что теперь никакие доводы не заставят этого человека освободить Джиллиан. Бюсак словно помешался. Пригнув голову и размахивая кулаками, он наступал на Стивена.

Отброшенная сильной рукой, Дженнифер упала на камни, перед ее глазами вдруг промелькнула картина, будто зафиксированная объективом фотоаппарата: огромный бык, пригнув рогатую башку, атакует врага, перед лицом страшной опасности он грудью защищает свою самку… Совершенно растерявшись, смущенная и потрясенная, она с трудом поднималась на ноги. Стивен не был врагом, а Бюсак – защитником, все было наоборот: Бюсак заточил Джиллиан в этом мерзком доме, а они со Стивеном должны вызволить ее как можно скорее.

Бюсак, взревев, разорвал хватку рук Стивена, отбросив его в сторону. Воздух между ними казался раскаленным, они стояли, тяжело дыша и испепеляя друг друга взглядами. Бюсак как безумный вновь рванулся с места. Стивен не успел увернуться. Удар кулака угодил ему в плечо, и они снова сцепились в дикой схватке, издавая какие-то звериные рыки.

Дженнифер побежала к домику.

Но она забыла про собак. Когда она протянула руку к дверям, одна из них ринулась на нее. Дженнифер, отшатнувшись, с воплем отдернула руку, и собака с размаху налетела на дверь.

Сердце Дженнифер бешено колотилось от страха. Она прижалась спиной к открытому оконному ставню, готовясь отразить следующее нападение. Но собака кое-как поднялась, встряхнулась и потрусила в сторону, рыча и поджимая ушибленную лапу. Другая с лаем носилась взад-вперед по двору. Дженнифер стояла не двигаясь, между окном и дверью, словно распятая своим страхом. Мужчины, слившись в единое целое, тяжело покачивались и топтались в нескольких шагах от нее. Не в силах помочь, растерянная Дженнифер стояла и следила за дракой. В горле застряли беззвучные рыдания, она закусила губу, чтобы не закричать.

Как большинству благовоспитанных девушек, Дженнифер прежде не приходилось видеть дерущихся мужчин. И уж в любом случае она не представляла себе, что драки выглядят именно так. Это была не та знакомая нам по романам и фильмам эффектная схватка между злодеем и романтическим героем, а просто грязная, отвратительная потасовка с рычанием, беспорядочными неумелыми ударами без всяких приемов и защитных стоек. Дженнифер стало плохо от одного вида дерущихся.

Казалось, Стивену достается гораздо больше. Пот градом лил с обоих, рубашка Бюсака потемнела и прилипла к спине, под ней рельефно выступили напряженные могучие мускулы. На скуле разгоряченного и мокрого от пота Стивена краснела здоровая ссадина, рот перекошен, по щеке сбегала струйка крови, хриплое, отрывистое дыхание вырывалось из груди. Дженнифер услышала, как он сдавленно вскрикнул, когда, против всех правил, Бюсак вдруг ослабил хватку и его колено взлетело в прицельном ударе. Стивен повернулся, чтобы избежать прямого попадания, и удар пришелся по ноге. В то же мгновение он попытался предпринять собственную ответную атаку, но в спешке промахнулся – кулак врезался в ключицу Бюсака, не причинив особого вреда. Француз успел пригнуться и дотянуться длинными ручищами до Стивена. Они немедленно сцепились снова. Внезапно Стивен поскользнулся на предательской голубой молочной луже, упал и оказался на земле под Бюсаком.

Дженнифер резко, как от удара, вскинула голову и стукнулась о ставень, покачивавшийся у нее за спиной. Ставень тихо постукивал о стену, этот звук словно перерастал в гораздо более грозные и мощные раскаты небесного грома. Горячий сухой ветерок, точно легкокрылый вестник, шептался с верхушками сосен, косые тусклые лучи света вдруг прорвались сквозь завесу туч, осветив дерущихся. Полоса света будто разрезала их поперек – движения рук и ног виделись Дженнифер какими-то замедленными и нереальными. Тяжелое, шумное дыхание, хриплые стоны и вопли – все это, казалось, происходило где-то далеко на заднем плане старого тусклого экрана. Затем мокрое от пота лицо Стивена проступило сквозь пелену на передний план, его голова вдруг пробила тень, словно отделенная от тела безжалостной гильотиной света. Он безуспешно пытался разъединить темные волосатые руки Бюсака, сжимавшие его горло. Бороздки яркой крови – следы от ногтей Стивена – алели на этих волосатых лапах. Они были похожи на красные вены, как их изображают в анатомическом атласе, – обнаженная, вывернутая наружу плоть… Темные пальцы заметно сдвигались, алые токи крови неожиданно сверкнули шелковистым блеском и сомкнулись на шее, точно массивный рубиновый браслет.

Дженнифер заорала от ужаса. Она резко отвернулась, чтобы не видеть лица задыхающегося Стивена, и заорала еще громче, отчего сразу же глухо зарычала одна из собак. В сумраке комнаты послышался какой-то шум. Дженнифер напряженно вгляделась, и ей удалось рассмотреть за полутемными стеклами белое лицо девушки. Лицо приблизилось, распахнутые серые глаза вглядывались в грозовую сумрачность дня. Девушка перевела взгляд на Дженнифер, стоявшую рядом с окном, потом на стороживших ее собак и, наконец, на двоих мужчин, сцепившихся на земле в смертельной схватке.

– Убери собак! Ради бога, убери собак! – что было мочи закричала Дженнифер, обращаясь к тусклому окну.

Бледное лицо качнулось и исчезло. Вдруг прогремел оглушительный громовой раскат, полоса солнечного света померкла, словно кто-то нажал кнопку выключателя.

Дверь дома распахнулась, девушка выбежала. Собаки оставили Дженнифер и с радостью бросились к ней. Повинуясь ее окрику, они поджали хвосты и спрятались в доме. Девушка, даже не взглянув на Дженнифер, стрелой пролетела через двор и вцепилась в Бюсака, который все еще сжимал горло Стивена.

Дженнифер бросилась к ним, захлебываясь криком.

Девушка вцепилась в руку Бюсака, стараясь ослабить мертвую хватку, Дженнифер с неведомой прежде силой вцепилась в другую руку и повисла на ней всем телом. Она выкрикивала, сама не зная что, какие-то бессвязные слова, порожденные ужасом. И девушка, которую она называла Джиллиан, тоже что-то быстро закричала Бюсаку по-французски. Через несколько мгновений, которые показались немыслимо долгими, ее слова все же дошли до него сквозь туман ярости.

Хватка ослабла, темные руки расцепились, Стивен дернулся, как рыба на песке, и откатился в сторону.

Он был жив. Боже, он был жив. Дженнифер, уже переступив к этому моменту за черту страха, изо всех сил оттолкнула Бюсака и бросилась к Стивену. Плохо соображая, он приподнялся на локте. Дышал он хрипло и надсадно, как будто легкие его были сжаты. Увидев наконец Дженнифер, а за ней Бюсака, он сделал отчаянную попытку встать и поднял руку, чтобы отстранить Дженнифер.

Бюсак медленно поднимался, хватая ртом воздух и мотая головой, опять до жути похожий на разъяренного быка. Он высился над Стивеном, который старался выпрямиться, готовясь отразить новое нападение. Глаза француза все еще были налиты кровью. Если он атакует еще раз, то исход атаки, можно считать, предрешен. Но в тот момент, когда Бюсак вновь кинулся на Стивена, девушка, державшая его за руку, издала тихий стон – едва слышный стон, – однако именно он остановил Бюсака, как выстрел останавливает разъяренного бизона.

Он обернулся. Когда он ринулся вперед, девушка отпустила его руку и стояла теперь, покачиваясь из стороны в сторону. В лице ее не было ни кровинки. Одной рукой она, точно слепая, ощупывала голову. Похоже, ей внезапно стало дурно. Она все раскачивалась, и Бюсак спросил прерывающимся голосом:

– Qu’as-tu?[26]

Но вдруг она вытянула руки и начала оседать.

Бюсак молниеносным движением подхватил девушку, прежде чем она опустилась на землю, и легко, точно ребенка, понес к дому. Ее голова безжизненно повисла, лицо в неверном сумрачном свете казалось пепельно-серым.

– Уходите, – кинул он через плечо.

Стивен не очень устойчиво, но держался на ногах. Дженни, сама смертельно бледная, в отчаянии взглянула на него и на девушку, так и не пришедшую в себя, на руках у Бюсака.

– Месье Бюсак…

– Вы слышали? Уходите.

Он осторожно входил в дверь. Собаки яростно и тревожно лаяли в темноте дома. Дженнифер рванулась вперед, но Стивен остановил ее: возле двери показалась одна из собак, она злобно зарычала, припав на передние лапы, и затем проскользнула обратно в дом вслед за хозяином. Бюсак ушел, не оглянувшись, и запер за собой дверь.

Когда он скрылся, Дженни подошла к дому и безнадежно подергала запертую дверь.

Стивен взял ее за руку, пытаясь удержать.

Она сказала совсем как ребенок:

– Но это была Джиллиан. Правда Джиллиан, я точно знаю…

Дженнифер почувствовала такую опустошенность, будто отяжелевший грозовой воздух заполнил ее существо, вытеснив все чувства. Она повернулась и нетвердыми шагами, точно слепая, пошла за Стивеном, который вел ее через двор, вниз по тропе, навстречу приглушенному сумраку сосен…

Вдалеке, за громадным массивом туч, сверкнула первая молния.

Стройные сосны манили, покачивая пушистыми ветвями. Деревья расступились и приняли их в свой укромный сумрак. До сих пор в лесу стояла покойная тишина, но сейчас грозовое покрывало провисло, зацепившись за верхушки сосен, и обремененное лесное безмолвие стало гнетущим. Ковер сосновых игл слегка пружинил и, словно мягкий болотный мох, поглощал звук шагов: продвижение целой армии по этой дороге напоминало бы шествие призраков. Только дыхание и нарушало безмолвие.

Хриплые, надсадные вздохи Стивена со свистом распарывали неподвижный воздух. Он хромал рядом с Дженни, надежно поддерживал ее, уводя от опасности, от Джиллиан и от кровожадного дьявола.

Дженнифер, ведомая сильной рукой, послушно и почти бессознательно шла вперед, не глядя под ноги, обратив глаза к Стивену, словно протестуя против поспешного ухода. Потом она споткнулась – и стройные стволы сосен качнулись и поплыли, растворяясь и сливаясь с темнотой… вновь взмыли, очерченные светом… и не сразу, с трудом, вернулись в обычное вертикальное положение.

Дженни сидела, прислонившись спиной к стволу, сквозь редкие сосны северного склона уже виден был край леса. Стивен сидел рядом. Она глубоко и нервно вздохнула, повернула голову и взглянула на него.

Его голова была опущена, он потерянно шарил по карманам. Вид у него был мрачный и невероятно усталый; Дженни испугало выражение его лица, покрытого пятнами запекшейся крови. Спутанные волосы прилипли ко лбу, и, когда он поднял руку, чтобы отбросить их назад, она увидела кровь – кровь Бюсака на его руках.

– Хочешь сигарету, Дженни?

Она вновь ужаснулась, услышав его голос: он скорее походил на хриплый шепот.

– Вино, к сожалению… на этот раз… не сохранилось.

– Ох, Стивен…

Больше она ничего не смогла сказать.

Дженни взяла сигарету и с нестерпимой жалостью заметила, как дрожат его руки. «Все напрасно, – с горечью подумала она. – Он… мы потерпели поражение».

Она отвела взгляд. Внизу за соснами виднелись монастырские здания, придавленные к земле тяжелыми тучами, белые стены угрюмо проступали в грозовых отблесках. Сверкнувшая молния оживила мрачную картину, и через несколько секунд гром прокатился над горными вершинами.

Вскоре раскаты затихли. «Вот и с нами так, – устало, но уже без горечи подумала Дженнифер. – Вот и завершилась разыгранная нами маленькая трагедия». Ее собственная роль была сыграна достаточно бездарно, да и роль Стивена, пожалуй, тоже. Все попытки оказались тщетными. Что же он говорил вчера? «Не делай из меня героя этой пьесы, Дженни». А она сделала. Это она вовлекла его, переложив всю тяжесть подозрений и страха на его плечи, уверенная, что он не бросит, не сможет бросить ее. У романтических историй всегда счастливый конец. Герой, сильный мужчина, надежный друг… он никогда не проигрывает. А Стивен проиграл. Проиграл.

Она повернула голову и встретила его взгляд.

И в этот момент что-то оборвалось в ней. Она прочла в его печальных глазах, что он знает ее мысли, и ей вдруг стало стыдно за себя и больно за него. Но из боли родилось нечто невообразимо большее, то, что единым махом уничтожило ту глупую невинность, которой она отгораживалась от него. Это было начало новой жизни… Она увидела все новыми, повзрослевшими глазами. Предательство совершила именно она, в их «проигрыше» есть и ее вина. Она позволила себе увлечься странной игрой, сместив все ценности. Теперь все это казалось чуждым и никчемным. Полушутливые, полусерьезные отказы Стивена от роли «героя» имели на самом деле очень глубокие корни: как все интеллигентные и воспитанные люди, он чувствовал отвращение к насилию в любых его проявлениях. В его представлении это был бич современного мира, и он стоически боролся против него. Умный, чуткий, добрый… И как бы эти рекламные, лоснящиеся супермены ни гордились своей мускулатурой, именно Стивен был настоящим мужчиной, способным думать своей головой и воспринимающим жизнь не только moyen sensuel[27].

Он отказался от такого рода геройства. И правда была на его стороне. А она, точно заколдованная средневековой магией, увидела в его поведении проявление слабости. Все было наоборот – теперь она поняла это. Книжный герой не может жить настоящей жизнью, он прокладывает свой путь через десятки победоносных глав, расточая сладострастные поцелуи, и сходит со сцены, к всеобщему удовольствию. А их история далеко не закончена, и пора уже начаться новой главе. Англия, Оксфорд, «Вишневый уют»… она и Стивен… И Дженнифер наконец со всей ясностью и определенностью осознала, что именно должна содержать следующая глава.

Но сначала ей надо вернуть его. К началу новой жизни.

– Стивен, милый. Не думай больше об этом. Пожалуйста.

Он не реагировал, и Дженни нежно коснулась его руки:

– Стивен.

Он смотрел в сторону.

– Я проиграл твою игру, Дженни.

– Не говори так! – взволнованно воскликнула она. – Это несправедливо! Не хочу даже слышать об этом!

– Это правда.

Она горячо настаивала на своем:

– Нет, неправда! Никакого проигрыша! Если бы я послушала тебя и осталась в монастыре, все могло бы выйти по-другому. И вообще, вы с ним в разных весовых категориях, да еще у тебя ушиблено плечо и…

– И что?

– У тебя же больная нога…

Последнее слово она произнесла еле слышно и умолкла совсем. Потом он услышал тихий полузадушенный всхлип и наконец осмелился взглянуть на нее. Она плакала. Слезы дрожали на ресницах и катились по щекам. Сердце Стивена учащенно забилось, но он не пошевелился.

– Дженни, о боже, Дженни, не надо. Мне так жаль, что Джиллиан…

Она перебила его:

– При чем тут Джиллиан? Я так переживала за тебя. Эта ужасная драка! Никогда больше… Только не ты…

– Дженни, дорогая моя… – сказал он взволнованно.

Она прижалась к нему, он обнял ее и с мягкой нежностью поцеловал ее мокрые от слез глаза, губы…

– Дженни, моя милая Дженни. Любовь моя.

Над ними в вышине качались сосны, темные ветви вздыхали отдаленно и глухо, точно морские волны в поднесенной к уху раковине. Поблизости ударила молния, по склону запрыгали градины, пробивая кроны деревьев; множество крошечных гномиков плясало и скакало вокруг них, подобно скачущей гальке в мощной волне прибоя. Разрезая тишину, молния ударила вновь: вспышка, грохот – гроза уже перевалила в долину, стихия ревела в громовых раскатах, и горные склоны отзывались эхом то справа, то слева. Стрелы молний сверкали снова и снова, будто выискивая оттуда, где их прячут склоненные деревья.

Дженнифер вздрогнула, судорожно всхлипнув, и Стивен крепче ее обнял. Она прижалась головой к его плечу.

– Не бойся, Дженни. Это пройдет.

– Может, нам… может, выйдем из-под деревьев?

– Не бойся, – повторил он. – Она уже уходит.

Но в этот момент молния ударила с силой, достойной Дюрандаля, Роландова меча, и горный хребет, казалось, раскололся надвое.

– Трубный глас, – сказал Стивен и, почувствовав, что она дрожит, добавил: – Это уже за лесом, Дженни. Гроза быстро уходит.

Она подняла голову от его плеча и снова вздрогнула:

– В сторону фермы?

– Боишься? Ну перестань.

– Нет, я не о том. Я… я подумала о Джиллиан. Мы не можем оставить все как есть. То есть я не имела в виду, что мне все равно, что будет теперь с Джиллиан. Просто…

– Дорогая, я все понимаю.

Она подняла испуганные, полные слез глаза:

– Гром… Ты назвал его трубным гласом. Очень похоже. Приближение грозы чувствовалось с утра, она будто копила силы и выжидала подходящего момента для удара. Это к несчастью. Стивен, есть такая примета. Зло торжествует.

– Пока еще нет.

– Но так будет, – сказала она, всхлипнув. – Нам не остановить Бюсака.

– Да?

Его голос звучал так странно, что у Дженни ёкнуло сердце. Она села прямо, положила ладони ему на грудь и внимательно посмотрела на Стивена. Изменения были вполне очевидны. Усталость, подавленность, боль – все исчезло, словно отступившая стихия смыла их с его лица. Конечно, ушибы, запекшаяся кровь, грязь и следы пота остались, но он улыбался, и взгляд его горящих глаз был уверен и спокоен.

Она сказала встревоженно:

– Нет, тебе нельзя возвращаться туда! Только не это!

Стивен рассмеялся, прижал ее к себе и поцеловал.

– Я и не собираюсь… Хотя сейчас я чувствую в себе такие силы, что, пожалуй, уложил бы Бюсака одной левой! – Он погладил ее по щеке, приподнял за подбородок ее лицо. – Ты волшебница, Дженни, – все еще улыбаясь, сказал он. – Как там говорится о движении гор? Я мог бы натощак сдвинуть все эти хребты и, умывшись, сказать: «Какие пустяки!» Все, конец! К черту эту скучную жизнь. Пора действовать!

Он решительно поднялся и протянул ей руки.

– Дженни, ты чувствуешь, как легко дышится? И все благодаря тебе! Ты – мое солнышко, прогнавшее грозу. Все-таки у нашей драгоценной мелодрамы должна быть счастливая развязка, конечно, если нам хватит ума найти к ней путь! – Он взял ее за плечи и мягко встряхнул. – Дорогая, не смотри с таким убитым видом. Зачем делать из этого трагедию?! Слушай.

В отдалении, над южным хребтом, снова громыхнуло.

– Слышишь? Справа… – сказал Стивен. – Гром справа – к счастью, Дженни. К добру. Гром справа – наилучшее из предзнаменований! Счастливый конец!

Она невольно улыбнулась и вдруг почувствовала совершенно необъяснимый подъем духа.

– Отлично, – сказала она, – пойдем двигать горы. Только желательно сделать это побыстрее.

Не желая, чтобы их заметили из монастыря на дороге, которая ведет с фермы, они свернули в лес.

Склон был довольно крутым, но спуск оказался легким и безопасным благодаря толстому сухому настилу. Тут и там сквозь отжившую свое мягкую хвою пробивались скрюченные, как монашеские посохи, тянувшиеся к солнцу бледно-зеленые ростки. Изысканно покачивались белые орхидеи – целые грозди утонченных, просвечивающих колокольчиков в обрамлении нежных легких крылышек. Случайные ледяные капли тающих градин словно пробуждали лес к жизни – в воздухе разливался густой смолистый аромат.

Стивен подал руку Дженни и помог ей перебраться через поваленную сосну.

– Первая и довольно мощная гора, которую нам необходимо сдвинуть, это французская полиция, – сказал Стивен.

– Полиция? Ты же сам говорил, что они не станут нас слушать. У нас же нет доказательств…

– О боже, разве мое лицо не доказательство? Ситуация слегка изменилась, милая. Мы же видели и узнали Джиллиан, и я даже могу утверждать, что нам удалось немного «побеседовать» на этот счет с заинтересованным лицом.

И он потрогал припухшую скулу.

– Но, Стивен, у нас же нет времени. Конечно, я согласна с тобой насчет полиции и не вижу другого пути, но они не успеют помочь нам. Все, что нам удалось сделать, – это спугнуть Бюсака и подтолкнуть его к немедленным действиям.

– Ты права. – Стивен помрачнел. – Простить себе не могу, ведь как только он узнал тебя, у меня мелькнула мысль, что дело плохо. Но все же оставался шанс, что он примет наше предложение и отдаст Джиллиан. По крайней мере, я думал так, пока не увидел ее.

– Что ты хочешь сказать?

Он бросил на нее быстрый взгляд:

– Ты не догадываешься?

– Догадываюсь? О чем?

Он помедлил, тщательно подбирая слова:

– Тебе не пришло в голову, что Джиллиан не похожа на пленницу?

– Да, мне показалось… Но ведь некогда было особенно раздумывать, и я посчитала, что она просто свыклась с мыслью, что ей все равно не сбежать. Да еще собаки… Постой…

– Вот именно. Собаки ее слушались. И к тому же, – задумчиво добавил Стивен, – поведение Пьера Бюсака в некотором роде…

– Может быть, она с женой Бюсака… – нерешительно сказала Дженни.

– Она и есть жена Бюсака.

Дженнифер изумленно охнула и, оступившись, чуть не упала. Стивен успел подхватить ее.

– Осторожнее, милая. Мне очень жаль, я понимаю тут не более твоего, но это правда. На ферме больше никого нет. Значит, она и есть «мадам Бюсак».

– Но этого не может быть. Это неправда. Это лишь твои подозрения, Стивен.

– Нет. Ты забыла? Я же виделся с ней раньше.

– Как – виделся? Когда?

– Я рассказывал тебе. Как-то раз я встал пораньше и забрался с этюдником в горы. Сам того не зная, я, видимо, оказался рядом с фермой. Я шел по той стороне долины прямо от Гаварни. Там невероятная дичь и глушь и ужасная дорога – вряд ли по ней ходят чаще чем раз в сто лет, а то и больше… Но во всяком случае она, то есть Джиллиан, тоже вышла достаточно рано. Мы случайно наткнулись друг на друга, и не знаю, кто из нас испугался больше. Вид у нее был такой, будто она хотела сразу убежать. Но потом я о чем-то спросил ее, и мы побеседовали минут пять, не больше. Она все же чего-то боялась и поспешила уйти. Но это была она, девушка, которую ты называешь Джиллиан. Она представилась мне как жена Бюсака и сказала, что живет чуть выше, на ферме.

– Ты говоришь, она испугалась? – быстро сказала Дженни, безотчетно нажимая на застрявшее в голове слово.

– Пожалуй, сильно сказано. Ну, нервничала, тревожилась… Должно быть, боялась, что Бюсаку не понравится, что она с кем-то виделась. Сомневаюсь даже, что она рассказала ему о нашей встрече.

Дженнифер обхватила голову руками:

– И она не пошла с нами… Она даже не узнала меня. Конечно, прошло несколько лет с нашей последней встречи, но могу поклясться: это была Джиллиан.

– Да, это, без сомнений, она.

Окончательно запутавшись, Дженнифер в отчаянии взглянула на него почти безумными глазами:

– Нет, не может быть! Это становится похожим на безумие. Наваждение какое-то! – Ее голос сорвался и предательски задрожал. – Как будто эта проклятая долина кишит девушками, похожими на Джиллиан!

Он положил руку ей на плечо и повел вперед.

– Пойдем, дорогая. Выйдем из леса. – Улыбаясь, Стивен мягко привлек ее к себе. – И не надо паниковать, любовь моя. Все это действительно безумно глупо, а вместе с тем абсолютно ясно: мы имеем одну Лалли, которая умерла, и одну Джиллиан, которая жива. И будем надеяться, что все так и останется.

Лес надежно скрывал их от монастырских глаз, но вскоре они вышли из насыщенного ароматами сумрака и окунулись в мрачную темноту открытой долины. Центр грозы сместился, но небо было еще низким и темным, в перемежающихся электрических разрядах мелькали удивительные оттенки оливково-зеленых гор, светлых по сравнению с бегущими над ними стаями темно-синих туч. По унылым, изрядно поблекшим пастбищам и нижним склонам протянулись стылые призрачные нити – там, где тающий град оставил свои мерцающие слезы. Темное небо, светлые горы, серебристая дымка пастбищ… точно негатив привычной картины, преображенный магией пейзаж, на обесцвеченном переднем плане которого тянулась узкая чернильно-черная колея реки Пти-Гав.

Они вышли на поляну; луговые травы, скрывавшие нерастаявший град, хрустели у них под ногами.

– Еще я говорил тебе – помнишь? Мадам Бюсак не понравились мои картинки. Она сказала, что предпочитает фотографии.

– Ну и что?

– Каково основное отличие живописи от фотографии? – медленно произнес Стивен.

– К чему их сравнивать? Ну, мне кажется, что, с одной стороны, это механическое воспроизведение, а с другой… – Тут у нее перехватило дыхание. – Нет-нет, не то. Они черно-белые, а не цветные!

– Правильно. Возможно, цвет не играл особой роли для мадам Бюсак, – сказал Стивен. Он взглянул на нее краешком глаза. – И хотя доказательство сомнительное, но в данных обстоятельствах достаточно весомое. И мне оно кажется бесспорным. Ведь не может же эта проклятая долина кишеть дальтониками, похожими на Джиллиан!

– Конечно. – Дженни натянуто улыбнулась. – Ладно, значит, Джиллиан вышла за него замуж. Зачем тогда нам вмешиваться? Она ожила, правда неизвестно, надолго ли? Господи, Стивен, у меня такое ощущение, будто все это просто дурной сон.

– Знаешь, дорогая, каким бы странным тебе ни казалось ее замужество, но это гарантия того, что Джиллиан останется жива – если только это будет зависеть от Бюсака… Вспомни, что ты слышала вчера. По-моему, ты как раз говорила, что донья Франциска вынуждала его использовать тот путь, который мог стать смертельным для Джиллиан, а он упорно отказывался.

– Да-да, верно.

– И то, как он вел себя с нами, было в определенном смысле повторением той же сцены. Он понимал, что ради собственной безопасности лучше избавиться от Джиллиан, но не смог, не захотел расстаться с ней. И разве она была похожа на жертву? Напротив, я бы сказал, что он ее любит. И это соответствует его реакции в обоих случаях – и со мной, и с доньей Франциской.

Дженнифер сказала тихим, но решительным голосом:

– Когда же он успел жениться на ней?

– Что? – растерялся Стивен.

– Когда он мог жениться на ней?

Стивен ничего не сказал.

– Если в Бордо они еще не были женаты, то после ее приезда сюда у них оставалось совсем мало времени, чтобы пожениться. Правильно: когда она писала мне, за день до отъезда из Бордо, она еще строила планы насчет пострига. – Дженнифер щелкнула по головке цветка, и капли влаги брызнули блестящей дугой. – Отец Ансельм тоже не венчал их, в противном случае он бы сказал об этом.

– Все это, конечно, так, Дженни, но…

– Прошлой ночью, – продолжала Дженни, не глядя на Стивена, – эта мадам обвинила Бюсака в том, что его вожделение нарушило все их планы. Ведь это тоже подтверждает твои выводы? Она называла его obscune béte и животным…

– Успокойся. – Он взял ее за руку. – В конце концов, это личное дело Джиллиан. Нас волнует только ее безопасность, и в этом смысле Бюсак дал нам кое-какие гарантии. Держу пари, что он не станет подвергать ее опасности. Она ему дорога, поэтому… – грустно улыбнулся он, – поэтому-то я и увел тебя с фермы. Да, настоящая опасность для Джиллиан исходит из другого источника.

– Донья Франциска?

– Наша кроткая Франциска. Короче говоря, пока Джиллиан жива, ее могут обнаружить – мы или полиция, – а значит, существует опасность, что для установления личности умершей будет вскрыта могила.

– Ну и что, если установят, что там лежит Лалли Дюпре? Это еще не доказывает вины доньи Франциски. Она же сама сказала, что может потерять только свой личный доход.

– Конечно. Бюсак, однако, дал более развернутую картину того, чем это может для нее обернуться. Через ее руки прошли огромные суммы денег, Дженни. Пятнадцать лет минуло с тех пор, как Исаак Ленорман доверил ей свои миллионы. За такой срок деньги могли заметно вырасти тем или иным способом благодаря личным связям Пьера Бюсака с Испанией. Чертовски интересно, сколько стоил этот Эль Греко? Пусть даже он достался ей по дешевке во времена военной неразберихи, когда Рембрандт шел за бесценок и Боттичелли пылился в казармах. Нет, добыча, которая досталась этим людям, будет побольше, чем какая-нибудь мелочь «на булавки». Деньги, амбиции, властолюбие и боязнь скандала… вот о какой опасности я говорю, Дженни. Она не отступится так легко от своих чаяний, если верно то, что ты о ней рассказала. А для продолжения дела ей необходимо сохранить Бюсака и любым способом избавиться от Джиллиан.

Дженнифер слегка поежилась:

– Власть… да, это именно то, чего она хочет… У нее такой постный, изголодавшийся взгляд… а внутри точно огонь горит. Не хотела бы я повстречаться с ней на узкой тропинке.

– Джиллиан повстречалась… – с мрачной серьезностью сказал Стивен.

Они шли вдоль края горного пастбища, ниже, прямо за ним, вставали монастырские стены. Стивен остановился, задумчиво нахмурившись.

– Посмотрим теперь, чего можно ожидать от Бюсака, – медленно сказал он. – Пока не важно, как Джиллиан оказалась на ферме и почему они живут как муж и жена. Допустим, твои вопросы натолкнули донью Франциску на мысль, что это именно Джиллиан, а не Лалли Дюпре. Тогда она попыталась заставить Бюсака спрятать девушку, чтобы ты ее не опознала и не подняла шум, который неминуемо вскроет их грязные делишки. Бюсак отказывается, во всяком случае, не принимает ее предложения. Потом врываемся мы. Узнаем Джиллиан. Предлагаем ему сделку – девушка в обмен на молчание. Он опять отказывается. – Стивен поднял голову, поглощенный размышлениями, его отсутствующий взгляд был устремлен на длинный горный склон, простирающийся за монастырем. – Как он поступит теперь? Что бы там ни сделала донья Франциска, мы пойдем прямо в полицию. Мы не можем претендовать на Джиллиан, но можем возбудить дело, которое выведет на Лалли Дюпре и через нее на преступные связи Бюсака. Добавим к этому угрозы доньи Франциски и посмотрим, какой выход остается у него.

– На его месте, – сказала Дженнифер, – я бы поспешила скрыться.

– И я так думаю. – Он озабоченно взглянул на нее. – Насколько я могу судить, дружище Бюсак упорхнет быстрее ветра по своей тайной дорожке, не забыв прихватить с собой и Джиллиан.

Дженни повернулась и, тяжело ступая, точно ноги у нее налились свинцом, пошла вниз по склону, в сторону монастырских ворот.

– И Джиллиан пойдет с ним?

– Похоже на то.

– Но… она могла бы сказать мне.

Он промолчал.

– Как ты думаешь, она тоже замешана в его преступлениях? Может, поэтому она не разговаривала со мной и не захотела даже признать меня?

– Вряд ли, Дженни. В этом случае ей проще было написать тебе и отменить свое приглашение.

После недолгого раздумья она сказала:

– Все же это как-то странно, тебе не кажется?

– Да нет. Хотя… немного странно.

Вдалеке на юго-западе громыхнул гром. Она взглянула на небо.

– Гром… справа… – сказала она каким-то чужим голосом. – Счастливый финал, Стивен. Оказывается, нет тут никакой трагедии. Героиня не желает быть спасенной. Делать больше нечего.

– Ну уж нет. Дел еще вполне достаточно. – Он заговорил быстрее. – Дженни, нельзя же оставить все как есть, слишком много непонятного в поведении Джиллиан. Есть один вопрос, на который я давно ищу ответ. Черт побери, он ноет, как старая рана: почему она пригласила тебя и почему не отменила своего приглашения? У нее было три недели. Куда проще было отправить письмо, которое, конечно, остановило бы тебя. И ей не пришлось бы притворяться, что вы незнакомы.

Дженни провела рукой по лбу, точно хотела отогнать назойливую мысль.

– Естественно! Ведь если Бюсак впутал ее в свои махинации, она должна была сделать все возможное, чтобы попытаться остановить меня.

– И Бюсак, – мрачно добавил Стивен, – должен был лично отправить это письмо. Получается, что мы знаем, какие чувства питает Бюсак к Джиллиан, но не имеем представления о том, как она относится к нему. Донья Франциска, очевидно, держит Бюсака в руках, а он, в свой черед, имеет власть над Джиллиан. Это во многом проясняет его поведение.

Они подошли к стенам монастыря. Дженнифер остановилась, посмотрела на Стивена и тихо сказала:

– Что мы можем сделать? Попытаться задержать их?

– Думаю, да.

– А если они уже ушли?

– Маловероятно. Но чем скорее мы доберемся до полиции, тем лучше. Они наверняка направятся в сторону испанской границы. И есть еще одна немаловажная проблема, которую не мешало бы разрешить, раз уж мы впутались в эту историю.

Дженнифер инстинктивно взглянула в сторону ворот:

– Она?

– Она. Не забывай, она обещала подняться на ферму после вечерней службы. Если она никого там не застанет, то, вероятно, захочет убедиться, что Бюсак еще вернется, и последует за ними. Скорей всего, дорогу она знает. Скажу тебе: мне это совсем не нравится, но она вполне может пойти за Джиллиан по пятам.

Дженни вздрогнула:

– Надо задержать ее. Обязательно. А полиция поверит нам?

– Должна, насколько я понимаю, – решительно сказал Стивен. – Послушай. – Он завладел ее руками и слегка сжал их. – Вполне возможно, что Бюсаку далеко не уйти. Дорога не близкая и, по-моему, достаточно трудная, а ему еще надо собраться. Кроме того, помнишь обморок Джиллиан… это может стать хорошим тормозом и задержать их на пару часов.

– Ты считаешь, есть надежда?

– Надежда есть всегда. Даже если полицейские не успеют задержать его на ферме, у них будет возможность догнать и схватить его. Нам остается только убедить их в необходимости безотлагательных действий. А теперь, – она почувствовала легкое пожатие его рук, – ты сумеешь незаметно пробраться к телефону и позвонить?

– Здесь нет телефона, – сказала Дженни сдавленным голосом.

– Что? О господи, я мог бы догадаться! – воскликнул он с безнадежной усталостью. – Я должен был предвидеть это. Ах, как я надеялся сдвинуть горы, детка. Все надежды лопнули, как мыльный пузырь, чудес не бывает. Итак, нам остается довольствоваться захватом этой волчицы. По крайней мере, у меня будет достаточно времени, чтобы добраться до Гаварни и притащить полицейских на ферму к концу вечерней службы. – Отпустив руки Дженнифер, он взял ее лицо в ладони. Голос его смягчился. – Не волнуйся, любовь моя. Клянусь, Бюсак не причинит ей вреда.

Он склонил голову, словно собирался поцеловать ее, но в этот момент она почувствовала, как он напрягся и, резко обернувшись, к чему-то прислушался. Он опустил руки, выпрямился, и глаза его оживились и заблестели.

– А вот это уже чудо. Слава богу! – сказал он. – Кто говорит, что чудес не бывает?

Теперь и она услышала. Четкий дробный перестук копыт, он приближался с северо-востока.

– Луис? И это чудо?

– Транспорт, – рассмеявшись, сказал Стивен.

Затем они появились, вся троица: первым по пологому склону летел знакомый стройный жеребец с развевающейся гривой, его гнедая масть эффектно выделялась в причудливом мрачноватом освещении. Белело лицо Луиса, обращенное в сторону монастыря. Стивен призывно поднял руку и, прихрамывая, побежал в его сторону. Луис махнул рукой в ответ и развернул жеребца. Стивен остановился в ожидании.

– Дьявольски красив, правда? – сказал он с оттенком восхищения.

– Стивен, – Дженнифер шла за ним затаив дыхание, – что ты собираешься делать?

– Найму лошадку, моя милая.

– Но Луис же пытался убить нас.

– Что? Ах вот ты о чем. Нет, Дженни, это был Бюсак. Ты не обратила внимания на его мула? Он же был весь в испарине. Бюсак едва успел вернуться, а тут и мы пришли. Должно быть, он видел, как ты вышла из монастыря навстречу мне, и обрадовался, получив шанс разделаться с тобой или просто припугнуть. Однако через час мы уже были на ферме, и он понял, что его план провалился… Неужели ты сомневаешься в Луисе? Он мой приятель.

– Но не мой. Он вел себя ужасно грубо, такое впечатление, что он ненавидит меня.

Стивен усмехнулся:

– Должно быть, ты задела его за живое. Не спрашивала ли ты о монастыре?

– Ну да, наверное. Но какая тут связь?

– Громадная! Селеста.

Но Дженни не удалось поразмыслить об услышанном – на них вылетели лошади; ярдах в четырех статный разгоряченный красавец поднялся на дыбы. Не дожидаясь, пока конь успокоится, Стивен подскочил к нему.

– Луис, mon ami…[28]

– Месье?

– Послушай, Луис, сейчас нет времени на объяснения. Мне надо как можно скорее попасть в Гаварни. Ты не одолжишь мне Фуа?

Юноша сидел неподвижно, как скала, и смотрел на Стивена. Его черные глаза загадочно поблескивали под длинными ресницами. Конь строптиво дернул головой, но Стивен уверенно и крепко держал повод.

– Eh bien, Luis?[29]

– Это не касается меня и… или моей?..

Стивен успокоил его взглядом:

– Абсолютно.

– Тогда с радостью одолжу. – Луис широко улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. – Конечно, если вам удастся укротить его, месье. Он у меня и так-то бешеный, а во время грозы становится настоящим дьяволом… Зато он довольно шустрый. – Юноша перекинул ногу и соскочил на землю. – Надеюсь, вы знаете, на что решились? Он может изрядно помучить вас, а то и вовсе сбросит.

– Рискну, – рассеянно сказал Стивен, подтягивая стремена.

Но тут вмешалась Дженнифер.

– Нет, Стивен! – воскликнула она. – Луис прав, это не шутки!

– Знаю.

Луис держал под уздцы всех трех лошадей. Стивен, быстро подойдя к Дженнифер, привлек ее к себе.

– Это, пожалуй, единственная возможность доказать, что и я на что-то гожусь. Надеюсь, этот заезд я все же выиграю. – Он крепко обнял ее и взволнованно сказал: – Иди прямо в монастырь и жди меня там. Остальное – за мной и за полицией, тебе лучше держаться в стороне.

– Хорошо, Стивен.

Его лицо осветила счастливая улыбка.

– То-то же, моя девочка. Конечно, было бы прекрасно, если бы мы успели приехать сюда к службе, а нет, так поднимемся прямо на ферму и организуем торжественную встречу после богослужения… сама знаешь кому. Постарайся не попасться ей на глаза, милая.

– Постараюсь.

– И что бы ни случилось, помни, трагедия на сегодня отменяется, Дженни… Неужели ты не заметила распахнутые золотые врата там, в лесу? Неужели не слышишь, как трубят трубы?

– Со всех сторон?..

Стивен прервал ее быстрым легким поцелуем и поспешил к лошадям. Он принял от Луиса уздечку и легко вскочил в седло. Жеребец, сверкнув белками глаз, поднял голову, прижал уши и начал отступать боком, размахивая хвостом. Луис еще придерживал повод, тихо говоря с гнедым, затем встревоженно глянул на Стивена:

– Вы точно решили, месье? Он не любит чужих, а в грозу даже со мной ведет себя как бешеный.

– Справлюсь. К тому времени, когда я доберусь до Гаварни, он станет кротким, невзирая на погодные условия. Отпускай, Луис, и спасибо тебе!

Луис отступил.

Конь, прижимая уши и с шумом выпуская воздух из ноздрей, попятился и выгнул свою великолепную шею, пытаясь ухватить зубами уздечку. Но твердый уверенный рывок прекратил эти попытки, что вызвало у наблюдавших вздох облегчения и одобрительный возглас.

Стивен старался направить упрямца обратно на дорогу. Пустив в ход левую пятку и натягивая повод, он пытался повернуть строптивого коня в нужном направлении. Фуа сопротивлялся, взбрыкивая и злобно скалясь, он явно выражал горячее желание скинуть всадника со спины.

– Вот дьявол, – ласково сказал Стивен и сильнее натянул повод.

На этот раз конь вроде бы послушался, но потом сделал сногсшибательный прыжок и, подняв облако пыли, встал как вкопанный.

Дженни вскрикнула, зато Луису упрямство коня, да и всадника, очевидно, пришлось по душе. Стивен сдавил пятками бока гнедого и рассмеялся.

– Давай, коняга, – процедил он сквозь зубы, потом сильно хлестнул коня промеж ушей, и они диким галопом унеслись вниз по склону.

Луис бросил на Дженнифер еще один загадочный взгляд, вскочил на одну из лошадей и, не сказав ни слова, продолжил свой путь к реке. Неспешный перестук копыт раздавался в тишине, точно замедленное эхо удалявшегося к северу галопа.

Опустевшая долина, казалось, замерла. Дженнифер решительно подошла к воротам монастыря и толкнула створку.

Начался дождь. Крупные редкие капли сначала мягко, затем все настойчивее застучали по стеклу. Зеленый жидкий свет, плывущий за окном, казался жутковатым под синевато-серым небом, исчерканным светлыми диагоналями дождевых пунктиров.

Монастырь словно опустел. Кто-то из монахинь в дальнем конце здания давал урок девочкам-сиротам, у других нашлись, видимо, свои личные дела. Не встретив ни единой души, Дженнифер прошла мимо трапезной и поднялась наверх. Она приняла ванну, сменила грязное, помятое платье и теперь сидела, накинув на плечи кофту, на подоконнике в конце прохладного темноватого коридора, напряженно вглядываясь в размытую перспективу долины.

Пусто и тихо, лишь серебристые стрелы дождя сыплются с низкого неба.

Она сидела неподвижно, зажав руки в коленях, и, чтобы унять разбегающиеся мысли, внушала себе: надо спокойно ждать… ждать…

А за окном все та же пустота, дождь и ветер.

Но нет, там что-то движется. Что-то, вернее, кто-то взбегал по склону от реки, спеша к монастырским воротам.

Порыв ветра тряхнул вьющуюся за окном виноградную лозу, и капли, сливаясь в ручейки, заструились по стеклу. Дженни пригляделась к стройной, закутанной в плащ фигурке, легко бежавшей по траве, и струна воспоминаний задрожала в голове девушки. Селеста, подгоняемая ветром, возвращалась с реки после таинственного и явно небезгрешного свидания… Значит, это правда, значит, Селеста и Луис действительно встречаются. Дженнифер невольно поджала губы, заметив, что в руках у девушки цветы – ярко-голубые цветы горечавки для бедного холмика на кладбище? Если предположить, что цветы были только предлогом для любовных свиданий, то становились понятными ее скрытность и виноватый вид. К тому же, когда доньи Франциски не было, Селеста без смущения отвечала на вопросы.

Еще несколько картин промелькнуло перед мысленным взором Дженни: возмущенный, почти собственнический взгляд, которым донья Франциска окинула девушку, явная вспышка ревности при виде цветов, принесенных на могилу, очаровательный миниатюрный молитвенник – «дар Божий»… Когда Селеста подошла к воротам, Дженнифер встала. Не стоило проявлять повышенный интерес к дороге. Она быстро прошла в комнату. Несмотря на то что сама она устала и переволновалась, Дженнифер вдруг пронзило чувство острой жалости к этой девушке, такой юной и такой одинокой. Душа благочестивой воспитанницы подверглась жестокому испытанию, ее раздирали противоречивые желания. С одной стороны – весь мир и страсть гасконца, а с другой – тихое привычное затворничество, в котором прошла вся ее жизнь. Так вот чем были вызваны ее мольбы и слезы в церкви. Живо представив себе красавца Луиса, гарцующего на золотом скакуне, Дженни подумала, что цель оправдывает риск и ничего удивительного нет в стремлении девушки видеться с парнем почаще.

Селесте пришлось расстаться с Луисом на время службы, звон колокола – в каком-то смысле символично – призывал к вечернему богослужению. Ветер разносил по окрестностям все те же три ноты. Она изумленно взглянула на часы. Силы небесные! Шесть? Прошло уже два часа со времени отъезда Стивена, а дорога по-прежнему беспросветно пуста: ни машин, ни спасательного отряда полиции.

Она сильно закусила губу, пытаясь отогнать ужасные мысли, зашевелившиеся в голове. Бюсак не причинит вреда Джиллиан – уж в этом они были правы; а если он увел ее, то его обязательно догонят. Он не сделает ей ничего плохого. Единственная опасность – донья Франциска. Но она бессильна что-либо предпринять до половины десятого, до окончания службы.

Но так ли это?

Настойчивый звон колокола звал к вечерне. Дженнифер бросила быстрый взгляд в зеркало, провела расческой по волосам и вышла, решив все выяснить.

Звук шагов гулко разносился по сумрачному коридору; скрипели деревянные ступени, передавая друг дружке эстафету; безлюдная трапезная огласилась звонким перестуком каблучков Дженнифер, пробежавших по каменному полу. Под аркой завывания ветра смешивались с приглушенным колокольным звоном.

Церковь, согретая мягким мерцанием десятков свечей, казалась совсем иным миром – в атмосфере сплавленного света и тени носились ароматы ладана и горящего воска. Наливались силой аккорды солирующего перед началом службы органа. Над пышными светильниками главного алтаря возвышались святые и парили ангелы. Дженнифер встала на колени в темном уголке у стены, и в этот момент музыка взлетела, разрастаясь в заключительном аккорде, и погасила последний удар колокола.

Донья Франциска сидела в стороне от всех на своем обычном месте, соперничая в неподвижности с резной алтарной преградой. Отрешенное аскетическое лицо в спокойном сиянии свечей напоминало лицо статуи, чуждой и добра и зла. Теперь Дженнифер совсем иначе воспринимала весь ее облик: положение рук, изгиб губ и полуопущенные веки – все носило печать жесткого самоконтроля, все страсти были обузданы и подчинены неизменному терпеливому ожиданию… Ожидание… Но рубин на ее груди пульсировал, как живой.

Дождь все еще продолжался. Снаружи, вокруг освещенного здания, темнота, казалось, стала еще гуще; кромешная мгла ночи, и только в стеклах высоких окон поблескивают отражения горящих свечей перед алтарем. За стенами барабанит дождь, пригоршнями рассыпая по стеклам залпы дождевой картечи, а здесь – недвижные занавеси у входа и ровные огоньки над тающим воском. Музыка возносилась под своды, набирая силу вместе с молитвами католического богослужения. Дженнифер стояла на коленях в своем уголке, вцепившись в спинку скамьи перед собой, и старалась не думать, старалась стереть картинку, маячившую перед ее мысленным взором: маленькая заброшенная ферма с запертой дверью и слепыми окнами и лицо Джиллиан за стеклом, в ожившем мраке. Они уже должны быть там. Стивен с полицейскими уже должны быть там. Ей остается только ждать. Только ждать.

Служба тем временем подошла к концу, и все в молчании потянулись в трапезную. Дженнифер оказалась за первым столом рядом с матерью настоятельницей и даже заставила себя что-то съесть; хотя, в общем-то, давно пора было проголодаться. Отличная тушеная баранина по-монастырски напоминала о бренных останках, а сменившие ее яблоки, казалось, могли быть с гнильцой или привести к грехопадению. Она была искренне рада обычаю, который предписывал благочестивые чтения во время трапез, – не хотелось в присутствии доньи Франциски рассказывать настоятельнице о том, как прошел день. Она украдкой бросила взгляд в сторону ближайшего окна, но там была лишь слепая стрельчатость оконного проема, сдерживающая глухой рев темных сил и охраняющая тихое потрескивание настенных светильников. Звучал монотонный голос чтицы, а черные, полуприкрытые тяжелыми веками глаза следили за Дженнифер с другого конца стола, и сердце ее болезненно сжималось, и она, опустив глаза в тарелку, терпеливо ждала…

Но все когда-то кончается. Загремели стулья, была спета благодарственная молитва, мать настоятельница повела стайку черно-белых монашек из трапезной, и, не оглядываясь, прошествовала донья Франциска. Теперь Дженнифер тоже смогла вернуться на свой тоскливый наблюдательный пост в коридоре. Раньше пустота не раздражала ее, но сейчас, в сгустившейся мгле, звонкое эхо ее шагов звучало почти издевательски. Ее сердце неровно забилось, она на минуту приостановилась на верхней площадке лестницы, глядя на длинный ряд плотно закрытых дверей, и затем вновь устроилась у окна, выходящего на дорогу.

Ничего. Сплошная темнота.

Она побежала в свою комнату. Там она тоже приникла к стеклу, а потом в порыве отчаяния распахнула окно настежь. Придерживая створки, она высунулась и напряженно вглядывалась в черноту южного склона. Но ее встретили лишь шум ветра в кронах деревьев и одуряющий аромат тысячи трав, взбудораженных дождем. Опять никого.

Почему так долго? Она медленно поднялась с подоконника, тщетно пытаясь восстановить утраченное спокойствие. Если они успели захватить Бюсака и спасти Джиллиан, то должны уже спускаться обратно в долину, к следующей цели, то есть к монастырю. Или они выжидали там все вместе того момента, когда трехдольный звон колокола возвестит окончание вечерни? Усталость и тоска навалились на Дженнифер. Она закусила губу и притворила окно. Прошло уже больше трех смертельно медленно ползущих часов…

Заоконная темень вдруг ожила, согретая мягким светом. Сердце Дженни глухо стукнуло, но в тот же миг она осознала, что это лишь отражение – свет появился не за окном, а в комнате. Обернувшись, она увидела стоящую в дверях Селесту. Девушка держала подсвечник и заслоняла ладонью колеблющийся огонек свечи.

Дженнифер закрыла окно на шпингалет, пламя успокоилось. Селеста смотрела поверх него напряженным и странным взглядом.

– Я хотела поговорить с вами, – заявила она резким, почти враждебным тоном.

Дженнифер отошла от окна.

– Что ж, давай поговорим, – устало и не слишком заинтересованно сказала она. Все ее мысли сейчас были там, за окном, где в непроглядной ночной тьме таилась долина. – О чем же?

Она присела в ожидании на кровать. По крайней мере, разговор отвлечет ее на какое-то время.

Селеста закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, не выпуская из рук подсвечника. В теплом живом свете мерцающего пламени она выглядела очень красивой – нежное создание, сотканное из длинных теней и кружевного ореола. Лицо ее, однако, было печальным. Утомленная Дженнифер, сама находившаяся на грани нервного срыва, отметила это с беспокойством.

– Может, поставишь свечу? – сказала она.

Селеста подчинилась, поставив подсвечник на свой комод. Лицо Мадонны на стене осветилось загадочной улыбкой, а лежащий на комоде молитвенник полыхнул золотым обрезом.

Голос Селесты прозвучал неестественно громко и вызывающе:

– Я ходила на свидание с Луисом.

– Да, я видела.

Черные глаза удивленно расширились.

– Значит, вы знаете?

– Знаю. Прошлой ночью я тоже видела тебя, хотя тогда еще не знала, куда ты ходила. Мне кажется, – добавила Дженнифер, и слабая тень улыбки коснулась ее напряженного лица, – что тебе лучше бы видеться с ним не так часто, если не хочешь, чтобы тебя поймали.

Селеста выглядела обескураженной, от прежнего геройского вида не осталось и следа. Она отошла от двери и села на кровать.

– Вы никому не расскажете?

– Я? Зачем? Мне-то что до этого? Но с другой стороны, ничего плохого не случилось бы, если бы я поговорила с матерью настоятельницей.

Селеста раздраженно передернула плечами:

– Конечно, ничего не случилось бы. Мать настоятельница много раз говорила мне, что у меня нет призвания к монашеству. Она считает, что я должна покинуть монастырь, найти работу и жить нормальной жизнью, то есть выйти замуж и растить детей.

Дженнифер была поражена и не скрывала этого:

– Но, боже мой, Селеста, надеюсь, ты не заблуждаешься на этот счет и не считаешь, что мать настоятельница одобрила бы твои бесконечные свидания? Сама подумай…

– Мы не делаем ничего плохого, – мгновенно возразила девушка.

Дженнифер подняла брови и промолчала. Селеста дерзко смотрела на нее своими черными глазищами, потом вспыхнула и отвела взгляд; ее пальцы нервно теребили покрывало.

– Разве только то, что мы встречаемся тайком.

Дженнифер молчала, снова задумавшись о том, что происходит там, за окном, в безлюдной долине. Дела Селесты ее решительно не касались – как уже было сказано, Селеста сама должна разобраться со своей совестью. Потом Дженни взглянула на девушку и встретила почти по-детски испуганный взгляд. Она почувствовала легкую жалость и даже, как ни странно, желание помочь ей. Она сказала мягко:

– Но ведь ты понимаешь, что тебе надо сделать выбор. Так продолжаться не может. Это нечестно и по отношению к Луису, и к матушке настоятельнице. Уж если у тебя нет призвания стать монахиней и она понимает это, почему прямо не сказать ей обо всем?..

Пальцы Селесты зарылись в покрывало. Она резко выпрямилась:

– Вы ведь не расскажете ей?!

– Я уже сказала – нет, – устало произнесла Дженнифер. – Это твое дело. Естественно, ты сама должна рассказать. Надо только решиться. И раз у тебя нет призвания, ради бога, прими совет матери настоятельницы и живи нормальной жизнью. В ней есть свои прелести.

Селеста молчала, но руки ее по-прежнему теребили пикейное покрывало. Потом она нехотя сказала:

– На самом деле призвание у меня есть. Так говорит донья Франциска. Она и слышать не желает о моем уходе.

– Никто не может решать за тебя, – намеренно резко возразила Дженнифер. – Ты любишь Луиса?

– Да, – прошептала Селеста, и ее глаза наполнились слезами.

Дженнифер взглянула на нее. Конечно, любит. Чем же ей можно помочь? Интересно, как к этому относится сам Луис? Она вспомнила огорчение, появившееся на лице юноши, и его слова: «Это касается меня или моей?..» Ему предстоит жестокая борьба, если Селеста не будет слушать никаких советов и полностью подчинится властной и авторитетной монахине с насквозь прогнившей душой. Раньше, в церкви, она была поражена, увидев выражение лица доньи Франциски, обращенного к Селесте. И если она правильно истолковала его, то испанка использует все резервы своей властной и сильной личности, все свое обаяние, чтобы удержать девушку при себе. Однако здесь могли быть и другие сложности.

– Луис говорил что-нибудь насчет женитьбы?

Вопрос прозвучал требовательно.

Селеста подняла голову, на ее губах заиграла гордая и чуть смущенная улыбка – тонкая и очень выразительная.

– О да.

– И он сможет содержать семью?

– Конечно! У его дяди есть ферма под Арлем. Луис говорит, очень богатая ферма с молочным стадом и… в общем, большое хозяйство. У дяди нет детей, и все достанется Луису. Он сказал, что мы могли бы… – Пыл ее внезапно пропал, и она добавила каким-то заученным и нравоучительным тоном: – Но конечно, это невозможно. Невозможно для того, у кого есть предназначение к высшей жизни.

– И ты уверена, что оно у тебя есть?

– А как же? Ведь так говорит донья Франциска.

Дженнифер прикусила язык и попыталась успокоиться.

– Мне жаль Луиса.

– Луиса? – удивленно спросила Селеста.

– А кого же еще? – вопросом на вопрос ответила Дженнифер. – Селеста, вполне естественно, что ты привязана к донье Франциске. Не сомневаюсь, что и она привязана к тебе. Это, конечно, очень важно, но… Ты знаешь, что донья Франциска в течение многих лет стремилась войти в орден, но до сих пор обстоятельства были против нее.

Девушка озадаченно кивнула. Дженнифер говорила, тщательно подбирая слова:

– Это трудно объяснить, Селеста, но мне кажется, я права. Возможно, в тебе донья Франциска видит себя. И потому, не считаясь с твоей личной жизнью, возлагает на тебя свои надежды. Для нее это в некотором роде еще один шанс. – Она немного помолчала. – Мать настоятельница говорит, что у тебя нет призвания. Впрочем, как и у доньи Франциски. А донья Франциска утверждает обратное. Она принуждает тебя, не считаясь – к чему лукавить? – с твоими желаниями. Она надеется, насколько я понимаю, реализовать себя в тебе. – Тут Дженнифер заметила в глазах девушки унылое непонимание и остановилась. Она улыбнулась и добавила мягко: – Пойми, Селеста: мать настоятельница, безусловно, лучший судья в том, что касается призвания. И еще, дорогая, почему бы тебе не довериться собственному сердцу? Тем более что и мать настоятельница склоняет тебя к этому?

Девушка надолго задумалась, но потом упрямо сказала:

– Донья Франциска не согласна с матерью настоятельницей. Донья Франциска говорила, что они не раз беседовали обо мне. Матушка уже стара, очень стара, а донья Франциска моложе и умнее и знает меня лучше всех.

– Она знает о Луисе?

Девочка сжалась и побледнела как полотно.

– Нет.

– Значит, она не слишком хорошо понимает тебя, не так ли? – сухо сказала Дженнифер.

В душе она поразилась той волне отвращения и даже ненависти, которая окатила ее при тихом и почти благоговейном упоминании имени испанки. Резко повернувшись к окну, она сильно сжала руки коленями, точно хотела укротить свои эмоции и обуздать желание разоблачить эту даму в глазах несчастной девчушки. Спорить Дженни не осмеливалась, она была не готова, да и не вправе вмешиваться в проблему, которая представлялась ей просто результатом душевного уродства, тогда как для Селесты решался сложнейший вопрос выбора между миром и Богом.

Селеста тем временем действительно робко пыталась объяснить что-то сама себе, но из ее еле слышного монолога Дженнифер уловила лишь несколько отрывочных и странных фраз, произнесенных по-французски.

– Так мудра, – шептала Селеста с отрешенным лицом. – Донья Франциска… совсем другая жизнь, муж, дети… Грех…

Последнее слово она вымолвила одними губами.

Дженнифер вскочила, резко выдвинула ящик комода и, достав сигареты, со стуком вернула его на место. Она в раздумье прошлась по комнате, прикурила сигарету от свечки и, выпрямившись, с наслаждением затянулась. Дым поплыл по комнате, его едковатая острота противоречила стерильной атмосфере кельи. Табачный запах принес ощущение жизни, обычной грешной жизни и смягчил сильнейшее раздражение, которое вызвала эта невыносимая сцена. Дженнифер сказала:

– Ведь ты не об этом хотела поговорить со мной? Так в чем дело?

Селеста перестала бормотать и ошеломленно уставилась на нее. Дженнифер испытала какое-то злорадное удовлетворение. Она затянулась сигаретой и повторила вопрос:

– Так в чем же дело?

Селеста моментально опомнилась. Она задумалась, потом вспыхнула, точно вспомнив о чем-то очень неприятном, выпрямилась и решительно вернулась к началу разговора:

– Недавно я виделась с Луисом.

– Да, ты уже говорила.

– И он рассказал мне, – она покраснела еще гуще, но ее милые глазки строго взглянули на Дженнифер, – рассказал, что вы опять спрашивали о смерти мадам Ламартин. Вы и ваш возлюбленный.

Дженнифер от удивления забыла о сигарете.

– Я и мой…

Селеста почти с ненавистью посмотрела на нее:

– Ваш парень, как сказал Луис. Разве вы не любите его?

Дженнифер медленно опустилась на кровать.

– Я… ну да, наверное. Я еще не… – Она изумленно смотрела на девушку. – Да, конечно.

На этот раз была ее очередь смущенно улыбнуться.

Едва обратив внимание на ее ответ, Селеста продолжала:

– Зачем вы все выспрашиваете? Почему Луис сказал, что в смерти мадам Ламартин есть какая-то тайна?

– Он так сказал?

– Да! Он говорит, что у вас и у того англичанина есть тайные подозрения. Это правда? Именно поэтому вы тогда расспрашивали меня? В чем вы меня подозреваете?

– Тебя? Ни в чем.

– Неправда!

Она возбужденно дышала, устремив на Дженнифер сверкающие глаза, лицо ее горело. В гневе она выглядела очаровательной. У Дженнифер засосало под ложечкой, когда она осознала, что придется выдержать еще одну эмоциональную атаку.

– Вы считаете, что я отравила ее? – запальчиво произнесла Селеста.

Дженнифер с трудом поборола раздражение:

– Бог с тобой, Селеста, не будь глупенькой! Конечно нет! Все это абсолютно не касается тебя! Уверяю…

– Тогда что за тайна? Что вы подозреваете? Что-то плохое?

– Да ничего! Ничего, ты тут совершенно ни при чем! Поверь, Селеста! Никто ни на секунду не усомнился в том, что ты сделала все возможное и много хорошего для… для мадам Ламартин.

– Но вчера вы расспрашивали меня и подозревали в том, что я скрываю какие-то подробности, хотя я уверяла вас, что ничего не знаю…

– Дело не в этом. Извини, мне пришлось быть настойчивой, но я была в полном недоумении, мне хотелось выяснить как можно больше. Я верю тебе, честное слово.

– Тогда к чему такая таинственность? – настаивала Селеста.

– Послушай, – устало сказала Дженнифер, – во всем, что касается тебя, нет никакой таинственности. Вопросы, которые мы – англичанин и я – задавали, касаются сугубо личных дел. Все они касались обстоятельств смерти мадам Ламартин, но абсолютно не касались тебя. Клянусь тебе. Теперь наконец понимаешь?

Но Селеста все еще не могла успокоиться.

– Я ухаживала за ней, – обиженно сказала она, – и была с ней почти до самой смерти. Значит, это меня касается. И я имею право знать о ваших подозрениях.

Дженни, терпение которой было на исходе, попыталась овладеть собой и сказала спокойно и с достоинством:

– Я ничего больше не могу сказать, Селеста. Если ты согласна принять мои уверения, прими их просто как факт. Больше я не могу сказать тебе ничего… сегодня.

– Сегодня?!

Голос Селесты зазвенел, она вытянулась в струнку, глаза ее сверкали от нетерпения.

Дженни со страхом распознала симптомы близкой истерики и быстро сказала:

– Дорогая, послушай…

Но девушка не обратила внимания. Она подалась вперед, упрямо мотнула головой и, не пытаясь скрыть неприязнь, запальчиво закричала:

– Сегодня? Нет уж, объясните мне, madame l’anglaise![30] Что произойдет сегодня? Что с вами? Отчего вы такая бледная, руки трясутся, а уж глаза… Да, вы определенно чего-то ждете!

– О господи, с чего ты взяла? – резко оборвала ее Дженнифер.

– С самого утра у вас такой странный вид! – пронзительно выкрикивала Селеста. – Я вас раскусила! Вы всюду шныряли, что-то выискивали, вынюхивали! Я видела. О да, я тоже следила за вами! Так что, что будет сегодня? Чего вы ждете? Что высматриваете там, за окном? Что должно произойти в долине сегодня вечером?

– Селеста, ради бога…

– Вы ждете полицейских? – во весь голос выкрикнула Селеста.

В коридоре послышались чьи-то шаги, мягкие скользящие монашеские шаги. Дженнифер, дрожа, поднялась с кровати.

– Придержи язык, черт тебя возьми, маленькая идиотка!

Волна ужаса окатила ее, нервы окончательно сдали, и ее собственное состояние тоже было достаточно близко к истерике, иначе она бы никогда не произнесла таких слов.

Но грубость подействовала. Селеста судорожно вздохнула и поникла. Когда она вновь заговорила, ее дрожащий от ярости голос был уже не таким громким. Она сказала почти торжествующе:

– Я права, да? Луис говорил, что ваш англичанин утром виделся с жандармом, а сейчас поехал за полицейскими. Не старайтесь обмануть меня и уверить, что все в порядке!

– Я этого не говорила. Я сказала, что это не касается тебя.

Селеста соскользнула с кровати и взглянула прямо в лицо Дженнифер. В ее глазах отражался огонек свечи.

– Но это касается монастыря, мадемуазель. Вы иностранка, кто дал вам право вмешиваться? От вас одни неприятности! Я не позволю вам, я…

– Селеста, куда ты?

Девушка обернулась уже от двери.

– Вы говорите, это не касается меня, мадемуазель. Может, оно и так, но есть люди, которых это касается!

– Нет, Селеста! – Дженнифер бросилась к ней. – Не надо беспокоить мать настоятельницу.

– Мать настоятельницу? – Селеста через плечо снова метнула на Дженнифер пылающий взгляд. – А я иду вовсе не к матери настоятельнице! Это касается доньи Франциски, и посмотрим, что вы ей скажете, мадам англичанка!

Она дернула за ручку двери.

Дженнифер мгновенно вскочила на ноги. Это была уже катастрофа, ситуация стала не просто неприятной, а чрезвычайно опасной. Не раздумывая ни секунды, она перешла к решительным действиям. Подлетев к Селесте, Дженнифер схватила ее за руку, оттолкнула от двери и щелкнула задвижкой. Селеста ловко, как кошка, увернулась и опять подскочила к двери.

– Дайте мне выйти!

Дженни тяжело дышала, но попыталась ответить спокойно:

– Послушай меня, пожалуйста!

– Дайте выйти!

Девушка, отчаянно сопротивляясь, вырвала руку и старалась протиснуться к двери. Она дотянулась до защелки, но Дженнифер опять крепко схватила ее за руку.

– Пустите меня! – задыхалась и всхлипывала Селеста, извиваясь у двери, но Дженнифер крепко держала ее за руку. – Я должна, должна сказать… донье Франциске…

За дверью снова раздались шаги. Где-то щелкнул замок.

– Выпустите меня!

И Селеста набрала воздуха в легкие, явно собираясь закричать.

– Чтобы предостеречь эту убийцу? – в отчаянии произнесла Дженнифер.

Девушка точно окаменела и затихла. Всхлипывания прекратились. Дженнифер отпустила ее и отошла в сторону. Она вдруг почувствовала такую слабость, будто вот-вот потеряет сознание. Дженни села на кровать и уставилась в пол. Недокуренная сигарета вяло дымилась на полу, там, где была брошена. Она придавила окурок ногой.

– Что вы сказали? – услышала она и неохотно взглянула на Селесту.

Та все еще стояла у двери, но уже без былого отчаянно трагического вида. Конечно, нельзя было сказать, что девушка в отличном состоянии. Лицо ее заострилось, и, казалось, только дверь, к которой она безвольно привалилась, не дает ей упасть.

Селеста сказала совсем по-детски, тихим и невыразительным голосом:

– Теперь вы понимаете, что должны все мне рассказать?

– Да, – уступила Дженнифер, – да, теперь придется рассказать. Ты бы лучше села.

– Незачем.

Дженнифер отвернулась и поглядела в темное окно, вниз на долину, где порывистый штормовой ветер пригибал к земле травы. Никаких просветов, никакого другого движения. Но сейчас она чувствовала себя такой усталой, что не было сил даже для беспокойства.

– Я слушаю, – сказала Селеста от двери.

Дженнифер с тихим вздохом начала говорить… Наверное, не стоило вообще ничего рассказывать Селесте, однако вряд ли можно было этого избежать. Слишком невероятным было последнее, нечаянно сорвавшееся ужасное обвинение. Но слово сказано, и роковой шаг сделан. Дженнифер слишком много пережила за этот день и едва ли до конца сознавала всю шаткость своего положения – ведь она вступила на путь развенчания кумира перед лицом его благоговейной поклонницы. Измученная треволнениями дня, она избегала взгляда своей слушательницы и, отвернувшись к окну, безжизненным голосом рассказывала эту печальную историю.

Она говорила о синих цветах, о своем недоумении, о сомнениях и тревоге, вскоре переросшей в уверенность. Рассказала о письме, найденном за триптихом, о решении расследовать загадочные обстоятельства смерти кузины и, наконец, о том, как ночью пошла на ферму, и о том, что там услышала.

– Не понимаю, как моя кузина попала туда, – сказала она, – но дело не в этом. Вскоре все выяснится. А дело в том, что твоя донья Франциска по уши увязла в каких-то темных делах. Положение настолько серьезно, что она готова пойти на крайние меры, лишь бы помешать нам разоблачить ее. Я стояла там под окном и совершенно ясно слышала, как она шантажировала Пьера Бюсака, чтобы заставить его убить мою кузину… Джиллиан…

Тут она перевела взгляд на Селесту, и все имевшиеся в запасе слова застыли у нее на губах.

Девочка, как зверек, скорчилась у двери. В неярких отблесках свечи лицо ее казалось восковым. Щеки и виски словно ввалились, черты обострились, и лицо стало страшной маской. Огромные темные глаза были пусты, как глаза призрака.

Сердце Дженнифер болезненно сжалось, она бросилась к ней и воскликнула:

– Селеста, пожалуйста, не смотри так! Селеста, милая!

– Это правда? – произнесла Селеста свистящим шепотом.

– Я не хотела… Да, это правда, но…

– Вы клянетесь, что это правда? – точно по слогам произнесла она.

– Селеста…

– Клянетесь?

– Я не уверена насчет шантажа, но все остальное… – сказала Дженнифер подавленным голосом.

– Убийство? Вы хорошо расслышали?

– Да. – В порыве сострадания она протянула к девушке руку. – Селеста, мне так жаль, не могу передать тебе, как жаль… Я не хотела, чтобы ты узнала.

– Хорошо, что узнала.

Шепот был еле различим.

Дженнифер тревожно взглянула на нее и сказала неуверенно:

– Мне кажется, мать настоятельница… Давай лучше я отведу тебя к матери настоятельнице…

– Нет.

Селеста быстро поднялась и взяла с кровати свой плащ.

– Что ты задумала? – всполошилась Дженни.

Селеста, не отвечая, открыла дверь и, точно привидение, растворилась в темноте коридора.

Пламя свечи затрепетало и погасло в потоке воздуха, дверь захлопнулась. В темноте поплыл запах дымящего воска.

– О боже! – воскликнула Дженнифер и тихо застонала от недоброго предчувствия.

Вытянув вперед руки, она бросилась к двери. Но натолкнулась на глухую стену и начала нервно шарить по поверхности, ладони скользили по двери, пока не нащупали замок. Дженнифер распахнула дверь настежь, выбежала в коридор и почти в полной темноте вслепую устремилась к лестнице, ведущей в трапезную.

– Селеста! – вполголоса взволнованно звала она. – Селеста!

Но девушка уже исчезла. И ни к чему было гадать, куда она побежала, – сейчас любой путь вел ее к несчастью. Лестница осталась позади; заметив тусклый свет, падающий из дверей трапезной, Дженнифер ускорила шаги.

Там тоже было пусто, в воздухе стоял едва уловимый запах пищи и теплого уюта. Единственный светильник, высоко на стене, не в силах был справиться с сумраком. Дверь под арку была открыта и раскачивалась, сильный ветер жутко завывал под сводами. Тяжелый ковровый занавес за дверьми церкви колыхался, как будто кто-то только что откинул его… Все правильно, именно в церковь. Только сюда и могла направиться Селеста. Гавань для корабля, потерпевшего крушение…

Дженнифер коснулась рукой занавеса и остановилась в раздумье: что нужнее сейчас Селесте – сострадание или облегчение, которое может принести молитва? Но пока она раздумывала, все решилось само собой.

– Куда это ты собралась? – услышала она раздраженный голос доньи Франциски.

Дженнифер напряглась, – казалось, каждая клеточка ее тела дрожала. Она отдернула руку от ковра, точно ее ударило током. Голос доносился из церкви.

Все-таки это произошло. Селеста то ли случайно, то ли намеренно, но все же столкнулась с испанкой лицом к лицу.

Дженнифер немного отодвинула край занавеса. Одна створка двери за ним была закрыта, и девушка проскользнула внутрь, очутившись между занавесом и внутренними дверьми.

Сердце ее глухо стучало. Она осторожно заглянула в церковь. Освещение было не таким ярким, как во время службы, но на стенах горело два-три светильника, а в нишах мерцали в подсвечниках огоньки тонких восковых свечей. Один светильник в алтаре горел ясным красноватым светом, другой – поменьше, в боковом нефе – пылал, как рубин.

Под ним, напряженно выпрямившись и высоко подняв голову, стояла Селеста. Донья Франциска оторвалась от своих дел – она стояла перед маленьким боковым алтарем – и повернулась к девушке. Сквозь сумрак плыли угасающие звуки органной фуги Баха, которую играла в своем тихом уединении ничего не подозревающая сестра Мари-Клод.

Дженнифер замерла в темном укрытии между дверью и ковровой занавесью. Мучительные сомнения закружились в ее голове, когда сквозь замирающую музыкальную фразу к ней донесся голос Селесты. Голос был сухой и резкий, тот же, что Дженни слышала только что в келье.

– Вот что я пришла сказать вам. Я ухожу отсюда, сеньора, сейчас. Прямо сейчас. И больше не вернусь. Никогда, слышите?

Испанка воззрилась на нее как на сумасшедшую:

– Селеста! О чем ты? Ты заболела? Дитя мое, милая моя девочка…

Она направилась к девушке, но Селеста, не сдвинувшись с места, четко произнесла:

– Не приближайтесь. Вы не смеете прикасаться ко мне.

– Селеста! – потрясенно и строго воскликнула испанка и затем произнесла с нарастающим гневом: – Как ты смеешь говорить со мной таким тоном? Ты сошла с ума? Ты соображаешь, с кем разговариваешь?!

– О да. – Ответ прозвучал, как последний вздох перед смертью. – С доньей Франциской. Все эти годы я считала, что люблю вас. Но все кончено. Нет, не смейте прикасаться ко мне. Я хочу объяснить, почему пришла попрощаться с вами… Потому что все эти годы… потому что я не могу просто вычеркнуть их. – Ее голос задрожал, и она закончила с оттенком ужаса: – Не могу даже сегодня, потому что вы были все же очень добры ко мне.

– Сегодня?..

Дженнифер сжала горло руками, увидев, как напряглась испанка, как изменилось ее лицо и как сузились черные глаза, освещенные пламенем свечей.

– О чем ты говоришь, Селеста? Почему именно сегодня?

Девушка глубоко вздохнула, ее побелевшие руки сжали складки плаща – этот незначительный жест оказался на удивление выразительным. Голос ее окреп:

– Вот видите, вы сразу догадались, о чем речь. Значит, все правда. Смешно, но я поняла это сразу, как только она начала рассказывать.

– О ком ты, Селеста? – еле слышно спросила донья Франциска.

– Об английской девушке. Уж не думаете ли вы, что я останусь здесь после того, что услышала?

Испанка взвилась, как змея. Она взмахнула своими длинными руками, схватила девочку за плечи и прошипела:

– О чем она узнала?

Селеста не двигалась.

– Об убийстве, – тихо произнесла она.

В безмолвии храма парила возвышенная ангельская музыка.

Девушка дернула плечами, пытаясь вырваться, полы плаща разошлись, и под ними оказалось голубое платье. Она яростно ударила кулачками по уже немолодым, но цепким рукам испанки и высвободилась. Словно невольно подчиняясь тишине храма, она перешла на шепот, однако никакой крик не мог быть более выразительным:

– Я ухожу прямо сейчас! Ухожу от вас, от ваших возвышенных и благочестивых разговоров. Я ухожу к моему возлюбленному… Ах, извините! Ведь вы еще не знаете? Да, у меня есть возлюбленный, я давно с ним встречаюсь, там, в горах. Вы, конечно, назвали бы это грехом, донья Франциска! Грех? Пускай! Меня это больше не волнует! Если и грех, то он куда лучше вашей святости!

Говоря все это, она отступала к южным дверям, и ее темная фигурка то озарялась трепетным светом, то вновь пропадала во мраке. Она помедлила на пороге – и вдруг застывшая на ее лице презрительная маска сломалась и растаяла в потоке слез. Она разжала губы, пытаясь что-то сказать, но ни один звук не сорвался с них. Ослепнув от слез, Селеста отвернулась и распахнула двери.

Черный плащ взметнулся, как облако, и окутал ее. Еще мгновение силуэт девушки был виден в резкой границе света и тьмы. Затем она исчезла, и пламя свечей заметалось в потоках хлынувшей в храм ночной свежести.

Дверь церкви зияла черной тьмой, порывистый ветер тяжело качнул створку – раз, другой…

Донья Франциска замерла в странной летящей позе: ее протянутая к опустевшим дверям рука так и осталась полусжатой, как когтистая птичья лапа. Другая рука стиснула рубиновый крест на груди. Словно злые чары превратили испанку в статую темного старого дерева, глубокие морщины осунувшегося лица, казалось, были нанесены резцом художника-примитивиста.

Даже когда она пошевелилась, иллюзия не рассеялась. Медленно, точно опускающиеся под собственной тяжестью конечности манекена, руки испанки упали и повисли по бокам, только пальцы нервно подергивались. Следом упало еще что-то, как летящая искра… Крест соскользнул с разорвавшейся цепочки, сверкнул, падая, и угас в складках шелкового облачения. Она ничего не замечала. Ее лицо с большими полуопущенными, как у хищной птицы, веками еще хранило резкость линий деревянной статуи.

Затем это фантастически причудливое, словно черная горгулья, лицо медленно обернулось к дверям, за которыми стояла Дженнифер.

– Английская девушка… – тихо произнесла донья Франциска и направилась прямо в ее сторону.

Испанка не сделала и двух шагов в ее направлении, как Дженнифер, ни минуты не раздумывая, уже нырнула за занавес, точно удирающий кролик, и пролетела под гулкой аркой в сторону сада. Ее обступила тьма, но отблески света, падавшие из полузакрытых окон, указывали дорогу. Дождь перестал барабанить, и лишь ветер, еще шумевший в кронах деревьев, гасил звуки ее шагов. Яблони над ее головой взмахивали тяжелыми ветвями и шелестели листвою, на низкорослых апельсиновых деревцах покачивались круглые, как головки одуванчиков, плоды. Дженнифер толкнула садовую калитку и бросилась под защиту темного кладбища.

Она прибежала сюда чисто инстинктивно, выбрав самое темное место. Но сейчас, случайно наступив на могильный холмик, она, все еще охваченная паническим страхом, поняла, что выбрала правильный путь. Отсюда – скорей на ферму, к Стивену. Ведь надо предостеречь их… Но Дженнифер не стала убеждать себя, что ее единственное намерение – предупредить Стивена и полицейских. Уже третий раз она искала защиты в его надежных руках. Дженни интуитивно поняла причину: пускай он отказывался от роли героя, все же он единственный герой ее жизни. А сейчас у Дженнифер не осталось никаких сомнений насчет того, в какую ситуацию она влипла. Если можно себе представить лицо, на котором написано единственное желание – убить, то именно таким было лицо испанки, когда та направилась за намеченной жертвой.

Намеченная жертва… И ветер, так надежно скрывающий бегство Дженнифер, мог точно так же заглушить шум преследования.

Донья Франциска не могла увидеть ее и вряд ли даже слышала хоть что-нибудь. Возможно, она еще блуждает по коридору над трапезной в поисках «английской девушки», но, может быть, уже скользит черной тенью за своей добычей по кладбищу… Вытянутые руки Дженнифер натолкнулись на мокрые дрожащие листья розовых кустов, которые раскинули свой ковер у монастырской стены возле калитки, ведущей в горы. Волосы мокрыми прядями падали на глаза Дженни, шипы роз оцарапали руки и, словно когти, вцепились в подол плаща. Что-то больно стукнуло ее по руке, она отскочила с криком ужаса, но тут же поняла, что это просто калитка, раскачиваемая порывами ветра.

Она прошмыгнула в нее и устремилась к горной дороге. К ферме Бюсака. Стивен должен быть там, Стивен и полицейские из Лу и Гаварни. Стивен…

Осталась позади тень монастырских стен и деревьев, дорога стала лучше видна. Подгоняемая страхом, Дженни бежала по склону и судорожно всхлипывала; чем быстрее она бежала, тем больший ужас охватывал ее. Она летела без оглядки по следам недавней грозы. Когда она достигла той высоты, где монастырские стены уже не служили преградой ветру, ее захватил вихревой поток и потащил вперед, словно она весила не больше легкого облачка. Туфли скользили по мокрой траве, дважды она падала на колени, руки были в грязи, плащ порвался и испачкался, но ни падения, ни боль от ушибов ничуть не уменьшили скорости ее бешеной гонки. Ураганный ветер раздувал плащ, как парус, и нес ее, точно легкое суденышко, вверх по склону под сень сосен. В темноте она едва не налетела с размаху на ствол первой же сосны, но ветер протащил ее чуть левее, и наконец Дженни поглотило безмолвие леса, который разом оборвал рев стихии, подобно тому как скалы укрощают морские волны.

Мрак плотной стеной встал на ее пути, и, казалось, сам воздух препятствовал ее продвижению вперед. Но она не могла остановиться. Она не смела даже оглянуться назад, боясь увидеть позади себя под деревьями движение черной тени, боясь ощутить не одно только дыхание холодного ветра. Она бежала.

Вскоре она достигла склона, ведущего прямо к ферме.

Эта каменистая крутая осыпь и всегда была ненадежной, но сейчас превратилась в ужасное скользкое месиво – множество ручейков сбегало вниз, и дорога стала руслом потока, мелкой предательской речки, несущейся по скользким гладким камням и жидкой грязи. Дальше и выше… шаг за шагом, она уже не бежала, а едва продвигалась вперед, то и дело оступаясь, скользя, еле переставляя отяжелевшие ноги по камням и рытвинам…

Вперед… вперед… Она уже поднялась выше того места, где начинался поток, и теперь карабкалась по мокрым от дождя камням… Вперед и вперед… Совсем обессиленная, она бросилась к последнему повороту дороги.

Наконец-то она дошла. Низенькая ферма точно съежилась под порывами холодного ветра, ее освещенные окна мигали, хлопая тяжелыми ставнями.

С криком «Стивен!» Дженнифер вбежала на мощеный дворик, и слезы облегчения обожгли ее глаза.

Она толкнула дверь домика и нырнула внутрь. Ее встретил теплый воздух, насыщенный запахами тушеного мяса и свежего хлеба.

Она снова выдохнула: «Стивен!» – и остановилась, зажмурясь от света, на пороге комнатки. Дверь захлопнулась.

Испуганная девушка обратила вопросительный взгляд своих серых глаз к Дженнифер.

Больше в комнате никого не было.

Девушка сидела посреди комнаты за столом на высоком табурете. Она была очень бледной; осунувшееся усталое лицо, неловкие движения – казалось, руки не слушались ее. Девушка резала поджаристый хлеб толстыми ломтями, рядом на тарелке лежало нарезанное мясо. По столу были разбросаны остатки торопливой трапезы. Весь вид комнаты говорил о спешных сборах. Обстановка была скромной: стол, несколько стульев, у окна кушетка со стопкой одеял и, словно инородный предмет, старинные высокие напольные часы в углу. Напротив окна – открытая дверь, ведущая, похоже, в пустую спальню.

Все это Дженнифер почти бессознательно отметила за какие-то доли секунды, до того как девушка заговорила. Она положила нож на стол и встревоженно спросила:

– В чем дело, мадемуазель?

– Вы не ушли! Как хорошо! Вы не ушли.

Дженнифер перевела дух.

– Нет, – с оттенком недоумения ответила девушка по-французски. – Я плохо себя чувствовала, и еще выяснилось, что мул хромает. Поэтому мы еще здесь. Но почему…

Дженнифер, слегка пошатываясь, подошла к столу:

– Тогда все в порядке. Ох, Джиллиан.

– Мадемуазель? – с вопросительной интонацией произнесла та и бросила боязливый взгляд на дверь. – Зачем вы вернулись? Вы же видели, как он тогда днем рассердился. Если он придет и вновь обнаружит вас здесь…

Дженнифер так сильно сжала спинку стула, что костяшки пальцев побелели.

– Вы хотите сказать… Значит, здесь еще никого не было? Он… они не взяли его?..

– Они? – Голос девушки зазвенел от волнения. – Кто должен был взять его?

– Тот англичанин, – машинально ответила Дженнифер. – И полицейские.

Уставшая и растерянная, она задумалась и начала строить всевозможные ужасные предположения.

– Полицейские? – Серые глаза подозрительно прищурились, затем распахнулись, полные тревоги. – Полиция? Почему?

Но Дженнифер не смотрела на нее, она тоже повернула голову к двери и сказала дрожащим голосом:

– Должно быть, что-то случилось. Надо скорей уходить. Та женщина, может быть, уже поднимается сюда, и Бюсак… Где же Бюсак?

– Пошел в соседнюю долину на ферму Корантена. Я не дойду пешком, вот он и пошел одолжить мула. Он должен вернуться с минуты на минуту.

Дженнифер дернулась, словно от удара хлыста. Ее лицо побледнело от волнения.

– Тогда нам надо сейчас же уходить! Скорее! Нельзя ждать ни минуты! Уже темно, и ветер, все только на руку нам… – Заметив, что девушка даже не шевельнулась, она добавила: – О господи, Джиллиан, в чем дело? Что с тобой? Джил, неужели ты все еще не узнаешь меня? Я же Дженни, твоя кузина Дженни! Теперь наконец ты узнаешь меня? – Она взволнованно протянула к ней руку через стол. – Сейчас нет времени объяснять все, Джил, но ты в опасности. Пойдем, это единственная возможность спастись. Поверь, в чем бы ты ни была замешана, это не имеет значения. Просто пойдем со мной, а остальное выясним позже. Ты должна пойти со мной.

Но девушка отпрянула от протянутой в отчаянии руки, и недоумение на ее лице переросло в откровенный страх.

– Я… я не понимаю, почему я должна идти с вами? О чем вы говорите? Кто вы?

Порыв ветра с силой ударил ставнем по стене дома. Но Дженнифер не обратила внимания. И гроза, и все опасности, которые нависли над этим маленьким домом, вдруг отступили. Их глаза встретились. Между ними на неубранном столе тихо потрескивала лампа.

– Я же сказала. Я – Дженни, твоя кузина.

– Кузина? – Девушка стала белой, как скатерть. Она покачала головой. – Я… не понимаю вас.

– Ты что, хочешь сказать, что ты не Джиллиан?

– Не понимаю… не знаю, о чем вы говорите. Я Мари Бюсак. Я не помню никакой кузины.

Она дрожащими руками переставила тарелку с места на место.

Дженнифер показалось, что комната потемнела и поплыла у нее перед глазами, а лампа зашипела и съежилась. Ее начало трясти. Она тупо повторила:

– Мари… Бюсак? Мари?

– Да, мадемуазель. Что тут странного? Я его жена. – Она вновь неуверенно взялась за нож, словно собиралась продолжить свое занятие. Внимательно глядя на Дженнифер, она так побледнела, что, казалось, была близка к обмороку. – Пожалуйста, мадемуазель, расскажите мне все. И кто вы на самом деле? Зачем пришли?

Дженнифер, не глядя, дрожащей рукой нашарила стул и села. Отбросив со лба мокрые волосы, она в оцепенении уставилась на девушку. А та почти машинально дотянулась до бутылки, плеснула в стакан немного красного вина и передвинула его по столу. Дженни с жадностью выпила. Терпкий напиток подкрепил ее и словно растопил лед оцепенения, которым были скованы ее мысли и чувства.

– Я – Дженнифер Силвер, и я считала, что я твоя кузина, но теперь не знаю. Мне… Я… – Она вновь взглянула на свою собеседницу и нерешительно сказала: – Может быть, ты просто боишься признаться, что ты – Джил? Но ты вполне можешь доверять мне. Даже если за это время Бюсак впутал тебя в свои махинации… и… Да какое мне дело до них! Клянусь, я помогу тебе.

Бледное лицо девушки застыло, черты исказил страх. Она быстро сказала:

– Я вас не знаю. И не понимаю, о чем вы говорите.

– Тогда ты ее двойник, – прошептала Дженни, – а она умерла. И тогда ты – мадемуазель Лалли Дюпре, раз ты жива.

Девушка все так же испуганно глядела на нее:

– Как вы назвали меня? Еще какое-то имя? Вы, наверное, сошли с ума, вместе с вашими кузинами и…

Но Дженнифер вдруг вскочила со стула с радостным криком:

– Ну конечно! Какая я глупая! Мы же говорили, что не может быть второй такой же, как ты! – Она подошла к свету и распахнула грязные полы своего плаща. – Мари Бюсак! Мадам Бюсак, скажите, какого цвета мое платье?

Девушка взглянула на нее как на сумасшедшую:

– Я… я не понимаю. Вы определенно сошли с ума!

– Нет, ответьте только на один вопрос, и, если вы ответите правильно, я уйду. – Она подняла влажный подол ближе к свету. – Какой это цвет?

Серые глаза смотрели растерянно. Прямые брови сошлись к переносице.

– Мне… мне кажется, серый? Бежевато-серый?

Слезы обожгли глаза Дженнифер и покатились по щекам. Она сказала потрясенно:

– Нет. Нет, вовсе нет. – Опустив голубой подол платья, она окоченевшими руками вытерла слезы со щек. Потом посмотрела на Джиллиан сквозь туманный свет лампы. – Я знала, что это ты. Я не могу оставить тебя, Джил. Почему ты мне не веришь?

Джиллиан напряженно смотрела на нее, она сгорбилась, поникла, точно силы покинули ее, и схватилась руками за край стола. Признаки болезненного страха резче проступили на ее лице. Вид у нее был совсем больной. Она сказала растерянно:

– Я не знаю… Я не могу… – Вдруг, точно в отчаянии, она обхватила голову руками. – Oh, mon Dieu, que j’ai peur! Je n’y comprends rien![31]

Дженнифер стояла не шелохнувшись. Потом сказала с глубоким вздохом:

– Зато я понимаю. – Она облокотилась на стол и склонилась вперед. – Мадам Бюсак, вы ничего не помните, да?

Джиллиан все еще сидела, обхватив голову руками. Она слегка кивнула.

– Вы не знаете, давно ли вы живете здесь?

Опять легкий кивок.

– Когда вы поженились?

– Мы… около года назад. Но зачем вам знать?

– Это он так сказал?

– Да, – тихо ответила она.

Дженни закусила губу, голос ее стал еще мягче:

– Но ведь вы не помните вашей свадьбы, мадам Бюсак?

Джиллиан подняла голову:

– Нет, мадемуазель, это было до…

– …До аварии, – тихо закончила Дженнифер. – Да?

Их глаза вновь встретились над потрескивающей лампой. Изумленные и растерянные глаза Джиллиан были по-детски чисты, словно все прошлое стерлось из памяти девушки.

В комнате воцарилась тишина.

Почувствовав некоторое облегчение, Дженнифер судорожно вздохнула и выпрямилась. Наконец-то все встало на свои места. И вывод напрашивался сам собой – при всей его простоте и невероятности.

Она должна увести Джиллиан. Безусловно, теперь нельзя оставить ее у Бюсака, даже если в его намерениях нет ничего плохого. Двух мнений быть не может: Джиллиан больна. Надо как-то убедить ее, заставить поверить. Дженни заглянула в глаза Джил, ставшие вдруг такими жалобными и растерянными.

– Тогда вы должны позволить мне вспомнить за вас, Мари. Все, что я говорила, – правда. Я ваша кузина, но сейчас не это главное. Вы должны довериться мне. Не бойтесь Бюсака. Если мы успеем скрыться…

– Но я и не боюсь его. А вот полицейские…

– Почему ты боишься их? Ты ни в чем не виновата и не должна расплачиваться за его дела.

Джиллиан зажала побелевшие руки в коленях.

– Нет, виновата. Они ищут меня. То дело в Бордо…

– Значит, он сказал тебе, что ты замешана в ограблении, да? Полагаю, он сказал это, только чтобы убедить тебя держаться подальше от людей… Я, кажется, все поняла.

Она обежала вокруг стола и в волнении положила руку на плечо Джиллиан.

Вдруг снаружи донесся какой-то шум, и Джиллиан обернулась. Порыв ветра ударил в ставень, и тут же, точно эхо, раздался другой стук, от которого сердце Дженнифер отчаянно забилось. Это был уже не ветер.

Подхваченная ветром дверь с шумом захлопнулась.

– Eh bien, mademoiselle?[32]

В кухне настала мертвая тишина, даже гроза за окном, казалось, утихла. Потрескивало полено в камине, мерно тикали часы, тихо пела лампа, но все эти тихие звуки лишь подчеркивали напряженность тишины. Дженнифер отпустила руку Джиллиан и попятилась, увидев гнев, загоревшийся в глазах Бюсака.

– Зачем вы вернулись? – спросил он злобно.

Дженнифер протянула руку:

– Пьер…

Ее обращение не было услышано, Бюсак стоял у дверей и не спускал с нее глаз.

– Что вы здесь делаете? И что вы тут наплели моей жене?

Она чувствовала себя неуверенно, но постаралась ответить как можно смелее:

– Вы прекрасно знаете что. Она моя кузина, Джиллиан Ламартин. А что дальше, месье Бюсак, вы сами знаете.

– Ерунда, – грубо сказал он. – Пусть она вам скажет…

– Что она может сказать? Вы отлично знаете: она ничего не помнит. Но я готова доказать, что она моя кузина.

Услышав это, Бюсак резко шагнул вперед, и глаза его загорелись недобрым огнем.

– Неужели? – заговорил он вкрадчиво. – Значит, вы решили подняться к нам… Вы одна, мадемуазель?

Она облизнула сухие губы.

– Я… нет, я…

– Где же ваш приятель? – продолжал он. – Или вашему англичанину хватило дневного разговора?

Джиллиан стояла, опершись на край стола, и озадаченно слушала их перепалку. Видя, что Дженнифер не отвечает, она тихо сказала:

– Он придет сюда…

Дженни испуганно попятилась, но Бюсак только рассмеялся:

– Пусть себе приходит.

– С полицейскими. Сейчас. Скоро, – договорила Джиллиан.

Бюсак взглянул на Дженнифер, зло прищурив глаза:

– Значит, он отправился за полицией?

– Конечно! – с вызовом сказала она. – И отправился сразу, как только мы ушли отсюда! А на что вы рассчитывали? Вы просто глупец, месье Бюсак, если думали, что мы оставим все как есть.

– Ну нет. Не так уж я глуп. Я учел эту возможность. Но по средам, мадемуазель, полицейских найти не просто. У Аристида выходной, и он уехал на своем драндулете в Лу поиграть в пелоту. Вашему приятелю предстоит дальняя дорога. Он ведь шагает на своих двоих?

– Существует телефон! – резко сказала Дженни.

– А еще – грозы, – с удовольствием подхватил Бюсак. – Корантен сказал мне, что линия с трех часов не действует.

Улыбаясь, он заглянул ей в глаза, и то, что он прочитал в них, окончательно привело его в хорошее настроение. Она хотела что-то сказать, но передумала и лишь беспомощно развела руками.

Должно быть, ее удрученный вид тронул Джиллиан, и она, выйдя из своего апатичного состояния, обернулась к Бюсаку и коснулась его руки:

– Пьер… О чем ты, Пьер? Я окончательно запуталась. Она говорила, что знает меня, что я ее кузина. Что все это значит?

И она устремила на него такой растерянный и жалобный взгляд, что Дженнифер захотелось плакать.

Словно желая защитить, Бюсак нежно накрыл ее руку своей. Его голос и взгляд потеплели. Дженнифер, хотя и была готова к чему-то подобному, поразилась этой внезапной и полнейшей перемене. «Пожалуй, – подумала она, – я верю, что этот человек любит ее. Потому он и не захотел принять предложение Стивена. И сейчас я тоже пытаюсь отнять ее у него… О боже, помоги мне. Что же делать?»

– Все это ерунда, ma mie[33]. – Его голос звучал мягко и успокаивающе. – Она сама все перепутала, вот и принимает тебя за другую. Я же сказал тебе, кто ты. Здесь твой дом.

– А ее кузина…

– Умерла. Умерла, понимаешь? – Он поглаживал руку девушки, но при этом обращался не к ней, а к Дженнифер. – Ее кузина – та женщина, что умерла в монастыре. Я рассказывал о ней. Помнишь?

Дженнифер не выдержала:

– Мари! Послушайте меня!

– Замолчите, вы! – вскипел Бюсак.

От мягкости не осталось и следа, он был так взбешен, что Дженни, невольно отпрянув, умолкла. Он склонился к Джиллиан, вновь нежно взяв ее за руку. Голос опять стал проникновенным и чрезвычайно убедительным.

– Ma chére[34], ты слышала весь этот разговор про полицию? Это правда. Вспомни, что я говорил тебе. Они ищут нас после ограбления в Бордо. – Она молча кивнула. – Видимо, сумели выследить. Эта девушка и ее англичанин пустили flies[35] по нашему следу. Вот почему нам надо бежать. Я ничего не говорил тебе, чтобы не пугать раньше времени. Но теперь нам надо уходить как можно скорее. – Он улыбнулся ей, погладил ее руку и отпустил. – Надо спешить. Время еще есть, но чем быстрее мы соберемся, тем лучше.

– А что будет с ней?

Он улыбнулся и Дженнифер, но по-другому. В свете маленькой настольной лампы он казался огромным – здоровый, самоуверенный красавец-самец, чья вытянувшаяся по стене тень подчеркивала замкнутость маленькой комнаты. Его голос стал совсем тихим:

– Она сует нос не в свои дела. Пожалуй, ей не так легко будет выпутаться…

Джиллиан взволнованно обернулась к нему:

– Ты не сделаешь ей ничего плохого, Пьер?

Не отводя глаз от Дженнифер, он сказал:

– О нет. Я не обижу ее…

Но взгляд Бюсака говорил об обратном.

Дженнифер воскликнула в отчаянии:

– Мы говорили вам: нас не касаются ваши дела. Мы не хотим вмешиваться. Все, что нас интересует, это безопасность моей кузины и…

Он грубо оборвал ее:

– Вы маленькая дурочка, ваша кузина мертва, и чем скорее вы усвоите это, тем лучше для вас. А что касается моей жены, я сам позабочусь о ее безопасности.

– Куда вы отвезете ее?

– Это мое дело. – Он повернулся к жене. – А теперь хватит глупостей, нам пора. Ты готова, Мари?

Она кивнула.

– Корантен одолжил мне мула. Он в сарае. Сумеешь оседлать? Отлично. Побыстрее, если можешь. Захвати фонарь.

Она послушно направилась к дверям, бросив тревожный взгляд на побледневшее лицо стоящей у камина Дженнифер, и спросила Бюсака:

– Ты скоро?

– Да-да. Иди же, не теряй времени.

Дверь хлопнула. Язычок пламени метнулся в прозрачном шаре лампы и снова выровнялся. Дженнифер сказала дрожащим голосом:

– Месье Бюсак, пожалуйста, послушайте… Пожалуйста, подождите…

– Eh bien?[36]

Он снял плащ с вешалки в углу комнаты и, встав так, чтобы не дать Дженнифер проскользнуть к двери, стал торопливо распихивать по карманам свертки с едой.

Она постаралась успокоиться.

– Теперь вам незачем врать, месье Бюсак, нас никто не слышит. Скажите честно, вы ждали той ночью Лалли Дюпре? Вы знали, как она выглядит?

Он помолчал, явно не желая вступать в разговоры, но потом коротко бросил:

– Нет.

– Значит, вы и донья Франциска оба считали, что эта девушка, которую вы называете Мари, и есть Лалли Дюпре. Но и после моих вопросов донья Франциска быстро догадалась, кто живет у вас. Когда я попросила ее описать внешность умершей, она описала Джиллиан, то есть Мари. Донья Франциска обо всем догадалась и прибежала сюда прошлой ночью, чтобы сказать вам, что если и прежде было глупо не отправить вашу… гостью… в Испанию, то теперь, когда выяснилось, что Мари в действительности мадам Ламартин, держать ее здесь равносильно самоубийству. Вы же знаете, я следила за доньей Франциской и все слышала. Но тогда, месье Бюсак, вам должно быть понятно то, что произошло в ночь аварии.

Он пристально посмотрел на нее:

– И что из того?

– Ничего, – сказала Дженнифер, – кроме того, что я говорю правду, и мы оба это знаем.

– Ну да, – равнодушно сказал Бюсак, – вы говорите правду.

– Тогда, ради бога, поверьте, что я не собираюсь вмешиваться в ваши личные дела. Вы же видите, она вряд ли выдержит такое путешествие. Придумайте какую-нибудь причину, вы же можете, и отпустите ее со мной.

– Черт возьми, неужели до вас не доходят мои слова? Я хочу, чтобы она была со мной.

– Но вы не имеете права…

– Она моя жена.

– Да?

Он бросил на нее взгляд исподлобья:

– Что вас не устраивает?

– То, что она появилась здесь всего три недели назад. Видимо, во время аварии она ударилась головой и потеряла память. По ее словам, вы поженились около года тому назад. Зачем вы обманываете ее, месье Бюсак?

Немного помолчав, он спокойно сказал:

– Хорошо. Хотите услышать, слушайте. А могли бы уже и сами обо всем догадаться. Так вот, Марсель Дюпре заплатил мне солидную сумму и поручил тайно переправить Лалли Дюпре в Испанию. Мы договорились встретиться с ней в ущелье за Гаварни, то место называют Хаосом. Было условлено, что она попросит некую мадам Ламартин подвезти ее. Той ночью я спустился в ущелье на своем муле, но никого не нашел. Подождав немного, я двинулся вдоль реки и обнаружил разбитую машину. Рядом с машиной лежала она, Мари. Должно быть, настоящую Лалли Дюпре я в темноте не заметил. Сначала мне показалось, что девушка возле машины мертва, но потом я понял, что она просто потеряла сознание. Я порылся в ее сумочке, хотел узнать, кто она. Но там не было документов, поэтому я решил, что она и есть Лалли Дюпре. Ее внешность достаточно хорошо совпадала с описанием, которое мне дали. Тогда я подумал, что, по всей видимости, мадам Ламартин забрала свои вещи и пошла за помощью. Я понял, что Лалли надо спрятать как можно скорее, пока никто не пришел, и, кроме того…

Не прекращая рассказа, Бюсак продолжал собираться в дорогу. В плаще он выглядел еще внушительнее, чем прежде. Он шагнул к столу, уперся в него кулаками и, подавшись вперед, устремил на Дженни потемневший горящий взгляд.

– Она лежала на траве, освещенная тусклым светом, волосы растрепались, одежда разорвана. Она была очаровательна и возбуждала желание. – Он слегка оскалился. – Я хотел ее, только и всего. Можете вы это понять, бледная англичаночка? Да, я хотел ее. – Его потемневший взгляд продолжал сверлить Дженни. – Короче, я забрал ее и привез сюда. А утром мы услышали о другой женщине, появившейся в монастыре. Это могло иметь нежелательные последствия, ведь если бы все шло как задумано, то к утру я бы уже переправил девушку на ту сторону, и никто бы не мог доказать, что она была у меня. Но в ее состоянии о таком путешествии нечего было и думать. Тут судьба мне улыбнулась. – Он мрачно усмехнулся. – Все устроилось само собой. Женщина в монастыре оказалась неразговорчивой. Эта женщина, то есть Лалли, должно быть, удивлялась, почему полиция не разыскивает попутчицу, которую она, забрав ее документы, оставила умирать возле машины. Но задавать вопросы было рискованно, уж слишком ей не хотелось расставаться с готовой «ксивой». Если бы Лалли знала, что эта сеньора у меня… Но об этом не знал никто. – Он помолчал. – В общем, на всякий случай она хранила молчание. Я-то думал, что Лалли просто забыла о попутчице. Болезнь скрутила ее быстро, и она умерла. Опять-таки удача.

– И еще большая удача, – неприязненно сказала Дженнифер, – что моя кузина потеряла память?

– Именно так. Иначе она вряд ли осталась бы со мной. Когда я обнаружил, что она ничего не помнит, то, естественно, обрадовался еще больше. Теперь она не рвалась в Испанию. Я сказал ей, что она моя жена, Мари Бюсак. Даже если в городке ходили какие-то разговоры, она-то не покидала фермы, вот все и шло гладко.

– И еще вы сказали ей, насколько я поняла, что она замешана в ограблении банка в Бордо?

– Конечно. Мне надо было как-то объяснить ей, почему нельзя уходить с фермы. Хотя я-то думал, что так оно и было. Об убийстве я не стал упоминать. Рассказанного мной было достаточно, чтобы убедить ее остерегаться посторонних взглядов, но недостаточно, чтобы ей захотелось совсем сбежать. Когда же стало понятно, кто она есть на самом деле, я решил не говорить ей правды. Ведь тогда она бы оставила меня. А так она жила со мной, бог знает… Эта жизнь, должно быть, казалась ей тяжелой и странной, и, пожалуй, мое обращение было для нее непривычно.

Оторвавшись от стола, он расправил плечи и улыбнулся.

– Что, вы шокированы, mademoiselle l’anglaise? Вы, маленькая Снежная Королева, все вы одинаковы. У нее такой же взгляд… Меня он возбуждает. – Он улыбнулся еще шире. – Да нет, не пугайтесь. Сейчас не до того.

И, отвернувшись, он выдвинул ящик стола.

– Вы подонок! – потрясенно сказала Дженни.

Он вынул из ящика фонарик и сунул его в карман. Потом безразлично пожал плечами:

– Вы так считаете? А она относится ко мне довольно хорошо.

– Куда вы ее увезете?

Голос у Дженни охрип от волнения.

– Туда, где вам ее не найти.

– Вас выследят.

– Не выйдет, я ведь не доложу о своем маршруте. – Он едко усмехнулся. – Сама подумай, детка, если за всю жизнь я ни разу не нарвался на пограничников, так уж наверняка у меня есть тайная дорожка в Испанию.

– Вы идиот! – закричала Дженнифер. – Сегодня вам удастся уйти, но нельзя же прятаться вечно!

– А зачем? Испания – большая страна. У меня там друзья и деньги.

– Она поправится, – с горечью сказала Дженни, – и все вспомнит. Неужели вы думаете, что она согласится после этого жить с вами?

– Все возможно. Я хорошо к ней отношусь.

Она сказала в отчаянии:

– Вы безумец! Вам никогда не отмыть рук!

Он взъярился и вернулся к своей прежней манере разговора:

– Закрой рот, ты, маленькая дурочка! Неужели ты думаешь, что я рискнул оставить ее у себя только для того, чтобы теперь дать ей уйти? Побереги свой пыл, ты, малокровная англичаночка. Она поедет со мной.

– А я? – тихо спросила Дженнифер.

Он глянул на нее:

– Ты останешься здесь. Но я не позволю тебе шпионить за нами. Я сказал, что не обижу тебя, и так оно и будет. Но мне придется все же ограничить твою свободу, детка. Пройдет некоторое время, прежде чем они сообразят поискать тебя в сарае, а мы тем временем успеем уйти подальше отсюда.

Он снял со спинки стула моток веревки и направился к Дженнифер.

В это время наружная дверь домика отворилась. Глаза Дженнифер загорелись надеждой, она приоткрыла рот и затаила дыхание. Это была всего лишь Джиллиан, запыхавшаяся из-за штормовых порывов ветра, от которых разрумянились ее бледные щеки и оживились глаза.

– Мул готов, Пьер, – сказала она.

– Отлично, надевай плащ. Мы уходим.

Джиллиан прошла во вторую комнату. Бюсак двинулся вокруг стола, держа веревку наготове. Дженнифер отступала. Он уже было потянулся к ней, но она отскочила, обежала стол и, затаив дыхание, обернулась. Он выругался и ринулся за ней. Рука его почти схватила ее, но она вырвалась и опять отбежала. Этот кошмар напоминал детскую игру – страшные пятнашки вокруг освещенного стола, гонки с препятствиями вокруг маленькой лужицы света. Их тени, то вырастая, то уменьшаясь, метались по стенам и потолку. В тишине раздавался лишь шорох шагов, тяжелое дыхание и тихий стук часов, отсчитывавших в углу быстрые секунды. Но для Дженнифер эту дикую тикающую тишину пронизывал внутренний отчаянный крик: «Стивен! Стивен! Стивен!.. Он должен прийти, должен…»

Кошмарная игра продолжалась.

Бюсак, перегнувшись через стол и раскинув ручищи, опять попытался схватить ее. Дженнифер удалось увернуться от его цепких пальцев и отпрыгнуть. Потеряв равновесие, Бюсак повалился на стол. Лампа закачалась. В считаные секунды, пока он не поднялся, она бросилась по качающимся на полу теням к входной двери. Он схватил Дженнифер, когда ей оставалось только отодвинуть задвижку. Бюсак крепко прижал ее к себе и потащил обратно к столу. Задохнувшись от страха, она яростно отбивалась, колотя пятками по его ногам. Он выругался и поудобнее обхватил ее, прижимая ее руки. Сквозь пелену ярости до нее, как в тумане, донесся голос Джиллиан: «Пьер!» – и его отрывистый, почти грубый ответ:

– Иди, я скоро догоню тебя. Ты знаешь путь до водопада.

– А девушка?

– Не могу же я оставить ее просто так. Иначе она увяжется за нами. Давай, Мари, иди, ради бога…

– Ладно.

Дверь открылась. Ветер распахнул ее настежь. Дженнифер крикнула:

– Джиллиан! Не уходи!

Рука Бюсака грубо зажала ей рот. Дверь качнулась, ветер распахнул ее, принеся звук удаляющихся шагов.

Почувствовав, что Бюсак слегка ослабил хватку, Дженни резко дернулась. В слепой ярости она, как дикий зверек, вцепилась зубами в его ладонь. Он взвыл и, отдернув руку, стиснул ее еще сильнее. Все попытки вырваться оказались тщетными, одной рукой он крепко сжал Дженни, а второй, укушенной, повернул к себе ее голову. Наконец их глаза встретились.

В голове у Дженни помутилось от страха. Она увидела, что он смеется.

– Ну, Снежная Королева, – задыхаясь, проговорил Бюсак, – ты кусаешься, как маленький дьяволенок. Кто бы мог подумать! Жаль, нет времени отплатить тебе той же монетой.

Прежде чем она успела понять его намерения, он наклонился и поцеловал ее в губы.

Она попыталась крикнуть, потом тени закружились, в глазах у нее потемнело, и она безжизненно повисла в его руках.

Дженни очнулась, лежа на спине на чем-то вроде кровати. Еще не вполне придя в себя, она полубезумными глазами уставилась на низкий потолок, где то съеживались, то вырастали метавшиеся на сквозняке тени, которые отбрасывала лампа… Тиканье часов стало неестественно громким, расстроенному воображению Дженни оно показалось частой дробью, отдаленным топотом быстрых маленьких копыт…

«Джиллиан».

В голове прояснилось. Она резко дернулась и обнаружила, что не может поднять рук, что-то мешало. Все тело стало тяжелым, точно налитым свинцом: неподвижным и беспомощным… Наконец она все же поняла, что лежит, связанная, с кляпом во рту, в спальне.

Сначала ее охватила дикая ярость. Как посмели так с ней поступить! Веревки были затянуты не сильно, но узлы больно впились в запястья и лодыжки, а кляп во рту был просто невыносим: рот чем-то забит, а сверху повязан шарф, язык придавлен, в горле пересохло, и десны противно зудят. Вместо крика из груди вырвался лишь тихий стон, и Дженни в отчаянии устремила взгляд к полуоткрытой двери – оттуда в комнату проникала полоска света.

Сердце ее глухо забилось, глаза расширились, и она сжалась, наблюдая за Бюсаком.

Он стоял у косяка, отчасти заслонив своей темной фигурой свет. Бюсак не смотрел в ее сторону. Он стоял неподвижно, все его внимание было приковано к листку, который он держал в руке.

Письмо. Ей показалось, что она узнала оборванную кромку. «Должно быть, нашел в моем кармане…» Да, теперь она точно узнала пожелтевший листок.

Он читал записку Исаака Ленормана.

Ее охватила паника. К чему приведет это новое открытие? Теперь он имел часть, вернее, половину того письма, которым его шантажировала донья Франциска. Естественно, он поймет, что Дженнифер тоже прочла письмо. И он может подумать, что она знает, где спрятана вторая половина. Но раз он собрался уходить, то не все ли ему равно, о чем знает Дженнифер? И какое ему теперь дело до доньи Франциски? Дженни попыталась шевельнуться, и тело под веревками ожгло огнем; от страха она по-детски повторяла про себя с хрупкой надеждой: «Он сказал, что не обидит меня… Он обещал… Он ведь не такой уж плохой – разве его забота о Джиллиан, пусть даже из эгоистических соображений, не доказывает этого? Правда, он достаточно безжалостно вынудил Джиллиан стать его „женой“, но он раб своих страстей, абсолютно равнодушный к любым желаниям, кроме собственных, послушный лишь своим страстям. Он необуздан и упрям в своей ненависти… В ненависти?..» Она вспомнила, каким взглядом он смотрел прошлой ночью на донью Франциску, и вдруг почувствовала себя на удивление спокойно. Ненависть Бюсака, тлевшая и копившаяся долгие годы, вчера ночью достигла критической точки, точки взрыва… В сравнении с тем, что она видела вчера, его отношение к ней сейчас можно назвать почти добрым. Он не обидит ее. Ему просто надо было на время связать ее. Он так и говорил. Он не обидит ее… Не обидит.

Бюсак сунул письмо в карман и повернулся в ее сторону. Его тень вплыла и заполнила всю комнату. Он сделал шаг к кровати – тень взметнулась по стене, наискось пересекла потолок и замерла. Он остановился, прислушался.

Ветер фальшиво скулил снаружи, по камням прошаркали шаги.

«Стивен! – Беззвучный мысленный крик. И тьма, и ветер, казалось, отступили перед этим криком… – Наконец-то! Стивен!»

В дом кто-то вошел. Из своего темного угла Дженнифер не видела кто, но Бюсак на мгновение замер, как гончая, потом выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

Дверь не захлопнулась, а со скрипом качнулась назад и приоткрылась, полоса света вновь упала на дощатый пол. Дженнифер была видна часть стола, где все так же лежал оставленный Джиллиан хлеб, под лампой поблескивало стальное лезвие ножа, бутылка вина горела теплым рубиновым светом. За ножками стола мерцали язычки пламени на догоравших в камине поленьях.

Бюсак направился к двери и исчез из поля зрения Дженнифер. Поленья вспыхнули на сквозняке, взметнув искры. Входная дверь закрылась.

Она услышала, как Бюсак сказал:

– Вы? Уже? Зачем вы пришли в такую рань?

Он учащенно дышал, переводя дух после каждого отрывистого вопроса. Дженнифер услышала звук тихих шагов и шелест шелка.

Дженни нервно дернулась в своих оковах. Она совсем забыла… Невероятно, как она могла забыть о другом кошмаре, который подкрадывался к ней под покровом грозовой ночи. Раздался негромкий голос доньи Франциски:

– Ты дал ей уйти?

Слова звучали мягко, но по тону было ясно, что она безумно зла, поэтому Бюсак невольно занял оборонительную позицию. Он уклонился от прямого ответа:

– О ком вы говорите?

– Не притворяйся идиотом, я слышала стук копыт. Куда она направилась?

– Туда, где вам ее не найти, миледи.

Она немного помолчала.

– Ты собираешься выполнить мои требования?

– Я собираюсь делать то, что мне будет угодно. А сейчас уходите отсюда. Мне пора идти.

– Я останусь и подожду твоего возвращения.

Он возразил неторопливо, обдумывая слова:

– Тогда вам придется долго ждать. Я не вернусь.

– Что это значит? Нет, я дождусь. Постой! Идиот! Что ты задумал? Уж не намерен ли ты…

Он грубо оборвал ее:

– Не будем начинать все сначала. Довольно разговоров о дураках, глупости и моем исключительном идиотизме. Можете делать все, что пожелаете, но я ухожу. Теперь наши пути расходятся.

– Пьер Бюсак! Ты не можешь так поступить.

– Да? Прочь с дороги, не то мне придется убрать вас.

Ее голос вспыхнул яростью и презрением:

– Не смей прикасаться ко мне, болван!

Он рассмеялся и решил, видимо, нанести последний удар. В его наглом голосе прозвучало почти открытое торжество:

– Уж не хотите ли вы дождаться здесь полицейских?

– Полицейских? Здесь?

– Да, здесь.

Донья Франциска задохнулась от ненависти и прошипела:

– Английская девка…

– Верно.

Дженнифер услышала его шаги и замерла в своем темном углу в ожидании разоблачения. Но Бюсак просто подошел к столу. Его рука протянулась к лампе, чтобы прикрутить свет. Он бросил через плечо:

– Теперь вы уйдете наконец?

Но донья Франциска быстро пересекла комнату. Подол ее платья, шелковисто поблескивая, прошелестел мимо камина. Теперь Дженнифер могла видеть и ее. Испанка наклонилась через стол к Бюсаку. Ее лицо, освещенное снизу лампой, напоминало страшную маску: контрастные переходы от света к тени и зловещие провалы глазниц.

Она сказала, задыхаясь:

– Нет. Подожди. Ей действительно удалось что-то выяснить?

– Почти все, насколько я понимаю, – сказал он равнодушно.

– И обо мне?

– О да. Она была здесь вчера и подслушала весь наш разговор.

Она резко стукнула ладонями по столу. Нож слегка подпрыгнул, блеснув лезвием.

– А сегодня вечером она тоже была здесь?

– Да.

– И ты ничего не сделал с ней? Позволил ей уйти, чтобы она все разболтала?

Последовала пауза. Сталь холодно посверкивала возле тонких пальцев. Сердце Дженнифер отчаянно забилось, вся она задрожала мелкой дрожью. Темнота вокруг нее ожила и наполнилась пульсирующими волнами ужаса; казалось, те двое не могли не почувствовать этого. Наконец Бюсак, помедлив, ответил:

– У меня не было причин ее удерживать. Она уже успела все разболтать.

Испанка слегка вскрикнула и закусила нижнюю губу:

– Тогда… Мне тоже нельзя оставаться здесь. Я не желаю никаких дознаний. Я не могу. Понимаешь, не могу.

– Тем хуже для вас, – сказал он неприязненно. – О чем вы думали раньше? Не занимались бы вымогательством. Хотели прикарманивать половину моей добычи? А надо было остановиться и подумать о том, что ваша вина будет ничуть не меньше моей, донья Франциска, и что придет время, когда найдет-таки коса на камень!

Подойдя вплотную к столу, он наклонился в ее сторону, и его лицо появилось в поле зрения Дженни. На злобном грязном лице горели черные как угли глаза; этот взгляд она уже видела, с такой же лютой ненавистью Бюсак нападал на Стивена, но на сей раз в его лице не было страха или сомнения. Это явно был уже не тот дрессированный пес, которого донья Франциска привыкла держать на поводке, – это был злобный дикий зверь, уверенный в своей силе. Их взгляды встретились. Должно быть, испанка все поняла, потому что ее глаза удивленно расширились и она отступила, пораженная.

– Ты городишь вздор. Моя вина! Ее нельзя даже сравнивать с твоей! Просто я предпочитаю избежать судебного разбирательства. Я хочу сохранить то, что мне удалось приобрести на твои деньги.

Он хмыкнул:

– Да что вы говорите?

– Меня и пальцем не тронут! – злобно сказала она. – Вся моя вина в том, что я брала деньги у тебя, закоренелого преступника… убийцы, и употребляла их на благие дела! На общее благо! Я ничего не брала себе! Все пошло на храм Божий!

– Что ж, вполне возможно, но вам же было известно, каким путем я добывал деньги. Вы знали, что я помогал преступникам и убийцам избежать наказания. А вы помогали скрывать убийства, донья Франциска. – Он неприязненно улыбнулся. – И фактически это называется соучастием.

Ее ноздри задрожали, тонкие губы сжались в ниточку. Несмотря на все свои страхи, Дженнифер не могла сдержать острого чувства радости при виде замешательства и страха на этом лице. Донья Франциска вдруг резко подалась вперед:

– Тем не менее, Пьер Бюсак, это наша общая проблема. Коса еще может обойти камень! Я не собираюсь сидеть здесь в ожидании полиции, пока ты будешь разгуливать на свободе! Ты должен взять меня с собой! – Она перешла на тонкий свистящий шепот. – Я знаю дорогу. Мы пойдем вместе… В Испанию…

Последние слова были произнесены как-то печально, почти с надрывом.

Но Бюсак был явно не настроен принять предложение. Он расхохотался ей в лицо.

– Никогда в жизни! – отрезал он. Его рука снова потянулась к фитилю лампы. – Уходите. Я попусту теряю с вами время, а мне надо еще кое-что сделать перед уходом.

Испанка гордо выпрямилась, гнев и презрение снова засверкали в ее взгляде.

– Тогда иди, глупец! В самом деле, чего мне бояться? Я могу поклясться, что ни о чем не подозревала, и если брала у тебя деньги, то для твоего же блага – я пеклась о твоей душе. Да, начнется скандал, но он утихнет, и я… я ничуть не пострадаю! Тебя здесь не будет, а кто поверит этой бескровной английской девице?! – Полуопущенные веки поднялись, глаза сверкнули холодным блеском. – Но я увижу еще, как тебя выследят, Пьер Бюсак! Даже в Испании, мой милый, я доберусь до тебя! Там я еще кое-что значу! И я, и моя семья! Да, Пьер Бюсак, ты увидишь, что я еще могу кусаться!

В его голосе послышалась насмешка:

– Если вы имеете в виду письмо Ленормана, то считайте, что ваши зубы вырваны.

Донья Франциска спросила после паузы:

– Что ты хочешь этим сказать?

– А вот что.

Послышался шелест бумаги, и кто-то прерывисто вздохнул. Затем испанка быстро проговорила:

– Это только часть. Другая…

– Не сомневаюсь. Но кто поверит письму без подписи?

– Откуда оно у тебя? Отдай немедленно!

Ее рука метнулась к письму, но Бюсак отпрянул и рассмеялся:

– О нет! Даже не пытайтесь! Это мой пропуск на свободу, сеньора, и гарантия вашего хорошего поведения! И бросьте ваши испанские штучки. Иначе, предупреждаю, если попытаетесь преследовать меня, вам конец. А если собираетесь доказать, что были в полном неведении насчет истинной подоплеки моего ремесла – так мы называли это? – то вам лучше хорошенько подумать. Соучастие в убийствах, мадам! И есть свидетель, у которого хранилось это письмо.

– Оно ничего не доказывает! Оно мне не принадлежало!

– Вот как? А я думал, в монастыре-то знают друг о друге чуточку больше. Держу пари, кстати, что найдутся желающие копнуть поглубже там, где обнаружили это письмо.

Из ее горла вырвалось тихое шипение. Бюсак грубо расхохотался:

– Ну что, проняло наконец? А как там ваш маленький тайничок и ваши сокровища, ваше благородное величие, построенное на краденых деньгах… включая, конечно, половину денег Дюпре, будь они неладны, украденных, заметьте, из Бордоского банка. И что интересно, номера банкнот известны полиции!

– Нет!.. – почти беззвучно выдохнула донья Франциска.

Ее глаза были подобны двум зияющим черным провалам на сером лице.

– Да-да, мадам. Я сам только сегодня узнал. Корантен слышал об этом от Аристида Кельтона. – Он растянул рот в ухмылке. – Так не лучше ли вам поспешить к вашему тайничку, не дожидаясь, пока ищейки найдут его. Если, конечно, наша юная свидетельница еще не привела их туда.

– Нет!!!

От этого крика – нет, вопля – у Дженни похолодело в груди. Дыхание испанки стало отрывистым и учащенным. Она стояла в какой-то странной, застывшей позе, освещенное лампой лицо блестело от пота. В этой искаженной ужасной маске было нечто большее, чем страх и злоба. Дженни глядела на нее словно зачарованная, и в ее памяти всплыли слова, от которых она до сих пор отмахивалась, как от глупости. Одержимая дьяволом… Эта женщина, терзаемая демонами, была одержима той всепожирающей жаждой власти, в которой берут начало все человеческие трагедии. И сейчас ее мечта о власти ускользала, как песок между пальцев.

Ее пальцы…

Испанка, как слепая, шарила ладонями по столу. Правая рука коснулась лежащего рядом ножа. Все так же слепо она ощупала его, сжала… Нож вздрогнул в руке, полыхнул живым огнем.

Бюсак ничего не замечал. Он прикрутил фитиль лампы. Свет уменьшился, сжался до янтарного лучика и потускнел. Затем и его поглотила темнота, и комнатой безраздельно завладел свет камина. Мимо огня прошла черная женская тень, заслонив на мгновение красноватые отблески. Ножа не было видно.

Донья Франциска обогнула стол и подошла к Бюсаку. Изысканные шелка прошелестели в тишине. Она схватила его за руку.

– Ты не бросишь меня. – Ее неестественно хриплый голос был почти умоляющим. – Ты можешь взять меня с собой. Ты можешь…

– Вас? Убирайтесь ко всем чертям, сеньора. – И он рассмеялся. – Возможно, вечные муки уготованы и вам, и мне, но сейчас наши пути расходятся!

Он так грубо вырвал свою руку, что испанка едва не упала.

Пошатнувшись и вскрикнув, она ухватилась за край стола. Через мгновение раздался судорожный вздох, и она монотонно забормотала все тем же хриплым странным голосом тихие и неразборчивые испанские слова. Это заставило Бюсака повернуться к ней.

И тут донья Франциска бросилась на него. Две тени слились воедино, превратившись в бесформенную громаду. Что-то сверкнуло, в тишине послышался короткий звук, сдавленное проклятие, вздох – и тень разъединилась. Пьер Бюсак согнулся и, медленно опускаясь, упал к ее ногам.

Она долго стояла, не сходя с места, напротив камина, похожая на черную каменную статую. Затем чуть шевельнулась и, не меняя своей монументальной позы, посмотрела вниз. Кровавые отблески огня падали на ее лицо и пламенеющий в руке нож.

И Дженнифер видела все это…

Она видела слюну, ползущую, как слизняк, по подбородку доньи Франциски. Видела тонкие губы, приоткрывшиеся и напоминающие щель в стволе гнилого дерева. Видела эти глаза.

Испанка подняла голову и медленно огляделась. Ее взгляд задержался на двери, за которой лежала Дженнифер.

В этот момент штормовой порыв ветра громыхнул ставнями, по комнате прошел сквозняк, приоткрыв дверь в спальню. Пламя в камине разгорелось ярче, тени стали длиннее. Дверь скрипнула и приоткрылась шире. Теперь донья Франциска, казалось, глядела прямо на Дженни: безжалостные языки пламени мелькали, высвечивая ужас, застывший в глазах девушки. Полуживая, едва дыша, Дженни зажмурилась.

Дверь спальни скрипнула снова. Этот тихий одинокий звук словно поведал о пустоте, о покинутом доме, о мертвеце на полу и об одинокой женщине в скалистом ущелье.

Издав глубокий стон, донья Франциска повернулась и бросилась из дома.

Покинутый дом, мертвец на полу и одинокая женщина в скалистом ущелье… Если все, что произошло раньше, было похоже на кошмарный бред, то сейчас он превратился в реальность. Драма? Это определение с присущей ему хронической окраской существовало в другой жизни, где не происходит таких событий. А здесь произошли. И это была реальность. И она, Дженни, находится в ней – прямо сейчас, здесь.

Она лежала на кровати, сотрясаемая мелкой дрожью, тело казалось вместилищем боли, мозг оцепенел, взгляд, как загипнотизированный, был прикован к распластанному на полу телу убитого мужчины. Это была реальность. Неужели это случилось? С ней, с Дженнифер… Здесь и сейчас…

Она забыла о Стивене, о его многотрудной и чертовски опасной дороге из Лу; едва ли даже явились ей мысли о Джиллиан и о донье Франциске с ножом в руке. Она лежала, и ее захлестывали волны страха, в котором замерло даже время, и только часы в колодезном мраке комнаты, секунда за секундой, упрямо отсчитывали мгновения небытия.

Со скрипом, подобным жалобному писку мыши в норке под стеной, дверь еще немного приоткрылась. Полено в камине распалось надвое, взметнув желтовато-синий огонь, который осветил лежавшее на полу тело, она не могла оторвать от него взгляд. Дверь заскрипела снова, на этот раз протяжным громким скрипом, от которого по спине Дженни побежали мурашки. Отблески огня, точно пальцы, ощупывали тело убитого человека, и вдруг – она готова была поклясться – он пошевелился.

Он пошевелился.

Изо всех сил вытягивая шею, Дженни до боли в глазах пыталась хоть что-нибудь рассмотреть. Ее тело перестало дрожать и замерло. Она почти не дышала, охваченная новой волной паники. Все ее существо сконцентрировалось на простертом на полу перед камином теле.

Он шевелится.

Скованная ужасом, словно в ночном кошмаре, сознавая свое бессилие, Дженни не спускала с него глаз. Его сгорбленные плечи дернулись, голова немного приподнялась, потом шевельнулась рука – слабые попытки упереться в плиточный пол не удались, и рука упала, замерла, а затем медленно поползла по плитам и исчезла под черным телом, чтобы зажать рану, нанесенную ножом. Сквозь стиснутые зубы вырвался свистящий тяжелый вздох, тело скорчилось, точно еж, свернувшийся в клубок в минуту опасности.

Потом, словно почерпнув силы из какого-то неведомого источника, он, упираясь в пол другой рукой, медленно приподнялся. Казалось, бесконечно долго он, не двигаясь, опирался на локоть, потом мускулы спины судорожно напряглись, и он встал на одно колено, застонав от боли. Это почти лишило его сил – он дернулся вперед и упал бы снова, если бы не ножка стола, к которой он привалился плечом. Рука его инстинктивно ухватилась за край стола, он поднялся с неимоверным трудом и повалился на стол, сжав кулаки. Дженнифер даже прошиб пот при виде этого последнего титанического усилия. Из его груди вырвалось хриплое, прерывистое дыхание.

Он не двигался, лишь прижатая к раненому боку рука судорожно вздрагивала. Было слышно лишь его тяжелое, надорванное дыхание, слабое тиканье часов в углу и потрескивание дров в камине – все эти тихие звуки казались неизмеримо громче завывавшего за окном штормового ветра. Бюсак все еще стоял, опираясь на руку. Дженни неподвижно лежала и следила за ним, а ветер стучал ставнями и уносился в горы, в скалистые ущелья, словно черная месть, преследующая Джиллиан…

Пьер Бюсак поднял голову, медленно выпрямился, не отрывая руки от раны. Другая рука шарила по столу. Звякнула тарелка. Этот будничный звук показался сейчас Дженни на редкость странным. Наконец рука его замерла и сжалась. Он тряхнул головой, словно хотел отогнать мучительную сдавливающую боль. Потом с какой-то завораживающей сосредоточенностью взял нож и направился к двери в спальню.

Ночной кошмар вернулся. Как и прежде, она сжалась, следя за медленным приближением Бюсака. Правда, сейчас она уже была в том состоянии, когда страх действует как наркоз, она уже находилась за той гранью, где страх больше не властен. И Дженнифер вдруг с благодарностью осознала это. Она лежала совсем неподвижно, слегка приподнявшись, как бы навстречу надвигающемуся удару. Ее глаза уже ничего не видели. Это был конец.

Бюсак задержался на пороге, загородив свет. Его дыхание было частым и надсадным. Целую вечность, казалось, он стоял там тенью угрозы. Потом, с трудом собрав силы, двинулся вперед и, чуть пошатнувшись, перешагнул через порог.

Вдруг он повернул голову, будто к чему-то прислушиваясь. Дженни увидела, как в темноте блеснули белки его глаз. Потом его тень упала на нее. Она почувствовала, как его рука нащупала ее запястье. Он дернул за веревку, привязывающую ее к кровати, и перевернул Дженни на бок. Холодное лезвие ножа скользнуло по коже. Он старательно пилил веревку.

– Мари… – бормотал он. – Она пошла за Мари…

Перерезанная веревка упала на пол. Он просунул нож под веревки, стягивающие ее ноги, Дженнифер подняла онемевшие руки и поспешно вытащила изо рта ужасный кляп. Потом провела помятым языком по нёбу и почувствовала, как невыносимый спазм тошноты откатывает назад. Дженни начала растирать свои похолодевшие запястья.

– Она попытается… Мари… – бормотал Бюсак, глотая слова.

Он пилил веревку, но то ли лезвие было тупое, то ли руки его обессилели. Дженнифер попыталась сказать: «Давайте я сама», но ничего не получилось: из горла вырвался лишь тихий хрип. Она наклонилась, вынула нож из его вялых пальцев и живо рассекла вконец растрепавшуюся веревку, связывавшую ее ноги. Бюсак выпрямился.

– Мари… – снова произнес он и, пошатываясь, как пьяный, пошел назад в кухню.

Итак, она была свободна. Да и пролежала она здесь не очень долго, но это ужасное время, казалось, шло в другом измерении, где каждое мгновение тянется вечность. Руки быстро ожили, ноги еще покалывало, и все тело ныло, но, несмотря на головокружение, она встала с кровати и довольно уверенным шагом направилась за Бюсаком.

Он обернулся, держа в руке щербатую чашку, и Дженни почувствовала едкий запах бренди.

– Надо идти, – глухо сказал он. – Ты должна мне помочь. Я ранен. Проклятая испанка пырнула меня ножом. Ты поможешь мне. Держи.

Он с бульканьем налил в чашку еще бренди и протянул ее Дженни. Она, не раздумывая, сделала хороший глоток. Горькая жидкость обожгла раздраженный пересохший рот и огнем пробежала по телу. Она задохнулась, вздрогнула, выпила еще, и на этот раз алкоголь словно вернул ее к жизни – горячей и властной волной он проник во все клеточки ее тела, и оно запылало.

У Дженни перехватило горло, но ей удалось выдавить:

– Да. Она взяла с собой нож. Она невменяема и способна на все. Как идти? Объясните дорогу.

– Ты не найдешь… Только я знаю, как идти… Там нет дороги, я должен сам показать…

Его рука все еще зажимала рану в боку, лицо в отблесках света выглядело отрешенным и помертвевшим.

Дженни тихо всхлипнула:

– О господи… Куда она ранила вас? Дайте я посмотрю.

– Оставь, женщина, – отрубил он. – Сейчас не время.

– Не будьте дураком, в таком состоянии вам не пройти и сотни ярдов, – сказала она резко и усадила его на стул.

Бюсак не противился. Распахнув на нем плащ, Дженни оборвала промокшую от крови рубашку, в тусклом каминном свете казавшуюся густо-черной. Рана была небольшая, темная кровь медленно набухала в ней и вяло капала, словно капли воды, накапливающейся и срывающейся вниз из подтекающего крана.

За гранью, которую переступила Дженнифер, не существовало уже ничего, что могло вызвать шок. Быстро и хладнокровно, как будто всю жизнь обрабатывала ножевые ранения, она оторвала чистый кусок рубашки, смочила его бренди и осторожно, но тщательно обтерла края раны.

Бюсак не застонал от боли, только сжал кулаки.

– Ваш англичанин… – сказал он тусклым, невнятным голосом, в котором был все же оттенок иронии. – Теперь мы с ним могли бы договориться. Может, он… все-таки… достал транспорт.

– У него лошадь Луиса.

По его лицу промелькнула тень улыбки.

– Не очень-то далеко он ускачет на ней.

– Фуа, – коротко сказала Дженни.

Он сделал легкое удивленное движение.

– Фуа? Значит, он все же… мужчина.

– Вполне, – сказала Дженнифер сквозь зубы. – Он воевал, ему прострелили ногу, а другие воевали, сидя дома, делали деньги на беглецах, которых убивали.

Она выбросила пропитанный кровью и бренди лоскут в камин, и он вспыхнул живым голубым огнем.

На лице Бюсака проступило выражение изумления, которое стерло гримасу тревоги и боли. Дженни мельком взглянула на него с невольным уважением. Смелый зверь. Крысиный Король? Нет, пожалуй, Стивен ошибается. Человек проявлялся в нем все больше и больше…

– Уж лучше молчите, – сухо сказала она. – Надо беречь силы, они вам еще очень понадобятся.

Все с тем же изумленным выражением он сказал:

– Ладно, Снежная Королева… ладно. Возможно, в итоге тебе удастся заключить… не такую уж плохую сделку…

Она не слушала. Стоя на коленях и быстро оглядывая незатейливую обстановку кухни, она соображала, где взять что-нибудь, что могло бы служить повязкой. Ее чистый платок – отлично, его можно приложить к самой ране, но что же сверху? Взгляд Дженни пробежал по скатерке, расстеленной на краю стола; насколько она помнила, скатерка была довольно свежая. Дженни схватилась за уголок и, не раздумывая, потянула ее на себя, при этом чашки, ложки, куски мяса и хлеба смешались – она вытащила из-под них скатерть. Что-то из посуды полетело на пол, а Бюсак с поразительной ловкостью, прямо на лету, подхватил бутылку бренди.

Аккуратно и быстро она сложила скатерть, сверху положила чистый платок и с осторожностью мягко прижала к ране. Она почувствовала, как дернулось его мускулистое тело, но он только бросил: «Скорей!» – и с жадностью отхлебнул из бутылки.

– Шарф, – сказала Дженнифер. – У вас есть какой-нибудь шарф, чтобы привязать это?

– На двери.

Дженни пересекла комнату и на ощупь обшарила темный угол с развешанной по крючкам одеждой. Найдя шарф, она мигом обмотала им Бюсака и завязала концы. Он плотно запахнул плащ и тяжело поднялся на ноги. Освещенное огнем камина, лицо казалось очень суровым, но это было скорее выражение суровой сосредоточенности, а не злости. Он сделал шаг – довольно неловко, однако в Бюсаке снова уже чувствовалась та упрямая сила, которая могла загнать в угол боль.

Дженни тоже встала, подставила ему плечо, он оперся на него и подтолкнул ее к двери:

– Viens donc[37].

Они вышли в грозовой ветреный мрак, в глухую темень гор, туманно маячивших впереди.

Обогнув дом, они пошли в сторону круто поднимающегося пастбища по тропинке, мимо коровника. Грозу унесло к югу, но еще дул резкий северный ветер, он налетал порывами и порой швырял на землю водопады дождя. В вышине плыли рваные облака, открывая время от времени клочки звездного неба, и от них на землю лился слабый холодный свет. Но тропа была очень трудной, и если бы не фонарь, который они захватили, идти пришлось бы с черепашьей скоростью.

Когда они вышли на открытое пространство, от темного провала двери отделились две тени: собаки кинулись к хозяину. Дженнифер вздрогнула, но окрик Бюсака живо вернул собак на место.

– А она, – уже задыхаясь от быстрой ходьбы, спросила Дженни, – знает этот путь?

– Знает. Однажды я заболел… давно, она ухаживала за мной… вместе со старушкой-послушницей… та уже умерла. Это было, когда началась вся заваруха. Я тогда свалился в горячке и многовато болтал в бреду… А она, черт возьми ее душу, она слушала и запоминала… и пронюхала, чем я занимаюсь.

– И про письмо?

– Да. Ладно… береги дыхание, девочка. Иначе… нам не удастся… догнать ее.

Он на хорошей скорости одолел крутой луговой склон, о недавнем ранении напоминало лишь его надсадное дыхание и рука, которая то и дело инстинктивно прижималась к боку. Дженнифер не очень ловко карабкалась следом, сосредоточив все внимание на пляшущем впереди пятне тусклого электрического света от фонаря. Тропа была видна достаточно хорошо, но жидкая грязь, предательские мокрые камни и едва не сбивающие с ног порывы ветра в спину значительно затрудняли подъем. Раз поскользнулся и Бюсак. Он тут же выпрямился, но рана, видимо, с новой силой дала о себе знать. Он выругался, освещенное фонарем лицо исказила гримаса боли. Дженнифер замедлила шаг и вопросительно повернулась к нему, но Бюсак лишь произнес хрипло:

– Ничего, давай вперед…

Вперед… Пастбища кончились. Теперь вокруг высились лишь голые скалы, сплошной черной стеной они подпирали звездное небо и принимали на себя бешеные порывы ветра; страшные ущелья сбегались и разбегались, образуя адский лабиринт, гулкое эхо отлетало от мощных стен, разнося и усиливая шум штормовых ударов ветра и дождя. Постоянным фоном всему этому служило неумолкающее журчание воды. Сзади и спереди, в каждой расщелине и трещине журчали и клокотали потоки, свиваясь в белопенные канаты и завязывая бурлящие узлы на каждом скальном уступе.

Вперед… Свет фонаря, и без того неяркий, совсем потускнел. Дженни изрядно запыхалась, в боку сильно кололо, теплые струйки пота ползли по спине, на искусанных губах появился горьковато-соленый привкус. Но скорость они не снижали. Все сомнения были отброшены, никаких мыслей по поводу возможных результатов преследования не было. Донья Франциска, Джиллиан, потенциальная опасность самого Бюсака – все было вычеркнуто из сознания, в мыслях осталось лишь одно – вверх и вперед, вперед…

Они уже свернули с тропы. Бюсак уверенно нырнул вниз по каменистому бездорожью глубокой балки. Осталось позади поваленное дерево – преграда на их пути; ледяная вода в ручье доходила уже до колен, но раз здесь удалось пройти мулу, думала Дженни, они тоже выберутся. Бюсак безошибочно находил путь в темном коварном нагромождении камней.

Вскоре склон сделался круче, идти стало еще труднее, и Дженнифер поняла, что силы ее спутника иссякают. Только благодаря потрясающему терпению и выносливости он до сих пор шел так быстро. Подойдя к очередному уступу, который им надо было преодолеть, она увидела, как дрожит фонарь в руке Бюсака, и услышала отчаянные хрипы, вырывающиеся из его груди. Он согнулся, прижимая свободную руку к раненому боку. Ему все же удалось вскарабкаться на эту гигантскую ступень, и они продолжили мучительное восхождение.

Узенькая тропа, если ее можно было назвать тропой, петляла по крутому склону балки. Справа нависли уходящие ввысь отвесные стены, извилистая тропка привела на каменистую осыпь; камни скатывались у них из-под ног, постоянно напоминая о чернеющей слева пропасти, откуда доносился гул стремительного потока. Склоны защищали от сильного ветра, и только когда они огибали очередной выступ или входили в узкую расселину, ветер накидывался на них, сбивая дыхание и мешая идти.

Здесь, в ущелье, было все же относительно спокойно, в то время как наверху, среди скалистых хребтов, вовсю бушевала грозовая стихия – дождь и ветер переругивались друг с другом, гонялись от вершины к вершине, и эта дьявольская высокогорная гонка сопровождалась завываниями, которые порой вдруг возвышались до жалобного плача или скорбного стона. Небеса перестали грохотать, истратив весь запас электрических разрядов, но теперь рокочущий гром шел снизу, от полноводных горных потоков; в вышине ураганный ветер срывал и гнал по небу клочья туч, открывая взору роящиеся за ними звезды. Огонь, воздух, вода – три стихии слились во всем своем неистовстве, стараясь запугать и довести до изнеможения непрошеных гостей…

Пробираясь по узкому скользкому уступу, Дженнифер почти распласталась на скале, боясь оступиться. Только земля, твердая земля надежна… или это тоже иллюзия?

И тут она с испугом заметила, как дернулся фонарь в руке Бюсака, а сам он замер в напряженной позе. Из его груди вырвалось сдавленное восклицание:

– Sainte Vierge…[38]

Она мгновенно обернулась:

– Что случилось? Вы не можете идти?

Дженни проследила за его дрожащей рукой, указывающей на тускло освещенный звездным светом верхний край балки.

И тут она тоже услышала…

Сквозь грохот потока и завывания ветра она различила, нет, скорее почувствовала этот звук, и даже не звук, а вибрацию воздуха и дрожь самих гор – словно стены собора, откликнувшиеся на нижний басовый аккорд органа. Сам Хаос, четвертая стихия, земля подала свой голос и встала преградой на их пути.

Горы пришли в движение.

Второй раз за эту ночь Дженнифер очутилась в объятиях Бюсака, но сейчас она прижалась к нему по собственной воле и, дрожа, спрятала лицо у него на груди. Он тоже дрожал и, черпая в ней поддержку, приник к ней; его сердце стучало как сумасшедшее, грудь вздымалась под ее щекой.

Они стояли, прильнув друг к другу, и слушали, как нарастает и крепнет грохот обвала. Вот он достиг кульминации… начал угасать… и постепенно прерывистые гулкие раскаты заглушил рев потока, безраздельно завладев этой ночью.

Когда стихло последнее эхо ужасного обвала, Бюсак сказал каким-то чужим голосом:

– Там впереди… Мари…

– Месье Бюсак, что это? – Дженни подняла голову и почувствовала, что он тоже прислушивается. Его била дрожь, казалось, все тело стало одним большим сердцем. Она отстранилась от него и сказала: – Я слышала крик… Вон оттуда. Кто-то кричал!

Сквозь рев потока до них долетел слабый, но четкий перестук копыт.

– Мул! – хрипло сказал Бюсак. Он схватил ее за руку. – Там Мари! Ты уверена, что слышала крик?

– Да. Я слышала, кто-то вскрикнул.

С проклятием, напоминающим мольбу, он бросился по тропе, словно не было ни мучительного подъема, ни раны. Но вот он как будто оступился, пошатнувшись, уперся рукой в скалу и вдруг упал на землю. Дженни подбежала к нему. Бюсак сидел, привалившись к камню, тусклые звезды освещали его лицо, сведенное гримасой мучительной боли, он хватал ртом воздух, из груди вырывались ужасные хрипы. Взгляд его был опущен на руку, которая казалась совсем черной.

Все было ясно без слов. Не зная, что делать, Дженнифер попыталась подставить ему плечо. Но он покачал головой.

– Я… это конец… – еле слышно прозвучал свистящий шепот.

Бюсак внезапно осел и закашлялся, прижавшись лбом к мокрым камням. В отчаянии и ужасе Дженни силилась поднять его.

– Вы должны постараться! Нельзя задерживаться! Месье Бюсак…

Копыта процокали по скользким камням тропы. Она взглянула через плечо вверх и на фоне звездного неба увидела темный силуэт животного.

– Мул!

Она оставила Бюсака, и он снова поник и привалился к скале. Дженни выскочила на тропу и широко раскинула руки.

Мул трусил вниз по камням. Его голова была вскинута, уши прижаты, белки глаз поблескивали, точно он был охвачен страхом. Копыта выбивали искры. Он быстро спускался по крутому склону, выбирая дорогу и обрушивая вниз мелкие камни.

Дженнифер встала поперек дороги и – от растерянности по-английски – приказала:

– Стой!

Мул был совсем рядом. Услышав, как он фыркнул от внезапного испуга, Дженни поняла, что мул видит ее. Его передние копыта высекли искры из камней и уперлись в землю. Поскользнувшись и проскрежетав копытами по камням, он чуть не ткнулся мордой ей в грудь и осел на задние ноги.

Мул тут же попятился, мотая головой и фыркая, но Дженни крепко схватила повод и потащила мула туда, где лежал Бюсак. И поскольку в этих обстоятельствах ей даже не пришло в голову, что мула можно бояться, он послушно пошел за ней.

Бюсак лежал на том же месте, скорчившись у подножия скалы, прижимаясь щекой к влажным камням: Дженни намотала повод на руку, опустилась рядом и потянула его за полу плаща.

– Месье Бюсак! Вставайте! У нас есть мул! Сможете сесть на него, а? Месье Бюсак! О боже, помоги ему встать! – в отчаянии вскричала она.

Судорога пробежала по его телу. Он поднял голову и неуверенно потрогал лоб рукой. Похоже было, что он вот-вот потеряет сознание. Дыхание было едва уловимо. Туманным взглядом он посмотрел на Дженнифер, затем – более осмысленно – на мула. Он пригляделся к животному, облизнул пересохшие губы и сказал хриплым шепотом:

– Седло…

Дженни посмотрела на животное.

– Что вы хотите сказать? Что с седлом?

Бюсак, шумно, тяжело дыша, сказал:

– Подпруга ослаблена?.. Она должна была поднять стремена… и связать их… на шее.

– Да? Что это значит? Месье Бюсак…

– Неужели не понимаешь? Она… добралась до места. И послала его… назад. Это мул Корантена. Я одолжил его на время…

Голос отказал ему, и, неразборчиво выругавшись, он закашлялся.

– Да, но… – нерешительно начала Дженнифер и вдруг встрепенулась. – Поняла. Вы хотите сказать, что Джиллиан… что Мари добралась до места? Она не попала под обвал?

Он кивнул, дыхание со свистом вырывалось из его груди.

И значит, мул успел вернуться, камнепад и его не задел… Она взглянула вверх, на тропу.

– А крик, который я слышала, тот крик? Месье Бюсак, крик раздался по эту сторону обвала, я уверена… Крик и стук копыт были где-то рядом.

– Донья Франциска, – сказал он глухо. – Она могла попасть под обвал… Или мул… помчался от страха и напугал ее.

Дженни произнесла, подчеркивая каждое слово:

– По эту сторону камнепада…

Он с трудом приподнялся на локтях и привалился к скале.

– Слушай. – Он вытянул руку и с удивительной силой сжал плечо девушки. – У нас еще есть шанс. Ты должна успеть. Я не могу. Эта чертова мегера… Мне конец. – Его ожгло болью, рука на плече Дженни судорожно сжалась, речь стала отрывистой, но голос был твердым и четким. – Похоже, я знаю, где произошел обвал. Это место… ладно, не важно. Короче, это между нами и водопадом, и тропу, наверное, завалило. Мари успела пройти. Добравшись до водопада, она отправила мула назад. – Он умолк, не сводя упорного требовательного взгляда с Дженнифер. – А сеньоре придется карабкаться через завал или вернуться. В любом случае это как-то задержит ее. Ты должна первой дойти туда… Думаю, ты сможешь. Есть еще один путь.

– Рассказывай.

– За следующим поворотом… – Он сделал легкое движение головой в сторону тропы. Его пальцы впились в ее руку. – Налево… тропа уходит вниз между двух приметных скал. И доходит почти до воды. Спуск труднее, но короче. Если сможешь найти тропу, все будет в порядке.

– Вроде это не сложно. Тропа приведет к водопаду?

– Да. Послушай еще. – Он приподнялся, лицо искривилось от боли и напряжения. – Переход на испанскую сторону… там переправа – нечто вроде каменного мостика через водопад. Иди осторожно, и все будет в порядке. Но надо спешить. Из-за грозы… вода быстро прибывает, а при высокой воде переправу заливает.

Он притянул ее ближе, голос совсем ослаб.

– Уходите с ней. Ты должна успеть вовремя. Возможно, после вас вода поднимется и сеньора опоздает. Если нет, если не успеете вовремя спрятаться… Это опасное место.

– Да, – осевшим голосом сказала Дженни.

– Если эта мерзавка догонит вас…

– Ну?

Голос ее сорвался.

– То тебе… тебе придется убить ее, Снежная Королева, – сказал Бюсак, и его рука разжалась и упала.

Он еще дышал, но Дженни уже ничем не могла ему помочь. Она отпустила повод и вытащила нож из кармана плаща Бюсака. Карман был с левого бока, и ткань насквозь пропиталась теплой кровью. Но она даже не обратила на это внимания и вытащила нож.

Дженни сжала нож в руке, поднялась и, подтолкнув мула в сторону дома, почти бегом устремилась вверх по тропе, отчетливо различимой в ясном свете звезд.

Найти развилку оказалось несложно. Ответвившись влево, тропа крутыми зигзагами ныряла вниз по каменистому склону, наподобие причудливой, устроенной самой природой лестницы. С бесстрашием отчаяния Дженни во всю прыть устремилась по ней – казалось, ноги сами несли ее.

Маленькие деревца, закрепившиеся на склоне, поддерживали ее в наиболее опасных местах, она смело съезжала по глинисто-сланцевой осыпи, пока не упиралась в очередной скальный выступ, затем, развернувшись, как на повороте винтовой лестницы, сбегала к следующему повороту. Через короткое время она вся уже была в ссадинах и синяках, но боли не чувствовала и лишь благодарила судьбу, что до сих пор еще не сорвалась вниз. Зигзагообразными перебежками она мчалась по крутизне, точно мячик отскакивая от скал, и наконец очутилась на тропе, которая проходила по дну ущелья.

Может быть, проворные серны иногда и скакали здесь, однако сейчас их трудно было представить себе на этой тропке. Впереди причудливо громоздились скалы, но глаза Дженнифер уже привыкли к сумрачному освещению, и она умудрялась перемещаться с завидной ловкостью. Именно перемещаться – поскольку лишь изредка ей удавалось сделать шаг-другой без помощи рук; она пробиралась по самому краю обрыва над ревущим потоком, холодный воздух был пронизан светлыми водяными брызгами. За клокочущим потоком мощной стеной, черной и отвесной, вздымался левый склон ущелья. Прижимаясь к выступающим скалистым глыбам, Дженни продвигалась вперед по этой почти не существующей тропе.

Но совсем скоро исчезло даже слабое подобие дороги. Дженнифер остановилась, тяжело дыша, и в смятении огляделась по сторонам.

Земля, на которой она стояла, оказалась мягкой и рыхлой, ноги по щиколотку погрузились во влажную почву, усеянную острыми как бритва камнями. Она беспомощно окинула взглядом ущелье. Вверху и внизу немыми свидетелями недавнего камнепада громоздились камни, вывороченные вместе с пластами земли. Здесь полосой прошел обвал. Осторожно двигаясь по оползающему скользкому склону, Дженнифер вскоре вновь очутилась на тропе.

Отсюда начинался подъем, круто забиравший вверх по правому склону балки, высокие уступы терялись в темноте, откуда доносился непрерывный шум невидимого водопада. На этой дикой скальной лестнице вполне можно было свернуть себе шею, но Дженни с отчаянным упорством карабкалась вверх, и в ее мозгу билась одна мысль: скорее! скорее! Она не замечала ни ссадин, ни ушибов, ни сорванного дыхания, казалось, этот ночной кошмар никогда не кончится и она будет вечно бежать в черном ущелье.

Неожиданно после очередного поворота, на последнем витке серпантина, перед нею предстал водопад.

Здесь ущелье делало резкий поворот к западу, в его отвесные глубины не удавалось проникнуть даже штормовому ветру. Единственным звуком был могучий грохот воды, единственным ветром – ветер от водной лавины, которая брала начало неизвестно где и обрушивалась с высоты сотен футов блестящим пенным водопадом.

Дженнифер стояла у края площадки, прижавшись к скале, и ей вдруг почудилось, что шумный поток изливается прямо с ночного неба. Затем по своеволию грозного ветра облака вдруг раздвинулись и в небе появилась сияющая луна. Перед изумленным взором девушки предстала невероятная картина: громадный серебряный диск, с грохотом низвергающий на землю пенные седые струи.

В лунном свете ущелье сразу резко разделилось на черное и белое. В вышине вздымались черные монолиты холодных скал, спереди такой же монолитной стеной маячил высокий скалистый барьер, через который белым пушистым ковром переливался поток. Место было непроходимым – и справа, и слева, и впереди.

Но тут она разглядела, что чуть выше виднеется еле приметная переправа – цепочка камней, перекинувшихся через ущелье. В неверном лунном свете это казалось почти нереальным. Дальше бурлила стремнина, неугомонный снежный поток в бешенстве бился о выступы скал, ворочал камни и наконец, сплетаясь в сотни кипящих струй, нырял в черную бездну на дне ущелья.

Дженнифер снова огляделась. Да, вот она – переправа. Впереди, возле входа на чертов мостик, колебалось над краем тумана от водяных брызг пятнышко света. Фонарь. Его неясный ореол чуть покачивался, и брызги воды то усиливали, то приглушали его желтоватый свет.

Она там. Джиллиан там. Она ждет.

Благословляя судьбу, Дженнифер побежала вперед, чувствуя на губах соленые капли пота и слез.

Теперь Дженни осталось преодолеть последний отрезок пути, выводивший туда, где начиналась переправа. Только тут она сообразила, что абсолютно не подумала, как объяснит Джиллиан свое появление.

В последний раз Джиллиан видела ее на кухне домика во власти разъяренного Бюсака. Для нее Дженни была только пособницей полиции, которая хочет помешать им бежать из Франции. Как Джиллиан воспримет ее появление? Надо убедить ее, что планы Бюсака изменились.

Переводя дух, Дженни прислонилась к скале и глянула вперед. Камни блестели в лунном свете, как отполированные, обманчиво удобные ступени вели прямо к водопаду, подобно лестнице Иакова[39], приставленной к луне…

Она вытерла рукавом горящее лицо, словно пыталась отогнать фантастические видения, которые теснились в ее голове, и, не упуская из виду пятнышка света от фонаря, начала заключительную стадию подъема.

Огонек был на прежнем месте и все так же слегка покачивался, – наверное, Джиллиан держала фонарь в руках. Но все же он был на прежнем месте. Джиллиан спокойно ждала Бюсака. Испанка еще не добралась до нее. Итак, все в порядке… Но, боже, как убедить недоверчивую Джиллиан, что им надо перебраться через водопад, не дожидаясь Бюсака? Как уберечь ее от опасности, о которой она даже не подозревает?

Перенапряжение сил и ужас, через которые прошла Дженни, предельное физическое напряжение начисто лишили ее способности связно мыслить. Чуть не плача, она одолела последние футы и вдруг осознала одну простую истину, со всеми вытекающими из нее последствиями.

Бюсак не сможет увести Джиллиан в Испанию. Он уже мертв или умирает. Одно, по крайней мере, ясно: Бюсак выведен из игры. Но партия еще не кончена, в игру вступила испанка. Сейчас надо просто спрятаться вместе с Джиллиан, а когда донья Франциска перейдет на ту сторону водопада, спокойно спуститься вниз за помощью; тогда они наконец вернутся в нормальную жизнь и – в Англию… И совсем не обязательно переходить этот чертов мост. В глубинах изрезанного скалистыми расщелинами темного ущелья с легкостью могло бы спрятаться целое войско. Надо только придумать какую-то сказку для Джиллиан.

Она вскарабкалась на последний уступ и, пошатываясь, побежала на свет фонаря. Джиллиан поставила фонарь на землю у самой воды – его желтоватое ровное сияние отражалось в грязной лужице. Каскады водяных брызг то и дело взрывались над скалами и вспыхивали над фонарем искрящимися хвостами комет. Джиллиан не было видно.

Свет падал как раз на тропу, по которой должна была прийти донья Франциска, и Дженнифер, бросившись на колени, попыталась закрыть фонарь своим телом. От нависающей темнотой стены отделилась черная фигурка, и сквозь грохот водопада послышался звонкий голос Джиллиан:

– Quoi donc, mam’selle?![40]

Дженнифер неловко схватила фонарь и торопливо произнесла:

– Быстрее, мадам Бюсак! Погасите огонь. Мы должны спрятаться!

– Но как вы оказались здесь? Пьер говорил…

– Пьер придет позже. Его задержали. Он послал меня предупредить вас. Поймите, я вам не враг. Мы все выяснили с ним после вашего ухода. Я только хочу помочь. Скорей погасите фонарь, погасите!

В ее тоне, выражении лица и отчаянно трясущихся руках было, очевидно, что-то такое, что убедило Джиллиан лучше всяких слов. Джиллиан прикрутила фитилек. Теплый свет мигнул и потух в холодном контрасте лунной белизны и горного мрака.

– Где же Пьер? – взволнованно спросила Джиллиан.

– Пока задерживается. Сейчас нам надо спрятаться, а потом пойдем к нему вниз… Мы…

– Он в опасности?

– Да, – честно призналась Дженни. – Нам придется вернуться. – Она взволнованно схватила кузину за руку. – Надо скорее найти укрытие. Пойдем!

Джиллиан сразу повернулась к расщелине, в тени которой скрывалась раньше. Благодарная судьбе за ту легкость, с которой Джиллиан приняла ее рассказ – да и не рассказ вовсе, – Дженни судорожно всхлипнула и, подхватив фонарь, последовала за девушкой. Джиллиан обернулась и протянула ей руку.

– Viens donc, – сказала она. – Подняться можно здесь…

Вдруг она замерла в напряженной позе, глядя куда-то за спину Дженнифер.

Дженнифер обернулась.

Там, где прошел камнепад и громоздились завалы, откуда-то сверху посыпались мелкие камни. Затем в пятне лунного света появилась быстро скользящая черная тень, ее очертания казались бесформенными и стертыми от взмахов темного плаща.

– Это Пьер! – воскликнула Джиллиан и вновь выбежала на залитую лунным светом площадку.

Все, что произошло дальше, Дженнифер понимала уже очень смутно.

Отбросив с грохотом покатившийся фонарь, Дженни ринулась вперед. Она видела, как меняется освещенное луной лицо Джиллиан: нетерпеливое ожидание сменилось недоумением, которое перерастало в тревогу, страх, ужас. Похожая на гигантскую зловещую летучую мышь, со сверкающим в руке ножом, по каменистой осыпи спускалась донья Франциска. Увидев Дженнифер, она закричала:

– Вы! Я так и знала! Опять вы!

Она стремительно ринулась вниз по скалистым уступам, точно хищная черная птица на добычу. Джиллиан тихо вскрикнула от страха, повернулась и уверенно побежала через водопад, словно узкая переправа, черная гряда камней, влажно поблескивавших в неверном свете, была широким проспектом, залитым полдневным солнцем. Дженнифер, не задумываясь и не отдавая себе отчета в том, что делает, бросилась следом.

Водяная стена оглушительно грохотала, срываясь в ревущую черную бездну… Сама переправа была лишь скалистой грядой, появившейся здесь, скорее всего, в результате какого-то случайного обвала. Она, казалось, дрожала под напором воды, вздыбленные черные камни предательски поблескивали, окруженные ореолом взлетающих брызг.

По этому дьявольскому мостику и скользили сейчас Джиллиан и Дженни. Полпути было уже пройдено, они балансировали в зыбком пространстве среди густых облаков кружевных брызг, подсвеченных лунным светом. Черная тень скалистой гряды дрожала, словно темная радуга. Стоял оглушительный грохот. Наверное, от страха им казалось, что вода подступает все ближе и ближе. Чуть не каждую секунду огромным сияющим веером на них обрушивались холодные фонтаны брызг. Пенные кипящие струи перевитыми канатами падали вниз и бились у основания, как кружевная блестящая бахрома, вскипавшая в глубине радужной мглой. Вода подступала ближе, заливая камни. Им осталась последняя треть пути. Джиллиан карабкалась вверх по гладкому и мокрому камню, а Дженни, поджидая, пока она влезет, оглянулась назад.

Донья Франциска все еще стояла на берегу, вероятно обескураженная зрелищем жуткой переправы. Она кричала что-то, чего нельзя было разобрать в шуме, но не делала ни шагу.

Вдруг за спиной Дженнифер раздался, заглушаемый ревом воды, слабый, как эхо, крик.

Она резко повернулась и увидела, что Джиллиан, уже забравшаяся на крутую спину валуна, поскользнулась, отчаянно взмахнула руками и упала навзничь к ногам Дженни. Она безжизненно лежала между двух камней, и голова ее беспомощно поникла.

Дженни, опустившись, потянула Джиллиан за плащ.

И тут услышала долетевший с берега громкий смех. Она обернулась.

Донья Франциска ступила на мост. Черный оскал рта зиял на ее белом лице. Подобрав подол, она осторожно шагала по камням.

Темная каменная осыпь на берегу вдруг ожила, от нее отделилась еще более темная фигура и устремилась вниз, обгоняя стайки прыгающих по склону камешков. Послышался сдавленный, задохнувшийся крик. Мужчина спрыгнул с отвесного откоса на площадку и рванулся вперед; несмотря на легкую хромоту, он летел как ветер.

– Стивен!

Шум воды унес крик Дженнифер. Словно это была все та же безмолвная отчаянная мольба, но на сей раз ее желание осуществилось…

Он тоже что-то кричал. Этот крик, отражаясь эхом от скал, прорвался сквозь рев потока.

Донья Франциска уже успела сделать несколько робких шагов по мосту, но теперь остановилась и начала осторожно поворачиваться в сторону Стивена. Внезапно налетевший вихрь рванул черное облачение, она пошатнулась и взмахнула руками, чтобы сохранить равновесие. Подхваченные ветром, затрепетали рукава, подол платья отяжелел от влаги и плотно облепил ноги. В три гигантских прыжка Стивен пересек освещенную луной площадку и остановился у переправы.

Теперь Дженни наконец услышала, что он кричит.

– Вернитесь, вы с ума сошли! Вернитесь!

Но донья Франциска, с зажатым в руке ножом, повернулась и, забыв про всякую осторожность, побежала по камням в сторону девушек.

Стивен был проворнее. В одно мгновение он оказался на мосту и устремился за ней. Испанка слегка оступилась, бросила взгляд в его сторону и пошла дальше. Насквозь промокший тяжелый шелк облепил ее тело, мешая движению. Еще два прыжка – на третьем Стивен схватил ее. Она выдернула руку и вновь ринулась вперед. Ее развевающаяся накидка хлестала Стивена по лицу, заслоняя и без того ненадежную дорогу. Испанка что-то кричала. И она добралась-таки до них. То ли бешеная мстительность подгоняла ее, то ли стремление убежать от Стивена, а возможно, в голове у нее окончательно помутилось – узнать об этом не суждено было никому. Испанка взмахнула ножом, и скорчившаяся над телом кузины Дженнифер резко отпрянула в сторону. В этот момент Стивен сумел перехватить руку доньи Франциски.

Отчаяние, видимо, удвоило ее силы. Она вдруг резко рванулась, мокрые запястья выскользнули из рук Стивена; она извивалась, как змея, и, как змея, ужалила. Дженни видела, как Стивен попытался увернуться от удара, видела, как он на мгновение разжал руки и пошатнулся, ослепленный взметнувшейся накидкой, когда испанка вновь занесла над ним нож.

Пытаясь нанести яростный, стремительный удар, донья Франциска промахнулась и потеряла равновесие; по инерции ее вынесло на самый край скалы, она замахала руками, точно крыльями, и несколько бесконечно долгих мгновений балансировала над бездной. Глаза ее были широко открыты, вытянутые вперед руки бешено молотили по воздуху, и вот, издав дикий вопль, она сорвалась вниз, показавшись им на миг жуткой черной птицей, летящей среди белой пены и брызг. Потом ее закрутило в водовороте, и вскоре там, где исчезло ее тело, слегка дрожа, вновь появилась лунная радуга.

Он стоял на коленях рядом с Дженнифер.

– Стивен… Ох, Стивен!

– Ты невредима?

– Да. А вот ты…

– Ерунда, царапина… Забудь. – Чтобы успокоить, он мягко сжал ее руку, а сам тревожно взглянул на Джиллиан. Стараясь перекричать шум воды, он спросил: – Что с ней?

– Она упала.

– Надо уходить. Ты стой здесь и держись крепче. Вода прибывает. Минут через десять она скроет камни.

И правда. Скалы, образующие узкую переправу, захлестывала вода – это была уже не иллюзия. Грозовые ливни переполнили поднебесный резервуар, уровень воды быстро поднимался. Стремительный поток буквально на глазах отвоевывал все новые дюймы поверхности, взрываясь фонтанами брызг. Ненадежная переправа то и дело сотрясалась под мощным напором несущегося потока. Место, где боролись Стивен и донья Франциска, уже практически скрылось под водой.

Стивен встал поустойчивее и склонился над телом Джиллиан. Дженни, держась за камни, попыталась перебраться ближе к нему.

– Я помогу!

– Стой где стоишь, – приказал он. – Я вернусь за тобой.

Крякнув от тяжести, он, словно грузчик поклажу, с трудом взвалил тело Джиллиан на плечо и восстановил равновесие. Затем, осторожно ступая по камням, двинулся в обратный путь. Дженнифер прижалась к скалам, вода бежала по ногам, струйки стекали по спине и холодили, холодили… Казалось, ледяная вода струится по всему телу, руки окоченели, оцепеневший мозг уже отказывался воспринимать и рев стремнины, и талую снежность ее вод. Стивен прав. Если бы она попыталась вернуться самостоятельно, то, скорее всего, полетела бы вниз, в радужную лунную мглу.

Дженни вцепилась окоченевшими пальцами в скалистый выступ и полубезумными, словно зачарованными глазами пристально смотрела, как уверенно Стивен ступает по мосту и как безжизненно, точно мешок с углем, лежит на его плечах Джиллиан. Только раз он оступился – это случилось, когда мощная волна брызг окатила его почти с головы до ног.

Стараясь не потерять равновесия, с особой тщательностью выбирая место, куда поставить ногу, Стивен решительно продвигался через участок переправы, который уже скрылся под водой, и он дошел. Вот он опустил Джиллиан на освещенную лунным светом площадку на берегу.

Только тогда Дженнифер осознала, что на темной осыпи происходит какое-то движение. Темнота раскололась на части, черные фигуры, то сливаясь, то разделяясь, сбегали по склону к переправе. Позднее она никак не могла поверить, что вся последняя сцена разыгралась за какие-то считаные секунды, – Стивен опередил остальных не более чем ярдов на семьдесят, и сейчас к безжизненному телу Джиллиан уже тянулась дюжина заботливых рук. Они приняли у него девушку. Пылали факелы, покачивались фонари. Два человека быстро перенесли Джиллиан на безопасное расстояние от края обрыва, склонились над ней.

Остальные еще толпились у берега, где Стивен пытался сдернуть с себя прилипший к телу мокрый плащ. Двое рванулись вперед, чтобы удержать его, но он проскочил мимо них и, снова вступив на опасную переправу, направился к Дженнифер.

Она неотрывно следила за ним. Вот пройдена четверть пути, половина, на каждом шагу вокруг него вздымались снопы брызг. Звезды блестели в небе, как кристаллики льда, луна словно побледнела от холода. Дженнифер тоже сжалась, превратившись в дрожащий комок плоти, от холода ломило даже глаза.

Наконец он очутился рядом, но она даже не почувствовала прикосновения. В его руках была веревка, и он обвязал ею Дженнифер вокруг талии. Ругаясь про себя, он пытался совладать с промокшими концами веревки.

Потом сказал сквозь зубы:

– Не беспокойся, я буду рядом. Просто иди и смотри вперед.

– А ты?

Ее зубы выстукивали барабанную дробь.

– Все в порядке. Иди.

Легко сказать! В жизни она не имела более трудной задачи – начать этот путь и пройти его. Она испытывала болезненный ужас даже перед тем, чтобы распрямить окоченевшую спину, а ведь надо еще, чтобы ее усталые онемевшие ноги смогли двигаться. Она была далеко не уверена, что способна идти… И в тот момент, когда неуверенность и отчаяние окончательно сковали Дженни, твердые и сильные руки Стивена встряхнули ее и повернули лицом к ревущему пространству. Он крепко держал ее ледяные руки, она видела это, но почти не чувствовала. Веревка, завязанная вокруг ее пояса, тянулась к берегу, другой конец держали трое мужчин. Дженни ясно различала их в лунном свете. Один улыбался и звал ее. Другой стоял в начале переправы и протягивал ей руку. Казалось, так близко…

Совсем близко… Натянутая веревка вернула Дженни уверенность, и, когда Стивен мягко подтолкнул ее, она начала осторожно двигаться навстречу протянутой руке.

Через несколько мгновений она схватилась за нее, и мужчина помог ей взобраться на последнюю скалу. Чьи-то уверенные и сильные руки подхватили ее и подняли на берег. И тут же на Дженнифер обрушился шквал вопросов.

Она не реагировала. Точно мокрая рыбешка, она ускользнула из их рук и смотрела, как Стивен, балансируя, переходит дьявольский мост. Наконец его тоже подхватили и вытащили на берег.

И вот в третий раз Стивен увидел, как она бежит к нему с протянутыми руками. И если уж это событие последние дни проходило красной нитью, то третий раз наверняка самый счастливый… Так и было. Все барьеры исчезли без следа. Спящая красавица проснулась – будуара со стражей точно и не бывало. Стивен раскрыл ей объятия, и она влетела в них, как будто они были одни во мраке ночи, а не в ярком лунном свете и как будто не глазели на них двенадцать ухмыляющихся мужчин. Он порывисто обнял ее. И только сейчас рухнул и его внутренний барьер – он понял, как глубока и всепоглощающа его любовь, и в этот момент полнейшего прояснения Дженни была здесь, с ним, была его надеждой, его центром, его светлой звездой, его миром…

Он слегка отстранился от нее, ослабив объятия, – она оказалась в кольце его сомкнутых рук и взглянула ему в лицо. Стивен смеялся, а в глубине глаз пламенел огонь, сердце почти зримо билось под прилипшей к телу мокрой рубашкой. Стивен дышал, как бегун после дистанции.

– За нами наблюдают зрители, дорогая. Тебя это не смущает? – сказал он.

Дженни слегка ошеломленно повернула голову. Пришедшие со Стивеном мужчины стояли вокруг них, точно стадо, собравшееся в кружок, чтобы посмотреть на странное создание, забредшее на их пастбище. Двенадцать пар темных глаз, нимало не смущаясь, внимательно следили за ними с одобрительной завистью и страстным интересом прирожденных знатоков.

Единственная дочь миссис Силвер вспыхнула, рассмеялась и обернулась к Стивену.

– Меня? Нисколько! – сказала она и со счастливой улыбкой поцеловала его в губы.

На кухне было тепло и уютно. Шторм утих, обессиленный ветер едва шевелил ставнями. Дженнифер, тоже обессиленная, сидела возле пылающего камина, привалившись к спинке стула, и огненное бренди, прописанное доктором Лебрюном, разливалось жаром по ее жилам.

Как они добрались до фермы Бюсака, она помнила смутно, и сейчас все еще находилась в полусонном состоянии. В памяти всплывала картина того, как с нее снимали промокшую одежду, заворачивали в теплое сухое одеяло, усаживали на высокий стул у огня и поили горячим кофе, приправленным доброй порцией бренди.

Она окинула взглядом до боли знакомую комнату, теперь переполненную подвижными тенями, – должно быть, это были полицейские. Но сейчас ее вряд ли могло что-то встревожить, голова была предельно пуста. Сидя в уютном гнездышке из одеял, она постепенно оттаивала, согреваемая жаром огня, и напряжение последних часов оставляло ее…

…Кто-то задавал вопросы, и спокойный голос Стивена отвечал на них. Дженни снова приоткрыла глаза – Стивен сидел на полу, прислонившись спиной к ножке стула, его темная шевелюра была на уровне ее колен. Ноги в изрядно помятых, но уже сухих шерстяных брюках Стивен вытянул к камину.

Стивен курил и, пересиливая усталость, разговаривал с Жюлем Медоком, старшим офицером из Лу. Тот пристроился на маленькой скамеечке и тоже глядел на огонь, но лицо его было исполнено некой административной важности, точно он председательствовал в суде. Торжествующий взгляд черных глаз и оживленная жестикуляция полицейского составляли разительный контраст с медленными и неохотными движениями Стивена – его рука, казалось, с трудом поднесла сигарету ко рту.

Он жадно и глубоко затянулся и медленно выпустил сигаретный дым.

– Ну вот, теперь вам все известно. – И, словно завершая разговор, он щелчком послал окурок в огонь. – Я изложил вам все, что знаю. Учитывая то, что рассказал ночью Бюсак, можно считать, что большинство наших подозрений подтвердилось. Единственное, чего я не могу понять, – почему такой человек, как он, так долго терпел шантаж. Это не в его характере. Хотя, судя по вашим словам, они были сообщниками?

Жюль Медок ответил:

– Так оно и было. Видимо, сначала их отношения носили случайный характер, достаточно невинный. Много лет назад она пару раз использовала Бюсака, чтобы помочь своим друзьям покинуть Испанию. И насколько я понимаю, именно Бюсак пришел ей на выручку, когда она сама решила перебраться во Францию. Затем, во время оккупации, она поняла, насколько прибыльно его дело, и у нее созрела идея тоже урвать куш. Со своей стороны, она могла через испанские связи организовывать встречу на той стороне границы… и, естественно, поскольку он мог гарантировать беглецам помощь в Испании, их число и, соответственно, реальный доход резко возросли. Вполне могу поверить, что она вошла в дело с добрыми намерениями и, по всей видимости, еще довольно долго обольщалась на сей счет. Будто можно в грязи возиться, да рук не замарать.

– А после случая с Исааком Ленорманом она увязла окончательно.

– Возможно, но я так не думаю. Судя по рассказу Бюсака, он был бы только рад избавиться от нее. Но когда он оказался в ее власти, она решила, что вправе претендовать на большее. И добилась своего.

– И это помогло ей предать забвению убийство Ленормана?

– Трудно представить себе, как на этот раз ей удалось договориться с собственной совестью, – сказал Жюль Медок. – Я думаю, что постепенно жажда власти и денег полностью ее подчинила, она уже не могла остановиться. Так бывает. Чем больше пьешь, тем больше хочется. Должно быть, она еще пыталась убедить себя, что цель оправдывает средства, но не уверен, что эти попытки были успешны.

– Вы считаете, сделка с совестью не удалась?

– Я считаю, – очень сдержанно сказал полицейский, – что ее жизнь давно превратилась в настоящий ад. Оскверненная душа всегда становится местом пыток.

Старые часы угрюмо тикали в тишине комнаты.

«Как странно, – сквозь сон подумала Дженнифер, – по-французски это звучит вполне логично. И очень похоже на правду!» Она с усилием разлепила веки и взглянула на Медока с уважением.

– Опасное и вынужденное партнерство. Этой упряжке суждено было разбиться, и в пропасть полетели оба. Все концы уничтожены. Теперь единственное, что вам осталось, это изъять триптих. – Стивен улыбнулся. – Конечно, это очень деликатное дело.

– Мы будем предельно деликатны, – пообещал Медок. – Я думал об этом всю ночь, месье, и вряд ли смогу забыть, чем мы обязаны вам и мадемуазель.

Он отвесил легкий поклон в сторону Дженнифер.

Стивен повернул к ней голову:

– Ты проснулась, Дженни? Как ты себя чувствуешь?

Она высунула ладошку из путаницы одеял, и он накрыл ее своей рукой.

– Просто замечательно, – отозвалась она, и взгляд ее обратился к кушетке за камином, возле которой дородный коренастый мужчина, очевидно доктор, все еще хлопотал над Джиллиан. Воспоминания наконец прорезались сквозь туман дремотной усталости, и Дженни разом стряхнула с себя остатки сна. – Как она, Стивен?

Доктор обернулся на звук ее голоса и сказал, опередив Стивена:

– Как она? Отлично. Ей просто повезло. Вам, всем троим, повезло больше, чем вы того заслуживаете.

Он отодвинулся, открыв для обозрения Джиллиан в коконе одеял. Она казалась очень бледной в сумрачном освещении комнаты, но дыхание было ровным, и глаза открыты. Она повернула голову, и отблеск огня скользнул по ее белокурым волосам. Взгляд больших серых глаз выражал недоумение. Он задержался на докторе, скользнул по Жюлю Медоку и Стивену, остановился на Дженнифер…

Ее глаза расширились. Она улыбнулась. Джиллиан тихо сказала по-английски:

– Дженни, неужели это ты?

Дальнейшие события разворачивались словно сами собой. Двое полицейских под присмотром ворчливого доктора потащили Джиллиан в ее коконе к полицейскому джипу, который подъехал к дому. Доктор, проходя мимо, бросил взгляд на Дженнифер.

– По-моему, вам тоже не мешает лечь в постель. И вам, молодой человек.

Дженни испуганно привстала, но доктор поднял руку размером с небольшой окорок и усадил ее обратно.

– Нечего вскакивать, – сердито буркнул он. – Нож едва задел его. Пустяковая царапина. И если он станет жаловаться – не верьте ему. – Он еще раз окинул их орлиным оком и добавил: – Счастливчики, одним словом.

Дженнифер крепко сжала руку Стивена:

– Это мы-то счастливчики?! Тут не одно везение, доктор. Если бы он не нашел нас… Стивен, как тебе удалось найти дорогу к водопаду?

– Мы шли за вашим фонарем, милая. – Он рассмеялся, глядя на ее озадаченное лицо. – В этом нет ничего невероятного, как кажется. Мы вышли лишь немного позже вас, а в этих местах, ты же знаешь, свет за милю видать. Мы видели, как он петлял по балке, потом, правда, уже было решили, что сбились с пути, но тут нашли Бюсака, и он объяснил, как пройти.

– Все просто, когда знаешь, – сказал доктор. Он уставился на Дженни через свои поблескивающие очки. – Вот тебе на! О чем вы плачете?

– Я не плачу.

Она вытерла глаза.

– Ох эти женщины! – фыркнул доктор. – Говорю вам, она поправится. И учтите: она помнит только то, что было до того случая. Не больше.

Дженнифер не сразу сообразила:

– Какого случая? Аварии с машиной?

– Вот именно. Помнит только, что произошла авария. И поведала мне об этом. – Голубые глаза по-доброму смотрели из-под сурово нахмуренных светлых бровей. – Регрессивная амнезия, – резко сказал доктор и пояснил: – Ничего не помнит. Полный провал.

– То есть, – сказал Стивен, – она считает, что потеряла сознание в результате аварии. А все, что было после этого, выпало у нее из памяти?

– Именно это я и пытаюсь вам втолковать, – нетерпеливо сказал доктор. – Провал, вот в чем все дело. Никаких воспоминаний об этом доме и… – Он обвел рукой кухню домика, немного задержавшись на закрытой двери спальни. – И о его хозяине.

Дженнифер сжалась под одеялами, взглянув на эту дверь.

– Возможно, что воспоминания со временем вернутся, – сказал доктор, – но тогда они будут уже не так опасны. Менее сильны. А пока все к лучшему. – Он открыл дверь и на прощание кивнул всем без лишних церемоний. – Счастливчики.

Дверь захлопнулась. Но Дженнифер не слышала – она сидела задумавшись, потом глаза ее встретились с глазами Жюля Медока.

– Пьер Бюсак?

Стивен мягко ответил:

– Он умер, Дженни. Успел только рассказать нам эту историю и умер. Его увезли вниз, пока ты спала.

Жюль Медок удивился:

– Вы, кажется, расстроены?

Дженни взглянула на него:

– Мне жаль, что он умер такой смертью, месье. Я… мне бы хотелось, чтобы он выжил. Конечно, он натворил много плохого, но, как бы то ни было, он спас Джиллиан. Первый раз, когда Лалли Дюпре ограбила ее и оставила умирать на дороге, и в эту ночь – еще раз. Пусть он был убийцей, но он любил ее по-своему, и за это я всегда буду помнить его.

Стивен сжал ее руку.

– Так же как и я, – сказал он.

Что-то шевельнулось в углу – на редкость бесформенная тень при ближайшем рассмотрении обернулась отцом Ансельмом. Он тоже казался утомленным, но его маленькие черные глазки ярко горели. Он обратился к Дженнифер и Стивену с искренней доброжелательностью.

– Бог милостив, – коротко сказал он, и Дженнифер поняла, что он тоже имеет в виду Пьера Бюсака.

Никто не упоминал о той, чье окоченевшее черное тело река, должно быть, уже выбросила на берег где-то ниже по течению, и теперь оно, наверное, распростерто на скалах.

– А мать настоятельница знает? – спросила вдруг Дженнифер.

Отец Ансельм мрачно кивнул:

– Я заходил в монастырь. Полиция подвезла меня с полдороги. Эта девушка, Селеста…

Дженнифер резко выпрямилась, подхватила сползшее одеяло и испуганно взглянула на священника.

– Селеста! – воскликнула она. – Это ужасно! Я совсем забыла о ней! Бедняжка! Я была уверена, что она побежит к Луису.

– Так оно и было, – сказал отец Ансельм, – так и было. И юноша привез ее прямо ко мне. Он сказал так серьезно и гордо: «Присмотрите за ней пока. Она будет моей женой, и мне не хочется, чтобы в городке судачили на наш счет. Поэтому я доверяю ее вам». Alors[41], сейчас она спит в моем доме и сегодня вернется под крылышко матери настоятельницы, поживет там, пока не закончатся приготовления к свадьбе. А ты, дитя мое, – он перевел глаза на Дженнифер и доброжелательно усмехнулся, – надо думать, уже выспалась. Взгляни-ка!

Он прошел мимо нее к окну и, дотянувшись до шпингалета, отворил ставни. Робкий утренний свет проник в комнату, масляная лампа побледнела, и прохладная свежесть грядущего дня потеснила свидетельства ужасной истории, случившейся прошлой ночью. На полу валялись осколки разбитой посуды, обгоревшие клочки окровавленной рубашки, около ножки стола темнело кровавое пятно.

Стивен обменялся быстрым взглядом с Медоком и тяжело поднялся на ноги. Он встал так, чтобы заслонить от Дженни беспорядок комнаты.

– А вот нам поспать не удалось, – бодро сказал он. – Сейчас вернется джип. – Он посмотрел на Дженни и, будто для большей убедительности, перешел на их родной английский. – Все кончено, Дженни. Все уже в прошлом, милая, и действительно, лучшее, что мы можем сделать, – отправиться спать. Это не бессердечность, а естественная потребность. Мы больше ничего не изменим. Трагедия всегда оставляет печальные следы – не имеет смысла задерживаться здесь. Ты, я и Джиллиан – нам надо уезжать.

– Да, – сказала Дженнифер.

Меняя скорость, на склоне заурчал джип, потом он с фырканьем остановился у домика. Медок встал, потянулся и хитро улыбнулся им обоим.

– Вы и правда счастливчики, – сказал он.

Я словно очутилась одна на сошедшем с холста пейзаже. В ярко-синем небе недвижно висели курчавые, как цветная капуста, облачка. Под ними вздымались и опадали голубые складки холмистой гряды – подножия Пеннин, плавно переходивших в туманную зелень равнины, где вдали виднелись крохотные, точно веточки петрушки, деревья – наверное, признак человеческого жилья, строений и ферм. Но сейчас во всем этом безветренном диком пейзаже я не различала ничего созданного руками человека, если не считать уходящих вдаль линий – таких же древних, как расстилавшееся передо мной пастбище, – серой каменной кладки, надменной поступи великой Стены[42], которую воздвиг по всему Нортумберленду Адриан почти два тысячелетия назад.

Нагретые блоки обтесанного римлянами камня пригревали мне спину. Я сидела у подножия поднимавшейся над обрывом Стены. Справа отвесно нависал утес над водой, тянущейся вдаль гладью Крэг-Лоха, ровной, точно блестящее на солнце стекло. Слева – безбрежный величественный вид на Пеннины. Впереди – стремящиеся на запад скалистые взгорья, кряж за кряжем, и каждый изгиб увенчан летящей, точно конская грива по ветру, Стеной.

В расщелине рядом со мной рос платан. Шальной порыв ветра внезапно тронул его листву. Шелест напоминал шум дождя.

Два ягненка, чья мать бродила где-то неподалеку, дремали, тесно прижавшись друг к другу, на теплом майском солнышке. Сперва они настороженно косились на меня, но поскольку я сидела совершенно неподвижно, лишь изредка поднося сигарету к губам, то спустя некоторое время две головки снова сонно склонились на пригретую траву.

Я сидела на солнце и думала. Думала ни о чем конкретном, но если бы меня попросили сформулировать мои мысли, я бы выразила их одним словом: «Англия». Этот дерн, это небо, покой трав, старые ряды прорезанных плугом полей, тихие древние призраки римской дороги и Стены, упорядоченная, сдержанная красота северных равнин – здесь, у моих ног, раскинулась сама Англия. Этот крошечный мир. Второй Эдем, почти рай…

И рай этот определенно был практически безлюден. Он принадлежал нам – мне, и ягнятам, и кроншнепам в небе, и рябчикам, янтарными искорками мелькавшим в упругой траве. Я вполне могла быть здесь первой и единственной женщиной, Евой, сидящей в лучах солнца и мечтающей об Адаме…

– Аннабель!

Он окликнул меня из-за спины. Я и не слышала его приближения, – должно быть, он тихонько подкрался по мягкому дерну к южной части Стены, а пес бесшумно трусил за ним по пятам. Теперь они, и пес и хозяин, находились не далее четырех ярдов от меня.

Я резко обернулась, сигарета выпала из вздрогнувших пальцев и скрылась меж стеблей дикого тимьяна и желтых гусиных лапок, что мохнатились у основания римской кладки.

Краем глаза я заметила, как ягнята с жалобным блеянием пустились наутек.

Тот, кто разрушил мои грезы, остановился в двух ярдах от меня. Нет, не Адам – просто молодой человек в поношенном, практичном деревенском твидовом костюме. Высокий, гибкий. Что-то в его взгляде подсказывало, что в драке он будет опасным противником, а еще нечто явственно говорило, что ему не нужно особых предлогов, чтобы ввязаться в любую уже и без него затеянную драку. Возможно, потому, что такой взгляд всегда ассоциируется с ирландцами, ибо относительно происхождения этого молодого человека не могло возникнуть ни малейших сомнений.

Он являл собой почти непревзойденный образец одного из характерных типов ирландской мужской красоты – черные волосы, ослепительно-голубые глаза и неотразимое обаяние, таящееся в изгибах длинного подвижного рта. От природы светлая кожа была тронута густым загаром – результатом скорее постоянного пребывания на свежем воздухе, чем просто действием солнца, – который обещал через двадцать лет превратить это лицо в красивую маску из мореного дуба. В руке молодой человек держал тяжелую трость, а у ног его выжидательно застыл колли, прекрасное создание, наделенное той же пружинистой грацией разящего клинка, что и хозяин, – и тем же ореолом самоуверенной породистости.

Нет, не Адам этот пришелец в мой второй Эдем. Но вполне вероятно – змий. Выглядел он примерно столь же безвредно и дружелюбно, как черная мамба.

Он резко втянул в себя воздух – протяжный звук вполне мог бы сойти за шипение.

– Так это ты! Я знал, что не ошибся! Это ты… Старик всегда твердил, что ты не могла умереть и когда-нибудь непременно вернешься… и клянусь Богом, кто бы подумал, что он прав?!

Он говорил негромко, но я затруднялась точно определить, какие именно чувства таились в глубине этого приятного голоса. Пес тоже это услышал. Было бы преувеличением сказать, что у него поднялась шерсть дыбом, но я заметила, как он моментально прижал уши, закатил глаза так, что показались белки, а густой, как у всех колли, воротник ощетинился.

Не в силах даже пошевелиться, я осталась сидеть на прежнем месте, немая и застывшая, как сами эти камни, ошеломленно уставившись на подошедшего. Наконец я уже открыла рот, чтобы ответить, но мне помешал тихий гневный голос, на сей раз граничивший с чем-то, что (каким бы фантастическим ни показалось подобное предположение в такой благодатный день) очень напоминало об опасности.

– И чего ради тебе вздумалось возвращаться? Нет, ты мне скажи! Что ты собиралась делать? Заявиться прямо домой и повесить шляпку на крючок? Если твоя идея именно такова, моя девочка, тогда очень советую обдумать ее еще раз, и поскорее! Знаешь ли, отныне тебе придется иметь дело не с твоим дедушкой, а со мной… Тут теперь я главный, милочка, и так оно и будет впредь. Так что смотри, поосторожнее.

Наконец я обрела дар речи. Какое бы сильное чувство ни полыхало между нами, но при его накале все, что я могла придумать в ответ, звучало бы неимоверно глупо.

В конце концов мне удалось выдавить из себя слабым и дрожащим голосом, больше похожим на писк:

– Я… я… простите, что вы сказали?

– Я видел, как ты садилась в автобус в Холлефорде. – Молодой человек тяжело дышал, точеные крылья носа побелели, как будто их кто-то ущипнул. – Не знаю уж, откуда ты возвращалась, – надо полагать, черт тебя подери, из Уайтскара. Ты села на хаузстедский автобус, а я поехал следом. Не хотел, чтобы ты заметила, как я подхожу, так что подождал, пока ты не поднимешься прямо сюда, потому что мне хотелось поговорить с тобой. С глазу на глаз.

Должно быть, при последней фразе, выразительно подчеркнутой, я переменилась в лице. В глазах молодого человека промелькнуло удовлетворение. Я испугалась, и его это радовало.

Что-то – надо думать, острый укол унижения, сошедший за прилив мужества, – помогло мне чуть-чуть прийти в себя.

– Послушайте, вы ошиблись! – резко и, наверное, излишне громко запротестовала я. – Я не…

– Ошибся? Даже не пытайся меня одурачить! – Одним легким движением (тело его было не менее красноречиво, чем лицо) он умудрился выразить угрозу, столь же искреннюю и ошеломляющую, как и следующие его слова: – А тебе не занимать выдержки, сучка, не так ли? После всех этих лет… как ни в чем не бывало заявиться обратно, при свете дня! Что ж, я тоже здесь… – Зубы его сверкнули. – Разве обязательно нужна глухая полночь для нашей прогулки по краю обрыва над водой? Помнишь? Ты бы ни за что не пришла помечтать тут в тиши, если бы знала, что я тоже приду, верно?

Я вскочила на ноги, на сей раз и вправду не на шутку перепугавшись. Нет, это не просто игра воображения – мой враг буквально излучал опасность. Как ни странно, но потрясающе красивая внешность лишь усиливала это ощущение – придавала ему театральности, из-за которой натиск и даже нарочитость казались вполне уместной частью представления.

Мне вдруг вспомнилось, каким отвесным и высоким казался утес, резко обрывавшийся всего в нескольких футах от меня. У его подножия, далеко-далеко внизу, рябился в порыве случайного ветерка Крэг-Лох, точно нейлоновая простыня на ветру.

Молодой человек шагнул ко мне. Костяшки пальцев, сжимавших тяжелую трость, побелели. На какой-то безумный миг мне захотелось повернуться и убежать, но позади меня тянулся крутой осыпающийся склон, справа путь преграждала Стена, а слева – обрыв над водой. И еще эта собака…

– Ты уже заходила на ферму? В Уайтскар?

Вопрос звучал резко, и я знала, что он очень важен.

Как все глупо! Необходимо это остановить. С трудом умудрившись совладать с поднимавшейся паникой, я кое-как выговорила ровным, хотя снова чересчур громким голосом:

– Не понимаю, о чем вы! Я вас не знаю! Я же сказала, вы ошиблись, и, насколько могу судить, вы ведете себя как опасный маньяк! Не представляю, с кем, по вашему мнению, вы разговариваете, но я вас в жизни не видела!

Молодой человек не шелохнулся, но эффект был таков, словно я остановила его выстрелом в упор. До сих пор я сидела вполоборота от него, однако теперь поднялась и развернулась. Мы стояли в двух шагах друг от друга. Глаза его расширились от изумления и недоверия, потом, при звуке моего голоса, по лицу пробежал отблеск сомнения, стерший с этого лица злость, а вместе с ней и угрозу.

Решив ковать железо, пока горячо, я снова заговорила – наверное, грубее, чем следовало, потому что еще не отошла от испуга и чувствовала себя крайне глупо:

– А теперь не будете ли столь любезны уйти и оставить меня в покое?

Несколько мгновений он стоял неподвижно, разглядывая меня, а потом произнес все еще сердитым тоном, к которому теперь примешивалось и некоторое сомнение:

– Пытаешься притвориться, будто не узнала меня? Я твой кузен Кон.

– Говорю же, ничего я не притворяюсь. Впервые в жизни вас вижу. И у меня нет никакого кузена Кона. – Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Похоже, хоть в этом мне повезло. Должно быть, у вас необыкновенно счастливая и дружная семья. Но, думаю, вы меня простите, если не стану задерживаться, чтобы узнать вас получше. Всего доброго.

– Послушайте, одну минутку… нет, пожалуйста, не уходите! Чудовищно жаль, если я и впрямь ошибаюсь! Но ей-богу…

Он все еще загораживал тропинку, ведущую к ферме и на шоссе. Слева по-прежнему отвесно уходил вниз утес, вода далеко внизу вновь успокоилась и заблестела под безмятежным небом. Но тот, кто казался нарочитым воплощением угрозы, высящейся между мной и свободой, теперь сник и уменьшился до всего-навсего молодого человека весьма привлекательной наружности, на чьем лице сомнение постепенно таяло, превращаясь в виноватое смущение.

– Честное слово, мне так жаль! Простите! Должно быть, я вас сильно испугал. Боже праведный, и что только вы теперь обо мне думаете? Наверное, что я рехнулся или что-нибудь в том же роде. Просто передать не могу, как мне стыдно. Понимаете, я принял вас за одну свою знакомую.

– Об этом я уже догадалась, – сухо отозвалась я.

– Послушайте, пожалуйста, не сердитесь. Признаю, вы более чем вправе сердиться, но ей-богу… то есть это просто поразительно. Вы могли бы быть ею, действительно могли бы. Даже теперь, когда я вижу вас вблизи… о, наверное, как начинаешь выискивать, какие-то различия все же есть, но я все равно готов бы поклясться…

Он резко умолк, все еще тяжело дыша. Было совершенно очевидно, что он и вправду пережил огромное потрясение. И, несмотря на все извинения, по-прежнему смотрел на меня так, словно никак не мог поверить мне, а не собственным глазам.

– Я тоже могу поклясться, если хотите, – сказала я. – Я вас не знаю. И зовут меня не Аннабель, а Мэри. Мэри Грей. И я никогда раньше не была в этой части света.

– Так вы американка. Ваш голос. Акцент совсем слабый, но…

– Канадка.

– Она, – медленно произнес молодой человек, – уехала в Штаты…

– Послушайте, – разозлилась я, – вы опять…

– Нет, пожалуйста, простите, я не то имел в виду! – Он в первый раз улыбнулся. Сквозь слабую дымку недоверия начало просвечивать обаяние. – Я вам верю, честное слово, верю, хотя чем больше на вас гляжу, тем фантастичней мне все это кажется, несмотря даже на ваш иностранный акцент… – Он с видимым усилием оторвал от меня этот пристальный взгляд, под которым становилось так неуютно, и нагнулся почесать за ухом колли. – Прошу, не сердитесь! – В быстро вскинутых глазах читалось лишь очаровательное извинение. – Должно быть, я вас до смерти напугал, так неожиданно наскочив и набросившись, точно призрак из прошлого.

– Мое прошлое, – колко возразила я, – никогда не порождало ничего подобного. Так вот какая встреча готовилась вашему блудному сыну? Я, э-э, так поняла, вы отнюдь не стали бы закалывать упитанного тельца в честь Аннабель. Вы сказали – Аннабель?

– Аннабель. Да, пожалуй, не стал бы. – Он отвернулся от меня, глядя на расстилавшуюся внизу гладь озера, и, казалось, всецело увлекся созерцанием пары лебедей, плывущих вдоль полосы тростников у противоположного берега. – Вы догадались, что я хотел напугать ее.

Это было утверждение, а не вопрос, однако в нем звучала и какая-то забавная пробная нотка.

– Да, отчасти, – сухо подтвердила я.

– Надеюсь, вы не вообразили, будто я наговорил всю эту ерунду всерьез?

– Не зная обстоятельств, – хладнокровно ответила я, – не берусь судить. Но у меня определенно сложилось впечатление, что этот утес слишком высок, а до дороги слишком далеко.

– Неужели?

Наконец в его речи проскользнул слабейший налет ирландского говора. Мой собеседник повернул голову, и глаза наши встретились.

Я рассердилась, поймав себя на том, что снова затаила дыхание. Ведь было совершенно очевидно, что даже если сей весьма эффектный молодой человек и впрямь замышлял убийство пять минут назад, то теперь оставил эту мысль.

Он улыбался мне, включив на всю мощь пресловутое ирландское обаяние, и, как я раздраженно подумала, до того напоминал воплощение традиционной девичьей молитвы, что это просто не могло быть правдой. Он протянул мне портсигар, чуть приподняв одну бровь – тонко рассчитанным и неотразимым движением.

– Вы ведь простили меня? Больше не хотите бежать без оглядки?

Конечно, по-хорошему мне следовало просто развернуться и уйти. Но ситуация перестала быть – если вообще когда-то была – опасной. Я уже и без того выглядела и чувствовала себя более чем глупо для одного дня. А повернуться и сбежать было бы еще бесконечно глупее, не говоря уж о том, что это трудно исполнить, не теряя достоинства. И потом, когда первый испуг утих, во мне пробудилось любопытство. Я хотела узнать больше. Не каждый день в тебе узнают – и из-за этого накидываются с угрозами – двойника кого-то, умершего несколько лет назад.

Поэтому я улыбнулась в ответ на смущенно-извиняющуюся улыбку и взяла предложенную сигарету.

Я опустилась на прежнее место, а молодой человек присел на стену в ярде от меня, повернувшись так, чтобы видеть мое лицо, и обхватив руками одно колено. Из уголка его рта небрежно торчала сигарета, дым поднимался вверх мимо прищуренных глаз. Колли растянулся у ног хозяина.

– Вы остановились где-нибудь неподалеку? Нет, вряд ли, не то все только о том и судачили бы. Ваше лицо хорошо известно в этих краях. Значит, просто приехали на денек? На каникулы?

– В некотором роде. На самом деле я работаю в Ньюкасле, в кафе. Сегодня у меня выходной.

– В Ньюкасле? – повторил мой собеседник тоном полнейшего изумления. – Вы?

– Да. А что тут такого? Вполне славный городок.

– Разумеется. Только вот… ну, как подумаешь, немного странно, что вы приехали в эти края. Что вас сюда привело?

Короткая пауза.

– Знаете, – наконец нарушила я молчание, – по-моему, вы все еще мне не верите. Ведь так?

Несколько мгновений он не отвечал, все так же напряженно разглядывая меня через сигаретную дымку. Я твердо выдержала этот взгляд. Наконец молодой человек медленно разжал руки, вынул сигарету изо рта и стряхнул пепел, следя, как тончайшие серые крупинки тают в воздухе.

– Нет. Я вам верю. Но не слишком вините меня за резкость. Странноватое ощущение – наткнуться на двойника человека, которого знал раньше.

– Поверьте, еще страннее узнать, что у тебя есть двойник, – заметила я. – Как ни смешно, но это такая вещь, которую как-то отказываешься признавать.

– Знаете, об этом-то я не думал, но, сдается, вы правы! Чертовски не хотелось бы убедиться, что существуют два меня.

«Тут я тебе верю», – подумала я, но вслух говорить не стала, а лишь улыбнулась.

– Полагаю, это посягательство на личность. Сразу включается примитивное чувство – как бы его назвать? Индивидуальности? Самобытности? Хочется быть только собой и никем иным. Да еще это до жути напоминает колдовство. Чувствуешь себя, точно дикарь с зеркалом или Шелли, как-то перед завтраком повстречавший призрак.

– А он правда его встретил?

– Он так утверждал. Якобы это предвестье несчастья, а может, даже смерти.

Мой собеседник усмехнулся:

– А я, оказывается, рискую.

– О боже, не вашей смерти. Смерть грозит тому, кто видит призрак.

– Ну так это я и есть. Вы ведь призрак, верно?

– Ага, вот вы и попали в самую суть, – сказала я. – Именно этого-то никто и не хочет признавать. Никто не хочет оказаться призраком, двойником. Каждый хочет быть настоящим.

– Что ж, это по-честному. Тогда вы – настоящая, а Аннабель – призрак. В конце-то концов, это ведь она умерла.

Меня потрясла не столько сама эта небрежная фраза, сколько отсутствие в голосе молодого человека чего-то такого, что непременно должно было там быть. Эффект получился столь же поразительным и недвусмысленным, точно он грязно выругался.

Мне стало неуютно.

– Знаете, я не хотела… Следовало мне сообразить, что такой разговор будет вам неприятен, даже если вы, ну, не ладили с Аннабель. В конце-то концов, она была вашей родственницей – кузиной, вы сказали?

– Я собирался жениться на ней.

Я как раз затягивалась сигаретой и чуть не подавилась дымом. Секунд пять я, должно быть, просто таращилась на своего собеседника, открыв рот, а потом слабо произнесла:

– Правда?

Он скривил губы. Странно было видеть, что такие красивые черты могут вдруг преобразиться в нечто совершенно противоположное.

– Должно быть, вы думаете про себя, что не так-то много любви и пропало? Что ж, возможно, вы правы. А возможно, и нет. Она предпочла сбежать, нежели выйти за меня замуж. Растаяла в голубой дали восемь лет назад – и все. Лишь короткое письмецо из Штатов дедушке, что она жива-здорова и чтобы мы не рассчитывали услышать о ней еще что-нибудь. Ну да, признаю, у нас вышла ссора, наверное, я вел себя… – Пауза и легкое пожатие плеч. – Словом, она исчезла и больше – ни слова, вплоть до этого самого дня. Легко ли такое простить, как по-вашему?

«Тебе-то? Никогда», – подумала я. Вот оно мелькнуло снова, то темное, сумрачное выражение, мгновенно переменившее все его лицо, какая-то потерянность и чуть ли не робость, скользнувшая по гладкому фасаду самоуверенности, которую дарует внешняя красота. Нет, такой человек никогда не простил бы отказа.

– Впрочем, – промолвила я, – восемь лет – достаточно долгий срок, чтобы исцелиться от былой обиды. В конце-то концов, вы, наверное, большую часть этого времени уже счастливо женаты на другой.

– Я не женат.

– В самом деле?

Наверное, я не смогла скрыть удивления в голосе. Моему собеседнику было уже за тридцать, и при его-то внешности он наверняка мог бы без труда найти себе жену – только пожелай. В ответ на мой тон он усмехнулся, лицо его снова обрело уверенность, непробиваемую броню, как будто в ней никогда не было ни малейшей бреши.

– Хозяйство в Уайтскаре ведет моя сестра, точнее сказать, сводная сестра. Она изумительная кухарка и очень обо мне заботится. Когда Лиза рядом, мне никакая жена не нужна.

– Вы сказали: Уайтскар – это ваша ферма? – В трещинке стены рядом со мной рос кустик смолевки. Я провела пальцем по упругой подушечке зелени, глядя, как возвращаются на место крохотные венчики, едва уберешь палец. – Вы ее хозяин? Вы и ваша сестра?

– Да, я.

Два коротких слова сорвались с его губ отрывисто, почти резко. Наверное, он и сам это почувствовал, потому что тотчас же пустился во всякие подробности.

– Это не просто ферма. Это родовое гнездо Уинслоу. Мы живем здесь с незапамятных времен… даже дольше, чем местная знать, дворянская семья, окружившая нас своим парком и испокон веков пытавшаяся нас отсюда выжить. Уайтскар – нечто обособленное, неизменное, он старше самого старого дерева в парке – примерно в четверть возраста той стены, на которой вы сидите. Говорят, ферма получила название от древней каменоломни близ дороги, и никто не знает, как давно там велись работы. Во всяком случае, Уайтскар не сдвинешь. Когда-то, давным-давно, Холл все пытался, и где теперь Холл, а мы все еще тут… Вы не слушаете.

– Нет-нет. Продолжайте. А что случилось с Холлом?

Но он уже сбился с мысли, по всей видимости все еще размышляя о моем сходстве с его кузиной.

– А вы когда-нибудь жили на ферме?

– Да. В Канаде. Но боюсь, это не для меня.

– То есть?

– Господи, да не знаю. Это моя беда. Жизнь в деревне – сколько угодно, но не сельское хозяйство. Вести дом, заниматься садом, готовить – последние несколько лет я провела с подругой, у которой был дом под Монреалем, и вела у нее хозяйство. Она болела полиомиелитом и стала инвалидом. Я была очень счастлива там, но шесть месяцев назад она умерла. Тогда-то я и решила приехать сюда. Но я не обучена никакому настоящему делу, если вы это имеете в виду. – Я улыбнулась. – Слишком долго сидела дома. Знаю, теперь это не модно, но так уж вышло.

– Вам следовало выйти замуж.

– Пожалуй.

– А лошади? Вы ездите верхом?

Вопрос прозвучал так внезапно и без всякой связи с предыдущим, что вид у меня, наверное, стал совсем ошарашенный. Да и голос тоже.

– Верхом? Боже праведный, нет! А что?

– Да ничего, просто очередной ложный вывод из вашего сходства с Аннабель. С лошадьми она была просто волшебницей, а лучше сказать – ведьмой. Она им нашептывала.

– Что?

– Ну, знаете, нашептывала им, как цыганка, заговаривала, а потом они у нее чудеса творили. Будь у нее не светлые волосы, а темные, как у меня, вполне могла бы сойти за цыганского подкидыша.

– Что ж, – пожала плечами я, – а вот я не отличу одного конца лошади от другого и принципиально стараюсь держаться подальше от обоих… Знаете, мне бы хотелось, чтобы вы перестали так меня разглядывать.

– Простите. Просто я… никак не привыкну к этому вашему сходству с Аннабель. Знаю, что вы – не она, абсурдно было бы даже думать, будто она могла вернуться… Была бы жива, давно бы объявилась – уж слишком много она потеряла, уйдя из дома. Но что я мог подумать, увидев вас здесь, на этом самом месте, где не изменилось ровным счетом ничего – и камни те же, разве что вы капельку изменились? Все равно что перелистнуть страницу в книге назад или перемотать пленку фильма на восемь лет в прошлое.

– Восемь лет – немалый срок.

– Да. Когда она сбежала, ей было девятнадцать.

Снова пауза.

Молодой человек взглянул на меня с таким откровенным ожиданием, что я засмеялась.

– Хорошо. Вы не спрашивали… ничуть. Мне двадцать семь. Почти двадцать восемь.

Он сдавленно втянул в себя воздух.

– Говорю же вам, это сверхъестественно. Даже когда сидишь совсем рядом с вами и разговариваешь… даже этот акцент… это ведь даже не настоящий акцент, просто чуть-чуть иные интонации… едва заметная нечеткость произношения. За восемь лет она бы тоже вполне могла так измениться.

– И даже приобрести акцент, – весело согласилась я.

– Да. Легко. – Какая-то нотка в голосе моего собеседника заставила меня вскинуть на него глаза. Он спохватился. – Что, опять таращусь? Простите. Просто задумался. Я… странное чувство. Словно нельзя упускать такой случай. Как будто… как будто это знак.

– О чем это вы?

– Ни о чем. Забудьте. Расскажите мне о себе. Вы ведь как раз начали. Бог с ней, с Аннабель, я хочу услышать о вас. Вы сказали, вас зовут Мэри Грей, вы из Канады и работаете в Ньюкасле. Мне бы хотелось узнать, что привело вас сюда, отчего вы сидите тут, на Стене, и зачем ехали сегодня на автобусе Беллингем – Холлефорд, который проходит у самой границы земель Уинслоу. – Он швырнул окурок вниз с утеса и обхватил обеими руками колено. Все движения его отличались плавной грацией, казавшейся неотъемлемой частью этой смуглой красоты. – Я вовсе не утверждаю, будто имею хоть какое-то право вас допрашивать. Но вы же сами видите, такую вещь, мягко говоря, довольно трудно принять. Я отказываюсь верить, что подобное сходство – чистое совпадение. Или тот факт, что вы сюда приехали. Думаю, в сложившихся обстоятельствах я не могу не проявить хотя бы любопытства… – Снова эта быстрая чарующая улыбка. – По крайней мере.

– Ну разумеется, все понятно. – Я несколько секунд молчала. – Знаете, быть может, вы и правы – я имею в виду, что наше сходство не просто совпадение. Кто знает. Бабушка говорила, мои предки родом отсюда.

– Отсюда? Из Уайтскара?

Я покачала головой:

– Насколько помню, никогда не слышала этого названия. Правда, бабушка умерла, когда я была еще совсем маленькой, а сама она знала только то, что ей рассказывала моя прабабушка. Но я точно уверена, что наша семья откуда-то из Нортумберленда, хотя никогда не слышала, чтобы бабушка упоминала фамилию Уинслоу. Она была Армстронг.

– Довольно распространенная фамилия в этих краях.

– Она тоже так говорила и прибавляла еще, что репутация у кое-кого из них была крайне сомнительная! Не здесь ли, близ римского форта, некогда жил один из Армстронгов, известный конокрад? И если бы я умела «нашептывать» лошадям, как ваша кузина Аннабель, вы могли бы предположить…

– А вам известно, когда ваша семья покинула Англию?

Молодой человек не то чтобы намеренно проигнорировал мою попытку увильнуть в сторону, а скорее пропустил ее мимо ушей. Он явно гнул свою линию.

– Думается, во времена моего прадедушки. Выходит, где-то в середине прошлого века, верно? Ну, значит, тогда. Сперва семейство обосновалось в местечке под названием Антигониш, в Новой Шотландии, но когда отец женился…

– А что привело вас назад в Англию?

Моим собеседником владела одна-единственная мысль, заставлявшая его забыть о правилах приличия. Совсем как экзаменатор, подумала я, который возвращает отклонившегося от темы студента к билету… Очевидно, все эти вопросы были направлены к какой-то одной цели. Они с самого начала задавались не просто так, а теперь сделались и вовсе резкими.

– А что вообще заставляет возвращаться назад? – произнесла я слегка настороженно. – Все мои родные умерли, дома меня больше ничто не держало, зато всегда хотелось повидать Англию. Когда я была маленькой, у бабушки только и разговоров было что об Англии. Сама-то она никогда ее не видела, но выросла на материнских рассказах о родине. О, сколько всего я наслушалась про «милый Нортумберленд» и дивный город Ньюкасл – она так живо рисовала их, что я почти ожидала увидеть у берегов парусные корабли, а на улицах – конные трамваи. И Хексем, и воскресенья в аббатстве, и рынок по вторникам, и дорога вдоль Тайна в Корбридж, и Римский вал со всеми этими прелестными названиями… Касл-Ник, и Борковициум, и Эсика, и Найн-Никс-оф-Тирлуолл… Я читала про все эти места, мне с детства нравилась история. Всегда обещала себе, что в один прекрасный день приеду сюда – быть может, просто поглядеть, а быть может – если захочу, – и остаться.

– Остаться?

Я засмеялась:

– Так я говорила себе. Но боюсь, возвращение рисовалось мне совсем иными красками. Я… я сильно поиздержалась. Наскребла денег на билет и на первое время, продержаться, пока не найду работу. Вот так вот. Ровно наоборот, чем в классической истории, правда? Обычно волк-одиночка уезжает в Новый Свет, чтобы преуспеть в жизни, но мне… меня потянуло сюда. От Нового Света быстро устаешь, когда ты один-одинешенек и… не смейтесь, но я подумала, что здесь придусь больше к месту.

– Потому что здесь ваши корни? – В ответ на мой взгляд он улыбнулся. – Знаете, а ведь это так. Уверен, что не ошибаюсь. Наверняка был, должен был быть какой-нибудь Уинслоу, который где-нибудь в прошлом веке уехал отсюда в Канаду. И скорее всего, не один, знаете ведь, как тогда это происходило. В те дни, когда у каждого было штук по тринадцать детей, а у них и вправду было по тринадцать детей, и я уверен, что один-два Уинслоу покинули родное гнездо. Во всяком случае, Уайтскар не так-то велик, и только старший сын мог рассчитывать хоть на какое-то наследство… Да, это все объясняет. Какой-нибудь из Уинслоу уехал в Канаду, а одна из его дочерей – наверное, ваша прабабушка – вышла там замуж за Армстронга. Или что-то в этом духе. Наверное, в Уайтскаре найдутся какие-нибудь записи. Впрочем, не знаю, я вырос не здесь. Но скорее всего, все так и происходило.

– Возможно.

– Что ж, – произнес он, обаятельно и чуть насмешливо приподнимая брови – похоже, давно отработанная и бьющая прямо в цель уловка, – выходит, мы с вами кузены, верно?

– Думаете?

– Ну разумеется. Вы не можете не быть Уинслоу – это ясно как божий день. Иначе подобного сходства никак не объяснить, а верить в простое совпадение я отказываюсь наотрез. Вы именно этого типа, типа Уинслоу, это несомненно: белокурые волосы, и глаза такого странного оттенка, что-то среднее между зеленым и серым, и эти изумительные черные ресницы…

– Тщательно подкрашенные, – хладнокровно поправила я. – В конце-то концов, зачем жить со светлыми ресницами, если тебе этого не хочется?

– Тогда и Аннабель вполне могла тоже их красить. О да, клянусь Небом, так и было. Теперь припоминаю: когда я впервые попал в Уайтскар, ей только-только исполнилось пятнадцать и, наверное, она еще не начала пользоваться косметикой. Да, они были светлыми. Даже и не вспомню, когда произошла перемена! Понимаете, когда я приехал, мне самому было всего девятнадцать и прямо с края света – сюда. Я просто с первого же дня воспринимал ее как самую красивую девушку, которую когда-либо видел.

Сейчас он говорил абсолютно просто. Я покраснела, как будто эта дань восхищения относилась ко мне. Собственно, в некотором роде так оно и было.

– Вы вот говорите, что я «вылитая Уинслоу», – произнесла я, чтобы скрыть смущение. – А в кого же тогда вы? На вид вы совсем не соответствуете этому описанию.

– О, я черная овечка. – Белые зубы сверкнули в улыбке. – Типичнейший ирландец, весь в мать.

– Значит, вы ирландец? Так я и думала. А Кон – сокращение от Коннора?

– Именно. Она была родом из Голуэя. Я ее масти. Но зато красотой в Уинслоу. Мы все красавчики.

– Ну-ну, – сухо сказала я. – Какая жалость, что я-то не могу притязать на подобное преимущество, а? – Я затушила сигарету о камень под рукой, забросила за край утеса и несколько секунд рассеянно смотрела ей вслед. – Знаете… кажется, я кое-что вспомнила. Как раз пока мы разговаривали. Не пойму, есть ли в этом какой-то смысл…

– Да?

– Просто… По-моему, бабушка говорила про какой-то парк, какой-то парк под Беллингемом. А близ вашего «родового гнезда Уинслоу» не найдется чего-то подобного?..

– Парк! – Он весь так и взвился. – И вправду есть. Помните, я говорил вам, что Уайтскар окружен парком, владением местных шишек? Это Форрест-парк – довольно большой кусок земли в изгибе реки, чуть ли не остров. Все это место в целом обычно называют просто Форрест, по фамилии семьи, которая жила там много поколений. Все принадлежало этим людям, кроме только одного участка земли у самой реки – это-то и есть Уайтскар. Я же рассказывал, как они пытались нас выжить. А большой дом назывался Форрест-холл.

– Правда? Ах да, вы же сказали, что Холла больше нет. А что случилось? Кем они были? Похоже, моя прабабка и впрямь могла быть родом из этих мест, вам не кажется?

– Несомненно. Я же знал, что это не может оказаться простой случайностью, такое сходство. А значит…

– А кем были эти самые Форресты? Может, она знала их семью? Что с ними сталось?

– Наверняка знала, если жила в Уайтскаре. Вообще-то, их род не очень древний, он пошел от одного предприимчивого купца, который в семнадцатом веке сколотил состояние торговлей с Ост-Индской компанией, а потом построил Холл и стал мелкопоместным дворянином. А к середине девятнадцатого они увеличили капитал продажей земли под железную дорогу. Расширили свои владения, разбили сады и роскошный парк, выстроили совершенно умопомрачительную конюшню (последний владелец одно время использовал ее под племенной завод) и пытались всеми правдами и неправдами откупить Уайтскар у Уинслоу. Разумеется, безуспешно. Еще сигарету?

– Нет, спасибо.

Он еще несколько минут рассказывал об Уайтскаре и Форрестах. Он сказал, в «феодальной распре» между семействами никакого смысла не было, просто Уинслоу на протяжении многих поколений владели своим клочком плодороднейшей земли и чудовищно гордились ею и своим положением фермеров-йоменов, не зависящих от благородного рода в Холле, который в дни расцвета ухитрился прибрать к рукам всю округу от Дакуотер-Бэнк до Гринсайда, за одним-единственным исключением – Уайтскар, торчащий у самого их порога, как гвоздь в ботинке.

– Ну а потом, в середине двадцатого века, настал конец, трагическое Падение дома Форрестов. – Мой собеседник усмехнулся, недвусмысленно давая понять, что какая бы трагедия ни разыгралась в Холле, она ровным счетом ничего не значила, если не затрагивала Уайтскар. – Даже если бы сам Холл не сгорел, им бы все равно пришлось уезжать. Старый мистер Форрест потерял кучу денег во время экономического кризиса, а потом, после его смерти, все эти налоги…

– Он сгорел? Говоря «трагическое», вы ведь не имели в виду, что кто-нибудь погиб?

– О боже, нет. Все живы-здоровы. В доме были только сами Форресты да еще пара слуг, ухаживавших за домом и садом, Джонни Рудд с женой и старая мисс Регг, которая присматривала за миссис Форрест. Однако ночка выдалась та еще. Огонь было видно аж из Биллингема.

– Полагаю, вы тоже там были? Наверное, это было чудовищно.

– Никто ничего не мог поделать. Когда туда добралась пожарная бригада, уже ничего не осталось. – Он еще некоторое время рассказывал про пожар, ярко расписывая его во всех подробностях: – Загорелось со спальни миссис Форрест, должно быть, вскоре после полуночи. Ее пудель поднял тревогу, и Форрест прибежал туда. К тому времени кровать уже пылала вовсю. Он ухитрился как-то стащить горящую одежду с жены – она лежала без сознания – и снести ее вниз. – Взгляд исподлобья. – Им чертовски повезло, что они получили страховку. Ходили слухи о пустой бутылке бренди в комнате хозяйки, и о снотворных таблетках, и что до этого в ее спальне уже один раз произошел небольшой пожар, и мистер Форрест запретил мисс Регг давать хозяйке сигареты ночью. Но когда случаются такие вещи, всегда сплетен не оберешься – а видит Бог, вокруг Форрестов и так ходило довольно сплетен… самых разных. Так всегда бывает, если муж с женой не ладят. Мне-то больше нравился он, да и всем вокруг тоже, но старушенция, мисс Регг, вечно честила его направо и налево всякому, кто был готов ее слушать. Она была нянькой Кристал Форрест и приехала ухаживать за ней, когда та решила сделаться хроническим инвалидом, а язычок у старой карги был как бритва.

– Решила сделаться… как вы странно выразились.

– Поверьте, Кристал Форрест и сама была чертовски странной особой. Как только хоть какой-то мужчина мог… Вообще-то, говорят, он женился на ней ради денег. Коли спросите меня, так я в этом уверен. И если это правда, то он с лихвой заплатил за каждый пенни, который вложил в этот свой племенной завод, бедолага. Хотя на самом-то деле вряд ли у нее было особенно много денег, потому что мне доподлинно известно, что когда они после пожара покинули Англию, то жили главным образом на страховку и то, что ему удалось выручить за лошадей. Они уехали во Флоренцию, купили там маленькую виллу, но жене становилось все хуже и хуже, надо понимать, совсем слетела с катушек, и он отвез ее к какому-то врачу в Вене. Ну вот, и до самой смерти, два года назад, она кочевала из одной психиатрической клиники в другую, или как там благопристойно называются эти самые дорогие психушки, – вот последние денежки и улетучились. Когда в результате Форрест вернулся из Австрии, чтобы завершить распродажу, тут уже практически ничего не осталось.

– Так, значит, он вернулся?

– Нет, сейчас его здесь нет. Приезжал, только чтобы продать поместье. Комиссия по лесному хозяйству купила парк, и они там столько всего насадили, черт их дери. Вот в чем все дело. Эх, мне бы оттяпать хоть кусочек…

Он вдруг умолк.

– Поместья?

– Забудьте. О чем это я? Ах да. Дом, разумеется, был полностью разрушен, а сады одичали, но Рудды – та самая пара, что работала в Холле, – так вот, Рудды переехали на другую сторону парка, где расположены конюшни и западная сторожка, Уэстлодж. Теперь Джонни Рудд управляет там небольшим хозяйством, и когда Форрест приезжал прошлым летом, они с Джонни снова занялись садом и огородом, выращивали овощи на продажу, и, по-моему, дела у них шли неплохо. Теперь там всем занимается Джонни с парой местных ребят.

Он говорил почти сонно, глядя куда-то вдаль, словно думал о чем-то постороннем. В профиль этот молодой человек был столь же красив, как и анфас, а что-то в его манере вскидывать подбородок, выдувая длинные струйки дыма, подсказывало мне, что он это прекрасно сознавал и сознавал также, что я на него смотрю.

– А мистер Форрест? – небрежно спросила я. – Он теперь постоянно живет в Италии?

– Мм? В Италии? Да, я же говорил, у него вилла под Флоренцией. Сейчас он там… а поместье брошено на Джонни Рудда и Комиссию по лесному хозяйству… и Уайтскар. – Он повернул голову. Красивые губы изогнулись в самодовольной усмешке. – Ну? Как вам драматическая история из жизни вашей родины, Мэри Грей? Падение дома Форрестов!

Я молчала, и он обвиняюще воскликнул:

– Да вы не слушали!

– Нет-нет, что вы. Правда, слушала. Вы так захватывающе все это изложили.

Я не добавила то, о чем думала, наблюдая за ним, как он рассказывал печальную и страшную историю – к тому же о человеке, который ему нравился, – не выказав даже той доли сочувствия и симпатии, какую выказали бы даже газетные репортеры. Фактически рассказывал так, словно речь шла о вполне приятном и удовлетворительном эпизоде. Если не считать того любопытного замечания о программе посадок Комиссии по лесному хозяйству.

А еще он говорил так, будто не сомневался, что я с глубочайшим интересом стану внимать каждой подробности. Интересно знать почему…

И если во мне зародились какие-то подозрения на этот счет, то я не собиралась дожидаться и проверять, справедливы ли они. Я огляделась, выискивая глазами свою сумочку.

– В чем дело? – быстро произнес он.

Сумочка лежала на земле у подножия Стены. Я подняла ее.

– Пора идти. Я напрочь забыла о времени. Автобус…

– Не уходите! Все это вышло так захватывающе! Если ваша прабабка знала про Форрестов, это означает…

– Да, полагаю, вполне возможно. Но мне все равно пора. Мы в кафе работаем и в воскресенье вечером. – Я поднялась. – Простите, но так уж получилось. Что ж, мистер Уинслоу, было ужасно интересно встретить вас, и я…

– Послушайте, но вы же не можете просто так взять и уйти! – Он тоже вскочил и весь подался вперед, как будто собирался удержать меня, но до меня даже не дотронулся. Лицо его утратило все напускное обаяние. Теперь он говорил быстро и настойчиво. – Я серьезно. Погодите. У меня тут машина. Я сам вас потом отвезу.

– Нет-нет, я бы вам не позволила. Правда, все было…

– Только не говорите мне еще раз, что все было «интересно». Все гораздо серьезнее. Это ужасно важно.

– Что вы имеете в виду? – уставилась я на него.

– Я уже сказал. Такие вещи не бывают чистой случайностью. Говорю вам, это предназначение.

– Предназначение?

– Рок. Судьба. Предопределение.

– Не говорите глупости.

– Это не глупости. То, что все произошло именно так, не просто прихоть судьбы. Мы не можем просто разойтись в противоположные стороны и забыть об этом.

– Почему?

– Почему?! – Он чуть не взорвался. – Потому что… о дьявол, не могу объяснить, потому что у меня не было времени подумать как следует, но, во всяком случае, скажите хотя бы адрес места, где вы работаете. – Он порылся в кармане и вытащил оттуда старый конверт и карандаш. Я не ответила, и он уставился на меня. – Ну же?

– Простите, – медленно покачала я головой, – я тоже не могу объяснить. Но… пожалуй, не стану.

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что я бы предпочла – как вы сказали? – чтобы мы сейчас разошлись в противоположные стороны и забыли об этом. Простите. Пожалуйста, попытайтесь понять.

– И не собираюсь! Мне совершенно очевидно одно: ваше сходство с Аннабель Уинслоу не простая случайность. Ваши предки родом отсюда. Я не шутил, говоря, что мы давно потерявшие друг друга родственники…

– Возможно. Но разве вы не можете понять одну вещь? Позвольте мне говорить начистоту. Вполне возможно, что Уайтскар, Уинслоу и прочее для вас – все на свете, но почему они должны хоть что-то значить для меня? Я уже давно живу сама по себе, и мне это нравится.

– Работать в кафе? Чем вы там занимаетесь? Разносите заказы? Сидите за кассой? Моете посуду? Вы? Не валяйте дурака!

– Не слишком ли близко к сердцу вы принимаете это воображаемое родство?

– Вы правы. Простите мою грубость. Но я имел в виду именно то, что сказал. Вы не можете просто так уйти – в конце концов, вы же признались, что почти на мели.

После небольшой паузы я сказала:

– А вы… вы довольно серьезно относились к семейной ответственности, не так ли, мистер Уинслоу? Надо ли мне понять, что вы предлагаете мне работу?

– Знаете, – протянул он, – я бы мог… вполне мог. – Тут он вдруг засмеялся и произнес уже совсем иным, легкомысленным тоном: – Кровь не водица, Мэри Грей.

Должно быть, голос мой звучал так же потерянно, как я себя чувствовала:

– Ну, очень мило с вашей стороны, но, собственно говоря… вряд ли вы можете рассчитывать, что я стану ловить вас на слове, даже если наши семьи и правда состояли в родстве сто лет тому назад. Нет, большое спасибо, но я сказала ровно то, что имела в виду. – Я улыбнулась. – Знаете, вы просто не подумали. Представляете, что все испытают, если я сейчас заявлюсь в Уайтскар вместе с вами? Об этом вы подумали?

– Как ни удивительно, да, – произнес он очень странным голосом.

На миг наши глаза встретились, и мы замерли, глядя друг в друга. У меня возникло какое-то необычное ощущение – будто в эти несколько секунд каждый из нас знал, о чем думает другой.

– Мне пора, – резко встряхнулась я. – Правда. Пожалуйста, давайте на этом и остановимся. Не стану больше сердить вас и повторять, что это было очень интересно. Это было весьма своеобразное переживание. Но не сердитесь, если скажу, что оно из тех, которые я не хотела бы переживать и дальше. Я не шучу. Спасибо, что предложили мне помочь. Вы были страшно добры. А теперь и впрямь до свидания…

Я протянула ему руку. Этот формальный жест в подобном месте и после всего произошедшего выглядел слегка нелепо, но, как я надеялась, должен был поставить окончательную точку в беседе и позволить мне наконец повернуться к молодому человеку спиной и оставить его здесь.

К моему облегчению, после секундного замешательства молодой человек не стал больше возражать, а взял мою руку – совсем просто, как бы вежливо признавая свое поражение.

– Что ж, тогда до свидания, Мэри Грей. Простите. Всего хорошего.

Уходя прочь, я всей кожей ощущала, как он стоит и смотрит мне вслед.

Эта женщина снова была здесь.

Последние три дня в один и тот же час она прокладывала себе путь между людных островков кофейни «Касба» и подыскивала место где-нибудь в уголке. Один этот факт сам по себе уже красноречиво свидетельствовал о ее упрямой решимости, поскольку в половине пятого «Касба» всегда кишела народом. Но то ли благодаря своей целеустремленности, то ли благодаря хорошим манерам студентов, которые в это время составляли основной контингент посетителей кофейни, эта женщина неизменно получала столик в углу и сидела там, медленно попивая кофе эспрессо и методично уничтожая «сосиски особые», пока вокруг мельтешил многокрасочный водоворот толпы, а оглушительно галдящие молодые голоса пылко и безапелляционно обсуждали любовь, смерть и вечерние лекции на выразительном фоне «господ Присли, инкорпорейтед» и того, что я научилась распознавать как «Клуб кусачих котов».

Сама я не замечала эту женщину, пока мне ее не показали. В эту неделю я дежурила по залу и была слишком занята, пробираясь со своим грузом через толпу, убирая грязные чашки и протирая красные пластиковые столики, и потому не обратила внимания на сидящую в углу одинокую невзрачную посетительницу в фермерской одежде. Но Норма со своего поста за кофеваркой прекрасно углядела ее и сочла «подозрительной». В устах Нормы это было самым что ни на есть убийственным определением.

– Говорю тебе, она так и таращится. Не на студентов, хотя, уж поверь мне, я иногда отсюда вижу кое-чьи делишки, не предназначенные для чужих глаз, – когда заняться нечем, всегда глазеешь по сторонам. Вот, например, взгляни-ка на ту блондинку в клетчатых джинсах. Мне ведь кое-что известно про нее и профессора из университета. Ну, насчет профессора точно не знаю, но он работает в Научном колледже, а это само за себя говорит, правда? Ну так вот. Два кофе? Бисквиты? У нас есть «Попофф», и «Ням-нямсы», и… да, два сорта «Хрустященьких»… ага, с медом. Заплатите в кассу. Сколько же некоторые люди едят, и ты только погляди на ее фигуру, ведь тут и говорить не о чем. А та тетка в углу, если спросите меня, у нее винтиков в голове не хватает, таращится так, что аж мурашки по коже. Только не говори, что ничего не замечала, это ведь она за тобой следит, милочка, уж поверь мне на слово. Все время. Потихоньку, конечно, но стоит тебе отвернуться, как она за свое, опять таращится. Ясно как божий день, милочка, дело неладно, уж ты мне поверь.

– Ты хочешь сказать, она следит за мной?

– Ну а я тебе о чем толкую? Три кофе, один чай. Заплатите в кассу. Всю дорогу на тебя таращится. Глаз не сводит. Нет, не та девушка, та здесь с черноволосым парнем, который сейчас пошел к музыкальному автомату и, вот увидишь, снова заведет ту же мелодию… Да-да, вон та женщина, под крестоносцами. Пожилая, с лицом как промокашка.

Я повернулась взглянуть. Правда. Едва я встретилась глазами с той женщиной, как она поспешно потупилась и уставилась в чашку. Я медленно прислонила край подноса с грязной посудой к стойке и несколько секунд разглядывала незнакомку.

Ей было где-то между тридцатью пятью и сорока – для Нормы слово «пожилой» обозначало всех старше двадцати шести, – и сама я в первую очередь назвала бы эту особу «заурядной» или, во всяком случае, «безобидной», но уж никак не «подозрительной». Она носила качественную, но безвкусно подобранную одежду в деревенском стиле и минимум косметики – разве что пудра и капелька помады, ничуть не придававшие живости бесцветным, тяжеловесным чертам. Темные волосы под старомодной фетровой шляпой собраны в простой пучок. Брови густые и красивой формы, но над слишком глубоко посаженными глазами выглядели как-то неаккуратно. Наружные уголки бровей, глаз и губ были слегка опущены книзу, придавая лицу тяжелое, почти недовольное выражение. Общий эффект уныния усиливался коричневой гаммой, в которой была выдержана вся одежда незнакомки.

Я сразу поняла, что хотела сказать Норма своим последним выразительным эпитетом. При взгляде на эту женщину складывалось забавное впечатление, будто она чуть-чуть недотягивает до того, чтобы назвать ее хорошенькой: как будто ее черты каким-то образом смазаны и искажены, словно художник сперва нарисовал их, а потом хорошенько растер рисунок и небрежно набросал поверх старого изображения новые черты сухой кистью, так что картинка вышла слегка не в фокусе. Лицо этой женщины напоминало плохую копию какого-то портрета, который я уже видела: расплывшийся отпечаток со смутно знакомого мне резкого и драматического наброска.

Но пока я пыталась вычленить это впечатление, оно ускользнуло прочь. Насколько я помнила, эта женщина прежде никогда не попадалась мне на глаза. Хотя, если даже и попадалась, вряд ли я обратила бы на нее внимание среди толпы посетителей. Она относилась к тому типу женщин, на которых при обычных обстоятельствах никто не посмотрит дважды, потому что с первого взгляда видно, что она напрочь лишена качеств, создающих то трудноопределимое свойство, что называется шармом. Шарм предполагает некую живость и яркость или, по крайней мере, какой-то настрой навстречу жизни. А эта женщина просто сидела тут, вялая и тяжеловесная, несомненно довольствуясь своей ролью – выжидать, покуда жизнь кипит вокруг.

За исключением этого неутомимого упорного взора карих, цвета патоки, глаз. Поскольку сама я лишь безразлично скользнула по незнакомке взглядом, она снова подняла голову и уставилась на меня.

– Ты ее знаешь? – выдохнула Норма у меня над ухом.

– В жизни не видела. Да, я поняла, на кого ты показывала, на женщину в коричневой шляпке, мне просто не хотелось, чтобы она поймала меня на том, что это я на нее таращусь. А ты уверена, Норма? Может, она просто сидит и глазеет на всех подряд?

– Ну конечно, уверена. А что мне еще делать? – Она одной рукой взялась за ручку кофеварки, второй ухватила сразу две чашки, наполнила их, поставила на блюдечки, а блюдечки на поднос, туда же кинула сахар и чайные ложки и одним движением отправила поднос через всю стойку к Мевис, официантке внутреннего зала. – Что мне еще делать, кроме как смотреть по сторонам и все примечать?

По дороге к внутреннему залу Мевис прошла почти вплотную к угловому столику. Женщина и не взглянула в ее сторону.

– Она все еще смотрит на тебя… – пробормотала Норма. – Видишь?

– Должно быть, ты ошибаешься. У нее это просто нервное. А может, принимает меня за какую-то свою знакомую или…

Я резко умолкла.

– Или что?

– Ничего. Все равно, это абсолютно не важно. Пусть себе таращится, сколько хочет, если ей так нравится.

– Ага. Не удивлюсь, если бедная старушка вконец спятит, – сострадательно заметила Норма. – Но ты, Мэри, все равно поосторожнее. Я имею в виду, как-то неуютно, правда? Кто-то на тебя таращится, чего тут хорошего. – Она просияла. – Разве, может, это агент по поиску талантов для фильмов или телевидения. А что, идея! Как ты думаешь, похоже на правду?

Я засмеялась:

– Вряд ли.

– Почему? Ты все еще хорошенькая, – великодушно сказала она, – а в молодости, наверное, была вообще красавицей. Честно. Просто красавицей.

– Очень мило с твоей стороны. Но все равно, в наши дни таланты ищут у ворот школы, разве нет? В смысле, после девятнадцати у тебя уже практически никаких шансов.

– Заметь, это ты сама сказала. Да, в двадцать один ты попадаешь на полку вместе со своим вязаньем, – радостно подтвердила Норма, которой исполнилось восемнадцать с половиной. – Что ж, все равно будь поосторожней. Кто знает, вдруг она из этих – втыкают тебе в руку шприц и, не успеешь ты понять, в чем дело, утаскивают тебя на участь хуже, чем смерть.

Я расхохоталась:

– Кто это из нас безнадежно устарел? По-моему, чтобы устроиться на такое место, в наши дни приходится стоять в очереди. Нет, Норма, в этой роли я ее, пожалуй, не представляю!

– А я – так очень даже, – заупрямилась Норма. – Можешь смеяться, но интересно, кто именно выдумал, что это хуже, чем смерть? Мужчина, наверное. Ну ладно, о вкусах не спорят. Три кофе? Пожалуйста. Простите, сейчас дам вам чистое блюдце. Спасибочки. Заплатите в кассу. Нет, ну хоть плачь, он опять завел ту же мелодию!

Зачаровывающие, пронзительные и бесспорно виртуозные саксофоны и (наверное) корнет-а-пистоны «Кусачих котов» триумфально пробились сквозь гомон кафе и уличный шум.

– Мне пора на кухню, – торопливо произнесла я. – Ладно, еще увидимся. Так ты приглядывай за торговкой белыми рабами.

– Не сомневайся. Ладно, все это очень здорово и смешно, но у нее в лице есть что-то этакое. Оно скучное, но умное. По-моему, она не так проста, как кажется на первый взгляд. Дело неладно, сразу видно. Я имею в виду, как она таращится, ну я тебе говорила. Хотя, может, ты и впрямь похожа на какую-нибудь ее знакомую.

– Возможно, – согласилась я, подняла поднос и, не глядя в сторону углового столика под крестоносцами, пробралась к качающейся двери, что вела в дымное логово, которое в «Касбе» называлось кухней.

Когда в дверь моей спальни раздался стук, я поняла, кто это, даже прежде, чем подняла взгляд от разложенных для укладки вещей.

Моей домохозяйки, миссис Смитсон, не было: сразу по приходе я попробовала поискать ее, а потом вспомнила, что по средам она всегда ходит в кино, а потом ужинает с подругой. Но даже не знай я этого, то все равно никогда бы не перепутала это робкое, даже нервное постукивание с уверенным дробным стуком миссис Смитсон. Я отчетливо, словно эта массивная, до блеска отполированная дверь была сделана из стекла, видела, кто стоит в коридоре: карие глаза под коричневой бесформенной шляпкой и опущенные вниз уголки мягкого, но упрямого рта.

Я не слышала, чтобы кто-нибудь поднимался по лестнице, хотя выстилавший два пролета до моей комнаты голый линолеум, по которому обычно так гулко отдавались шаги, служил более чем эффективным глашатаем любого приближения. Должно быть, моя гостья ступала совершенно бесшумно.

Тихое настойчивое царапанье раздалось вновь, и я бегло осмотрела комнату.

Пепельница у кровати, полная почти до краев… сама кровать в совершенном беспорядке – свидетельство долгих часов, проведенных в курении, раздумьях и подсчитывании пятен на засиженном мухами потолке перед тем, как я наконец поднялась, чтобы собираться и складывать чемоданы, которые стояли сейчас – доказательством куда более ощутимого беспокойства – посреди комнаты.

Что ж, прятать их было уже слишком поздно. Но на столике рядом с кроватью лежала еще более убедительная улика – одолженный у хозяйки телефонный справочник, открытый на странице, озаглавленной «Уилсон – Уинторп»…

Молча пройдя вглубь комнаты, я закрыла справочник, а потом вернулась назад к комоду и выдвинула один из ящичков.

– Да? – вопросительно окликнула я. – Заходите.

Когда дверь отворилась, я стояла к ней спиной, вынимая одежду из ящичка.

– Миссис Смитсон, – начала я, поворачиваясь, а потом осеклась, вскинув брови.

Надеюсь, лицо мое отражало лишь удивление.

Та женщина стояла, перегораживая проход.

– Мисс Грей?

– Да? Боюсь… – Я помолчала, потом изобразила забрезжившее узнавание и вслед за ним недоумение. – Постойте-ка. По-моему… кажется, ваше лицо мне знакомо. Вы посещали сегодня «Касбу», кафе, где я работаю, верно? Кажется, я видела вас в уголке.

– Совершенно верно. Меня зовут Дермотт, Лиза Дермотт. – Она произнесла это имя на континентальный манер, «Ли-и-иза». Немного помолчав, чтобы я усвоила услышанное, она добавила: – Из Уайтскара.

– Здравствуйте, мисс – миссис? – Дермотт, – отозвалась я все тем же недоуменным тоном. – Чем обязана?

Она без позволения вошла в комнату, закрыла за собой дверь и, не сводя глаз с моего лица, принялась стягивать добротные перчатки из свиной кожи. Я застыла с охапкой вещей в руках, стараясь всем видом выразить, что не собираюсь приглашать ее садиться.

Она села. Произнесла ровным голосом:

– В воскресенье мой брат встретил вас на римской Стене за Хаузстедом.

– На ри… а, да, конечно помню. Он заговорил со мной. Уинслоу, откуда-то из окрестностей Беллингема.

«Осторожней, Мэри Грей, не переигрывай. Она знает, что ты вряд ли забудешь такую встречу». Я медленно добавила:

– Уайтскар. Да. Он сказал, что оттуда. У нас с ним вышел довольно… странный разговор.

Положив вещи обратно в комод, я повернулась к гостье. В сумочке на туалетном столике лежала пачка «Плейерс». Я вытряхнула сигарету.

– Не курите?

– Нет, спасибо.

– Не возражаете, если я закурю?

– Вы же у себя в комнате.

– Да.

Если Лиза Дермотт и заметила иронию в моем голосе, то не подала виду. Незваная гостья прочно обосновалась в единственном кресле моей жалкой комнатушки, а сумочку водрузила на столик рядом. Она не сводила с меня глаз.

– Я мисс Дермотт. Я не замужем. Кон Уинслоу мой сводный брат.

– Да, по-моему, он вас упоминал. Теперь я вспоминаю.

– Он рассказал мне о вас все, – сказала она. – Я не поверила, но он был прав. Это потрясающе. Даже через восемь лет, все равно потрясающе. Я бы узнала вас где угодно.

– По его словам, – осторожно произнесла я, – я очень похожа на его младшую кузину, сбежавшую из дома около восьми лет назад. Ее еще звали так странно, Аннабель. Верно?

– Совершенно верно.

– И вы находите такое же сходство?

– Несомненно. Впрочем, я не знала Аннабель лично. Я приехала в Уайтскар уже после ее исчезновения. Но старик всегда держал у себя в комнате ее фотографии, целую галерею, а я каждый день стирала с них пыль. И теперь мне кажется, будто я знаю каждое выражение ее лица. Уверена, что любой, знавший ее, ошибся бы, как и Кон. Поверьте, это просто сверхъестественно.

– Кажется, мне не остается ничего иного, кроме как поверить вам. – Я глубоко затянулась. – Тот «старик», которого вы упомянули… это отец мистера Уинслоу?

– Двоюродный дедушка. Он был дедушкой Аннабель.

Я стояла у стола, а при этих словах присела на краешек и, не глядя на нее, сказала – так резко, что это прозвучало грубо:

– Так что, мисс Дермотт?

– Прошу прощения?

– Мы используем это выражение по нашу сторону Атлантики. В общем оно означает следующее: все в порядке, вы изложили, что хотели, и куда это теперь нас приведет? По вашим словам, я живое отражение этой самой Аннабель. Допустим, согласна. Вы с мистером Уинслоу не пожалели трудов, чтобы довести это до моего сведения. Повторяю: так что из этого?

– Вы должны признать, – казалось, она выбирает слова, – что это, разумеется, не могло не заинтересовать нас, очень заинтересовать?

– А вы не думаете, – напрямик спросила я, – что вы зашли чуточку дальше просто «интереса»? Если, конечно, вы не придаете этому слову иного значения.

– Я вас не понимаю.

– Правда? А по-моему, отлично понимаете. Прошу вас, выскажитесь начистоту. Ваш брат по-прежнему думает, что я могу и вправду оказаться Аннабель Уинслоу?

– Нет. О нет.

– Замечательно. Тогда вам придется признать, что этот ваш «интерес» заходит далеко за рамки обычного любопытства, мисс Дермотт. Он вполне мог послать вас взглянуть разок на меня, двойника Аннабель, но не более… – я вовремя спохватилась, – не более того. Я хочу сказать, вряд ли вы последовали бы за мной домой. Нет, вы «заинтересованы» в каком-то совершенно ином смысле, не правда ли? – Я помолчала, стряхивая пепел в мусорную корзинку, и добавила: – Быть может, стоит выразиться иначе – «заинтересованные стороны»? Иными словами, у вас есть какой-то расчет.

Голос мисс Дермотт звучал так же спокойно, как прежде:

– Полагаю, вполне естественно, что вы столь враждебно настроены. – На лице ее промелькнул слабый отблеск улыбки, а скорее даже не то чтобы улыбки, а просто деревянное выражение чуть-чуть смягчилось. – Не думаю, что со стороны Кона было вполне, скажем, тактично начинать с…

– Он напугал меня до полусмерти, – откровенно призналась я, поднялась со стола и беспокойно отошла к окну.

Огни и шум улицы в двух этажах подо мной казались такими же далекими, как приморский город кажется с проходящего мимо корабля. Я отвернулась от них.

– Послушайте, мисс Дермотт, прошу вас, позвольте мне говорить прямо. Определенные вещи для меня совершенно очевидны, и я не вижу никакой выгоды изображать непонятливость. Во-первых, я не хочу затягивать этот разговор. Сами видите, я занята. Итак, ваш брат заинтересовался мной потому, что я похожа на эту самую Аннабель Уинслоу. Он рассказал обо мне вам. Отлично. Вполне естественно. Но вас в «Касбу» привела не простая случайность, а я прекрасно помню, что и не думала сообщать ему, где работаю. Нетрудно догадаться, что в воскресенье он проследил за мной и либо зашел сюда и спросил кого-нибудь, где я работаю, либо увидел, как я позже вечером иду в кафе, а потом вернулся и рассказал вам. И на следующий день вы приехали взглянуть на меня… Да, признаю, что видела вас раньше. Как я могла вас не заметить, когда вы так на меня глазели? Что ж, без сомнения, вы с ним все обсудили и сегодня последовали за мной домой. Я права?

– Более или менее.

– Я предупредила, что буду говорить начистоту. Мне это не нравится. Не нравится то, как ваш брат разговаривал со мной в воскресенье, не нравится, когда меня разглядывают, и, будь я проклята, не нравится, когда за мной следят.

Моя гостья невозмутимо кивнула, как будто я сказала что-то слегка вздорное, но вполне логичное.

– Разумеется, вам это не нравится. Но если проявите капельку терпения, я все объясню. И уверена, тогда вы тоже заинтересуетесь…

Все это время она не спускала с меня глаз, и в этом взгляде таилось какое-то выражение, которое я не могла определить словами. Мне сделалось неуютно, захотелось отвернуться. Кон Уинслоу смотрел на меня так же, только к этому непонятному выражению у него примешивалось откровенное мужское одобрение, отчего его взгляд было легче понять и потому легче вынести.

Наконец мисс Дермотт отвела взор, деловито оглядывая обстановку захудалой комнатки: железную кровать, кричащий линолеум, глянцевитый камин с безвкусными резными украшениями, газовую конфорку на потрескавшихся плитках очага. Казалось, гостья старалась отыскать в безликой уродливости комнаты отпечаток моей личности. Но нигде не висело никаких фотографий, а все книги, что у меня были, я уже успела упаковать. Наконец, потерпев поражение, пытливый взгляд остановился на одежде, неряшливо свисающей из наполовину опустошенного комода, и на сумочке, которую я оставила открытой после того, как лазила за сигаретами. Оттуда вывалилась помада, расческа и маленькая золотая зажигалка с выгравированными переплетающимися инициалами. Они читались легко – «М. Г.».

Мисс Дермотт вновь начала сверлить меня взглядом. Я подавила желание ядовито осведомиться: «Ну что, удовлетворены?» – и сказала лишь:

– Вы уверены, что не хотите курить?

Сама я уже зажгла очередную сигарету.

– Пожалуй, все-таки не откажусь.

Она взяла сигарету и прикурила с легкой неловкостью, выдававшей, что для нее это непривычное занятие.

– Итак? – бескомпромиссно произнесла я, вновь усаживаясь за стол.

Моя гостья заколебалась, на лице ее в первый раз отразилось волнение, однако не смущение, а скорее, как ни нелепо, возбуждение. Впрочем, оно тут же исчезло. Мисс Дермотт сделала быструю затяжку, взглянула на сигарету в руках, словно гадая, зачем она ей, а потом сказала обычным своим ровным голосом:

– Начну с главного, а потом уже объясню. Вы были правы, предположив, что наш интерес к вам глубже, чем обычное любопытство, вызванное подобным сходством. Более того, вы были правы – ужасающе правы, – когда сказали, что у нас есть определенный расчет.

Она помолчала, судя по всему ожидая моей реакции.

Я снова беспокойно соскочила со стола.

– Что ж, это по-честному. Вам от меня что-то надо. Ваш брат уже на это намекал. Ну так что? Я слушаю.

Мисс Дермотт аккуратно положила сигарету в пепельницу, которую я поставила на столике рядом с ней, опустила руки на колени и слегка подалась вперед.

– Нам надо, – отчеканила она, – чтобы Аннабель вернулась в Уайтскар. Это крайне важно. Я и сказать не могу, насколько важно. Она должна вернуться.

Голос ее звучал так буднично, без всякого драматизма, слова же по своей сути были поразительны. Сердце мое на миг кольнуло нервное возбуждение. Хотя я с самого начала подозревала какую-нибудь вздорную затею – а затея оказалась самая что ни на есть вздорная, – но кровь все равно бежала у меня по жилам неровно, точно из неисправного насоса. Я молчала.

Карие глаза неотрывно следили за мной. По всей видимости, гостье казалось, будто все уже сказано. Я же в припадке неподдельной злости гадала: и почему это люди, одержимые какой-то неотвязной тревогой, всегда считают, будто все окружающие столь же восприимчивы к их проблемам? Прилив жестокого упрямства заставил меня тупо возразить:

– Но Аннабель умерла.

Глаза женщины сверкнули.

– Вот именно. Умерла. Она не может вернуться, мисс Грей, не может вернуться… и все вам испортить… или нам.

Не глядя на нее, я следила, как с кончика моей сигареты срывается и медленно опадает в корзинку пепел. Наконец я произнесла без всякого выражения:

– Вы хотите, чтобы я приехала в Уайтскар. Под именем Аннабель Уинслоу.

Она снова откинулась назад. Протяжный глухой скрип кресла был похож на вздох облегчения. Несомненно, мисс Дермотт приняла мое внешнее спокойствие за согласие.

– Да, – подтвердила она. – Мы хотим, чтобы вы вернулись в Уайтскар… Аннабель.

И тут я засмеялась. Я ничего не могла с собой поделать. Возможно, смех этот являлся столько же результатом нервного напряжения, сколько и очевидной нелепости сделанного мне предложения, но если в нем и сквозили истерические нотки, моя посетительница не обратила на них никакого внимания. Она неподвижно сидела и разглядывала меня. Я вдруг узнала выражение ее лица – так бесстрастный критик холодно созерцает театральное представление. Все это время она сравнивала мою внешность, голос, движения с внешностью, голосом и движениями Аннабель Уинслоу, о которой знала так много и которую, надо полагать, обсуждала со своим братом все три последних дня.

Нервы у меня расходились все сильнее. Сделав над собой усилие, я постаралась расслабиться и перестала смеяться.

– Простите, – покачала головой я, – но все это звучит так глупо, когда наконец выражено словами. Так… так театрально, романтично и немыслимо. Самозванство – не старый ли трюк? Послушайте, мисс Дермотт, мне очень жаль, но это сплошное безумие. Не можете же вы всерьез предлагать подобную нелепость!

– Такое уже бывало, – невозмутимо сказала она.

– Ну да, в романах. Излюбленный прием – со времен «Комедии ошибок». Вот вам, кстати, и еще один довод: возможно, в книгах подобное и годится, но на сцене, где все зрители всё видят, но должны притворяться, что обманываются, это смешно. Разве что у вас есть и в самом деле двое идентичных близнецов… или обе роли играет один и тот же человек.

– В том-то и дело, – возразила мисс Дермотт, – разве не видите? У нас есть идентичные близнецы. Все получится.

– Взгляните на это дело с другой стороны, – продолжала урезонивать я. – Вот вы говорите, такое уже бывало. Но уж наверное, тогда и время было попроще? Я имею в виду, подумайте только об адвокатах, подписи, письмах, фотографиях и, коли на то пошло, о полиции… разве в наши дни она не чересчур эффективна? Риск слишком велик. Нет, подобные вещи хороши в романах, хотя сомневаюсь, чтобы в наши дни даже и они оставались так уж приемлемы. Слишком много требуется совпадений, слишком много везения… Тема полностью исчерпалась в «Пленнике Зенды» и «Великих самозванцах». Чистой воды романтика, мисс Дермотт.

– Ну, не так уж эта тема и исчерпана. – В тихом голосе моей гостьи звучало все то же мягкое, но несгибаемое упорство. – Вы не читали «Брэт Фаррар» Джозефины Тэй?[43] Какая тут «чистой воды романтика»? Такое вполне могло произойти на самом деле.

– Да, я читала. Наверное, лучшая книга из всех опусов такого рода. Не помню подробности, но не там ли Брэт Фаррар, двойник умершего мальчика, возвращается в родовое гнездо и притязает на все состояние и поместье? Согласна, написано на диво убедительно, но, черт возьми, мисс Дермотт, это же вымысел. В жизни у вас такое не получится! Настоящая жизнь – это вам не «Брэт Фаррар», это скорее дело Тичборна или история Перкина Уорбека[44]. Не могу припомнить, чем это окончилось для мнимого Тичборна, но бедный Перкин, кем бы на самом деле он ни был, кончил очень плохо.

– Дело Тичборна? А что это?

– Нашумевший процесс восьмидесятых годов прошлого века. Некий Роджер Тичборн считался утонувшим. Он должен был наследовать титул баронета и огромное состояние. А через много лет из Австралии приехал некто, заявивший, что он Роджер Тичборн, притом столь убедительно, что и по сей день многие считают, будто это он и был. Даже родная мать Роджера, которая была еще жива, ему поверила.

– Но поместье ему все-таки не досталось?

– Нет. Процесс тянулся много лет и стоил тысячи, и вся страна разделилась на два лагеря, но в конце концов он проиграл. Был приговорен к заключению. Вот вам настоящая жизнь, мисс Дермотт. Понимаете, что я имею в виду?

Она кивнула. Спорить с ней было все равно что колотить пуховую подушку. Вы из сил выбились, а подушке хоть бы хны.

– Да, разумеется. Несомненно, требуется везение и тщательное планирование. Но это то же самое, что убийство, верно?

Я остолбенела.

– Убийство?

– Ну да. Вы знаете только про те, которые были раскрыты. Никто и никогда не слышит про те, которые удались. Все подсчеты идут, так сказать, от противного.

– Допустим. И все же…

– Вот вы говорите, что этот «Брэт Фаррар» всего лишь выдумка и что в реальной жизни всякий, кто придет в чужую семью и станет утверждать, будто он… давно позабытый наследник, получит одни неприятности, как этот ваш Тичборн.

– Да. Безусловно. Юристы…

– Тут-то вся и прелесть. Вам как раз это не грозит. Здесь никаких юристов и в помине не будет, я уверена. Вся штука в том, что вы не станете притязать на владение чем-то, что уже досталось другому, вам не придется ни с кем сражаться. Единственная, кто хоть сколько-нибудь потеряет от вашего появления, это Жюли, а у нее и так своих денег хватает. Кроме того, она обожала Аннабель – и будет так рада видеть вас, что вряд ли хоть на минуту задумается о денежной стороне вопроса…

– Жюли?

– Младшая кузина Аннабель. Сейчас она не в Уайтскаре, но летом приедет. О ней можете не беспокоиться: когда Аннабель сбежала, ей было только десять или одиннадцать лет, так что вряд ли она помнит ее достаточно хорошо, чтобы вас заподозрить. Да и потом, с какой стати? Говорю же вам, никакого риска, сплошная надежность. Поверьте, мы с Коном ни за что не пошли бы на риск! Ведь это нам грозит все потерять. Вот увидите, на вашу долю не выпадет даже ни одного неприятного момента. Кроме помощников по хозяйству да работников на ферме, с которыми вам и встречаться-то практически не придется, вы будете по большей части общаться с Коном и со мной, а мы вам поможем всем, что только будет в наших силах.

– Не понимаю. Если Жюли там нет, то кого вы пытаетесь…

– Все дело в старике. Он так и не поверил, что Аннабель умерла. Не хочет, и точка. Поверьте, он не станет задавать вам никаких вопросов. У вас все получится.

Я ошеломленно уставилась на нее, не донеся сигарету до рта.

– Старик? Какой еще старик? О ком вы говорите?

– Старый мистер Уинслоу, ее дедушка. Я уже упоминала о нем. Он в ней души не чаял. Держал в своей комнате с полдюжины ее фотографий…

– Но ведь… Я так поняла, он скончался.

Моя посетительница удивленно воззрилась на меня.

– С чего вы взяли? Нет, жив, и еще как. – Внезапно губы ее изогнулись в слабом подобии той неприятной улыбочки Коннора, так неуместной на ее лице. – Можно сказать, он-то и есть основная причина всей этой… э-э, ситуации. Что заставило вас думать, будто он умер?

– Не знаю. Просто сложилось такое впечатление… Вы ведь говорили о «старике» в прошедшем времени. Сказали, «он был дедушкой Аннабель».

– В самом деле? Возможно. Но, разумеется, прошедшее время, – мягко пояснила она, – это из-за Аннабель.

– Да-да, теперь понимаю. Но просто это наложилось на впечатление, оставшееся у меня еще с воскресенья… ваш брат что-то такое говорил, уже не помню, что именно… Ну да, конечно, он сказал – точнее, чтобы не погрешить против истины, намекнул, – что является хозяином фермы. Нет, даже заявил открытым текстом, точно-точно.

Мисс Дермотт широко улыбнулась, и в первый раз за время нашей беседы лицо ее осветилось искренним чувством. Выражение у нее стало чуть изумленное, снисходительное и нежное, как у матери, наблюдающей за выходками нахального, но обаятельного отпрыска.

– Да, с него станется. Бедняжка Кон. – Она не стала развивать эту тему дальше, лишь добавила: – Нет, Уайтскар принадлежит не ему. Он всего-навсего управляющий старого мистера Уинслоу. Он… он даже ему не наследник.

– Понятно. О боже, теперь мне все ясно.

Я резко поднялась на ноги и отошла к окну. В одном из высоких унылых домов напротив кто-то вошел в спальню и включил свет. Прежде чем на окно упали занавески, я успела разглядеть до боли знакомые желтые обои со съежившимися зелеными и коричневыми пятнами, розовый пластмассовый абажур и отблеск полированного радиоприемника. Тут же включилось радио, и ночь наполнилась треском какой-то комедии. Где-то монотонно плакал младенец. На улице под окнами какая-то женщина звала ребенка громким и заунывным голосом уроженки севера.

– Что вам ясно?

– Не то чтобы очень много, – медленно отозвалась я, все еще глядя в ночь. – Просто то, что мистер Уинслоу – Кон – хочет получить Уайтскар и почему-то вбил себе в голову, будто ему это удастся, если я вернусь туда под именем Аннабель. Я так понимаю, если наследник не он, то, должно быть, Жюли. Но как, во имя всего святого, Кону поможет, если он вернет Аннабель и на пути у него будут стоять две наследницы, а не одна… – Я помолчала и тяжело докончила: – О боже, вся эта история просто фантастична. Ума не приложу, зачем я вообще вас слушаю.

– Необычна – возможно, но не фантастична.

Бесцветный голос у меня за спиной звучал так, словно речь шла о вязании. Я, не поворачиваясь, ждала, что будет дальше, прислонившись лбом к стеклу и невидящим взором глядя на движущиеся внизу огоньки машин.

– Но в сущности, вся эта семья весьма необычна, вы не находите? Уинслоу, невзирая на все их недостатки, никогда нельзя было назвать скучными… Послушайте еще немного, и вы поймете, чего мы с Коном добиваемся.

Я не мешала ей говорить. Я стояла, прислонившись лбом к стеклу и наблюдая за фарами машин внизу, а невыразительный тихий голос все тек и словно заполнял всю комнату. Внезапно на меня навалилась такая усталость, что не было сил даже останавливать этот монотонный поток.

Мисс Дермотт вкратце пересказала мне основные события истории семьи за последние годы. У старого Мэтью Уинслоу (сказала она) было два сына, а у старшего из них – единственная дочь, Аннабель, которая жила с родителями в Уайтскаре. Когда ей исполнилось четырнадцать, отец ее погиб от несчастного случая на тракторе, а мать, не прошло и года, умерла от пневмонии, оставив девочку сиротой на попечении деда. Тому тогда только-только стукнуло шестьдесят, но он уже довольно давно страдал от артрита и счел, что не сумеет управлять фермой в одиночку. Младший его сын за несколько лет до того погиб в битве за Британию, оставив вдову и дочку Жюли, одного месяца от роду. Мэтью Уинслоу немедленно пригласил невестку в Уайтскар, но она предпочла остаться в Лондоне, а через некоторое время вышла замуж вторично и вместе с маленькой дочкой уехала жить в Кению. Позже, лет в семь, Жюли отослали обратно в Англию учиться в школе. Зимние каникулы она проводила с родителями в Африке, но летние и весенние – у дедушки в Уайтскаре, который привыкла считать своим английским домом.

Со смерти старшего сына прошло какое-то время, и Мэтью Уинслоу надумал предложить кров и работу Коннору Уинслоу, единственному оставшемуся в живых родственнику-мужчине. У Мэтью Уинслоу был племянник, сын его младшего брата, который во времена старого Форреста работал у них в поместье объездчиком лошадей, но позже покинул Уайтскар и уехал в Ирландию на крупную коннозаводческую ферму в Голуэе. Там он женился на молодой вдове, миссис Дермотт, у которой была пятилетняя дочь Лиза. Через год на свет появился Коннор – и тут же стал баловнем обоих родителей и, как ни странно, сводной сестры, которая его обожала и даже не думала ревновать к матери, отдающей явное предпочтение красавчику-сыну. Однако этот надежный с виду и безмятежно-счастливый семейный кружок разбился вдребезги, когда Коннору исполнилось тринадцать лет. В один прекрасный день его отец сломал шею, объезжая дикого ирландского жеребца, а ровно через десять месяцев безутешная вдова благополучно вышла замуж в третий раз.

Юный Коннор вмиг оказался низведенным на задворки жизни матери, куда его смел с трона сперва неласковый отчим, а потом (очень скоро) еще более сильные притязания младших детей – сперва двоих мальчиков-близнецов, а чуть позже и второй дочери. Отец Кона не оставил никаких денег, и скоро стало совершенно очевидно, что отчим, а за ним и мать мальчика отнюдь не желают тратить время или же средства на отпрыска от прошлого брака. Оставалась только Лиза, а ей пришлось ничуть не лучше. Однако она, по крайней мере, могла чувствовать себя нужной: некрасивой и незамужней взрослой дочери всегда сыщется уйма работы в доме с тремя маленькими ребятишками.

Поэтому, когда Мэтью Уинслоу, двоюродный дедушка, о чьем существовании Коннор напрочь позабыл, вдруг возник буквально из ниоткуда и прислал письмо, приглашая девятнадцатилетнего Коннора обосноваться в Уайтскаре и выучиться управлять фермой, юноша полетел туда, как стрела из лука, позабыв даже толком попрощаться с родными или спросить у них позволения. Плакала ли Лиза после его отъезда – кто знает? Да и потом, ей всегда хватало работы по дому…

Неудивительно, что Кон появился в Уайтскаре с твердой решимостью завоевать себе место и остаться там, – решимостью, которая в самом скором времени переросла в определенные амбиции. Надежность. Богатства Уинслоу. Сам Уайтскар. На пути стояла лишь Аннабель, и Кон очень быстро пришел к мысли, что нечего ей стоять на пути. У него ушло очень немного времени на то, чтобы выяснить, что ферма, поддерживаемая довольно значительным личным доходом Мэтью Уинслоу, представляет собой весьма лакомый кусочек.

Итак, Коннор Уинслоу взялся за работу. Он быстро выучился всему, что от него требовалось, и очень скоро сумел сделаться незаменимым. Он как одержимый брался за любой труд, завоевывая себе уважение и даже восхищение медленных на подъем местных фермеров, которые поначалу были склонны считать смазливого ирландского паренька дорогостоящим капризом Мэтью, который способен пустить пыль в глаза, но быстро выдохнется. Кон доказал, что они ошибаются.

Сам же Мэтью, хотя на людях никогда не признавался в этом, питал те же самые сомнения, но Кон сперва рассеял его предубеждения, а потом продолжал приручать своего двоюродного дедушку, медленно и осторожно, «точно птичку на ветке» (как неожиданно образно выразилась Лиза). Однако как он ни очаровывал старика, но все равно в жизни не сумел бы очаровать его настолько, чтобы заполучить Уайтскар и вырвать наследство у Аннабель.

– Кон пытался, он сам признает, – сообщила Лиза. – Старик в нем души не чаял и не чает, но он, как все Уинслоу, упрям как черт. Если вбил себе что в голову, так уже не выбьет. Захотел, чтобы она получила все после него, – так тому и быть, а то, что она мертва, – в голосе Лизы звучала горечь, – ровным счетом ничего не меняет. Если старик называет черное белым, его уж не разубедишь. Понимаете, он просто не может ошибаться: как сказал, что она вернется, так слова назад не возьмет. Скорее умрет. В буквальном смысле слова. И в завещании он, разумеется, все оставит Аннабель, и начнется такая неразбериха, что потом сто лет не разобраться, да еще у нас есть основания полагать, будто запасной наследницей назначена Жюли. Хотя главное – мы ведь ничего не знаем наверняка. Он ни слова не говорит. Это же нечестно.

Она чуть помолчала. Я отвернулась от окна и теперь стояла, прислонившись плечом к ставню, но по-прежнему не глядела на мисс Дермотт и никак не реагировала на ее слова. Несколько секунд я чувствовала на себе ее взгляд, а потом она снова продолжила.

Хотя продолжать, собственно, было нечего. Следующий шаг Кона напрашивался сам собой. Раз уж Аннабель и Уайтскар идут в паре, он попытался заполучить обоих. На самом деле он совершенно искренне (по словам Лизы) влюбился в девушку, а поскольку союз их стал бы таким очевидным и приятным для всех заинтересованных лиц решением всех проблем, то старик, от души привязанный к обоим молодым людям, уже был на седьмом небе от счастья.

– Однако, – теперь Лиза слегка заколебалась и явственно начала осторожнее подбирать слова, – почему-то все пошло совсем не так. Не стану сейчас вдаваться в детали, да я их и сама почти не знаю, потому что в то время меня здесь не было, а Кон мало рассказывал об этом, но они жутко поссорились, а он говорит, она постоянно дразнила его и пыталась заставить ревновать, а это ведь с Коном так легко – у него бешеный темперамент. Ну вот, как-то вечером они страшно разругались. Не знаю, как уж вышло, но, думаю, Кон мог ляпнуть что-нибудь такое, что ее напугало, и она сразу же порвала с ним раз и навсегда, сказала, что не может оставаться в Уайтскаре, покуда он там, и все такое. А потом кинулась к дедушке. Кон сам не знает, что там между ними произошло, а если и знает, то мне не рассказывает. Но, само собой, старик пришел в ярость и ужасно расстроился, а уж он-то никогда не привык особенно следить, что говорит. В результате получился еще один грандиозный скандал, и в ту же ночь она сбежала, не оставив никому ни единого слова на прощание. Только записку дедушке, и все. И ничего Кону. Сказала лишь, что никогда не вернется. Ну разумеется, старик был слишком зол и упрям, чтобы хоть попытаться ее отыскать и уговорить, и Кону запретил. Кон втихомолку делал все, что мог, но не нашел никаких следов. Потом, через месяц, дедушка получил от нее письмо из Нью-Йорка. Там говорилось лишь, что с ней все хорошо, она получила работу у друзей и не собирается возвращаться в Англию. После этого – ничего, пока три года спустя кто-то не прислал мистеру Уинслоу вырезку из лос-анджелесской газеты с описанием несчастного случая, когда на каком-то деревенском перекрестке в автобус врезался поезд и погибло множество народа. Одной из них была «мисс Анна Уинслоу» с неизвестным адресом, проживающая в одной из городских гостиниц и, как полагают, родом из Англии. Мы навели справки, но результатов – никаких. Это вполне могла оказаться Аннабель. Естественно, после столь долгого отсутствия этого хватило, чтобы мы сочли ее мертвой. Скорее-то всего, она и впрямь умерла – или же действительно решила никогда не возвращаться, что в конечном итоге одно и то же. – Лиза помолчала. – Вот и все.

Я повернула голову:

– А вы? Когда вы вступили во всю эту историю?

– После ее исчезновения Кон вспомнил обо мне, – ответила Лиза Дермотт.

Она произнесла это совсем просто. В негромком невыразительном голосе не слышалось ни нотки жалости к себе. Я посмотрела, как она, такая приземленная и непривлекательная, сидит в этом старом плетеном кресле, и тихо спросила:

– Он уговорил мистера Уинслоу послать за вами?

Мисс Дермотт кивнула:

– Надо же было кому-то вести дом, нельзя было упускать такой удобный случай. Но даже вдвоем мы, как ни старались, ничего не добились.

Зародившийся во мне росток жалости безболезненно завял на корню. Мне вдруг живо представилось, как они вдвоем, прочно обосновавшись в Уайтскаре, готовят почву для своих притязаний: Кон – своим очарованием и трудоспособностью, Лиза – уборкой и яблочными пирогами… Она назвала происходящее «нечестным» и, вероятно, отчасти была права: всякий признал бы, что брат с сестрой имеют право на свою точку зрения. Но тогда оно было и у Мэтью Уинслоу.

– Видите, – произнесла она, – как это несправедливо? Вы же видите, правда?

– Да, вижу. Но все еще не понимаю, что я-то, по-вашему, могу тут поделать! Вы хотите, чтобы я приехала в Уайтскар – мол, это так или иначе поможет Кону стать наследником и владельцем всего. Но как?

Я отошла от окна и вернулась к столу. Лиза Дермотт подалась мне навстречу, выглядывая из-под полей своей коричневой шляпки, и я заметила, что лица ее снова коснулось то мимолетное возбуждение.

– Вы наконец заинтересовались, да? Я так и думала, вам станет интересно, когда вы услышите чуть больше.

– Ничуть. Вы неверно меня поняли. Признаю, ваша история меня заинтересовала, но лишь потому, что, мне кажется, ваш брат мог справедливо предположить, будто я происхожу из какой-то ветви этой семьи. Но я вовсе не говорила, что ваше предложение мне хоть сколько-нибудь интересно! Отнюдь! Я вам уже высказала все, что о нем думаю! Безумная идея, заимствованная со страниц романа девятнадцатого века: невесть откуда объявляющиеся наследники, пропадающие завещания и прочая белиберда! – Обнаружив вдруг, что говорю грубо и почти сердито, я заставила себя улыбнуться гостье и добавила почти кротко: – Скажите еще, что у Аннабель была родинка в форме земляничины…

Тут я умолкла. Рука ее быстро метнулась к телефонному справочнику на столике – и тут я заметила, что, закрывая его, не убрала карандаш, все еще заложенный посередине.

Книга раскрылась на странице, озаглавленной «Уилсон – Уинторп». Мисс Дермотт без всякого выражения поглядела на нее. Толстый, ухоженный палец двинулся вниз по второй колонке и не остановился на строчке:

«Уинслоу, Мэтью. Ферм. Уайтскар… Беллингем, 248».

Номер был слабо подчеркнут карандашом.

– Да, я смотрела его, – призналась я, стараясь заставить голос звучать ровно, но преуспев лишь в том, чтобы придать ему угрюмость. – И немало удивилась, потому что ваш брат заявил, будто ферма принадлежит ему. Справочник довольно новый, так что, когда вы впервые упомянули «старика», я сделала вывод, что он умер совсем недавно.

Она не ответила. Закрыла книгу, откинулась на спинку кресла и поглядела на меня этим спокойным оценивающим взглядом. Я почти с вызовом уставилась на нее в ответ.

– Ну хорошо, вся эта история заинтересовала меня еще раньше. А кто не заинтересовался бы? После той воскресной сцены… ладно, забудем. Зовите это любопытством, коли угодно, я всего лишь человек. Но, силы небесные, у меня нет никаких причин заходить дальше простого любопытства! От этого предложения – как вы его называете – у меня просто дух вон. Нет-нет, и слышать больше ничего не желаю. Даже не верится, что вы это всерьез. А вы и вправду всерьез?

– Целиком и полностью.

– Хорошо. Но можете вы указать мне хоть одну вескую причину, почему и я должна отнестись к этому делу так же всерьез?

Гостья взглянула на меня недоуменно, чуть ли не бессмысленно. Вот оно снова – беспощадная, всепоглощающая одержимость своими личными проблемами.

– Не понимаю.

Я поймала себя на том, что автоматически тянусь за очередной сигаретой, и засунула ее обратно в пачку. Я и так уже слишком много курила этим вечером: глаза и горло жгло и саднило, голова отупела.

– Послушайте, – начала я, – вы заявляетесь ко мне нежданно-негаданно с этой вашей семейной историей. Быть может, она весьма интригующа, но ко мне не имеет практически никакого отношения. Вы предполагаете – давайте называть вещи своими именами, – будто я тем или иным способом могу помочь вам в мошенничестве. Быть может, для вас во всем мире нет ничего важнее – убей бог, не пойму почему, но простоты ради примем это как свершившийся факт. Но почему это должно хоть что-то значить для меня? Вы твердите мне, что все будет «совсем просто». А мне-то что за печаль? Зачем мне впутываться? Проще говоря: чего ради мне помогать вам и вашему братцу Кону?

Я не прибавила: «Мне не очень-то нравитесь вы, и я совсем не доверяю ему», но, к моему ужасу, слова эти словно сами собой прозвучали в душной комнате так отчетливо, как будто я произнесла их вслух, а не только выразила тоном.

Впрочем, если мисс Дермотт их и услышала, то, похоже, слишком не хотела ссориться со мной, чтобы обижаться. Точно так же она пропустила мимо ушей и мою очевидную грубость.

– Как это чего ради? – просто произнесла она. – Разумеется, за деньги. А зачем бы еще?

– За деньги?

Она обвела беглым оценивающим взглядом комнату.

– Простите, что так говорю, но вам они, по всей видимости, весьма нужны. Собственно говоря, вы сами в этом признались моему брату, и это одна из причин, по которой мы сочли возможным обратиться к вам. Вам наше предложение принесет большую выгоду. Вы не обижаетесь, что я говорю столь откровенно после такого короткого знакомства?

– Сделайте одолжение, – иронически отозвалась я.

– Вы из благородной семьи. – Старомодное выражение звучало в устах мисс Дермотт совершенно нормально. – А эта комната… и ваша работа в этом ужасном кафе… Вы давно приехали из Канады?

– Всего несколько дней.

– И не смогли найти ничего лучшего?

– Пока нет. У меня ушли на дорогу все сбережения. Я устроилась сюда лишь временно, пока не определюсь. Ухватилась за первую же попавшуюся работу. Можете не волноваться за меня, мисс Дермотт. Я разберусь. Не собираюсь, знаете ли, всю жизнь работать в «Касбе».

– Все равно, – стояла она на своем, – пока вам очень даже стоит меня выслушать. Говоря попросту, я предлагаю вам работу, причем работу хорошую. Она состоит в том, чтобы вернуться в Уайтскар под именем Аннабель Уинслоу и убедить старика, что это именно вы и есть. Вы получите дом, всевозможные блага, положение – все, а в результате еще и небольшой, зато надежный доход. Вы называете это мошенничеством – да, конечно, но оно не принесет никому зла. Старик хочет видеть вас там, и ваш приезд сделает его счастливым.

– А почему он убрал фотографии?

– Прошу прощения?

– Чуть раньше вы сказали, что он держал у себя в комнате «целую галерею» фотографий этой девушки. А теперь?

– А вы быстро все схватываете. – Голос ее звучал поощрительно, точно она хвалила любимую лошадь, показавшую хорошую скорость на повороте. – Не волнуйтесь, он их не выкинул. Теперь он хранит их в столе у себя в кабинете, а одну – по-прежнему в спальне. Остальные он убрал в прошлом году, когда получил фотографию Жюли. – Мисс Дермотт несколько секунд многозначительно смотрела на меня. – Она довольно скоро приезжает на летние каникулы. Понимаете?

– Да, понимаю, почему вам с братом хочется обделать все побыстрее.

– Разумеется. Вы должны приехать прежде, чем Жюли убедит его проявить благоразумие и признать, что Аннабель умерла… и поставить саму Жюли на место Аннабель. Что бы ни случилось, это произойдет скоро. Весьма сомнительно, чтобы старик протянул еще год, и, думаю, он начинает это понимать.

Я быстро вскинула взгляд:

– Он болен?

– У него был легкий удар три месяца назад, и он упрямо отказывается беречься. Он всегда был человеком сильным и очень деятельным и отвергает даже намек на то, что ему следует меньше работать. Воспринимает это как посягательства на свои права… – Она поджала губы и не договорила, а потом добавила: – Доктор его предупреждал. Он может прожить еще довольно долго, но, если сделает что-нибудь глупое, в любой момент заработает новый удар, и на этот раз, весьма вероятно, роковой. Так что вы понимаете, почему все это так срочно и почему встреча с вами показалась Кону даром небес?

– А что будет, когда старый мистер Уинслоу умрет? – после паузы спросила я.

– Все продумано, – терпеливо ответила Лиза Дермотт. – Детали мы можем обсудить и потом. Вкратце, все, что вам надо, – это обосноваться в Уайтскаре, стать Аннабель Уинслоу и, когда старик умрет, унаследовать имущество (и ее долю капитала). Говорю вам, никаких вопросов не возникнет. Разве не понимаете? Вы возвращаетесь не для того, чтобы на что-то притязать, а просто домой, жить. Если повезет, вы успеете спокойно поселиться в доме и обосноваться задолго до любого кризиса, а к тому моменту, как старик умрет, вас уже будут воспринимать без всяких вопросов. А потом, после приличного интервала, вы передадите все наследство Кону. Не волнуйтесь, свою долю вы тоже получите. Мать Аннабель оставила ей некоторую сумму, на которую она могла предъявить права после двадцати одного года, – чудненький независимый доход. Вот его вы и получите – в любом случае выглядело бы более чем странно, если бы вы попытались передать и этот капитал в чужие руки. Что же до главного, до передачи Уайтскара, то ее можно устроить так, чтобы все выглядело вполне прилично. Можете сказать, будто решили поселиться где-нибудь в другом месте… к примеру, за границей… словом, где сами захотите. Фактически вы сможете снова зажить своей собственной жизнью, только с небольшим обеспеченным капитальцем. И если «Аннабель» решит уехать из Уайтскара, передав его своему кузену, который и без того уже много лет управлял фермой, то ни у кого не возникнет ни малейшего повода оспаривать это решение.

– А младшая кузина? Жюли?

– Повторяю, Жюли можете не бояться. У ее отчима полно денег, других детей нет, и она, несомненно, получит еще и долю от капитала мистера Уинслоу. Вы лишите ее Уайтскара, да, но она никогда ни малейшим намеком не давала понять, что он ей дорог, кроме как место, где можно провести каникулы. В прошлом году она окончила школу и устроилась на работу в Лондоне, на Би-би-си, и была здесь только один раз, всего на две недели. Если бы ферма перешла ей, она могла бы лишь продать ее или платить Кону, чтобы он ею управлял. Так что Жюли не омрачит вашу совесть.

– Но ведь…

Это какая-то нелепость, думала я, чувствуя, как все доводы разума отскакивают, точно от стенки, от этого ровного волевого напора.

– Но ведь если бы старик понял, что серьезно болен, а Аннабель все еще не возвратилась бы, он наверняка бы оставил все Кону. Или если он оставил бы все Жюли и она согласилась бы, чтобы Кон был управляющим, это не годится?

Губы мисс Дермотт сложились в тонкую непреклонную линию.

– Это ничего не решило бы. Разве вы не понимаете, как невозможно… Ну ладно, поверьте мне на слово: ничего из этого не выйдет. Нет, дорогая моя, лучший способ найден, и вы – просто подарок богов. Кон уверен, что никогда не сможет добиться Уайтскара и всего капитала, кроме как таким способом. Когда вы скажете, что согласны нам помочь, я объясню вам все более подробно и вы сами увидите, какой это шанс для нас всех и никакого вреда, а меньше всего – этому упрямому старику, который сидит в Уайтскаре и ждет не дождется, чтобы она вернулась домой…

Как-то, сама того не желая, я взяла новую сигарету, руки мои невольно принялись вертеть зажигалку. Мисс Дермотт все говорила и говорила, а я стояла и слушала, оглядываясь сквозь первую, голубую, резкую струйку дыма: провисшая постель, красно-фиолетовые обои, гардероб и туалетный столик из второсортной сосны, скатерть с геометрическими карминными и лазурными цветами и на потолке – пятно в форме Ирландии. Я думала о торфяных болотах и кричащих кроншнепах, о буках, распускающихся под порывами ветра. И о колли, помахивающей хвостом, и о прямом взгляде ярких голубых глаз Коннора Уинслоу…

Было так странно чувствовать, как нарастающее волнение покалывает иголочками вдоль спины, как чуть-чуть учащается сердцебиение и перехватывает дыхание. Потому что, конечно же, все это было безумием. Опасным и невозможным безумием. По-видимому, эта коренастая глупая женщина просто не осознавала, как дика и безумна вся эта затея.

«Нет, – думала я. – Нет. Иди своей дорогой. Не вмешивайся во все это».

– Итак? – спросила Лиза Дермотт.

Я подошла к окну, задернула шторы и резко повернулась к ней. В этих действиях было что-то символическое: мы с ней, как заговорщики из книжки, оказывались вдвоем, отъединенные от всего мира в этой забытой богом неряшливой комнатушке, окутанной табачным дымом.

– Итак? – эхом повторила я. – Ладно. Мне это интересно. И я в деле, если вы сумеете убедить меня, что ваш план может сработать… Продолжайте. Вот теперь я и правда слушаю.

Это заняло три недели. К концу этого срока Лиза Дермотт поклялась, что я справлюсь. Она сказала, что теперь я знаю об Уайтскаре и Аннабель столько же, сколько они с Коном.

Даже мой почерк выдержал испытание. Лизу больше всего мучила проблема подписи, но она принесла мне несколько старых писем, написанных до исчезновения Аннабель, и когда я показала ей груду листков, покрытых тщательно отработанными надписями, она в конце концов признала, что сойдет и так.

– Кроме того, Лиза, – я звала ее и Кона по имени и привыкала называть Мэтью Уинслоу «дедушкой», – мне ведь не придется много писать. Главное – это дедушка, а ему писать не нужно. Что же касается банков, там нужна лишь моя подпись, а с ней, признайтесь, я справляюсь вполне хорошо. В любом случае за восемь лет подпись могла слегка измениться, это без труда объяснит любые легкие расхождения, всякий поймет.

Мы сидели вдвоем в гостиной другого пансиона – на этот раз большого здания в путанице деловых улиц к востоку от Хеймаркета. Я выехала из прежнего жилища на следующий же день после первой встречи с Лизой и по ее совету сняла эту комнату под именем Уинслоу.

– Потому что, – пояснила Лиза, – хотя я ни на миг не предполагаю, будто нас может увидеть вместе кто-нибудь, кто знает меня или знал Аннабель, если все же нас кто-нибудь увидит до вашего приезда в Уайтскар или если вдруг начнут наводить справки, то, по крайней мере, никто не сумеет выяснить, что Лизу Дермотт и Кона Уинслоу видели в обществе Мэри Грей как раз перед тем, как «Аннабель» вернулась домой, чтобы полакомиться упитанным тельцом.

– Похоже, вы на все сто уверены в этом упитанном тельце, – сухо заметила я. – Будем надеяться, вы правы. Вам придется быть совершенно откровенными со мной, вам обоим, рассказывая о реакции дедушки, когда он узнает, что я приезжаю. Если он проявит хоть легчайшее подозрение или сомнение, если хоть вскользь упомянет, что надо бы навести справки, – скажите мне, и…

– Мы еще раз все обдумаем, это ясно. Не воображаете же вы, будто мы будем проводить это расследование тщательно? Вы ведь знаете, мы о вас позаботимся. У нас нет выбора. Разоблачение бьет по обеим сторонам.

Я рассмеялась:

– Не думайте, будто я этого не понимаю! Возможности для взаимного шантажа безграничны и поистине завораживают.

Лиза улыбнулась своей обычной слабой, непонятной улыбкой.

– Вся суть как раз в том, что он взаимен, верно? – Она похлопала по книге, лежавшей на подлокотнике ее кресла. «Брэт Фаррар» сделался для нее настольным руководством всей нашей затеи. – В этой книге происходило то же самое… только у вас меньше причин для волнений, чем у здешнего самозванца. Вы ведь вернулись не для того, чтобы отнимать чье-то состояние, и вам легче придумать историю причины вашего бегства и возвращения, чтобы в ней сходились концы с концами.

– Правда? Знаете, Лиза, есть в этой истории одно место, где концы с концами не сходятся совершенно.

Мне показалось, будто моя собеседница насторожилась.

– Где?

– Ну, если только Кон не сумеет привести какие-либо крайне веские причины для той жуткой ссоры ночью, когда Аннабель пропала, я не могу поверить, что обычная ссора влюбленных, пусть даже самая сильная, заставила бы девушку сбежать из родного дома навсегда, пусть даже дедушка не принял бы ее сторону. Мне почему-то кажется, что скорее на дверь указали бы Кону.

Прежде чем мисс Дермотт ответила, прошло несколько секунд. Наконец она медленно произнесла:

– Думаю, Кон намерен рассказать вам в подробностях, что именно произошло, после того как он… когда узнает вас получше. Я сама не знаю всего, но уверена, что – как вы сказали? – концы с концами все-таки сходятся.

– Хорошо. Предоставим это Кону. По крайней мере, – бодро произнесла я, – мне можно расслабиться и рассказать правду о своих странствиях за границей. Правда – всегда, когда возможно… Никогда не было лучшего алиби. Давайте снова займемся делом, идет?

И мы в пятидесятый раз начали все сначала.

Мисс Дермотт, с ее упорядоченным умом и почти полным отсутствием воображения, была наилучшим возможным учителем для этой цели. Я не переставала изумляться ее терпению и почти немецкой усидчивости, а спокойная уверенность начала оказывать на меня свое действие. В обществе Лизы любые мои сомнения начинали казаться просто капризами, моральные колебания едва ли стоили хоть минутной мысли, опасения были совершенно безосновательными – туманами, что рассеиваются под ровным напором здравого смысла.

В эти вечерние занятия за время моего трехнедельного ученичества Лиза, взяв за modus operandi[45] методы, обрисованные в «Брэте Фарраре», вдалбливала в меня все факты касательно Уайтскара, его окрестностей и самого дома. И скоро, подобно герою-самозванцу из книги, я обнаружила, что не только увлечена, но даже захвачена предстоящими трудностями обмана. Все это было приключением, вызовом, и, твердила я себе (стараясь не задумываться, с какой долей самообмана), ведь вреда-то никакого и никому. Что же до Жюли… Но я не позволяла себе думать о Жюли. Я закрыла свои мысли перед будущим и сосредоточилась на теперешней задаче, соревнуясь с Лизой смекалкой день за днем, час за часом этих нескончаемых перекрестных допросов.

– Опишите гостиную… кухню… вашу спальню… Что ест на завтрак ваш дедушка? Как звали вашу мать? Цвет ее волос? Где стоял ее дом? В тот день, когда погиб ваш отец и в дом принесли эти известия, – где вы были? Пройдите из кухни на сеновал… Опишите садик перед домом. Что вы там посадили? Ваши любимые цветы? Оттенки? Еда? Имена лошадей, на которых вы катались на конюшнях у Форрестов? Собак? Вашего старого кота? Имя фермера в Низер-Шилдсе… главного скотника Уайтскара… конюха у Форрестов?.. Опишите миссис Форрест… ее мужа…

Но как правило, оживлять для меня действующих лиц нашей игры предоставлялось Кону.

Несколько раз (однажды, когда Лиза была со мной, но обычно в одиночку) ему удавалось выбраться из дома на часок-другой, пока его двоюродный дедушка отдыхал после обеда.

Первый раз он пришел, когда Лиза провела со мной уже пару часов. В тот день мы ждали его и прислушивались, не раздастся ли внизу, на тихой улочке, звук его автомобиля. Когда же наконец Кон вошел, я была всецело поглощена тем, что за чашкой чая описывала Лизе земли старого Форрест-холла, какими она описала их мне и как их могла бы вспоминать Аннабель – до того, как дом сгорел, а Форресты уехали за границу.

Я полностью сосредоточилась на своей задаче и не слыхала, чтобы кто-нибудь поднимался по ступенькам. Лишь внезапная перемена в бесстрастном, внимательном лице Лизы сказала мне, кто стоит в дверях.

Это она позвала: «Заходи» – прежде, чем я успела хотя бы повернуть голову, и это она вскочила на ноги, когда он вошел в комнату.

Тогда я поняла, почему мы не услышали машину. Должно быть, Кону пришлось немного пройтись от места, где он припарковался. Волосы и твидовый жакет его были в мелких капельках дождя.

Я впервые встретилась с ним после нашего странного столкновения у римской Стены и слегка побаивалась этой встречи, но, как оказалось, могла бы и не тревожиться. Он приветствовал меня с невозмутимым дружелюбием и той же безоговорочной уверенностью в моем желании сотрудничать с ними, которую я уже отмечала в его сестре.

Если мое приветствие прозвучало слегка робко, то это прошло незамеченным за восклицанием Лизы:

– Кон! Дождь идет?

– Кажется, да, я что-то не обратил внимания. Да, думаю, накрапывает.

– Думаешь, накрапывает! Да ты весь промок! И без куртки. Ручаюсь, ты оставил машину за три улицы отсюда. Ну в самом деле, Кон! Милый, подходи к огню.

Я с трудом сдержалась, чтобы не уставиться на нее в полном изумлении. Эта Лиза разительно отличалась от той, которую я знала до сих пор. Молчаливая, тяжеловесная наблюдательница из кафе «Касба», одержимая одной мыслью фанатичка из моей квартиры на Уэстгейт-роуд, собранная, умелая учительница последних нескольких дней – все они исчезли. Их сменила наседка, трясущаяся над своим цыпленком, тревожная пастушка со слабым ягненочком…

Она бросилась навстречу брату через всю комнату, смахнула дождинки у него с плеч и притянула поближе к огню – дверь не успела закрыться. Она усадила его в лучшее кресло, которое поспешила освободить сама, а потом (даже не подумав спросить моего разрешения) заварила для него свежий чай. Кон воспринимал всю эту суету, словно бы даже не замечая: терпеливо стоял, пока Лиза хлопотала вокруг, совсем как стоит воспитанный ребенок, пока мама приводит ему одежду в порядок, потом сел, куда она ему указала, и взял чай, который она для него приготовила. Это была совершенно новая для меня грань Лизы – и неожиданная. А заодно, подумала я, все происходящее как нельзя лучше дорисовывало тот образ Кона, который уже успел сложиться у меня в голове.

Он, на свой собственный лад, оказался таким же хорошим учителем, как Лиза. Ему выпало обрисовать мне общую картину жизни в Уайтскаре во времена Аннабель и в своей яркой и образной манере расцветить два самых важных портрета – Мэтью Уинслоу и самой девушки.

Я ждала, чтобы он упомянул последнюю ссору и ночь бегства Аннабель. Однако, дойдя до этого, Кон почти ничего не прибавил к тому, что я уже слышала от Лизы. Я же не задавала вопросов. Для них хватит времени, когда он узнает меня лучше. Ему все равно придется рано или поздно заговорить об этом, потому что я должна войти в жизнь дедушки юной Аннабель ровно в том месте, где она из этой жизни вышла. Однако я со все возрастающим интересом гадала, какими причинами он может объяснить мне столь сильную «ссору влюбленных», чтобы девушка сбежала за три тысячи миль и много лет не подавала о себе никаких вестей.

Собственно говоря, объяснение было оставлено на мой последний «урок» с Лизой.

Дело происходило в четверг третьей недели, и я не ждала свою наставницу. Когда дверь отворилась и на пороге показалась Лиза, мне почудилось, будто ее обычное хладнокровное спокойствие сегодня чем-то нарушено, однако она с обычной педантичностью сняла пальто и перчатки и уселась перед огнем.

– Я не ждала вас, – обратилась я к ней. – Ничего не случилось?

Она бросила на меня беглый взгляд исподлобья. Во взгляде этом мне померещилось беспокойство и даже злость.

– Жюли приезжает. Вот что случилось. На следующей неделе.

Я присела на краешек стола и потянулась за сигаретой.

– В самом деле?

– Как легко вы к этому относитесь, – кисло произнесла она.

– Ну, вы ведь говорили, что ее ждут домой летом.

– Да, но она взяла отпуск гораздо раньше, чем мы ожидали, и у меня такое чувство, будто это старик попросил ее приехать и она получает специальное разрешение. Он так прямо не говорит, но я-то знаю, что первоначально она собиралась приехать в августе… Понимаете, что это означает?

Я старательно раскурила сигарету и бросила спичку в огонь. (Золотая зажигалка с предательской монограммой лежала на дне моего саквояжа.)

– Понимаю, что это может означать.

– Это означает, что если мы не начнем действовать прямо сейчас, то Жюли вползет в Уайтскар и он оставит ей все до последнего пенни.

Я ответила не сразу. На ум мне пришло, что Кон, даже ломясь напрямик, никогда не опускался до грубости.

– Так что сами понимаете, – продолжала Лиза.

– Да.

– Кон говорит, это, скорее всего, означает, что старик тревожится о своем здоровье чуть сильнее, чем признается в этом. Судя по всему, Жюли за то время, что он болел, несколько раз писала ему, и я знаю, что он тоже ей отвечал. Уверена, он сам попросил ее приехать пораньше, а теперь рад-радешенек, что она будет здесь так скоро. Она написала, что появится на следующей неделе, но еще перезвонит и уточнит. Если бы все шло нормально, у нас было бы время до июля или августа, а пока мало ли что может случиться, – с горечью произнесла Лиза. – Как будто…

– Послушайте, – успокаивающе сказала я, – не стоит выискивать всякие особые причины и саму себя запугивать. Возможно, он просто хочет видеть Жюли, а возможно, просто она хочет видеть его. Все может объясняться совсем незамысловато. И не глядите так недоверчиво. Знаете, в большинстве своем люди действуют довольно прямо, пока только кто-нибудь не начнет докапываться до запутанных побуждений, а тогда – бог ты мой – до чего запутанными они могут быть!

Лиза улыбнулась мне своей обычной еле заметной улыбкой сквозь сжатые губы, – улыбкой, которая скорее служила уступкой моему тону, чем знаком настоящего веселья.

– Что ж, нам нельзя рисковать. Кон говорит, вам надо объявляться немедленно, прежде чем приедет Жюли, не то одному богу известно, что может выкинуть мистер Уинслоу.

– Но, Лиза, послушайте…

– Вы ведь справитесь, правда? Ох, хотелось бы мне иметь в запасе еще неделю, просто для большей уверенности.

– Я-то справлюсь. Дело не в этом. Просто хотела сказать, что в случае с Жюли Кон явно облаивает не то дерево. Не понимаю, какую опасность она может для него представлять, вне зависимости от того, в Уайтскаре она или нет.

– Все, что я знаю, – угрюмо отозвалась Лиза, – это что она похожа на Аннабель как две капли воды, а старик день ото дня становится все больше себе на уме… Бог весть что придет ему в голову. Разве вы не понимаете, чего боится Кон? Он почти уверен, что сейчас Жюли всего-навсего запасная наследница, но если мистер Уинслоу изменит завещание раньше, чем Аннабель вернется домой, и сделает Жюли основной наследницей…

– А, понимаю. В таком случае мне можно будет уже не беспокоиться. Но разве такое хоть сколько-нибудь вероятно, Лиза? Если дедушка наконец вычеркнет Аннабель и перепишет завещание, то уж наверное теперь-то в пользу Кона. Вы же сами говорили, что Жюли приезжает в Уайтскар только на каникулы и в отпуск и она лондонской закваски. Какие виды она может…

– В том-то все и дело. В прошлом году, когда она приезжала сюда, ее часто видели вместе с одним из мальчиков Фенвиков из Низер-Шилдса. Все это возникло словно на пустом месте, и никто не успел и глазом моргнуть, а он уже заезжал каждый день и все отирался вокруг мистера Уинслоу и Жюли… А она никак его не отваживала.

Я рассмеялась:

– Допустим. Но, Лиза, сколько ей было? Восемнадцать?

– Я знаю. Все это лишь умопостроения и, надеюсь, чистая ерунда, но вы же знаете, Кон живет буквально на лезвии ножа, а со стариком всякое может случиться. Едва вы появитесь, все будет вполне безопасно – старик, несомненно, ничего не оставит Жюли через вашу голову, но пока – она ведь дочка его сына, а Кон всего-навсего дальний родственник… и старику нравится Билл Фенвик.

Я посмотрела на кончик сигареты.

– А Кон никогда не думал выступить в роли соперника этого самого Билла Фенвика? Казалось бы, самый очевидный ход. Он ведь уже пытался с Аннабель.

Лиза пошевелилась.

– Говорю же, никому и в голову не приходило, что девочка уже большая! Она ведь только окончила школу! Думаю, Кон считал ее еще ребенком. Уж мистер-то Уинслоу точно, и история с Фенвиком ужасно его рассмешила.

– А теперь Жюли провела год в Лондоне. Наверняка она уже переросла период увлечения соседскими мальчиками, – беззаботно заметила я. – Вот увидите, вы беспокоились из-за совершеннейших пустяков.

– Надеюсь. Но как только вы приедете в Уайтскар, Кону уже ничто не будет угрожать. Жюли перестанет стоять на пути.

Я несколько мгновений смотрела на свою собеседницу.

– Пожалуй, перестанет. Ну ладно. И когда?

Снова эта скрытая вспышка азартного возбуждения.

– В ближайшие выходные. Можете позвонить в воскресенье, как мы и договаривались. Если позвоните в три, старик будет отдыхать и я сниму трубку.

– Знаете, перед тем как объявляться, мне надо еще поговорить с Коном.

Моя собеседница замялась.

– Да. Он… он хотел сам сегодня прийти и повидаться с вами, но не смог освободиться. Понимаете, есть еще одна-две вещи… – Она помолчала, словно бы подбирая слова. – Которые вы должны узнать. Мы… оставили их напоследок. Нам хотелось сперва убедиться, что вы уже осознали, как легко будет провернуть наш план. Так что я… мы…

Она умолкла.

Я не помогала ей. Тихо курила и ждала. Ну вот, наконец. Я сухо думала, что Лиза могла бы и не беспокоиться – что бы она ни сказала, что бы я сама ни говорила себе, но я знала, что уже не отступлю. Тот миг, когда я согласилась сменить пансион и еще раз увидеться с Коном, был решающим, той точкой, откуда уже нет возврата.

– Это касается настоящей причины, почему Аннабель так поступила и сбежала из дому. – Слова давались Лизе с трудом. – Вы как-то спрашивали об этом.

– Да. Я уже начала гадать, а сами-то вы знаете ли.

– Не знала. До самого недавнего времени – не всю правду.

– Ясно. Что ж, но я должна знать именно всю правду, поймите сами.

– Конечно. Буду говорить с вами откровенно. Мы специально вам не все рассказывали до тех пор, пока вы как следует не втянетесь. Не хотели рисковать, что вы вдруг возьмете и бросите нас просто оттого, что есть одно обстоятельство, от которого все становится не то чтобы труднее, но слегка неловко.

– Слегка неловко? О боже, Лиза, я-то думала, тут, по крайней мере, убийство, коли его так тщательно скрывают от меня все это время! Признаюсь, я сгорала от любопытства. Скажите же, сделайте милость! Нет-нет, все в порядке, можете не волноваться. На этой стадии я уже ничего не брошу. Теперь я ни за что на свете не могла бы тихонько сложить вещички и уехать, не бросив хотя бы одного взгляда на Уайтскар. Кроме того, если бы вдруг все бросила, то чувствовала бы себя распоследней дурой и растяпой. Глупо, конечно, учитывая, что именно мы задумали, но так уж сложилось. Считайте, что я полностью увязла.

Лиза еле слышно вздохнула, руки на миг сжались у нее на коленях и снова расслабились.

– Именно это я Кону и говорила! Это прямая девушка, сказала я, она нас не покинет, особенно теперь.

Я приподняла брови:

– Именно. Прямая, как штопор. Испытайте меня. Что ж, давайте послушаем эти ваши «неловкие» новости. После таких предисловий, насколько я понимаю, та последняя размолвка с Коном была и впрямь из ряда вон. Верно? Так кто же, в конце-то концов, нарушил порядок вещей?

Снова та же полуулыбка – тайная, со сжатыми губами и (с удивлением подумала я) какая-то злобная.

– Аннабель, – произнесла Лиза.

Я замерла, не донеся сигарету до рта, и воззрилась на собеседницу. Пухлые руки неподвижно покоились на коленях, но отчего-то теперь в них мерещилось самодовольство.

– Аннабель? – резко повторила я. – Не понимаю.

– Боюсь, я неловко выразилась. Мне не следовало позволять себе подобных выражений. Я всего лишь имела в виду, что девчонка сваляла дурака и оказалась в положении.

– Что?!

– Именно.

Говорят, слова не играют никакой роли – неправда, они определяют все. Я обнаружила, что невольно вскочила на ноги и, надо полагать, выглядела такой же потрясенной, как себя чувствовала.

– О боже, это… это… – Я резко отвернулась, отошла к окну и остановилась спиной к Лизе. Чуть позже я ухитрилась выговорить: – Прекрасно понимаю, почему вы не рассказали мне раньше.

– Так и думала, что вы поймете.

Голос ее звучал хладнокровно, как всегда, однако через несколько секунд, обернувшись, я заметила, что Лиза наблюдает за мной с настороженностью, которая сама по себе была достаточным предупреждением.

– Вы так сильно шокированы?

– Еще бы не шокирована! Не то чтобы самим фактом – мне следовало ожидать чего-нибудь подобного после всех этих прелюдий, – но прямым осознанием, в какую же историю я ввязалась. Все это казалось каким-то нереальным, пока я не услышала от вас открытым текстом.

– Так, значит, вам уже приходило в голову нечто подобное? Я предполагала такую возможность. Строго-то говоря, даже надеялась на это.

– Почему?

– Мне следовало сказать, надеялась, что так оно и произошло на самом деле. Тогда я знала бы, что вы уже об этом думали и все равно решили не отступать.

– О боже, да, – повторила я почти устало. – Я же сказала, что не отступлю, можете не тревожиться. Правда, хорошо бы я выглядела, согласившись лгать и обманывать ради своей доли наследства, а потом в ужасе отдергивая руки перед грехом восьмилетней давности. – Закатное солнце опускалось у меня за спиной, Лиза не могла видеть моего лица – лишь силуэт на фоне окна. Через несколько секунд я сумела произнести довольно ровным голосом: – Что ж, продолжайте. Удалось выяснить, кто это был?

На лице Лизы отразилось удивление.

– Силы небесные, как это – кто? Разумеется, Кон.

– Кон?

– Ну конечно же! – Она смотрела на меня в слепом изумлении. Затем глаза ее опустились, но я успела заметить в них мимолетную вспышку страсти, еще более шокирующей, чем все, что произошло до сих пор. – Кто же еще? – спросила она ровным бесцветным голосом.

– Да, но, Лиза!.. – Я остановилась, и у меня вырвался протяжный тяжелый вздох. – Кон, – тихо повторила я. – Боже мой… Кон.

Наступила долгая тишина, которую Лиза даже и не пыталась нарушить. Она снова не отрывала от меня глаз, и в отсветах огня из камина они загадочно поблескивали и не выражали ровным счетом ничего. Я оставалась на прежнем месте, спиной к заходящему солнцу, невольно оперевшись на подоконник. Внезапно я ощутила, как болят заведенные за спину руки, впившиеся в деревянный край. Отдернувшись, я начала медленно растирать кисти.

– Вы так взволнованы? – наконец осведомилась Лиза. – Отчего вы молчите?

– Это, – произнесла я, – и называется тишиной, не выразимой никакими словами.

– Аннабель…

– И вы думали, что подобное обстоятельство может показаться мне «слегка неловким»? Ума не приложу, с чего бы вдруг.

Она почти живо подалась вперед:

– Вы хотите сказать, что не придаете этому значения?

– Значения? Такому пустяку? Дорогая моя Лиза, за какую же… вздорную дурочку вы, должно быть, меня принимаете!

– Можете не волноваться, что Кон будет смущаться, потому что он не будет. Он…

– Рада… рада слышать, – дрожащими губами выговорила я. – Н-н-нельзя смущать Кона, правда?

– Вы смеетесь! – внезапно вскинулась она.

– Нет, Лиза, нет-нет. Я… я просто стараюсь держать себя в руках. В смысле, мне кажется, кое о каких аспектах этого дела вы просто не подумали. Знаете, а я вполне понимаю, почему Кон так стеснялся сам сообщить мне всю правду.

– Не представляю, – произнесла она почти возмущенно, – что вы находите в этом смешного?

– Ничего, честное слово, ничего. – Я наконец оторвалась от окна, подошла к столу, придвинула себе стул и уселась. – Не думайте, будто меня рассмешило то, что произошло восемь лет назад, – ни на минуту. Вся смешная сторона заключается как раз в моей роли. Я-то думала, вы возблагодарите судьбу, Лиза, что я засмеялась, а не преисполнилась благочестивого ужаса при мысли о том, чтобы сыграть роль девушки, которая, по вашему выражению, сваляла дурочку.

Она негромко ахнула.

– Так, значит, вам все равно? Вы действительно не намерены отступать?

– Я же сказала. Хотя это не облегчает мне встречу с Коном, верно?

– Кон не придает этому никакого значения.

– Вы уже говорили. Крайне великодушно с его стороны. Но тут главное – дедушка. Он знает?

– Ох да. Кон ему признался.

– Кон признался ему?

– Да. Видите ли, после побега Аннабель ему пришлось объясняться перед мистером Уинслоу. Старик знал, что той ночью, перед тем как прибежать к нему, она была с Коном. Она сказала дедушке, что они с Коном снова поссорились и на этот раз всерьез, но когда он спросил почему, все, что она смогла сказать, – это что не желает больше оставаться с Коном в одном доме и просит дедушку отослать его прочь. Само собой, мистер Уинслоу захотел узнать причину. Он знал, что Кон мечтал жениться на ней и, когда она ничего не сказала, похоже, решил, что Кон вел себя… слишком настойчиво, мягко выражаясь. А потом, с утра, когда обнаружилось, что она сбежала, Кону, естественно, пришлось объясняться. Как вы сами сказали, просто «ссора влюбленных» не подошла бы. В конце концов Кон решил, что лучше сказать правду.

– В конце?

– Ну да. Кон, разумеется, не сразу рассказал все мистеру Уинслоу. Старик был в ужасном состоянии и запросто мог бы уволить Кона.

– Если не оставил бы его при себе, чтобы заставить жениться на ней, когда она вернется домой.

– Его не надо было «заставлять». Мистер Уинслоу это знал. Кон с радостью бы женился на ней. Не думайте, что все было совсем уж так.

– Верю. В конце-то концов, на чаше весов лежал еще и Уайтскар.

Лиза бросила на меня быстрый взгляд – как ни странно, без капли негодования.

– Да. Еще и Уайтскар.

– Так, значит, Кон признался мистеру Уинслоу не сразу? А когда именно он рассказал о ребенке?

– Гораздо позже, когда стало ясно, что она действительно уехала навсегда. Когда она наконец написала из Нью-Йорка и стало очевидно, что она не собирается возвращаться домой. Кон был в ярости. Это поставило его в такое глупое положение.

– Пожалуй, – отозвалась я сухо. – Я вижу, что вы имеете в виду. Значит, после этого он и сказал мистеру Уинслоу, что у Аннабель, скорее всего, будет ребенок и что он отец?

– Да. – Она пошевелилась в кресле. – Ему пришлось, разве вы не понимаете? Очевидно было, что дело тут не просто в сильной ссоре, а гораздо серьезнее. Он и прояснил все, сказал, что был ее любовником и по-прежнему хочет жениться на ней, когда она вернется домой. Само собой, скандал вышел страшный, старик кричал на Кона, можете себе представить как, но Кон твердо стоял на своем и клялся, что собирался жениться на ней и до сих пор готов это сделать. Так что в конце концов мистер Уинслоу смирился. Не думаю, что ему даже тогда хотя бы на миг приходило в голову прогнать Кона. Понимаете, ведь, кроме него, у мистера Уинслоу никого не осталось.

– Понимаю.

– Они ждали от нее хоть каких-то вестей, но безрезультатно. Я вам об этом рассказывала. Всего одна записка – что она, мол, нашла работу с подругой, которая уехала в Штаты, и больше никогда не вернется. Вот и все.

– И никакого упоминания о ребенке?

– Нет.

– И той ночью, когда она покинула дом, она ничего не говорила дедушке?

– Нет.

– Фактически все это исходило не от самой Аннабель?

– Она ведь сказала Кону.

– Ах да, – повторила я. – Она сказала Кону.

Быстрый взгляд из-под ресниц.

– Не понимаю…

– Не важно. Просто вдруг подумалось. Но остается еще кое-что, чего я не понимаю, и нам лучше выяснить это прямо сейчас. Вернемся к тому вечеру, когда она сказала Кону. Вечеру ссоры. Вам лучше рассказать мне все поподробнее.

– Сама точно не знаю, что именно произошло, – сказала Лиза. – Кон не говорит. Возможно, он расскажет вам – теперь, когда вы уже знаете худшее. – Губы ее снова сжались в тонкой пародии на улыбку. – Я расскажу вам все, что знаю, все, что он рассказал мне. Он говорит, она сама только в тот день выяснила насчет ребенка. В тот день она ездила в Ньюкасл к доктору, и ей сообщили, что она беременна. Она вернулась поздно, уже в темноте, и направилась в Уайтскар через поля – там есть тропинка, которая ведет к пешеходному мостику за садом. Там-то она случайно встретилась с Коном, где-то над рекой, где тропинка поднимается чуть выше и идет под деревьями. Думаю, Аннабель не успела прийти в себя и успокоиться – наверняка новости оказались для нее чудовищным потрясением, и когда она налетела на Кона, то сразу без предисловий все ему выложила, ну и, конечно, произошла сцена, Кон пытался убедить ее выслушать его. А Аннабель совсем обезумела от страха, как сказать дедушке, и ужасно злилась на Кона и просто отказывалась слушать его уговоры, что теперь они должны пожениться и в конце концов все будет хорошо.

– Знаете, меня больше волнует не конец этой истории, а ее начало, – произнесла я. – Судя по всему, что я слышала, просто не представляю, как это все началось.

Лиза кинула на меня взгляд, значения которого я не поняла.

– Правда? Когда Кон так красив, а Аннабель, насколько мне известно… – Крошечная пауза. – В конце-то концов, она была еще так молода. Полагаю, это было одно из тех безумных коротких увлечений, которые кончаются так же внезапно и бурно, как и начались. Она никогда не показывала на людях, что неравнодушна к нему, хотя, сдается мне, кое-кто догадывался. Но, по всей вероятности, она еще не была готова остепениться и завести семью – и с Коном. А когда все это произошло, обвинила во всем только его, сказала, что все равно за него не выйдет и не станет жить с ним в одном доме и теперь кто-то из них должен покинуть ферму… Ну, Кон тоже вышел из себя, а он ведь чертовски вспыльчивый, как все Уинслоу, так что, насколько я понимаю, скандал разгорался все сильней. В результате она убежала от него и помчалась в дом, крича, что расскажет мистеру Уинслоу все-все, что виноват один Кон и что она добьется, чтобы его вышвырнули отсюда.

– Но на самом деле она вовсе не рассказала мистеру Уинслоу «все-все».

– Да. Наверное, как до того дошло, духу не хватило. По-видимому, она только плакала, бранила Кона и требовала, чтобы его прогнали. А мистер Уинслоу все еще хотел, чтобы она вышла замуж за Кона, и поэтому сказал только, пусть не валяет дурака и чем скорее она поладит с Коном, тем лучше. Думаю, он уже тогда подозревал, что они с Коном любовники. Вот и все, что мне известно. – Руки ее шевельнулись на коленях, как будто сметая что-то в сторону. – И должна признать, все, что я хочу знать. Но, думаю, и этого достаточно, не правда ли?

– Более чем достаточно.

Я смотрела на поверхность стола перед собой. «И я тоже кое-что знаю, – думала я. – То, чего не знаешь ты. О чем Кон никогда не говорил тебе. Я знаю, что произошло той ночью во тьме, над обрывом у глубокой реки…» Мне снова вспомнилось лицо Кона и ровный голос: «Разве обязательно нужна глухая полночь для нашей прогулки по краю обрыва над водой? Помнишь?» Я вспомнила выражение его глаз, когда он говорил эти слова, и ядовитые пузырьки страха у меня в крови. Интересно, как Кон собирается согласовать все это с версией, которую рассказал Лизе и мистеру Уинслоу?

Я поглядела на Лизу. Та опустила взгляд на руки. Да, для нее этого достаточно. Что бы Кон ни вытворил, Лиза на все закроет глаза. Даже если бы не пришло того письма из Нью-Йорка, удостоверяющего, что девушка еще жива после того, как исчезла из Уайтскара, Лиза все равно не захотела бы знать ничего больше.

Молчание длилось и длилось. Я смотрела, как играют язычки пламени на решетке. Уголек упал с сухим, трескучим звуком. Мимо него с шипением пронеслась и утихла струйка желтого огня.

– Это все? – спросила я наконец.

– Да. Пошли было разные слухи, но теперь уже все забыто, да никто и не знал ничего толком. Только Кон и мистер Уинслоу. Кон даже мне до сих пор ничего не рассказывал.

– Ясно. – Я выпрямилась и произнесла как ни в чем не бывало: – Что ж, так – значит так. Все в порядке, Лиза, я играю, но на своих условиях.

– Каких?

– Самых очевидных. Я принимаю все, кроме последнего утверждения, а его решительно отрицаю.

– Но… вы не можете!

– Вы имеете в виду, потому что это выставит Кона в глупом свете? Хорошо, а тогда ответьте мне, где ребенок?

– Умер. Родился мертвым. Усыновлен. Мы запросто выдумаем…

– Нет.

От моего тона глаза Лизы вновь вспыхнули, а лицо приняло прежнее настороженное выражение. Я медленно продолжала:

– Лиза, я сказала, что буду на вашей с Коном стороне. Но этого принять я не могу и не стану. Я не намерена придумывать себе трагедию, которая… которая совершенно выходит за рамки моего жизненного опыта. Помимо всего прочего, это чересчур трудно. Это очень… болезненная ситуация, и я не готова ее отыгрывать. Разве вы не понимаете? Я не готова притворяться перед дедушкой, будто родила ребенка – живого или мертвого – от Кона. Такого рода вещи слишком много значат. Кроме того, будь это правдой, я бы никогда не вернулась домой. Кон в роли бывшего любовника – да. Кон в… этой роли – нет. И дело с концом.

– Но как тогда объяснить?

– Очень просто – сказать, что вышла ошибка. Что к тому времени, как обнаружилось, что это не так, я уже находилась за границей и была слишком горда, чтобы вернуться домой, а вдобавок не хотела снова встречаться с Коном и дедушкой.

– А все остальное? Это вы принимаете?

– Что у меня был любовник? Я же сказала, да.

– А вы, – произнесла Лиза, пристально наблюдая за мной, – готовы, как вы сказали, «отыгрывать» это?

Я в упор посмотрела на нее:

– Если вы об этом, то у меня нет никаких возражений видеть Кона в роли бывшего любовника. Покуда остается определение «бывший».

Она снова опустила глаза, но я успела ясно заметить в них чувство, от которого эти бесцветные черты время от времени озарялись внезапным проблеском злобы – ревность, все еще живая и могучая, к несчастной девушке, которую Лиза уже много лет считала мертвой. И еще я наконец поняла, почему и сама Лиза, и ее брат не сомневались, что я готова очертя голову броситься с ними навстречу авантюре, которую, в лучшем-то случае, иначе, чем безумной и рискованной, назвать было нельзя. Да, им это диктовалось отчаянной необходимостью, но меня-то ничто не давило. И тот самый факт, что я, по выражению Лизы, была «прямой девушкой», делал меня удобной союзницей, но он же и должен был заставить моих сообщников призадуматься, отчего я согласилась связать свой жребий с ними. Я ни на минуту не сомневалась, что они в глубине души не причисляют меня к людям, готовым ради денег пойти на что угодно. Однако, по их расчетам, даже последнее разоблачение не должно было запугать меня. Лиза явно испытывала смущение, даже неловкость, но не страшилась за исход разговора.

Однако теперь в ее глазах я прочла объяснение – самое что ни на есть простое и приводящее в ярость. Лиза не могла представить себе, как это любая женщина может хоть миг противостоять перспективе союза – любого союза – с чудесным, восхитительным, неподражаемым и обворожительным Коном Уинслоу.

А Кон? Что ж, насколько я могла судить, Кон думал ровно так же.

Да, не знаю, как насчет упитанного тельца, но возвращение Аннабель под отчий кров явно не обещало протекать гладко и безмятежно.

К Уайтскару вела узкая, усыпанная гравием дорога, обсаженная боярышником. Ворот на ней не было. Справа в том месте, где начиналось ответвление от шоссе, стоял покосившийся столб с указателем, на котором когда-то было написано: «Частная дорога к Форрест-холлу». Слева виднелась новая, крепкая и основательная стойка для молочных бидонов и красиво вычерченный план под названием «УАЙТСКАР». Подъездная аллея проходила между этими двумя символами и, петляя, терялась из виду в густом боярышнике.

Я приехала на час раньше условленного срока, и никто не встречал меня у автобуса. Вещей у меня было немного – всего два чемоданчика, и с ними в руках я бодро зашагала вниз по дороге.

За первым же поворотом располагалась каменоломня, ныне заброшенная и заросшая. Там-то, в зарослях папоротника, я и спрятала свои чемоданы. Здесь с ними ничего не случится, и их можно будет забрать потом. А я тем временем жаждала провести первую разведку в одиночестве.

Аллейка шла по краю каменоломни, а потом ярдов двести бежала с холма, пока боярышник не сменялся с одной стороны высокой стеной, а с другой – слева – изгородью, откуда открывался вид на территорию, на описание которой Лиза потратила столько трудов.

Я остановилась и, опершись о верхнюю перекладину изгороди, оглядела пейзаж подо мной.

Уайтскар располагался примерно в восьми милях по прямой от Беллингема. Река здесь, извиваясь по долине, описывала широкую петлю, вбиравшую в себя чуть ли не все леса и холмы Форрест-парка. В самой узкой части петли изгибы реки находились на расстоянии не более двухсот ярдов друг от друга, образуя что-то вроде узкого перешейка, через который проходил проселок, где я сейчас стояла. Это была единственная дорога к Холлу, и возле ворот у сторожки от нее отходили ответвления на Уайтскар и Уэст-лодж, располагавшийся по другую сторону парка.

Главная дорога, по которой пришел мой автобус, тянулась сильно выше реки, и спуск мимо каменоломни к воротам Холла был довольно крут. С моего места был виден весь этот псевдоостров, раскинувшийся в объятиях реки: леса, заливные луга и проглядывающие кое-где среди зелени дымоходы.

К востоку, среди того, что осталось от помещичьего парка и тенистых аллей, лежал сам Форрест-холл, ограниченный с двух сторон рекой, а с двух – тянущейся на добрую милю стеной и поясом густых деревьев. Если не считать лесной тропинки вдоль реки, единственный вход в имение вел через большие ворота с колоннами, где стояла главная сторожка. Я знала, что она давно уже заброшена и потихоньку рушится и ветшает без всякого присмотра. Отсюда мне не было видно ее, но там ответвлялись дороги к Уайтскару и Уэст-лоджу, и я отчетливо различала, как одна из них прорезает парк с востока на запад меж упорядоченных рядов сосновых лесопосадок. На дальнем берегу реки мой взгляд выхватил кусок крыши с трубой и блик солнца на стекле, выдававший теплицы старого огороженного сада при Холле. Рядом с теплицами находились конюшни и дом, называемый Уэст-лодж. От пешеходного мостика, переброшенного там через реку, начиналась тропинка, что пробиралась через перелески и болотца к ферме Низер-Шилдс, а потом – к Уайтскару.

Владения Уайтскара, лежащие по берегу реки в самом центре петли и протянувшиеся назад до самого перекрестка рядом со сторожкой, напоминали здоровенный ломоть, отхваченный от каравая Форрестов между Холлом и Уэст-лоджем. Сейчас ферму скрывал от моих глаз пригорок. Виднелись лишь трубы и верхушки деревьев.

Покинув свой обзорный пункт, я неторопливо побрела вниз по дорожке. За стеной справа от меня маячил лес Форрестов – огромные деревья в пышной листве, среди которых можно было увидеть глянцевитые ветви ясеня. Канаву вдоль подножия стены обрамлял бутень. Стена находилась в полном небрежении – в дыре меж каменной кладки притулилось гнездо дрозда, а из всех щелей торчали сплетения горицвета и жабрея.

У въезда в Холл дорога кончалась чем-то вроде тупика с тремя воротами. Слева новенькие дубовые ворота отгораживали находившиеся в ведении Комиссии по лесному хозяйству молодые еловые насаждения и дорогу к Уэст-лоджу. Справа – высились колонны парадного въезда в Холл. В центре выкрашенные белой краской массивные ворота с пятью перекладинами и знакомой надписью «УАЙТСКАР», сверкавшей на верхней доске. За ними тропинка полого поднималась краем пастбищ и исчезала за гребнем. Отсюда не было видно даже труб фермы – только залитая солнцем гладь зеленых лугов, каменная кладка изгороди, резко очерченная полосой синих теней, да над лощиной где-то за склоном – верхушки самых высоких деревьев.

Однако правые ворота казались входом в совершенно иной мир.

Там, где между внушительными колоннами полагалось висеть тяжелым створкам, сейчас зияла брешь, открывающаяся на подъездную аллею, мшистую и зеленую, две колеи которой больше не укатывались машинами, а покрылись густой подстилкой подорожника и ястребинки, розетки сорняков нарастали и рябились друг на друге, как расходятся круги по воде, если туда бросить пригоршню гальки. По краям аллеи начинались заросли более высоких трав, собачьей петрушки, горицвета и одичавших незабудок, пенящихся под сенью рододендронов, чьи цветы бледными симметричными фонариками светились над листьями. Сверху нависали сумрачные, исполинские деревья.

Здесь прежде стояла сторожка, запрятанная глубоко в лесу. Ну и тоскливо же было бы жить там – сыро и уныло. Крыша почти полностью осыпалась, стены наполовину скрылись за крапивой. Остов камина торчал, точно кости из сломанной руки. От сада остались лишь заросли ревеня да буйно оплетший окна старый шиповник.

Нигде не виднелось никакой схемы, озаглавленной «ФОРРЕСТ», призванной направить посетителя на верный путь. Для тех, кто сведущ в старинных знаниях, на верхушках колонн стояли на задних лапах какие-то геральдические звери, держа щиты с неразборчивыми замшелыми письменами. По обе стороны от колонн тянулись высокие стены, прежде отмечавшие границы поместья. Сейчас они во многих местах потрескались и начали крошиться, кое-где не хватало довольно больших кусков, но барьер по-прежнему шел непрерывно, кроме только одного места между воротами и сторожкой. Там стоял гигантский дуб. Изначально он находился по ту сторону стены, но с течением лет все рос и ввысь, и вширь, ближе и ближе подступая к каменной кладке, пока его необъятный ствол сперва не накренил, а потом не сломал стену, где теперь валялась лишь груда обросших травой камней. Однако мощь дуба стала его же погибелью, ибо плющ, обвивавший всю стену, перебрался с нее на дерево, оплел и поработил его, так что теперь ствол превратился в сплошную массу темных блестящих побегов и лишь самые верхние ветви дуба еще умудрялись выпускать молодые листочки, золотистые в солнце раннего лета, пробивающемся сквозь марево крон… Иные торчавшие из-под завесы плюща дубовые сучья уже совсем засохли, а одна здоровенная нижняя ветка, сломавшаяся давным-давно, обнажала проем, где трухлявое дерево образовывало дупла, в которых вполне могли селиться совы.

Я долго смотрела на гибнущего великана, а потом перевела взгляд на приятную солнечную тропинку, что бежала из тени деревьев к Уайтскару.

Где-то вдали заворковал лесной голубь, зяблик рассыпался звонкой трелью и умолк.

Я обнаружила, что, сама того не заметив, прошла через ворота на пару ярдов вглубь леса и теперь стояла там, в тени, глядя из-под нее на раскинувшиеся поля, долину и блестящие белой краской на солнце ворота.

Я поймала себя на том, что невольно вся подобралась, точно перед началом состязаний, во рту пересохло, горло сжалось и заныло.

Сглотнув, я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться и повторяя про себя столь часто приходившую мне на помощь в последнее время формулу: в конце-то концов, что тут плохого? Я ведь Аннабель. Я вернулась домой. Я никогда не была никем другим. Все остальное должно быть предано забвению. Мэри Грей никогда больше не покажется ни единой живой душе, разве что Лизе и Кону. Тем временем я должна забыть ее, даже в мыслях. Я Аннабель Уинслоу и возвращаюсь домой.

Я решительно прошла мимо осыпающихся колонн и отворила белые ворота.

Они даже не скрипнули, легко и тихо повернулись на хорошо смазанных петлях и закрылись за мной с тихим лязгом, похожим на слово «деньги».

«Деньги». В конце-то концов, именно они и привели меня сюда, что же еще?

Я торопливо зашагала по солнечной тропинке прочь от тени леса Форрестов к Уайтскару.

Когда Кон проводил меня по вымощенному каменному коридору в кухню, Лиза как раз вынимала из духовки новую порцию выпечки. В воздухе витал восхитительный запах свежего хлеба.

Кухня оказалась большой и приятной, с высоким потолком и новенькой плитой кремового цвета. Горшки с геранью и колыхавшиеся в июньском ветерке ситцевые занавески придавали вытянутым окнам веселый вид. Пол был выложен красными плитками и покрыт теми яркими лоскутными ковриками, что делают все северные кухни такими привлекательными. Перед печкой находилась старомодная решетка из полированного железа, и из-за нее, из накрытой фланелью корзинки, доносилось тихое попискивание недавно вылупившихся цыплят. Черно-белый кот сладко спал в кресле-качалке, не обращая ни малейшего внимания на эти звуки или время от времени искушающе высовывающиеся из-под фланели маленькие головки и тельца.

Я остановилась за порогом.

Мне кажется, именно в тот миг я острее, чем когда-либо, пожалела о предпринятом мной вторжении. Я ввязалась в эту игру ни за что ни про что.

То, что казалось захватывающим и даже вполне разумным в Ньюкасле, простым в Хай-Риггсе и интригующим только что во дворе, здесь, в этой жизнерадостной, милой комнате, где пахло домом, стало просто немыслимым и возмутительным. Это было уже не просто имущество, которое я пришла добывать для Кона, или просто ставка в игре, в которую я играла, – это был дом, место, дышащее своей собственной жизнью, обжитое многими поколениями людей, для которых оно было родным. В обветшалых меблированных комнатах в Ньюкасле, с одинокой и бесперспективной жизнью за спиной и унылой временной работой, годной лишь для того, чтобы хоть как-то продержаться на плаву, все выглядело совсем иначе, но здесь, в самом Уайтскаре, мир второсортных интриг казался чудовищно неуместным. В таком месте все должно быть просто и хорошо: солнечное сияние сквозь цветастые занавески, запах свежего хлеба и пищащие у очага цыплята. Только не изощренный обман, фантастический оппенхеймский заговор, высиженный в пыльной спальне в обществе этого ирландского авантюриста и этой крепкой женщины с мягкими, загребущими руками, которая, отставив противень с выпечкой, теперь шла приветствовать меня.

Должно быть, Кон и Лиза заметили мою нерешительность, но больше никаких свидетелей на кухне не оказалось.

Через полуоткрытую дверь судомойни доносились звуки текущей воды и звяканье посуды. Миссис Бейтс, догадалась я. Вероятно, она из инстинктивного чувства такта удалилась туда, чтобы дать мне без помех встретиться с нынешней хозяйкой Уайтскара.

Пожалуй, оно и хорошо, потому что, к моему удивлению, теперь, когда дошло до дела, уверенная, всегда прочно стоящая на обеих ногах Лиза выглядела самой неуверенной из нас троих. Обычно желтоватые щеки ее покраснели, хотя, возможно, это объяснялось жаром от печки. Она шагнула вперед, а потом замешкалась, словно не находя слов.

– Ну вот и она, Лиза, – непринужденно произнес Кон у моего локтя. – Она приехала пораньше, и я встретил ее у ворот. Все пытался объяснить, как мы рады ее возвращению, но, наверное, у тебя это лучше получится. Боюсь, для нее это то еще испытание. – Он обаятельно улыбнулся мне с высоты своего роста и братски похлопал по плечу. – Аннабель, это моя сводная сестра, Лиза Дермотт. Ты уже знаешь, она тут у нас ведет все хозяйство.

– Мы успели довольно долго поговорить по телефону, – сказала я. – Здравствуйте, мисс Дермотт. Рада видеть вас. Так… так славно вернуться домой. Впрочем, наверное, об этом я могу вам и не рассказывать.

Лиза обменялась со мной рукопожатием. Она улыбалась, но в глазах ее затаилась тревога, а пухлая ладонь дрожала.

Однако заговорила Лиза вполне естественно:

– Мы вам и вправду крайне рады, мисс Уинслоу. Наверное, довольно странно, что это я вас приветствую в вашем собственном доме, а не наоборот, но спустя столько времени он и для меня успел уже стать настоящим домом. Так что позвольте еще раз сказать, что все счастливы снова видеть вас здесь. Мы… вы уже, наверное, знаете… мы все думали, что вы умерли. Можете представить, какой это огромный праздник для нас.

– Ну что вы, мисс Дермотт, как мило с вашей стороны.

– Надеюсь, – произнесла она уже чуть менее натянуто, – вы будете звать меня Лизой.

– Конечно. Спасибо. И вы, пожалуйста, опускайте это «мисс Уинслоу». Мы ведь все-таки кузины, или почти кузины, точно не разберу.

Я улыбнулась ей. Лишь стоило мне заговорить, звяканье посуды из мойки утихло. Через полуоткрытую дверь прокралась внимательная тишина. Я гадала, не звучит ли наша беседа невыносимо скованной. Хотя, без сомнения, если бы это и в самом деле была моя первая встреча с Лизой, ситуация выглядела бы ничуть не менее неловко. Нам было бы в буквальном смысле слова нечего сказать.

Я продолжала говорить сама не знаю что, голосом, который, на мой собственный слух, звучал слишком высоко, слишком быстро и слишком легкомысленно.

– В конце-то концов, я здесь совсем чужая, по крайней мере чувствую себя чужой спустя столько-то времени, и уверена, вы оказываете мне куда лучший прием, чем я заслуживаю! Конечно, это и вправду ваш дом… – Я огляделась вокруг. – И уж точно больше, чем мой! Я и не помнила, чтобы тут было хотя бы вполовину так прелестно! Как вы все красиво устроили… новые занавески… новая краска… и, клянусь, те же самые старые цыплята, они всегда тут как часть обстановки… ой, и прежняя коробочка для чая, как я рада, что вы ее не выбросили!

Безусловно, Лизе и в голову не приходило упоминать видавшую виды старую жестянку на каминной полке, но, поскольку картинка на ней изображала коронацию Георга Пятого, Кон с Лизой должны были понять, что это безопасная импровизация.

– И новая плита! Ужас какой! Когда ее установили?

– Пять лет назад.

Лиза отвечала отрывисто, почти подавленно. Кон наблюдал за мной с чем-то вроде веселого почтения, но его сестра – я видела – явно считала, что я слишком быстро просекла насчет выжидательной тишины из судомойни.

Я улыбнулась ей с толикой злорадства и подошла к очагу.

– О боже, старое кресло… все так же скрипит… – Я еще раз качнула его, а спящий кот приоткрыл сощуренные зеленые глаза, злобно покосился на меня и снова зажмурился. Я почти естественно засмеялась и наклонилась погладить его. – Вот вам и добро пожаловать. А что сталось с Тибби?

– Умер от старости, – пояснил Кон. – Я похоронил его под твоей сиренью.

– Будь моя воля, он бы умер в расцвете лет задолго до этого. – Лиза вернулась к столу, выкладывая горячие рогалики с противня на поднос. Казалось, возможность снова заняться делом приносила ей облегчение. Она не смотрела ни на меня, ни на Кона. – Котам место в амбаре, и они это знают.

– Вы же не пытались выгнать Тибби во двор?

– Тибби, – жизнерадостно встрял Кон, – был так осиян святостью из-за чести принадлежать тебе, что ему практически позволялось спать в твоей спальне. Не волнуйся из-за Тибби. В конце концов он одолел даже Лизу и прожил всю свою жизнь во всевозможной роскоши и почестях.

Я улыбнулась и почесала кота за ушком.

– Не как Флаш?

– Флаш?

Это Лиза. Я уловила в ее голосе быстрый проблеск какого-то нехорошего предчувствия, словно она поймала меня на том, что я говорю не по книге.

Кон ухмыльнулся ей:

– Собака Элизабет Баррет. Когда Элизабет одним прекрасным утром сбежала, совсем как Аннабель, говорят, ее отец хотел убить ее любимую собачонку из мести.

– О… а-а-а, понимаю.

Он посмотрел на меня:

– Нет, Аннабель, не как Флаш. Месть не входила в… нашу первую реакцию.

Я пропустила это мимо ушей.

– А этот? – спросила я. – Каковы его притязания на лучшее кресло на кухне?

– Томми? Этот жирный ленивый мошенник? – Лиза определенно чувствовала себя не в своей тарелке. Разговор о котах в такой момент, несомненно, стал последней соломинкой. Немецкая основательность Лизы жаждала продолжать основную задачу, заложить еще один камень или, так сказать, еще один более прочный ломоть лжи, чтобы скрепить заложенное здание. Она произнесла почти резко: – Бог свидетель, я его достаточно часто отсюда выкидывала, но он все время возвращается, а сегодня у меня не было времени его выгонять.

– Более сильная личность, чем ты, дорогая моя Лиза, – лениво заметил Кон. Похоже, он разделял мое мнение, что кирпичи обмана прекрасно можно замешать с небольшими вкраплениями неуместных пустяков. Он ухватил с подноса рогалик и впился в него зубами. – Мм. Неплохо. Сегодня они съедобны, Лиза. Полагаю, это означает, что пекла их миссис Бейтс.

Нахмуренная гримаса сестры преобразилась в эту внезапную нежную улыбку, которую она держала про запас лишь для него.

– Ой, Кон, намажь маслом. Или подожди до чая. Неужели ты никогда не вырастешь?

– А миссис Бейтс здесь? – спросила я.

Лиза метнула на меня взгляд: три части облегчения и одна – опасения.

– Да. Она в судомойне. Вы хотели бы…

Но не успела она докончить фразу, как дверь отворилась и в ней, словно в ответ на выходную реплику, появилась женщина – круглая приземистая фигура, застывшая на пороге в классической позе «руки в боки», свирепо уставившись на меня маленькими глазками-пуговицами.

– О, миссис Бейтс, – торопливо прервала паузу Лиза. – Вот мисс Аннабель…

– Вижу. Я еще не ослепла и не оглохла. – Тонкие губы миссис Бейтс поджались, точно створки капкана. Полные гнева маленькие глазки оценивающе обежали меня. – И где, по-вашему, вы пропадали все это время, хотелось бы мне узнать? И чем это вы занимались там сама по себе? Вы же худющая, как щепка, и если не будете за собой следить, так оглянуться не успеете, потеряете всю красоту к тридцати годам. Америка, скажите на милость! Или вам родной дом недостаточно хорош?

Во время этой речи она трясла головой совсем как игрушечный китаец, и каждый кивок таил в себе осуждение. Я заметила, как Кон быстро покосился на меня, а потом на сестру. Однако он мог бы и не тревожиться – Лиза предупреждала меня, что предстоит испытать: «Она в Аннабель души не чаяла, распекала ее на все корки, не терпела, чтобы кто хоть слово поперек ей сказал, – устроила жуткую свару с мистером Уинслоу, когда та сбежала… И назвала его самым страшным тираном под солнцем… Она чудовищно грубая – говорит по-простому, как сама это называет, – а меня терпеть не может, но мне приходится ее терпеть, Бейтс ведь лучший скотник во всей округе, да и она редкостная работница…»

– То-то, позвольте сказать, было нам расчудесно, – ядовито продолжала миссис Бейтс, – все эти годы думать, будто вы пропали и исчезли навсегда, но коли уж теперь вы вернулись, мне бы хотелось сказать вам пару ласковых. Никто не посмеет утверждать, будто я из тех, кто подлещивается, и, помяните мои слова, может, я говорю и по-простому, зато всегда то, что думаю, а что до всего, что вы натворили, а потом еще сбежали отсюдова без единого слова среди ночи…

Я засмеялась:

– Вовсе не среди ночи, и вы это прекрасно знаете. – Я подошла к ворчунье, обняла ее за плечи, а потом быстро нагнулась и поцеловала твердую круглую щеку. – Ну поздоровайтесь же со мной, Бетси. Не усложняйте мне возвращения. Видит Бог, мне и без того скверно, не надо меня ругать. Мне ужасно жаль, если я всех вас огорчила, но я… ну, я чувствовала себя такой жутко несчастной, а когда ты слишком молод и несчастен, то просто не останавливаешься, чтобы подумать, верно?

Я торопливо поцеловала ее в другую щеку и выпрямилась. Маленькие черные глазки все так же разглядывали меня, но губы начали дрожать. Я улыбнулась и произнесла как можно беззаботнее:

– И вы должны признать, что я сделала все, как полагается: страшная ссора, записка на подушечке для булавок и так далее.

– Подушечка для булавок? Зачем бы вам понадобилась подушечка для булавок? Вы ведь в жизни ничем приличным не занимались, только и знали, что болтаться вокруг лошадей, собак и тракторов, а не то просто в этом вашем саду, нет бы заняться домом или другими какими делами, как пристало порядочной девушке. Подушечка для булавок! – фыркнула миссис Бейтс. – Да откуда бы вы вообще ее взяли?

– Что ж, – кротко произнесла я, – тогда где же я оставила записку?

– Да на этой самой каминной полке, как всегда, сами отлично помните! – Она кивнула на другой конец кухни. – И когда утром я спустилась сюда, то именно я-то и нашла ее, да и застыла как громом пораженная – слышите! – на целых пять страшных минут, прежде чем осмелилась взять. Понимаете, я ведь знала, что там будет. Я же слышала, как вы с дедушкой собачились вечером, а заодно и как вы сразу же после того побежали к себе в комнату – и вам об этом прекрасно известно. Вот уж не думала, что доведется рассказывать вам об этом, но я прокралась за вами, мисс Аннабель, и постояла, прислушиваясь, у вас под дверью. – Очередной кивок, еще более страстный, чем прежде. – Да, я подслушивала. И не стыжусь этого ни вот столечко. Ежели вы слишком расстроились бы, а вы ведь тогда были совсем еще девочкой, а дедуля ваш вел себя с вами бог знает как, то ведь порой девушке надо поговорить с какой-нибудь женщиной постарше, даже пусть это всего-навсего Бетси Бейтс – то есть тогда еще Бетси Джексон. Но коли бы мне хоть в голову пришло, что вы и впрямь в беде, а мне-то и не приходило…

Я остро чувствовала жадное внимание Кона у меня за плечом.

– Бетси, дорогая… – быстро начала я.

Кон сделал легкое невольное движение, и я поняла, что он не хочет, чтобы я останавливала ее, – думает, я могу узнать из этого что-нибудь новое. Впрочем, он мог бы не беспокоиться: миссис Бейтс вовсе не собиралась останавливаться, пока я не выслушаю все до конца.

– Но из-за двери не доносилось ни звука, даже плача. Просто как будто вы тихо сновали по комнате перед сном. Так вот я и подумала про себя, все это просто ссора, подумала я, завтра с утра старик одумается, а мисс Аннабель скажет, что не будет больше так делать, что бы там она ни натворила, может, ездила на этом коне мистера Форреста, Эвересте, а может, просто слишком припозднилась, было ведь уже поздно, а старик такого не любит, он в этом отношении жутко старомоден. Но, думаю я про себя, с утра все уладится, как оно всегда бывало. Так что я просто кашлянула маленько, чтобы дать вам знать, что я здесь, а потом стучусь в дверь и говорю: «Мисс Аннабель, я ухожу спать», а вы на миг замерли, как будто я вас напугала, а потом подошли к двери, на минутку остановились около, а когда отворили, оказалось, вы еще совсем одеты, да и сказали: «Доброй ночи, милая Бетси, и спасибо» – и поцеловали меня, помните, а сами выглядели так ужасно, ни кровинки в лице, а я и говорю: «Не принимайте этого так близко к сердцу, мисс Аннабель, – говорю я, – ничего не случилось такого, что не уладится», а вы улыбнулись и сказали: «Да». А потом я пошла спать и не слышала ни единого звука, и скажи мне кто-нибудь, что на следующее же утро вы сбежите и пропадете на все эти годы, а ваш дедушка сердце себе загубит, о вас печалясь, несмотря на то что у него остался мистер Кон и Жюли приезжает на этой самой неделе, когда она ваш живой портрет, доложу я вам…

– Я знаю. Лиза мне говорила. Просто не терпится ее увидеть. – Я снова тронула миссис Бетси за руку. – Не волнуйтесь больше из-за меня. Давайте оставим эту тему, хорошо? Я вернулась и больше никуда не ухожу, и не надо слишком сердиться на меня за то, что я когда-то наделала.

Лиза спасла меня – думаю, все еще стараясь вернуть сбившегося бегуна на верный курс.

– Ваш дедушка, наверное, уже проснулся. Вам лучше подняться наверх, он захочет сразу же увидеться с вами. – Она потянулась к завязкам фартука. – Я вас провожу. Сейчас, вот только руки помою.

Заметив, как взъерошилась миссис Бейтс, я ровным голосом произнесла:

– Не беспокойтесь, Лиза. Я… я лучше сама. Уверена, вы меня поймете.

Лиза замерла на полдороге к раковине с нерешительным и весьма удивленным видом.

Миссис Бейтс снова кивнула, в уголках плотно сжатых губ таилось что-то вроде триумфа. Кон ухватил очередной рогалик и, собираясь уходить, отсалютовал мне легким подъемом бровей.

– Ну разумеется, – согласился он. – Не обращайся с Аннабель как с гостьей, милая моя Лиза. А ты, Аннабель, не бойся. Он будет так рад видеть тебя, что вряд ли захочет ворошить старые и больные воспоминания.

Очередной подъем бровей при этом мастерски выраженном двусмысленном заверении – и Кон ушел.

Лиза чуть успокоилась и, казалось, отчасти вернула себе былое самообладание.

– Простите. – Голос ее снова стал ровным и бесцветным. – Конечно же, вам хочется пойти одной. Я и забыла. Не каждый день случается… такое. Идите наверх, дорогая. Чай будет через полчаса… Миссис Бейтс, не поможете ли мне с плюшками? У вас на них рука куда легче, чем у меня.

– Оно и неудивительно, учитывая, что я-то родилась и выросла тут, на севере, а еще ни одному чужаку не удавалось как следует приготовить наши плюшки, – ядовито отозвалась помянутая леди, однако проворно двинулась к столу.

Лиза снова нагнулась над плитой. Она находилась к нам спиной. Я должна была сказать это, и сейчас наступил самый подходящий момент.

– Господи, Бетси, – воскликнула я, – да ведь это поющие голубочки! И на вид такие же вкусные, как всегда!

Лиза со звоном уронила противень на полку духовки.

– Простите, – сдавленно выговорила она. – Какая же я неловкая.

– Уж не взяли ли вы в голову, – едко осведомилась миссис Бейтс, – будто поющие голубочки – это в вашу честь? Ступайте-ка лучше наверх, к вашему дедушке.

Но кивок, сопровождавший этот резкий ворчливый голос, сказал мне яснее всяких слов: «Не бойтесь. Идите. Все будет хорошо».

– Ну как? – эхом спросила Лиза.

Она ждала меня у подножия лестницы. Сноп солнечного света из окна холла ослепительно сиял на краю медной чаши с маргаритками. Лиза стояла спиной к свету и я не видела выражения ее лица, но даже в этой короткой тихой фразе звучала та же трепетная неуверенность, которую я отметила еще на кухне.

– Как все прошло?

Увидев, что меня ждут, я остановилась, но теперь снова принялась неохотно спускаться по ступенькам.

– Все хорошо. Гораздо лучше, чем я ожидала.

Мисс Дермотт натянуто улыбнулась, не разжимая губ. Казалось, этим тихим поджиданием в засаде, этим осторожным шепотом она намеренно низводит меня назад на причитающееся мне место – в пыльную клетушку заговора, где я могу поделиться своими мыслями и надеждами лишь с ней и Коном, где я связана с ними тягостными, но неразрывными узами.

– Я же вам говорила, бояться нечего, – продолжала она.

– Знаю. Но, сдается мне, именно «так трусами нас делает раздумье»[47].

– Что?

– Ничего. Цитата. Шекспир.

На лице Лизы промелькнуло слегка неодобрительное выражение, совсем как в кухне, когда она никак не успевала оценивать ситуацию, безнадежно отстав от нас с Коном. Должно быть, ей пришлась не по вкусу цитата или, возможно, то, что, выйдя из дедушкиной комнаты, я вовсе не сгорала от желания поделиться. А может, ей не понравилось напоминание, что у меня есть совесть. Во всяком случае, она наглухо захлопнула меня в камере заговора.

– Сегодня вы демонстрируете слишком большую начитанность. Надо быть поосторожнее. Это не в ее характере.

Я улыбнулась:

– За границей у меня было вдосталь времени остепениться и отточить свой вкус.

– Хм. Он не… не выказывал никаких подозрений?

– Нет, – ответила я слегка устало. – Все, как вы с Коном и говорили. У него нет никаких причин что-либо подозревать. Ему такое и в голову не приходило.

Лиза довольно поджала губы.

– Итак, что там произошло?

Мысли мои вернулись к недавней сцене наверху. Что ж, не все можно купить.

– Если хотите, я перескажу вам в общих чертах, – медленно произнесла я. – Я рассказывала ему, где была с тех пор, как уехала отсюда, и как жила. Вы же знаете, мы условились говорить как можно больше правды.

– Он никак не касался… проблемы? Причины вашего бегства?

– Если вы о ребенке, то он не заговаривал о нем, пока я сама не упомянула. Я сказала, что ошибалась и выяснила свою ошибку уже после того, как уехала за границу. И разумеется, не стала писать об этом дедушке, поскольку и подумать не могла, что Кон ему расскажет и он будет волноваться. Вот и все. Он был так растроган и… ладно, не будем об этом. Знаете, Лиза, я все сделала правильно. Было бы непростительно рассказывать ему что-нибудь еще. Теперь мы можем забыть всю эту часть истории. Вряд ли он когда-нибудь снова вернется к ней.

– А Кон? – Голос ее заметно повысился.

– Я попыталась как можно ясней дать понять, что, как бы ни обстояли дела в прошлом, ничто в мире не убедит меня… словом, снова попытать счастья с Коном. – Поймав взгляд Лизы, я добавила: – Для того, разумеется, чтобы обезопасить и Кона, и меня. Знаете, очень возможно ведь, что дедушка вынашивал мечты о том, как бы все исправить. Просто было настоятельно необходимо сообщить ему, что между мной и Коном невозможно ничего, кроме… – я замялась, – можете назвать это вооруженным нейтралитетом.

– Ясно. Да, это было бы… – Она умолкла. Снова этот заговорщический вид. – Уверена, вы поступили верно. И больше ничего? Ничего насчет… будущего?

– Абсолютно ничего.

Лиза огляделась.

– Что ж, понятно. Разумеется, сейчас больше ничего не расскажешь. Он скоро спустится. Попозже вечером, когда мы останемся одни, вы сможете точно изложить мне все, что между вами говорилось.

– Дать отчет? Нет, – тихо сказала я.

Лиза разинула рот с таким удивлением, точно я ударила ее.

– Что вы имеете в виду? Не думаете ли вы, что можете…

– Вы вряд ли поймете, что я имею в виду. Но позвольте тогда изложить ситуацию так: мне надо сыграть трудную роль, и единственный способ справиться – это перевоплотиться в нее, жить в ней, дышать ею, думать ею, пытаться даже спать, не выходя из образа. Иными словами, надо, чтобы мне не приходилось каждую минуту вылезать из кожи Аннабель и вспоминать, что я лишь изображаю ее. Я не могу играть свою роль серией мелких сценок, Лиза, в перерывах давая объяснения вам с Коном. Если возникнет что-либо жизненно важное или если мне понадобится ваша помощь, то поверьте, я без колебаний обращусь к вам. Но самая большая помощь, которую вы оба можете оказать мне сейчас, – это просто забыть обо всем, что случилось за последние три недели, и, если получится, думать обо мне как об Аннабель, вернувшейся, чтобы занять привычное место в родном доме. Если вы будете постоянно задавать вопросы, выдергивая меня из моей роли в роль Мэри Грей, самозванки… Что ж, тогда, Лиза, в один прекрасный день я могу перепутать эти две роли и сделать что-то не так. Поверьте, мне и вправду очень легко ошибиться. Проще простого.

Я помолчала и добавила уже более легким тоном:

– Видите, как оно получается. Забудьте про Мэри Грей. Забудьте, что она вообще существовала. Поверьте, я права. Это единственный способ справиться с моей ролью.

– Ну да, но… – с сомнением протянула Лиза.

Я рассмеялась:

– Право, Лиза, не надо смотреть на меня, как будто вы Франкенштейн и от вас только что сбежало чудовище! Я исхожу лишь из соображений здравого смысла! Вспомните только, ведь мы с Коном взаимно повязаны. Не сомневаюсь, что во вторую очередь после собственной безопасности Кон днем и ночью печется именно о моей. Назовите это опосредованным контролем, если хотите, но так и есть! Даже если Аннабель Уинслоу и вправду вернулась домой, то вы же знаете, что на этот раз она играет на стороне Кона!

– Я… ну да, разумеется. Извините, на самом деле я ничуть не сомневаюсь в вас, просто сегодняшний день вышел, мягко говоря, немного нервным. Вы… вы замечательно справляетесь. По-моему, больше всех волновалась именно я.

– Уверяю вас, у меня аж поджилки трясутся! Все хорошо. Я бы не стала надувать вас, Лиза, знаете ли, даже если бы осмелилась.

– Осмелилась?

Я не ответила, и через миг она потупила взгляд.

– Ну хорошо, тогда все. И вы совершенно правы. Постараюсь последовать вашему совету и до поры до времени все забыть. Но очевидно, помощь вам и не потребуется, дорогая моя. Если вы справились с этим…

Движение головы вверх, в сторону лестничной площадки, закончило фразу.

– В общем-то, да. А теперь давайте забудем об этом. Кажется, вы говорили что-то насчет чая?

– Как раз собиралась заваривать.

– Вам помочь?

– Нет, не надо. Это же ваш первый день дома.

– Тогда, думаю, я ненадолго поднимусь наверх. Меня поселили в прежней комнате.

Мисс Дермотт улыбнулась:

– Да. Вы не против попользоваться ванной от детской комнаты? Будете делить ее с Жюли.

– Конечно не против. Она знает насчет меня?

– Да. Она звонила вчера вечером, сказать, что будет здесь в среду, и мистер Уинслоу рассказал ей о вас. Вот и все, что мне известно.

– В среду… – Я помедлила, занеся ногу над нижней ступенькой. – Ну ладно, это дает нам еще два дня. Ой, Лиза, я и забыла, мои чемоданы.

– Кон как раз только что привез их и отнес наверх.

– Правда? Как мило с его стороны. Значит, увидимся за чаем. Где вы его пьете?

– Когда одна, то чаще всего на кухне. Но сегодня, ради такого случая, в гостиной. Наверное, ваш дедушка спустится. Он не говорил?

– Да. Он… он хочет после чая сам поводить меня вокруг дома.

Карие глаза задержались на моих на миг дольше, чем было необходимо.

– Ну разумеется, – произнесла Лиза, с явным усилием проглатывая комментарии, – ему бы захотелось это сделать. Естественно. Ладно… увидимся позже.

Я повернулась и зашагала обратно наверх, но, без колебаний сворачивая в левый коридор за галереей, видела, что она все еще смотрит мне вслед.

«Ваша дверь – вторая…» Это была славная светлая комната с высокими сводчатыми окнами, как в спальне дедушки, и такими же альбертинскими розами, что приветливо кивали в саду. Перед окном располагалось широкое сиденье, покрытое премилым ситцем с персидским узором из цветов и птиц, и шпалера, выполненная в приятных неярких тонах. Такой же ситец пошел на занавески и покрывало. Мебель простая, белая – изначально она символизировала бы «детскую» комнату, однако новый слой краски придавал ей деревенский и очаровательный вид. На вощеном деревянном полу лежала пара ковров, а побелка на потолке была оттенка слоновой кости.

Кон свалил мой багаж на пол в изножье постели. Также он заботливо прихватил мою сумочку, которую я, наверное, забыла на кухне, и положил ее на кровать.

Мне еще не хватало душевных сил начать распаковываться. Взяв сумочку, я села на сиденье перед окном, открыла ее и достала пачку сигарет.

Вытряхивая сигарету, я бросила взгляд на дверь. В замке торчал ключ. Что ж, отлично. У меня возникло сильное ощущение, что мне довольно часто понадобятся хорошие дозы одиночества, чтобы прийти в себя между раундами этой игры, которая до сих пор была легкой прогулкой, но обещала со временем становиться все более скользкой.

Сунув сигарету в рот, я порылась в кармашке сумочки, где хранила плоский коробок спичек. Его там не оказалось. Пальцы мои нащупали лишь клочок бумаги. Неужели, раздраженно подумала я, у меня не было с собой спичек? Я же курила в автобусе из Ньюкасла… Я распахнула сумочку пошире и заглянула внутрь. И сразу же увидела его – маленький алый коробок с надписью «Кафе „Касба“», запихнутый глубоко в кармашек с другой стороны сумки, где я обычно носила чеки, счета и всякую всячину в том же роде.

Я медленно зажгла сигарету и начала изучать сумочку, открытую у меня на коленях. Теперь, когда я обратила на это внимание, нашлись и другие следы. Колпачок на одной из моих помад разболтался, немногие случайно оказавшиеся у меня с собой бумаги были торопливо распиханы по углам, куда я вряд ли положила бы их сама. Обрывок листа, на котором я записала номер Уайтскара и который обычно держала среди прочих бумаг, обнаружился в боковом отделении, где полагалось находиться спичкам. Тот, кто наспех рылся в моей сумочке – кем бы он ни был, – практически не старался скрыть следы.

Кон? Лиза? Я усмехнулась сама себе. Как бы они это назвали? Контршпионаж? Вот уж, несомненно, Лиза про себя именовала бы это именно так. Но ей-же-ей, как ни назови, а сейчас было уже поздновато проверять мои bona-fides[48].

Я торопливо проглядела, что там у меня с собой. Телефонный номер – вполне естественно, что я записала его; номер может измениться за восемь лет. Автобусное расписание, приобретенное сегодня по дороге сюда. Счет за квартиру близ Хай-Маркет, также выписанный сегодня утром. С ним все в порядке – он был адресован «мисс Уинслоу».

Тут я заколебалась, сжимая листок в руке. Так ли с ним все в порядке? Как ни маловероятно, чтобы дедушка когда-либо увидел его, а если бы увидел, то вздумал проверять, но все же и Кон, и Лиза навещали меня там. Лучше избавиться от него. Я скомкала листок и кинула в пустой камин. Сожгу перед тем, как спускаться вниз.

Я быстро проглядела остальные бумаги. Несколько чеков, пара использованных автобусных билетов, сложенный бледно-зеленый листок…

Я выдернула и развернула его. «Разрешение на вождение автомобиля… Мэри Грей» и адрес близ Монреаля. Ну да, вот оно, черным по белому, канадское разрешение на вождение автомобиля – водительская лицензия, которую вы можете таскать с собой день за днем, год за годом и никогда даже не замечать, разве что когда настанет время ее обновлять…

Что ж, подумала я, сминая ее в руке, Кон с Лизой должны понять, как легко было допустить такую ошибку.

Мне стало смешно. Интересно, и как они умудрятся предупредить меня о моем промахе, не признаваясь, что рылись в моих вещах? По крайней мере, чемоданы они обыскать не могли – ключ висел на цепочке у меня на шее и там и останется…

Откуда-то снаружи раздался оклик Лизы и ответ Кона. Я слышала, как он шел через двор к дому. Брат с сестрой коротко о чем-то посовещались вполголоса, после чего он вернулся обратно к службам.

Я встала и поднесла спичку к скомканному счету в камине. Потом аккуратно скормила пламени автомобильные права и, взяв кочергу, поворошила горящие обрывки, так что они вспыхнули и, рассыпавшись пеплом, опали сквозь прутья решетки. Затем я вернулась к своему солнечному окну, взяла недокуренную сигарету и просидела еще несколько минут, стараясь расслабиться.

Окно выходило на маленький прямоугольный садик перед парадной дверью, огражденный невысокой стенкой из песчаника, чуть понижающийся в сторону реки. Неухоженная и заросшая травой дорожка бежала от крыльца прямо к белой плетеной калитке, что открывалась на берег реки – к висячему мостику. Вдоль тропинки росли лохматые кустики лаванды с вкраплениями редких упрямых маргариток и ноготков. За ними с обеих сторон неровная трава тянулась к месту, где когда-то были цветочные клумбы.

Там воистину царило полное запустение. Люпины одичали, все веселые краски вновь выцвели до одного лишь первобытного синего, пионы мрачно теснились под нависающими кустами сирени, и повсюду радостно завершали свою смертоносную работу плющ, вьюнок и ползучий шиповник. На первый взгляд буйство красок могло внушить обманчивую мысль, будто пред вами цветущий сад, но потом в глаза бросались одуванчики, буйные сорняки, щавель в траве под белой сиренью…

За дальней стеной и белой калиткой виднелась кайма объеденной овцами травы и деревянный мостик – короткий путь из Уайтскара в большой мир. С другого конца моста тропинка вилась сквозь деревья на том берегу, пока не исчезала в тени.

Вскоре взгляд мой вернулся к одичавшему садику. На сирень, яростно ссорясь, сели два дрозда. Огромные облака белых соцветий затряслись и закачались. Даже с того места, где я сидела, чувствовался запах сирени.

«Сад Аннабель. Она сама все сажала. Не забудьте спросить Кона, что там есть… если он знает».

Он не знал.

Я нагнулась затушить сигарету о каменный подоконник за рамой окна.

Пора идти вниз. Акт второй. Назад, в клетушку заговорщиков, к Кону и Лизе.

Я поймала себя на страстной надежде, что Кон не придет к чаю.

Ужин с Лизой и дедушкой оказался не таким страшным испытанием, как я боялась. Старик пребывал в превосходном настроении, и, несмотря на то что он проявлял излишнюю склонность пускаться в воспоминания, а Лиза то и дело бросала на нас с ним озабоченные взгляды из-под опущенных век, все прошло гладко – насколько я могла судить, без единой задоринки. Кон так и не появился. Темнело поздно, и он, чтобы не упустить хорошую погоду, подолгу задерживался на сенокосе.

Почти сразу после ужина дедушка удалился в кабинет писать письма, а я помогла Лизе помыть посуду. Миссис Бейтс ушла в пять, девушку, помогавшую в кухне и молочной, отпустили после вечерней дойки. Мы с Лизой работали молча. Я устала и вымоталась, а она, должно быть, поняла, что мне не хочется разговаривать, и больше не предпринимала никаких попыток навязать мне tête-à-tête[50] или задержать меня, когда в начале десятого я распрощалась с ней на ночь.

Поднявшись в спальню, я села у открытого окна. Аромат роз стал к вечеру невыносимо сладок, а мысли мои, как белки в колесе, все крутились и крутились вокруг сегодняшних событий.

Свет быстро слабел. Розоватые закатные облака потемнели, повеяло холодом. Под полосой облаков небо еще оставалось ясным и тихим, на несколько секунд приняв бледно-зеленоватый оттенок, хрупкий, как выдутое стекло. Сумерки опускались на землю мягко, точно птица на гнездо. Позже должна была появиться луна.

Стояла полная тишь. С покатой крыши донеслось царапанье и шелест маленьких лапок, а потом бархатистое воркование – это голуби устраивались на ночлег. Из сада долетал запах сирени. Мимо моей щеки пропорхнул мотылек, летучая мышь ножом прорезала сонное небо. В густой траве заброшенного сада притаился, поводя хвостом, черно-белый кот. Вот он прыгнул, и раздался чей-то писк.

Я нетерпеливо махнула по щеке тыльной стороной руки и потянулась за сигаретами. Снизу отчетливо донесся в вечерней тишине скрип открывающейся двери. Быстрые шаги пересекли двор и затихли на мягком дерне тропинки. Кон заехал на поздний ужин и снова уходил.

Быстро поднявшись, я сдернула с крючка возле двери легкий плащ, засунула сигареты в карман и спустилась вниз.

На кухне Лиза убирала за Коном посуду.

– Пойду прогуляюсь, – торопливо сказала я. – Мне… мне захотелось самой тут оглядеться.

Она без малейшего любопытства кивнула, и я вышла в сгущающиеся сумерки.

Кона я догнала на тропке, что вела на прибрежные луга. В руках он нес моток проволоки, молоток и плоскогубцы. Услышав за спиной поспешные шаги, он остановился и повернулся подождать. Однако при виде моего лица приветственная улыбка вмиг исчезла с его губ.

– Кон, – запыхавшись, выдохнула я, – мне надо с тобой поговорить.

– Да. – Голос его звучал настороженно. – Что такое? Какие-то осложнения?

– Нет… по крайней мере, не такие, как ты думаешь. Но мне нужно тебе кое-что сказать. Нам… нам необходимо поговорить прямо сейчас, сегодня же.

Я находилась уже в двух шагах от него. Лицо Кона, еще различимое сквозь сумерки, застыло в холодной, чуть ли не враждебной гримасе, заранее ополчившись на все, что бы ни последовало. Вот так-то, думала я, вот она, цена его сотрудничества: все чудесно, пока ты с ним заодно, но стоит ему лишь заподозрить, что ты отклонился от цели…

– Ну? – спросил он.

Я собиралась начать по порядку, тихо и рассудительно изложить хорошо продуманные доводы, но почему-то этот отрывистый, даже угрожающий вопрос вдребезги разбил все мои замыслы. Типично по-женски забыв и причины, и следствия, я начала прямиком с конца.

– Так не пойдет. Пойми, ну как ты не понимаешь. Так не пойдет.

Кон замер.

– Что ты имеешь в виду?

– Что слышал! Я должна остановиться. Мы просто с ума сошли, что вообще все это затеяли!

Стоило мне начать, как меня будто прорвало и я больше не могла сдерживаться. Похоже, сегодняшний день дался мне тяжелее, чем я готова была признаться даже сама себе. Кон упорно отмалчивался, и от этого я говорила все сбивчивее и бессвязнее.

– Мы… нам… придется придумать какой-нибудь другой способ… как-нибудь объясним дедушке… мы ведь сумеем что-нибудь выдумать! Ты и сам наверняка понимаешь, мне теперь нет никакого смысла оставаться. Ну пойми же! Даже если бы я могла продолжать…

Кон сдавленно ахнул.

– Даже если бы ты могла продолжать? Хочешь сказать, он тебя раскусил?

– Нет! Нет-нет!

Заметив, что перешла почти на крик, я со всхлипом затихла. Мы стояли у тех же ворот, что и днем. Шагнув к ним, я положила руки на перекладину и крепко вцепилась в нее, словно так было легче успокоиться. Голос у меня дрожал.

– Кон… Послушай, мне очень жаль…

– У тебя истерика.

Он не скрывал своего раздражения.

Поскольку это, без сомнения, была чистая правда, я промолчала. Кон швырнул инструменты и проволоку под изгородь и подошел ко мне. Такого неприятного тона я от него еще не слышала.

– Угрызения совести, моя радость? Не поздно ли? Тебе не кажется?

Лучшего лекарства от моих расходившихся нервов и придумать было нельзя – и дело заключалось не столько в самих словах, сколько в этом тоне.

Я резко вскинула голову:

– Не кажется!

– В самом деле? Тогда подумай получше, моя прелесть.

Я во все глаза уставилась на него.

– Уж не пытаешься ли ты угрожать мне, Коннор Уинслоу? А если да, то чем?

Уже почти совсем стемнело, а Кон тем более еще и стоял спиной к последним лучам света, повернувшись ко мне и привалившись плечом к воротам. Поза его казалась абсолютно непринужденной. Я скорее почувствовала, чем заметила на себе его взгляд – внимательный, бдительный и неприязненный. Однако заговорил Кон легко и дружески:

– Угрожаю тебе? Да ни за что на свете, любовь моя. Но мы, знаешь ли, партнеры и работаем вместе. Я не позволю тебе забыть нашу… сделку… так быстро. До сих пор у тебя все получалось просто великолепно, гораздо лучше, чем я смел хотя бы надеяться… и дальше все пойдет точно так же, лапочка, до тех пор, пока я… и ты, разумеется… не получим того, что хотим. Ну что, честно?

– Еще как.

За чащей быстро всходила луна. Первое слабое мерцание посеребрило реку. Небо в просветах темного занавеса листвы и ветвей приняло оттенок вороненой стали. Кобылка, щипавшая траву в тридцати футах отсюда, подняла голову и уставилась на нас, прядая ушами. В тени живой изгороди и деревьев она слабо поблескивала, точно статуэтка из бледно-серебристого металла, гладкого и холодного. Жеребенок стоял рядом и тоже глядел на нас.

Напрягая зрение, я с любопытством посмотрела на Кона.

– Интересно…

– Да?

– Интересно, как далеко ты зайдешь, чтобы получить то, что хочешь?

– Порой мне и самому интересно. – Судя по голосу, Кона это развлекало. – Возможно, ты удивишься, кузиночка, на что вдруг оказываешься способен, когда у тебя в жизни нет ни черта, кроме того, что ты можешь сделать – или взять – своими собственными руками. Да и потом, что тут плохого? Когда знаешь, что можешь… – Он умолк, и мне показалось, будто по лицу его скользнула улыбка. – Что ж, вот оно как, дорогая моя девочка. Я не собираюсь снова срываться с насиженного места… я остаюсь – честными средствами, если удастся, но, Богом клянусь, если придется, то и грязными!

– Понятно. Что ж, теперь мы знаем, чего друг от друга ждать, правда? – Я вытащила пачку сигарет. – Закуришь?

– Спасибо. А не слишком ли ты много куришь, а?

– Пожалуй.

– Я знал, что тебе хватит ума не ударяться в панику первый же раз, как тебе что-то не понравится. Так в чем, собственно, проблема? У меня есть спички. Вот.

В мгновенной вспышке я отчетливо разглядела своего ненадежного союзника. Вопреки беззаботному тону и щедро расточаемым ободрениям, лицо его не выражало ни единого следа приязни или хотя бы просто человеческого участия. Это было лицо человека, всецело сосредоточенного на одной-единственной задаче, щекотливой и даже опасной, требующей абсолютного внимания. Это я. Меня надо было вернуть обратно в строй.

Спичка погасла. Кон заговорил, и я решила, что все это мне лишь померещилось – так мягко звучал его голос.

– Давай ты расскажешь мне в точности, что тебя так выбило из колеи. Ведь что-то произошло, правда? Что именно? Лошади? Когда я пришел, вид у тебя был – краше в гроб кладут.

– Правда?

– Знаешь, если не хочешь, можешь к этому форрестовскому жеребенку и близко не подходить.

– Знаю. Тут все в порядке, дело совсем в другом. – Я снова оперлась о ворота рядом с Коном и глубоко затянулась. – Прости, что начала задом наперед и напугала тебя. Надеюсь, могу не объяснять, что вовсе не собиралась подводить тебя на полдороге… У меня выдался жуткий день, и я позволила себе распуститься – вот и все. Лучше начну с начала и постараюсь все объяснить еще раз, как разумное человеческое существо, а не бестолковая женщина.

– Это ты сказала, радость моя, а не я. Выкладывай. Я весь внимание.

– Впрочем, я и вправду хотела поговорить с тобой о том, чтобы пересмотреть наши планы. Нет, Кон, погоди, дело в том, что положение существенно изменилось.

– Изменилось? Как это? С каких пор?

– С тех пор, как я вечером поговорила с дедушкой.

– Я… так и думал, что там что-то произошло. – Кон со свистом выпустил воздух. – Говорю же, ты выглядела – краше в гроб кладут. Я-то решил, всему виной глупая кобыла.

– Нет.

– Ну и?

– Дело в том, Кон, что все это, очень может быть, затеяно зря. Вот что меня больше всего потрясло. Я думаю… мне кажется, он собирается в любом случае оставить Уайтскар тебе.

– Что?

– То, что он сказал.

– Он так сказал?

– Почти. Готова поклясться, что он имел в виду именно это. Ты не знал, что его адвокат, кажется, Исаак – верно? – приезжает сюда в пятницу.

– Нет, не знал, – ошеломленно выдавил Кон, чуть не утратив дар речи.

– Так вот, он приезжает. Жюли будет здесь в среду, а мистер Исаак в пятницу. Дедушка не сказал ничего определенного, но намекал изо всех сил. У меня сложилось впечатление, будто он хочет устроить в свой день рождения этакий семейный сбор, а поскольку он просил перед этим приехать адвоката, то самая логичная догадка – что это по поводу завещания. Он сказал: «Я хочу все уладить».

Кон резко пошевелился, ворота заскрипели.

– Да, но это всего-навсего догадка! А как насчет Уайтскара? Что дядя Мэтью сказал на самом деле?

– Не так уж и много, но, Кон, все правильно. Я не стала бы тебе об этом рассказывать, не будь так уверена. Готова ручаться, именно это он и задумал. О нет, он не то чтобы открыто сознался, во всяком случае – не прямым текстом, даже со мной. Но для себя он выразился довольно определенно.

– И как же?

– Для начала он напомнил мне, что Уайтскар всегда предназначался Аннабель. «Он должен был перейти твоему отцу, а потом тебе».

– Должен был? – резко переспросил Кон.

– Да. А потом принялся на все лады превозносить тебя. Ты был для него сыном, без тебя ему не обойтись – и так далее. Потом он спросил, правильно ли было бы позволить мне как ни в чем не бывало вернуться домой и получить Уайтскар через твою голову. Да, через твою голову. «По-твоему, это честно? Чтоб меня повесили, если мне это кажется честным!» Этими самыми словами он и сказал.

– Боже мой, только бы ты оказалась права! – выдохнул Кон. – А Жюли? О ней он что-нибудь говорил?

– Да толком – ничего. Даже не сказал точно, что намерен двадцать второго нам все сообщить, а когда я попыталась поймать его на слове – спросила напрямик, не собирается ли он переписать завещание в твою пользу, – просто уклонился от ответа. Ну я и не стала на него давить, ты же сам знаешь, какой он. Похоже, ему нравится томить всех вокруг неизвестностью, правда?

– Еще как нравится, черт бы его побрал!

В этих словах пылала такая неожиданная и концентрированная злоба, что я остановилась, не донеся сигарету до рта. Мне вдруг с потрясающей остротой вспомнилось, как мил был Кон со стариком сегодня днем. А что самое странное – и то и другое было равно искренним.

– Кон, – тихо произнесла я, – разве ты не понимаешь, он просто стар. Мне кажется, все оттого, что он очень переживает, чувствует, что уже не тот, что прежде. Он ведь всегда… то есть, насколько я понимаю, он всегда был человеком властным, а теперь у него только и власти что деньги да имущество. Вот почему он скрытничает и, наверное, даже не понимает, как это нечестно по отношению к молодежи… к тебе. Он просто думает – и вполне справедливо, – что это его собственность и он, если захочет, может ее хоть по ветру пустить. Но теперь он принял решение. Наверняка принял, а иначе зачем бы ему посылать за мистером Исааком?

Сигарета Кона тлела, забытая у него между пальцами. Он не шевелился, и у меня складывалось такое впечатление, будто до него доходит только самая суть того, что я говорю.

Он сказал с болью в голосе, как будто переосмысление ситуации требовало огромного физического усилия:

– Если он принял решение, то это случилось за то время, что ты здесь… или, скорее, за время после того, как он узнал о твоем возвращении. После того как Лиза рассказала ему, он куда-то звонил. Я помню, Лиза мне говорила. Должно быть, назначал встречу Исааку. – Он поднял голову. – Боже мой, но ты, наверное, поняла все ровно наоборот! Зачем бы ему было посылать за ним теперь, кроме как для того, чтобы вычеркнуть меня и вписать тебя?

– Этого он не сделает. Не сомневайся. Говорю же, он меня все время спрашивал, да еще как сердито, честно ли с моей стороны вернуться домой через восемь лет и уповать, что все останется по-прежнему. Так и сказал, почти этими самыми словами. Да-да, прямо спросил, неужели я считаю, будто он позволит мне заявиться домой и увести Уайтскар прямо у тебя из-под носа после всей работы, что ты в него вложил.

– Правда? – Долгий выдох, а потом Кон рассмеялся резким торжествующим смехом. – А ты что ответила?

– Я решила, лучше всего согласиться. Признаться, то-то у него был удивленный вид!

– Еще бы ему не удивиться! Аннабель ни за что в жизни не рассталась бы хоть с единым пенни в мою пользу и, что важнее, и дедушке не позволила бы.

– Ну, – пожала плечами я, – могла же она набраться ума-разума за восемь-то лет? Понять, что в жизни на самом деле важно, а что нет.

– Ты называешь это умом-разумом? Отказаться от своих прав даже без боя?

– Прав? У Аннабель? А как насчет мистера Уинслоу? У него разве не столько же права оставить свою собственность, кому захочет?

– Нет.

– Ты так думаешь? Ладно, не стану скрещивать с тобой копья из-за Аннабель. Ты ведь и сам выдвигаешь свои притязания, и из-за них я с тобой спорить тоже не стану. Как бы то ни было, очень похоже, ты своего добьешься.

– Ты что-то знаешь? – медленно произнес Кон. – Ты гораздо умнее, чем когда-либо была Аннабель.

– Боже праведный, почему? Потому что уговаривала дедушку отдать тебе собственность этой бедной девушки?

– Нет. Потому что и в самом деле хочешь, чтобы я получил наследство. И стараешься не только ради твоей «доли». Я ведь вижу.

– Не верь глазам своим. Я чертовски корыстна, – весело заявила я.

Он пропустил это мимо ушей.

– Ты сказала, «за восемь лет она могла набраться ума-разума и понять, что на самом деле важно в жизни». А что, собственно, ты имела в виду?

Я знала, что Кон не видит моего лица, но все равно отвернулась.

– Я женщина, – коротко произнесла я. – Вот тебе и весь ответ.

Воцарилась тишина. Слышно было, как лошадь мерно пощипывает траву совсем близко от нас. За краем пастбища поблескивала река. Что-то, чуть серебрясь и лучась, проплыло через луг, бесформенное и бесшумное, точно призрак. Жеребенок, решивший присоединиться к матери.

Едва я успела осознать, как именно должен был Кон интерпретировать последнюю мою фразу, как он снова заговорил, милосердно проигнорировав ее и резко возвращаясь к более насущной теме:

– А про Жюли действительно больше ничего?

– Ничего. – Я бросила сигарету на землю и затоптала. – Что ж, вот и все. Думаю, это правда. Помимо всего прочего, он велел мне ни за что не рассказывать тебе об этом.

Снова этот проблеск усмешки.

– Вот как?

– И не относись к этому так, – ядовито отозвалась я, – будто ждешь, что я автоматически буду выдавать его тебе. Я рассказала об этом только потому, что хотела просить тебя пересмотреть наши… наши планы.

Кон пропустил и эти мои слова мимо ушей. Похоже, он и впрямь обладал сильнейшей способностью обращать внимание лишь на то, что ему хочется слышать.

– Все равно не пойму, – размышлял он вслух, – правда это или нет. Вот уж действительно ирония судьбы, чем обернулся наш маленький заговор, тебе не кажется? Я нахожу тебя, с огромным трудом и немалым риском водворяю в Уайтскар, отдаю свое будущее во власть твоей беспокойной женской совести… и все напрасно. Старик уже и так оставил все мне. – Сигарета его, мерцая, полетела в мокрую траву. – Смешно, сработало ровно наоборот. Я имею в виду, глупо было оставлять тебя в завещании все эти годы лишь для того, чтобы вычеркнуть, когда ты и в самом деле появишься. Я… я просто не врубаюсь. Хотелось бы мне понять.

– А по-моему, я понимаю. Мне кажется – как бы получше сказать? – все эти годы он в глубине души лелеял тайную мечту, вопреки даже внутреннему голосу, твердившему ему горькую правду. Вы все уверяли, что Аннабель мертва, и мистер Уинслоу, при его-то характере да еще зная, как пылко ты мечтаешь получить Уайтскар, просто не мог не заупрямиться. Из чистого духа противоречия цеплялся за свои мечты и надежды, хотя сердцем-то, наверное, сознавал, что не прав… И пожалуй, еще отчасти для того, чтобы сохранить власть над тобой. Да, думаю, именно так все и было… – Я помолчала. – Ну вот, а теперь я возвращаюсь, и он вдруг понимает, что все время был прав. Но также, заметь, вынужден задуматься, чем же оборачивается его мечта на самом деле. Он всю дорогу заявлял, что если Аннабель вернется, ферма достанется ей. И вот Аннабель вернулась, наглядно продемонстрировав, что и в грош не ставит Уайтскар, раз уж бросила его на целых восемь лет. Ты же, с другой стороны, доказал, что как нельзя лучше годишься в наследники. Теперь ему приходится принимать окончательное решение, и причем быстро, вот он и надумал все-таки сделать то, что по-хорошему ему следовало сделать давным-давно.

– Возможно, ты и права. Это достаточно нелогично, чтобы оказаться правдой.

– Более того, – добавила я. – Я уверена и еще кое в чем.

– В чем же?

– Мне кажется, ты с самого начала числился запасным наследником. Возможно, на пару с Жюли, возможно, один. Думаю, в глубине души мистер Уинслоу верил, что Аннабель мертва. Он достаточно упрям, чтобы по-прежнему писать ее главной наследницей, но – я в том не сомневаюсь – считал, что унаследуешь все именно ты. А мое появление выбило его из колеи. Он понял, что должен решать быстро, и решил.

– Возможно, ты и права. Боже мой, возможно, ты и права.

– Не понимаю, почему бы нет.

– Если бы мы только знали наверняка, как обстоит дело с Жюли.

– Да, Жюли – темная лошадка. Я тебе говорила, что он послал за ней, ты слышал? Сам позвал ее сюда, как Лиза и думала. Послал ей письмо. Ты в курсе?

– Нет. – В голосе Кона появилась новая нотка. – Вот видишь? Ты вернулась двенадцать часов назад, верно? И законны твои притязания или нет, а старик уже рассказал тебе больше, чем мне за двенадцать месяцев.

– Кон, пожалуйста, не терзайся ты так, – невольно выпалила я, не подумав, что говорю.

Неожиданно Кон рассмеялся:

– Ну ладно, радость моя. – Голос у него стал веселее. – Будем ждать, наблюдать и молиться, чтобы ты оказалась права. И есть в этом ирония судьбы или нет, а я все равно заявляю, что ты – моя счастливая звезда!

– Не уверена. Если бы я не приезжала, твое счастье никуда не делось бы. Ты бы и сам забрал все, что хотел, так же как брал все остальное – по собственному же твоему выражению, своими руками. – Я полуобернулась к нему. Горло у меня невольно сжалось. – Кон… но ты ведь так и не выслушал, зачем я пришла.

– Что еще? О господи, ты так волновалась, а теперь понимаешь, что напрасно. Дело в этом? Или начинаешь беспокоиться, что если я все и сам получу, то не выполню своей части сделки? Не тревожься, лапочка. Можешь не бояться, выполню. Ты все равно получишь свою долю. – Я различила в его голосе улыбку. – Я тебе не доверяю, радость моя, ты можешь здорово навредить мне.

– Да нет, ни о чем подобном я не беспокоюсь. И вредить тебе не собираюсь. Я просто хочу уехать. Я ведь тебе уже говорила, правда?

– Уехать?

– Да. Выйти из дела. Уехать и все, как можно скорей.

– Ты… ты сошла с ума! – еле выговорил он.

– Ничуть. Очевидно же, я больше ни за чем не нужна, так что…

– Но…

– Нет, Кон, выслушай меня, пожалуйста! Возможно, ты и вправду мог бы добиться цели и без моего приезда, а возможно, с другой стороны, именно мой приезд заставил дедушку принять решение. Теперь нам уже никогда не узнать. Словом, игра все-таки стоила свеч. Но теперь она ни к чему. Мы оба это понимаем. И поскольку я здесь больше не нужна, то действительно хотела бы уехать. Нет, пожалуйста, не сердись. Ты же знаешь, я бы ни за что не подвела тебя, если бы еще требовалась здесь, но это не так. Я… я хочу уехать. Не проси меня ничего объяснять, я не могу, ты только поднимешь меня на смех за… щепетильность или угрызения совести, а я этого не вынесу, во всяком случае сейчас. Ты не мог бы просто принять это как факт?..

– Не собираюсь я ничего принимать! – Мы вновь вернулись на исходную позицию, к неприкрытой враждебности. – Если тебя мучит совесть, так ради бога, и думать забудь! Ты ведь сама секунду назад признавала, что вовсе никого и не ограбила, тебе не придется даже передавать мне ту часть Уайтскара, что унаследует Аннабель. Ты приехала сюда с открытыми глазами, и если в первый вечер устраиваешь такую истерику, то могу только сказать, что все прошло куда лучше, чем ты заслужила! – Он помолчал и добавил более ласково: – Ну успокойся же, ради всего святого. Ты не причиняешь никому никакого вреда, а старик просто вне себя от радости, что ты здесь.

– Знаю, но…

– И как теперь ты возьмешь и уедешь? Скажи на милость. Как ты думаешь, что скажут люди – не говоря уж о мистере Уинслоу? Какой, собственно говоря, тут можно выдумать убедительный предлог?

– Проще простого. Приду вечером к дедушке и скажу, что приезжала лишь затем, чтобы с ним повидаться, но, по зрелом размышлении, поняла, как глупо с моей стороны было приезжать… в смысле, из-за тебя. В конце-то концов, не может же он думать, будто мне оказалось легко общаться с тобой, правда? Это он поймет – возможно, даже подумает, я обиделась из-за его решения завещать Уайтскар тебе.

Я подождала несколько секунд, но Кон молчал. Я снова отвернулась к воротам и обеими руками вцепилась в перекладину.

– Кон, так будет лучше, правда-правда. Все получится. Удача на нашей стороне, и сегодня это стало совершенно очевидно. Мы придумаем, что сказать дедушке, а завтра я уеду. Могу до среды остановиться в Ньюкасле – будет подозрительно выглядеть, если я не останусь встретиться с Жюли, – и могу еще приехать на дедушкин день рождения. А потом отправлюсь в Лондон. Я ведь всегда успею вернуться, если… если он заболеет или еще что-нибудь. – Снова не совладав с дрожью в голосе, я замолчала и перевела дух, но горло у меня сжалось, и вздох прозвучал больше похожим на всхлип. – Ты… я ведь тебе больше не нужна, Кон. Разве не понимаешь, что, если я уеду, из этого не выйдет ничего, кроме хорошего? Если я уеду прямо сейчас, то для дедушки это будет добивающий удар, правда? Он никогда мне ничего не оставит, даже денег. Ты получишь все, ты и Жюли.

Кон стремительно шагнул ко мне во тьме. Ладонь его тяжело накрыла мою руку и прижала к перекладине.

– Прекрати! – прикрикнул он. – У тебя истерика! Ты что, думать разучилась? Какая муха тебя сегодня укусила? Ты прекрасно знаешь, что все это вздор. Как по-твоему, что он спросит, если ты сейчас возьмешь и уедешь. Тогда, Боже, помоги нам обоим, и Лизе тоже.

– Не понимаю, как ему удастся выяснить…

– И еще одно. Ты не можешь привести никакого убедительного предлога для отъезда. Ты бы сама это поняла, если бы вела себя как разумное человеческое существо, а не истерическая девчонка.

– Я же сказала…

– Ох, не дури. – Он не скрывал злости и раздражения. – Когда ты вернулась сюда – я имею в виду Аннабель, – ты должна была понимать, что придется общаться со мной. И если ты за двадцать четыре часа вдруг приходишь к выводу, что не в силах больше меня выносить, то что остается думать мистеру Уинслоу? Он не дурак. Логичнее всего будет предположить, что я навязывался тебе, предпринял очередной заход, вздумал ворошить прошлое и расстроил тебя – да что угодно. И на этот раз, вполне возможно, ему не захочется меня прощать. Ну уж нет.

– Ой. Да, да, понимаю. Ну ладно, придумаем что-нибудь еще…

– Говорю же тебе, нет, никаких выдумок! Во-первых, мы еще так точно и не знаем насчет условий его завещания, не знаем даже, будет ли новое завещание вообще. И коли на то пошло, пусть ты права и завтра он вычеркнет тебя, но, думаешь, я этого хочу?

Я недоуменно уставилась в темноту рядом с собой.

– Что ты имеешь в виду?

– Моя милая, раздавленная угрызениями совести дурочка, неужели ты полагаешь, будто мне хочется, чтобы он разделил капитал на две доли, а не на три? Если ты останешься, я получу не только свою долю, но и твою. Если уйдешь – в лучшем случае половину, как и Жюли… Я говорю о деньгах. Чтобы вести ферму, нужны деньги. Все очень просто. – Рука его шевельнулась, крепче прижимая мою руку к перекладине. – Так что, дорогая, ты остаешься. Продолжишь играть роль раскаявшейся блудной дщери. И будешь играть ее по крайней мере до тех пор, пока не получишь законной доли денежек Аннабель. Ясно?

– Нет.

– Милая моя девочка, мне нарисовать это в виде детских комиксов? Я объяснил все как можно доходчивей. Да и в любом случае совершенно не важно, понимаешь ты или нет. Ты сделаешь, как я сказал.

– Нет.

Тишина.

– Я не имела в виду, что не понимаю, – дрожащим голосом выговорила я. – Я просто не хочу.

На миг мне показалось, будто молчание Кона прорвется вспышкой бешенства. Я физически чувствовала, как из руки его в мою руку переливается злость. Затем напряжение изменилось. Он устремил на меня пристальный взор, точно пытаясь сквозь мрак прочесть мои мысли.

– Ты пока еще не сообщила мне причину всего этого переполоха, – медленно промолвил он. – Давай сделаем это теперь… Итак? Что-то напугало тебя, и здорово напугало, верно? Нет, не лошади… что-то важное… И я дорого бы дал, чтобы знать, что именно…

Голос его полностью переменился. Гнев пропал, и на смену ему пришло что-то вроде любопытства, даже больше – расчет.

Глупо было испытывать внезапный приступ ужаса теперь, если уж и гнев его меня не устрашил, – но мне стало страшно.

– Да ничего меня не напугало, – торопливо возразила я. – Просто… Говорю же, у меня был ужасный день… прости, я… ох, не задавай мне больше вопросов, ну пожалуйста! Я так много сделала для тебя сегодня. Пойди же и ты мне навстречу. Я знаю, вдвоем мы что-нибудь придумаем, если только ты поможешь мне…

В первый раз я по собственной воле коснулась Кона – накрыла свободной рукой его ладонь, прижимавшую мою к перекладине.

Внезапно из-за верхушек деревьев на гладь молочного неба неторопливо выплыла луна, и тени деревьев протянулись к нам, твердые и синие, точно сталь, по омытой серебром траве.

Я ясно видела склоненное надо мной лицо Кона. Выражение его глаз оставалось сокрыто – лунный свет, искрясь, отражался от их круглой сверкающей поверхности, оставляя позади себя лишь тьму. Я снова резко осознала это его пугающее умение сосредоточиться на одной цели. Блестящие непроницаемые глаза пристально наблюдали за мной.

– Ты действительно этого хочешь? – наконец спросил Кон почти ласково. – Действительно хочешь все бросить и уехать?

– Да.

– Хорошо, радость моя. Будь по-твоему.

Наверное, я подпрыгнула. Кон улыбнулся.

– Ты хочешь сказать, что поможешь мне? – недоверчиво переспросила я. – Позволишь уйти – все бросить, а сам останешься только ждать и наблюдать… по-честному?

– Если ты этого хочешь. – Он помолчал и мягко добавил: – Вот прямо сейчас пойдем и расскажем твоему дедушке, что ты вовсе не Аннабель. Скажем ему, что ты Мэри Грей из Монреаля, предприимчивая самозванка, которой захотелось обрести в Старом Свете теплое местечко и обеспеченный годовой доход. Скажем ему, что мы втроем – Лиза, я и ты, – все, кому он верит, устроили против него заговор и весь день напролет потешались над ним. Не знаю, что там произошло между вами сегодня у него в комнате, но, сдается, он может принять случившееся довольно близко к сердцу, как по-твоему? Да, я почти уверен. И когда в конце этого долгого счастливого дня мы уверим его, что Аннабель, насколько мы знаем, мертвее мертвого уже пять лет… Понимаешь?

Лошади придвинулись ближе, пощипывая высокую траву. Сквозь свисающие ветви искрилась в набирающем силу лунном свете река. С другого берега тяжеловесно поднялась на крыло и полетела над водой цапля.

– Да. Понимаю, – наконец ответила я.

– Так я и думал.

– Не следовало мне вообще приезжать сюда.

– Но ты уже здесь. Заметь, с открытыми глазами, милая.

– Это убьет его, непременно убьет, да? Любая сцена… Я имею в виду, если мы теперь все ему скажем?

– Почти наверняка. Любой шок, любое внезапное эмоциональное потрясение, гнев или страх… Да, думаю, можно не сомневаться, это его убьет. А мы ведь не хотим, чтобы он умер… пока, правда?

– Кон!

Он засмеялся:

– Не волнуйся, милая, это не план действия. Я предложил это лишь для того, чтобы заставить тебя взглянуть на реальность.

– Ты хочешь сказать, чтобы запугать меня?

– Если угодно. Когда я чего-нибудь очень сильно хочу, знаешь ли, я это получаю. И не размениваюсь по мелочам.

– Знаю! – не думая, выпалила я. – Или считаешь, я не догадалась, что ты пытался убить Аннабель?

Длинная, бездыханная пауза. Наконец Кон выпрямился.

– Ну-ну. Сложила два и два – и получила пять? Что ж, продолжай пребывать в этой уверенности – легче будет держать тебя в узде… Итак, решено. Продолжаем действовать по плану, и ты, любовь моя, будешь вести себя, как тебе сказано. Так?

– Полагаю, что да.

Рука его все еще накрывала мою руку. Вторая приподняла мой подбородок навстречу лунному свету. Кон по-прежнему улыбался. Он походил на внезапно ставшее явью воплощение заветных грез любой школьницы.

Я отвернулась.

– Не надо таить на меня зла, солнышко. Я наговорил тебе кучу неприятных вещей, но… ты не хуже меня знаешь, что поставлено на карту, а иного выхода я не вижу. Не то чтобы я боялся, что ты вдруг подведешь меня в трудную минуту… Что-нибудь подобное должно было случиться, я ждал этого. Нервный срыв, ничего серьезного. Все это очень утомительно, и тебе более чем досталось для одного дня, верно? Так что просто забудем все, что только что произошло, хорошо? Утром ты будешь чувствовать себя чудесно. – Он погладил меня по щеке и негромко рассмеялся. – Видишь, как я был прав, выбрав порядочную девушку? Твоя совестливость дает мне небольшое преимущество в этом нашем взаимном шантаже, правда?

– Хорошо. У тебя нет совести, а у меня есть. Твое преимущество. А теперь пусти меня. Я устала.

– Одну минуту. Как ты думаешь, этот шантаж не приведет к еще одному поцелую?

– Нет. Я же сказала тебе сегодня…

– Пожалуйста.

– Кон, хватит с меня мелодрамы на один день. Не собираюсь доставлять тебе удовольствие, беспомощно вырываясь из твоих объятий или прочей ерундой. А теперь пусти меня и будем считать эту сцену законченной.

Он не пустил. Притянул меня ближе к себе и произнес голосом, тщательно рассчитанным на то, чтобы любая женщина в его руках превратилась в воск:

– Ну зачем нам тратить время на ссоры? Разве ты еще не поняла, что я схожу по тебе с ума? Схожу с ума.

– Насколько могу судить, – сухо откликнулась я, – у тебя весьма своеобразный способ доказывать это.

Рука его сжалась. Ага, подумала я с удовольствием, это подпортит тебе праздник. Но моя колкость не сумела окончательно выбить Кона из колеи. Он ухитрился выдавить смешок, мигом превративший эти слова в маленькую шутку, понятную только нам двоим, и притянул меня еще ближе. Голос его сладко забормотал у меня над левым ухом:

– В лунном свете твои волосы похожи на расплавленное серебро. Ей-богу, я просто…

– Кон, не надо! – Ну чем, кроме жестокости, могло объясняться это поведение? Я добавила с легким отчаянием: – Кон, я устала…

А потом пришло спасение – точно так же, как сам Кон спас меня днем. Серая кобылка, незаметно подбиравшаяся все ближе и ближе к воротам, вдруг подняла точеную голову и просунулась между нами, шумно вздыхая и продолжая жевать. Зеленая пена, пузырясь, поползла по груди белой рубашки Кона.

Он выругался и отпустил меня.

Кобылка прижалась ко мне головой. Пытаясь не смеяться, я погладила ее по лбу, другой рукой ласково обхватив дружескую морду и отворачивая ее от Кона.

– Не сердись, – слабо выговорила я. – Она… наверное, она приревновала.

Не отвечая, он шагнул прочь и нагнулся за инструментами и мотком проволоки.

– Пожалуйста, не сердись, Кон, – быстро произнесла я. – Прости, сегодня вечером я вела себя как дура – нервы, только и всего.

Он выпрямился и повернулся. Вид у него был вовсе не сердитый. С бесстрастным лицом он оглядел меня и кобылу.

– Похоже на то. Но явно виной тому не лошади.

– Ну конечно, – согласилась я, отталкивая лошадиную морду и отходя от ворот. – Я же тебе говорила, помнишь? А она и вправду ужасно славная, да?

Кон стоял, не спуская с меня глаз. Через несколько секунд он процедил сквозь зубы:

– Ну, пока ты не забываешься.

– О да, – устало сказала я. – Я не забываюсь.

С этими словами я повернулась прочь и оставила его стоять на дорожке с проволокой в руках.

Жюли появилась сонным знойным днем, как раз перед чаем. В воздухе витал запах сена, по канавам пенилась таволга. Отдаленный гул трактора сделался такой же неотъемлемой частью погожего дня, как жужжание пчел в розах. Я не замечала шум подъезжающего автомобиля, пока Лиза не подняла глаза над столом, за которым мы с ней нарезали и намазывали мужчинам бутерброды к чаю, и не сказала:

– У ворот остановилась машина. Наверное, Жюли. – Она закусила нижнюю губу. – Интересно, кто мог ее подвезти? Должно быть, Билл Фенвик встречал поезд.

Я с преувеличенной осторожностью положила нож. Лиза бросила на меня один из своих задумчивых, оценивающих взглядов.

– Я бы на вашем месте не волновалась. После всего остального это сущий пустяк.

– Я и не волнуюсь.

Она еще несколько секунд взирала на меня, а потом кивнула с характерной для нее натянутой улыбочкой. За два дня, проведенные мной в Уайтскаре, Лиза, казалось, полностью справилась с первым приступом странной нервозности. И в самом деле, она последовала моему совету столь буквально, что иной раз я задумывалась, правда совсем мимолетно, уж не убедила ли она себя в том, что я действительно Аннабель. Во всяком случае, похоже, общалась она со мной совершенно искренне – своеобразная форма защиты с ее стороны.

– Пойду встречу, – сказала она. – Вы пойдете?

– Лучше сначала вы. Идите вперед.

Я последовала за ней по каменному коридору к задней двери и, когда Лиза вышла на солнце, остановилась там в тени.

Жюли сидела за рулем в открытой машине – видавшей виды развалине, должно быть почти ее ровеснице, вручную отлакированной грязновато-черной эмалью и с излишней щедростью – по крайней мере, такое впечатление складывалось с первого взгляда – украшенной ослепительным хромом различных новейших приспособлений сомнительного назначения. Моя кузина без малейшего успеха дергала за тормоз, пока автомобиль не проехал еще как минимум четыре ярда, а потом, не позаботившись даже выключить мотор, пулей выскочила наружу.

– Лиза! Силы небесные! Потрясающая поездка! До чего же здорово все-таки добраться и… ой-ой, пахнет тостиками. Как дедушка? Она приехала? Дорогая, надеюсь, ты не против, что я привезла Дональда? Это его машина, и он не позволил бы мне вести самой, потому что говорит, я худший водитель в мире, но в конце концов ему все же пришлось, потому что я же не стала бы сама вылезать и открывать все эти ворота. Я пригласила его остаться, надеюсь, ты не против? Можно устроить его в старой детской, и я сама все-все приготовлю. Она приехала?

На ней были белая блузка и синяя юбка, туго затянутая на тоненькой талии широким кожаным светло-коричневым поясом. Простота этого наряда отнюдь не скрывала его немалую цену. Светлые и густые волосы девушки сияли на солнце, как лен, а глаза были серо-зелеными и прозрачными, как вода. Лицо ее покрывал ровный золотистый загар, такой же янтарный, как на обнаженных руках и ногах. Тяжелый золотой браслет подчеркивал хрупкость тонкого запястья.

Она, смеясь, схватила Лизу за обе руки, но, как я обратила внимание, целовать не стала. Бурный восторг приветствия предназначался не столько для Лизы лично, сколько объяснялся характером самой Жюли, ее бьющей во все стороны жизнерадостностью. Это как переливающийся фонтан. Если стоять близко к нему, до тебя долетают сверкающие брызги.

Наконец Жюли выпустила руки Лизы и в вихре развевающейся синей юбки развернулась к мужчине, которого с первого взгляда я не заметила. Он закрывал ворота за машиной и, прежде чем откликнуться на ликующий возглас Жюли: «Дональд! Иди скорей, познакомься с Лизой!», – подошел туда, где всем своим хромом сияла на солнце вибрирующая от невыключенного мотора машина, отключил зажигание, вынул ключ, положил его в карман и наконец приблизился со слегка неуверенным видом, разительно контрастировавшим с кипучим энтузиазмом Жюли.

Потом я узнала, что Дональду Ситону двадцать семь лет, однако он казался старше из-за того серьезного, замкнутого выражения, какое занятия наукой порой накладывают на природную застенчивость шотландца. Вытянутое лицо с высокими скулами, глубоко посаженные под нечетко очерченными бровями глаза – какого-то неопределенного орехового оттенка, который мог делаться то тусклым, то ослепительным в зависимости от настроения. Собственно-то говоря, только эти глаза и давали понять, что Дональд Ситон бывает в разном настроении. Лицо его редко теряло обычную серьезную настороженность – разве что изредка расцветало необыкновенно привлекательной улыбкой. Густые прямые волосы отказывались повиноваться расческе и топорщились во все стороны темно-каштановой копной, на солнце отливая рыжим. Старая-престарая одежда ныне находилась в плачевном состоянии, хотя даже в самом славном прошлом никогда не была «приличной». Она чем-то напомнила мне его машину – правда, не столь разукрашена. Сразу было видно, что он из тех, кого даже самые умеренные признали бы «чуток из ряда вон». Он производил впечатление умного и мягкого человека, но игривого не более, чем скалы Гибралтара. Самый поразительный контраст с Жюли.

Она тем временем все так же воодушевленно тараторила:

– Лиза, это Дональд, Дональд Ситон. Милый, это Лиза Дермотт, я тебе рассказывала, вроде как кузина, и она изумительно готовит, ты и не представляешь! Лиза, ему можно остаться, правда ведь? А куда ты поселила ее?

– Разумеется, можно, – подтвердила Лиза, хотя со слегка ошеломленным видом. – Как поживаете? Вы действительно везли Жюли от самого Лондона? Должно быть, вы оба очень устали, но вы приехали как раз к чаю. Мистер… Ситон, правильно?..

– Разве дедушка тебе ничего не говорил? – вскричала Жюли. – Ну да, а он-то еще всегда называет меня пустоголовой! Я же сказала ему по телефону, что меня привезет Дональд! Да ведь в том-то все и дело, я поэтому и приехала сейчас, а не в августе – точнее, почти и поэтому тоже. Дональд страшно большой дока в римских развалинах, или как там это еще называется, и приехал работать в Западном Вудберне, где есть римский лагерь…

– Укрепления, – поправил мистер Ситон.

– Ну укрепления, разве это не одно и то же? Во всяком случае, – продолжала тараторить Жюли, – я и решила, что если приеду сейчас, то буду здесь в то же время, что и он, а заодно как раз попаду на день рождения, о котором говорил дедушка, да и потом, вообще, июнь чудесный месяц, а в августе всегда сплошные дожди. Она приехала?

На миг не слишком-то выразительное лицо Лизы стало полем сражения самых различных эмоций. Я могла прочесть на нем облегчение от того, как легко и весело Жюли объяснила свой приезд в Уайтскар и на день рождения; жадное любопытство и догадки насчет Дональда; беспокойство из-за предстоявшей встречи Жюли со мной; чисто житейское смущение хозяйки, на которую нежданно-негаданно свалился еще один гость, и быстрый, самодовольный подсчет, что она вполне справится, как справляется со всеми остальными хозяйственными проблемами. Кроме того – я заметила, как Лиза оценивала улыбку, брошенную Жюли на Дональда, – это неожиданное появление могло обернуться немалой выгодой.

– Ну разумеется, мы без труда сможем устроить вас, – произнесла она с несвойственной ей теплотой. – Нет-нет, ровным счетом ничего страшного, у нас всегда найдется место, и любой друг Жюли…

– Вы очень добры, но, честно говоря, я и не имел в мыслях кого-нибудь затруднять. – Несмотря на невыразительность, голос мистера Ситона звучал вполне решительно и определенно. – Я уже объяснял Жюли, что должен жить рядом с работой. Когда приедут студенты, обоснуюсь прямо на месте, а пока ночь-другую прекрасно обойдусь гостиницей.

– Ну хорошо, – согласилась Лиза, – раз вы уже все решили… Но вы, конечно, останетесь к чаю?

– Большое спасибо. С удовольствием.

– Но это же глупо! – воскликнула Жюли. – Дональд, я ведь тебе говорила, гораздо лучше остаться здесь. Ради бога, незачем отказываться из вежливости только потому, что дедушка забыл предупредить Лизу о твоем приезде! Собственно говоря, может, это я сама забыла предупредить дедушку, но я так разволновалась из-за Аннабель, а было всего-навсего три минуты, а это с телефона у меня дома, а ты же знаешь, дедушка терпеть не может, когда приходит большой счет. Во всяком случае, Дональд, милый, ты ведь никак не можешь жить в Западном Вудберне, это распоследнее место, и я видела этот ваш участок, там же полно коров! И тебе ведь потребуется время от времени сбегать от этих твоих скучных старых римлян, так что, разумеется, ты остаешься здесь. Ну вот, улажено. Лиза, я этого больше ни секунды не вынесу. Где она?

Я неподвижно стояла в тенях коридора. Но в долю секунды перед тем, как Жюли повернулась, Дональд вдруг посмотрел мимо ее плеча и увидел меня. Я была готова к удивлению, даже шоку, когда меня узнают те, кто когда-то знал Аннабель, но неприкрытое изумление в глазах Дональда Ситона заставило меня вздрогнуть. Лишь через долю секунды я осознала, что в его глазах была призраком Жюли. Выражение это мигом исчезло из его глаз, но мне стало интересно, что же он увидел: Жюли, ставшую старше, чуть худее, не то чтобы увядшую – это было бы совсем нелепо, – но, уж верно, слегка потускневшую? Восемь лет сухим комком стояли у меня в горле, как пыль.

Жюли тоже увидела меня. Глаза ее расширились, в них вспыхнуло то же выражение.

Я шагнула на солнечный свет.

– Аннабель!

На миг девушка застыла, словно разрываясь между радостью и каким-то еще чувством. Казалось, миг этот растянулся на целую вечность, как волна, прежде чем разбиться о берег. Лиза ошиблась, подумала я, самое худшее еще впереди – я не вынесу, если Жюли ненавидит меня, а – видит Бог – у нее есть на то полное право.

– Аннабель, дорогая! – завопила она и ринулась мне в объятия с жаркими поцелуями.

Разбившаяся волна захлестнула меня, соленые капли дрожали и жгли мне глаза. Жюли смеялась, тормошила меня, то прижимая к себе, то отталкивая, и без умолку трещала – и мгновение это скользнуло прочь со всеми прочими мгновениями и скрылось.

– Аннабель, ах ты, бесенок, как ты могла, это было так ужасно, нам всем было так плохо. Ох, я бы тебя просто убила, ей-богу, убила бы. До чего же я рада, что ты не умерла и я могу все тебе высказать. Это хуже всего, когда кто-то умирает и уже все… О боже, я не плачу, наверное, это слезы радости, во всех книжках пишут, будто они льются как ненормальные, только я никогда не верила… Ой, это потрясающе, в самом деле потрясающе! Ты вернулась! – Она встряхнула меня. – Только скажи что-нибудь, дорогая, ради бога, а не то я решу, что ты призрак!

Я заметила, что Дональд отвернулся, тактично разглядывая стену амбара. Поскольку та была сделана из рифленого железа, то вряд ли могла являть собой поле захватывающего исследования для археолога, однако Дональда она, похоже, всецело заворожила. Лиза отошла на несколько шагов в сторону за спину Жюли, но без стеснения уставилась на нас.

Чувствуя внезапную беспомощность, я поглядела на Жюли. В конце-то концов, что тут можно сказать?

Я откашлялась, неуверенно улыбнулась и произнесла то единственное, что пришло мне в голову:

– Ты… ты выросла.

– Да уж, наверное, – ошарашенно ответила Жюли.

Тут мы обе засмеялись – возможно, слегка высоковато и натянуто. Я видела, как Лиза смотрит на меня, чуть-чуть приоткрыв рот. До меня вдруг дошло, что она ошеломлена и испугана неловкостью, с которой я разыгрываю эту сцену, – неловкостью тем более ощутимой, что Лиза видела, как я обошлась с дедушкой. Мне стало смешно, насколько это было возможно в такой момент. Чего, интересно, она от меня ждала? Светской болтовни? Моя роль в этой сцене была гораздо убедительней, чем ей казалось.

В следующую секунду, как ни сверхъестественно, Жюли подтвердила мою мысль:

– Знаешь, ну не глупо ли? Я уже замечала раньше, когда встречаешься с кем-нибудь, кого очень давно не видел. Ждешь и ждешь, ждешь и ждешь, как ненормальный, а потом, когда дождешься и поздороваешься, больше и сказать-то нечего. Все это приходит после, все эти «где была, как поживала?». А сначала просто довольно того, что ты здесь. Понимаешь, правда?

– Ну разумеется. Я просто благодарю Небеса, что и ты тоже. Я… мне и самой ничего не приходит в голову. – Я улыбнулась сперва ей, а потом Дональду, теперь торжественно маячившему на окраинах разговора. – Впрочем, во мне еще достаточно от настоящей англичанки, чтобы считать чай лекарством от любого кризиса. Может, пойдем, выпьем чаю? Здравствуйте, мистер Ситон.

– О господи, прости, – спохватилась Жюли и торопливо представила нас друг другу. – Только ради бога, зови его Дональдом, его все так зовут, по крайней мере все, кто ему нравится, а кто ему не нравится, с теми он и вовсе не разговаривает, так что выходит то же самое.

Я засмеялась, пожимая ему руку.

– Похоже, отличная тактика.

– Зато работает, – сказал Дональд.

– О, – подтвердила Жюли у моего локтя. – У Дональда вообще весьма своеобразный метод пробираться по жизни с минимумом неудобств для себя лично.

Я быстро поглядела на девушку. Ничего в выражении лица Дональда не показывало, не задумывалась ли эта реплика как шпилька в его адрес. Ничто в выражении Жюли – тоже. Она выглядела очень хорошенькой, веселой и смеялась над ним.

– А где дедушка? – Она порывисто схватила меня под руку. – Надеюсь, не в поле, в такую-то погоду. Слишком жарко.

– Он лежит. Он теперь каждый день отдыхает перед чаем.

– Правда? Ему приходится?

Лиза, образно выражаясь, подобрала Дональда и, под обычное светское бормотание про мытье рук перед чаем, конвоировала его впереди нас к дому.

– Всего лишь меры предосторожности, – ответила я. – Ему приходится вести себя осмотрительно. Если он будет перетруждаться или волноваться, ему грозит новый удар. Ты поласковей с ним, Жюли. Думаю, мое возвращение стало для него сильным потрясением, но он справился с ним на удивление хорошо.

– А Кон?

Взгляд исподлобья был до жути проницательным.

– Он тоже воспринял все очень хорошо, – беззаботно ответила я, не в первый раз гадая, что знала одиннадцатилетняя Жюли про исчезновение своей кузины. – Сама его увидишь чуть-чуть попозже. Думается, он будет пить чай в поле вместе с работниками.

– Ты собираешься это взять? Тогда я тебе помогу, если хочешь, а еще лучше попросим Дональда все отнести – судя по твоему виду, тебе не стоит таскать тяжести по жаре. Что, скажи на милость, ты с собой сотворила, такая худенькая, а прежде у тебя была сногсшибательная фигура, по крайней мере, мне так казалось, хотя это ничего не значит, поскольку в одиннадцать моим идеалом был архангел Гавриил, а у него вряд ли приходится ожидать особенной фигуры, правда?

– Жюли! По крайней мере, в одиннадцать лет ты не молола столько ерунды с такой скоростью, или, во всяком случае, я этого не помню! Где ты этому научилась?

Жюли засмеялась:

– У Дональда.

– Не верю!

– Ну, он говорит только самое необходимое, так что мне приходится болтать за двоих. А в результате половина – сплошная чушь, зато молчание Дональда на сто процентов солидно. Или лучше сказать, на двести процентов? Вечно я путаю.

– Ясно.

– И потом еще ты.

– Я?

– Ну да. Никто не умел так здорово молоть чушь, как ты. Все эти истории, что ты рассказывала. Я их до сих пор помню, и, что самое смешное, многие из них казались куда более реальными, чем ты сама, или, во всяком случае, мне они казались самой реальной частью тебя.

– Возможно, так оно и было.

Мы шли к дому. Жюли бросила на меня быстрый взгляд и ущипнула за руку.

– Когда у тебя такой вид, у меня просто сердце разрывается.

– Не понимаю почему.

– Потому что вид у тебя несчастный, вот почему. Ты ведь на самом деле совсем не улыбаешься. Это просто видимость. Так на тебя не похоже… я хочу сказать, раньше ты такой не была.

– Я имела в виду, не понимаю, с какой стати тебе волноваться о моих чувствах?

– В самом деле?

– Да. С чего тебе волноваться обо мне? Я ведь бросила вас без зазрения совести. А теперь вернулась, как призрак, чтобы тревожить сны. С чего тебе переживать за меня?

Широко распахнутые серо-зеленые глаза смотрели честно и открыто, как у ребенка.

– Ну разумеется, потому что я люблю тебя, – просто ответила Жюли.

После сияния солнца в коридоре казалось тускло и темно. Я была этому рада.

– Больше, чем архангела Гавриила? – спросила я довольно легким тоном.

Жюли засмеялась.

– О, он слетел с верхней строки много лет назад. Гораздо больше.

Этим вечером мы с Жюли вместе отправились на прогулку. Лиза проводила нас глазами до двери, но ничего не сказала. Дональд, не изменяя своего решения, почти сразу после чая уехал в Западный Вудберн. Дедушка, которого, как мне кажется, жара утомляла более, чем он был готов признать, отправился спать пораньше. Кон больше не появлялся. Без сомнения, его следовало ждать к ужину лишь совсем поздно, когда стемнеет.

Рев трактора до самых сумерек рокотал в ночной тишине.

Хотя казалось вполне естественным совершить с Жюли паломничество к кобылке на лугу, но мне этот маршрут уже изрядно поднадоел. Мы прошли другой дорогой: через сад к калитке и дальше вдоль реки в сторону Уэст-лоджа.

В неярком вечернем свете чудилось, что расточавшие тяжелый аромат ряды живой изгороди сплошь усыпаны цветами. Высоко над головой носились стрижи. Тоненький щебет волновал и будоражил, как все звуки, которые скорее чувствуешь, чем слышишь: вой серых тюленей, писк летучих мышей, стоны буревестников над пустынными утесами на краю моря.

Теперь, когда мы остались наедине, нам было до смешного мало что сказать друг другу. Жюли была искренна, когда заявила, что самые главные вещи в жизни не нуждаются в обсуждении. Наверное, воскресение из мертвых обожаемой кузины для нее входило в число этих не подвергающихся обсуждению вещей. Ни словом, ни взглядом она не выдала размышлений о том, как мое появление отразится на ее видах на будущее. Возможно, пока это еще не приходило ей в голову… но скоро придет, должно прийти. Не ей, так Дональду.

Мы заполняли восьмилетнюю брешь – я совершенно искренними воспоминаниями о жизни в Канаде, а Жюли живым и (от души надеюсь) весьма вольным описанием лет, что она провела в отделе радиопостановок на Би-би-си.

– …Нет, честно, Аннабель, это святая правда. Каждое слово. Истинно, как Благовещение.

– Что-то не верится. Похоже, ты просто не знаешь значения слова «Благовещение».

– Благая весть.

– Боже!

– Так и думала, что ты будешь потрясена, – самодовольно заметила Жюли.

– Полагаю, ты набралась этого от Дональда?

– Всего хорошего?.. Да, наверное.

Голос у нее заметно увял. Я поглядела на девушку и бросила пробный шар:

– Он очень славный.

– Да-да, я знаю, – без малейшего энтузиазма согласилась Жюли.

Сорвав сухой стебелек прошлогодней полыни, она бесцельно стегала на ходу лютики, тянувшиеся вдоль дорожки, где мы шли.

– Не обращай внимания на миссис Бейтс. Свадьбы и похороны для нее – хлеб насущный.

– Знаю. И не обращаю. Пусть себе приходит к каким угодно выводам.

– Вот и ограда. Пойдем дальше?

– Нет. Давай поищем, где можно сесть.

– Приступки вполне сойдут. Там сухо.

Мы вскарабкались на приступки у изгороди и бок о бок уселись на широкой перекладине, спиной к дому. Стоял очередной тихий вечер, деревья у края луга недвижно замерли в сумеречном воздухе. Справа от нас тропинка отходила от реки, а здесь вдоль нее тянулись плакучие ивы, распустив по воде длинные кудри.

– Знаешь, – снова начала я, – боюсь, я тоже пришла к определенным выводам. И надеялась, что они справедливы.

– Ты о чем?

Я засмеялась:

– Я с первого же взгляда просто влюбилась в твоего Дональда.

Ее лицо на мгновение вспыхнуло.

– Никто не устоит. Я вот тоже. Он такой… такой лапочка. Даже когда я с ним скверно себя веду, ну как сегодня, он все равно такой же. Он – ох, он такой надежный!.. – Она закончила тоном, в котором звучало более уныния, чем пылких чувств: – И я его просто обожаю, правда-правда.

– Тогда в чем же дело?

– Не знаю.

Я не торопила ее. Жюли вытянула ногу вперед и внимательно разглядывала сандалию.

– Это правда. Я хочу выйти за него замуж. По большей части мне ничего так не хочется, как выйти за него и побыстрее. Но иногда, внезапно… – Короткая пауза. – На самом деле он еще меня не звал.

Я улыбнулась:

– Ну, у вас целых три недели впереди.

– Да. – Она наморщила лоб и вздохнула. – Ох, Аннабель, это такая докука, правда? Если бы кто-нибудь мог сказать подобно тому, как они пишут в книжках, но когда все происходит на самом деле, это совсем по-другому. Я имею в виду…

– По-моему, тебе не стоит так уж сильно переживать. В конце концов, у тебя еще уйма времени. Тебе всего девятнадцать.

– Я знаю.

Очередной вздох и унылое молчание.

Спустя минуту я снова заговорила:

– Может, ты предпочла бы поговорить о чем-нибудь другом? Ты вовсе не обязана мне ничего рассказывать, если не хочешь.

– Да нет же, еще как хочу. Мне ужасно хотелось с тобой повидаться еще и по этой причине. Понимаешь, я думала, ты разберешься.

– Моя дорогая, – беспомощно промолвила я.

– Ох, я понимаю, ты его еще не знаешь. Но когда узнаешь…

– Я не то имела в виду. Я хочу сказать, почему ты так свято уверена, что я смогу тебе помочь? Ты же знаешь, как я и у себя-то в жизни все запутала.

Наверное, я ждала в ответ обычный и чисто автоматический отклик, каких-нибудь великодушных возражений – однако ничуть не бывало.

– В том-то и дело, – немедленно отозвалась Жюли. – Те, у кого все всегда идет себе заведенным порядком – они, ну, они не становятся мудрее. И у них никогда не хватает времени подумать, что делает жизнь с другими людьми. А вот если ты сам страдал, то как раз можешь себе представить и как другие страдали. Становишься восприимчивей. Мне всегда казалось, что это единственная польза, которую приносит боль. Говорят, надо, мол, радоваться страданиям, ибо они возвышают душу, – чепуха. Надо всегда, если можешь, избегать боли и страданий, как болезни… но если уж приходится переносить несчастья, пусть они хотя бы делают тебя добрее. Это ведь самое главное – доброта, правда?

– Жюли, даже не знаю. Я и сама для себя-то еще не разобралась с такими понятиями. Получается, когда идет дождь – верю в одно, а когда светит солнце – совсем в другое. Но, может, ты и права. В конце концов, самое худшее – это жестокость, так что, наверное, самое лучшее – это доброта. Как обо всем этом задумаешься, годится на все случаи жизни, да? Один из основных долгов каждого по отношению к ближнему своему.

– А остальные какие?

– Дорогая моя, я не претендую даже на то, что представляю толком, что такое долг. Придется выполнять хотя бы долг по отношению к ближнему своему. Быть может, это мне зачтется.

Жюли рассеянно потянулась сорвать еще не отцветшую кисточку боярышника. Молочные соцветия свисали пышной гроздью, до меня доносился густой усыпляющий аромат. Девушка беспокойно вертела стебелек в руках, головки цветов качались и крутились, как на крошечной карусели. Сейчас Жюли выглядела очень юной и неуверенной – и, похоже, находилась на грани того, чтобы сделать какое-то признание.

– Жюли, – заговорила я почти нервно.

– Да?

Казалось, она полностью сосредоточилась на колышущихся цветах.

– Жюли… не расспрашивай меня сейчас ни о чем, ну… словом, просто некоторое время помалкивай насчет ваших с Дональдом отношений, ладно? Я имею в виду, если люди склонны делать всякие скоропалительные выводы, как Бетси, то пусть себе делают.

Цветы прекратили вращаться. Жюли вскинула голову. В широко распахнутых глазах застыло изумление.

– Боже праведный, почему?

– Прости. Не могу объяснить. Но если ты действительно решила поймать Дональда на слове, едва он сделает тебе предложение – а если ты не вынудишь его к этому за ближайшие три недели, я умываю руки, – в общем, ссорься с ним, сколько душе угодно, наедине, но не показывай посторонним, что у тебя имеются какие-то сомнения.

– Солнышко! – К несказанному моему облегчению, Жюли не обиделась, а развеселилась. – Это просто благой совет тетушки Агаты молодым и неопытным девицам или, говоря про посторонних, ты и в самом деле имела в виду что-то конкретное?

Я замялась. Мне кажется, в этот момент я чуть было не выложила Жюли всю историю. Но все же только и сказала:

– Можешь считать, что я насчет дедушки. Кажется, недавний удар его слегка напугал, и он теперь нервничает насчет будущего – нашего будущего.

Собеседница бросила на меня удивительно взрослый и умудренный взгляд.

– Ты имеешь в виду – моего будущего, раз ты теперь вернулась домой?

– Да. Ты ведь знаешь, каковы люди этого поколения, считают, что нет ничего важнее брака… Знаю, ты еще слишком молода, но… но я уверена, ему приятно думать, что ты связала свою жизнь с кем-нибудь вроде Дональда. Наверняка он ему понравился. Так что не надо раскачивать лодку, пока ты здесь.

– Раскачивать лодку? Мистер Исаак и все в том же роде? – Она вдруг расхохоталась. – Так и думала, тут что-то кроется! Только ты уж не начинай тревожиться на мой счет, Аннабель, силы небесные, все, чего я хочу, – это самой разбираться со своей жизнью, и я думаю, это включает Дональда! – Она накрыла ладонью мою руку на перекладине. – Только ты больше не уезжай. Обещаешь?

Я промолчала, но она приняла молчание за согласие, потому что тихонько стиснула мою руку, а потом отпустила ее и жизнерадостно добавила:

– Ну ладно, не стану раскачивать лодку. Все бури и шторма моей любовной жизни будут – бушевать? проходить? иметь место? – в римском лагере.

– В укреплениях.

– О господи, да, мне необходимо научиться соблюдать корректность, когда речь идет о самом важном в жизни. Укрепления. Послушай, а вон тот жеребенок мистера Форреста – вон там, как тень. А с виду такой смирный. Тебе нравится, как все кругом только и знают, что покачивать головами и приговаривать, что «такого объездить сложно».

– Нравится. Но, думаю, это чистая правда. У всех жеребят от Блонди та еще репутация.

– Правда?

– А ты не знала? И дедушка сказал мне, что малыш еще и от Эвереста.

– От Эвереста? А, понимаю, ты имеешь в виду, так зовут его отца?

– Да, предка. Ты его не помнишь? Такой красивый, как все из «выводка старого Маунтина».

Втайне забавляясь, я покосилась на Жюли. Похоже, Кон был прав – это не было ее métier[54]. Ровно то же счастливое невежественное равнодушие она продемонстрировала после чая в гостиной, когда разговор зашел о делах Уайтскара. Дедушка обратил на это внимание – я видела, как он на нее поглядывает. И Кон тоже. А теперь она недвусмысленно дала понять, что прекрасно осознает, что мое появление лишает ее места здесь. Но также дала понять, что ей все равно. И она не просто старалась облегчить мне жизнь – я уверена, ей и правда было все равно. Для нее Уайтскар всегда был лишь местом, где можно провести каникулы, не более того. Меня охватило облегчение, и не только потому, что стало легче на душе, но и потому, что теперь Кон не должен был таить на Жюли зла. Какого зла или какую форму зло это могло принять – я не позволяла себе даже гадать.

Жюли прижимала цветы к лицу, разглядывая Роуэна с неприкрытым восхищением полной невежды.

– Просто прелесть, правда? – мечтательно заметила она. – Совсем как в романе. И поле пахнет божественно. Пегас в елисейских полях. У него должны быть ясли из халцедона и жемчужная уздечка.

– Ты хоть отдаленно представляешь себе, что такое халцедон?

– Ничуточки. Зато звучит изумительно. А ты представляешь? Наверное, что-то вроде мрамора с золотыми и огненными прожилками. А на самом деле?

– Больше всего похоже на мыло. Такое же крупное разочарование, как с яшмой. Согласно откровению Иоанна Богослова, из нее сложены ворота рая, но на самом деле она больше всего похожа на…

– Нет-нет, не рассказывай! Дай уж мне сохранить мои яшмовые ворота такими, как я всегда их видела! Это все с тобой Штаты сотворили? Имей сердце, а? И признай, что у него должны быть хотя бы ясли из золота, пламени, кедра и бирюзы.

– О да, – улыбнулась я, – это я за ним признаю.

Молодой конь мерно щипал траву близ живой изгороди, где ровную стену боярышника прорезал высокий куст калины. Лоснящиеся бока коня задевали белые соцветия, а лунное сияние, пробиваясь сквозь листву, испещрило гладкую шкуру пятнышками света, что скользили по перекатывающимся мускулам. Внезапно он поднял голову и взглянул на нас – и глаза его вспыхнули лунными искрами.

Он тихонько фыркнул в знак приветствия, раздувая ноздри. Несколько секунд он нерешительно смотрел на нас, словно собираясь подойти, но потом снова нагнул голову к траве.

– А я думала, подойдет, – еле выдохнула Жюли. – Они все тебя любят, правда? Ты поможешь его укротить? Джонни Рудд говорит, он сущий дьявол, никого не подпускает к своему стойлу, а в поле его поймать просто невозможно.

– Похоже, полезное в хозяйстве животное, – заметила я.

Кузина засмеялась:

– Разве можно так о Пегасе! Ты же не станешь отрицать, что он красавец.

– Нет, не стану, тут он не подкачал. А какой масти он днем?

– Гнедой с рыжим отливом, светлая грива и хвост. Его зовут Роуэн. Ты не хочешь с ним поговорить?

– Нет. Сегодня у меня не самый лучший вечер для околдовывания диких жеребцов.

– Ужасно жаль, что пришлось расстаться со всеми лошадьми. Вот, наверное, было плохо мистеру Форресту – хотя, думаю, учитывая все остальное, это уже стало лишь последней соломинкой.

– Да.

Настала короткая пауза. Потом Жюли сказала, как-то отрывисто, хоть и тихо, не отводя глаз от коня:

– Знаешь, со мной ты можешь не притворяться. Я все знаю.

Окутанные сумраком деревья, тени боярышника, призрак пасущегося коня – все на миг слилось в одно неясное пятно у меня перед глазами. Я промолчала.

– Я… я просто решила, надо сказать тебе, что я знаю, – продолжала Жюли. – Я с самого начала знала. А ты… ты с ним еще не говорила?

Владеющее моим разумом смятение вновь взметнулось и обрело другую форму.

– Еще… – пробормотала я. – Что ты имеешь в виду? С кем я должна была говорить?

– С мистером Форрестом, разумеется.

Снова молчание. Я не могла бы заговорить, даже если бы и попыталась. Но не успела я подобрать слова, как Жюли снова посмотрела на меня – бегло и исподлобья – и сказала, как примерный ребенок, признающийся в чем-то, за что его могут наказать:

– Прости. Но я хотела тебе сказать, что я с самого начала все знала. Я знала, что вы с мистером Форрестом любите друг друга.

– О боже ты мой, – вырвалось у меня.

– Прости, – повторила она с каким-то отчаянием. – Наверное, мне не следовало признаваться, что я знаю. Но я хотела, чтобы ты знала. На случай, если вдруг возникнут проблемы… или еще что-нибудь. Понимаешь, я на твоей стороне. С самого начала.

– Жюли…

– Только не думай, я не шпионила. Просто иногда видела вас вместе, а ведь когда рядом крутится одиннадцатилетний ребенок, на него редко обращают внимание. А я тогда провела тут на каникулах всю весну и лето и знала, что вы оставляете друг другу письма в том увитом плющом дереве рядом со старыми воротами Холла. Мне казалось – чудо как романтично. Теперь-то я понимаю, как это должно было быть ужасно. В смысле, для тебя. Ты ведь тогда была младше, чем я сейчас.

Я со всех сил ухватилась обеими руками за перекладину.

– Жюли… ты… мы… я не…

– Ой, да я знаю, что между вами не было ничего дурного. Я имею в виду, по-настоящему дурного…

Пусть продолжает, думала я, пусть расскажет мне все, что видела, все, что знала. В худшем случае она могла бы припомнить только то, что тенью маячило за границей романтики. Романтики? Адам Форрест? Кон? Два имени горели предо мной, точно их выжгли на перекладине перелаза…

– Ты ничего не могла поделать. Когда влюбляешься, тут уж никто ничего не поделает. – Жюли преподнесла сие обветшалое клише так, словно это была универсальная панацея, все еще запечатанная и сверкающая полиэтиленом. – Дальнейшие действия – вот что важно. Я именно то и подразумевала, когда сказала, что знаю, что ты пережила трудные времена. То есть я имею в виду, коли уж влюбишься в женатого человека, так совершенно ничего нельзя предпринять, правда?

Похоже, для Жюли влюбиться было событием столь же понятным и неподвластным собственной воле, как заразиться во время эпидемии. А то, что наступает такой момент, когда воля сознательно отступает и дает желанию зеленый свет, было для моей юной кузины так же незнакомо, как и знание, что, не сдайся воля, желание свернуло бы в сторону и жизнь в конце концов снова потекла бы тихо и мирно.

– Можно только взять и уйти, – продолжала Жюли. – Вот и все, что тут поделаешь. Я знала, почему ты сбежала, и считала, что это чудесно с твоей стороны. Знаешь, я столько плакала.

– Вот уж незачем было, – произнесла я сухим, закаменелым тоном.

Жюли хихикнула:

– О, для меня в том возрасте все это было вовсе не трагедией. Печально, да, но и прекрасно, как в волшебной сказке. Лежа в постели, я постоянно придумывала счастливый конец, только ни один из них не мог сбыться, потому что это означало бы, что она – я имею в виду, его жена – должна умереть. А какой бы жуткой она ни была, всегда ведь чистой воды надувательство, когда в романах убивают персонаж, который мешает счастливому концу. И наверное, в те дни для меня все это было больше как в книге, чем как то, что реально произошло с людьми, которых я знаю. Очень тебе тогда было плохо, да?

– Да.

– Я вот с тех пор иногда задумываюсь, – сказала Жюли, – не взваливает ли жизнь на всех нас слишком уж много. Как подумаешь… ну ладно, пустяки. Ты не сердишься, что я тебе сказала? Мне хотелось, чтобы ты знала, что мне известно… Вот и все. Если хочешь, не будем больше об этом говорить.

– Не важно. Все прошло.

Она посмотрела на меня почти шокированно:

– Прошло?

– О боже, Жюли, за кого ты меня принимаешь? Нельзя вырвать из жизненной канвы здоровенный кусок, а потом рассчитывать, что вся картина останется неизменной, пока не вздумается прийти и закончить ее. Нельзя вернуться назад прямо на то место, с которого ушел. Да и не хочется. Ну разумеется, все прошло!

– А я думала…

– Неужели ты всерьез полагаешь, – начала я и сама услышала, как звенит мой голос от волнения, – что мне хотя бы на секунду пришло в голову вернуться, знай я наверняка, что он еще здесь?

– Так ты не знала?

– Конечно не знала! Я была совершенно уверена, что его нет, не то ни за что не приехала бы, разве что совсем ненадолго, просто повидаться с дедушкой и уладить кое-какие вопросы. Но остаться здесь… Нет.

– Но… – Голос у нее звучал разочарованно, как у ребенка. – Но разве теперь все не уладилось? Я имею в виду, раз уж ты приехала, а он уже здесь, и…

Фраза оборвалась.

– Ты имеешь в виду, раз уж Кристал Форрест умерла? – напрямик спросила я.

Жюли сдавленно ахнула.

– Ну… да.

Я засмеялась:

– Бедняжка Жюли. Вот он, твой счастливый конец. Мне очень жаль.

– Аннабель…

– Забудь об этом, дорогая. Сделай мне одолжение, забудь. И напомни мне как-нибудь поблагодарить тебя за то, что ты все забыла, общаясь с Коном и остальными. Мне бы страшно не хотелось, чтобы они узнали. У Кона имелись свои… теории, отчего я уехала.

Голос ее вдруг стал совсем взрослым и любопытным:

– А ты недолюбливаешь Кона. Почему?

– Бог его знает. И «недолюбливаю» – неподходящее слово. Скажем, я ему не доверяю. Жюли…

– Мм?

– А что именно тебе известно про меня и… про меня и Адама?

– Только то, что я сказала. Я знала, что вы встречаетесь, и знала, что вы регулярно переписываетесь и оставляете послания в дупле. И еще, наверное, знала, что это была безнадежная страсть… Чему ты смеешься?

– Прости. Твоему словарю. Продолжай. Итак, это была безнадежная страсть.

– Ну ладно, – сказала она, ничуть не обидевшись. – Наверное, я читаю сплошь не те книги. Но это ты сама сейчас взяла неверный тон. Я так понимаю, теперь тебе все это уже не важно.

– Да.

– Хорошо же. – Она вздохнула почти огорченно. – А я-то надеялась, что все теперь закончится, как следовало. Понимаешь, все кругом ведь знали, что они несчастны друг с другом, в смысле, он и его жена. По нему никогда нельзя было понять, что он думает, но она не особо-то старалась притворяться, правда? Я хочу сказать, довольно напряженное получалось зрелище, когда они вместе выходили на люди, да? Даже я заметила, хотя была еще ребенком. Это ведь правда, так и было?

– Да.

– Однако не велось никаких разговоров о том, чтобы они расстались. Все кругом говорили, что им следует развестись, но он никогда не разведется из-за ее денег.

– А что еще могли сказать.

– Да. Ну и конечно, мне казалось совершенно ясным, что он не мог не влюбиться в тебя. Всякий на его месте влюбился бы.

– Жюли, милая, нам с тобой надо быть поосторожней, если мы будем на людях говорить друг другу комплименты по поводу внешности.

Она улыбнулась:

– И то верно. Все равно, между нами, в девятнадцать ты была просто сногсшибательна. Ну признайся!

Восходящая луна освещала смеющееся личико. Нельзя было не залюбоваться им.

– Пожалуй, я начинаю думать, что так оно и было.

– Ты такая славная, – простодушно сказала Жюли. – Ну вот… почему-то не могу отделаться от ощущения, что не следовало мне обсуждать эти вещи с тобой, чтобы тебя не огорчать, но все-таки… Я с тех пор часто гадала, почему он так и не развелся с ней, несмотря на любые деньги. Нет, правда. Она ведь не была католичкой, так что и не в этом дело. Неужели все-таки из-за денег, Аннабель? Не хочу никого порочить, но, в конце-то концов, он ведь не мог даже как следует содержать Форрест…

– Вряд ли он так уж сильно пекся о Форресте.

Уже заговорив, я осознала, как странно строю ответ, но Жюли не обратила внимания.

– Тогда почему? Почему они оставались вместе? Почему она так дурно с ним обращалась, как будто он совершил что-то ужасное? Не из-за тебя, потому что это тянулось уже не первый год. Почему?

– Откуда мне знать? Он… он никогда не обсуждал эту тему. – А потом, из ниоткуда, ко мне пришла догадка, твердая, как уверенность. – У нее не было детей.

– А, понимаю, – протянула Жюли. – И он…

– Некоторые мужчины воспринимают всю жизнь как ответственность. Возможно, дело было в этом. Возможно, он относил несчастье жены на свой счет. Как он мог ее бросить? Нельзя покинуть человека, у которого больше никого нет.

– Знаешь, – заметила она, – ты говоришь об этом, точно о чем-то далеком-предалеком, как будто рассказываешь историю о ком-то другом.

– Так оно сейчас и чувствуется, – отозвалась я. – Послушай, почему бы нам не пойти? Слезай, ты зеваешь, как ребенок. Ты после долгой дороги и, наверное, с ног валишься. Будет еще время наговориться. Дональд завтра приедет?

– Надеюсь.

– Очень хочу снова с ним встретиться. Расскажи мне побольше о нем завтра. Кажется, сегодня я слишком загрузила тебя своими делами, но отныне мы про них забудем, хорошо?

– Если тебе так хочется.

– Мне так хочется.

– Идет. – Она снова зевнула во весь рот, широко и без всякого смущения, как ребенок или зверек. – О боже, умираю, спать хочу. Даже не надо пить никакой мандрагоры, чтобы проспать ту зияющую пропасть времени, пока мой Дональд вдали от меня. – Она хихикнула. – Даже смешно, до чего же он не вписывается ни в какой романтический контекст.

– Возможно, так оно для тебя и безопаснее, учитывая, какого рода книгами ты, по всей видимости, зачитываешься.

– Возможно. Ох, Аннабель, как же здорово, что ты здесь. Я уже говорила.

– Да. Спасибо, Жюли. Сладких снов.

– Ну и засну же я. Но эта жуткая тишина после Лондона просто опустошает, а если чертова сова снова примется за свое, я ее пристрелю, пусть даже она и вправду мать семи птенцов, которые зачахнут с голоду в дереве, увитом плющом.

– У этого вида сов их бывает по три.

Жюли отперла щеколду на воротах и толкнула створку.

– Ты всегда знала все и обо всем.

– Да нет, Жюли! Ты выставляешь меня этакой дщерью природы, которая водит компанию с совами, околдовывает диких лошадей и разгуливает по лесам ночью…

Тут я прикусила язык.

Если Жюли и заметила, то не подала виду.

– А ты не идешь?

– Нет еще. Вечер чудесный, а я не устала. Дщерь природы в родной стихии. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – откликнулась Жюли.

Стоя на невысокой груде каменных обломков, венчавших стену вокруг ствола, как раз можно было дотянуться до дупла. Держась одной рукой за сплетенные побеги плюща, я нашарила над головой трещину, что образовалась на месте давно усохшей и отвалившейся ветви.

Я запустила туда руку медленно, почти нервно, как будто пресловутая сова Жюли со своими мифическими семью птенцами затаилась там, готовая защищать свой выводок, или как будто я без спросу залезла в чужой письменный стол. Секретный тайник, гробница царя Нина, дерево влюбленных – какое право у призрака тут что-то выискивать?

Да и в любом случае выискивать было нечего. Какие бы тайны ни хранил увитый плющом дуб в прошлом, теперь он стал самым обыкновенным деревом, а почтовый ящик – пустым дуплом. Дно растрескалось и расщепилось, а в трещины набилась труха, сухая, как трут. Мелкие веточки и гнилая солома свидетельствовали, что здесь когда-то гнездился скворец. Плющ, касавшийся моего лица, пахнул темно и горько, как забытая пыльная рухлядь.

Я спрыгнула со стены и вытерла руки носовым платком.

Позади меня, огибая развалины сторожки, бежала в тень заброшенная аллея. Повернув голову, я взглянула туда, где в ясном лунном свете за отбрасываемой деревьями полосой темноты светлели белые ворота. Я почти различала аккуратные черные буквы на верхней перекладине. УАЙТСКАР. Я шагнула было в ту сторону, но потом одумалась. Сейчас или никогда. Что ж, пусть это произойдет сейчас.

Спрятав платок, я быстро зашагала по безмолвным мхам аллеи мимо разрушенной сторожки к дому.

Сегодня луна была более полной, а час – более поздним. Остов дома резко вырисовывался на фоне деревьев, что срезали углы здания, искажали очертания и вторгались в узор пустых окон. Среди азалий паслось несколько овец. Тихие звуки, с какими они рвали траву, неожиданно громко звучали в безмолвии безветренной ночи.

От солнечных часов до меня долетал запах роз и жимолости. Медленно спустившись по мшистым ступеням, я сошла на газон и направилась туда. Часы были затянуты толстым слоем листьев и усиков. Я подняла хрупкую веточку жимолости и поднесла ее к лицу. Длинные тычинки щекотали мне кожу, аромат был прян и безумно сладок, как сон летних ночей. Я уронила ее обратно на траву и, сев на нижнюю ступеньку, где цоколь тонул в траве, принялась осторожно раздвигать сплетение побегов жимолости, пока не обнажился стержень часов. Лунное сияние косыми лучами пало на него, проявив слабый намек на письмена, скрытые мягкими розеточками лишайника.

Содрав мох, я медленно провела пальцем по буквам.

Строчка ниже. Ее можно не нащупывать.

В десяти ярдах от меня прянула в сторону спугнутая овца, раздался дробный топоток убегающих копытцев – но я и без них знала, что была права. Он пришел – я знала, что он придет.

Ладони мои так и прижимались к сухому мху. Я чувствовала, как бьется и стучит кровь по холодному камню. Замерев на месте, я несколько секунд выжидала, не двигаясь, съежившись у подножия солнечных часов.

Что ж, пусть все случится сейчас. Надо поскорее покончить с этим. Выяснить раз и до конца. Ведь если не сейчас – этого все равно не избежать.

Я медленно повернулась и неловко, как марионетка на ниточках, поднялась на ноги.

Он стоял на краю леса в каких-то двадцати ярдах от меня. Всего лишь тень под деревьями, но это не мог быть никто другой. Он пришел не по главной аллее, а по тропинке от летней беседки.

Луна светила сзади меня. Я стояла не двигаясь, спиной к солнечным часам и, кажется, все еще опиралась на них, точно ища поддержки. Но, как ни странно, наиболее сильным моим чувством было облегчение. Случилось самое худшее, а у меня не было времени подготовиться, но, поскольку самое худшее уже случилось, скоро все кончится. Уж как-нибудь я сумею найти верные слова…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он пошевельнулся. Но вот он шагнул вперед, навстречу лунному свету, и даже на разделявшем нас расстоянии я видела, что он всматривается в меня так, словно узрел призрака. Бледные косые лучи придавали его чертам резкость и контрастность, но все равно ясно было, что какое-то бурное чувство превратило его лицо в маску, где плоть словно бы отошла от выступающих костей, превратив лицо в набор схематичных плоскостей и углов, света и тени. Глаза выглядели неправдоподобно темными, а сведенные брови образовывали над ними сплошную черную полосу. Я видела четкие, словно выточенные из камня, скулы и тонкую линию рта, привыкшего выражать терпение или замкнутость. Но когда губы его приоткрылись, сразу стало ясно, как хрупок ледок этой сдержанности. Голос звучал уязвимо, почти нерешительно. Передо мной стоял человек, абсолютно не ведающий, какой получит прием. И собственно, откуда бы ему знать? В самом деле – откуда?

Наконец он заговорил, полушепотом, без какого бы то ни было выражения:

– Аннабель?

– Адам?

Имя это прозвучало как-то робко, вопросительно, точно сорвалось с моих губ впервые, точно я никогда не произносила его прежде.

Высокая фигура остановилась в ярде от меня. Последовала болезненно долгая пауза.

– Я пришел, как только узнал, – наконец вымолвил он.

– Ты ожидал найти меня здесь?

– Не знаю. Я думал… Сам не знаю, что я думал. Разве это важно? Ты ведь пришла.

– Да, – кивнула я. – Мне… мне надо было видеть тебя.

В ожидании реакции на эти слова, я невольно затаила дыхание, однако пришедший не шелохнулся. Голос его звучал так тускло и невыразительно, что в нем не слышалось даже простого интереса.

– Почему ты вернулась?

– Дедушка болен. Он… возможно, он долго не проживет. Я хотела увидеться с ним.

– Понятно. – Новая пауза. Снова этот ровный тусклый голос. – Ты не сообщила мне, что приезжаешь.

Как будто он обращался к совершенно чужому человеку. Между двумя любящими людьми случаются ситуации, столь высоко напряженные, что любые слова тут нелепы. Но у любящих есть свой собственный язык – у нас же не было. Любовь Адама Форреста умерла, и сказать было нечего.

Я ответила ему так же невыразительно:

– Не знала, что ты еще здесь. Услышала об этом только случайно, вчера вечером, дедушка что-то такое сказал. Мне казалось, ты сейчас живешь в Италии. Собственно говоря, возвращаясь в Англию, я и понятия не имела, что твоя… – Я остановилась, сглотнула и закончила как-то глупо: – Я даже не знала, что Форрест-холл сгорел.

– Ты никогда не ладила с логикой, верно? Ты ведь сперва собиралась сказать, что не знала о смерти Кристал.

– Я…

– Разве не так?

– Да. Я не слышала об этом. Прости.

Он подтвердил мое признание легким кивком и снова вскинул голову.

Мы стояли футах в шести друг от друга, разделенные косым потоком лунного света, что лился из-за моего левого плеча. Рваные тени, которые отбрасывал этот свет, мешали мне прочесть по лицу Адама его выражение. Но, что гораздо важнее, и ему не позволяли разглядеть мое лицо. Однако он не отрывал от меня глаз и не шевелился, и под этим пристальным недрогнувшим взглядом мне сделалось неуютно.

– Ты пытаешься сказать мне, – медленно произнес Адам, – что если бы знала, знала, что я в Форресте и свободен, то ни за что не вернулась бы назад?

Поросший сухим лишайником край солнечных часов у меня за спиной больно врезался в руки. Оказалась ли эта встреча легче, чем я ожидала, или, наоборот, еще хуже? По лицу и голосу моего собеседника нельзя было ничего разобрать. Ничто не указывало на то, что происходящее волнует его сильнее, чем меня. Да и с какой стати? Восемь лет – долгий срок.

– Да, – отозвалась я почти с облегчением. – Именно это.

– Ясно. – Взгляд его впервые на миг дрогнул, но потом снова устремился на меня. – Но все же ты пришла сегодня сюда на свидание со мной?

– Я же сказала. Пришла, надеясь, что и ты придешь. Мне надо было увидеть тебя. После того как вчера вечером я узнала, что ты вернулся из Италии, что ты все еще живешь здесь, я поняла, что… ну, словом, не могла просто выждать и встретиться с тобой на людях.

– Как мило с твоей стороны.

В безжизненном голосе не звучало даже иронии.

Я отвернулась. За сонмом теней заброшенного сада вырисовывались резкие ломаные очертания разрушенного дома.

– Твой дом… – произнесла я не очень твердо. – Мне так жаль, Адам. Звучит слегка неадекватно, но что тут еще можно сказать? Ты пережил трудные времена, да? Наверное, тебе было очень тяжело.

В первый раз лицо его чуть переменилось. Я разглядела призрак улыбки.

– Это ты говоришь?

Я переступила с ноги на ногу. Легче? Это было невыносимо. Видит Бог, я боялась этого разговора и едва ли могла рассчитывать, что он пройдет глаже, чем сейчас. Я ждала вопросов, упреков, даже гнева… чего угодно, только не этого спокойного безжизненного голоса и неотрывного взгляда, который (после того, как я обернулась на дом и на несколько секунд оказалась на свету) резко сузился, точно Адам только тогда смог сфокусироваться на мне.

Отпустив часы, я принялась растирать занемевшие ладони.

– Мне пора, – торопливо и нервно заявила я, потупив глаза на руки. – Уже поздно. Я… я не знаю, что мы еще можем сказать друг другу. Мне…

– Почему ты сбежала?

Вопрос прозвучал негромко, но так внезапно, что я ошеломленно уставилась на Адама. Он по-прежнему не сводил с меня взгляда этих непроницаемых глаз.

– Знаешь ли, ты не можешь просто взять и уйти. Я-то думал, нам очень даже есть что сказать друг другу. И предпочел бы начать с самого начала. Почему ты сбежала, никого не предупредив?

– Сам знаешь почему! – Я слышала, как дрожит и срывается мой голос, но не могла взять себя в руки. Надо как можно скорее выбираться на безопасную почву. – Пожалуйста, давай не будем ворошить прошлое! Мне этого не вынести! Все кончено, ты сам знаешь это не хуже меня. Все кончилось восемь лет назад и… и лучше нам это забыть. Все-все забыть… – Я сглотнула. – Вот я забыла, честное слово, забыла. Для меня это больше ничего не значит. Знаешь, люди ведь меняются. Люди всегда меняются. Ты сам изменился. Разве нельзя… просто оставить это, Адам? Я пришла сегодня не потому, что надеялась… что хотела… – Я замялась, отчаянно подыскивая слова. – Я знала, что ты теперь испытываешь то же, что и я. Я пришла сегодня только для того, чтобы мы могли… могли…

– Договориться, что все забыто? Знаю, моя дорогая.

Голос его звучал так мягко. И не было никаких причин мне кусать губы, чтобы удержаться от слез, или резко отворачиваться, стряхивая брызги с желтой розы и без устали теребя ее в пальцах. В конце-то концов, все это для меня не значило ничего – ровным счетом ничего.

– Можешь не беспокоиться, – продолжал он. – Я не стану тебя мучить. Есть кто-то другой, да?

– Нет! – Я вовсе не собиралась произносить это слово так выразительно.

Брови Адама взлетели вверх.

– Или был?

Я покачала головой.

– За все восемь лет?

Я смотрела на смятую розу в руке.

– Нет. Дело не в том. Просто…

– Просто люди меняются. Да, я понимаю. Ты сильно изменилась, Аннабель.

Я подняла голову:

– Правда?

Губы его скривились.

– Похоже на то. Скажи, ты собираешься – или мне следовало сказать, собиралась – остаться в Уайтскаре теперь, раз уж вернулась?

По крайней мере, это была безопасная и легкая тропа. Я, чуть не задохнувшись, во весь опор устремилась по ней.

– У меня еще нет никаких твердых планов. Говорю же, я приехала только для того, чтобы увидеть дедушку. Прежде, то есть пока не оказалась совсем на месте, я и представления не имела, что он так слаб. Ты слышал, что у него был удар? Собственно говоря, я решила вернуться и повидаться с ним еще до того, как все узнала. Правда, я не была уверена, что он… что они… что в Уайтскаре мне обрадуются, но все равно очень уж хотелось повидаться с ним, если он позволит. Я не знала, как все сложится, но дедушка был ко мне очень добр. – Я замялась. – И все они тоже. Я рада, что вернулась, и хотела бы остаться, пока… пока дедушка здесь. Но потом…

Я остановилась.

– Потом?

– Не думаю, что останусь здесь после этого.

Пауза.

– А ферма? Уайтскар?

– Тут будет Кон.

Я сосредоточенно гнула и вертела в руках стебелек розы. Шип до крови уколол мне палец. Невидящим взором наблюдая, как тоненькая черная струйка весело течет и глянцевито поблескивает на коже, я не замечала, что Адам пошевелился, пока его тень не упала на траву рядом со мной.

– И ты оставишь Уайтскар Коннору Уинслоу?

Я улыбнулась:

– Возможно, у меня не будет иного выбора.

– Не уклоняйся от вопроса. Ты знаешь, что я имел в виду. Если ферма будет твоей, ты останешься?

– Нет.

– Это решение как-то связано со мной?

Я сглотнула.

– Ты сам знаешь, что это так.

Внезапно в его голосе послышалось оживление – так оживает в тепле человек, который пришел с мороза.

– Ты вернулась потому, что думала, будто меня тут нет. А узнав, что это не так, решила уехать снова. Ты не оставляешь места недоговоркам и неясностям, Аннабель.

– Пытаюсь, – выговорила я как можно более ровным голосом. – Прости.

Настала пауза. Наконец Адам заговорил таким тоном, точно спокойно обсуждал со мной какой-то незначительный пустячок:

– Знаешь, я горько сожалел обо всем, что сделал и наговорил той ночью, – куда сильнее, чем могла бы сожалеть ты. Наверное, я до сих пор так до конца и не простил себя. И не только за то, что потерял голову и сказал тебе все, что сказал в ту нашу последнюю встречу, но и за то, что вообще позволил всему… дойти до этой стадии. В конце-то концов, ты была еще так молода, это мне надлежало думать, что с нами происходит. И жизнь, которую вели мы с Кристал, вовсе не оправдание для того… чтобы совершенно сойти с ума от тебя, когда я мог лишь причинить тебе боль.

– Пожалуйста, не надо, незачем…

– Не думай, что я пытаюсь обелить себя за все слова и поступки той последней ночи. Я просто дошел до предела – или так мне казалось. Конечно, на самом деле предела никогда не бывает. – Адам перевел дыхание. – Словом, я вконец потерял голову и просил тебя – требовал – бежать со мной, бежать прочь от Уайтскара и Форреста, и к черту всех, включая мою жену. И ты отказалась.

– А разве я могла поступить иначе? Послушай, ни к чему снова переживать все это. Я же сказала, лучше забыть. Это не должно было даже начинаться. Нам следовало понять, куда это нас заведет.

– Именно так ты и сказала той ночью, помнишь? Безусловно, чистая правда, однако, насколько это касалось меня, запоздавшая. Помнится, ты даже обещала не попадаться мне на глаза. – Он бегло улыбнулся, но улыбка больше напоминала гримасу. – А я заявил, что если ты не готова сделать, как я прошу, то я больше не хочу тебя видеть. О нет, – добавил он в ответ на невольное мое движение, – полагаю, я не стал формулировать этого так прямо, однако мне смутно вспоминается множество диких и безумных слов на ту же тему – что либо тебе, либо мне следует оставить эти края, а поскольку я прикован к Форресту и моей жене… – Он тяжело вздохнул. – Но, господи помоги мне, я и представить не мог, что ты сбежишь.

– Так было лучше. Пойми же сам, так было лучше.

– Возможно, хотя, оглядываясь назад, я в этом сомневаюсь. Уж безусловно, в конце концов я вынужден был бы вести себя как разумный смертный и мы могли бы еще обрести некое… утешение. В глобальном смысле, я полагаю, мы ведь оба достойные люди, и ты, по крайней мере, сохранила свои моральные принципы в целости и сохранности. Потом, шесть лет спустя… – Он помолчал и расправил плечи. – Словом, так уж оно вышло. Ты была слишком молода, а я дурно себя вел, напугал тебя, заставил страдать – и ты сбежала. Но теперь ты стала старше, Аннабель. Наверняка ты должна лучше, чем тогда, понимать, на какую жизнь я был обречен с Кристал и отчего повел себя так, а не иначе.

– Да, о да. Дело в другом. Ради бога, не думай, что я затаила злобу или… или обиделась. Просто то, что я чувствую теперь, не имеет никакого отношения к тому, что случилось тогда. Пожалуйста, попытайся поверить мне. – И я негромко добавила: – Что бы ни было сказано или сделано, все закончено восемь лет назад. Прощать нечего… и давай притворимся, будто и вспоминать тоже нечего. Примирись с этим, Адам. Отныне и навсегда. Лучше нам больше не говорить об этом. Спокойной ночи.

Я быстро повернулась прочь, однако тень его снова метнулась по дерну, на сей раз стремительно, почти хищно. Адам схватил меня за руку и, не успела я понять, что происходит, развернул лицом к себе.

– Подожди. Послушай. Нет, я не позволю тебе уйти просто так. Ты должна меня выслушать. Это по-честному.

– Не понимаю, что…

– Если ты предпочтешь подождать, пока слегка не успокоишься, я отпущу тебя. Но я должен снова увидеть тебя.

– Нет! – выдохнула я, пытаясь оттолкнуть его.

– Что мне делать? Встать на колени?

– Адам, я пытаюсь объяснить…

– Боже мой, – воскликнул он, – что я сделал такого, что ты так возненавидела меня?

– Нет, ничего подобного! Я же сказала.

– Тогда останься на минуту и послушай. Аннабель, ну не надо, не плачь. Все хорошо. Просто позволь мне… останься еще на одну минуту и позволь мне сказать тебе… Ты говоришь – для тебя все кончено, ты не любишь меня. Хорошо, я принимаю это. Не волнуйся, я принимаю это. Праведные небеса, а как мог я рассчитывать на что-нибудь иное? Но не думаешь же ты, что я просто тихо удалюсь в Уэст-лодж и не стану ничего предпринимать, правда?

Вдалеке, за кедром, заухала сова.

– Ничего не предпринимать насчет чего? – дрожащим голосом спросила я.

– Насчет того, чтобы снова увидеть тебя. – Он держал меня за плечи обеими руками, чуть-чуть отстранив от себя. – Понимаешь, – произнес он, – есть еще одно обстоятельство, которое мы не обговорили. Для меня ничего не закончилось.

Я так и застыла. Наверное, Адам уловил это, потому что торопливо продолжал:

– Нет, все в порядке, я же сказал, что смиряюсь с фактом, что ты хочешь забыть прошлое. Но у нас остается будущее, моя радость, и ты говоришь, у тебя нет никого другого. Не можешь же ты ждать, что я тихо-мирно отойду в сторонку и постою – теперь, когда ты вернулась домой. – Внезапно он улыбнулся, и голос его впервые за все время зазвучал тепло и мягко. – И я ведь задолжал тебе, правда? Теперь мой долг – ухаживать за тобой. Никаких больше тайных романов, любовь моя! Ни записок, украдкой сунутых в старое дерево, увитое плющом, ни распроклятых встреч под холодной луной в промозглой беседке, где с рододендронов льется вода, а ты причитаешь, что у тебя в волосах запутается летучая мышь! – Он легонько встряхнул меня, улыбка его стала шире. – Нет, на сей раз я стану ухаживать за тобой как положено, при свете дня, согласно всем книгам. А начну, пожалуй, с визита к твоему дедушке…

– Нет!

На сей раз он, наверное, почувствовал приступ неподдельной паники, что охватила меня, заставив окоченеть у него в руках. Об этом-то я и не подумала. Я пришла встретиться с Адамом Форрестом сегодня без какой-либо ясной идеи, что сказать, зная лишь одно: надо любой ценой скрыть от Кона роман восьмилетней давности. Восемь лет – долгий срок, и мне ни на миг не приходило в голову, что страсть могла не угаснуть до конца, что она все еще тлеет, готовая в любой момент вспыхнуть снова опасным пламенем. Мне так ясна была моя роль – в конце-то концов, всего лишь сказать Адаму Форресту чистую правду, что он безразличен мне, что прошлое умерло и похоронено и я хочу, чтобы так оставалось и впредь.

А потом, после окончания разговора – дружеское, вежливое прощание давно расставшихся возлюбленных… Я надеялась – более того, твердо знала, – с этой стороны подвоха ждать нечего. И вот вам пожалуйста – после стольких дней гладкого, неправдоподобно легкого притворства опасность грянула именно отсюда, откуда я ее меньше всего ожидала.

Я отчаянно попыталась собраться с мыслями. Но единственное, что было совершенно ясно: Кон не должен ничего знать. Перед мысленным взором у меня внезапно с резкой отчетливостью возникло его лицо, глядящее на меня на тропе перед заливным лугом… а позади – настороженные тускло-карие глаза Лизы.

– Пожалуйста, – запинаясь, пролепетала я, – не надо. Не надо приезжать в Уайтскар. Обещай мне, что не станешь приезжать в Уайтскар!

– Милая, ну хорошо. – Когда я заговорила, он выпустил мои руки и теперь во все глаза смотрел на меня. Улыбка погасла, меж бровей пролегла глубокая борозда. – Как хочешь. Видит Бог, я и не думал тебя дразнить. Я пообещаю все, что ты только потребуешь, кроме одного – не пытаться снова увидеться с тобой. Ты не можешь попросить меня тихо убраться восвояси и ничего не предпринимать, зная, что ты рядом, в Уайтскаре. Во-первых, нам волей-неволей придется встречаться, а я, – снова проблеск улыбки, – вынужден буду позаботиться, чтобы это случалось как можно чаще. Но не волнуйся. По-моему, я понимаю твои чувства и уважаю их… только не лишай меня возможности попытаться изменить их – теперь, когда мы оба свободны.

– Свободны? – На меня снова налетел вихрь видений: Кон, Лиза, дедушка, Жюли… Я горько спросила: – Кто это из нас свободен?

– Милая…

Сама его тихая настойчивость просто пугала. Какое-то странное чувство, наверное приступ паники, вдруг завладело мной и прорвалось наружу словами, которые я вовсе не собиралась говорить.

– Ты имеешь в виду, это ты теперь свободен! Тебе кажется, меня можно прогнать, когда тебе это удобно, забыть меня на целых восемь лет, а потом, когда я вернусь, преспокойно начать с того, на чем остановились? Ты предпочитаешь сам выбирать время, когда любить, да? «Для тебя это не кончилось!» – безжалостно передразнила я. – Вот уж и вправду! Теперь, когда ты навсегда вернулся домой, а жена умерла, теперь-то тебя, конечно, вполне устраивает, чтобы я была рядом! Ну а меня это не устраивает! Как я могу выразить это яснее? Я пыталась добром, но добром ты не понимаешь. Все кончено. Кончено. Так что, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня и оставь в покое!

Даже в этом неверном свете я увидела, как переменилось его лицо – и умолкла, почти напуганная. Потом мысли у меня прояснились. Здесь таится опасность – нельзя забывать об этом. Что бы ни произошло, что бы я ни наговорила ему, сколько бы ни пыталась продолжать свой маскарад – здесь таится опасность. Почему бы не пойти на риск и не закончить все раз и навсегда? Все должно умереть в одночасье. Адам Форрест уже пережил подобное много лет назад, нельзя допускать, чтобы все начиналось снова – и напрасно. И существовал только один способ предотвратить это. Кон недаром показал мне, как разыграть свои карты.

Но в данный момент я просто не знала, с чего начать. Застыв на месте, я беспомощно смотрела на Адама.

А потом передо мной уже не осталось выбора. Слова его шли настолько в тон моим мыслям, словно он читал их.

– Не будь это так абсурдно, – очень медленно проговорил он, – не будь это так безумно, так похоже на черную магию… я бы сказал, что ты не можешь быть Аннабель. Даже за восемь лет ты не могла бы настолько перемениться.

Я резко глотнула воздуха и задохнулась им, а потом произнесла – быстро и чуть громче, чем следовало:

– Что за нелепость! Кем я еще могу быть?

– Именно об этом я и гадаю, – еще медленнее отозвался он.

Думается, эта встреча исчерпала те слабые силы к защите, что у меня имелись. Я просто стояла столбом, глядя на Адама Форреста с каким-то чувством обреченности, неотвратимости судьбы. Темные боги, что следили за нами сквозь серебристое сияние покровительницы влюбленных, помогали мне, тихо убаюкивали, а под конец – предали. Даже не пытаясь ответить, я молча глядела на Адама Форреста, подмечая, как на лице его медленно, с усилием забрезжило понимание.

И даже когда он резко шагнул вперед, оказавшись всего в футе от меня, я не шелохнулась.

– Наверное, я схожу с ума. – Слова давались ему с трудом. – Это невозможно. Невозможно.

Протянув руку, он – тихо и осторожно – развернул меня лицом к свету. Боясь встретиться с ним взглядом, я опустила голову, крепко прикусив губу, чтобы она не дрожала. Настала мучительно долгая пауза.

Наконец Адам снова разжал руки и, вихрем отвернувшись, сделал несколько стремительных шагов прочь. Он хочет уйти, оставить меня тут же и сейчас же, подумала я и ощутила укол паники при мысли – куда же он пойдет. Но он вдруг остановился и несколько секунд простоял спиной ко мне, уставившись в землю.

А потом вновь повернулся, взрывая пятками траву, и подошел ко мне. Лицо его было бесстрастно.

– Это правда.

Я мучительно замялась. Мгновение тянулось, как век. А потом я поняла, что моя нерешительность ответила за меня. Я молча кивнула.

– Вы не Аннабель Уинслоу?

Прочистив гордо, я сумела выговорить довольно твердо и даже с некоторым облегчением:

– Да, я не Аннабель Уинслоу.

– Вы… не… Аннабель, – снова повторил он, и резкость тона была затушевана изумлением.

На этот раз я ничего не ответила. Иррациональное чувство спасения, облегчения не утихало. Серебристое лунное сияние, неподвижные и безмолвные, как нарисованные, декорации разрушенного дома и возвышающихся деревьев, миниатюрные солнечные часы, чья тень протянулась по траве рядом с нашими, – все это придавало происходящему налет полной нереальности. Мы не были людьми из плоти и крови, которые едят, работают и беззаботно болтают при дневном солнце, – мы были существами из фантастического мира, созданиями лунной сцены и жили лишь нашими страстями, могли вести разговоры лишь о любви, и смерти, и страданиях – и лишь утонченным и изысканным языком поэзии. Это был мир предначертанных роком черных парусов, чаши с колдовским напитком и ласточки, летящей над крепостной стеной с золотым волоском в клюве. Мы были Пирвани и Рафи, бесшумными призраками плывущие через ночной сад, и для нас смерть любви была бы подобна поэзии. Не страх и не ссоры, но унылое запустение вокзалов, неподнятая трубка телефона, затерявшееся письмо, годы затянувшегося одиночества…

Лунный луч ударил в солнечные часы ярко, как солнце. Время прошло.

Я все еще стояла лицом к свету. Адам снова подошел почти вплотную ко мне и внимательно изучал мое лицо.

– Вы выглядите, как она, двигаетесь, как она. Но голос другой… и еще что-то. Не спрашивайте меня что. Но это… совершенно необычно. Вне доводов разума.

– Но это правда, – тихо произнесла я.

С губ его сорвался негромкий смех, не имевший ничего общего с весельем.

– Сегодня вечером вы потратили кучу времени на то, чтобы убедить меня в самых различных версиях правды. По крайней мере, эту принять легче всего. – Отвернувшись вполоборота, он отвел сплетенные ветви от циферблата. – Кто вы?

– Разве это важно?

– Наверное, нет. Зато куда как важно, для чего вы здесь и для чего затеяли это – что бы там вы ни затеяли. По крайней мере, вы, кажется, не пытаетесь увиливать. Вы должны мне все рассказать, в конце концов, я имею право знать.

– Правда?

Он опустил голову, словно в изнеможении.

– Ну разумеется. Вы должны очень много обо мне знать, не то не пришли бы сегодня сюда на встречу со мной. Кто рассказал вам? Аннабель?

– Аннабель? – тупо повторила я.

– А кто же еще? – Он отвернулся от меня к солнечным часам и, похоже, водил пальцем по резьбе. Голос его звучал отрывисто. – Пожалуйста, расскажите мне. Где вы встретили ее, что произошло, что она рассказала вам. Что вы о ней знаете.

– Ничего подобного не было! – вскрикнула я. – Все было не так! Я никогда не встречалась с Аннабель! Это Жюли мне все рассказала!

– Жюли?

– Да. Нет, не волнуйтесь, на самом деле она ничего толком не знала про вас с Аннабель, но она видела, как вы встречались и разговаривали в лесу, и знала про почтовый ящик в дереве, увитом плющом. Как-то она подглядела, как Аннабель кладет туда письмо и вынимает другое. Она… она думала, что для влюбленных все это совершенно естественно и страсть как романтично. Она ничего никому не рассказывала.

– Понятно. А что она рассказала вам?

– Только это – про свидания и послания в дупле. Она хотела, чтобы я знала, что она знает. Она… она, кажется, думала, что мне захочется немедленно увидеть вас.

– Хм… – Форрест стоял, по-прежнему повернувшись к часам, сосредоточенно отщипывая клочки мха. – Вам здорово повезло, правда? Что она знала и рассказала. Иначе при нашей первой встрече вас ждал бы премилый сюрприз. – Довольно большой кусок мха отлетел в сторону, Адам внимательно разглядывал обнажившийся участок бронзы. – Вы уверены, что Жюли рассказала вам все? Не думаю, что она шпионила нарочно – тогда она была совсем еще ребенком и вряд ли отдавала себе ясный отчет, что происходит. Но как-то неприятно сознавать, что кто-то, а уж тем более ребенок…

– Честное слово, только это – ничего более.

– Однако вы разыграли вашу роль на удивление хорошо. С трудом верится, чтобы вы так мало знали. Наверное, Коннор Уинслоу каким-то образом разнюхал…

– Нет! – возразила я так резко, что он в удивлении оглянулся на меня. – По крайней мере, мне он ничего подобного не говорил. Он вас вообще почти не упоминал. – И добавила легким тоном: – Ну и, разумеется, я очень хорошая актриса – вы уже догадались. Я просто отыграла те крупицы сведений, что у меня имелись. Не так уж это было и трудно. В конце-то концов, когда встреваешь в такую игру, ты готов ко всяким неожиданностям. Если вы вспомните все, что на самом деле тут говорилось, то обнаружите, что я всего лишь подавала назад ваши же реплики. Все утверждения шли от вас.

Адам уронил кусок мха обратно на часы. Тот с легким шорохом лег на место. Мой собеседник выпрямился, словно почувствовав облегчение, однако голос его звучал все так же угрюмо:

– О да, вы вели себя умно. Хотя в конечном итоге не очень-то и умно. Внезапное появление бывшего возлюбленного наверняка стало тяжелым ударом. Впрочем, отдаю вам должное за мужество, вы действовали отнюдь не плохо… А теперь, если не возражаете, вернемся к моим вопросам. Кто вы и что это за «игра», в которую, по вашим словам, вы играете?

– Послушайте, я рассказала вам правду и вела с вами честную игру. Уверяю, я могла бы сделать так, чтобы даже вы ни о чем не догадались. Я не собираюсь никому вредить – просто чуть лучше устроюсь в жизни сама. Не могли бы вы позволить мне продолжать… по крайней мере, пока не заметите, что я действую кому-то во вред. Почему вас должно это касаться – то, что происходит в Уайтскаре?

– Вы спрашиваете, почему это меня касается? Вы приезжаете сюда под именем Аннабель и отчего это должно меня касаться?

– Никто не знает про вас и нее, кроме Жюли, а ей я уже сказала, что мы не…

– Это к делу не относится, – отчеканил он. – Не уворачивайтесь. Как вас зовут?

– Мэри Грей.

– Вы очень похожи на нее, но, без сомнения, и сами это знаете. – Долгий взгляд. – Немыслимая история, Мэри Грей. Бог ты мой, такое происходит только на страницах романов! И мне предлагается всерьез поверить, будто кто-то ввел вас в Уайтскар и выдал за Аннабель Уинслоу?

– Да.

– Но почему?

Я засмеялась:

– А как вы думаете?

Снова воцарилась тишина.

– Забавно, но вы не выглядите продажной, – заметил он очень неприятным голосом.

– Зарабатывать на жизнь – дело нелегкое, – пожала плечами я. – Никогда не знаешь, на что способен, пока не останешься с грошом в кармане и без малейших видов на будущее.

Губы его сжались.

– И то верно.

– Ах да, я забыла. Вам это известно. Теперь вы тоже сами зарабатываете на жизнь и, мне говорили, вам приходится тяжело трудиться. И что, вы не боитесь испортить руки?

– Я… Прошу прощения?

Голос у него был какой-то изумленный. Я не могла понять почему.

– Разве вы упустили бы шанс заработать легкие деньги, если бы подвернулась такая возможность и это бы никому не вредило?

– Однажды я уже попробовал. Впрочем, вам наверняка и об этом рассказали. И как мы можем рассчитать вред, который причиняем? Кто вас натаскивал?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что я чуть не подпрыгнула.

– Что?

– Вы не могли бы справиться с подобной задачей в одиночку. Кто-то вас инструктировал и ввел в дом. Полагаю – Жюли, из желания подпортить шансы Коннора?

Я засмеялась:

– Вот и нет. Сам Кон и его сестра.

Форрест недоверчиво уставился на меня:

– Кон? И Лиза Дермотт? И вы всерьез ожидаете, я вам поверю?

– Но это правда.

– Коннор Уинслоу вернул обратно «Аннабель», чтобы лишиться всех надежд на наследство? Не принимайте меня за идиота. Да он скорее горло себе перережет.

– Я вовсе не лишаю Кона Уинслоу всех надежд.

– В самом деле? Кого же тогда? Жюли?

– Нет. Саму Аннабель.

– Аннабель мертва.

Казалось, лишь после того, как эти слова слетели у него с губ, он услышал их – точно их произнес кто-то другой. Адам чуть повернул голову, словно прислушиваясь, как будто ожидая, пока два тяжелых последних слога эхом раскатятся по лесу, дробясь и замирая, точно круги по воде от камня.

– Мистер Форрест… Мне очень жаль… Если бы я знала…

– Продолжайте. – Голос его был столь же отрывист и тверд, как прежде. – Объяснитесь. Вы утверждаете, Коннор привел вас, чтобы изобразить Аннабель и таким образом лишить ее прав на земли Уинслоу. Что это еще за выдумки, ради всего святого?

– Все вполне просто. Дедушка отказывался верить, что она умерла, и не хотел изменить завещание, по которому все достается ей. На настоящий момент Уайтскар переходит к Аннабель или вместо нее к Жюли. Мне кажется более чем очевидным, что в конце-то концов дедушка все же послушался бы доводов разума и, признав, что Аннабель мертва, передал бы ферму Кону; строго говоря, я даже уверена, что он собирался это сделать. Но теперь он болен, серьезно болен, а вы его знаете, он вполне мог играть с этой идеей, просто чтобы всех потерзать, пока не оказалось бы слишком поздно. Думаю, в результате, после всяких законных проволочек, Кон все же мог бы получить Уайтскар, потому что я искренне убеждена, что Жюли ферма ни к чему, но вместе с землей Кону досталась бы лишь небольшая доля дедушкиных денег, недостаточная для всего, что он хочет осуществить.

– Кажется, понимаю.

– Я так и думала, что вы поймете.

– И что тогда выгадываете себе вы?

– В настоящий момент – дом. Это для меня новое ощущение, и мне оно нравится. Скромный доход.

– Скромный доход! – взорвался он. – Вот ведь маленькая лживая воровка! Это же небольшое состояние!

Я улыбнулась. Если наша беседа и казалась нереальной вначале, когда меж нами реяли призраки и видения былой страсти, то каким же бесконечно менее реальным оно было сейчас, когда я стояла перед Адамом Форрестом, заложив руки в карманы и хладнокровно глядя на него, и вела речь о деньгах.

– Мистер Форрест, будьте же реалистом. Неужели вы думаете, Кон Уинслоу привел меня сюда из чистой благотворительности и намерен спокойно взирать, как я прикарманю все деньги, что отходят Аннабель.

– Ну разумеется. Как глупо с моей стороны. – Адам говорил так, словно мы обсуждали погоду. – Вы передаете ему бóльшую часть наследства, а он позволяет вам сохранить «скромный доход». Как мило, недаром говорят, что и у воров есть свой кодекс чести… Где вы повстречались с Коннором Уинслоу?

– Да так, – уклончиво ответила я. – Однажды он сам меня заметил. Я работала в Ньюкасле и как-то приехала сюда в выходной день, просто так, знаете ли, на прогулку. Он увидел меня и, подобно вам, решил, будто я его кузина. Он отправился за мной, выяснил, кто я такая, ну, мы и поговорили.

Я не сочла нужным входить в детали касательно трехнедельной подготовки операции, равно как и не удосужилась упомянуть, что сперва была против планов Кона.

– И обо всем меж собой договорились? – Он не скрывал презрения в голосе. – Что ж, насколько я понимаю, до сих пор вам сопутствовал успех… да и почему бы нет? Все это так фантастично, что наверняка должно было сойти с рук при наличии выдержки, информации… и удачи.

– Ну, – хладнокровно заметила я, – похоже, удача от нас отвернулась, верно?

– В самом деле.

Адам говорил тихо, как будто что-то прикидывая про себя. Он смотрел на меня почти с ненавистью, но я легко могла простить его за это, учитывая, как он только что раскрылся передо мной. Тем временем он медленно продолжал:

– О да, вы вели себя очень умно. Не знаю, легко ли вам удалось обмануть всех в Уайтскаре, но после того, как Жюли рассказала вам, наверное, вы поняли, что не можете надеяться на успех подобного обмана со мной. Наверное, вам пришлось-таки пережить трудную минуту, когда вы услышали, что ваш бывший возлюбленный приезжает домой.

– Весьма трудную минуту, – спокойно подтвердила я.

– Рад слышать. Однако головы вы не потеряли, умненькая мисс Грей. Вам пришлось пойти на риск и встретиться со мной – вы не смели ждать, пока мы случайно не столкнемся на людях. И вот вы рискнули и пришли сюда. А почему не в беседку?

– В беседку? Тот маленький павильончик в другом конце парка, среди рододендронов? Я не знала, что она была местом ваших свиданий, пока вы сами об этом не сказали.

– Вряд ли мы выбрали бы для встреч именно это место, – сухо произнес он, оглядываясь на темные пустые окна.

– Я понимала. Но ждать казалось логичнее всего именно здесь. Я… я думала, что если вы вообще придете, то непременно заглянете сюда.

– Да. Ну вот я и пришел. До сих пор вы оказывались правы во всем, мисс Грей, но что происходит сейчас? Вы как-то поразительно спокойно все восприняли, не правда ли? Или вы всерьез воображаете, что я не испорчу вам игру?

Я засунула руки поглубже в карманы.

– Не имею ни малейшего представления, что вы предпримете. Возможно, завтра же отправитесь в Уайтскар и расскажете дедушке все, что узнали сегодня ночью. Скажете, что она все-таки мертва и что Кон все эти годы нянчит свои обиды и вынашивает замыслы, как бы заполучить Уайтскар себе… и ждет не дождется дедушкиной смерти. И можете добавить еще, что Жюли подумывает о замужестве и что работа ее мужа вынудит ее уехать далеко от Уайтскара.

Воцарилось молчание.

– Сука, – наконец проговорил Адам Форрест без малейшего признака гнева.

– Я так и думала, что вы сумеете взглянуть на дело с моей стороны.

Кон, улыбающийся мне на дорожке, его тихий шепот, каким шепчут влюбленные или заговорщики. Да, Кон научил меня, как разыграть эту партию.

– Разве не лучше для всех будет оставить все как есть? – мягко закончила я.

– Хорошо что-либо или дурно, не зависит от того, сколько людей от этого страдает. А то, что вы затеяли, дурно.

– Какого дьявола вы смеете судить меня, Адам Форрест? – вдруг не выдержав, гневно спросила я.

Он вздрогнул. Глаза его, внезапно сузившись, уставились на меня, но вскоре он как-то странно вздохнул и расслабился.

– А как насчет Жюли? Что-то не нахожу, чтобы так было «лучше» и для нее. Возможно, ваше преступное соглашение вполне устраивает всех остальных, включая и старого мистера Уинслоу, поскольку таким образом он до самой смерти сохранит свой ложный рай. Но как насчет Жюли?

– У Жюли хватает собственных денег. Равно как и у ее молодого человека, а он вдобавок «восходящая звезда» в своей профессии.

– Это, – ласково заметил Адам Форрест, – вряд ли имеет отношение к делу.

– Очень даже имеет, если только вы не собрались – как там говорим мы, мошенники? – настучать на нас.

Он снова устремил на меня этот оценивающий, прищуренный взгляд.

– А я, знаете ли, могу. Собственно, даже должен.

– Вам будет нелегко убедить дедушку. Кон с Лизой потрудились на славу, натаскивая меня, и я здорово преуспела. А Жюли попросту поднимет вас на смех.

Снова молчание. Адам не шевелился, но волоски у меня на коже стали дыбом, словно в ожидании удара.

Когда же мой противник заговорил вновь, голос его звучал вполне нормально, даже почти дружески:

– А вы говорите как американка.

– На самом деле канадка. – Я удивилась и насторожилась. – Это, разумеется, одно из моих достоинств для этой роли. Она уехала в Штаты, а, согласно моей версии, оттуда – в Канаду.

– Чтобы приехать из Канады, мисс Грей, требуется паспорт. – Внезапно Адам рассмеялся. Неприятный это был смех. – Да, я так и думал, что это вас проймет. А больше никому это в голову не пришло?

– С какой бы стати? – хрипло промолвила я. – Они все безоговорочно приняли меня. Обычно вы не спрашиваете у людей документы, разве что если возникли какие-то сомнения.

– Именно это я и имею в виду, – медовым голосом ответил он. – И я бы не стал уничтожать свои документы, моя дорогая. Проследить их проще простого.

Я опустила руки. Кулаки у меня сжались.

– Мистер Форрест…

– Да?

– Что вы намерены делать?

– А как вы думаете?

– Думаю, знаете ли, что вы не вполне понимаете ситуацию. Дедушка…

– Я все прекрасно понимаю. Вы с Коннором спекулируете на его старости и болезни. Это вполне очевидно. Но я думаю о Жюли – Жюли и собственной моей врожденной неприязни к подобного рода лжи. Если бы я и согласился до поры до времени держать язык за зубами, то лишь ради старого мистера Уинслоу. Но если он умрет…

– Да сколько можно быть таким глупцом? – яростно выпалила я. – Если он умрет до того, как перепишет завещание, а вы бросите Аннабель обратно в могилу, как по-вашему, что случится с Жюли?

На сей раз молчание было наэлектризовано, как грозовая туча. Стояла такая тишь, что я слышала, как бьется у меня сердце, – да, не удивлюсь, если и Адам тоже. В десяти милях от нас загудел на переезде поезд.

Этот гудок словно послужил сигналом, от которого мы оба очнулись.

– Не говорите глупостей, – запротестовал Адам.

Но в голосе его слышалась неуверенность.

– Как ни странно, но я имела в виду ровно то, что сказала. Мне кажется, я знаю Кона Уинслоу несколько лучше, чем вы.

– Весьма вероятно. – Он говорил, как мне показалось, с совершенно неожиданной иронией. – Если эта фантазия – правда, надо ли мне понять, что вы рассчитываете остаться в Уайтскаре в безопасности?

– Я обдумаю это в свое время.

– Думаете, он на вас женится? Вы ведь для того и стараетесь, верно?

– Послушайте!.. – горячо начала я, но умолкла и прикусила губу. В конце-то концов, это был самый логичный вывод. – Я не имею с Коном Уинслоу ничего общего, – ясным голосом произнесла я, – равно как и он со мной… кроме соучастия.

– Прошу прощения. – Извинение было удивительно поспешным и звучало вполне искренне. – Тогда следует ли мне понять происходящее так, что вы защищаете Жюли… за «скромный доход»?

– Можете понимать, как вам заблагорассудится. Я уже заверяла вас, что не приношу никому никакого вреда, но не рассчитываю, что вы мне поверите. С чего вам мне верить? Я могу лишь просить вас держать все в тайне… по крайней мере, пока не увидите, что происходит что-либо плохое.

– Я вас не понимаю.

Казалось, на Адама разом навалилась чудовищная усталость.

– А с чего вам вдруг меня понимать? Но помните, я имела в виду ровно то, что сказала. И я вам не лгу. Да, я играю в эту игру ради собственной выгоды, это очевидно – я увидела шанс выбраться из нищеты и тяжкой работы, шанс получить то, что зовется местом под солнцем, и ухватилась за этот шанс. Признаю, это дурно. Признаю – я не щепетильна. Но я не злодейка и не пошла бы на такой шаг, если бы хоть кто-нибудь мог пострадать. Поверьте мне, все они будут щедро обеспечены и то малое, что я возьму и что значит для меня очень много, для них – пустяк.

– Все это аморальная чушь, – сердито произнес он. – И не имеет никакого отношения к сути.

– Знаю, – засмеялась я. – Но все равно подумайте об этом, мистер Форрест. Это один из тех случаев, когда поступить правильно – лишь причинить всем зло. Так что оставьте все как есть, хорошо? Успокойте вашу совесть и держитесь подальше от дедушки. В конце концов, это не ваше дело.

– Если бы я только мог вам поверить. Если бы я знал, какую игру вы затеяли.

– Не тревожьтесь об этом или о моем будущем. Все это не имеет к вам ни малейшего отношения.

Мне послышалось, будто мой собеседник вздохнул.

– Да. Хорошо. Я буду держаться в стороне, по крайней мере пока. Но следи за своими поступками… Аннабель.

У меня перехватило дыхание, а он грубовато добавил:

– Уж коли я собираюсь играть в вашу игру или хотя бы наблюдать из-за штрафной черты, вряд ли я могу называть вас «мисс Уинслоу».

– Так вы станете… играть в мою игру? – еле выдохнула я.

– Думаю, да. Хотя бог весть почему. Давайте скажем, что я намерен уйти и все хорошенько обдумать, взять передышку для наблюдения. Но обещаю, что если я решу – как там мы говорили? – настучать, то сперва вас предупрежу.

– Не знаю, с какой стати вам делать это ради меня, – севшим голосом пробормотала я.

– Я и сам не знаю, – устало отозвался он. – Но… будьте осторожны.

– Непременно. И я… мне жаль, что я наговорила вам все эти слова.

– Какие?

– Будто вы прогнали Аннабель, а потом хотели затеять ваш… ваш роман сызнова. Это было нечестно, но… словом, я просто очень перепугалась. Понимаете, я должна была сказать что угодно, лишь бы заставить вас отпустить меня.

– Да, понимаю.

Я заколебалась.

– Спокойной ночи… Адам.

Он не ответил. Я повернулась и пошла прочь.

И когда темные листья рододендронов уже опускались, скрывая его от меня, мне показалось, будто он произнес:

– Спокойной ночи.

Дни текли себе, теплые и безоблачные. Сенокос стоял в разгаре, скошенные поля, раскинувшиеся под голубыми небесами рифленым золотом, благоухали, точно елисейские. Дикий шиповник каким-то непостижимым образом пробивался сквозь все изгороди, а Томми, толстый черно-белый кот, на удивление всем взял да и народил семерых котят, изрядно озадачив знатоков.

Но Адам Форрест ничего не предпринимал.

Я отнесла паспорт с глаз подальше в банк и почувствовала себя чуть поспокойнее, но лишь спустя пару дней со времен той подлунной встречи перестала следить за дорогой между Уэстлоджем и Уайтскаром. Когда же минуло два дня, а затем и третий, а Адам так и не дал о себе знать, я решила, что, возможно, «по зрелом размышлении» он решил поверить мне на слово и ради дедушки придержать язык и подождать дальнейшего развития событий. Больше я его не видела, хотя Жюли пару раз уговорила-таки меня прогуляться по заливным лугам и полюбоваться на жеребенка Роуэна. Я соглашалась, сознавая: в чем бы ни заключались намерения Адама Форреста, вести себя следует как можно естественнее, а Жюли, разумеется, полагала, что трехлетка меня страшно занимает.

Я больше не пыталась потолковать с Жюли по душам, и сама она откровенничать не стремилась, но я все же подозревала, что между нею и Дональдом Ситоном далеко не все ладно. О серьезности ее чувств я могла только гадать. Жюли была молода, ветрена, возможно, чуточку избалована, но из того немногого, что девушка мне поведала, – пожалуй, именно потому, что поведала она так немного, – я решила, что сердце ее затронуто не на шутку. Сама я при первом же взгляде на Дональда решила, что этот человек заслуживает и приязни, и уважения; с тех пор он побывал в Уайтскаре дважды или трижды и с каждым разом нравился мне все больше, хотя я вроде бы поняла причину напряженности, существующей если не между ними обоими, то в сознании Жюли.

Я видела, что спокойствие Дональда, его степенная сдержанность могут обескуражить и даже устрашить девятнадцатилетнюю экстравертку, привыкшую к непринужденному, откровенному восхищению юнцов ее лондонского «круга». В тихом омуте черти водятся, однако в девятнадцать лет этому факту вряд ли отдают должное.

В первый же вечер девушка в шутку пожаловалась, что Дональд Ситон «ни в какой романтический контекст не вписывается», и не слишком-то погрешила против истины. А Жюли, несмотря на всю свою бойкую искушенность, была еще достаточно юна, чтобы мечтать о романе, осыпанном звездной пылью, и достаточно ранима, чтобы сдержанность, ошибочно принятая ею за равнодушие или в лучшем случае за нежелание ухаживать, причиняла ей боль. Иными словами, Дональд ее разочаровал.

Приязнь, симпатия, дружба, неуклонно взраставшие из первого семени любви, – не этого искала Жюли в свои девятнадцать лет! Она жаждала не счастья, а буйства страстей. В качестве воздыхателя тихоня-шотландец никоим образом не соответствовал стандартам любимых книг Жюли или (что более актуально) стандартам того несчастного, который восемь лет назад оставлял послания для своей милой в дупле старого дуба. Бедная Жюли, если бы она знала… Я надеялась, причем на удивление пылко, что Дональд вскорости выберется на свет божий из римских развалин и сломит-таки печать молчания.

Пока же он частенько заглядывал в Уайтскар по вечерам, после работы, а Жюли как-то раз съездила в Западный Вудберн посмотреть, что там творится, и, возможно, даже искренне желая узнать о раскопках побольше.

Хотя в последнем она, судя по всему, не преуспела, Дональд вроде бы стронулся с мертвой точки и сделал-таки шаг-другой ей навстречу. Вечером он отвез девушку в усадьбу, остался к ужину и молча, явно забавляясь, прислушивался к ее живому и преехидному рассказу о его археологических исследованиях.

– Сидит себе в норе, – уверяла Жюли. – Милые мои, я серьезно: весь день сидит на дне этакой мелкой ямы и скребет грязь штуковиной размером с чайную ложку! Одна только грязь, честное слово! И каждую ложку сохраняют так бережно, точно сокровища Великого Хана! В жизни не испытывала такого разочарования!

– Как, ни единой золотой монетки? Ни одной статуи? – улыбнулась я.

– Кажется, сыскался шнурок от римского ботинка…

Глаза Дональда лукаво блеснули.

– Великий день, что и говорить. Нельзя ждать все время подобного везения.

Губки девушки приоткрылись было и снова сомкнулись. Улыбка показалась мне вымученной.

– Так чем же именно вы занимаетесь? – быстро вмешалась я.

– Всего лишь предварительной датировкой.

Дедушка оторвался от сыра.

– Датировкой?

Я подметила, что Дональд глянул на него, по своему обыкновению, застенчиво, убедился, что собеседником движет искренний интерес, а не просто вежливость, и только тогда ответил:

– Да, сэр. По сути дела, скребем землю, как сказала Жюли. Мы разбили пробный раскоп с таким расчетом, чтобы захватить участок стены и крепостной вал, а теперь снимаем слой за слоем, изучая укрепления одно за другим, ну и разные находки – фрагменты керамики и все такое прочее, – то, что попадается по мере продвижения вглубь. Таким образом возможно установить, в какое время возводилась та или иная постройка в пределах крепости. Со временем воссоздается общая картина истории укреплений, но пока, – мимолетная улыбка в адрес девушки, – Жюли абсолютно права. Возня в грязи, не более; на посторонний взгляд – прескучное занятие.

– Тебя зато оно страшно занимает, – отозвалась Жюли.

Не думаю, что она намеренно собиралась сказать колкость, но слова прозвучали почти капризно, точно протест обиженного ребенка.

Дональд словно бы ничего не заметил.

– Ну что ж, – молвил он, – думаю, так дело обстоит с любой работой: по большей части скучная рутина, но выпадают и счастливые мгновения, от которых просто дух захватывает.

– Да? – откликнулась Жюли и тут же рассмеялась – на мгновение к ней словно вернулось обычное добродушие. – Тогда, ради всего святого, извести нас, когда это произойдет, и все мы придем полюбоваться! По крайней мере, – это уже относилось ко мне, – в среду он выберется-таки из грязи в город. Я тебе не рассказывала? И я с ним. Мы едем в Ньюкасл, в Королевский театр.

– Театр? Как мило! Но, дорогая, среда… ты разве позабыла про день рождения дедушки? Это же будет целое событие, раз уж мы все здесь собрались…

– Да знаю, знаю, вот поэтому мы идем на дневной спектакль. Дональд говорит, что обычно освобождается только по субботам, но мест уже не осталось, а дают новую пьесу Джона Гилгуда, я ее ни за что не могу пропустить! Так что Дональд улизнет с работы в среду, после ланча, и только нас и видели! Дедушка уже знает; а к столу мы сто раз успеем. И Дональд тоже с нами отпразднует.

– И будет прав. Лиза затеяла что-то потрясающее, только вот не признается что.

Лиза улыбнулась, но как-то рассеянно. Я знала, что ей не терпелось выбраться из столовой, пойти в кухню и заняться ужином для Кона. Когда Кон зарабатывался допоздна, она кормила сводного брата в кухне, в котором бы часу тот ни вернулся; для Лизы эти полчаса, когда брат принадлежал ей безраздельно, были апофеозом дня.

– Послушайте, – проговорил Дональд своим приятным, размеренным голосом, – с вашей стороны очень любезно пригласить и меня, но я не думал, что речь идет о семейном торжестве. Может быть, мне лучше…

– Нечего отнекиваться, – возразил дедушка. – Мы вам только порадуемся. Отродясь не водилось такого семейного сборища, которому не пошло бы на пользу присутствие гостя. Родственнички, сойдясь вместе, обычно настроены чертовски мрачно, а уж Уинслоу и подавно. А в вашем присутствии волей-неволей придется соблюдать приличия.

Дональд рассмеялся:

– Ну если вы так считаете…

– Еще как считаю. Все, что я могу сказать семейству в общем и целом, укладывается ровнехонько в три минуты, перед отходом ко сну. – Выцветшие глаза старика негодующе оглядели стол, на мгновение задержавшись на пустом стуле Кона. – Что ж, тем лучше. И без того слишком уж много разговоров; вот только прижизненных некрологов мне не хватало!

От вопиющей несправедливости последнего замечания дыхание у меня перехватило, а глаза Жюли изумленно расширились.

– О, несомненно, – неуверенно отозвался Дональд, к которому и относились эти слова.

Я поспешила к нему на помощь.

– Так, значит, мы увидимся в среду? Как славно! А что за пьеса, Жюли?

Личико Жюли просияло, досада забылась, и девушка радостно принялась рассказывать, нимало не задумываясь (а может быть, и не заботясь) о том, что каждым своим словом выдает, как далека душою от Уайтскара и тихого островка Форрест-парка. Дедушка наблюдал за ней со странным выражением на лице. Ладно же, подумала я, так оно и к лучшему. Я украдкой оглянулась на Лизу, проверяя, взято ли происходящее на заметку для Кона, но та как раз посмотрела на часы и пробормотала что-то насчет кофе в гостиной.

– Ну что ж, – суховато проговорил дедушка, отодвигая стул, – желаю вам хорошо провести время.

– Уж мы постараемся! А до тех пор, – Жюли обернулась к Дональду, и на щеках ее заиграли ямочки, – оставлю тебя возиться в грязи в полное свое удовольствие и чуточку потружусь для Кона. Сдается мне, сенокос куда забавнее, да и человечеству пользы от него не в пример больше.

– Очень может быть, – невозмутимо согласился Дональд.

Добравшись до фермы, мы обнаружили там Лизу, пребывающую в некоторой растерянности: ей не терпелось излить на меня повесть о великом бедствии, в каковой фигурировали бисквит со взбитыми сливками и черно-белый кот Томми.

– Пусть только еще подойдет к молочной, я ему шею сверну, – объявила Лиза с непривычной для нее свирепостью.

– Нельзя забывать, что он ест за восьмерых, – заметила я кротко.

– Чушь, – отрезала Лиза. – С тех пор как он окотился, прошло уже несколько дней. А, поняла. Ну даже если он и кормит семерых котят – и скажу вам, что если только отыщу их, так утоплю весь выводок, – это еще не оправдание, чтобы слизать сливки с бисквита, который я приготовила для праздничного ужина.

– Минуточку, – перебил Дональд. – Кажется, я сегодня плохо соображаю. Так кто закусил бисквитом?

– Этот мерзавец Томми.

– Черно-белый кот? Тот самый толстяк, которого я… который заглядывал давеча к чаю?

Дональд любил кошек и легко находил общий язык с любой из них, даже с тощей полудикой пестрой киской, что, словно привидение, ютилась под курятником.

– Он самый. И не такой уж и толстяк, теперь, когда окотился, хотя, слопав половину бисквита и пинту сливок…

– Да все в порядке, – беспомощно проговорила я, глядя на выражение лица Дональда. – Природа еще не отменила своих законов – пока, во всяком случае. Все мы заблуждались насчет Томми – все, кроме этой апельсиновой бестии из Уэст-лоджа; по крайней мере, полагаю, что без него не обошлось, поскольку теперь, когда с Томми маска сброшена, он – единственный кот на много миль окрест. Ох, боже ты мой, и я сбиваюсь! И фигура бедняги Томми – вовсе не следствие невоздержанности, во всяком случае не в том смысле, что мы думали, – всему виной котята. Семь штук.

– Аннабель видела их на сеновале, но рассказала мне только на следующее утро, а к тому времени злодей перетащил их в другое место и кормит их украдкой, так что проследить за ним никак не удается!

Лиза с грохотом водрузила корзинку на кухонный стол.

– Неужели вы утопите их всех? Всех?

Дональд говорил нарочито-равнодушным тоном человека, который скорее падет под градом стрел, нежели позволит уличить себя в мягкосердечии к бессловесной твари.

– Еще как утоплю, а заодно и Томми, если он еще раз влезет в молочную.

– За сутки личное местоимение не сменишь, – оправдываясь, объяснила я Дональду. – Боюсь, Томми никогда не превратится в Томасину. Так и останется Томми до конца дней своих.

– И конец этот не за горами, – заметила Лиза, – хотя даже у меня не хватит духу истребить бестию и оставить злосчастных котят умирать голодной смертью. Но если я отыщу их до того, как малыши подрастут, – в воду, и вся недолга. А мистер Ситон, кажется, говорил, что едет в Уэст-лодж? Аннабель, будьте ангелом, съездите вместе с ним в сады за клубникой! Я туда уже звонила, и Джонни Рудд сказал, что оставит нам ягод. Они, верно, уже собраны, так что, пожалуйста, возвращайтесь поскорее: нам еще перебирать.

Должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что впервые за много дней Лиза опомнилась. Наверное, она позабыла, что в садах я еще не была.

В глазах Лизы что-то вспыхнуло, мгновение она размышляла про себя, а затем обернулась к Дональду, но тот заговорил раньше. Он тоже наверняка что-то заметил – он куда наблюдательнее, нежели кажется со стороны, подумала я про себя. Но, разумеется, колебания мои он отнес на счет чисто физических причин.

– Аннабель устала. Послушайте, мне ничего не стоит заехать за ягодами. Это по дороге к Лоджу, верно?

– Да все в порядке, Дональд, но все равно спасибо, – отозвалась я. – Я вовсе не устала, а если вы собираетесь повидаться с мистером Форрестом в Лодже, время пролетит быстро, оглянуться не успеете, да и торопиться вам ни к чему. Я поеду с вами, если можно, и вернусь с клубникой коротким путем, и мы сразу сядем перебирать ягоды. Я не прочь повидаться с Джонни Руддом. Он ведь еще в саду?

Последний вопрос я адресовала Лизе.

– Да. – Лиза не сводила с меня глаз. – Вы по возвращении с ним еще не встречались? Он поседел, но внешне почти не изменился. Да в этот час там никого другого и не будет, Джонни сказал, что подождет по возможности. А двое мальчишек уходят в пять. Но если в саду окажется мистер Форрест…

– Кстати, я вам не рассказывала? – перебила я. – Я виделась с ним на днях.

– В самом деле? – Вопрос прозвучал едва ли не резко. – Вы говорили?

– Совсем недолго. Не помню о чем, но мне показалось, он сильно переменился. – Я подхватила корзинку. – Мигом обернусь, – пообещала я.

Так сложилось, что клубники и впрямь оказалось более чем достаточно. Жюли не вернулась.

Ужин, пусть изумительно вкусный, праздничным назвать было трудно. Точно все скопившееся напряжение последних дней сгустилось над столом тем вечером, постепенно нарастая, точно грозовые облака, неумолимо застывшие у горизонта снаружи.

Кон вернулся рано, притихший, настороженный; от носа к подбородку пролегли морщины, которых я прежде не замечала. Полуденный отдых явно пошел дедушке на пользу: он обводил взглядом стол, отмечая томительное ощущение ожидания, явственно нависающее в воздухе, и глаза его преехидно поблескивали. Настал его звездный час – и дедушка об этом знал.

Для того чтобы довести напряженность до крайней точки, не хватало разве что отсутствия Жюли. Поначалу предполагалось, что девушка всего лишь запаздывает, но по мере того как трапеза близилась к концу и становилось ясно, что Жюли вообще не приедет, дедушка принялся с невыносимой частотой прохаживаться по поводу забывчивости и неблагодарности молодежи. Задумывались эти реплики, чтобы вызвать жалость, а на самом деле звучали до крайности желчно и сварливо.

Кон ел да помалкивал, но в демонстративном молчании этом словно бы ощущался вызов. Видно было, что дедушка именно так и считает: он сурово посверкивал глазами из-под насупленных бровей и пару раз едва удержался от колкости и подначки вроде тех, которыми изводил внучатого племянника вот уже не первый день.

Я по возможности отвлекала огонь на себя, бессовестно щебетала о пустяках и имела сомнительное удовольствие сосредоточить внимание старика на своей персоне: внимание по большей части благосклонное – причем настолько подчеркнуто-благосклонное, что пару раз взгляд Кона скрестился с моим – точно сверкнула синяя сталь. Ничего, думала я, потом, когда он узнает, когда его мятежное, мучительное честолюбие наконец-то утихомирится, все уладится, все будет хорошо…

Как дедушка и предсказывал, положение спасало лишь присутствие Дональда. Археолог подыгрывал моим стараниям с превеликой галантностью и даже отпустил пару замечаний по меньшей мере фразы в три длиной, но и он тоже то и дело поглядывал на часы, а Лиза, председательствующая над великолепной парой уток à la Rouennaise[59] и клубникой, наспех смешанной со взбитыми сливками, замкнулась в озабоченном молчании, что ситуацию опять-таки не сглаживало, а ей самой придавало вид до крайности недовольный.

Ужин подошел к концу, настал черед кофе, но Жюли так и не появилась. Мы все вместе вышли из столовой.

– Пойду позвоню в Низер-Шилдс, – отрывисто бросил Кон, отодвигая стул.

– Какого черта? – раздраженно возразил дедушка. – Если девчонка не соизволила вспомнить про праздник, так пусть ее.

– Забыть она не могла. Боюсь, не случилось ли чего.

– Тогда что пользы звонить в Низер-Шилдс? Если что, нам бы уже перезвонили. Всему виной девичья забывчивость. Не трать даром времени.

– Все равно позвоню, – заявил Кон, исчезая за дверью.

Дедушка проводил его живым, сардоническим взглядом. Предупреждая возможные замечания с его стороны, я быстро добавила:

– Если Жюли и впрямь слегка запамятовала, то, возможно, поехала ужинать с Биллом Фенвиком.

– Чушь, – отрезал дедушка и, тяжело ступая, направился к выходу.

В гостиной Лиза разливала кофе, флегматично сосредоточившись на чашках.

Дедушка, по счастью, погрузился в молчание, нервно сплетая и расплетая пальцы, а про кофе напрочь позабыв.

Дональд по-прежнему поглядывал на часы, хотя я подозревала, что уже по иной причине, чем прежде.

Сама я многое отдала бы за возможность сбежать на прогулку – и чем дольше, тем лучше, а по возможности за несколько миль от Уайтскара.

– Если с девочкой что-то случилось… – наконец-то нарушил молчание дедушка.

– Да ничего с ней не могло случиться, – возразила я. – Если бы произошел несчастный случай, нас бы уже известили. Она бы позвонила… или кто-нибудь другой. Не беспокойся, все будет хорошо. Жюли вот-вот объявится.

– Если, скажем, шина лопнула где-нибудь в глуши, – вмешался Дональд, желая утешить, – они вполне могли застрять.

– Так надолго? На часах уже девять!

– Мфм, – отозвался Дональд.

Я встревоженно оглянулась на дедушку. От оживленного ехидства не осталось и следа. Теперь он выглядел на свои годы и даже старше, а рука, отодвинувшая в сторону чашку с нетронутым кофе, еле заметно дрожала.

В комнату вернулся Кон.

– Ничего нового, – коротко объявил он. – Миссис Фенвик знала, что Жюли ждут здесь к ужину. Билл обещался быть дома к семи. От них ни слуху ни духу.

– Говорил же я, звонить бесполезно! – раздраженно оборвал его дедушка. – Но нет, тебе, как всегда, виднее!

– Хоть какой-то шанс да был, – вполне миролюбиво сказал Кон, принимая из рук сестры чашку с заботливо размешанным кофе. – Надеялся уберечь вас от лишних тревог.

– И откуда вдруг ни с того ни с сего такая заботливость о ближнем своем, а, Коннор? С чего это ты так хлопочешь? Или тебе, видать, на руку, чтобы вся семья собралась за одним столом? Никак Лиза передала тебе то, что я говорил за ланчем, а?

Непростительное было замечание, тем паче в присутствии Дональда, хотя в обычных обстоятельствах никто бы на это и внимания не обратил.

Реакция же Кона недвусмысленно – и пугающе – свидетельствовала о той напряженности, что нарастала за внешне невозмутимым, безмятежным фасадом.

Молодой человек заметно побледнел и кофе допивать не стал. Он даже не посмотрел, куда ставит чашку: слепо опустил ее в пустоту и непременно уронил бы, если бы Лиза молча не приняла ее из руки брата.

Минуту Кон с дедушкой сверлили друг друга взглядом, а я не без страха ждала, что вот-вот произойдет взрыв.

– Если понадоблюсь, то я в поле, – наконец процедил Кон, разворачиваясь к двоюродному деду спиной. – Доброй ночи, Ситон.

И вышел из комнаты – все так же невозмутимо, но с видом человека, которому не терпится на свежий, чистый воздух.

Дедушка неожиданно фыркнул.

– Славный паренек, – заметил он с каким-то свирепым одобрением. А затем подарил Дональду тень прежней обаятельной улыбки. – Помните, я ведь вас предупреждал? Уж простите великодушно, что навязываем вам наши семейные перепалки.

Дональд отделался какой-то вежливой фразой, и разговор тонкой струйкой перетек в относительно нормальное русло.

Но минуло еще полчаса, а Жюли по-прежнему не объявилась, и телефон молчал. Должно быть, тревога читалась у меня на лице, а дедушка взял за привычку все чаще и чаще повторять: «И куда только девочка запропастилась?» – или, в качестве варианта: «Какого черта до сих пор не позвонила?» – пока я не заметила, что даже завидной крепости нервная система Дональда начинает сдавать. Так что я не удивилась, когда – пожалуй, рановато с точки зрения приличий – он поднялся от стола и объявил, что ему, наверное, пора.

Никто его не удерживал. Лиза, даже не пытаясь скрыть облегчения, встала и уступила гостю право отнести на кухню кофейные чашки.

Я поспешила за ним.

– Сейчас вернусь, Лиза, вот только помогу Дональду с воротами. Оставьте посуду мне, как обещали.

Над вместительной конюшней, рядом с которой припарковался Дональд, уже сгустились сумерки. Добравшись до места, я археолога не увидела. Я озадаченно задержалась у машины, вглядываясь в полумрак.

Послышались тихие шаги – я стремительно обернулась. Из-за конюшни, со стороны конного двора, бесшумно ступая, появился Дональд. Увидев меня у машины, он резко остановился, и даже в полутьме видно было, что он смутился. Я смотрела на шотландца во все глаза, не находя слов. Ну ни дать ни взять злоумышленник, пойманный с поличным!

Последовала крайне нервирующая пауза, но тут Дональд улыбнулся:

– Все в порядке. Я и не думал закапывать под сараем фамильное серебро. Просто навещал друзей.

– Друзей? – не поняла я.

Он рассмеялся:

– Заходите, познакомлю.

Я прошла за ним во двор, и Дональд распахнул створку двери опустевшего стойла. Внутри стоял сухой, душистый запах сена и лошадей.

Напротив двери помещался просторный денник, сейчас пустующий и незапертый, поскольку Блонди перевели на пастбище. Дональд включил свет и первым вошел туда.

Во всю ширину денника, от стены до стены, протянулись железные ясли – глубокие, до половины наполненные свежей соломой. Наверное, куры порой откладывали там яйца.

– Ну вот, – проговорил Дональд. – Все семейство в сборе.

Я заглянула в ясли. В соломе и вправду обнаружилось уютное гнездышко, но не с яйцами. Семеро котят, нескольких дней от роду, еще слепые, неокрепшие, мирно спали, тесно прижавшись друг к другу, – этакая пушистая, черно-бело-рыжая куча-мала. Дональд протянул к ним руку и осторожно коснулся теплой шерстки. В тот же миг черно-белый призрак вскочил на железную перекладину у самого его локтя, тихонько замурлыкал и спрыгнул вниз, к котятам. Пушистые комочки завозились, распихивая друг дружку и устраиваясь поудобнее, а затем расположился и Томми, блаженно сощурившись, усердно уминая лапами шуршащую солому.

– И как это вы их отыскали? – прошептала я.

– Да сам же Томми и показал. Сегодня, когда я возвращался из Уэст-лоджа.

– Ну что ж, я ваш секрет сохраню свято. Сюда никто не заглянет, пока лошадей нет… Вам и в самом деле пора – так рано?

– Думаю, так оно будет лучше.

– Мм, да, понимаю.

Мы тихо вышли из полутемной конюшни и возвратились к машине. Мгновение поколебавшись, я порывисто обернулась к спутнику.

– Послушайте, Дональд, не волнуйтесь!

– А вы разве не волнуетесь?

– Ну, сердцу не прикажешь, верно? Только ровным счетом ничего серьезного не случилось и случиться не могло! Вот увидите: они просто-напросто забыли про время и заехали куда-нибудь подкрепиться или что-нибудь в этом роде.

– Маловероятно.

– Ну, может, и впрямь машина сломалась.

– Мфм, – отозвался Дональд.

– Почему бы вам не подождать? Они вот-вот объявятся.

– Спасибо, исключено. Я не забыл поблагодарить мисс Дермотт за угощение?

– Поблагодарили, и в высшей степени любезно. Не надо, я сама открою ворота.

– О, спасибо… – Но Дональд так и не тронулся с места. Рука его по-прежнему покоилась на дверце машины. Он явно хотел что-то сказать, но, как показалось мне, передумал. И вместо этого проговорил, словно зондируя почву: – Славный малый этот Форрест.

– Да.

– Похоже, он всерьез заинтересовался каменоломней. Сказал, завтра составит мне компанию в поисках пресловутой плиты.

– От души надеюсь, что вы ее отыщете. Думаете, эта штука и впрямь окажется подлинной?

– Наверняка утверждать трудно, но я склонен думать, что да, хотя бы уже потому, что у Форреста на столько лет сохранилось сильное убеждение, будто камень и впрямь римского происхождения. Он считает, там, верно, обнаружилось по меньшей мере одно-два слова, в которых они с сестрой сумели опознать латынь даже в возрасте девяти-десяти лет от роду. – Дональд усмехнулся. – По его словам, в ту пору познания их вряд ли распространялись за пределы est или sub[60]. Будем надеяться, он прав.

– Ужасно любопытно, правда?

– В лучшем случае, – бодро заметил Дональд, – там, скорее всего, говорится просто-напросто: «Каменотесы, голосуйте за П. Варрона – кандидата на пост десятника! Норма – ниже, зарплата – выше!»

Я рассмеялась:

– В любом случае удачи вам!

– Не хотите заглянуть завтра вечерком и присоединиться к охоте?

– Спасибо, но никак не могу. У меня… у меня дела.

– Мфм, – фыркнул Дональд, на этот раз вроде бы в знак неуверенного согласия.

Он снова замялся, а мне вдруг пришло в голову: а не рассказала ли ему Жюли что-нибудь про Адама?

Я подняла взгляд:

– Прошу прощения за то, что днем позволила себе так расчувствоваться. А он… его это сильно задело, как вы думаете?

– Кажется, нет, – ответил Дональд, причем так поспешно, что я поняла: именно это археолог и пытался сказать сам, но уж больно не хотел затрагивать болезненную тему, даже того ради, чтобы меня успокоить. – Он ни словом не обмолвился. Готов ручаться, Форрест все понял. Я бы на вашем месте не тревожился.

– Не буду, – заверила я. – Доброй ночи, Дональд.

– Доброй ночи.

Взревел мотор, и допотопный автомобильчик рванулся вперед. Проезжая мимо, Дональд махнул мне рукой, и машина с урчанием нырнула в сумерки, карабкаясь вверх по склону, в направлении Хай-Риггса.

Покончив с посудой, мы вернулись в гостиную. Лиза штопала что-то для Кона, я рассеянно играла в криббидж с дедушкой, когда наконец во двор въехала машина. Не успела она затормозить, как уже хлопнула дверца, затем наступила короткая пауза, донеслись приглушенные голоса, и практически тут же машина стронулась с места. Раздался стремительный перестук высоких каблучков через двор и к кухонной двери. Мы услышали, как Жюли пробежала по коридору и распахнула обитую зеленым сукном дверь. Торопливые шаги зазвучали в холле, а затем на устланной ковром лестнице.

Дедушка с шумом швырнул на стол карты и закричал:

– Жюли!

Летящие шаги стихли. Пауза.

– Жюли!

Девушка снова медленно спустилась по лестнице и направилась через холл к двери в гостиную. Я рассеянно отметила про себя гул мотора, затихающий за холмом.

Дверь гостиной распахнулась.

Помедлив мгновение, Жюли переступила порог, быстро обвела глазами комнату и остановила взгляд на дедушке. После поездки в открытой машине волосы ее растрепались, лицо разрумянилось, глаза блестели ослепительно ярко, отвыкшие от света зрачки расширились. Она выглядела необыкновенно прелестно и притом словно живая картинка юной девушки, которая только что покинула объятия любимого и отчаянно сконфужена, внезапно оказавшись на свету, под перекрестными взглядами.

В первое мгновение сердце у меня упало: неужто я ошиблась и ее интерес к Биллу Фенвику и впрямь серьезен? Но затем – не знаю уж как, разве что потому, что мы с Жюли настолько похожи, – я с успокаивающей отчетливостью поняла, что блеск этих глаз объясняется отнюдь не любовью и смущением, а пламенной яростью.

Пухлые руки Лизы застыли в воздухе, носок, который она штопала, медленно лег ей на колени, а сама она воззрилась на Жюли задумчиво и оценивающе.

– Жюли! – гневно начал дедушка. – Где тебя носило? Мы весь вечер тебя ждали, да высматривали, да беспокоились, не случилось ли чего. Бог свидетель, я вовсе не рассчитываю, что ты удержишь в памяти такой пустяк, как день рождения деда, но, думается мне…

– Прости, пожалуйста, дедушка. – Голос ее звучал относительно спокойно, но я-то видела, как побелели пальцы, стиснувшие ручку двери. – Я… мы собирались вернуться вовремя. Я не забыла – мы попали в аварию.

– В аварию?

Ладони старика легли на стол среди карт, чуть подрагивая, точно руки марионетки, если дернуть за продетые сквозь предплечья ниточки.

Я быстро вскинула глаза:

– Надеюсь, никто не пострадал?

Девушка покачала головой:

– Нет, просто все вышло ужасно глупо. Билл ни в чем не виноват. Мы вовсе и не гнали как сумасшедшие – дело было на участке с ограничением скорости, и Билл ехал совсем-совсем медленно. А тут какой-то тип задом выехал из гаража – и прямехонько в нас!

– Машина пострадала?

– Да. Крыло помялось, и переднее колесо задето. Билл боялся, что оно вообще сместилось и ось погнулась, или как уж там эта штука называется, но обошлось. А потом началась вся эта катавасия, и полиция тоже… – Она сглотнула. – Сами знаете, как это бывает; а после еще пришлось возвращать машину в гараж, чтобы там определили размер ущерба, а Биллу пришлось договариваться, чтобы забрать машину в ремонт. Я… мы ничего не могли поделать, честное слово, не могли.

– Конечно не могли, – успокоила я. – Послушай, родная, а поужинать-то тебе удалось? Потому что…

– Могла бы и позвонить, – резко вмешался дедушка.

Я заметила, что дышит он с трудом, а исхудавшие пальцы нервно подергиваются среди рассыпанных карт.

– Прости, пожалуйста, – повторила Жюли, но теперь в голосе ее послышались резкие, вымученные нотки. Во дворе лязгнули ворота, и девушка вздрогнула. – Я понимаю, что позвонить следовало, но мне это пришло в голову уже по дороге к дому. Ты… ты же знаешь, как оно бывает: все происходит так стремительно, да тут еще машина Билла, и тот парень хамит и полиции врет не краснея, да только они все равно поверили нам с Биллом…

Голос ее дрогнул и прервался. Дедушка уже открыл было рот, чтобы заговорить, но его опередила я.

– Она просто слишком разволновалась, вот и забыла позвонить. Ты ведь знаешь, дедушка, даже самые пустяковые аварии – потрясение не из малых. Ну что ж, вам еще повезло, что дешево отделались. – Я обернулась к Жюли. – Мы так и думали, что приключилось что-нибудь в этом роде; мы знали, что ты ни за что не пропустила бы праздник без серьезной причины. Послушай, родная, тебе сегодня пришлось несладко. Знаешь, ложись-ка поскорее в постель. Я принесу тебе подкрепиться; там еще полно всего осталось… Ты пропустила потрясающий ужин: эйлсберийские утки и клубника прямо с грядки. А бисквит слопал Томми.

– Правда? – неуверенно переспросила Жюли. – Лиза, право же, мне очень жаль, но…

– Дональд Ситон тоже приезжал, – заметила Лиза.

По ее невозмутимому, бесцветному тону невозможно было понять, подсказано ли ее замечание злым умыслом или нет. В любом случае результат оказался ровно таким. Жюли закусила губу и едва не расплакалась.

– Сюда? Я… я не думала, что он приедет, – пролепетала она.

– Я встретила его по дороге из Беллингема, – мягко отозвалась я. – Тот лондонский коллега уехал пораньше, так что Дональд освободился, и я сказала, что мы все его ждем. Да он и сам, по всему судя, от души надеялся воспользоваться приглашением. – Я улыбнулась. – Даже переоделся в весьма респектабельный костюм.

– Он не так давно уехал, – проговорила Лиза. – Мы думали, он тебя дождется, но он сказал, что ему пора.

Жюли обернулась к ней, но как-то отрешенно, словно не видя.

– Надеюсь, все это случилось после спектакля? Ты таки его посмотрела? – как можно беспечнее осведомилась я.

– О да. За… замечательный спектакль.

– Тогда, полагаю, отдохнешь немного и решишь, что игра стоила свеч, несмотря на аварию. А теперь, родная, я, право же, считаю…

Обтянутая зеленым сукном дверь распахнулась и тут же, со свистом рассекая воздух, захлопнулась. Кон стремительно пересек холл и задержался в дверном проеме позади Жюли.

Перед тем как уйти в поле, он переоделся в рабочий костюм, и теперь, в бриджах и в рубашке с расстегнутым воротом, выглядел этаким крепким орешком, а уж красив был – глаз не оторвать. Причем в силу тех же причин, что и Жюли. Он тоже кипел от бешенства, и не нужно было заглядывать в хрустальный шар, чтобы понять: эти двое только что разругались в пух и прах.

Жюли даже не повернулась в его сторону. Только чуть угловато дернула плечиком, точно сзади потянуло сквозняком, и осведомилась у Лизы высоким срывающимся голоском:

– Дональд что-нибудь говорил?

– О чем? – переспросила Лиза.

– Нет, Жюли, – ответила я.

Дедушка раздраженно теребил рассыпанные по столу карты.

– Да что такое происходит? Что происходит? Молодой Ситон? Он-то тут при чем?

– Ни при чем, – подтвердила Жюли. – Абсолютно ни при чем! – Голосок ее зазвучал еще тоньше и выше. – Равно как и Кон!

Во взгляде девушки, брошенном на противника через плечо, ощущалось приблизительно столько же дружелюбия, как в заряде крупной дроби.

– Кон? – Дедушка переводил глаза с одного на другого. – Кон? – сварливо повторил он. – А Кону до всего этого что за дело?

– Вот именно! – угрожающе заверила Жюли. – Ровным счетом никакого, сколько бы он ни считал, будто он здесь хозяин, а я ему подотчетна! Ты представляешь себе?.. – Девушка сдержалась и продолжила. Голос ее слегка дрожал где-то на грани самообладания. – Вот только что, когда мы вернулись, Биллу пришлось остановить машину у ворот Хай-Риггса. Ну, ты знаешь, там решетка сломана, вот и приходится ездить через ворота. Так вот, Кон счел своим долгом подойти и поинтересоваться, где меня черти носили – прошу прощения, дедушка, я только повторяю его слова! – и с какой стати я задержалась, и, в довершение удовольствия, накинулся на Билла! Словно Билл во всем виноват! А даже если бы и так, не твоя забота устраивать сцены! – Она стремительно развернулась к кузену. – С чего это ты так раскипятился, ради всего святого? Нагрубил Биллу, ругался и все такое, выставил меня идиоткой… Очень удивлюсь, если Билл сюда еще хоть нос покажет! Да он был просто вне себя, и я его не виню! Мне пришлось за тебя извиняться! Ну как вам это понравится?

– Знаешь ли, Коннор, – заметил дедушка вполне миролюбиво, – тебе не следовало так себя вести. Жюли нам все объяснила. Молодой Фенвик нисколько не виноват в том, что…

– Не в этом суть! – закричала Жюли. – Ты разве не понимаешь? Даже если бы виноваты были мы с Биллом, Кона это абсолютно не касается! Если я сочту нужным не возвращаться хоть до утра, это мое дело!

– И мое, – заявил дедушка, вдруг помрачнев.

– Согласна, твое! – продолжала Жюли. – Но никак не Кона! Слишком уж он много на себя берет! Впрочем, всегда так было, и хоть бы кто словечко сказал! Год за годом это безобразие продолжается, и никому дела нет, а теперь вот такое… такое… что до меня, так это последняя капля! Чтобы меня разбранили перед Биллом Фенвиком, точно непослушного ребенка, и все потому, что, – подделываясь под голос Кона, – «нынче вечером нам просто необходимо было собраться всем вместе, а теперь двоюродный дедушка Мэтью рвет и мечет!» – Девушка снова повернулась к Кону. – И что с того? Я все ему объяснила, и более говорить тут не о чем. С какой стати ты возомнил себя главным? Ты здесь еще не хозяин и, что до меня, никогда им и не будешь!

– Жюли! – резко вмешалась я. – Довольно!

Но на меня внимания не обратили. Дедушка подался вперед, пристально воззрился на девушку из-под нахмуренных бровей.

– Что это ты имеешь в виду?

– Да всего-навсего то, что здесь мой дом, а Кон… да Кон вообще здесь посторонний! И я начинаю думать, что нам обоим под одной крышей места нет, отныне и впредь! Если ты хочешь, чтобы я продолжала бывать на ферме…

Дедушка с шумом швырнул карты на стол прямо перед собой.

– А теперь, может статься, и мне предоставят слово? Все вы, похоже, забываете, что это мой дом… пока еще! Да знаю, знаю, вы думаете, я стар, немощен, вот-вот отдам концы, – я не глупец, может, так оно и есть, и, клянусь всеми святыми, судя по сегодняшней сцене, вы не чаете, как от меня избавиться! Нет уж, помолчи, ты свое сказала. Тебе сегодня изрядно досталось, и в силу этого я тебя извиняю, и больше мы к этому возвращаться не будем, но запомните вот что: это – мой дом, и пока я жив, все его обитатели пусть изволят держаться в рамках приличия, а иначе и ты, Жюли, и ты, Кон, можете оба убираться восвояси! А теперь я иду спать.

И он трясущимися руками взялся за подлокотники кресла.

– Дедушка, миленький, прости, – всхлипнув, пролепетала Жюли. – Я… я, наверное, немного перенервничала. Я не хотела тебя расстроить. Аннабель, я ужинать не хочу. Поднимусь сразу наверх.

Девушка прошла мимо Кона, намеренно его не замечая, и выбежала из комнаты.

Кон так и не тронулся с места. Только теперь, когда все взгляды обратились к нему, я вдруг осознала, что с момента своего появления он не проронил ни слова. Лицо его ровным счетом ничего не выражало – даже гнева. Взгляд казался расплывчатым.

– Ну? – грубо бросил дедушка. – Чего ждешь?

По-прежнему молча, Кон повернулся на каблуках и зашагал обратно через холл. Обитая сукном дверь с тихим шелестом закрылась за ним.

Я склонилась над дедушкиным креслом:

– Милый, не огорчайся. Жюли просто переволновалась, видно, пережила более сильное потрясение, чем сама она сознает… а Кон… ты сам знаешь, последнее время Кон слишком выкладывался на работе… переутомился, наверное. Неразумно было с его стороны отчитывать Жюли, но не будь они оба так взвинчены, все бы обошлось тихо-мирно. Думаю, утром они извинятся друг перед другом.

Дедушка посмотрел на меня, но как-то рассеянно, словно последний монолог окончательно подорвал его силы. Он казался очень старым и измученным и, кажется, даже плохо понимал, кто я такая.

– Вечно одно и то же. Вечно одно и то же, – пробормотал он скорее про себя, нежели обращаясь ко мне. – Слишком чувствительна, вот в чем все дело; твоя мать всегда это повторяла, и мать Жюли тоже. История повторяется. – Теперь погасшие глаза сосредоточились на мне. – Аннабель. Надо было тебе с самого начала выйти за Кона, как мне того хотелось. Это бы вас обоих уняло. Все бы унялось само собой. Иду спать.

Я нагнулась, чтобы помочь ему подняться, но, едва оказавшись на ногах, дедушка сбросил мою руку чуть ли не с раздражением.

– Да справлюсь я, справлюсь! Нет, ходить за мной не надо. На что мне сдалась орава женщин? Тебя, Лиза, это тоже касается. Боже милосердный, вы думаете, я до кровати не добреду?

Дедушка медленно заковылял к двери. Да он и впрямь стар, подумала я, высокий рост и внезапные вспышки энергии – вот что нас обманывает… Вокруг меня словно сомкнулась плотная пелена: одиночество – или, может быть, страх…

Старик вышел. Мы с Лизой остались стоять, глядя друг на друга.

Помню, как потрясла меня внезапная мысль: а ведь напрочь забываешь, что Лиза здесь, что она все слышала, слышала каждое слово, обращенное к Кону…

Лиза невозмутимо отложила шитье. По ее виду ни за что нельзя было догадаться о том, какая сцена разыгралась на наших глазах. Она направилась к двери.

– Он имел в виду ровно то, что сказал, знаете ли, – поспешно предостерегла я. – Не стоит расстраивать его новыми разговорами.

– Вот уж не собиралась. Я иду спать. Доброй ночи.

В тот момент мне вовсе не показалось странным, что из нас двоих именно Лиза беззаботно отправляется наверх, а я должна разыскивать Кона.

Он оказался в кухне: устроившись в кресле-качалке у плиты, натягивал резиновые сапоги. Лицо его по-прежнему хранило глухое, непроницаемое выражение, точно за закрытыми ставнями, столь Кону несвойственное. Он на мгновение вскинул глаза – и снова потупился.

– Кон, не бери ты в голову, – начала я. – Жюли расстроена, потому что они с Дональдом поссорились и она его не застала. Она не всерьез. Держу пари, она ничего подобного и в мыслях не держит.

– Опыт мне подсказывает, – бесстрастно отозвался Кон, натягивая сапог, – что, будучи в расстроенных чувствах, люди обычно говорят именно то, что думают. Жюли выразилась на удивление прямо и недвусмысленно, ты не находишь?

– Прошу тебя, не огорчайся, – выпалила я, не успев обдумать собственных слов.

– Не огорчаться? – Кон снова поднял взгляд. В синих глазах читалось странное выражение: отчасти озадаченное, но в сочетании с блеском, который мне совсем не понравился. Затем он улыбнулся нарочито обворожительно, отчего по спине у меня побежали мурашки. – Ты и не представляешь, до чего это забавно, Аннабель, прелесть моя.

– Ну что ж, дорогой мой, – невозмутимо ответила я, – забавно оно или нет, но постарайся взглянуть на вещи трезво. Не знаю, сообщили ли тебе, но Жюли с Биллом Фенвиком угодили в небольшую аварию. Вот почему она опоздала, вот почему она так взвинчена. И Билл тоже – его машина пострадала, так что настроен он не особо благодушно. Все это позабудется само собой.

– С какой стати ты передо мной оправдываешься? – Кон встал и потянулся за висящей на двери курткой. – Это не мое дело. Я здесь вообще посторонний. Мы с Лизой – только наемная прислуга.

– Куда ты собрался?

– В подсобку.

– Ох, Кон, уже поздно. Ты уже достаточно потрудился. Неужели ты не устал?

– С ног валюсь. Но радиатор барахлит, надо бы починить. – И снова быстрый взгляд сверкнул в мою сторону. – Полагаю, даже Жюли соизволит предоставить это дело мне? Или я опять непростительно вмешиваюсь в управление ее домом?

– Кон, пожалуйста…

– Мило, конечно, с твоей стороны прийти и перевязать мне раны, радость моя, но уверяю, не так уж они и глубоки.

– Ты уверен?

Кон уже взялся за щеколду.

– Послушай, – произнесла я. – Не следовало бы тебе сообщать, но ладно уж. Тебе больше не о чем беспокоиться.

Кон застыл на месте – недвижно, точно ящерица, на которую упала тень. Затем обернулся:

– О чем ты?

– Ты здесь не посторонний. Ты заработал свое место… ровно так, как ты говоришь… своими руками заработал; и ты здесь отнюдь не посторонний. Вот и все… что я должна сказать. Ты меня понял. Давай на этом и остановимся.

Наступила тишина.

Лицо снова сделалось непроницаемым – точно захлопнулись ставни. Невозможно было прочесть его мысли, но уж мне-то следовало догадаться. Наконец Кон заговорил:

– А деньги? Капитал? – Молчание. – Он тебе сказал?

Я кивнула.

– Ну?

– Не знаю, следует ли мне продолжать.

– Не будь дурочкой. Он бы сам нам все рассказал, нынешним же вечером, если бы эта чертовка не закатила истерики.

– И все-таки, думаю, я не вправе.

В резком жесте моего собеседника ощущалось такое исступленное нетерпение, что я даже вздрогнула, вспоминая последние несколько дней, прожитые точно у рокового кратера вулкана. Я зашла слишком далеко. «Да обретем мы мир», – подумала я.

– На чьей ты стороне? – свирепо осведомился Кон, понижая голос. – Богом клянусь, я и сам не уверен: вас со стариком и с Жюли прямо-таки водой не разольешь! Если ты задумала нагреть на этом деле руки!.. Да с какой стати я должен тебе доверять? У тебя нет никакого права скрытничать и умалчивать!

– Хорошо же. Слушай. Все приблизительно так, как ты ожидал, если не считать, что номинально к тебе отходит лишь небольшая часть капитала.

– Как так?

Взгляд его снова вспыхнул, пристальный, неотрывный.

– Он поделил деньги между Жюли и мной, если не считать небольшой суммы, которую ты получишь сразу же, безоговорочно. Точную цифру он не назвал. Поскольку ферму наследуешь ты, в ущерб нам, он решил, что так оно будет по справедливости. – И я пересказала ему слова дедушки. – Основной капитал поделен на три части, как мы и ожидали, и две трети номинально мои. Их нетрудно передать тебе, как мы и спланировали. – Я улыбнулась. – Не забывай, что шантаж здесь обоюдный.

Но Кон не улыбнулся в ответ. Похоже, он почти не вслушивался.

– Жюли. Станет ли она оспаривать завещание? Основания у нее есть.

– Не станет, готова держать пари. Ферма ей не нужна.

– Не нужна; просто она считает, что мне здесь не место. – Он резко отвернулся. – Ну что ж, раз парень тяжелой работы не боится, лучше ему прямо сейчас ею и заняться, верно?

– Кон, погоди минутку…

– Доброй ночи.

И он исчез.

Мгновение я еще постояла на месте, хмурясь ему вслед. Ради всего святого – меня вдруг начала разбирать злость, – не хватало только умножить неразбериху, преисполнившись жалости еще и к Кону! Вот уж кто вполне в состоянии о себе позаботиться… всегда это умел… всегда был вынужден… я досадливо отмахнулась от этой мысли. Глядя правде в глаза, Кон – крепкий орешек. Покрепче заруби это себе на носу и не вздумай ввязываться…

Я медленно поднялась наверх и помедлила несколько минут на лестничной площадке, размышляя, как лучше поступить: повидаться с Жюли прямо сейчас или подождать утра.

Похоже, успокоить тревогу Кона мне не слишком-то удалось. Имею ли я право злоупотребить доверием Дональда в попытке сделать то же самое для Жюли?

Но есть и более насущная проблема: до какой степени возможно открыть ей положение моих собственных дел? Что-то рассказать нужно – это я знала. Я еще не решила, сколь много, но необходимо, чтобы девушка чуть более отчетливо осознала, что представляет из себя Кон и на что он способен.

Я побродила немного взад-вперед между ее дверью и своей, пока меня не осенило: ведь, повидавшись с Жюли сейчас, я, возможно, одним выстрелом убью двух зайцев. Если в отношении Дональда сомнения ее прояснятся, в том, что касается Уайтскара, она с радостью уступит поле действий Кону. Да обретем мы мир…

Я подошла к дверям ее спальни и тихонько постучалась. Тишина. За дверью было темно. В смежной ванной комнате – тоже.

Неужто девушка уже легла? Я снова постучалась и тихо окликнула:

– Жюли, это я, Аннабель.

Ответа нет.

Я постояла в нерешительности, и тут совсем рядом, в коридоре, послышались легкие шаги.

А затем раздался невозмутимый голос Лизы:

– Она ушла.

Я недоуменно уставилась на нее:

– Что?

Лиза усмехнулась:

– «История повторяется» – так он сказал? Жюли от нас сбежала.

– Не несите чепухи!

Я была настолько потрясена, что слова мои прозвучали почти грубо. Ответом мне стало лишь равнодушное, еле заметное движение пухлых плеч.

– Спальня пуста. Взгляните.

Обойдя меня, Лиза толчком распахнула дверь и включила свет.

В первое мгновение вторжение это показалось возмутительной бесцеремонностью, а затем я убедилась, что спальня и впрямь покинута. Жюли даже не стала разбирать постель. Плотно задернутые шторы еще более подчеркивали опустевший вид комнаты.

– Гляньте-ка, – повторила Лиза.

Я проследила за направлением ее пальца: красивые босоножки на высоком каблучке валялись на полу, брошенные как попало.

– Видите? Она переобулась в туфли без каблука.

– Но она не могла выйти из дома!

– Еще как вышла. Я поднялась и обнаружила, что дверь нараспашку, а потом из своего окна увидела и саму Жюли. Она шла по мосту.

– По мосту? – Я подбежала к окну. Луна еще не набрала силу, и узкий, уводящий от ворот пешеходный мостик терялся в рассеянном свете окон. – Но почему? – Я стремительно развернулась. – Лиза, вы ведь пошутили, правда? Она не могла в самом деле… ох нет! – Я распахнула дверцу гардероба. – Все вещи на месте.

– Не тревожьтесь. Далеко не уйдет. На такую удачу и рассчитывать нечего!

Итак, сцена в гостиной задела-таки Лизу за живое. Я со стуком захлопнула дверцу.

– Но куда она отправилась? Если ей просто захотелось побыть наедине с собой… прогуляться при луне… она бы, верно, прошла по заливным лугам, где дорогу видно, или к Форрест-холлу?

– Бог ее знает. Стоит ли тревожиться из-за капризов вздорной девчонки? Небось побежала выплакаться на плече своего парня.

– Что за нелепость!

Лиза снова пожала плечами:

– В девятнадцать лет девушки ужасно глупы.

– Это верно.

– Как бы то ни было, я сама видела, как она ушла.

– Но до Западного Вудберна мили и мили!

Глаза Лизы впервые сузились.

– Западный Вудберн? Я говорила о Низер-Шилдсе.

– Боже милостивый, – бросила я. – Билл Фенвик тут вообще ни при чем, бедолага! Когда вы нынче принялись подзуживать ее насчет Дональда Ситона, я подумала, вы все поняли.

– Я не знала наверняка. Просто любопытно было.

Голос Лизы звучал сдержанно и равнодушно, как всегда. Некое чувство, в котором я еще не опознала страх, пробудило во мне яростную вспышку негодования.

– Куда бы там она ни отправилась, не по душе мне, что девушка бродит в глуши в такой час! Если она и впрямь собралась в Западный Вудберн или Низер-Шилдс, то, надо думать, взяла бы машину!

– Когда ключи в кармане у Кона?

– Ох. Нет, конечно. Но если бы она только дождалась меня…

– В то время как вы разговаривали с Коном в кухне? – осведомилась Лиза.

Мгновение я непонимающе смотрела на нее.

– Да ради всего святого, неужто Жюли настолько глупа? Вы хотите сказать, она решила, будто я переметнулась во вражеский лагерь? Перемываю ей косточки вместе с Коном? Ну есть ли пределы детской бестолковости?

Мой всплеск раздражения отчасти объяснялся тем, что я сама с трудом понимала, чего ради увязалась за Коном на кухню. А Лиза вдруг расхохоталась – неожиданно, вопреки своему обыкновению. Мгновение я озадаченно смотрела на нее, а затем медленно проговорила:

– Да, понимаю: и в самом деле смешно.

– А что вы сказали Кону?

– Ничего особенного. Мне хотелось извиниться за Жюли, но он торопился.

– Торопился?

– Он как раз выходил.

Карие, оттенка патоки, глаза на миг встретились с моими.

– Да? – переспросила Лиза. – Ну что ж, на вашем месте я не стала бы дожидаться. Доброй ночи.

Оставшись одна, я снова подошла к окну. Ни в саду, ни на тропе вдоль реки – ни шороха, ни движения. Я во все глаза вглядывалась во мрак, высматривая, не покажется ли среди деревьев светлое пятно плаща, свидетельствуя о возвращении беглянки. На землю справа от меня падал свет из коровника, где работал Кон. Слышался размеренный гул работающих механизмов. Сад внизу тонул во тьме.

Наверное, я хотела собраться с мыслями, обдумать проблему со всех сторон – речь шла о Жюли и Дональде, Коне и Лизе, – но в силу неведомых причин, стоя у окна и глядя в темноту, я обнаружила вдруг, что вспоминаю руки Адама Форреста… Несколько секунд спустя я проследила эту мысль к ее источнику: к воспоминанию о том первом, солнечном вечере, когда на моих глазах кот прыгнул в густую траву и какой-то зверек пискнул от боли и страха.

Тогда среди роз жужжали пчелы; сейчас темноту наполнял ровный гул машин, неизменный, неослабный в своей ритмичности… «История повторяется», – сказала Лиза.

И вдруг что-то настойчиво дернуло за краешек сознания, резким толчком привело меня в чувство. Бесформенная, пугающая догадка превратилась в уверенность. Жюли вбежала переобуться, возможно, схватила плащ, тихонько спустилась вниз по лестнице, и за порог… Кон из кухни услышал, как хлопнула дверь, увидел мелькнувший за окном силуэт… А теперь – девушка бежит вдоль реки в темноте, вверх по крутой тропке, где высокий берег отлого спускается к глубокой заводи… а в заводи камни, способные оглушить неосторожного, и коряги, которые утянут под воду…

«Он как раз выходил», – сказала я, а Лиза посмотрела на меня так странно. «Ну что ж, на вашем месте я не стала бы дожидаться».

В коровнике размеренно гудели машины. И горел свет.

Не задержавшись даже ради того, чтобы набросить куртку, я выскользнула из комнаты и, точно заяц, помчалась к лестнице.

Я даже не задержалась, чтобы проверить: а может быть, Кон все-таки в подсобке. Некое чувство, возобладавшее над разумом, подсказывало мне, что там его нет и быть не может. Для того чтобы убедиться наверняка, времени не оставалось. Я стрелой пробежала двор и помчалась вниз по узкой тропинке вдоль реки к мостику. Калитка в дальнем конце моста была распахнута настежь – покрашенная в белый цвет, в сумерках она казалась иллюзорной и хрупкой, просто-таки бутафорской.

Строго говоря, с тех пор, как Жюли покинула дом, прошло никак не больше нескольких минут. Кон вряд ли успел бы подняться вверх по течению до цепочки камней в конце дорожки, перебраться на противоположный берег и перехватить Жюли на тропке над заводью. Но ощущение спешки – а в кухне по Кону ясно было видно, что он очень спешит, – пришпоривало меня. Я неслась со всех ног.

Тропинка резко поднималась вверх, там и сям из нее, точно ступеньки, выпирали корни деревьев. Почва была сухой и твердой. Надо мной недвижными черными тучами нависали древесные кроны – ни единый листик не шелохнулся. Тьма стояла кромешная. Я споткнулась, едва не упав, потом споткнулась снова и вынуждена была перейти на шаг, вытянув вперед руки в поисках, за что бы ухватиться, и нащупывая смутно вырисовывающиеся из тьмы стволы. Здесь и Жюли должна была сбавить темп – далеко опередить меня она не могла…

Впереди послышался неясный шорох, и вдруг мне пришло в голову то, о чем, охваченная страхом, я как-то не подумала раньше. Таиться незачем. Если это Кон и если он узнает, что я здесь, этого окажется достаточно.

– Жюли! Жюли! Кон! – пронзительно закричала я.

И вдруг на тропе, совсем неподалеку, вскрикнула Жюли. Не вопль о помощи, нет – всего лишь короткий, задыхающийся, сдавленный возглас, который сразу оборвался, точно девушку схватили за горло.

Я снова позвала ее по имени – в моем собственном голосе эхом отозвались смятение и страх – и опрометью бросилась вперед, сквозь хлесткие заросли ольхи и лещины, к прогалине над заводью.

Жюли лежала на земле, в том самом месте, где тропа огибала откос: завалившись на спину, одна рука откинута в сторону, голова – на краю обрыва. Рассыпавшиеся в беспорядке волосы в лунном свете отливали бледным золотом, и лицо, еще более бледное, выделялось расплывчатым пятном. Кон, опустившись на одно колено, склонился над девушкой и пытался приподнять ее.

– Жюли! Нет! – вскрикнула я и выбежала из-за деревьев.

Но тут же застыла на месте: от противоположного конца прогалины отделилась какая-то тень и четырьмя гигантскими шагами преодолела открытое пространство. Не успел Кон и головы повернуть, как рука новоприбывшего метнулась вперед и рывком оттащила его от Жюли. Кон изумленно выругался, но слова его потонули в шуме недолгой, жесткой борьбы и треске кустов лещины.

Стряхнув оцепенение, я подбежала к Жюли. Глаза ее были закрыты, но дышала она вроде бы ровно. До боли напрягая глаза, я отчаянно вглядывалась в полумрак, пытаясь обнаружить на ней синяки или повреждения, но так ничего и не разглядела. В том месте, где она упала, твердую почву затянул плотный ковер пролески, а голова девушки покоилась на губчатой подушке куртинок примулы. Дрожащими пальцами я ласково откинула шелковистые пряди и ощупала голову бедняжки.

Ее спаситель шагнул ко мне.

– С ней все в порядке, Адам, – не оборачиваясь, проговорила я. – Похоже, просто обморок.

Адам тяжело дышал – я догадалась, что Адам тоже услышал крики и примчался со всех ног. Должно быть, за шумом, который подняла я, Кон не расслышал приближения более серьезного противника.

– Что тут происходит? – требовательно спросил Адам. – Это твоя кузина Жюли? Кто этот тип?

– Мой кузен Кон, – лаконично ответствовала я.

– А-а-а. – Тон его голоса изменился, едва ощутимо и все-таки приметно. – Что он ей сделал?

– Ничего, насколько я могу судить. По-моему, ты слегка опережаешь события. Тут можно зачерпнуть воды из реки?

– Не пытаешься ли ты убедить меня…

– Тише, – предупредила я. – Она приходит в себя.

Жюли пошевелилась и еле слышно вздохнула. Ресницы ее затрепетали и распахнулись; глаза, темные и живые, на лице, еще недавно лишенном всякого выражения, обратились ко мне.

– Аннабель? Ох, Аннабель…

– Тише, тише. Все в порядке. Я здесь, с тобой.

Позади меня раздался шелест и треск орешника.

– Кон, – пролепетала Жюли.

– Все в порядке, Жюли, все будет хорошо. С нами мистер Форрест. Лежи спокойно.

– Кон хотел убить меня, – совсем по-детски прошептала Жюли.

Адам шумно вздохнул.

– Форрест! – раздался сзади голос Кона, глуховатый и хриплый. – Что, черт возьми, все это значит? – Он уже стоял на ногах, правда нетвердо, прислонившись плечом к дереву и зажимая рот тыльной стороной ладони. – Какого распроклятого дьявола вы тут делаете? Вы что, совсем спятили?

– Вы слышали, что она сказала? – тихо осведомился Адам.

– Ну, слышал. А с какой стати вы слушаете этот вздор, вместо того чтобы…

– Я слышал, как она кричала. Вы не считаете, что, пожалуй, объясниться следует вам?

Кон отнял ладонь от лица и опустил взгляд – точно почувствовал, как руку пятнает кровь.

– Что за идиотизм! – свирепо выпалил он. – Что это еще за басни? Убить ее? Вы сбрендили или просто пьяны?

Мгновение Адам не сводил с него глаз.

– Да хватит ломать комедию! Для начала извольте объяснить, почему девушка потеряла сознание.

– Я почем знаю! Надо думать, приняла меня за привидение! Я не успел и словечка вымолвить, черт меня дери, как она уже хлоп на землю!

– Это правда? – спросила я у Жюли.

Еле заметное движение головы могло означать все, что угодно. Девушка снова закрыла глаза и уткнулась мне в плечо.

– Жюли, почему ты не подтвердишь, что я не лгу? – сердито выкрикнул Кон. И резко развернулся к Адаму, который по-прежнему хранил молчание. – Вот вам вся правда как есть: мы с Жюли нынче вечером крупно поругались, из-за чего – не важно, однако наговорили друг другу изрядных гадостей. После я узнал, что перед этим Жюли попала в аварию, и раскаялся в том, что устроил ей сцену. Я видел, как она опрометью выбежала из дома, и знал, в каком расстроенном состоянии она отправилась наверх, к себе… Проклятье, Аннабель, да скажи ему, что это правда!

Адам обернулся ко мне.

– Если не считать истинных чувств Кона, разгадать которые я никогда не бралась, это чистая правда, – подтвердила я.

– Поэтому, – продолжал Кон, – мне пришло в голову перехватить ее у реки и извиниться за происшедшее. Но едва она углядела меня на тропе, как подняла визг, точно перепуганная девственница, и хлоп в обморок! Я подошел взглянуть, что случилось, и в следующее мгновение вы весьма грубо швырнули меня в эти чертовы кусты. Не беспокойтесь, ваши извинения я принимаю как само собой разумеющееся. Для вас, полагаю, было вполне естественно подумать то, что вы подумали. Но ты… – обратился он к Жюли, и тон этот едва ли можно было назвать примирительным. – От души надеюсь, Жюли, что ты соизволишь положить конец этим до отвращения идиотским обвинениям! Прости, если напугал тебя. Ты ведь этих слов ждешь? И я очень сожалею, ежели ты и впрямь больно ударилась. А теперь, ради всего святого, давай вставай, и я помогу Аннабель довести тебя до дома!

Но едва Кон шагнул в нашу сторону, как Жюли отпрянула и еще теснее припала к моему плечу.

– Не прикасайся ко мне!

Кон застыл на месте. Адам стоял между мной и Жюли, и хотя выражения его лица я не видела, я понимала, что владелец Форрест-холла пребывает в некотором недоумении. Ситуация в неопределенности своей балансировала между мелодрамой и фарсом. Наконец Кон до крайности раздраженным тоном бросил:

– Да ради бога! – повернулся на каблуках и исчез.

Мы слышали, как он неспешно спускается вниз по течению, к мосту.

Тишина, воцарившаяся после его ухода, сама собой разрядила напряжение. Мне явственно казалось: что бы ни произошло нынче ночью, Кон Уинслоу, даже проиграв сражение, вышел из ситуации с честью.

Адам начал что-то говорить – по-моему, хотел подробнее расспросить Жюли, но я оборвала его на полуслове:

– Время терпит. Думается, нам следует отвести Жюли домой. Кон сказал тебе правду: нынче вечером она пережила сильное потрясение, а теперь еще и перепугалась не на шутку, так что чем скорее мы уложим ее в постель, тем лучше. Ты можешь встать, родная?

– Думаю, могу. Да, со мной все в порядке.

Вдвоем с Адамом мы помогли ей подняться на ноги. Жюли, похоже, не совсем еще пришла в себя, ее била легкая дрожь. Я помогла ей поплотнее запахнуться в плащ.

– Ну же, родная, ты в силах идти? Мы должны отвести тебя домой. Куда ты, собственно говоря, собралась?

– Разумеется, к Дональду.

Тон ее недвусмысленно давал понять, что глупее вопроса и выдумать невозможно.

– А-а. Ну что ж, завтра ты с ним непременно увидишься. А теперь пойдем, и ни о чем не тревожься, со мной и с Адамом ты в полной безопасности.

Я настойчиво потянула ее за собой, и Жюли покорно побрела через прогалину, но так неуверенно и медленно, что очень скоро рука Адама перехватила мою, в свой черед поддержав девушку.

– Пожалуй, лучше я вас понесу, – предложил он. – Так оно будет быстрее.

– Я слишком тяжелая, – запротестовала Жюли еле слышным, дрожащим голоском, так непохожим на обычный ее голос.

– Чепуха.

Адам подхватил девушку на руки, и Жюли безотчетно обхватила его за шею, да так и не разомкнула рук. Я пошла впереди, раздвигая качающиеся ветви, а когда мы дошли до моста, открыла и придержала калитку. Кон, даже будучи вне себя от ярости, не поленился закрыть створку и задвинуть щеколду.

Дверь черного хода оказалась незапертой. В кухне не горел свет, в доме царила тишина. По крайней мере, Кона и в помине нет, подумала я, нащупывая выключатель.

Адам помешкал на пороге.

– Отнести ее сразу наверх? Мне не трудно, – предложил он, чуть запыхавшись.

Жюли приподняла головку, щурясь от яркого света.

– Мне уже лучше. Честное слово. Отпустите меня, я в полном порядке.

Адам осторожно поставил девушку на ноги, по-прежнему поддерживая ее за плечи. Я с облегчением отметила, что, несмотря на бледность, Жюли уже не выглядит такой надломленной, как казалась еще недавно в мертвенном свете луны. Она улыбнулась Адаму, правда с трудом.

– Большое спасибо за… все. Простите, что доставила вам столько хлопот. Хорошо, хорошо, Аннабель, я пойду спать, только можно сперва посижу тут минуточку и согреюсь?

– Посади ее в кресло-качалку у плиты, а я добуду бренди, – проговорила я. – Адам, выпьешь что-нибудь?

– Спасибо. Виски, если найдется.

Когда я вернулась с напитками, девушка уже восседала в кресле-качалке, утомленно откинувшись назад. С каждой минутой она все больше походила на прежнюю Жюли. Адам стоял у стола, не сводя с меня глаз. И при виде его лица сердце у меня упало.

– Смешай себе сам, хорошо? – обратилась я к Адаму. – А вот это для тебя, детка.

– Терпеть не могу бренди, – возразила Жюли.

На мгновение в ней снова проснулся здоровый бунтарский дух.

– Выпьешь как миленькая. – Я приподняла крышку плиты и водрузила чайник на конфорку. – А еще тебя ждет грелка в постель и суп или что-нибудь в том же роде, как только я тебя туда препровожу. – Я оглянулась на Адама. – Вот уж не удивляюсь я этому обмороку; маленькая глупышка наотрез отказалась от ужина, после того как попала в аварию и в пух и прах разругалась с Коном. Жюли, с вечера осталось немного бульона. Ты поешь? Было очень вкусно.

– Если честно, – созналась Жюли, мало-помалу выходя из роли смертельно больной, – с удовольствием.

– Тогда допивай бренди, пока я подогрею бульон, а потом я уложу тебя спать.

Если Адам и расслышал этот более чем прозрачный намек, то не подал и виду. Когда я вернулась с кастрюлькой бульона, он беседовал с Жюли.

– Вид у вас уже получше. А как самочувствие?

– Со мной абсолютно все в порядке, только вот есть хочется.

– Вы не ударились при падении? Ничего не ушибли?

– Вроде бы нет. Я… я ничего такого не чувствую. – В порядке эксперимента Жюли потыкала себя в бок, а затем улыбнулась своему спасителю. – Похоже, жить буду.

Ответной улыбки не последовало.

– Тогда не могли бы вы нам объяснить, отчего сказали, будто кузен хотел вас убить?

Я с грохотом водрузила кастрюльку на плиту.

– Не думаю, что Жюли сейчас в состоянии говорить на эту тему. Я видела, что произошло, и…

– Я тоже видел. А также слышал ее слова.

Неумолимый взгляд его, отливающий сталью, встретился с моим над головой Жюли; голос звучал враждебно. Девушка быстро переводила глаза с меня на Адама и обратно, и даже в тот момент я испытала мимолетный приступ жалости при мысли о погибшем детском романе.

– Похоже, тебя всерьез волнует, как бы помешать ей высказаться, – заметил Адам.

– Ты уже слышал, что произошло, – твердо возразила я, – и сейчас обсуждать дело незачем. Если мы станем тут слишком много шуметь, того и гляди потревожим дедушку, а уж ему-то довольно треволнений на один вечер. Рассказ Кона в основе своей соответствует истине – я-то знаю. И последняя его часть – скорее всего тоже, я в этом почти не сомневаюсь. Жюли увидела Кона, испугалась от неожиданности, потеряла сознание. Я лично готова поверить, что именно так все и было.

– Вот уж за тебя-то я не сомневаюсь, – отозвался Адам, и Жюли тотчас же обернулась на непривычные интонации.

– Да ради бога! – возмутилась я. – Уж не пытаешься ли ты выставить это как попытку убийства?

Жюли еле слышно вздохнула:

– Аннабель…

– Все в порядке, родная. Я помню, что ты так и сказала, но ты ведь сама не сознавала, что говоришь. Он напугал тебя до полусмерти, и неудивительно: этакий темный силуэт среди деревьев… А теперь, если ты готова…

– Будь добра, позволь своей кузине самой рассказать, – вмешался Адам.

Несколько секунд я неотрывно смотрела на него.

– Хорошо же. Жюли?

Жюли робко взглянула на него.

– Но это правда, – заверила она. Озадаченная, неуверенная нотка в ее голосе только прибавляла убедительности словам девушки. – Я и в самом деле сказала, будто Кон пытался убить меня, и я… наверное, я и впрямь так подумала на какое-то мгновение, хотя почему, объяснить не берусь. – Жюли умолкла, сосредоточенно свела брови. – Но на самом деле все случилось ровно так, как сказал Кон и Аннабель тоже… Я не лгу, мистер Форрест, честное слово, не лгу. Он… он до меня и пальцем не дотронулся. Знаю, это звучит глупо, но я бы ни за что не потеряла сознания, если бы не авария, да вдобавок у меня и крошки во рту не было… а когда я вдруг его увидела, когда он нежданно-негаданно выступил из темноты… – Девушка неуверенно улыбнулась. – Глядя правде в глаза, я и впрямь его слегка побаивалась, потому что наговорила ему страшно обидных слов, и… все, больше ничего не помню.

– Ты хочешь, чтобы мистер Форрест позвонил в полицию и сообщил о случившемся? – спросила я.

– В полицию? – Глаза ее расширились. – Это еще зачем?

– На случай, если Кон и впрямь намеревался убить тебя.

– Кон?! Аннабель, ты что, спятила? Неужто ты и вправду думаешь…

– Нет, милая, нет. Но сдается мне, мысли мистера Форреста работают именно в этом направлении. Он швырнул Кона в кусты.

– Взаправду? – потрясенно переспросила Жюли и тут же, как ни прискорбно, захихикала. – Ох, боже мой, спасибо вам огромное, но… бедняга Кон! В следующий раз он и впрямь попытается зверски меня порешить, и я его не осуждаю!

Я не смела поднять глаза на Адама.

– Родная моя, тебе давно пора наверх, к себе, и, пожалуйста, ни единого звука! Адам, мне отчаянно стыдно, что мы втравили тебя в… Боже милосердный, суп!

Суп с тихим шипением стекал по кастрюльке на безупречной чистоты плиту.

– Ох, Лизина плита… А супу вообще кипеть не полагается! Вот вам и мораль: стряпню и мелодраму лучше не смешивать! – Я схватила тряпку и принялась яростно оттирать эмаль. – Все эти разговоры об убийстве… Адам, мне очень жаль…

– Забудьте. – Лицо его превратилось в бесстрастную маску. – Пожалуй, мне пора. – Он обернулся к Жюли. – Надеюсь, утром вы будете в полном порядке. – Затем ко мне: – Надеюсь, суп еще съедобен, несмотря на мою в высшей степени неуместную помощь.

Дверь бесшумно закрылась за его спиной.

– Аннабель! – окликнула меня Жюли. – Как думаешь, он хотел сказать гадость?

– На все сто уверена, что хотел, – подтвердила я.

Вряд ли я хоть на миг заснула той ночью. Казалось, я долгие часы пролежала, следя, как смещается полоса лунного света из открытого окна, а разум мой, слишком переутомленный, чтобы уснуть, терзался и мучился всеми хитросплетениями этого безумного маскарада.

Впрочем, наверное, я все-таки задремала, потому что не помню, когда зашла луна и начало светать. Помнится, в какой-то миг я вдруг осознала, что тьма рассеивается, а чуть позже холодная заря огласилась звонкой, пронзительной трелью скворца. Когда он умолк, воцарилась глубочайшая тишина – на один долгий вздох, а потом, внезапно, словно бы все птицы мира разом загомонили, засвистели и защебетали в ополоумевшей разноголосице. Несмотря на усталость и страх, я не смогла сдержать улыбки. Мне еще никогда не доводилось слышать этот утренний хор. Вот уж воистину – плох тот ветер, что никому не приносит добра.

Должно быть, миг неожиданной радости сослужил мне ту же службу, что внезапная молитва Старого Морехода, ибо почти сразу после того я заснула глубоким сном, а когда вновь посмотрела в окно, уже совсем рассвело, а птицы, как обычно, распевали в кустах сирени. Спать не хотелось ни капельки, а во всем теле ощущалась та легкая безмятежная невесомость, что порой является результатом бессонной ночи. Я поднялась и подошла к окну.

Похоже, было еще совсем рано. На травах и листьях лежала густая, седая, точно иней, роса. Воздух отдавал неуловимой прохладой, как начищенное серебро. Все кругом замерло в преддверии скорого наступления грозового зноя. Издалека, со стороны Уэст-лоджа, послышался тонкий петушиный крик. Сквозь просвет деревьев слева от меня я краем глаза заметила рыжий блик – там пасся на мокрой траве подросший жеребенок Форрестов.

Мне думается, порой наши безотчетные порывы рождены не прошлым, а будущим. Не успев даже четко осознать, что делаю, я натянула узкие серые брючки, светло-желтую рубашку, сполоснула лицо холодной водой, наскоро причесалась и, выйдя из спальни, бесшумно, как тень, скользнула вниз по лестнице. Дом безмятежно спал. На цыпочках я прокралась через кухню и десять минут спустя с уздечкой в руке толкнула воротца, выходившие на луг, где пасся Роуэн.

Стараясь держаться под прикрытием деревьев, так чтобы, даже если в Уайтскаре кто-нибудь и проснулся, меня бы он не заметил, я тихо пошла вдоль изгороди к молодому коню. При моем приближении он поднял голову и теперь пристально следил за мной, насторожив уши. Я остановилась под калиной, где живая изгородь ненадолго прерывалась заборчиком с двумя перекладинами, и уселась на верхнюю, поигрывая уздечкой. Метелочки соцветий калины, кремовые, как густые девонширские сливки, уронили мне на плечо несколько струек холодной росы. Тонкая рубашка мигом промокла. Потерев рукой влажное пятно, я подвинулась на перекладине, подставляя плечи утренним солнечным лучам.

Роуэн боязливо приближался ко мне. В его медленном шаге сквозила величавая красота, точно он сошел прямиком со страниц поэтической книги, написанной, когда мир был свеж, юн и в нем вечно царило раннее апрельское утро. Конь так сдвинул уши вперед, что кончики их почти сошлись, в огромных темных глазах светилось кроткое любопытство. Он принюхивался, и широко раздутые ноздри чуть подрагивали. Длинные травы с шелестом покачивались у него под копытами, разбрызгивая яркие капли росы. Лютики как раз уже отцветали, роняя лепестки, и копыта Роуэна были облеплены золотыми пятнышками.

Наконец он остановился в ярде от меня – просто большой, любопытный, своевольный молодой конь, поглядывающий на меня темными глазами, по краям которых проглядывали белки.

– Привет, Роуэн, – окликнула я, но не пошевелилась.

Он вытянул шею, порывисто фыркнул и шагнул ближе. Я сидела все так же, замерев. Уши его качнулись назад, снова вперед, чувствительные, как рожки у улитки, как антенны радара. Ноздри раздувались, шумное дыхание обдавало мне ноги, талию, потом шею. Вот он коснулся губами моего рукава, ухватил его зубами и потянул.

Я положила руку на шею Роуэну и почувствовала, как вздрогнули и напряглись мускулы под теплой кожей. Я провела ладонью вверх, к ушам. Он опустил голову, дыша мне на ноги. Рука моя осторожно пробралась к длинной спутанной челке и ухватилась за нее. Я медленно соскользнула с перекладины. Роуэн и не пытался вырваться, а, опустив голову, энергично потерся об меня, прижав к заборчику. Я тихо засмеялась:

– Ах ты, мой красавец, ты мой милый, славный мальчик, а теперь постой смирно, вот так, вот умница…

Придерживая Роуэна рукой за челку, я развернула его от изгороди и, все приговаривая, второй рукой подняла трензель к его губам.

– Ну давай же, мой красавец, мой милый мальчик, поехали.

Трензель был уже между его губами, прижат к зубам. Несколько секунд Роуэн упрямо не брал его, и я боялась, он вот-вот убежит, но конь не убежал. Послушно разжал зубы и взял у меня нагревшийся в руке кусок железа. Трензель плавно скользнул в уголки его рта, уздечка – через голову, а потом я обмотала об руку повод и застегнула нащечный ремень, продолжая почесывать коню уши и морду между глазами и поглаживая пружинистую арку шеи.

Я села на Роуэна с вершины ограды, а он подошел туда и стоял так, словно всю жизнь каждый день только тем и занимался. А потом двинулся прочь, ровно и гладко, и лишь когда я развернула его в поле, начал обретать задор и гарцевать, поигрывая мышцами, словно открыто бросал мне вызов.

Собственно говоря, сама не знаю, как я усидела. Он пошел легким галопом, но потом быстро набрал скорость и во весь опор понесся к дальнему концу длинного луга, где узкая калитка выводила на ровный травянистый берег реки. В калитке, впрочем, Роуэн вел себя вполне послушно, и я догадалась, что Адам Форрест брал его сюда и учил проходить через ворота. Однако, миновав калитку, трехлетка тут же заплясал вновь, и солнце плясало и слепило сквозь листья липы, и было так изумительно ощущать под собой его неоседланную теплую спину, где перекатывались мускулы, что я вмиг совершенно потеряла голову и засмеялась, восклицая:

– Ну ладно, давай, как знаешь.

И дала ему волю. А он помчался по ровному дерну берега, точно летучая мышь из пекла, так легко и плавно, что сидеть на нем было все равно что в кресле. Я запустила правую руку в густую гриву и как репей прицепилась к загривку коня. Довольно скоро мои отвыкшие от езды мышцы заныли.

– Эй, Роуэн, пора возвращаться. Не хочу, чтобы ты взмылился, не то лишних вопросов не оберешься…

Услышав мой голос, он прижал уши и еще пару секунд после того, как я натянула поводья, сопротивлялся и грыз трензель, так что я гадала, смогу ли справиться и развернуть его обратно. Тогда я ослабила поводья, чтобы сбить его с шагу, а когда он сбился, снова натянула. И он послушался как миленький, запрядал ушами и повернулся. А я, совсем безумная от этого упоительного утра, пела ему:

– Ах ты, красавец, красавец, мой милый, мой славный, а теперь домой и потише…

Мы проскакали уже добрую милю по широкой излучине реки, что вела к Уэст-лоджу. Я развернула своего скакуна как раз вовремя – над ближними деревьями уже показались трубы. Когда конь поворачивал, я бросила на них беглый взгляд и поскакала обратно вдоль реки, чуть отрезвев. Шея Роуэна увлажнилась, и я поглаживала и ласкала ее, а он мчался плавно и восхитительно, подергивая ушами в ответ на мои слова, а потом, на полпути через луг, я перевела его на шаг, и мы вернулись обратно смирно, точно он был старой поденной клячей, которой все это надоело, и будто у нас не было тех нескольких минут безумного восторга. Он скромно изогнул шею и поигрывал трензелем, а я смеялась и не мешала ему. Когда мы добрались до калитки, он остановился и переступил так, чтобы мне было удобно дотянуться, – легко и грациозно, как танцор.

– Ну ладно, милый, на сегодня все, – сказала я и, соскользнув на землю, поднырнула под шею коня, чтобы отпереть.

Роуэн, уже стремясь домой, жадно рванулся внутрь. Я повернулась, чтобы запереть калитку, а он развернулся вместе со мной, как вдруг заржал, зафыркал и сильно дернул поводья у меня из рук.

– Потише, красавец. Что такое? – спросила я и, подняв взгляд, увидела в ярде от себя Адама Форреста.

Он стоял у калитки и наблюдал за мной.

Густая живая изгородь из боярышника скрывала его от меня, но он-то наверняка слышал стук копыт Роуэна и завидел нас еще издалека. Он был готов к этой встрече, а я нет. Кровь в буквальном смысле слова отхлынула от моих щек, я застыла, не успев даже запереть калитку, точно в какой-то глупой детской игре, – одной рукой оцепенело стискивая щеколду, а другой машинально удерживая вспугнутого коня.

Миг потрясения налетел и умчался прочь. Лязгнула щеколда, а Адам шагнул вперед и взял у меня уздечку. Я заметила, что он тоже принес с собой уздечку – она висела на колышке, торчавшем из ограды рядом с ним, а на перекладине болталось седло.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он заговорил. Не знаю, каких слов я ждала; помню лишь, что мне хватило времени подумать не только о своей реакции, но и о его – представить себе его возмущение, стыд, гнев, изумление.

Но сказал он лишь:

– Зачем ты это сделала?

Пора уверток и недомолвок уже миновала, да и в любом случае мы с Адамом всегда на диво хорошо знали, что думает другой.

– По-моему, это очевидно, – просто ответила я. – Знай я, что ты еще в Форресте, ни за что не приехала бы. А когда выяснилось, что нам предстоит встретиться лицом к лицу, я почувствовала себя в ловушке, перепугалась – да все, что хочешь, а когда ты не захотел списать все бывшее между нами со счетов и отпустить меня, совсем впала в отчаяние. А потом ты принял меня за самозванку, а я была так потрясена, что в тот миг не стала тебя разубеждать. Так… так казалось легче – пока я могла убедить тебя не поднимать шум.

Конь между нами вскидывал голову и кусал удила. Адам смотрел на меня так, словно видел пред собой какой-то с трудом поддающийся расшифровке манускрипт.

– Большая часть того, что я рассказала тебе, – правда, – добавила я. – Мне хотелось вернуться и помириться с дедушкой. Я уже давно об этом подумывала, но боялась, он не захочет. Знаю, меня удерживала вдали от дома гордость, худшая ее разновидность, но он всегда любил осуществлять власть через деньги. Он, как и все его поколение, придает собственности чудовищную важность, а мне не хотелось слушать упреки, что я, мол, вернулась только затем, чтобы получить свою долю наследства или предъявить притязания на мамины деньги. – Я слабо улыбнулась. – Собственно говоря, он все равно мне так и сказал, чуть ли не в первую очередь. Ну вот, так оно и шло, отчасти из-за гордости, отчасти потому, что я не могла оплатить проезд… и, не говоря уж обо всем прочем, тут был ты.

Я помолчала.

– Но спустя какое-то время я начала смотреть на вещи иначе. Страшно хотелось вернуться в Англию и не… не совсем отрываться от корней. Я не писала, не спрашивай меня почему. Полагаю, по тем же причинам, какие заставляют тебя прийти неожиданно, когда приходишь в гости и не уверен, какой тебе окажут прием. Если предупредить заранее – у них будет слишком много времени на размышления, а раз уж ты стоишь на пороге, тебя просто вынуждены принять. Может, тебе и невдомек, ты ведь мужчина, но, уверяю, это обычное дело, особенно если ты от природы вообще не уверен, что станешь желанным гостем, вот как я. А что до тебя, я… я думала, что смогу не попадаться тебе на глаза. Я знала, что… что все… уже давно прошло, но думала, ты поймешь, отчего я решила вернуться. Если бы нам пришлось-таки встретиться, я бы умудрилась внушить тебе, что приехала ненадолго и собираюсь устроиться на работу где-нибудь подальше отсюда.

Роуэн вздернул голову, уздечка звякнула. Казалось, Адам не заметил. Я продолжала:

– Я кое-что откладывала, а когда миссис Грей – последняя моя нанимательница – умерла, она оставила мне немного денег, триста долларов, и кое-какие безделушки на память. – Я мельком улыбнулась, припомнив золотую зажигалку и водительские права, столь обдуманно оставленные для Кона и Лизы. – Она была инвалидом, и я провела с ней довольно долгий срок в роли домоправительницы и личного шофера. Я была к ней очень привязана. Ну вот, с тремя сотнями долларов и моими сбережениями я умудрилась оплатить проезд, и даже немного осталось. Из Ливерпуля я сразу перебралась в Ньюкасл, сняла комнату и нашла временную работу. Там я подождала пару дней – все собиралась с мужеством вернуться домой и посмотреть, как там дела. Конечно, насколько я знала, дедушка мог уже давным-давно лежать в могиле…

Я рассеянно нагнулась, выдернула пучок травы и начала вытирать коня. Адам стоял неподвижно, я почти не смотрела на него. Странное чувство: оказывается, когда какая-то часть твоей жизни, самой твоей души уже умерла, ты все равно еще способен страдать от боли – говорят, так может болеть отрезанная рука или нога.

– Я опасалась слишком активно наводить справки, чтобы Кон ничего не прослышал. Я даже комнату сняла под именем последней моей нанимательницы, миссис Грей. Я не знала, что делать, как мне объявиться. Понимаешь, мне хотелось обратиться к адвокатам за мамиными деньгами, но я не знала, стоит ли идти на риск, что Кон узнает о моем приезде. Ну так вот, несколько дней я подождала, раздумывая, что же предпринять…

– Минутку… – Оказывается, Адам все-таки слушал. – Почему ты не знала, стоит ли идти на риск, что Коннор узнает о твоем приезде?

Я провела пучком травы по шее Роуэна и коротко ответила:

– Он пытался убить меня однажды ночью, над рекой, совсем рядом с тем местом, где мы нашли его с Жюли.

Адам вздрогнул:

– Что?

– Он хотел жениться на мне. И дедушка тоже только и мечтал об этом браке. Ты же сам знал. Тогда у Кона не было ни малейшей надежды – так он считал – получить всю собственность иным путем, поэтому он завел себе привычку изводить меня. Ну вот, той ночью он устроил мне сцену, а я и без того находилась не в самом подходящем настроении. Я вела себя довольно бестактно и ясно – пожалуй, чересчур ясно – дала понять, что у него нет никаких шансов, ни теперь, ни впоследствии, и… Словом, он вспылил и решил от меня избавиться. Он не боится рискнуть, наш Кон, всегда пользуется удобным случаем. – На миг я оторвала взгляд от своей работы. – Поэтому-то прошлой ночью я и догадалась, что он ушел искать Жюли. Вот отчего я побежала за ней.

– Почему ты ничего не сказала мне?

Голос его звучал властно и собственнически – совсем как мог бы звучать восемь лет назад, когда у Адама было на то право.

– Случая не представилось. Это произошло в мой последний вечер здесь. Я шла домой, а ты остался в беседке. Ты ведь помнишь, как было поздно. Знаешь, я всегда переходила реку по камням, а потом возвращалась домой по тропинке и через мост, чтобы никто не догадался, что я из Форреста. Оказывается, не зря я старалась, потому что той ночью столкнулась с Коном.

– О господи.

– Это… это вторая причина, почему я сбежала. Понимаешь, дедушка взял его сторону. Он уже не первый месяц злился на меня, что я не гляжу на Кона, и у нас уже несколько раз случались сцены из-за того, что я слишком поздно прихожу, а я еще пару раз соврала, куда ходила. Он – и, по-моему, это более чем естественно – обычно напускался на меня и говорил, что, если я когда-нибудь попаду в беду, могу проваливать на все четыре стороны… – Я выдавила слабую улыбку. – Думаю, это все были просто разговоры в сердцах, бедному дедушке, наверное, нелегко приходилось присматривать за девушкой-подростком. Но подростки всегда принимают такие вещи всерьез. Ну вот, когда я в тот вечер вернулась домой, вырвавшись от Кона, то находилась уже на грани истерики. Я сказала дедушке насчет Кона, а он мне не поверил. Он знал, что я куда-то уходила, и подозревал, что я с кем-то встречалась, поэтому не стал даже слушать, а только и спросил, где меня черти носили, потому что, мол, уже поздно и он послал Кона меня разыскивать. Наверное, он решил, будто Кон всего-навсего потерял голову и пытался поцеловать меня, а все, что я твержу про убийство, – просто истерика. Я его не виню, но меж нами вышла… крайне неприятная сцена. Не стоит ворошить старое, сам можешь представить, что мы друг другу наговорили. Но теперь понимаешь, почему я сбежала? Отчасти из-за произошедшего у нас с тобой, отчасти из страха перед Коном, да еще и потому, что дедушка взял его сторону и я боялась, что они с Коном начнут докапываться и прознают насчет тебя. Если бы Кристал узнала… она была в таком состоянии…

Роуэн нагнул голову и, позвякивая металлом, принялся щипать траву. Я умолкла, одной рукой опираясь на шею коня.

– Теперь ты понимаешь, почему я боялась вернуться в Уайтскар, даже сейчас. Если бы тут оставался один только Кон, ни за что не отважилась бы, но когда мне стало известно, что дедушка еще жив и снова затеял со мной, Коном и Жюли старую игру насчет денег и что Жюли может подвергнуться ровно той же опасности, что и я тогда…

– И что я уехал.

– И что ты уехал, – ровным голосом согласилась я. – Я знала, что должна вернуться. Хотя все равно попытка обещала стать нелегкой – прямо в зубы Кону с Лизой, да еще не зная, как отнесется ко мне сам дедушка, но потом сам Кон, точно Люцифер, нежданно-негаданно возник не пойми откуда и убедительнейшим образом доказал мне, что такое приветствие в духе Коннора. Я просто ухватилась за такую возможность. Понимаешь, мне всего-то и хотелось, что остаться здесь, пока жив дедушка.

– Начинаю понимать. А как ты столкнулась с Коннором?

– Рискнула – хотя рисковать не следовало бы – поехать посмотреть на Уайтскар. Даже не вылезала из автобуса, всего-навсего в одно прекрасное воскресенье проехала по верхней дороге от Беллингема до Холлефорда. А в Холлефорде вышла и пересела на автобус вдоль Римской Стены. Мне хотелось… пройти вдоль Стены, снова на нее взглянуть.

Ничто в лице Адама не говорило о том, что скрывалось за этими словами: именно на Стене иной раз мы с ним случайно – и, бог ты мой, как же тщательно планировались эти случайности! – встречались.

– А Кон увидел меня, – продолжала я буднично. – Улучил возможность и пошел следом. Он, разумеется, узнал меня – по крайней мере, он так думал. А я, когда он на меня налетел, ужасно удивилась и испугалась, а потом увидела, что он все-таки слегка сомневается и можно прикинуться, будто он обознался. Я назвалась именем, под которым жила, и вышла сухой из воды. – И я рассказала Адаму про тот разговор на Стене и предложение, которое мне в результате того разговора было сделано. – Скоро мне стало ясно, что Кон всецело прибрал дедушку к рукам и теперь вместе с Лизой строит козни против Жюли, а с самим дедушкой был удар… Ну я и подумала про себя: вот единственный возможный способ вернуться домой, чтобы Кон при этом и пальцем не шелохнул, пытаясь мне помешать. Я согласилась. И все шло вполне гладко, пока не выяснилось, что ты еще здесь…

– Конь ничуть не вспотел, – с внезапной вспышкой нетерпения прервал меня Адам. – Прекрати вытирать. Давай отпустим его.

И начал расстегивать нащечный ремень, добавив столь же бесстрастно, как если бы речь шла о цене на помидоры:

– Продолжай. Когда ты выяснила, что я еще здесь?

– В первый же вечер, от дедушки. Он так обмолвился, просто к случаю. Я уже успела кое-что вытянуть из Кона и Лизы – про пожар, и как ты увез Кристал в Италию, а потом в Вену, про клиники и все прочее, и про ее смерть, но ты ведь знаешь Кона, он ничем, кроме себя самого, не интересуется, а я боялась делать слишком сильный упор на тебе и твоих делах. Услышав от дедушки, что ты уехал не навсегда, я пришла в ужас и тем же вечером побежала к Кону и заявила, что хочу все бросить. А он… он угрожал мне. Нет-нет, ничего подобного, просто сказал, что все уже зашло слишком далеко и малейший намек на «правду» убьет дедушку. Само собой, я-то знала, что не говорила дедушке ничего, кроме правды, но после всех этих лет Кон для него просто зеница ока, и он не пережил бы известия, какой же Кон негодяй, точнее, каким он может быть негодяем. Так оно все и остается. Я поняла, что уехать не выйдет, но мысль о том, чтобы встретиться с тобой, меня ужасно пугала. Как-то вечером, еще до твоего приезда, я ходила в Форрест.

– Вызывать духов?

– Наверное. Но потом, в тот, другой вечер… я знала, что ты придешь. Сама не знаю откуда.

«Ты всегда это знала…» Никто из нас не произнес этой фразы. Адам, не глядя на меня, стягивал с Роуэна уздечку через уши. Едва почувствовав, что голова у него освободилась, молодой конь отскочил в сторону и легкой трусцой направился прочь в потоке солнечного света. Потом опустил голову и начал щипать траву. Адам взглянул на уздечку в руках так, словно не очень понимал, что это такое или откуда взялось, а потом повернулся и аккуратно повесил ее на забор рядом со своей.

– А когда я пришел, ты решила, что легче позволить мне думать, будто ты… будто Аннабель умерла.

– А разве нет? – спросила я.

Адам повернулся, и мы впервые по-настоящему посмотрели в глаза друг другу.

– Почему ты так говоришь? Разве после того, как ты сбежала, получив время подумать… столько было всего… ты должна знать… я…

Голос его оборвался. Адам опустил голову.

Я ощутила вдруг, как что-то задело меня, что-то пронзительное и острое пробило броню безразличия, которой, точно раковиной, затянулась рана восьмилетней давности. Оказывается, мало было научиться жить с воспоминаниями о его жестокости и равнодушии – прошлое все еще волновало меня.

– Адам, – жестко произнесла я, – восемь лет назад мы поссорились, потому что были несчастны и не имели перед собой никакого будущего, если не причиним другим зло, причинять которое мы права не имели. Я же тебе сказала, я не хочу возвращаться к этому. Но ты не хуже меня помнишь наш разговор.

– О боже, да! – перебил он. – Думаешь, с тех пор я не проживал снова и снова каждую минуту этой ссоры? Я знаю, почему ты сбежала! Не считая даже Кона и твоего дедушки, у тебя хватало к тому причин! Но все равно не понимаю, почему ты не написала мне ни письма, ни единого слова, пусть даже сердитого.

На сей раз молчание растянулось, как сияющая нить, что никак не хочет лопнуть. Солнце разгорелось, и косые лучи падали из-за живой изгороди, золотя верхушки высокой травы. Роуэн покосился на нас и отошел подальше. Звук срываемой им травы громко раздавался в утренней тишине.

Когда я заговорила, голос мой уже звучал как грозное предзнаменование – порой инстинктивно чувствуешь приближение несчастья.

– Но ты ведь получил мое письмо.

Не успел Адам раскрыть рот, как я уже знала ответ. Правда была начертана на его лице.

– Письмо? Какое письмо?

– Я написала из Лондона, – выговорила я, – почти сразу.

– Я не получал никакого письма. – Он облизнул губы. – Что… что там говорилось?

Восемь долгих лет я думала о том, что бы хотела сказать. Но теперь только и произнесла, мягко и тихо:

– Что если это даст тебе хоть капельку счастья, я стану твоей и уеду с тобой, куда только захочешь.

Лицо Адама исказила гримаса боли, точно я ударила его. Он закрыл глаза и провел по ним рукой – безжалостный утренний свет выхватил уродливые очертания. Адам уронил руку, и мы снова взглянули друг на друга.

– Милая, – сказал он просто, даже устало, – я его в глаза не видел.

– Теперь понимаю. Наверное, мне следовало понять раньше, когда я не получила ответа. Могла бы знать, что ты не способен на такую жестокость.

– Господи, – он даже не злился, – да уж могла бы.

– Прости. Мне и в голову не приходило, что письмо могло затеряться. Обычно ведь не теряются. А я чувствовала себя такой несчастной и такой одинокой, и… и отрезанной… а в подобные минуты от девушек не приходится ждать особой рассудительности. Адам, не гляди на меня так. Все уже в прошлом. Я несколько дней подождала – скорее всего, я и уехала-то в Лондон, чтобы дождаться тебя, на самом деле сначала я вовсе не собиралась взаправду уезжать за границу. Но потом, после того как я позвонила – она сказала тебе, что я звонила? – Увидев выражение его лица, я слабо улыбнулась. – Да, я даже звонила тебе.

– Боже ты мой. И Кристал сняла трубку?

– Да. Я притворилась, будто ошиблась номером. Не думаю, что она узнала мой голос. На следующий день я снова перезвонила, и трубку сняла миссис Рудд. Она не знала, кто я, просто сказала, что дом закрыт, а вы с миссис Форрест уехали – вот так, не уточняя. Тогда-то я и решила… тоже уехать. Я отправилась к одной подруге, которая эмигрировала. Немного денег у меня с собой было. Я приглядывала за ее детьми и… ну ладно, все остальное не важно. Я больше не писала тебе. Просто не могла, понимаешь?

– Да. – Вот так смертельно раненный человек не замечает своей раны, пока не заметит струящуюся на траву кровь. – Неудивительно, что ты сказала все, что было сказано, тогда, той ночью. Похоже, на совести у меня даже больше, чем я думал.

– Ну что ты мог поделать, если письмо затерялось? Вряд ли… Адам!

Он вскинул глаза:

– Что такое?

Я облизала губы. Голос у меня вдруг охрип.

– Интересно, что случилось с письмом? Об этом-то мы и забыли. Я ведь только что сказала, обычно письма не теряются – как правило. Ты не думаешь, – я снова облизала губы, – что его взяла она?

– Кристал? Как, во имя всего святого… о боже, да нет же, не может быть. Не смотри на меня так, Аннабель, чертов конверт, скорее всего, пылится в каком-нибудь ящике для невостребованных писем на континенте. Нет, милая, она ничего не знала. Готов поклясться, она ничего не знала.

– Адам, как ты можешь утверждать наверняка! Если она…

– Говорю же, она не знала! Никогда даже не намекала, что знает! И уверяю тебя, если бы она нашла против меня такое оружие, то уж не преминула бы пустить его в ход.

– Но когда ей стало настолько хуже…

– Это было не скоро. Несколько лет после твоего отъезда она оставалась просто невротичкой. Только после пожара – после того, как я увез ее во Флоренцию, – только тогда ее можно было назвать по-настоящему душевнобольной. Тогда я и увез ее в Вену. И в то время она ни разу не упомянула о тебе.

– Но, Адам, ты не знаешь…

– Отлично знаю. Прекрати, Аннабель!

– Адам, мне никто не рассказывал… как умерла Кристал.

– Ты тут ни при чем, – хрипло ответил он. – Даю слово. Во-первых, после ее смерти в бумагах не обнаружилось твоего письма, а она, будь уверена, сохраняла все.

– Значит, она покончила с собой?

Адам замер, точно человек под непосильным весом, удерживающий его лишь мужеством отчаяния.

– Да.

Снова воцарилась тишина. Мы стояли так неподвижно, что на ветку орешника рядом со мной опустился королек, прощебетал сердитую и пронзительную трель, а потом снова сорвался и улетел. Ну вот, думала я без малейшей трагедии, конец главы, все нити связаны, объяснения даны. Больше говорить не о чем. Лучше распрощаться и идти домой завтракать, прежде чем трагедия растворится в смущении и двое возлюбленных, которым когда-то казалось, будто весь мир погиб вместе с ними, заведут беседу о погоде.

Та же мысль мгновенно пробежала и по лицу Адама, а вместе с ней и какая-то упрямая решимость. Он шагнул вперед, искалеченная рука сжалась.

– Ну ладно, – сказала я, – мне лучше вернуться, прежде чем Кон увидит, что я каталась на Роуэне.

– Аннабель…

– Адам, не заставляй меня говорить, что все кончено.

– Не заставляй меня говорить, что ничего подобного! Во имя всего святого, как ты думаешь, почему я вопреки всем доводам рассудка поверил тебе, проникся к тебе симпатией… о боже, больше чем просто симпатией, если только не знал в глубине сердца, кто ты есть на самом деле, несмотря на весь тот вздор, который ты тут нагородила?

– Наверное, потому, что я была на нее похожа.

– Ерунда. Жюли – твой живой портрет, тебя такой, какой ты была, какой я тебя знал, и все же из-за нее сердце мое не пропустило ни единого удара. И скажи мне еще, моя дорогая утраченная любовь, почему ты заплакала, увидев мои руки?

– Адам, нет, это нечестно!

– Тебе не все равно, правда? По-прежнему?

– Я… я не знаю. Нет. Я не могу. Только не теперь.

Адам всегда знал, о чем я думаю.

– Из-за Кристал? – резко спросил он.

– Нам ведь теперь никогда не узнать, правда? То, что мы совершили, так и останется стоять между нами.

– Я мог бы это вынести, – мрачно отозвался Адам. – Поверь мне, я свое искупил. – Он посмотрел на руки и протянул их вперед. – И это самая незначительная цена. Ну ладно, моя милая, и что ты теперь хочешь делать?

– Уехать, разумеется. Ты понимаешь, осталось недолго. Дедушка выглядит таким слабым. После… потом я как-нибудь выясню с Коном отношения и уеду. Если он будет знать, что я уезжаю, мне ничего не грозит. Нам нет никакой необходимости встречаться, Адам.

– Нам никогда не было необходимости.

Я резко отвернулась.

– Я пойду.

– Не забудь уздечку.

– Что? А, спасибо. Прости, что помешала тебе покататься.

– Пустяки. Роуэн наверняка выбрал бы тебя. У меня тяжелая рука.

Он снял свою уздечку с колышка и перекинул через руку седло. А потом вдруг улыбнулся:

– Не тревожься, родная. Я не стану подставлять тебе подножки. Только не уезжай снова, не попрощавшись.

– Адам, – с отчаянием произнесла я. – Я ничего не могу поделать. Я так чувствую. Жизнь продолжается, ты меняешься и уже не можешь вернуться назад. Приходится жить, как получится. Ты же сам знаешь.

– Да, конечно, – ответил он без всякой трагедии в голосе, как будто кончая самый обычный разговор. – Но умереть было бы гораздо легче. До свидания.

Он вышел в калитку и, не оборачиваясь, зашагал через поле.

Жизнь продолжается, сказала я Адаму. Когда я вернулась на ферму, работники уже успели прийти, а в коровниках мычал скот. Я умудрилась незаметно проскользнуть в конюшню и повесить уздечку на место, а потом зашла в кухню.

Миссис Бейтс тоже пришла и теперь ждала, пока закипит чайник. Она бросила на меня удивленный взгляд:

– Бог ты мой, мисс Аннабель! Раненько вы встали. Катались верхом?

– Нет. Просто не спалось.

Яркие глазки задержались на моем лице.

– А теперь что еще стряслось? Вы совсем бледненькая.

– Все в порядке. Плохо спала, только и всего. С удовольствием выпила бы чашечку чая.

– Хм. – Зоркие добрые глаза внимательно осматривали меня. – Вот уж выдумали, вставать в этакую рань. Надо бы вам поберечься.

– Ерунда, Бетси, ничего со мной не случится.

– В жизни не видела, чтобы кто так плохо выглядел, как вы в тот день, когда вернулись. – Вода закипела, и экономка, сняв чайник, ловко налила кипятка в заварочный чайничек. – Не скажи вы мне, что вы мисс Аннабель, в жизни бы вас не узнала, точно вам говорю. Да-да, можете улыбаться, сколько хотите, но это чистая правда и никакой лжи. Уж будь уверен, говорю я Бейтсу в тот самый вечер, уж будь уверен, мисс Аннабель нелегко пришлось в этой самой Америке, говорю я, да оно и удивляться нечему, говорю я, судя по тому, как там ее, эту самую Америку, изображают.

– Я жила в Канаде, – кротко вставила я.

– Что то, что другое, все едино. – Миссис Бейтс со стуком опустила чайник на уже накрытый к завтраку стол, сдернула крышку и принялась бурно помешивать чай. – Теперь-то вы гораздо лучше выглядите, да и капельку весу набирать начали, да-да, хоть немножко стали на себя прежнюю походить, не я одна замечаю. Ты обратила внимание, говорит мне Бейтс тут как-то на днях, что мисс Аннабель почти такая же хорошенькая, как раньше, когда улыбается. Что, говорю я, не так-то часто и бывает по большому-то счету. Ну, говорит он, дайте ей только подыскать себе муженька да и остепениться, говорит он. Бог с тобой, говорю я, она ж домой не успела вернуться, дай ей время, говорю я, но мужчинам завсегда кажется, будто бы женщинам для счастья только одно и нужно, вы уж не обижайтесь, но он все равно говорит…

Я ухитрилась выдавить слабый смешок – надеюсь, вполне естественный.

– Бетси, милая! Дайте мне сперва домой вернуться, а уж потом искать женихов!

– Вот вам чай. – Она придвинула ко мне дымящуюся чашку. – Клали бы уж лучше сахар, а не эту иностранную черную гадость. И уж позвольте мне сказать напрямик: коли плохо спали, так вините только саму себя, после бульона-то и кофе, не говоря уж о виски – насколько я могу судить по стаканам, которые вам хватило нахальства оставить на кухне. Не то чтобы я совала нос не в свое дело… ох, вот и мистер Кон.

Кон, как хмуро отметила я, выглядел как всегда привлекательным и сна – ни в одном глазу. Молодого ирландца не портили ни ссадина на подбородке – след ночного происшествия, ни беспорядок в костюме – он с самого утра оделся по-рабочему, собираясь еще кое-чем заняться до завтрака. Принимая из рук миссис Бейтс чашку чая, он изумленно взглянул на меня.

– Господи боже. Что это ты на ногах в такой час?

– Говорит, гуляла, – пояснила миссис Бейтс, насыпая ему сахар. – Я думала, ездила верхом, но она говорит, ничего подобного.

Глаза его бегло скользнули по моим брюкам и желтой рубашке.

– А что, нет? А мне казалось, этот Форрестов жеребенок должен был давно тебя искушать.

Я молча пила чай. Сцена на лугу уже начала тускнеть, таять, расплываться… Горячий чай даровал благословение, забвение грез. День начался. Жизнь продолжается.

– А тебе все это очень идет, – заметил Кон, разглядывая меня с откровенным восхищением.

Я увидела, что в устремленных на него глазах миссис Бейтс отражается кислое сомнение. Она придвинула ему тарелку масляных рогаликов.

– Вот, попробуйте-ка.

Кон взял штучку, по-прежнему не сводя с меня взгляда.

– Поможешь нам сегодня на поле?

– Вот уж нет, – решительно заявила миссис Бейтс.

– Возможно, – пробормотала я. – Еще не знаю. Я… я плохо спала.

– Надеюсь, тебя никакие заботы не одолевали? – поинтересовался Кон.

В синих глазах читались лишь забота и братское любопытство.

Миссис Бейтс взяла у него чашку и налила еще.

– Не удивлюсь, ежели она тревожилась о дедушке, что, кажись, вам и в голову не приходит, мистер Кон, а еще, скажу я вам, стыд и срам, как вы только додумались, звать ее работать по такой жаре, когда у вас на полях и без того полным-полно работников, и вот вам вся правда и никакой лжи!

– Ну, – по губам Кона скользнула улыбка, – сомневаюсь, чтобы мы сегодня увидели Билла Фенвика, так что если ты сможешь иногда подменять кого-нибудь на тракторе, будет неплохо. Помяни мои слова, погода вот-вот испортится. Еще до сумерек загремит.

– Я посмотрю. А ты сам будешь там весь день?

– Да, уйду сразу после завтрака. А что?

– Я же тебе вчера говорила. Нам надо поговорить.

– Да, помню. Ладно, может, ближе к вечеру.

– Мне бы хотелось пораньше. Хорошо, я в любом случае, наверное, загляну на поле после того, как вы пообедаете.

– Ага, давай, – беззаботно согласился Кон, опуская чашку. – Буду ждать.

Я отправилась к себе переодеться.

Если бы Кон не успел уже натянуть рабочую одежду, он бы непременно учуял от меня запах лошади. На серых брюках виднелись гнедые волоски, да и на рубашке тоже – там, где Роуэн потерся об меня мордой.

Я приняла душ, надела юбку и свежую блузку – и сразу почувствовала себя гораздо лучше.

Во время завтрака у меня кусок не лез в рот, но обращать внимание на этот факт было некому. Кон еще не пришел, дедушка не поднялся, миссис Бейтс хлопотала где-то по хозяйству, а Лиза за завтраком вообще не отличалась разговорчивостью.

Жюли завтракала в постели – по моему настоянию и более ради того, чтобы удержать ее подальше от Кона, чем по иным причинам. Девушка, казалось, полностью оправилась от переживаний минувшего вечера и приняла мою директиву насчет завтрака просто потому, как она сказала, что ей вовсе не хотелось увидеться с Коном так быстро, а уж тем более раньше, чем с Дональдом.

Дональд позвонил в половине девятого утра справиться о вчерашних прогульщиках. Я рассказала ему ровно столько, чтобы он не волновался: что машина Билла Фенвика угодила в аварию, но Жюли не пострадала и жаждет с ним сегодня увидеться. Если, добавила я, вспомнив о лондонском коллеге, он, конечно, сможет освободиться…

– Мфм, – отозвался Дональд задумчиво. – Буду у вас через полчаса.

– Дональд! Одну минуту! Она еще не встала!

– Через полчаса, – повторил Дональд и повесил трубку.

Я предупредила Жюли, которая сей же миг взлетела с кровати с пронзительным визгом и воплем: «Что мне надеть?», каковой полностью убедил меня и в самочувствии девушки, и в ее чувствах.

Приезд Дональда я проглядела, но полчаса спустя, завидев во дворе его машину, пошла сказать, что Жюли скоро выйдет. Однако в машине археолога не оказалось, поблизости тоже. Повинуясь наитию, я скользнула в стойло Блонди – и впрямь обнаружила там Дональда. Она наклонился над яслями, ласково поглаживая пальцем клубок теплого меха, в то время как Томми, безмятежно сидя наверху перегородки (по крайней мере полдюйма шириной), хладнокровно наблюдал за ним в промежутках между вылизыванием задней лапы.

Услышав мои шаги, Дональд выпрямился.

– С ней правда все в порядке?

Приветствие вышло довольно-таки бесцеремонным и, я надеялась, являлось признаком душевного состояния нашего гостя. Во всяком случае, никаких иных внешних примет глубокого чувства этот истый сын Шотландии не проявлял.

– Абсолютно. Будет здесь через минуту-другую.

Я чуть подробнее рассказала Дональду про вчерашнее происшествие, но не упомянула ни Кона, ни (само собой) того, что случилось потом. Если Жюли предпочтет рассказать все своему милому – дело ее, но я надеялась, она воздержится. Уж очень хотелось обойтись без новых неприятностей хотя бы до тех пор, пока я таки не сумею поговорить с Коном, что, собственно, следовало сделать уже давным-давно – а тогда, уверяла себя я, все разъяснится само собой.

Суровая правда жизни состояла в том, что Жюли появилась не через одну минуту, а через шесть. Потрясения минувшей ночи никоим образом не отразились на ее внешности. В прежней голубой юбке и белой блузке девушка выглядела спокойной и безукоризненной, как будто не она тридцать шесть минут назад с воплем влетела в ванную комнату.

Дональда она приветствовала с невозмутимостью, весьма походившей на сдержанность, а когда я направилась было к выходу, удержала меня быстрым умоляющим взглядом, наполнившим меня дурными предчувствиями. И поведение Дональда предчувствия эти отнюдь не рассеяло: он, по своему обыкновению, погрузился в молчание и даже (раздраженно отметила я) потянулся в карман за трубкой.

– Не стоит курить в конюшне, Дональд, – поспешно предупредила я. – Если вы собираетесь вдвоем куда-то уезжать…

– Ой! – вдруг заверещала Жюли. – Это Томмины котятки? Какая прелесть!

Она с нежным воркованием склонилась над копошащимся клубком в яслях, явно собираясь задержаться здесь еще на какое-то время.

– Вы только поглядите на эти тонюсенькие коготочки! Два черненьких, – восторженно восклицала она, – три черно-беленьких и два рыженьких… ну не чудо ли?

– Строго-то говоря, – заметила я не без ехидства, – тут постарался рыжий разбойник из Уэст-лоджа.

Жюли выудила из мехового клубка рыженького малыша и прижалась к нему щекой, качая в ладонях.

– А сколько им? Ой, до чего хотелось бы взять себе одного! Но они еще слишком крохотные, таких брать нельзя, правда? В шесть недель, когда начнут лакать, да? Ой, ну какие же лапочки! Аннабель, как ты думаешь, может, один из рыжиков – мальчик?

– Оба мальчики, – вставил Дональд.

– Откуда ты… то есть они ведь еще слишком крохотные, чтобы понять, разве нет?

– Я бы сказал, – поправился осмотрительный Дональд, – что вероятность того, что оба рыжих котенка мужского пола, примерно девяносто девять и девять десятых процента. Возможно, больше. Рыжий цвет – сцепленная с полом характеристика.

Да, с горечью подумала я, видно, сегодня нам не предстоит ничего более романтичного, чем обсуждение генетики. И хотя, надо признать, определенная связь таки прослеживалась, но к насущным вопросам тема эта нас не подводила. Я попыталась испепелить Дональда взглядом, но он не заметил. Он не отрывал глаз от Жюли, которая, все еще прижимаясь к котенку щекой, взирала на шотландца с почтительным изумлением.

– Ты хочешь сказать, рыженьких девочек просто не бывает?

– Нет. То есть да!

Нерешительность Дональда длилась лишь мгновение, да и это была не та нерешительность. Он стоял тут, неколебимый, как скала, с трубкой в руке – спокойный, уравновешенный и, безусловно, очень привлекательный. Мне хотелось как следует встряхнуть его.

– Ну разве не чудо? – благоговейно протянула Жюли. – Аннабель, а ты знала? Тогда я непременно возьму вот этого. О боже, у него коготочки как булавочки, и он хочет вскарабкаться по моей шее! Дональд, ты только взгляни, ну разве не прелесть?

– Прелесть. – Голос у него по-прежнему был возмутительно отстраненный и академический. – Я бы даже пошел дальше. Я бы сказал: он прекрасен.

– Правда? – Жюли не меньше меня изумилась этой внезапной склонности к преувеличениям. Держа котенка на вытянутой руке, она с сомнением оглядела его. – Он, конечно, премиленький пусенька, но тебе не кажется, что этот ярко-розовый носик и вправду нечто? Ужасно славный, конечно, особенно с этим пятнышком на кончике, но…

– Ярко-розовый? – переспросил Дональд. – Я бы не назвал его ярко-розовым.

До меня вдруг дошло, что он даже не взглянул на котенка. Никем наконец не замечаемая, я попятилась к выходу.

– Но, Дональд, он же ярко-преярко-розовый, просто умопомрачительно розовый и даже жутко страшненький, только прелесть какой милый!

– Я, – уточнил Дональд, – говорил не о котенке.

Мгновение Жюли, раскрыв рот, смотрела на Дональда, а потом, вмиг растеряв всю свою самоуверенность, залилась пунцовым румянцем и начала запинаться.

Дональд спрятал трубку обратно в карман.

– Ждем вас обоих к вечеру, – сказала я, хотя вполне могла бы ничего не говорить, и вышла из стойла.

Пока я выходила, Дональд осторожно отцепил котенка от плеча Жюли и положил обратно в ясли.

– Мы ведь не хотим раздавить бедного малыша, правда?

– Нет-нет, – поспешно согласилась Жюли.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Кон откашлялся, чтобы заговорить.

Я не поднимала головы, ощущая на себе пристальный, испытующий взгляд. Даже в этом первом порыве горя инстинкт, которым еще недавно я пренебрегала, велел мне спрятать слезы от моего врага. Не думаю, что тогда мне хватило времени осознать, какой опасностью чревато нынешнее мое положение – как мои глупые и сложные меры предосторожности, по иронии судьбы, теперь обернулись против меня же самой. Уже со вчерашнего дня я понимала: придется сказать Кону правду. Но обсуждать это сегодня, над бесчувственным телом дедушки было бы немыслимо – все равно что посчитать его уже мертвым. А теперь, даже будь я готова облечь в слова то, что требовалось сообщить, это стало еще невозможнее.

Я и по сей день не знаю, что Кон собирался сказать. Внезапно где-то внизу хлопнула дверь, раздался топот бегущих ног. Кон встрепенулся и прислушался. Помню, я смутно подумала: наверное, Лиза каким-то непостижимым образом догадалась о случившемся. Но пустилась бы она бегом? Ни разу не видела, чтобы Лиза спешила, – не в ее это духе, пусть даже она и была бы взволнована.

Жюли… Ну конечно же, это должна быть Жюли. Прижав руки к вискам, я пыталась незаметно вытереть слезы о покрывало и собраться с мыслями. Жюли мчалась со всех ног, еще миг – и придется поднять лицо ей навстречу…

Шаги простучали через холл, словно бы запнулись на первой ступеньке лестницы, а потом начали поспешно подниматься. Даже сквозь массивную дверь я различала торопливое, вырывающееся со всхлипами дыхание. Вот Жюли неловко ухватилась за ручку двери – та затряслась и повернулась.

Я резко вскинула голову. По лицу еще текли слезы, но теперь уж я не могла ничего поделать. Жюли была важнее. Но и Кон наконец-то отвел от меня глаза и уставился на дверь.

Она рывком отворилась – в спальню больного так не входят, – и в комнату ворвалась Жюли.

По-видимому, она столь быстро примчалась сюда из вечерней темноты и непогоды, что глаза ее еще не успели привыкнуть к свету. На миг мне показалось, будто девушка вот-вот налетит на кровать, и я невольно вскинула руку, но Жюли резко остановилась в изножье постели, ловя ртом воздух.

Моя первая, мгновенная догадка оказалась верной: эта паническая спешка не имела никакого отношения к дедушке. Жюли даже не взглянула на постель. Взгляд ее блуждал – дико, почти ошалело. Она судорожно вцепилась в спинку кресла, будто только так могла удержаться на ногах.

И волосы, и плащ Жюли насквозь промокли и так потемнели от дождя, что при этом тусклом освещении я лишь через пару секунд осознала: плащ весь перемазан в грязи. Легкие летние босоножки тоже были облеплены грязью, на руках виднелись темные потеки, на подбородке – размазанное пятно. Щеки раскраснелись от спешки и так и пылали.

Пытаясь отдышаться, девушка безумно крутила головой, переводя взгляд с Кона на меня. Больно было смотреть, в каком ужасном состоянии она находится.

– Аннабель… Кон… Кон… – прошептала она умоляюще и еле слышно – атмосфера комнаты тяжелобольного и новости (что бы ни успела рассказать ей Лиза) преодолели ее волнение. Но если уж это волнение, чем бы оно ни было вызвано, толкнуло Жюли к Кону в поисках помощи, то, наверное, произошло что-то весьма серьезное.

– Жюли! – На этот раз мой порыв вызывался желанием защитить и утешить. Я встала ей навстречу. – Родная! Что случилось?

Но скованность моих движений, должно быть, проникла в сознание девушки. Жюли в первый раз внимательно взглянула через плечо мое на кровать. Потрясение буквально сразило ее, точно камень, добивающий и без того уже раненного человека. Жюли отшатнулась, закусила губу и пролепетала, словно ребенок, который боится, что его накажут за то, что он плохо себя вел:

– Я не знала, Аннабель, я не знала.

Я обняла кузину:

– Да, родная. Мне очень жаль. Это произошло всего несколько минут назад. Все случилось внезапно, и он казался таким спокойным и довольным жизнью. Я потом расскажу тебе, ничего… Если случилось еще что-то плохое, расскажи нам сейчас. Что такое? Что-нибудь произошло, да? Что-то плохое.

Жюли вся дрожала в моих объятиях. Она пыталась заговорить, но с губ ее слетел лишь невнятный шепот:

– Пожалуйста… не могли бы вы… пожалуйста… вы с Коном…

Ясно было, что пока от нее нельзя добиться ничего осмысленного. Я обратилась к Кону поверх ее плеча, намеренно повысив голос до обычной громкости и стараясь, чтобы он звучал как можно более непринужденно:

– Кон, наверное, тебе стоит спуститься и рассказать Лизе, а потом не позвонишь ли доктору Уилсону? И захвати бренди, похоже, Жюли оно сейчас пойдет на пользу. Жюли, не надо тут оставаться, пойдем к тебе…

– Телефон не работает, – выговорила Жюли.

– Не работает?

– Лиза сказала. Говорит, только что отключился. Она пыталась звонить. Это то дерево, увитое плющом.

– Дерево, увитое плющом? – переспросил Кон.

– Старый дуб возле сторожки Форрестов, – пояснила я. – Так вот что за грохот мы слышали. Ничего. Жюли…

– По звуку казалось, это где-то ближе. Ты уверена, что рухнуло именно то дерево?

– Оно расщепилось. Взяло и расщепилось напополам. – Голос Жюли звучал тоненько и опустошенно, но без малейшего удивления, словно подобные расспросы в такой момент были вполне уместны. – Понимаете, одна половина упала как раз на сторожку. Обрушила остаток крыши и стену и…

– Там нет никаких телефонных проводов, – нетерпеливо перебил Кон. – Если дело только в этом, значит большого урона нет…

– Заткнись, – оборвала я. – Тут что-то серьезнее. Продолжай, Жюли. – Я легонько встряхнула девушку. – Жюли! Кон, ради бога, сходи же за бренди, не то она сейчас упадет в обморок.

– Здесь есть бренди.

Он уже стоял рядом со столиком в изголовье. Раздалось звяканье стекла, плеск льющейся жидкости, и Кон вложил мне в руку стакан.

– Вот, выпей-ка.

Я прижала край дедушкиного стакана к трясущимся губам Жюли, краем глаза заметив, как Кон накрыл лицо дедушки простыней. Миг этот скользнул прочь, практически не замеченный, без всякой торжественности. Я резко сказала:

– Жюли, возьми себя в руки. Что случилось? Это как-то связано с тем деревом? Вы были рядом со сторожкой, когда оно… о боже, Кон, она ведь, должно быть, как раз проезжала мимо, когда мы слышали треск… Жюли, что-нибудь с Дональдом?

Она кивнула, да так и продолжала кивать, точно кукла.

– Он там. В подземелье. Дональд. Дерево обрушилось. Раскололось надвое…

– Он погиб? – спросил Кон.

И снова, казалось, его тактика сработала лучше, чем моя. От шока Жюли вышла из оцепенения и вскинула на Кона глаза.

– Не думаю, нет, – произнесла она гораздо осмысленнее. – Но он ранен и не может выбраться. Мы пошли… Понимаете, мы были в сторожке, и стена рухнула, как раз когда он спустился вниз, и он ранен, там, внизу. Не может выбраться. – Она зажала грязной ладонью рот, словно удерживая рвущийся крик. – Надо бежать…

Девушка с детской нерешительностью бросила взгляд на кровать.

– Ему мы уже не нужны, Жюли, – быстро промолвила я. – Ничего. Сейчас же и отправимся. Кон, где машина?

– Я… я приехала на Дональдовой, – начала Жюли, – только…

– Ты сейчас не в состоянии вести, – решительно отрезал Кон. – Мой автомобиль у дверей. Ты уверена, что телефон не работает?

– Да. Лиза несколько раз пыталась.

– Тогда пойдемте скорее, – предложила я.

Воистину странно – мимолетно подумалось мне, когда мы торопились к двери, – как глубоко вросли в нас условности. Поскребите цивилизованного человека – и обнаружите дикаря; приглядитесь попристальнее к первобытному – и вы узрите саженец того леса, из которого были вырезаны наши условности. Оказалось невероятно трудно выйти из этой комнаты в спешке, перейти от сумрачного покоя к бурной деятельности – точно совершить святотатство. И однако, лишь несколько минут назад здесь была всего только спальня надменного, упрямого, вспыльчивого и непокладистого старика. Словно дух его, отлетая, каким-то непостижимым образом освятил комнату, сделал ее местом, где обычные, неприглушенные голоса и решительные действия никоим образом не допускались.

От двери я оглянулась. Накрытая простыней фигура, тусклый светильник превращали кровать в катафалк, а комнату делали чужой и далекой. Снаружи бушевала ненастная ночь, лежало упавшее дерево, требовалось спешить и бороться. Зато так мне не оставалось времени тихо посидеть и подумать – ни о прошлом, ни о том, как встретить будущее. Все имеет свои благие стороны.

В холле мы встретили Лизу, она, судя по всему, как раз вышла из кабинета, где стоял телефон. Завидев нас, она остановилась.

– Я пыталась прозвониться, Жюли. Ничего не выходит.

– О господи, – всхлипнула Жюли и споткнулась.

На миг мне показалось, что она рухнет прямо на ступеньке. Я поспешно ухватила сестренку под руку.

– Осторожней. Мы сами там будем через несколько минут.

– Не волнуйся, мы его вытащим, – заверил сзади Кон, немало изумив меня готовностью помочь, и, промчавшись мимо нас через холл, остановился, держась за ручку двери. – Идите в машину. Фонари и бренди, Аннабель, ты знаешь, где они. Я через минуту. В амбаре есть доски и распорки – возможно, нам понадобятся.

Дверь за ним захлопнулась. Мы побежали вниз по лестнице. Я на миг задержалась, чтобы спросить у Лизы:

– Из рабочих поблизости никого не осталось?

– Нет. У Бейтса сегодня выходной, а Джимми ушел сразу после дойки. А остальные – когда дождь начался. Тут только Кон. Вам тоже лучше поехать, да? Я тогда пойду посижу наверху.

– Лиза… – Стоило мне заговорить, как она обо всем догадалась – я прочла это у нее по глазам. Я кивнула. – Да, боюсь, это правда. Всего лишь несколько минут назад… Но не могли бы вы все равно подняться? Страшно не хочется… покидать его вот так…

Лиза не ответила. Глаза ее скользнули по моему лицу со свойственным ей странным, вопросительно-оценивающим выражением, потом – по лицу Жюли. Затем она молча кивнула и неторопливо зашагала к лестнице. Думается, в тот миг, наперекор всему, я испытывала искреннюю и глубокую радость, что вернулась. Мое одиночество – это одно дело, а дедушкино – другое. И то, что он сам его создал, ничего не меняло. Конечно, он страдал меньше, а Кон давал ему немало… но не будь меня здесь и сейчас, никто в Уайтскаре не оплакивал бы его…

И как ни странно, я в то же время радовалась, что именно Лиза, спокойная и бесстрастная, всходит сейчас по ступенькам наверх в его комнату.

Открыв зеленую дверь, я протолкнула Жюли вперед.

– Скорее. Сейчас я все принесу. И не волнуйся, Жюли, детка. Кон о нем позаботится.

В тот миг до меня даже не дошло, что большей иронии судьбы и не придумаешь.

Важнее всего было не думать о сцене, что я оставила в темной сторожке, – выбросить из головы Дональда, чья жизнь капля за каплей вытекала из него под развалинами, Жюли, беспомощную, на волосок от истерики, Адама, распростертого в пыли под той оседающей грудой…

И Кона – единственного, кто остался, чтобы помочь им всем. Нельзя даже вспоминать о нем. Я не знала, не могла знать, как сработает этот быстрый ум, что извлечет для себя из нового поворота событий. Кон, если это подходило Кону, мог работать, как раб на галере, и творить чудеса, но если нет – один Кон знал, что он сделает.

Однако я прогнала эти мысли и бегом помчалась к стоящей наготове машине.

Казалось, ушло не меньше часа на то, чтобы развернуть ее, лавируя между колоннами ворот, по мху, скользкому от дождя и устланному напáдавшими ветками, кусками сгнившего дерева и камнями, откатившимися от разрушенной сторожки. Я заставляла себя не спешить, но все равно колеса безумно буксовали и скользили, а руки и ноги у меня тряслись, как в лихорадке, и совершенно не могли сладить с управлением. Раздался зловещий скрежет металла по камням – и мы наконец выбрались на проселок, развернувшись в сторону ворот, и Жюли рванулась вперед открыть ворота на верхнюю дорогу.

– Следи, не проедет ли машина доктора! – крикнула я ей, проезжая мимо. – Возможно, он уже на пути к дедушке.

Девушка, бледная как призрак в скользнувшем по ней луче фар, кивнула, и я увидела, как губы ее раскрылись в одном-единственном слове:

– Скорей!

Я нажала на газ так сильно, как только осмелилась, и попыталась хоть в общих чертах припомнить дорогу.

Прошло уже восемь лет с тех пор, как я в последний раз ездила в Уэст-лодж верхним путем. Кажется, сперва два поля, а потом к дороге, ограждая ее, подступали молодые елочки, насаженные лесничеством, – Адам уже тогда пытался как-то окупать расходы на содержание поместья. Я испытала самое настоящее потрясение, когда внезапно оказалась в кромешной мгле меж двумя черными стенами елей, покачивающих ветвями высоко над крышей машины. Время ведь не стояло на месте, а они вырастали на фут в год. Фары осветили узкий темный каньон, по которому мы мчали на всей скорости, поскольку дорогу густо устилала еловая хвоя, выступавшая в роли дренажа, а стена деревьев сдержала самый бурный натиск бури.

Потом – распахнутые ворота; длинный склон холма, уходящий вниз между двумя высокими откосами; аллея, в былые, более процветающие времена обсаженная высокими буками, чья серебристая листва словно реяла в свете фар; потом – петляющий, неровный, то вверх, то вниз, отрезок дороги вдоль узкой лощинки, проложенной каким-то ручьем, – там мне оставалось лишь с угрюмым упорством вцепиться в руль и уповать на то, что дорога более-менее прилично осушается.

Однако упования мои не оправдались, и вскоре пришлось сбавить скорость до безопасных и трусливых пятнадцати миль в час – казалось, пешком и то быстрее, от волнения меня так бросило в пот, что руки начали скользить по рулю.

Потом – ворота, чуть кособоко повисшие поперек проселка.

Было почти облегчением вылезти из машины и бегом броситься отпирать ворота. Задвижку заклинило в провисших петлях, но я наконец умудрилась сорвать ее вообще и навалилась на тяжелую створку. Та продвинулась на пару дюймов и снова намертво застряла, глубоко уйдя в грязную жижу. Однако не это мешало ей открыться. Нагнувшись, чтобы сильнее толкнуть, я услышала лязг. Крепкая цепь, потемневшая от ржавчины и запертая на ржавый замок, петлей обхватывала ворота и столб, к которому они крепились.

Запертые ворота… никакого места, чтобы развернуть машину… Мне предстоял выбор: либо ехать задним ходом по этому жуткому отрезку тропы, пока не смогу развернуться и двинуться по длинной дороге в объезд, вокруг Уайтскара, либо оставить машину и бегом преодолеть оставшиеся полмили до Уэст-лоджа. И то и другое совершенно немыслимо…

Бывают времена, когда твое тело и нервы решают за тебя. Адреналин, как принято выражаться сегодня. А раньше говорили: «Нужда всему научит», или еще: «На Бога надейся, а сам не плошай».

Схватив цепь, я с яростью отчаяния потянула за нее – и она, соскользнув, упала мне в руки. Это оказался всего-навсего обрывок, свободно наброшенный на ворота, чтобы они не распахивались сами по себе. Замок болтался только для видимости. По-моему, не менее четырех драгоценных секунд я простояла, остолбенело уставившись себе на руки, точно каким-то чудом действительно сорвала эту массивную цепь, как пушинку. Ну конечно, мне следовало сообразить, что Адам не послал бы меня этим путем, если бы знал, что тут не проедешь.

Адам. Я выронила цепь на мокрую траву у столба, распахнула тяжелые ворота так, словно они весили не больше унции, залезла обратно в машину и промчалась в ворота – не успели верхушки травы перестать качаться.

Потом крутой подъем прочь от деревьев, а дальше по прямой – добрые полмили через вересковую пустошь, где сухой гравий дороги в свете фар казался совершенно белым.

Вершина верескового пригорка. Ствол одинокого бука на миг вспыхнул в луче и снова канул во тьму. А потом – резкий, неожиданный нырок вниз по склону к реке и быстрый, неожиданный поворот к укромному распадку меж холмов, где стоял Уэст-лодж.

Я и забыла, как отвесен этот холм и как крут поворот.

Когда фары выхватили из тьмы вершину холма, машина мчалась на скорости, должно быть, около сорока пяти миль в час. Я нажала на тормоз, но когда мы перемахнули через гребень и устремились к реке, то все еще летели, точно торпеда. Машина подпрыгивала, как самолет на взлетной полосе. Увидев стремительно приближающийся обрыв, я бешено ударила ногой по тормозу и вложила все силы и всю реакцию в то, чтобы успеть завернуть.

Переднее колесо ударилось о край и качнулось, отброшенное своей же инерцией поворота. Я со всех сил крутанула руль влево и ощутила, как теперь уже задние колеса балансируют на краю… зависают… откатываются назад…

Получается! Мы все-таки завернули!

Наверное, в сухую ночь мне бы это удалось, несмотря даже на мое неумение. Но дорога размокла, трава сделалась скользкой, и колеса в самый решающий миг попали в полосу жидкой грязи…

Передняя часть машины заскользила и поплыла куда-то, выйдя из-под управления. Колеса снова зависли над краем – и перевалили вниз. Автомобиль подскочил в воздух, отскочив от неровного дерна ведущего к реке склона. Впереди, в каких-то десяти футах, на миг ослепив меня, зеркалом вспыхнула в свете фар вода.

Наверное, когда мы слетели с дороги, я инстинктивно выровняла руль – не то машина просто перевернулась бы. Теперь же она просто пролетела четыре фута вниз по крутизне, точно ныряя в реку, свалилась с девятидюймового обрывчика на прибрежную гальку, ударившись днищем о край обрывчика, и намертво остановилась колесами на гальке, а вода струилась не далее ярда от капота.

Мотор заглох. В наступившей тишине журчание реки казалось раскатами грома.

Я сидела, сжимая руль, тупо прислушиваясь к тиканью остывающего метала и глядя, как дворники все еще ходят туда-сюда, туда-сюда, повизгивая на сухом стекле. Оказывается, дождь уже кончился, а я и не заметила…

Не знаю, сколько я просидела так. Думаю, не дольше нескольких секунд, хотя они показались столетием. Я отделалась без единой царапинки и хотя, наверное, находилась в шоке, у меня не было времени это почувствовать. Остановка была лишь паузой в движении, не более того.

Я выпрыгнула из машины. Конюшня стояла в каких-то пятидесяти ярдах отсюда, у подножия холма. Мне хватило еще ума выключить зажигание и фары, а уж потом со всех ног бросаться к конюшне.

Он остановился сразу за дверью, и я увидела, что он тянется закрыть и верхнюю створку.

Впрочем, я едва ли обращала внимание на его действия. В голове моей хватало места лишь для одной-единственной мысли.

– Что там произошло? – резко спросила я, выпрямляясь.

– Они его вытащили. Доктор приехал как раз перед моим уходом. – Кон возился с задвижкой, но та заржавела и никак не вставала на место. Он добавил через плечо: – Вижу, ты заставила-таки этого молодца доскакать до Низер-Шилдса. Поздравляю.

– Кон! – Я не верила, что даже Кон может столь легко отмахнуться от того, что, возможно, и сейчас еще творится в старой сторожке. – Как все было? Они целы? Ради бога!

Кон махнул рукой на упрямую задвижку и повернулся ко мне, но не стал подходить ближе, а остался на прежнем месте, внимательно разглядывая меня. Роуэн неподвижно замер рядом со мной, даже жевать перестал – только хвост все так же нервно помахивал. Я автоматически положила руку на шею коня – он снова начал потеть.

– Я же сказал. – Голос Кона звучал приглушенно и как-то бесцветно. – В конце концов они вытащили Ситона живым и относительно невредимым. Рана оказалась не настолько уж плоха – он потерял изрядно крови и ударился головой, но тот жгут его спас, и доктор говорит, он вскоре будет как огурчик. Скоро его сюда принесут.

Я настолько была поглощена этой одной мыслью, что только теперь внимание мое привлекло странное поведение Кона и то, как он отвечал на расспросы. Только теперь я заметила, что Кон совершенно не похож на себя: какой-то притихший, непривычно скованный, не усталый – усталость я бы вполне могла понять, – но словно бы поникший, как будто думает совсем не о том, что говорит… или, наоборот, старается сдержать то, что просится с языка.

И до меня вдруг дошло, что кое-что он старается обойти молчанием. Наверное, моя рука на шее Роуэна невольно дернулась, потому что конь переступил с ноги на ногу и запрядал ушами.

– Почему ты пришел сюда раньше всех остальных? – хрипло спросила я. – Что ты пытаешься мне сказать?

Он отвернулся в сторону, в первый раз за все время, что я его знала, избегая встречаться со мной глазами, – Кон, который мог лгать в любых обстоятельствах, да еще и улыбаться вам при этом в лицо. У двери на гвозде висела подкова – должно быть, для удачи, как оно принято в конюшнях. Кон несколько секунд рассеянно водил по ней пальцем, а потом снял и принялся вертеть в руках, нагнув голову, чтобы лучше рассмотреть ее, словно невесть какую редкостную драгоценность.

– Балка обрушилась, – не поднимая головы, произнес он. – Мне очень жаль.

Наверное, я тяжело привалилась к Роуэну, потому что помню, как вмиг похолодело у меня все тело и каким благодатным казалось через тонкую блузку тепло, исходящее от влажного конского бока.

– Балка… – глупо начала повторять я фразу Кона, но не договорила и резко вскрикнула: – Адам? Кон, ты лжешь! Не может быть! Ты лжешь!

Он быстро перевел взгляд на меня, а потом снова на кусок металла в своих руках.

– Он отказывался вылезать. Балка шаталась, ты сама видела, но он отказывался оставить Ситона, сказал, рискнет. Мы делали все, что могли, но вдвоем… только я и Жюли… – Он помолчал и прибавил: – Это произошло за минуту до появления всех остальных.

Пока я скакала домой. Это произошло тогда. Тогда…

Моя рука заскользила по шее коня и запуталась в гриве. Наверное, лишь потому я осталась стоять на ногах. На следующий день я обнаружила на руке царапины от врезавшихся в кожу грубых волосков.

– А ты и рад, да? Ты позволил этому случиться? – воскликнула я с такой яростью, что Роуэн вздрогнул, а Кон снова посмотрел на меня. – За минуту до появления всех остальных… Ну еще бы! Потому что ты позволил этому произойти! Это твоя работа, Коннор Уинслоу, ты хотел его смерти!

– Совсем рехнулась? – медленно произнес Кон. – С какой стати мне желать ему смерти?

– Бог его знает! Как будто тебе нужны причины! Я уже и гадать перестала, как у тебя голова работает. Наверное, тебя устраивало, чтобы он умер, ровно так же, как и то, чтобы Дональд остался жив! Ты считаешь, кроме тебя, никого нет, возомнил себя Богом… все гнусные убийцы так считают! И вот Дональд жив, а Адам… – Я умолкла, словно он ударил меня по лицу, а потом добавила без малейшего налета трагедии или даже вообще каких-либо эмоций: – Ты позволил ему умереть без меня.

И на сей раз я обращалась не к Кону.

Должно быть, добрых двадцать секунд миновало, прежде чем я обратила внимание на воцарившуюся тишину. На то, какая это была тишина. Потом Роуэн легонько топнул копытом по бетону, а я снова посмотрела на Кона.

Он стоял совершенно неподвижно, прекратив наконец вертеть подкову в руках. Глаза у него расширились и стали небывалой синевы.

– Ну-ну, – негромко промолвил он, и в речи его прорезался сильный ирландский акцент. – Так это правда? Я уже начал догадываться – тогда, в комнате твоего деда, но никак поверить не мог… до конца, пока наша маленькая умница не села на лошадь. – Костяшки сжимавшей подкову руки побелели. – Так вот оно что. Теперь-то все наконец прояснилось. – Он улыбнулся. – Аннабель, радость моя, ну и дураком же ты меня выставила!

Я не ответила. Другое все еще застилало мне белый свет, завесой тьмы отделяя меня от Кона. Голос его звучал словно бы откуда-то издалека, точно голос по телефону, услышанный через толстую стену соседней квартиры. Неуместно. Лишь бессмысленным, навязчивым фоном.

Кон шагнул ближе, и Роуэн поднял голову.

– Так это был Адам Форрест, да? Адам Форрест? Господи Иисусе, кто бы подумал? Ну и болванами же мы себя выказали, мы все, а этот чертов романчик протекал у нас прямо под носом! – Лицо его вмиг потеряло всякую привлекательность, исказилось безобразной гримасой. – А стоило тебе услышать, что его жена умерла, так ты сразу и заявилась, сучка. Увидела шанс выжить меня отсюда, Богом клянусь, да еще и обстряпать в придачу свои грязные делишки!

Это вывело меня из оцепенения.

– Неправда! – воскликнула я.

– Вот почему ты на меня и не глядела… Я так и знал, что тут кто-то есть, так и знал. Твой дедушка считал, будто ты встречаешься со мной, но ты и не глядела в мою сторону, верно, Аннабель? О нет, тебе подавай только самого Форреста из Форрест-холла, а не твоего кузена, который годен лишь батрачить на тебя…

Внезапно, ничего не соображая и почти теряя сознание (насколько я вспоминаю теперь) от изнеможения и шока, я увидела в поведении Кона то, о чем все эти годы даже не догадывалась, – ледяную ярость ревности. И вовсе не потому, ручаюсь, что я и вправду была нужна Кону, но потому лишь, что он никогда не был нужен мне. И без того уже было плохо, что я не удостаивала его даже взглядом, но предпочесть другого… А уж открытие, кто он, этот другой, ранило тщеславие Кона до самого сердца. И в тот же миг, тот злополучный миг запоздавшей ясности, я поняла и то, отчего Кон так нелепо солгал насчет ребенка, – из того же тщеславия. Все кругом знали, что мне и дела нет до моего кузена. Но после моего бегства настал его звездный час. Он стал моим тайным возлюбленным. И гнев дедушки казался дешевой ценой за такую возможность потешить свое самолюбие.

Кон сделал еще шаг вперед.

– Полагаю, ты думала, он на тебе женится, да? – Голос его звучал жестоко. – Ты потому и вернулась? Верно? Он уже один раз женился на деньгах, а теперь ты тоже недешево стоишь. В эту игру ты играла, Аннабель? Я угадал? Ну давай же, признайся. Ты затеяла со мной свою игру, и я хочу дознаться до истины.

Он подошел почти к самой дверце стойла. Роуэн стоял смирно, опустив голову и перестав мотать хвостом. Но уши коня подрагивали при каждой новой нашей фразе, а ладонью я ощущала, как по телу его пробегает мельчайшая дрожь, подобно искоркам пламени.

– Но, Кон… Кон…

Мне казалось, я продираюсь сквозь туман – я ведь хотела, должна была сказать Кону столько всего; что-то насчет денег… что они мне не нужны и никогда нужны не были, что он может забрать их, как мы и уславливались, а я получу мамино наследство и уеду… И, кажется, что-то еще: что я порвала его «договор» со мной, а он может уничтожить мой с этой бесполезной подписью «Мэри Грей»… Но главное, что он может получить деньги, что я рада буду отдать их ему ради Уайтскара, потому что мы с Адамом…

Я уткнулась головой в шею коня.

– Нет, Кон. Я больше не могу. Просто уходи. Уйди.

Вместо ответа он подошел еще ближе, совсем к дверце стойла, и взялся за нее одной рукой. Во второй он продолжал сжимать подкову.

– Все это время ты водила меня за нос. – Негромкий голос источал яд и злобу. – Думаешь, теперь я могу довериться тебе еще раз, теперь, когда ты столько обо мне знаешь? И все те побасенки, что ты, мол, оставишь мне ферму и все деньги, – какого дьявола, во что ты играла? Хотела втереться ко мне в доверие? Или оспорить завещание?

– Это была чистая правда, – устало отозвалась я. – Я хотела, чтобы ты все получил. И тебе ведь достался Уайтскар.

– Откуда мне знать? – яростно напустился на меня Кон. – Да, ты мне так сказала, но с какой стати мне верить хоть единому твоему слову?

– О господи, Кон, только не сейчас. Потом, коли уж тебе так необходимо… если я смогу еще когда-нибудь с тобой разговаривать. Уходи. Ты что, не видишь?..

– Да это ты разве не видишь? – перебил меня Кон, и что-то в его интонациях наконец пробило броню моего равнодушия.

Подняв голову, я туманным взором окинула Кона.

– Я уже довольно рисковал и больше рисковать не намерен. Я умею воспользоваться случаем, когда он мне выпадает, и этого уж не упущу. Лиза даст мне любое алиби, и никто ничего не докажет. Даже маленькая ловкачка Аннабель может оплошать с таким молодым бешеным жеребцом, как этот… Фенвик говорит, он так и бесился у них во дворе, когда ты приехала. Никому и в голову не придет, что на самом деле конь этот и бабочки не обидит. – С этими словами Кон отворил дверцу. – Поняла наконец?

Инстинкт подсказывал, что происходит, – мой угасающий разум с этим не справлялся. Я оторвалась от плеча Роуэна и попятилась к холодному железу кормушки. Позади слышалось тихое шебуршание в соломе – это сонные котята искали маму. По-моему, единственной связной моей мыслью в тот момент было: Кон не должен найти их…

Он вошел в стойло. Я не могла бы пошевелиться, даже если бы попыталась; и даже если бы попыталась, не могла бы выйти. Казалось, происходящее не имеет ко мне никакого отношения. Конюшня, удивительно сумрачная, уплывала куда-то прочь в нарастающую воздушную тьму – не осталось ничего, кроме чего-то, слабо двигающегося у меня возле плеча, и Кона, медленно приближающегося ко мне с каким-то предметом в руках и нехорошим огоньком в глазах. Помню, я еще подумала (но с таким чувством, будто ко мне это никак не относится): он не может убить меня с холодной головой. Вот забавно! Ему трудно сделать это. Вот уж никогда не подумала бы, что Кон хоть на миг поколеблется…

Он протянул руку – каким медленным казалось мне это движение! – и взял меня за запястье. На том же самом полусознательном уровне я понимала, что он хочет напугать меня, хочет, чтобы я кричала, вырывалась, пыталась бежать – что угодно, что разожгло бы в нем опасную искру насилия. Однако в ушах у меня звучала одна-единственная фраза, что снова и снова повторялась с самого утра, точно заезженная пластинка: «Умереть было бы гораздо легче…»

Наверное, я произнесла ее вслух. Синие глаза на миг расширились и вспыхнули почти вплотную к моему лицу, стальная хватка сильнее сжала запястье.

– Ах ты дурочка, – произнес Кон. – Он вовсе не умер. Я сказал это лишь затем, чтобы ты себя выдала.

На поднятой подкове вспыхнули искры света. Подкова – вот зачем он взял ее. Он заранее замыслил убить меня. Вот для чего он пришел сюда в одиночку. Он солгал насчет Адама – и еще не стал убийцей. Это правда.

И тогда-то я закричала и отчаянно дернулась в сторону, пытаясь вырвать руку. От этого рывка я с размаху ударилась о бок Роуэна, а Кон выругался, отпустил меня и попытался отскочить в сторону.

Но не успел.

Погружаясь в вихрящуюся тьму под брюхом коня, я слышала высокое пронзительное ржание – гротескную пародию на мой крик – и видела, как взметнулись копыта Роуэна, вставшего на дыбы прямо надо мной… а потом красное пятно крови там, где секунду назад горели жаждой убийства синие глаза Кона.

Потом мне сказали, что это ржание было слышно даже сквозь шум мотора в машине, едущей посередине Хай-Риггса.

Но Адама там не было. Он, как и Кон, не стал ждать. Когда Роуэн заржал, Адам уже вбегал во двор, а через двадцать секунд ворвался в конюшню и обнаружил Кона, выброшенного из стойла сокрушительным ударом копыт, в луже крови, а в трех ярдах, как ни странно, валялась свободная подкова. Роуэн стоял в стойле, весь в мыле, но смирный, а я распростерлась у него под ногами, и он тихонько обнюхивал мои волосы.

Я думаю, моя мать вполне могла бы стать колдуньей, если бы захотела. Однако она встретила моего отца, почтенного священника, и их женитьба свела на нет реальную для нее возможность превратиться со временем во вторую фею Моргану. Вместо этого она стала женой английского викария и управляла приходом так, как было принято тогда – более полувека назад, – железной рукой, даже не прикрытой перчаткой. Она сохранила всю яркость своей натуры, являя во всем свое превосходство, сдобренное налетом жестокости, и не испытывая ни малейшего сочувствия к слабости и некомпетентности. Думаю, у меня было трудное детство. Наверное, и у нее было такое же. Я помню фотографию ее матери, своей бабушки, которую я так никогда и не видела и которой, однако, я боялась все детство: стянутые назад волосы, жесткий, испытующий взгляд и безгубый рот… Бабушка жила где-то в дебрях Новой Зеландии и обладала всеми необходимыми добродетелями первопроходцев, кроме того, была известной целительницей и сиделкой. В былые времена ее, наверное, считали бы знахаркой или колдуньей. Впрочем, именно так она и выглядела. Моя мать – улучшенная с точки зрения внешности копия бабушки – унаследовала от нее все эти качества. Безжалостная по отношению к здоровым, принципиально презирающая всех женщин, безразличная к детям и животным, она тем не менее была бесконечно внимательна и терпелива с новорожденными и прекрасно ухаживала за больными. Лет сто назад она бы кормила бедных и убогих бесплатным супом и желе, но эти времена прошли, и теперь вместо этого она председательствовала на деревенских собраниях и делала то же желе и джемы для продажи («Нам нужны деньги, а люди все равно не ценят то, что достается им бесплатно»), а когда в шахте происходил несчастный случай, она всегда шла туда вместе со своим мужем и доктором и была нужна там не меньше, чем они.

Мы жили в холодном мрачном шахтерском поселке на севере Англии. Наш дом, неплохо построенный, был тем не менее ужасным: слишком большим и страшно холодным. Вода была очень жесткой от содержащегося в ней известняка и всегда ледяной. В юности моя мать не знала, что такое горячая ванна, поэтому не видела причин тратить деньги на нагреватель для воды. Если нам нужна была вода для мытья, мы кипятили ее в кастрюлях на плите. Ванну дозволялось принимать только раз в неделю: два дюйма жесткой тепловатой воды. Уголь обходился нам дорого – по фунту за тонну, а электричество для церкви и дома священника подавалось бесплатно, поэтому иногда мне разрешали включать в своей крошечной холодной комнате слабый электрический обогреватель, и он не давал мне окончательно замерзнуть. Руки и ноги у меня всегда были обморожены, но жаловаться считалось недостойной слабостью, поэтому на это никогда не обращали внимания.

Дом священника стоял на краю деревни, отделенный от церкви большим садом, где мой отец, которому помогал старый могильщик («Я хорошо копаю, я это здорово умею»), проводил все свободное от пастырских обязанностей время. С одной стороны сада шла дорога, с трех других его окружало кладбище. «Тихие соседи», – говорили мы, и это была чистая правда. Я не помню, чтобы меня беспокоила мысль о покойниках, лежащих в земле так близко от дома. Более того, наш обычный короткий путь в деревню лежал через самую старую часть кладбища. Для предоставленного самому себе ребенка такое место было довольно мрачным, и, наверное, мое детство было даже более одиноким и грустным, чем у Шарлотты Бронте в Хейворте. Впрочем, так было не всегда, и воспоминания о собственном «золотом веке» помогали мне переносить тяготы теперешней моей жизни.

До того как мне исполнилось семь лет, мы жили в маленькой деревушке душ в двести или около того. Приход наш был небольшим, мы сами – очень бедными, но само местечко было чудесным, работа моего отца – легкой, а наш дом – небольшим и удобным: старинный невысокий белый особнячок, стены увиты плющом, под стенами разбиты клумбы пахучих фиалок, белые розы заглядывают через портик. Среди сирени стояла беседка, а позади – теннисный корт, за которым тщательно ухаживал мой отец и куда иногда захаживали поиграть наши соседи. Приход состоял в основном из фермеров. Их владения были разбросаны на пространстве в несколько квадратных миль, по которому шла только одна «главная» дорога. Машинами почти никто не пользовался – ходили пешком или ездили на двуколке. Автобусов не было вовсе, а железнодорожная станция находилась в двух милях от деревни.

Всего семь лет. Но даже сейчас, когда с тех пор прошло почти в десять раз больше времени, воспоминания о той поре нисколько не потускнели и не стерлись в памяти, и груз прожитых лет никак не отразился на них.

Зеленая деревушка, в центре – старинная серая церковь, пасущиеся ослики и козы. Везде огромные деревья – на лужайках, в садах, вдоль дороги. Сама дорога – с тремя глубокими колеями от колес и копыт, вьющаяся между живыми изгородями из диких цветов. Нагретые солнцем камни, которыми вымощен наш двор, где гуляют куры и дремлет кот. Звон из соседней кузницы и резкий запах паленых копыт, когда кузнец подковывает чью-то лошадь. Сад, в котором растут пионы, фиалки и цветы водосбора, похожие на восседающих в гнезде голубей. Целые облака сирени, свешивающиеся над дверью школы, что в самом конце сада, и огромные желтые розы у ступенек, ведущих на теннисный корт.

И ни единого человека. В этих дорогих моему сердцу воспоминаниях нет места людям. Впрочем, за одним исключением. Я прекрасно помню день, когда я впервые повстречала двоюродную сестру своей матери – Джейлис.

Она была моей крестной, поэтому на самом деле я должна была, конечно, видеть ее и раньше, но в памяти отпечаталась именно та встреча тихим летним днем, когда мне было шесть лет.

Тот день не был днем моего рождения, потому что родилась я в сентябре, но все же он был каким-то необычным, выпадающим из череды других дней, особенным, и я ждала его со всем нетерпением лишенного какого-либо общения ребенка. Поначалу он сулил стать таким же, как и все прочие дни, то есть мне предстояло провести его в одиночестве, потому что мой отец ушел навещать прихожан, мать была слишком занята, чтобы возиться со мной, а играть с деревенскими детьми мне, конечно же, запрещали.

Не думаю, что мне разрешили уходить со двора, но тем не менее я это сделала. В самом конце сада, за школой, у меня был собственный лаз в заборе. За ним тянулся пологий склон, похожий на парк из-за огромных деревьев, растущих на нем небольшими островками, а в самом низу, окруженный с трех сторон рощицей, находился пруд. Совершенно бесцельно (если не считать целью приблизиться к сверкающей поверхности пруда) я пошла туда и уселась на траву.

Мне кажется, что я помню каждое мгновение той прогулки, хотя поначалу я видела только мешанину ярких сочных красок, совсем как на полотнах импрессионистов. Звуки тоже смешивались – пение птиц в роще и стрекотание кузнечиков в высокой траве, где я сидела. Было жарко, и запахи земли, травы и стоялой воды в пруду навевали дрему. Я сидела в каком-то оцепенении, уставившись широко открытыми глазами на ленивый ручеек, впадающий в пруд неподалеку.

И вдруг что-то произошло. Может, сместилось солнце? Мне кажется, я помню внезапную вспышку, словно рыба выпрыгнула из воды, блеснув чешуей на солнце.

В сонном мареве красок вдруг отчетливо проступили очертания отдельных цветовых пятен. Неожиданно все оказалось залитым ярким светом. Золотые и белые венчики гигантских маргариток, возвышавшиеся над моей головой, качнулись, словно под порывом сильного ветра. Потом воздух, наполненный всевозможными запахами, снова застыл. Птицы перестали петь, замолчали кузнечики. Я сидела тихо, словно червячок на стебле, в самом центре этого полного жизни мира и впервые почувствовала, что я его часть.

Я подняла голову. Передо мной стояла тетя Джейлис.

Едва ли в ту пору ей было больше сорока, но мне она показалась старой, как казались старыми мои родители, которым было за тридцать. Она чем-то напоминала мою мать – выразительной линией рта и носа, пронзительными серо-зелеными глазами и горделивой осанкой. Но моя мать была рыжеволосой, а волосы тети Джейлис ниспадали темными волнами и были перехвачены черепаховыми гребнями. Не помню точно, что на ней было надето, кажется, что-то темное и просторное.

Она опустилась на траву возле меня, даже не задев при этом цветов. Потом провела пальцем по одному из стеблей. На палец вскарабкалась божья коровка и поползла вверх.

– Ну-ка, – сказала тетя Джейлис, – сосчитай на ней пятнышки.

Маленьким детям даже самые необыкновенные происшествия иногда кажутся само собой разумеющимися – такого простодушия взрослые, со своими мерками, как правило, абсолютно не понимают. Я не видела ничего странного во внезапном появлении тети Джейлис или в ее приветствии. Все эти волшебные появления и исчезновения – всего лишь часть детского мира, в котором они случаются по его желанию несметное число раз.

– Семь, – сказала я.

– Семиточечная Coccinella, – согласилась тетя. – Ну а теперь нужно попросить ее лететь домой.

Мне тоже так казалось, и я начала:

– Божья коровка, улети на небо. Там твои детки кушают конфетки. Всем по одной, а тебе – ни одной.

Божья коровка улетела, и я посмотрела на тетю:

– Это ведь просто песенка, да?

– Конечно. Божьи коровки – умные жучки, они живут в траве и конфет не едят. Ты знаешь, кто я, Джили?

– Вы – мамина сестра, тетя Джил. У мамы есть ваша фотография.

– Да, есть. А что ты здесь делаешь?

Должно быть, вид у меня был испуганный. Кроме того, что я нарушила запрет и ушла со двора, я еще задремала в траве! Но под испытующим взглядом тети Джейлис я сказала правду:

– Просто сижу и думаю.

– Да? А о чем?

Удивительно, но ее голос звучал не только ласково, но и заинтересованно.

Я оглянулась. Ожившие было цветы и трава снова превратились в яркие бесформенные пятна.

– Да так. Обо всем.

За такие ответы я всегда получала резкий выговор от взрослых, однако тетя кивнула, словно выслушала подробное объяснение.

– Например, живут ли в нашем пруду головастики, а?

– Да! А есть?

– Наверное. Посмотрим?

Мы посмотрели, и они там были. Еще мы увидели пескарей и колюшек, а потом тетя Джейлис указала мне на высокий стебель камыша, растущий прямо из воды. Неожиданно вода около него вспучилась, потом образовавшийся пузырек лопнул, и наружу выползло какое-то существо, похожее на личинку. Медленно, тщательно ощупывая стебель камыша лапками, существо поползло вверх, постепенно оставляя позади свое отражение в воде. Наконец оно выползло совсем и стало обсыхать на солнце.

– Что это?!

– Личинка. Смотри, Джили. Просто смотри.

Существо зашевелилось. Уродливая голова запрокинулась, словно от боли. Не успела я понять, что происходит, как вдруг на стебле оказалось уже два тельца – лопнувшая пополам оболочка и выбирающееся из нее другое существо, только что родившееся, гибкое и живое, более тонкое и длинное, чем прежнее. Оно поползло вверх, прочь из сморщенных обрывков своей грязной шкурки, а солнечный свет ласкал его, гладил, расправлял прозрачный шелк крыльев, пронизанный паутинками тонких, как волоски, прожилок, и откуда-то, словно из воздуха, тельце существа начало впитывать цвет, пока не стало таким же лазурным, как небо над головой. Крылья распрямились, существо вытянулось, приподнялось – и через секунду, само похожее на солнечный лучик, взмыло ввысь, к солнцу.

– Это была стрекоза, да? – услышала я свой шепот.

– Да. Ее называют Aeshna caerulea. Можешь повторить?

– Aeshna caerulea. Но как это? Вы сказали, это лучинка, а там, внутри, значит, была стрекоза?

– Да. Только не лучинка, а личинка. Она живет на дне пруда, в темноте, и питается чем попало, пока в один прекрасный день не обнаружит, что может выползти на свет, расправить крылья и полететь. А то, что ты здесь видела, – весело закончила тетя, – самое обыкновенное чудо.

– Волшебство? Это вы сделали?

– Ну нет. Кое-что я, конечно, могу сделать, но не это. Когда-нибудь, если я не ошибаюсь, понадобится чудо, очень похожее на это. Другой личинке, в другое время и в другом месте. – Быстрый ясный взгляд. – Ты меня понимаешь?

– Нет. Но вы все-таки умеете делать какое-то волшебство, значит вы волшебница, да, тетя Джейлис?

– Почему ты об этом спросила? Они об этом говорили дома?

– Нет, мама только сказала, что вы приедете погостить, а папа сказал, что вас не очень-то звали.

Она засмеялась, встала и потянула меня за собой.

– Надеюсь, это в большей степени в переносном смысле. Не обращай внимания, детка, и пойдем-ка домой, ладно?

Но на этом чудесный день не закончился. Мы медленно шли назад через лужайку, и казалось, так естественно было встретить там ежиху с четырьмя ежатами, спешащих куда-то в высокой траве.

– Миссис Тиггивинкл[63], – выдохнула я, а тетя Джейлис засмеялась, но не поправила меня.

Один ежонок нашел червяка и с аппетитом его схрумкал. Они прошли совсем близко, ничуть не испугавшись нас. Потом тетя стала показывать мне разные цветы и рассказывать о каждом из них, так что к концу прогулки я уже знала названия и особенности около двадцати растений. И даже моя мать не сказала ничего по поводу моего исчезновения из сада, и все кончилось хорошо.

Тетя Джейлис гостила у нас еще несколько дней и большую часть времени проводила со мной. Погода стояла тихая и ясная, как было всегда в те далекие времена, поэтому все дни мы проводили на улице, и эти ежедневные прогулки, как я сейчас понимаю, определили всю мою дальнейшую жизнь. Когда тетя уехала, таинственный свет, который излучали в ее присутствии леса и поля, исчез, но тот огонек, который она во мне зажгла, остался.

Это был последний счастливый эпизод из моих семи незабываемых детских лет. Следующей весной мой отец получил новое назначение в другое епископство – огромный приход в уродливом шахтерском поселке, где везде высились кучи отработанной породы, а дым и пламя доменных печей, шум работающих двигателей отравляли нашу жизнь и днем и ночью. И жить мы стали в холодном и неудобном доме у кладбища.

В итоге меня решили послать учиться в англиканский монастырь. Тетя Джейлис, пересекавшая в это время Атлантику, наверняка горячо воспротивилась бы такому выбору. Моя мать тоже была недовольна. Однажды вечером, стоя у открытого окна своей спальни, я невольно подслушала разговор родителей, происходивший в кабинете отца, этажом ниже.

– Поручить воспитание моей дочери монахиням? Какая нелепость! – говорила моя мать.

– Она и моя дочь тоже.

– Это ты так думаешь! – возразила моя мать так тихо, что я едва уловила ее слова, и тут же услышала, что отец смеется.

Я уже говорила, что это был просто святой человек, ему никогда не пришло бы в голову истолковать слова моей матери буквально. Кроме того, он действительно обожал ее.

– Конечно, дорогая. Джили вся в тебя – смышленая и, может быть, даже станет в один прекрасный день такой же красивой, как ее мать, но ведь я тоже имею на нее какие-то права, не так ли? Помнишь, что любит повторять наш старый пономарь?

Мать понимала, что зашла слишком далеко, и не стала продолжать спор. Голос ее потеплел:

– «Ты не сможешь отвернуться от чада твоего, отче…» И это действительно так, Гарри. Я так рада, что у малышки твои чудные темные волосы и твои серые глаза. Я всегда говорила, что природа совершенно напрасно израсходовала столько красоты на мужчину. Ладно… В общем, монастырь не так уж плох. Но ведь у нас где-то был еще проспект другой школы, где же он?.. Школа, по-моему, получше монастыря и не намного дороже.

– Но гораздо дальше. Девоншир! Подумай только о железнодорожных билетах. Не беспокойся, дорогая. Я знаю, в школах при монастырях не бывает стипендий, но…

– Пойми, я боюсь, что они воспитают ее в религиозном духе.

Голос моего отца зазвучал удивленно:

– Но, дорогая, здесь я едва ли буду возражать.

Мать рассмеялась.

– Извини, я не так выразилась. Я имею в виду, что религиозным воспитанием там занимаются в ущерб остальным наукам, особенно естественным. А Джили нужно заниматься именно наукой, как мне кажется. Она хорошо соображает, и у нее отличная память, это у нее от меня…

Голоса стали тише – наверное, родители отошли от окна вглубь комнаты. Я высунулась как можно дальше и услышала обрывки фраз отца, что-то о «местной школе всего в двух остановках». В ответ на это прозвучала патетическая отповедь матери, и хотя я не могла разобрать всего, что она говорила, воображение легко восполнило пробелы: ее дочь – и в местную школу?! Плохо уже то, что ей пришлось ходить туда в начальную школу, но чтобы еще и в среднюю? Оставаться там до семнадцати-восемнадцати лет и выйти оттуда, обзаведясь дурными знакомствами и акцентом, как у шахтерских детей?! Ни-ко-гда.

Все сказанное матерью было протестом женщины, в одиночку справлявшейся с жизненными трудностями, замкнутой в узком социальном кругу, и не казалось в ту пору чем-то необычным или не соответствующим приличиям. Не стоит забывать, что мать получила колониальное воспитание и представление о доме навсегда осталось у нее викторианским.

Кроме того, мне кажется, в ней говорила обида из-за нереализовавшихся возможностей, обманутых надежд и амбиций. Дочь моей матери (не отца, а именно матери) должна была достичь всего того, чего не удалось добиться ей самой, – если образование, то самое лучшее, университет, наука – почему бы и нет? У ее дочери должно быть то, в чем было отказано женщинам ее поколения, – свобода, возможность выбирать свой путь в жизни. Да, ее дочь должна получить все это и еще многое другое – то, на что она окажется способна.

И так далее. Я прекрасно понимала свою мать, как, впрочем, понимала я и постоянные возражения отца, который в душе был не меньшим викторианцем, чем мать. Если бы речь шла о сыне, тогда да: хорошая школа, университет, наука… Но зачем это дочери? Дочь выйдет замуж и обретет высшее счастье, выполнит единственное предназначение любой женщины – станет женой и матерью, хранительницей семейного очага. Зачем ей все это образование?

Мать снова подошла к окну. Голос ее был чистым и резким. Теоретические дебаты кончились. Она должна была воплотить свою мечту в жизнь, а в пылу споров понятия такта для нее не существовало.

– Если она не сможет сама зарабатывать себе на жизнь и не выберется отсюда, то где, боже мой, она сумеет найти достойную пару? Ты действительно хочешь, чтобы она жила дома и в конце концов сделалась просто «дочерью священника», рабочей лошадкой для всего прихода?

– Как жена священника? – грустно спросил отец.

Теперь, пройдя свой жизненный путь, полный несчастий и разочарований, я понимаю, что пережила моя мать. Талантливая, умная, красивая женщина, наделенная какой-то колдовской силой, которую в ней чувствовали все, она постепенно согнулась под тяжестью постоянной бедности, каждодневной изнурительной работы и одиночества, поскольку мой отец был слишком погружен в дела своего прихода, а все родственники матери жили в Новой Зеландии. К этому со временем добавилось и разочарование. Отец был вполне доволен своей работой и никогда бы не стал прокладывать себе дорогу в высшие церковные сферы, о чем, я думаю, мечтала моя мать. Тогда я не размышляла об этом. Просто я часто замечала, что между родителями, несмотря на глубокую и искреннюю любовь друг к другу, время от времени пробегает какая-то тень, о которой не принято говорить.

Наступила пауза. Наконец я услышала изменившийся голос матери:

– У меня есть все, Гарри. Все, о чем я могу только мечтать. И ты это знаешь.

Короткая пауза – и дальше, но уже намного мягче:

– Я очень надеюсь, что Джейлис тоже обретет свое счастье, как мы с тобой. Но ведь может так случиться, что она никогда не выйдет замуж, а мы ничего не сможем ей оставить.

– Даже дом. Я знаю. Ты, как всегда, права. Предложение твоей сестры – просто рука Провидения, как бы она сама это ни называла. Ну, так что же мы решим? Ты можешь заставить себя согласиться на монастырскую школу? Твои страхи насчет уровня образования, я думаю, необоснованны. Я просмотрел задания к вступительным экзаменам. Мне они показались довольно сложными.

– Еще бы! Хорошо, пусть будет по-твоему. Но, боже мой, монастырь!

– Это дешевле всего, – закончил мой отец просто.

По всей видимости, на этом разговор и закончился, так как вскоре меня послали в монастырскую школу.

Это было мрачное место среди скал на восточном побережье. Страхи моей матери о чрезмерном влиянии монахинь действительно оказались необоснованными. Сестры верили в систему, которую они называли «школьным самоуправлением» и которая заключалась в следующем: в классе выбирали так называемого «лидера», обычно самую сильную и популярную девочку. В ее обязанности и в обязанности ее «заместительницы» – ближайшей подруги и наперсницы – входило наблюдение за порядком, в том числе и наказание провинившихся. Может быть, эта система и казалась монахиням хорошей, ведь она позволяла им экономить массу времени и усилий, но для застенчивой, нелюдимой девочки, которой я была в то время, она оборачивалась кошмаром, долгие годы спустя возвращавшимся ко мне в снах.

Я появилась в школе уже с репутацией «умной девочки», которую я заслужила, с блеском пройдя «трудные» вступительные экзамены. После этого меня определили в класс, где ученицы были на два года старше меня. Стипендий в монастырской школе не платили, поэтому я была, пожалуй, единственной, кто с головой погрузился в учебу. Скоро я стала первой ученицей в классе, но вместо одобрения и признания, которых я так жаждала, я заслужила репутацию «зубрилы» и стала предметом постоянных насмешек и оскорблений. Мне только-только исполнилось восемь лет. Защитить меня было некому, и школа превратилась в бесконечную пытку. Днем было тяжело, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось ночью: общие спальни становились местом самых изощренных издевательств. А мы, запуганные малыши, даже не думали жаловаться монахиням. Наказание за такое «преступление» нельзя было себе вообразить. Каждый вечер после службы монахини, едва слышно ступая, проходили по спальням – головы опущены, лица скрыты клобуками, руки в широких рукавах ряс, – и все мы, и мучители, и жертвы, делали вид, что крепко спим. Когда дверь за монахинями закрывалась, ночной кошмар возобновлялся.

Даже дома я никому не рассказывала об этом. Дома – в самую последнюю очередь. В детстве я привыкла к одиночеству, к мысли, что меня не любят, что я – нежеланный ребенок, к постоянному страху. Так я жила и в школе, семестр за семестром, и единственным моим убежищем была библиотека, где я читала книгу за книгой, давно оставив позади всех старших девочек нашего класса, которые дразнили и обижали меня. Лучом света в этой мрачной школе была мысль о каникулах. Не о беспросветной скуке шахтерского поселка и даже не о прогулках с отцом, а исключительно о встречах с моим преданным другом Ровером.

Даже слишком преданным. Ровер слушался и любил только меня. Мать терпела его около года. Когда я была в школе, его сажали на цепь, так как некому было его выгуливать. А когда его изредка отпускали, он тут же убегал далеко в поля, надеясь, что найдет там меня. Мать, как она это объяснила, боялась, что он станет пугать овец, поэтому, когда я в очередной раз приехала на каникулы, мне сказали, что Ровер «пропал».

Конец всему. Современным детям, наверное, будет трудно понять меня, но я не решилась спросить, когда и как это случилось. Я не проронила ни слова и не позволила себе заплакать. Она не увидит моих слез.

Птицы и мыши, кролик, теперь – любимая собака. Больше я не пыталась заводить себе друзей. Я замкнулась в себе и терпела, пока в один прекрасный день не наступило освобождение. Помощь пришла неожиданно. В школе стало известно, что я верю в волшебство. Доверчивая девочка, слишком юная и неопытная даже для своих лет (мне тогда исполнилось десять), я рассказала об этом своей однокласснице, которая разболтала остальным. Мифы и легенды кельтов, полные магического очарования сказки Эндрю Ланга, Ханса Кристиана Андерсена и братьев Гримм будоражили мое воображение. А наша уединенная монастырская жизнь, церковные легенды о святых и чудесах, живые изображения ангелов и праведников очень хорошо сочетались с моей наивной верой в фей и волшебников и делали сказочный мир не менее реальным, чем настоящий.

Итак, по школе прошел слух, что маленькая Джили Рэмси верит в волшебство. Первыми отреагировали девочки из старших классов. Они относились ко мне лучше, чем одноклассницы, поэтому просто придумали следующую шутку: каждый день они писали мне записку от Королевы фей и прятали ее в солнечных часах в самом дальнем углу школьного парка, прятались в кустах и наблюдали, как я беру эту записку и кладу на ее место свою. Я уже не помню ни как это началось, ни что было в записках, помню только, что для меня это было собственным, самым дорогим секретом. Находя новую записку, я очень радовалась, убегала в лес, где спокойно читала ее и писала ответ.

Последний раз это произошло в июне, в середине второго семестра. Коротенькая записка, спрятанная под огромным мшистым камнем, гласила:

До сих пор не знаю, что они замышляли, какую шутку собирались сыграть со мной после этого письма. Вдруг какой-то шелест, какое-то неясное движение в кустах привлекли мое внимание. Я подняла голову и увидела девочек, наблюдающих за этой комедией.

Я вскочила на ноги. Не знаю, что бы я сделала, как бы отреагировала на очередную насмешку, но тут в противоположном конце парка кто-то закричал:

– Джили! Джили Рэмси!

– Я здесь.

– Тебе письмо!

Я увидела, как по дорожке ко мне бежит толстушка Элис Бэндл, такая же жертва насмешек в нашем классе, как и я, а значит, почти подруга. В руке она держала письмо.

Даже не взглянув в сторону кустов, я взяла конверт и громко сказала, обращаясь к Элис:

– Спасибо, Эл. Да, я узнаю почерк. Это от моей крестной, она скоро заберет меня отсюда.

После этого я скомкала злополучную записку от Королевы фей, бросила ее на землю и побежала в школу. Старшеклассницы вышли из-за кустов, одна из них закричала мне что-то вслед, но я даже не обернулась. В первый раз я смогла защитить себя, дала им понять, что их мнение меня не интересует! Наверное, мои мучители поверили, что их выдуманная история вдруг превратилась в настоящее волшебство.

Так оно и было. Письмо написала, как я и предполагала, моя мать. Она присылала их в один и тот же день каждую неделю. Начиналось оно всегда с самого ласкового прозвища, которое дала мне мать:

Благослови тебя Бог, тетя Джейлис! А если точнее выбирать слова, то спасибо тебе! Теперь я все начну сначала.

Жизнь в новой школе пошла как нельзя лучше. Моих знаний все еще хватало, чтобы учиться без труда, хотя все так же недоставало ума скрывать это. Впрочем, я поняла, что удобнее всего быть второй или третьей ученицей в классе. Я довольно хорошо играла в разные игры и неплохо рисовала, что очень нравилось моим одноклассницам. Не знаю, была ли я там счастлива, но годы учебы летели быстро.

Сама школа представляла собой прекрасное здание восемнадцатого века, окруженное парком и лесом, где нам разрешали гулять в свободное время. Наверное, только я одна пользовалась этим разрешением. В детстве я привыкла к одиночеству и теперь старалась как можно быстрее избавиться от общества своих одноклассниц и сбежать в лес, где стоял полуразрушенный летний домик, который я считала своим. В дождливые дни вода ручьями текла сквозь крышу, стены были ветхие и грязные, но зато рядом находилась пахнущая медом липовая аллея, а если долго сидеть в этом домике неподвижно, то в двери начинали заглядывать рыжие белки, а птицы возвращались в свои гнезда под карнизом.

И вот это произошло еще раз – возвращение в счастливейший из дней моего раннего детства.

Была середина семестра, мне недавно исполнилось четырнадцать лет. Почти все ученицы ушли гулять с родителями, поэтому я была свободна. Мои родители никогда не навещали меня. Я сидела в своем летнем домике и рисовала. На колченогом столе передо мной стояли в вазе большие шаровидные цветы, которые я сорвала неподалеку.

Вдруг снаружи послышался приглушенный звук шагов на обросшей мхом тропинке, и голос тети Джейлис радостно произнес:

– Я так и думала, что найду тебя здесь. Ты уже пила чай?

– Ой, тетя Джейлис! Нет, не пила.

– Тогда пойдем к реке. Я захватила кое-что с собой. Устроим пикник, а цветы дорисуешь потом, когда вернемся.

Кажется, я даже не спрашивала ее, как она приехала и как ей удалось меня найти. Наверное, она все-таки казалась мне сказочной волшебницей. По-моему, она каким-то образом узнала, что нам не разрешалось ходить к реке, поэтому мы пошли в обход. Никто нас не видел. Мы пересекли площадку для крикета и пошли вдоль берега реки, под старыми дубами. За деревьями блестел на солнце изгиб реки, солнечные лучи играли в темно-зеленой листве. Чуть поодаль виднелась небольшая плотина, у нее мы и присели на траву. Тут же раздался плеск воды – прямо около нас с полузатопленной коряги сорвался зимородок, схватил зазевавшуюся рыбешку и исчез в своей норке.

– Помнишь личинку стрекозы, – спросила тетя Джейлис, – и миссис Тиггивинкл?

– Coccinella, – серьезно сказала я, – и Erinaceus europaeus? Конечно помню.

Она засмеялась:

– Бедняжка. У тебя всегда была хорошая память, ты, наверное, хорошо учишься? И рисунки, которые я видела, очень и очень ничего. Сколько тебе сейчас?

– Четырнадцать. В будущем году сдаю экзамены.

– Ну а потом? Ты уже решила, что собираешься делать дальше?

– В общем, нет. Мама говорит – в университет, а потом преподавать, но…

– Но?

– Но мне хотелось бы рисовать…

Думаю, в то время для меня «рисовать», «стать художником» в первую очередь означало независимость, залитую светом мансарду, из окна которой открывается вид на Париж, наконец, покой в одиночестве, которого мне так часто не хватало. Я очень хотела учиться рисовать, но на это требовались большие средства. Тетя Джейлис и так внесла почти всю плату за мое обучение в школе. Даже если бы она вдруг оплатила мне еще и художественную школу или если бы я смогла получить стипендию (мой учитель считал это вполне возможным), мать никогда не пустила бы меня. Она совершенно недвусмысленно дала мне это понять. Так что вариант у меня был один – плыть по течению, то есть получить стипендию в университете, потом преподавать, потом, если повезет, встретить кого-нибудь…

– Если ты действительно хочешь рисовать, что может тебя остановить? – весело спросила тетя Джейлис. – Талант у тебя есть. И нечего скромничать.

– Да, но видите ли… – начала я и запнулась на полуслове.

Она, наверное, читала мои мысли.

– И не надо говорить всякую чепуху типа «нет шансов», «не повезло» и так далее. Единственный шанс и единственное везение, данные человеку, – это талант, с которым он родился на свет. Все остальное зависит от него самого.

– Да, тетя Джейлис.

Она прищурилась.

– Ладно. Проповедь и допрос кончились. Теперь давай перекусим и поговорим о чем-нибудь другом.

– Давайте, – с облегчением сказала я.

Университет я так никогда и не закончила, но моя мать этого уже не узнала. Она умерла, когда я была на первом курсе. Отец заехал навестить меня в Дареме после собрания капитула, и мы решили отправиться домой вместе. Там нас ждал полицейский, а у порога толпилась кучка зевак.

Люди шепотом рассказывали друг другу подробности: утром моя мать выехала на машине в местечко Динери, чтобы навестить одну престарелую леди, а на обратном пути попала в аварию. Ее машина была полностью смята – молодой сын фермера, только что получивший права, выехал на полной скорости на шоссе с боковой дороги, по которой никто никогда не ездил, и не успел затормозить. Или, скорее всего, по ошибке нажал педаль газа. Узнать правду было невозможно, так как юноша погиб на месте. Мать прекрасно водила машину, но обстоятельства были сильнее.

Все, что последовало за этим, – ответы полицейским, визит родителей погибшего фермера (а отец считал своим первым долгом поддержать и успокоить их), похороны, расходы по которым мой отец взял на себя, службу в церкви и речь на кладбище – он перенес как-то очень тихо и отрешенно. Ел то, что я ставила перед ним на стол, поднимался в свой кабинет, потом шел в церковь, возвращался, снова сидел в кабинете, потом ложился спать.

Наутро после похорон он не вышел к завтраку. Я пошла к нему в спальню и увидела, что он все еще в постели. Первый раз в жизни отец отказывался вставать. «Последствия нервного потрясения», – сказал доктор, когда я за ним послала. Конечно, он был прав, но я знала, что главная причина была не в этом. Моя мать питала отца, как живительный родник. Теперь этот родник иссяк.

Естественно, ни о каком обучении вдали от дома не могло быть и речи. Даже если мой отец смог бы нанять домоправительницу, нужно было, чтобы он прежде всего поправился и встал на ноги. Поэтому я сразу же написала письмо в университет, объяснив им свою ситуацию. Стыдно признаться, но я не могла избавиться от неприятного чувства, возникшего из-за того, что я должна была ухаживать за отцом. Наверное, если бы моя мать попала в такое же положение, она не только не приняла бы никакой помощи, но даже не захотела бы, чтобы я оставалась дома.

Однако у меня не было иного выбора, кроме как остаться с отцом. Беззаботная жизнь прошла как сон, и в особенно тяжелые минуты казалось, что навсегда. Холмы Камберленда, спокойные и тихие, словно во времена Уордсворта, университет в Дареме, его башни и парки, а самое главное – одиночество, которое так способствует учебе, позволяя поглощать книгу за книгой… Все это уже в прошлом. Я снова попала в западню – уродливые кирпичные дома, серые холмы отработанной породы и столбы черного дыма. До самого моря тянулся этот унылый ландшафт, усеянный шахтерскими поселками.

Впрочем, уныние было недолгим. Я любила своего отца, была молода, а кроме того, стыдно признаться, но после смерти матери я испытала некоторое облегчение. Я с удивлением обнаружила, сколько удовольствия, например, может доставлять управление домом, хозяйством, делами прихода – все то, что раньше входило в обязанности матери. Единственной проблемой было постоянно ухудшавшееся здоровье отца. Иногда – не очень часто, поскольку молодости несвойственно грустить слишком долго, – я размышляла по ночам о горькой участи, которая ждет меня после смерти отца. Он, наверное, тоже думал об этом, хотя никогда не говорил со мной на эту тему. Вопрос «Где будут жить мои дети, после того как я завершу свой земной путь?» знаком всякому священнику. В душе отец надеялся на традиционное для его поколения решение: я выйду замуж и у меня будут дом и семья. Однако он никогда не задумывался о том, как это все может произойти при моем образе жизни: в одиночестве и изоляции.

Конечно, в старших классах школы у меня появились друзья, но эти отношения редко переходят во взрослую жизнь. Несколько раз я ездила в гости к своим школьным подругам, но их ответный визит в наш мрачный, унылый поселок всегда оборачивался неудачей и для меня, и для них. То же самое происходило и в университете в Дареме: дружба, которую нельзя перенести на домашнюю почву, не может продолжаться долго. Отношения с молодыми людьми тоже не складывались: я была слишком серьезной и стеснительной. Приведу самый безобидный «комплимент» в свой адрес: «совсем заработалась». Итак, я отучилась свой первый и единственный год в университете, даже не влюбившись и едва осознавая, что я теряю.

Так продолжалось несколько лет. Потом началась война, которая вытеснила все наши личные заботы и проблемы. Мы уже давно потеряли связь с тетей Джейлис, вернее, это она перестала ее с нами поддерживать. Я не видела ее с тех самых пор, как заглянула в хрустальный шар на берегу Идена. Я писала ей время от времени, но ответа не было. Она не дала о себе знать даже после смерти матери. Тогда я написала ей письмо на единственный бывший у меня адрес – адрес ее поверенных в Солсбери, но ответа не получила. Тетя могла быть за границей, могла путешествовать и затеряться в суматохе войны. Наконец, ее тоже могло уже не быть в живых. Так постепенно тетя Джейлис стала для меня сказочным воспоминанием из далекого детства.

Через три года после окончания войны умер мой отец. Умер он так же, как и жил, – тихо, спокойно, думая больше о других, чем о себе.

После похорон, дождавшись, когда все разойдутся, я пошла в церковь, закрыла ризницу и медленно побрела через кладбище к дому. Стоял теплый августовский вечер, тропинка была вся усыпана листьями, семенами трав и цветов. Деревья неподвижно замерли на фоне закатного неба.

Несколько соседских женщин, которые помогали мне после смерти отца, все еще сидели на кухне и пили чай. Я тоже выпила с ними чаю, потом они вымыли посуду и ушли.

Я осталась одна в пустом и уже чужом доме. Сев в кресло-качалку около угасающего камина, я глубоко задумалась. Итак, свершилось самое худшее, чего так боялись мои родители, – я осталась одна, без дома, без денег, без семьи. Пройдет еще какое-то время, прежде чем в дом переедет семья нового священника. А что же будет со мной? Надо продать всю мебель, все вещи, постараться выручить как можно больше денег и начинать искать работу.

Но где? И какую работу? После года в университете, где я начала изучать биологию, геологию и химию, я (как желчно заметила бы моя мать) могла претендовать только на должность квалифицированного бездельника. Даже работа в начальной школе требовала законченного образования, не говоря уже о том, что в конце сороковых найти любую работу считалось большой удачей. Хватит. Я резко остановила кресло, собираясь встать. Утро вечера мудренее. Может быть, сон придаст мне силы и подскажет верное решение. В камине треснул уголек, и мне показалось, что в пустом доме даже этот звук вызвал неприятное гулкое эхо.

Раздался звонок.

За дверью стояла одна из давешних женщин. В руке она держала конверт.

– Извините, мисс Джили, забыла вам передать письмо. Оно пришло сегодня утром, но было столько дел, уборка… Вот оно.

Я поблагодарила ее и взяла письмо. Женщина колебалась, не отводя от меня взгляда.

– Может быть, я могу вам еще чем-то помочь? Нехорошо вам оставаться одной в доме после того, как ваш отец… Одним словом, может, зайдете и поужинаете с нами?

– Вы очень добры, миссис Грин. Все в порядке, честное слово. И спасибо за письмо. Вам не стоило беспокоиться, оно могло подождать и до завтра.

– Ну что ж. Если вы так уверены… Тогда завтра я приду к вам с утра, помогу по дому. Спокойной ночи, мисс Джили.

– Спокойной ночи, миссис Грин.

Вернувшись к остывающему камину, я прежде всего посмотрела на конверт. Адрес напечатан, а не написан от руки. Вверху – смутно знакомый логотип какой-то компании. Внутри большого конверта лежали конверт поменьше и письмо. Я прочитала его. Медленно опустилась в кресло. Потом прочла еще раз.

Письмо было от компании «Мартин & Мартин», поверенных тети Джейлис из Солсбери. Они уполномочены передать мне письмо моей тети – мисс Джейлис Саксон, которая умерла месяц назад, 16 июля, от пневмонии. К письму мисс Саксон они прилагают копию завещания, по которому я являюсь единственной наследницей тети, следовательно, мне отходит дом тети со всем содержимым. Около года назад тетя дала указания поверенным, с тем чтобы это письмо и копия завещания попали ко мне в руки 12 августа 1948 года. По печальному стечению обстоятельств эта дата почти совпала со смертью тети. Поверенные выражали мне свое соболезнование, извинялись, что вынуждены сообщить такие грустные новости, и надеялись, что в будущем я буду так же пользоваться их услугами, как это делала моя тетя. Не буду ли я так любезна сообщить, когда я намереваюсь приехать, и т. д.

Негнущимися пальцами я открыла маленький конверт. Никогда до этого я не видела почерк тети Джейлис, но тот почерк, который я увидела, был каким-то образом похож на нее.

В камине погас последний уголек. Я смотрела на дату, стоящую внизу письма, и не могла оторвать от нее глаз: 9 декабря 1947 года. Больше полугода назад.

Не знаю, как я представляла себе тетин дом. Обычно так и бывает, что представления и фантазии совершенно не совпадают с реальностью и очень скоро вытесняются ею. Наверное, я воображала себе этакий старинный дом с почтовой открытки – романтичный, крытый соломой, утопающий в цветах – огромные чайные розы на изгороди, сирень, достающая чуть ли не до дымовой трубы. Одним словом, живописную картинку из своего раннего детства.

На деле все, конечно, оказалось не так. Как я узнала, когда-то этот дом был частью огромного поместья и принадлежал управляющему. В нескольких милях от него находилась деревня, построенная для работников комиссии по лесному хозяйству, выращивавших на нескольких акрах купленной комиссией земли хвойные деревья. Две длинные дороги прорезали лес до самого центра и в самом центре упирались в господский дом – теперь всего лишь груду развалин. Широкие каменные ступени вели в пустоту, к дверному проему, за которым ничего не было. Две сохранившиеся стены зияли отверстиями окон, широкий мощеный двор густо зарос травой. Запустение и забвение царили теперь в этом некогда процветающем викторианском поместье. Все указывало на то, что последний отпрыск рода, владеющего этой землей, скончался много лет тому назад. Кроме этих развалин и деревни лесничих, которая называлась Уэстермейн, сохранились дом привратника, разделенный аркой ворот на две части, и дом управляющего, который в свое время купила тетя Джейлис.

В первый раз я увидела его дождливым сентябрьским днем, почти через месяц после смерти отца. Все было улажено – мебель я частично продала, частично оставила новым жильцам, зная, что дом тети Джейлис перешел ко мне вместе со всей обстановкой. Несколько любимых вещей отца я упаковала и оставила, с тем чтобы забрать сразу же после обустройства на новом месте.

До Сейнт-Торна я доехала на поезде. Нашу старую машину я продала в первую очередь – слишком много времени уходило на ремонт и бензин, который раньше поставлялся отцу бесплатно. Кроме того, я была уверена, что у тети Джейлис была своя машина, которой я смогу теперь пользоваться. Впрочем, это уже мелочи. Главное, мне хотелось как можно быстрее уехать. Распродажа имущества моих родителей заняла на удивление мало времени, поэтому меньше чем через месяц после смерти отца я уже стояла с двумя чемоданами на вокзале в Сейнт-Торне. В кармане лежала связка ключей от дома, присланная поверенными из Солсбери. Оставалось только найти таксиста, который знал дорогу до Торнихолда.

Искать пришлось недолго: такси стояло прямо у вокзала. Услышав адрес, водитель остановился, держа в руках мои чемоданы.

– Торнихолд, я не ошибся? Дом мисс Саксон? Пожилой леди, умершей несколько недель тому назад?

– Да.

Он уложил сначала один, потом другой чемодан в багажник и открыл передо мной заднюю дверцу машины.

– Ваша родственница? Примите мои соболезнования.

– Тетя. Сестра моей матери. Вы ее знали? Можно мне сесть спереди, рядом с вами?

– Конечно. Но сзади вам было бы удобнее. – Он открыл переднюю дверцу, закрыл ее за мной, после чего сел за руль, и мы поехали. – Нет, не могу сказать, что я ее знал. Скорее, был знаком. Она всегда брала мое такси, когда возвращалась из очередного путешествия. Она много путешествовала, правда? Даже объехала вокруг света! Да, есть люди, которые могут себе это позволить. Впрочем, дома, наверное, все равно лучше.

Взгляд в сторону, нарочито безразличный взгляд.

– Право, не знаю.

Я понимала любопытство водителя. Конечно, тетя не оставила мне баснословное наследство, но с несколькими сотнями фунтов моего отца оно дало бы мне возможность скромно прожить какое-то время не работая. Это было все, чего я хотела. Тем временем последние дома Сейнт-Торна остались позади, и дорога пошла между двумя крутыми склонами, густо поросшими плющом и остролистом. Мокрая листва блестела после недавнего дождя. Сквозь переплетенные ветви ломоноса здесь и там мелькали красные ягоды жимолости. Я молчала. Однако я собиралась здесь жить, здесь теперь был мой новый дом, а рано или поздно люди все равно узнают о своих соседях абсолютно все.

– Я уже много лет не видела мисс Саксон. С тех пор как была ребенком. Но в Англии других родственников у нее нет, поэтому она оставила дом мне. Я собираюсь здесь поселиться.

– Ну что ж, – сказал водитель, и я почувствовала, что в его словах есть какой-то скрытый смысл. – Это не самое плохое место для жизни. Может быть, немного уединенное. Но у вас, я полагаю, есть машина?

– Сейчас нет. А у мисс Саксон была машина?

– Никогда не видел. Я встречал мисс Саксон всего несколько раз, когда отвозил ее домой с вокзала. Все живущие с той стороны леса отовариваются в Арнсайде. Но если вы решите купить машину, я могу помочь вам найти хороший подержанный автомобиль. Спросите гараж Ханнакера, что напротив кинотеатра, возле «Белого оленя».

– Спасибо. Это зависит от того, где я смогу покупать бензин.

– О, это совсем несложно. Я объясню вам, где получить талоны. Думаю, проблем у вас не будет.

– Спасибо еще раз, – сказала я. – Кстати, меня зовут Джил Рэмси. А вы – мистер Ханнакер?

– Да. Зовите меня просто Тед.

Я снова посмотрела в окно.

– Вы говорили об Уэстермейнском лесе. Это уже он?

– Еще нет, но скоро вы его увидите.

Я знала, что очень часто «лесом» называли не настоящий лес, а просто неогороженную необработанную землю, на которой некогда рос лес. Сейчас все изгороди и фермы остались далеко позади. Узкая белая дорога пересекала широкое поле, на котором папоротник цвета ржавчины перемежался с вереском и тростником и паслись коровы. На голубом осеннем небе выделялись темные верхушки елей, над которыми, словно дымок, вились грачи. Водитель указал пальцем налево. Я повернулась и примерно в полумиле от дороги увидела хрупкий и стройный силуэт оленя. То тут, то там я замечала кроликов, при виде машины в испуге бросавшихся в заросли утесника. Золотые листья берез напоминали старинные монеты. И ни одного дома, ни одной фермы. Затем дорога плавно пошла вниз, к горбатому мостику через небольшую спокойную речку.

– Это Арн, – сказал мистер Ханнакер.

– А там, за деревьями, – Арнсайд? Мне показалось, я видела какие-то строения.

– Нет, Арнсайд в нескольких милях отсюда, за Уэстермейном. Вы видели старое аббатство, Сейнт-Торн. Уже, правда, давно не аббатство, а только развалины. Несколько колонн, одна стена и, может быть, пара рухнувших арок. – Произнеся последние слова, он улыбнулся. – Никакой исторической ценности, но когда-то, наверное, было необыкновенно красивое место. Вот мы и въехали в Уэстермейн.

После моста дорога стала подниматься. С обеих сторон ее плотно обступали дубы, березы и вязы, кое-где мелькали заросли остролиста. Упавшие на землю стволы и ветки никто не убирал, и они постепенно превратились в естественную изгородь из веток, плюща и папоротника. Приблизительно в пятидесяти ярдах от дороги лес становился таким же непроходимым, как африканские джунгли. Через одну или две мили я заметила, как среди листьев плюща мелькнула старая серая стена, в проломах которой росли деревья.

– Торнихолд, – объявил водитель.

Машина сбавила ход, повернула и въехала под массивную арку главного входа.

По обе стороны от него стояли два совершенно одинаковых домика. Очевидно, любовь архитекторов семнадцатого века к симметрии отразилась на этом архитектурном сооружении. На окнах колыхались нарядные кружевные шторы, выглядевшие в такой глуши не совсем уместно. Вот одна штора приподнялась, словно кто-то хотел выглянуть из окна, потом снова опустилась. Я перевела взгляд на второй домик. Оттуда никто не выглядывал, но за шторой одного из окон угадывалось смутное движение, будто кто-то качался в кресле туда-сюда, туда-сюда.

Набирая скорость, такси устремилось вперед по аллее.

– Странные домики, ничего не скажешь, – сказал мистер Ханнакер. – Похоже, что в каждом из них всего по одной комнате. Наверное, старые хозяева решили подшутить и построили два дома вместо одного. Как вы думаете, может, у них спальня в одном доме, а гостиная – в другом?

– Даже не знаю. А кто там живет?

– Вдова Трапп. Это все, что сказала мне ваша тетушка. А люди здесь, знаете ли, держат свое при себе.

– Какая длинная аллея. Еще долго ехать?

– Еще с четверть мили. Дорога заканчивается совершенно неожиданно. Никогда бы не сказал, если бы не знал заранее… Смотрите-ка! Ну, что скажете?

– Да, если бы вы не предупредили…

Машина остановилась. Водитель вышел, открыл мне дверцу и кивнул куда-то в сторону.

– Я имею в виду, видите, там – дымок над трубой?

– Где?

Я резко повернулась и посмотрела, куда он указывал.

Дорога здесь заканчивалась небольшой круглой площадкой, чтобы машина могла развернуться. Однако сейчас она так густо заросла травой, что было похоже, что, кроме нашей машины, здесь никто никогда не ездил. К площадке, окруженной высокой терновой изгородью, вплотную подступал густой лес. В изгороди можно было различить некогда белую калитку, над которой возвышались колючие заросли. Их ветки были подрезаны так, что образовывали некое подобие арки. Над изгородью виднелась только серая черепица крыши, покрытая тут и там желто-зелеными пятнами лишайника и розоватыми пучками живучки, уютно устроившимися за дымовой трубой.

Над ней поднимался даже не дымок, а едва заметно дрожащий теплый воздух.

– Наверное, поверенные договорились, чтобы кто-то встречал меня, – сказала я.

– Ну, тогда все в порядке, – ответил мистер Ханнакер. – Но я вас все-таки провожу. Ваш основной багаж придет позже, я полагаю?

– Да. Спасибо вам большое. Вы так любезны.

Он открыл передо мной калитку, потом взял оба чемодана и последовал за мной во двор. Вымощенная кирпичом дорожка, всего около десяти ярдов длиной, шла прямо к дому. Мы подъехали с северной стороны и сейчас пересекали участок сада, который почти всегда находился в тени. Но ни это обстоятельство, ни тот факт, что перед смертью тетя Джейлис долго болела, не избавили меня от чувства горечи при виде этого сада. Конечно, в это время года достаточно нескольких недель, чтобы аккуратная мощеная дорожка превратилась в поросшую скользким мхом тропку, проторенную среди буйных зарослей сорняков. Но что самое печальное, дом тоже носил отпечаток заброшенности и упадка. Наверное, недавно здесь была гроза, потому что к окнам прилипли первые желтые листочки, водосточный желоб прогибался под тяжестью нападавших в него веток и сучьев, отовсюду капала вода. Начинался листопад, и все вокруг было усыпано опавшей листвой. Занавески на окнах висели как-то косо, словно их отдернула чья-то безразличная рука, а на первом этаже (скорее всего, на кухне) на подоконнике стояли засохшие цветы.

Но, конечно, это все были мелочи. Очень скоро заботливые руки новой хозяйки приведут все в порядок. Атмосфера запустения и неухоженности не помешала мне заметить, что дом был очень красив.

Пропорциональный, хоть и не очень большой, сложенный из серого камня, с нарядной деревянной дверью и высокими поднимающимися окнами. Без сомнения, южный фасад будет еще лучше – ведь на ту сторону выходят самые хорошие комнаты, а деревья растут чуть поодаль, пропуская в дом солнечный свет.

На двери была ручка в виде головы льва, держащей во рту кольцо. Наверное, когда-то медь сияла на солнце как золото, а теперь была тускло-зеленого оттенка. Я вытащила ключи, но засомневалась. Раз кто-то растопил камин, значит меня там ждут? Я взялась за кольцо, и в этот момент дверь распахнулась сама.

На пороге стояла женщина, лет на десять старше меня, мне же в ту пору исполнилось двадцать семь. Не очень высокая, с прекрасным цветом лица, голубоглазая и светловолосая. Щеки женщины были гладко-розовыми, а ямочки делали ее еще более привлекательной. Даже несмотря на полноватую фигуру и чересчур толстые яркие губы, ее можно было назвать очень хорошенькой.

Сейчас, впрочем, она выглядела озабоченной. Она мельком взглянула на меня, на водителя, затем – на открытую калитку и такси за ней.

– Добрый день, – сказала я.

– Добрый день, мисс. – Ее голос, и без того приятный, был смягчен деревенским акцентом. – Мисс Рэмси, не так ли?

– Да. А вы?..

– Агнес Трапп, из дома у ворот. Я убирала здесь и не думала, что вы приедете сегодня. – Она выглядела растерянной, ее взгляд все время перебегал с меня на водителя, на такси, на мои чемоданы на крыльце, снова на меня. – Они сказали, то есть поверенные сказали, что мисс Рэмси скоро приедет, но они не назвали мне дату. И они никогда не говорили, что приедут две леди. Она осталась в машине, да? Пожилая леди, я имею в виду. Я приготовила пока только одну комнату, но уборка во второй не займет много времени. Если бы я только знала… Но все-таки лучше пригласите ее в дом, не заставляйте ее ждать так долго в машине…

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – поспешно вставила я. – Все в порядке. Речь идет обо мне. Я и есть Джейлис Рэмси, наследница мисс Саксон. Второй леди нет.

– Но я думала… Они не говорили, и я просто решила, что…

Она запнулась и сглотнула. Ее руки нервно перебирали передник. Вдруг она начала краснеть – сначала шея, потом щеки и лоб, так быстро, словно ее захлестнуло невидимой волной.

– Извините, – смутившись, начала я. – Поверенные не написали мне, что собираются попросить кого-то подготовить дом к моему приезду, а я не знала точно, в какой день смогу приехать, в противном случае я бы обязательно их предупредила. Они просто переслали мне ключи, поэтому я приехала, как только смогла.

Наверное, я говорила слишком торопливо и бессвязно. Я разволновалась так, будто застала эту женщину за каким-то предосудительным занятием и теперь сама стеснялась этого. Со мной частенько такое случалось. Чувство было знакомо, и с уже привычной просительной интонацией я произнесла:

– Так что, пожалуйста, миссис Трапп, не беспокойтесь. Все замечательно, я так благодарна вам за помощь.

– Ну что же, – улыбнулась та совершенно очаровательной улыбкой. В голосе ее почувствовалось облегчение. Краска схлынула с ее лица так же быстро, как и появилась. – Я действительно вела себя глупо. Видите ли, я решила, что наследница мисс Саксон будет постарше, чем вы. Добро пожаловать, мисс. Это хорошо, что вы приехали. Без соседей здесь, в Торнихолде, очень одиноко. Разрешите помочь?

И прежде чем я успела возразить, она подхватила оба чемодана и вошла в дом. Я заплатила мистеру Ханнакеру. Он попрощался, повторил свое обещание насчет машины и направился к калитке. Я вошла в дом вслед за миссис Трапп.

Этот дом построили, скорее всего, тогда же, когда и господский, – об этом свидетельствовали изящные пропорции, присущие архитектуре восемнадцатого века, – естественно, с поправкой на более скромные запросы управляющего. Из квадратной прихожей в жилую часть дома вели две двери. За той, что была слева, сразу начиналась лестница с широкими ступенями, по которой можно было подняться на второй этаж. В глубине прихожей находилась невысокая арка, за ней следовало помещение как бы в продолжение прихожей, с окошком, расположенным под самым потолком, сквозь которое между деревьями можно было разглядеть небо. Справа от арки находилась другая дверь, ведущая, очевидно, в гостиную. Пол был выложен каменными плитами. Здесь уже давно не убирали – под ногами скрипел песок и мелкий мусор. Половики тоже нуждались в чистке.

Пока я осматривала прихожую, миссис Трапп успела поставить мои чемоданы и поспешила к прикрытой вылинявшей занавеской двери, той, что находилась прямо перед лестницей.

– Сюда, пожалуйста. Сейчас я включу свет. Здесь немного темновато с непривычки, правда? Осторожнее с занавеской, она слегка порвана. Если бы я знала о вашем приезде, я бы подготовила и гостиную, но ничего – главное, я успела прибрать спальню. Я не имею в виду, что там было грязно, нет. Но ваша тетя довольно долго находилась в постели, прежде чем ее забрали в больницу. Проходите на кухню, там будет уютнее.

– Как любезно с вашей стороны… – начала было я, но миссис Трапп тут же прервала меня:

– Да неужто мы могли допустить, чтобы вы въехали в незнакомый дом прямо так, чтобы никто не затопил камин и не проветрил комнаты! Как только мы узнали, что в доме собирается жить племянница мисс Саксон, я сказала Джессами (это мой сын): мы должны постараться немножко убрать в доме, иначе она, милочка, не сможет спать спокойно – ведь после похорон здесь все так и осталось неприбранным… Нет, дом, конечно, замечательный, но, видите ли, мисс Рэмси, за ним уже давно никто не присматривал. А, вот мы и на кухне. И чайник как раз закипел.

Чайник выглядел так, будто кипел уже давным-давно, но какой бы чай ни был, я все равно была за него благодарна. Говорят, лучше хорошо ехать, чем плохо приезжать. Во время пути я все время мечтала об исполнении своей давнишней мечты, как ее описала мне тетя Джейлис: свой дом, залитый солнечным светом, сад и лес у самого крыльца, кругом цветы. Мне даже в голову не приходило, что этим пасмурным сентябрьским днем реальность может оказаться совсем другой. Сейчас я мысленно поблагодарила поверенных, которые догадались попросить миссис Трапп подготовить дом к моему приезду.

Она тем временем суетилась возле чайника, расставляя посуду. В доме оказалось кое-что из съестного: она достала с каминной полки старинную чайницу и насыпала в чайник заварки. На столе уже стояла наполовину пустая бутылка молока.

– Сейчас заварится, – сказала миссис Трапп. – Хотите печенья? Или, может быть, тост? Нет? Тогда вы не против, если я съем одно? Я принесла сегодня пачку.

Около бутылки с молоком лежало с полфунта масла, еще в упаковке. Масло тоже было початое. Полная сахарница, початая же буханка хлеба и пачка печенья. Миссис Трапп взяла печенье и начала жевать, разливая при этом чай.

– Я совсем забыла выразить вам свои соболезнования. Ваша тетя была замечательным человеком и всегда хорошо ко мне относилась. Впрочем, я тоже делала для нее все, что могла. В деревне надо дорожить хорошими отношениями с соседями.

Миссис Трапп улыбнулась мне своей чудесной улыбкой. У нее были действительно замечательные зубы. Продолжая болтать, она положила себе три ложки сахара и стала пить чай. Я прихлебывала свой и поглядывала по сторонам.

Кухня была на удивление просторной и светлой, особенно по сравнению с кухней моих родителей. Скорее всего, изначально кухня располагалась в другом месте – в восемнадцатом веке никто не предоставил бы слугам такое замечательное помещение. Одно из окон, то самое, на котором стояли сухие цветы, выходило на север. Из другого был виден лес. Он начинался сразу за живой изгородью из ежевики и рябины. В этих зарослях не было видно ничего, кроме небольшой крытой черепицей крыши в глубине сада и высокой трубы над ней. Может быть, как раз в том домике и располагались некогда кухня и баня.

Напротив камина возвышался кухонный шкаф, на полках которого стояли нарядные бело-голубые тарелки, а спереди на гвоздиках висели чашки в тон. Очевидно, цивилизация с ее встроенными шкафами еще не дошла до этих мест. Большой обеденный стол стоял посередине комнаты, оставляя достаточно свободного места. Кроме него под окном находился еще один столик, уставленный всевозможными банками и коробками. С краю лежали две большие стопки книг, снятые с полки над этим столиком.

– Я собиралась вытереть пыль с книжных полок, – пояснила миссис Трапп. – Просто удивительно, как быстро пылятся книги. А теперь, – она встала, – надо показать вам вашу комнату.

И, явно чувствуя себя хозяйкой, она увлекла меня за собой к лестнице. Не слушая моих возражений, она схватила чемоданы так, словно они ничего не весили, подождала, пока я возьму свою сумочку и пальто, и, легко перебирая своими полными ногами, взбежала вверх по ступенькам. По обеим сторонам лестничной площадки находились две двери. Миссис Трапп открыла ту, что была справа, и я увидела небольшой холл с окном в сад и двумя другими дверями. Теперь она открыла левую дверь, и мы вошли в спальню.

После комнат первого этажа спальня приятно удивила меня. Она оказалась большой, с двумя высокими окнами, выходящими на южную сторону. Широкие подоконники уходили глубоко в толщу стен. Изящный камин, выложенный цветными изразцами. Около камина располагались ночной столик и платяной шкаф. Высокая двуспальная кровать стояла на зеленом ковре, очень гармонировавшем с зеленью за окном. Около окна стояло плетеное кресло.

Замечательная комната. Правда, ковер слегка выцвел у окна и занавески тоже поблекли в тех местах, где на них падало солнце, а в углу, под самым карнизом, расползлось мокрое пятно, и обои в том месте стали отклеиваться… Но все это ничего. В комнате пахло свежестью и чистотой, одно из окон было поднято до упора.

– Ванная за дверью, – сказала миссис Трапп.

Она подошла к окну и отдернула занавеску, напоминавшую чем-то ту, что покачивалась на окне в доме у нее самой. Интересно, кто там мог быть в ее отсутствие? Однако сейчас она выжидательно смотрела на меня, и я произнесла то, чего она от меня ждала.

– Просто не знаю, как вас благодарить, миссис Трапп, – тепло сказала я. – Мне здесь очень нравится. И в этом есть ваша заслуга. Спасибо вам огромное.

– Я же говорила, мы не могли допустить, чтобы вы приехали в пустой неубранный дом, мисс Рэмси. К сожалению, не хватило времени на уборку внизу, но зато постель хорошо проветрена, а ванна как следует вычищена. Посмотрите?

– Спасибо, попозже.

Я пыталась придумать, как поделикатнее спросить ее, сколько она хочет за свою помощь. Может быть, если поверенные попросили ее убрать в доме, то они уже договорились с ней о сумме?

И заговорила о другом:

– Вы живете у ворот, не так ли? Но ведь это очень далеко отсюда. Вы ездите на машине?

– Иногда на велосипеде, но, вообще-то, здесь есть короткий путь через лес.

– Наверное, вы присматривали за домом, пока мисс Саксон была в больнице? Вы у нее работали?

– Иногда. Обычно она предпочитала все делать сама, но каждый год я помогала ей с весенней уборкой. Хотите посмотреть остальные комнаты?

– Нет, думаю, я сначала распакую багаж. Но может быть, вы еще покажете мне, где здесь кухонные принадлежности и как управляться с плитой?

– Хорошо, мисс, но сегодня вам не нужно беспокоиться об ужине. Я оставила кое-что в духовке, а утром принесу молоко и что-нибудь на завтрак. О карточках на продукты не беспокойтесь – вы скоро их получите, а пока соседи не дадут вам пропасть. Да и ваша тетя, по правде говоря, была не из тех, кто держит кухонные шкафы пустыми.

– Очень мило с вашей стороны. Я привезла с собой столько продуктов, сколько смогла, но вот освоюсь здесь с магазинами и зарегистрируюсь, чтобы получить карточки…

– Не беспокойтесь, мисс Рэмси. Как только выяснится, что вы поселились в Торнихолде, вам сразу же их выдадут. – Она стала спускаться за мной по лестнице. – Ну что ж, тогда я оставляю вас, а завтра приду с утра, и мы вместе быстро справимся с уборкой.

– Вы очень добры, – начала я. Нет, все-таки придется это сказать, хочу я этого или нет, но помощь по хозяйству была мне не по карману. – Миссис Трапп, вы очень добры, но, право же, не стоит обо мне беспокоиться. Я действительно очень нуждаюсь в ваших советах – я ведь здесь еще ничего не знаю, – но что касается уборки и прочего, я думаю, что справлюсь сама. Видите ли, я, как и моя тетя, предпочитаю одиночество. – Тут я улыбнулась. – И спасибо вам еще раз за то, что вы для меня сделали. Я буду очень рада, если вы станете иногда помогать мне, как вы помогали мисс Саксон.

Яркий румянец снова залил ее щеки, лоб и шею. Я вдруг поняла, отчего во время разговора с ней меня все время не покидает чувство неловкости: точно так же смотрела на меня своими кукольными синими глазами моя главная мучительница в монастырской школе, и ее щеки точно так же краснели, когда ей удавалось довести меня до слез.

Агнес Трапп улыбнулась, и краска схлынула с ее лица так же быстро, как и появилась.

– Конечно, мисс Рэмси, конечно. Но я еще хотела сказать, что последними словами вашей тети в этом доме было: «Агнес, дорогая, это такой большой дом, может быть, ты переедешь сюда и будешь помогать мне по хозяйству?» – Она снова улыбнулась своей белозубой улыбкой. – И как раз это мы с Джессами и собирались сделать. Но теперь все изменилось, не так ли?

Мне уже было не восемь лет, и передо мной стоял не фюрер нашего третьего класса. Я была хозяйкой Торнихолда и разговаривала с прислугой, стоя в центре собственной парадной гостиной.

Однако, прежде чем ответить, я все же была вынуждена откашляться. Надеюсь, мой голос звучал достаточно твердо.

– Да, миссис Трапп, теперь все по-другому. Спасибо вам большое и до свидания.

Очутившись в спальне, на этот раз наконец-то одна, я положила чемодан на широкий подоконник и стала вынимать вещи. В моей голове роились неприятные мысли. Прежде всего надо связаться с фирмой «Мартин & Мартин», поверенными тети Джейлис, и выяснить, сколько я должна миссис Трапп за уборку. По крайней мере, они ее сами пригласили, значит проблем здесь не возникнет.

Проблем? Ну нет, надо взять себя в руки. В конце концов, я не должна вести себя как запуганный ребенок перед жестокой школьной надзирательницей. Что с того, что этот внезапный румянец, этот взгляд кажутся мне такими знакомыми? Я молодая здоровая женщина, а не дряхлая старушка, которая не может обойтись без помощи по дому, и вполне могу сама управиться со всем хозяйством. Я прекрасно справлялась с этим и в куда более мрачном и неуютном месте. И я в состоянии сказать Агнес Трапп: спасибо, мол, за все, вот деньги, но дальше я буду вести хозяйство сама, а если мне вдруг понадобится ваша помощь, я дам вам знать. А что касается ее нелепого предложения переехать сюда и жить вместе со мной…

Вот, наверное, в чем причина ее гнева и досады: она рассчитывала, что наследницей тети Джейлис окажется пожилая леди, которая с радостью воспримет предложение домработницы жить в доме. Должно быть, тетя была совсем плоха, если, «предпочитая делать все сама», захотела, чтобы миссис Трапп жила вместе с ней. Если, конечно, это правда.

Но ведь это же, право, смешно! Зачем этой женщине лгать мне? Агнес Трапп – обычная деревенская женщина из тех соседей, которые входят без стука, когда им захочется, и всегда готовы помочь, не дожидаясь, чтобы их об этом попросили. В те годы двери в деревнях вообще никто не закрывал.

Так. Еще одна проблема. После смерти тети ее поверенные наверняка заперли дом. Ключи они переслали мне. Значит, у миссис Трапп есть свой ключ? Надо, не откладывая, выяснить это. Я достала из чемодана кучу одежды и вывалила ее на кровать. Да, похоже, моя жизнь на новом месте начинается не так радужно, как я себе это представляла.

Я не спешила распаковывать вещи, подсознательно надеясь на то, что миссис Трапп успеет уйти и все, что я хочу сказать ей, таким образом подождет до завтра. И может быть, завтра мне все-таки понадобится ее помощь. Эту комнату она прибрала замечательно. В ящиках шкафа лежала чистая бумага, белоснежные льняные простыни были безупречно выглажены и пахли лавандой. Небольшие неровности на постели указывали на то, что ее согревали бутылками с горячей водой. (Для немощной старушки-наследницы?) У кровати стоял подсвечник, около него лежала коробка спичек. Меня вдруг охватило чувство, что я неожиданно возвратилась в прошлое. Впрочем, лампочка у изголовья тоже работала исправно. Очевидно, свечи были здесь просто на всякий случай.

Находившаяся по соседству ванная комната тоже поражала своей чистотой. Здесь я вновь очутилась в двадцатом веке, все сияло и блестело. Облака понемногу рассеялись, обнажая проглядывающее из-за верхушек деревьев голубое вечернее небо. Я открыла окно и высунулась наружу, рассматривая сад внизу. Но, прежде чем я успела что-либо рассмотреть, дверь хлопнула, и я увидела миссис Трапп. Та повернула на тропинку, уходившую куда-то вбок, наверное к боковым воротам, и скрылась из виду. В руках у нее была большая сумка.

Я сразу почувствовала себя свободнее. Настроение поднялось, и я легко сбежала вниз по ступеням на кухню. Хватит на сегодня осмотров. День был тяжелый, поэтому я лучше пораньше поужинаю и лягу спать в этой чудесной спальне. Все остальное – завтра.

Открыв кухонные шкафы, я обнаружила достаточно посуды и вынула из духовки кастрюлю, оставленную миссис Трапп. Гм, пахнет вкусно. Я попробовала ложку. Объедение! На полке у плиты, завернутая в фольгу, лежала большая печеная картофелина. Замечательная она все-таки соседка. Ну да ладно. Поживем – увидим.

Я быстро накрыла на стол.

– Милая тетя Джейлис, спасибо за все, – сказала я и села за свою первую в этом доме трапезу.

Потом я вышла в коридор и, принято это здесь или не принято, закрыла дверь.

Кухня действительно занимала раньше другое помещение. Сейчас оно представляло собой нечто вроде прихожей у черного входа, где на вешалке висели плащи и пальто, а рядом стояли зонты, старые туфли и калоши. Через малюсенькие оконца, затянутые паутиной, проникало очень мало света. Под одним из них была старая раковина, почти всю стену напротив занимала старинная заржавевшая плита. Неподалеку стоял стол, весь заваленный пожелтевшими газетами, коробками и прочим мусором. В углу комнаты – лейка, эмалированное ведро, пара корзин и садовая метла.

Ключа в двери не оказалось. Наверное, он был у миссис Трапп. Однако, кроме замка, были крепкие засовы, которыми я и воспользовалась, чтобы закрыть ее.

Едва позавтракав, я отправилась обследовать свой новый дом.

Очень странное ощущение – все, кроме нескольких вещей, разбросанных в спальне, было чужим, незнакомым, и мне каждый раз хотелось постучать, прежде чем открыть дверь.

Как я и предполагала, дверь в дальней части прихожей вела в гостиную. Размерами и убранством эта комната вполне заслуживала такого названия. Миссис Трапп явно не успела похозяйничать здесь – везде лежал толстый слой пыли, накидки кресел смяты. Очень удобная мебель – легкие стулья, диван, несколько журнальных столиков, большой книжный шкаф и кабинетный рояль. Изящные фарфоровые статуэтки украшали каминную полку и полочки в нише около нее. Картины на стенах слегка выцвели – комната выходила на южную сторону и в хорошую погоду была, наверное, вся залита солнечным светом. Французские окна открывались в сад. Еще одно окно выходило на западную сторону. Гостиная находилась непосредственно под моей спальней и была немного больше ее. Я догадалась, что место ванной комнаты наверху здесь занимает рояль тети Джейлис.

Следующей шла столовая. Сразу было видно, что ею редко пользовались. В середине стояли большой продолговатый стол и восемь стульев. По бокам располагались еще два дополнительных столика и кадка с чахлого вида папоротником. В буфете я обнаружила потемневшее столовое серебро и желтые от времени скатерти. Хорошая столовая, жаль, почти не нужная в наши дни. Я закрыла дверь и отправилась дальше.

Прямо у лестницы я обнаружила комнату, которую, в отличие от столовой, посещали гораздо чаще. Множество книжных полок, удобные кожаные кресла, письменный стол с грудой бумаг. Ладно, это может подождать. Наверняка эти бумаги не очень важны и не носят личного характера. Кстати, наверное, в комнате кто-то недавно был, потому что пыли на столе не видно. Не было там и телефона, на который я очень рассчитывала.

Телефона не оказалось и на кухне, и я направилась на второй этаж.

Сначала я пошла на противоположную от моей спальни сторону лестничной площадки. Из точно такого же холла, как и с моей стороны, вели две двери. Южная спальня оказалась абсолютной копией моей и служила, наверное, комнатой для гостей. Воздух в ней как-то застоялся, словно никто не пользовался ею уже очень давно, белые покрывала на двух кроватях имели несвежий вид.

Напротив этой спальни находилась еще одна, поменьше, всего с одной кроватью, комодом и небольшим платяным шкафом. Комната для прислуги, если, конечно, таковая была в доме? Простая комнатка, со светлыми обоями и занавесками в цветочек. Я подошла к окну, чтобы выглянуть во двор.

Вдруг моя нога задела что-то мягкое. Я наклонилась. Под окном лежала домашняя тапка – оранжевая, со стоптанной подошвой и дыркой на большом пальце. Это было вроде визитной карточки, я сразу же поняла, чья она. Агнес Трапп.

Откинув покрывало на кровати, я увидела, что простыни отсутствовали. Стопка белья в комоде лежала криво, на верхней простыне – женский волос и немного пудры.

Это немного прояснило ситуацию, и я успокоилась. Значит, вот почему миссис Трапп покинула дом так поспешно. И в сумке она несла вовсе не ценные вещи тети Джейлис (которые теперь стали моими), а использованное постельное белье, чтобы скрыть следы своего пребывания в Торнихолде.

Интересно, как долго она здесь жила? Я знала, что, прежде чем попросить кого-то приходить убирать, поверенные должны были сделать опись всего имущества после смерти тети и так далее. А потом уже нанимать прислугу.

Если, как сказала мне сама миссис Трапп, ее попросили прийти поверенные, то они наверняка не просили ее оставаться и жить в доме. А если бы просили, то Агнес Трапп, которая так хотела жить в этом доме, сразу бы сослалась на это в разговоре со мной.

И зачем ей было оставаться здесь на ночь? К тому же если она жила в Торнихолде целых несколько дней, то почему не занималась уборкой? Спальня и ванная – вот все, что она успела убрать, остальные комнаты стояли пыльными и затхлыми. Кроме того, несмотря на то что ее предупредили заранее, мой приезд стал для нее полной неожиданностью. Да, наверное, Агнес Трапп провела здесь несколько дней – печь топилась уже давно, распространяя тепло по всему дому.

Ну ладно. Она ушла, и это самое главное. Мне еще может понадобиться ее помощь, да и не хочется портить отношения с самого начала. Я положила тапку на то место, где она лежала, словно я ее и не заметила, и пошла в другую комнату.

То же самое. Платяной шкаф, комод, стопка белья. Из окна открывался вид на боковые ворота и тропинку, по которой ушла вчера миссис Трапп. Ярко светило солнце, легкий ветерок колыхал верхушки деревьев. Надо побыстрее заканчивать осмотр и выходить в сад.

Но еще одна вещь не давала мне покоя. Дверь напротив моей спальни была заперта на новый блестящий замок, врезанный над старым. Я прошла в спальню, где лежала моя сумочка со связкой ключей, которую прислали мне поверенные. В этот момент снизу донесся стук калитки и звук открывающейся двери.

Быстро спустившись вниз, я нашла миссис Трапп на кухне.

– Принесла вам молока. Молочник перестал приходить сюда, но я ему сказала, что теперь здесь живете вы и что вы будете брать у него молоко. Потом вам дадут талоны на молоко, а пока не беспокойтесь, он будет каждое утро приносить вам пинту. И если захотите покупать побольше, скажите ему об этом.

– Правда? Как замечательно. На самом деле мне хватит и полпинты, но… – Я запнулась. – Миссис Трапп, вы не знаете, кто может шуршать ночью на чердаке? Мыши или, может быть, крысы? Сегодня ночью я проснулась и слышала наверху какой-то шум.

– Не знаю. Я сама… – начала было миссис Трапп и тут же замолчала. Я понимала, она чуть было не проговорилась, что сама никогда не слышала здесь по ночам ничего подобного, но вовремя остановилась. – Она всегда раскладывала корм для птиц на чердаке, но ведь еще какое-нибудь животное может приходить за ним, правда? Я ей всегда говорила…

– А разве у нее не было кота?

– Кота? – удивленно спросила миссис Трапп.

– Разве Ходж – это не кот? Когда я услышала шум на крыше, я подумала о крысах и сразу вспомнила о тетином коте. Она специально просила меня присмотреть за ним. Да и покрывало в маленькой спальне выглядит так, словно на нем спал кот. Вы не знаете, где он может быть?

– Даже не знаю. Наверное, где-то поблизости. Как вам понравился суп?

– Очень понравился. В жизни не ела ничего вкуснее. Спасибо вам большое.

– На здоровье. Ну, мне пора идти. Значит, пусть молочник приходит, да?

– Да, пожалуйста, скажите ему. Если Ходж вернется, тогда, наверное, мне понадобится больше чем полпинты, но пока хватит. А если он не вернется, я возьму котенка. Вы не знаете, у кого здесь можно взять котенка, миссис Трапп?

– Нет, не знаю. Зовите меня просто Агнес, пожалуйста.

– Хорошо. Спасибо. И еще один вопрос, Агнес… Вся эта уборка, ужин… Сколько я вам должна?

– О, ничего. Считайте это соседской услугой. Вы заплатите мне в следующий раз, если я вам понадоблюсь.

– Но хотя бы продукты, молоко, наконец?

– Счет за молоко придет в конце недели. – Широкий жест, отметающий дальнейшие вопросы. – А простыни я принесу в конце недели, если вы не против. Я оставалась здесь ночевать как раз перед вашим приездом – думала убрать дом как следует, но тут как раз появились вы. – Она широко улыбнулась, показывая пятнышко губной помады на передних зубах. – Если по правде, то кастрюля с супом предназначалась мне. Вы догадались?

– Знаете, я даже не подумала об этом. Наверное, очень устала с дороги и была рада приехать в теплый уютный дом. Не могу сказать, что жалею, что съела ваш ужин – он был превосходный. Но как же вы сами?

– Ничего, у меня дома оставалось еще много. Но вот кастрюлю я заберу, хорошо? Это моя кастрюля.

– О, конечно. Я не подумала об этом и поставила ее в шкаф. Вот, пожалуйста.

– Спасибо. – Миссис Трапп уложила кастрюлю в сумку и снова улыбнулась. – Мне действительно пора идти. А вы, я думаю, умираете от желания как следует все здесь осмотреть. И не расстраивайтесь из-за пыли и грязи. Это все легко устранить, правда? И если вам понадобится моя помощь – просто дайте знать, и все.

Так легко и ненавязчиво. Теперь я действительно стыдилась своей вчерашней подозрительности.

– Конечно, Агнес, – тепло сказала я, – вы так любезны. Кстати, вы не знаете, что находится в закрытой комнате напротив моей спальни?

– А, та комната. Ваша тетя называла ее своей «кладовой». Что-то вроде кладовой, я полагаю. Ваша тетя сушила там растения для гербариев, делала вина и настойки. Кое-что там, наверное, было ядовитым, вот она и стала закрывать дверь на ключ. Сама я в этой комнате никогда не была. Хотела зайти убрать там вместе со спальней и ванной, но не нашла ключа. Может быть, он на той связке, которую вы держали, когда спустились вниз?

– Да-да. Потом я посмотрю. Вы не знаете, где телефон? Я обошла весь дом, но не нашла его.

– А его здесь и нет. Мисс Саксон была в некотором роде очень старомодной дамой. И машины у нее никогда не было – она ездила на велосипеде, как и я. Ладно, мне пора. Дайте мне знать, если я вам понадоблюсь.

– Может быть, выпьете чашечку кофе?

Однако она отказалась, взяла сумку и ушла. Я сварила кофе и, оглядывая кухню, решила, что сначала я сделаю самое главное – осмотрю все мое новое хозяйство. И начну с сада.

День был прекрасным. Я быстро допила кофе, нашла у вешалки пару калош почти моего размера, травянисто-зеленый непромокаемый плащ, который носят в деревне все женщины к югу от мыса Рат[65], и вышла во двор.

Я уже говорила, что дом находился в самом конце аллеи, которая начиналась у дороги. Лес вокруг дома вырубили уже много лет тому назад, иначе солнце вообще не попадало бы в сад. Эта солнечная лужайка была сделана в форме тупого треугольника или, скорее, полураскрытого веера. Дом находился в его узком углу, а широкая сторона выходила к лесной речке, которая служила естественной границей Торнихолда на юге. Со всех остальных сторон поместье окружала высокая терновая изгородь, за которой сразу же начинался густой лес. С самого широкого конца лужайки можно было увидеть серую каменную стену, огораживающую огород. С другой стороны, строго симметрично по отношению к огороду, находился миниатюрный фруктовый сад. Фруктов видно не было, хотя стояла пора сбора урожая, и с яблоневых, сливовых и вишневых деревьев уже начинали падать золотые и красные листья.

Видимо, когда-то за этим садом тщательно ухаживали, но тетя Джейлис постепенно приспособила его к тому минимуму ухода, на который была способна. Между деревьями росла густая трава – не аккуратная стриженая травка, а настоящие заросли, по которым, наверное, так приятно было бы пройтись босиком. Кое-где виднелись кусты, а по обеим сторонам располагались клумбы с яркими осенними цветами. Розы поднимались к самой верхушке колючей изгороди, сплетаясь с ней ветвями. Через сад вела узкая, мощенная плитами дорожка, заканчиваясь около полукруглого бельведера у реки. Там же стояли две старинные каменные скамьи. Между скамьями спускались в воду широкие ступени лестницы, нижние были сейчас покрыты водой, очевидно, из-за недавних дождей. На противоположном берегу полоскали в воде реки свои золотистые ветви плакучие ивы. Желтые листья медленно кружились в коричневой воде. За ивами росли кусты орешника, а дальше начинался густой лес.

В стене, окружавшей огород, были небольшие железные воротца. Я толкнула их и оказалась среди грядок, на которых догнивали между сорняками остатки капусты и картошки. По углам щетинились молодые побеги ясеня и рябины. Впрочем, овощные грядки шли только по периметру огорода. Когда я рассмотрела, что было в центре, моему удивлению не было предела.

Зрелище имело самый что ни на есть средневековый вид. Посередине кто-то сделал каменный крытый колодец. Сейчас он почти наполовину был опутан зарослями лаванды и шалфея, местами каменная кладка сильно раскрошилась, и в трещинах буйно разрослись дикие и садовые цветы – колокольчики, тимьян, земляника, горечавка. От колодца отходили лучеобразные грядки, сделанные в виде правильных секторов и огороженные по краям резными барьерами около десяти дюймов в высоту. Цветов там было не очень много, но необыкновенный аромат, поднимавшийся от клумб, сверкающие на солнце после недавнего дождя ржаво-золотистые, серые, зеленые и коричневые листья не оставляли места для сомнений: лекарственные растения – вот что это было. Словно во времена королевы Елизаветы, когда пряности на обеденном столе были так же важны, как соль или мука, и приходилось выращивать их на собственном огороде.

Между грядками шли узкие дорожки, и я направилась по одной из них к колодцу. Несмотря на пестрый цветочный ковер, закрывавший его чуть ли не наполовину, сама кладка сохранилась довольно неплохо. Я наклонилась и заглянула внутрь. На глубине около фута колодец перекрывала старая железная решетка, а над ней располагалась мелкоячеистая металлическая сетка. Ее поставили тогда, когда глупая маленькая пичужка села на железную решетку, чтобы напиться, провалилась сквозь прутья и утонула.

Эта картина мгновенно пронеслась в моем мозгу, как будто я видела все своими глазами. На секунду все показалось мне залитым ярким солнечным светом, но постепенно окружающие предметы снова приняли свой обычный вид. И чем больше я старалась припомнить свое видение, тем быстрее оно ускользало от меня.

Нет, это не было ни игрой воображения, ни воспоминанием. Откуда оно, такое, в сущности, обыденное и вовсе не запоминающееся?

Однако я знала, что все это случилось на самом деле и не было просто моей фантазией. И что еще более удивительно, я восприняла все совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Я вспомнила наш второй, и последний разговор с тетей Джейлис на берегу Идена, возле моей школы. «Мы будем жить там вместе, так долго, как тебе захочется, хоть и не всегда…» Я подняла глаза и посмотрела на крышу своего дома. Теперь, кажется, я понимаю, что она хотела сказать тогда.

Глубоко задумавшись, я пошла прочь с огорода и направилась по мощеной дорожке к дому. Внезапно остановившись на полпути, я снова взглянула на него.

Дом был великолепен. Даже высокая колючая изгородь с вплетениями остролиста и бастионами тиса по углам и та была великолепна.

Да, все здесь замечательно. Я пошла дальше в необычайно хорошем расположении духа. Конечно, от моего взгляда не укрылись ни потеки на стенах там, где прохудились водосточные желоба, ни облезшая краска, но такие мелочи не могли испортить общего впечатления, которое производил дом своим изяществом и элегантностью, высокими старинными окнами, особенно теми тремя, что были расположены на фронтоне, прямо под каминной трубой.

Стоп. Окна на фронтоне? С северной стороны их нет, значит где-то в доме есть еще третья дверь и лестница, ведущая в мансарду. Так вот откуда слышались звуки, не дававшие мне уснуть ночью! Правильно, мансарда располагается как раз над моей спальней.

Оказавшись в прихожей, я сразу отвергла самое ужасное предположение – что тетин кот Ходж может быть заперт в мансарде со времени ее смерти и сейчас умирает от голода. Окно мансарды было открыто, поэтому если Ходж действительно оказался бы там, он бы смог спуститься вниз по зарослям вьющихся роз и ломоноса, доходивших почти до окна. Или сидел бы на крыше, громко оповещая всех о своей беде.

Значит, пока это не срочно. Однако рано или поздно я обязательно должна найти вход в мансарду. Единственным местом в доме, куда мне не удалось пока заглянуть, была «кладовая». Если я не найду от нее ключ и сегодня, тогда завтра я поеду в город, сделаю кое-какие покупки, получу карточки на продукты и позвоню в «Мартин & Мартин», чтобы узнать про ключи от «кладовой» и деньги, которые я должна миссис Трапп. И о возможности установить телефон… Да, поэтому в первую очередь нужно найти велосипед, на котором я смогла бы добраться до Арнсайда.

Недалеко от боковой калитки я заметила сарай. Велосипед стоял там и выглядел вполне исправным, только со спущенными камерами. Уже много лет прошло с тех пор, как я последний раз садилась на велосипед. Интересно, правда ли то, что, научившись ездить на велосипеде один раз, уже невозможно разучиться? Вот это я сейчас и проверю. Сначала потренируюсь на аллее, чтобы возможный конфуз обошелся без посторонних наблюдателей.

Насоса на велосипеде не оказалось. Я заглянула в сарай еще раз – разнообразный садовый инвентарь: грабли, лопаты, мотыга, вилы и, к моей радости, электрическая газонокосилка. На полках располагались всевозможные коробки, пустые банки из-под джема, банка смазочного масла и горшки для цветов. Внизу были свалены мешки с костяной мукой, калийные и другие удобрения. Рядом – мешки с торфом, углем, песком. Но насоса нигде не было видно.

Надо что-то делать. Где его искать? На кухне? В прихожей? В кладовке? В таком большом доме поиски насоса могут отнять недели, а без велосипеда я не доберусь до города. Вот сейчас мне так бы пригодилась моя необыкновенная способность вспоминать то, что происходило раньше с тетей Джейлис! «Вспомнила» же я про утонувшую птичку, может быть, вспомню, куда тетя положила свой насос?

Где же, черт возьми, он может быть?!

– Мисс Джейлис?! – раздался сзади меня громкий возглас, в котором звучало изумление.

Я обернулась.

Позади меня стоял мальчик лет десяти-одиннадцати, в поношенном свитере и испачканных теннисных туфлях. Темноволосый и темноглазый, худенький, как черенок лопаты. В руках он держал светло-коричневого хорька.

Я думаю, он и обычно был довольно бледненьким, но сейчас на его лице просто не было ни кровинки. Широко раскрытые от ужаса глаза были устремлены на меня. Оставленный без внимания хорек резко дернулся, и мальчик обрел дар речи.

– Вы носите ее одежду!

Это прозвучало как обвинение. Мне все стало ясно. Со спины я в этом плаще, наверное, выглядела точно как тетя Джейлис.

– Только эту, – извиняющимся тоном произнесла я. – Мисс Саксон была моей тетей, и теперь я буду здесь жить. Прости, что так напугала тебя. Кстати, меня тоже зовут Джейлис. Джейлис Рэмси. А тебя?

– Уильям Драйден.

Пауза. Хорек опять забеспокоился. На лице мальчика медленно появлялся румянец.

– Видите ли, сзади вы были так похожи на нее. А я… я был на похоронах. И не ожидал никого здесь увидеть.

– Конечно, – ободрила я его. – Но тогда, прости мне мое любопытство, если ты не ожидал никого здесь увидеть, зачем ты пришел в такую даль? Ведь Торнихолд находится в стороне от деревни?

Он кивнул на хорька.

– Из-за него. Она помогала мне с ними.

– Ухаживала за твоими домашними животными?

– Они не совсем домашние. Это хорек с фермы.

– О, извини. Она лечила их, не так ли?

– Да. Я не очень беспокоюсь за Шелкового, я знаю, что давать ему, но если что-то случится с остальными или с кроликами… Может быть, вы тоже колдунья? – с надеждой спросил Уильям.

– Кто?!

– Колдунья. Которая лечит, и…

– Я понимаю. Я просто не поверила своим ушам. Тетя была ботаником, знала травы и умела лечить с их помощью, и только.

– Извините, я пошутил. Она всегда смеялась, когда я так говорил. И сказала мне, что лучше называть ее не так напы… напыщенно – знахарка.

Последние слова мальчик пробормотал сдавленным голосом, уткнувшись в шелковую спинку хорька.

– Все в порядке, Уильям, – ласково проговорила я. – Мисс Саксон действительно умела многое и обладала особой магией. Я тоже с этим сталкивалась. И я тоже очень скучаю по ней. Ты будешь заходить ко мне так же, как заходил в гости к тете, ладно? А что касается твоего хорька, то, боюсь, здесь я бессильна. Тетины таланты мне не передались. Здесь где-нибудь есть ветеринар?

– Нет денег, – коротко ответил мальчик. – Папа говорит, что я должен брать животных, только если могу сам за ними ухаживать. К сожалению, на лечение у ветеринара это пока не распространяется. Мисс Джейлис лечила бесплатно, потому что любила всех животных. Но мой папа говорил, что я все равно должен отрабатывать это, поэтому я часто приходил сюда и помогал мисс Джейлис в саду. Хотите, я и вам буду помогать?

– Конечно, с удовольствием. Но платить я тебе буду по-другому, хорошо? Все, что я знаю о медицине и лечении, – это оказание первой помощи.

– Но я и сам уже много знаю! – запальчиво сказал он. – Я знаю, что она давала Огоньку, Шелковому сейчас нужно то же самое. Это простая микстура. Мы бы могли попробовать дать ее ему, а?

– Послушай, я даже не знаю, где тетя держала все это. Я приехала вчера вечером и еще не успела ничего толком рассмотреть в доме.

– Ничего страшного. – Мои возражения были просто отметены в сторону. – Я вам все покажу. Я знаю, где все лежит.

– Правда? Там есть такая комната, над столовой. Миссис Трапп называет ее «кладовая». В ней?

– Да, напротив спальни мисс Джейлис.

– Тогда, я боюсь, у нас ничего не выйдет. Дверь заперта, и я пока не смогла найти ключ. Может быть…

– О, она всегда ее закрывала, – весело сказал Уильям. – Там ведь много ядов и всего такого. Но это не проблема. Ключа на общей связке нет. Она хранила его в другом месте.

– Ты и это знаешь? Тогда скажи мне, пожалуйста, может, ты знаешь, где ключ от черного входа, или он у миссис Трапп?

– Не думаю, чтобы она забирала его с собой, но она наверняка знает, где он – под жасмином, около двери.

– Так. И раз ты никого не ожидал здесь встретить, но все-таки принес с собой своего Шелкового, значит ты хотел войти в дом сам, да?

– Она бы мне разрешила, – глухо произнес мальчик. – Она не считала меня маленьким. Она сама показала мне, где ключи.

– Ну что ж. Отлично. Тогда вперед, Уильям. Посмотрим, чем мы сможем помочь Шелковому.

Я сняла плащ и калоши в прихожей, и Уильям повел меня, как я и ожидала, по коридору в гостиную. Впрочем, никаких секретных дверей он открывать не стал, а направился прямо к камину.

Уже давно никто не разжигал здесь огонь. Изящная каминная полка шла вдоль трубы, которая, наверное, была перекрыта где-то наверху. Везде лежал толстый слой пыли, однако сажи не было. Внутри камина стоял электрический обогреватель.

Прежде чем я поняла, что происходит, Уильям быстро сунул хорька мне в руки и юркнул в каминную трубу. Никогда еще я не держала в руках хорька и, честно говоря, была бы моя воля, не стала бы и пробовать. Все в этом маленьком зверьке – от розоватых глазок до невероятно подвижного горячего тельца – вызывало во мне беспокойство. Однако сейчас он мирно лежал у меня на руках, свернувшись калачиком, как котенок, и вместе со мной наблюдал, как Уильям выбирается из камина с ключом в руках.

– Вот он!

– Но почему она держала ключ в камине?

– Думаю, она знала, что там никто его не найдет. То есть если бы миссис… если бы кто-нибудь стал искать ключ, он заглянул бы в камин в самую последнюю очередь. Миссис Джейлис не хотела, чтобы кто-то заходил в «кладовую» без нее.

– Кроме тебя?

Он отвел взгляд.

– Я уже говорил вам, я ей очень много помогал. Собирал, сушил… Травы, я имею в виду. Даже помогал делать настойки и микстуры.

– Все в порядке, Уильям. Я просто дразнюсь. Не обижайся. Я ведь могу тебе полностью доверять, правда? Может быть, потом ты расскажешь мне, чему тебя научила мисс Джейлис. А теперь идем туда, хорошо?

«Кладовая» оказалась размером со столовую, только гораздо светлее. Простая мебель – два грубо сколоченных стола (один в центре комнаты, другой под окном) предназначались, очевидно, для работы. В альковах по обе стороны камина до самого потолка высились полки с книгами. Вдоль внутренней перегородки, рядом с дверью, помещался старинный буфет. Его нижние дверцы были заперты на ключ, а на верхних полках вместо обычных чашек, бокалов и прочей посуды стояли ряды баночек и бутылочек с аккуратными белыми наклейками. В углу виднелась небольшая раковина с электрическим нагревателем над ней.

– Ну, забирай своего Шелкового, – обратилась я к мальчику, который уже направился было к буфету.

Услышав мой голос, он резко обернулся.

– Ой, совсем забыл! Простите, пожалуйста. Многие женщины боятся хорьков, но мисс Джейлис любила всех животных и никого не боялась, поэтому я совсем не подумал…

– Честно говоря, это первый хорек, с которым я имею дело, и у него отменные манеры. Или он слишком слаб, чтобы кусаться?

– Может быть, и так, но мне кажется, вы ему понравились. Я пойду принесу его корзинку? Она привязана к моему велосипеду.

– Отличная идея.

Он убежал вместе со своим хорьком, а я спокойно огляделась.

Комната была очень чистая и опрятная. Книги аккуратно стояли на полках и, судя по всему, в алфавитном порядке. Пустые деревянные столы блистали белизной. Только на том, что у окна, я заметила весы, большой пестик и ступку. Ни мешков с сушеными корнями, ни связок растений и трав – одним словом, создавалось впечатление, что тетя Джейлис тщательно убирала эту комнату перед смертью, подготавливая ее для меня. Кроме ряда баночек и бутылочек в буфете, единственным указанием на то, что тетя занималась сбором трав, служил большой глиняный горшок, стоявший у самой двери и почти доверху наполненный лепестками роз, лавандой, листьями дикой герани и еще какими-то незнакомыми мне растениями. От горшка поднимался странный приятный запах, и я наклонилась, чтобы прочесть надпись на этикетке. В этот момент в комнату влетел Уильям, держа в руках клетку с хорьком.

– Клевер, зверобой и анчар лишают ведьму всех злых чар! – продекламировал мальчик.

Я выпрямилась.

– Это еще что такое?

Он указал на горшок.

– Я про то, что в нем. Она разрешала помогать ей собирать растения, которые сейчас в этом горшке. Она сказала, это старинное заклинание или что-то в этом роде.

– О господи. Ну хорошо, а что мы будем делать с Шелковым?

Уильям поставил корзинку на стол и взял из буфета какую-то баночку. На этикетке аккуратным тетиным почерком было написано латинское название, которое ничего мне не говорило.

– Ты уверен, что это то, что нужно?

– Абсолютно. В любом случае вреда от него не будет. Она разрешала мне брать любые баночки, кроме тех, на которых красные этикетки. Но они заперты внизу в буфете. А это то, что нам надо. Вот, прочтите.

Он протянул мне бутылочку. Под латинским названием мелкими буквами было выведено: «Мал. жив. од. раз в д., 3 дн.».

– Для маленьких животных, – объяснил Уильям. – Она давала Огоньку по одной таблетке три дня подряд.

Я открыла крышку. Внутри лежали маленькие черные пилюли.

– Ну ладно. В конце концов, это твой хорек. Если ты действительно хочешь…

Уильям кивнул.

– Тогда начнем. Ты знаешь, как ему это дать?

– Открыть ему рот и положить туда таблетку. – Первый раз я услышала в его голосе неуверенность. – С мисс Джейлис это выглядело очень просто.

– С ней-то – конечно. Давай для начала достанем его из корзинки. Положи его на стол и держи, иначе ничего не получится. Вот так.

Двумя пальцами я взяла таблетку и с сомнением посмотрела на хорька.

Уильям сглотнул.

– Может… может, я попробую, а? Это мой хорек, и если он должен кого-то кусать, то пусть кусает лучше меня.

Я рассмеялась.

– Вот это речь настоящего мужчины! Нет уж, если мне суждено когда-то заниматься тем же, чем и тетя Джейлис, то пусть лучше это начнется прямо сегодня. Только перестань так сжимать его, а то задушишь. Ой!

Я вскрикнула от удивления – это действительно оказалось очень легко! Будто я только всю жизнь и делала, что кормила пилюлями больных хорьков. Быстро привычным движением я обхватила левой рукой голову животного, слегка сдавила пальцами щеки и, когда маленькая пасть приоткрылась и показался розовый язычок, положила черную таблетку как можно дальше. Потом несколько секунд подержала челюсти хорька сжатыми, чтобы он проглотил лекарство, и отдала его Уильяму. Я не могла избавиться от ощущения, что будь на месте хорька кошка, она бы сейчас мурлыкала.

Пока мальчик укладывал Шелкового в корзину, я пошла к раковине и вымыла руки. Когда же я обернулась, то увидела, что Уильям смотрит на меня чуть ли не с ужасом.

– Что такое?

– Вы говорили, что раньше даже не видели хорьков. Вы сделали все точно, как она. Откуда вы все знаете?

Холодок по коже. Мгновение очень четкого осознания происходящего. Вот бутылочка с пилюлями, о которых я ничего не знаю. В корзинке, издавая пронзительные крики, носится острозубый хорек, до которого я сейчас не решусь даже дотронуться.

– Не знаю, – медленно сказала я. – Я ни о чем таком не думала тогда, просто дала ему пилюлю, и все. Уильям, кстати, где мисс Джейлис держит… то есть держала свой велосипедный насос?

– Что?

– Насос для велосипеда. Я вспомнила об этом почему-то именно сейчас. Не могу его найти. Шины на велосипеде спущены, и я не могу поехать в город, как собиралась.

– Всегда был на велосипеде.

– Да? Странно, сейчас его там нет.

– Тогда не знаю, извините. Наверное, скоро найдется. О! Я накачаю вам шины своим насосом, перед тем как уехать.

– Вот спасибо! Это было бы здорово.

– Посмотрите-ка на Шелкового, – воскликнул мальчик. – Отличное лекарство, не правда ли?

– Да, похоже, подействовало. Послушай, Уильям, на этикетке написано, что его следует принимать в течение трех дней. Ты как – возьмешь таблетки с собой или будешь приносить хорька сюда? Вообще-то, он проглотил лекарство очень легко.

– Это потому, что вы ему давали. – Он заколебался, потом широко улыбнулся. – Ладно, я попробую. Может быть, мой папа поможет мне подержать его, если наденет автомобильные перчатки. Вот здесь есть пустые коробочки для пилюль. Положите мне две, пожалуйста.

– Хорошо. – Я положила пилюли в коробочку, закрыла и передала Уильяму. – А ты не знаешь, что это за лекарство?

– Вообще-то, нет. Горечавка, мед, еще что-то, чего я не знаю. У нее была специальная машинка, чтобы делать таблетки. Где-то в тех ящиках…

– Не важно, я потом посмотрю. – Я бросила взгляд на полку с книгами. – Мне кажется, здесь есть все, что угодно. И еще я думаю, что мне придется многому научиться.

– Да, она любила повторять, что здесь есть все. И, – влюбленный взгляд на хорька, – разве это не самое настоящее волшебство? Посмотрите только на него! Спасибо вам огромное за то, что вы разрешили мне принести его сюда, и за то, что дали ему лекарство. Я… я так рад, что вы здесь! Вы ведь любите животных, правда? Я думаю, что это так. И Шелковый тоже. На самом деле хорьки – замечательные животные. Вы ведь, наверное, никогда не держали хорьков, – быстро добавил он.

– Мне не разрешали держать дома никаких животных.

– Ужас. Совсем никаких? Даже собаку?

– Нет.

– А почему?

– Некому было бы за ними присматривать, когда я уезжала в школу. А кто ухаживает за Шелковым и прочей братией, когда ты в школе? Ты говорил, твой отец требует, чтобы ты делал все сам. Так как же?

– Утром я кормлю их, а вечером чищу клетки. Ну и в выходные, конечно.

– Значит, ты не живешь в школе, а ходишь туда каждое утро?

– Да, я учусь в Арнсайде. Думаю, родители хотели бы отправить меня в какую-нибудь другую школу, получше, но я не захотел, и отец согласился оставить меня здесь. Он говорит, что всегда ненавидел свою школу и что для тех, кто любит одиночество, жить в школе – самое последнее дело.

– Так ты предпочитаешь быть один?

– Я бы сказал, – ответил Уильям тоном человека лет по крайней мере на двадцать старше, – что у меня довольно странные, с привычной точки зрения, увлечения. Я люблю копаться в саду, читать, наблюдать за птицами и животными. А вот играть с ребятами у меня не так хорошо получается, поэтому по большей части я сижу дома. Если я справляюсь со своими животными, мне разрешают их держать, если нет – нет. Это ведь по-честному, правда?

– Еще бы! Ты настоящий счастливчик.

– Да, наверное. Как это ужасно, когда нельзя держать животных. И даже кошки у вас не было?

– Наша кошка жила все время на улице и не позволяла с собой играть. Кстати, не знаешь, где Ходж?

Уильям задумался.

– Даже не знаю. Честно говоря, я сам очень волнуюсь. Мисс Джейлис была уверена, что с ним все будет в порядке. В сарае у него есть своя подстилка, а в двери проделана маленькая дверца. Перед тем как лечь в больницу, она договорилась с миссис Трапп, что та будет кормить его. И я обещал, что иногда буду приходить. Я видел, как миссис Трапп несколько раз оставляла ему еду, но он никогда к ней даже не притрагивался. Похоже, только мыши и птицы ели из его миски.

– Ты хочешь сказать, что не видел его с тех пор, как мисс Джейлис положили в больницу?

– Нет, кажется, в прошлую субботу я видел его на стене огорода, когда чинил там ограду. Я позвал его, но он прыгнул в другую сторону и исчез.

– Тогда он, наверное, еще где-то здесь. А в доме в тот день кто-то был?

– Не-е-ет. А, понимаю. Да, в тот день приходила миссис Трапп. Я зашел в дом вымыть руки и увидел, что вся кухня перевернута вверх дном, словно она там что-то искала. Но миссис Трапп сказала, что она начинает уборку и что скоро в дом приедет старая леди. Это она вас имела в виду?

– Да, для нее мой возраст был большим сюрпризом.

– Так она встретила вас здесь, когда вы приехали?

– Да. Когда я спросила ее о Ходже, она очень удивилась и сказала, что он, наверное, где-то поблизости. Но вообще она тогда очень спешила. Впрочем, если она оставляла ему еду, то… Ладно, спрошу ее в следующий раз.

Уильям вышел вслед за мной и следил, как я закрываю «кладовую» на ключ.

– Но как вы узнали о Ходже? – спросил он, когда мы шли вниз по лестнице.

– Тетя оставила мне письмо, в котором просила меня позаботиться о ее коте. Не волнуйся, Уильям. Коты так легко не пропадают. Мисс Джейлис тоже это знала. Она была уверена, что Ходж поживет где-то поблизости, пока… – я заколебалась, – пока я не приеду, а она знала, что я приеду очень скоро. Если ты видел его в прошлую субботу, значит он все еще здесь и скоро объявится.

Однако моя речь не успокоила мальчика. Уже стоя на площадке первого этажа, он пробормотал, прижимая к груди свою корзинку:

– А если кто-то захочет… захочет избавиться от него…

– Уильям, что ты говоришь?! Что за мысли? И потом, прежде всего для этого нужно было бы поймать его, а ты пробовал когда-нибудь поймать кота, который этого не хочет?

– А если его отравили или еще что-нибудь? – произнес он так тихо, что я едва расслышала.

Я глубоко вздохнула и решила не задавать мальчику прямого вопроса о том, кому же это нужно травить Ходжа, и сказала твердо:

– Отравить кота еще труднее, чем поймать. Собака может съесть отравленную еду, но кот – никогда. Знакомый ветеринар говорил мне, что это практически невозможно. Помяни мое слово, он скоро сам объявится.

– Как только узнает, что вы здесь живете! – неожиданно весело согласился Уильям. – Коты ведь такие умные, правда? А Ходж к тому же колдовской кот… – Взгляд мальчика упал на настенные часы. – Ой-ой-ой! Мне уже пора бежать! Огромное спасибо, мисс… Извините, забыл ваше имя.

– Рэмси. Но почему бы тебе не называть меня Джейлис?

– Я… да, спасибо. Мне пора бежать, но, пожалуйста, разрешите мне приходить сюда и, как обычно, помогать по саду?

– Конечно. Погоди минутку. Я забыла спросить про ключ от той части буфета, где яды.

– На дне горшка с травами у двери.

– А как пройти в мансарду? – Я почти кричала, потому что Уильям уже стоял в дверях.

– Через прихожую, из кухни.

– Из кухни? Но я не видела там двери.

– Из другой кухни, у черного входа. В углу. Дверь очень похожа на шкаф. До свидания! Я не забыл про велосипед!

– Ты, наверное, сын миссис Трапп?

– Ага. Меня зовут Джессами. Мама послала меня отнести вам пирог к ужину. Она сегодня пекла, поэтому решила испечь два пирога – один вам и другой, побольше, – мне, себе и бабушке. Это чтоб вы не беспокоились. У нас есть еще. И вот банка солений. Она сама делала.

Что-то в его широкой улыбке, в его непринужденной манере говорить указывало на то, что Джессами Трапп был парнем недалеким. Про таких в деревне обычно говорят «шариков не хватает» или, еще более образно, «пятнадцать шиллингов в одном фунте». Конечно, он не был похож на деревенского дурачка, но эпитета «простоватый» вполне заслуживал. Не переставая улыбаться своей замечательной, как у матери, улыбкой, Джессами спокойно продолжал:

– Это пока вы не купите продуктов, сказала мама. Она говорит, раз вы не проезжали мимо нас, значит еще не были в городе. Сегодня собираетесь?

– Нет. Сегодня я буду дома. Пожалуйста, скажи маме, что она меня избалует. Ей, право же, не стоит так беспокоиться обо мне. Передавай ей от меня большое спасибо. – Чтобы скрыть неловкость, я нагнулась и достала из сумки блюдо с пирогом и банку солений. – Сливовый, мой любимый! У вас растут сливы?

– Не, у нас нету. Это из вашего сада.

Я быстро взглянула на него, припомнив, что в саду Торнихолда на деревьях не было ни единого плода. Джессами безмятежно улыбался.

– Так вы нашли велосипед старой мисс?

– Да, он стоял в сарае. Но вот насоса на нем не оказалось. Ты не знаешь, где он может быть?

– Не-а. Я спрошу у мамы. – Он обернулся, оглядывая комнату. – Да разве его найдешь, когда здесь так много вещей?

– А у тебя самого есть велосипед?

– Есть, но я чаще хожу пешком. Здесь есть короткая дорога через лес. Хотите, покажу?

– Спасибо, в другой раз. Пожалуйста, поблагодари за меня свою мать и скажи, что завтра же я поеду в город за покупками. Ну, до свидания.

Я повернулась и пошла вверх по лестнице, ведущей в мансарду. Вопреки моим ожиданиям, Джессами Трапп последовал за мной.

– Неизвестно, что вы найдете там, наверху, мисс. Уже давненько никто туда не заглядывал.

Я остановилась, обдумывая, каким образом можно вежливо избавиться от его общества, но, так ничего и не придумав, пошла дальше. Джессами как тень следовал за мной.

Пыль на лестнице кое-где была стерта, словно кто-то недавно здесь уже поднимался. Первый пролет заканчивался небольшой площадкой, отсюда лестница уходила вперед, вглубь дома. На верхней площадке, ярко освещенная полуденным солнечным светом, бьющим через слуховое окно, находилась дверь. Дернув за ручку, я обнаружила, что она закрыта на ключ. Впрочем, ключ висел тут же – на гвозде у самой двери.

Ощущая, что Джессами буквально дышит мне в затылок, я открыла дверь и вошла в мансарду.

Мансарда оказалась одной длинной комнатой, которая шла по длине всего здания. Свет лился внутрь через три слуховых окна, которые я заметила из сада. Все было покрыто густым слоем пыли. Вдоль дальней стены, напротив окна, стояли два ряда высоких деревянных коробок, в некоторых лежал наклонный деревянный брусок, покрытый птичьим пометом. В других стояли корзинки с неким подобием гнезд внутри. Посреди комнаты на полу располагалась кормушка с крышкой и прорезями, через которые птицы могли доставать корм. Рядом с ней – поилка, такая же пыльная и пустая, как и кормушка. Ни воды, ни корма. Только пыль, грязь, перья, птичий помет.

Значит, мансарда не что иное, как старая пустая голубятня.

Не совсем пустая! Пока я осматривалась, с насеста слетел голубь и быстро засеменил по полу к кормушке.

– Так это ты охотишься за голубями? – спросила я немного погодя.

Сначала нужно было накормить его – я сразу заметила, что кот здорово оголодал. Я налила ему теплого молока, открыла банку кошачьих консервов, которые нашла при уборке в шкафу; засомневалась, сколько дать ему на первый раз, чтобы не навредить, положила половину и стала смотреть. Кот набросился на еду, не теряя, впрочем, достоинства. Доев, он потянулся, прыгнул в одно из «виндзорских» кресел у камина и стал умываться. Он умывался, пока я пила свой шерри, пока я мыла посуду после ужина, пока я ела яблоко, пока варила себе кофе. Лишь когда я допила свою чашку, он счел себя достаточно чистым и свернулся клубком, громко мурлыча и неотступно следя за мной своими огромными яркими глазами.

– Можешь не отвечать, – продолжала я. – Все равно это глупый вопрос. Если бы ты поймал голубя, ты бы съел его, правда? Да ты бы и не стал ловить их, да? Ведь ты – Ходж, не так ли?

Легкое движение головы, искорки в глазах подсказали мне, что я не ошиблась.

Я налила себе еще одну чашку кофе, села в кресло напротив и задумалась.

Ходж. Кот тети Джейлис, который исчез сразу после того, как она уехала из Торнихолда, и вернулся, когда приехала я и наконец осталась одна, без посетителей. Он-то, наверное, и произвел тот странный мягкий звук, так напугавший меня.

Только теперь я осознала, до какой степени была рада его видеть. Единственным поручением тети Джейлис было «присмотри за Ходжем, он будет скучать по мне», и то я не могла до сих пор выполнить должным образом. Кроме того, несмотря на свои мысли о преимуществах одиночества, такому обществу я всегда была рада.

Ходж, кот колдуньи.

Так его назвал Уильям. Когда тетя Джейлис уехала из Торнихолда, он исчез, предпочтя голодную жизнь, и вернулся, когда приехала я.

«Вы тоже колдунья?» – спросил Уильям.

Я засмеялась и поставила пустую чашку на стол.

– Ты как думаешь? – обратилась я к коту. – Мне кажется, что рано или поздно мы это узнаем. И, судя по всему, скорее рано. Ну ладно. Я иду спать. Ты где спишь? А? Конечно же, как я раньше не догадалась.

Как только я встала, кот тут же спрыгнул с кресла и зашагал вверх по лестнице, победно задрав хвост. Пока я переодевалась, он уже пристроился на кровати, около подушки.

Наверное, он не только проголодался, но и чертовски устал. Не успела моя голова коснуться подушки, как громкое мурлыканье резко прекратилось, и кот погрузился в глубокий сон.

После завтрака, перед тем как отправиться в Арнсайд, я тщательно закрыла на ключ обе двери.

Арнсайд оказался небольшим городком с несколькими магазинами и чересчур большой для такого прихода старинной церковью. Я быстро получила продовольственные карточки и зарегистрировалась в мясном и бакалейном магазинах. Потом направилась в банк, где познакомилась с чрезвычайно любезным управляющим по имени Торп. Он очень тепло отзывался о тете Джейлис, показал ее текущий счет и выразил желание помочь мне освоиться и решить возникшие проблемы. Я передала ему бумаги от «Мартин & Мартин», подписала все необходимые документы и спросила у мистера Торпа, можно ли установить в Торнихолде телефон. Тот сейчас же сделал необходимые звонки и сообщил, что, хотя провести отдельную телефонную линию сейчас очень сложно, телефон должны установить еще до начала зимы, так как Торнихолд расположен в стороне от другого жилья и какая-то связь с миром мне, конечно же, необходима. Что же касается мистера Ханнакера в Сейнт-Торне, то он знает его очень хорошо, и если я решу покупать машину у него, то буду в надежных руках.

И наконец, при упоминании об услугах миссис Трапп он позвонил в «Мартин & Мартин» и вышел, оставив меня одну в кабинете. «Мартин & Мартин» подтвердили, что наняли миссис Трапп для уборки и подготовки дома к моему приезду. Они сообщили ей, что мисс Рэмси приедет в сентябре, поскольку сами не знали точной даты. Все ли было в порядке и как я нашла свой новый дом? Я поблагодарила их, заверила, что мне все очень понравилось, потом поблагодарила мистера Торпа за помощь и вышла. Состояние моих дел так меня обрадовало, что я не удержалась и тут же купила своему дому первый подарок – пару салфеток и три метелочки для пыли.

Теперь можно было отправляться домой. Сначала около мили я ехала по шоссе, затем свернула влево и остаток пути ехала по извилистой немощеной дороге, поросшей с обеих сторон высокими деревьями и плющом. То здесь, то там вдоль дороги виднелись заброшенные каменоломни. Теперь они густо заросли ежевикой и терном. Даже издали было видно, что их колючие ветки сплошь покрыты спелыми ягодами. Я подумала об обобранных деревьях в моем саду и пустых банках для джема в сарае. Значит, на зиму у меня будет ежевичное варенье.

Из таких простых вещей и состоит счастье. Под тихое звяканье консервов в сумке на багажнике я весело крутила педали и незаметно оказалась у въезда в Торнихолд.

Подъехав к воротам, я увидела Агнес Трапп, которая развешивала на веревке выстиранные полотенца и клетчатые рубашки Джессами.

Поставив на землю пустой таз из-под белья, она приветливо помахала мне и пошла к дороге.

– Ездили в город?

– Да, просто замечательно съездила! Я ведь уже забыла, когда последний раз садилась на велосипед, но все равно не разучилась! Дорога прекрасная, такая тихая и спокойная. Даже на шоссе почти нет машин.

– По воскресеньям, когда приезжают фермеры, бывает не так спокойно. А сам Арнсайд вам понравился?

– Очень. Хотя я не особенно долго гуляла: хотелось побыстрее ехать домой. Церковь просто восхитительная. Настоящий собор. Наверное, музыка там звучит замечательно?

– Музыка? – Она явно удивилась. – Я плохо знаю музыку. А вы регулярно ходите в церковь?

Я засмеялась:

– Так уж меня воспитали.

Быстрый взгляд.

– Вы не похожи на вашу тетю.

– Да, тетя не была особо верующим человеком.

– М-да. – Агнес кивнула, словно я подтвердила ее догадки относительно моей тети. – Как вы справляетесь с хозяйством? Вид у вас немного уставший. Вы не выспались? Наверное, птицы в мансарде виноваты. Джессами вчера рассказал мне о них. Вам следовало бы отдать ему того голубя вместе с мертвым. У мисс Саксон на чердаке всегда было полно всяких птиц, все прилетали за кормом, который она им оставляла. Паразиты, вот кто они, по-моему, но ваша тетя была настоящая леди и всех их любила. Так это они не давали вам спать?

– Нет, в мансарде был всего один голубь, и я его даже не слышала.

– Отдали бы его Джессами и закрыли окно.

– Спасибо, я, может быть, так и сделаю. Но спалось мне замечательно, не беспокойтесь.

– Тогда все в порядке. Просто вы сегодня такая бледная… Это ничего, что я так говорю?

– Ну что вы, конечно же нет. – Слишком много вопросов для обычного обмена приветствиями. И я решила попробовать сама. – Впрочем, знаете, сегодня ночью мне действительно снился неприятный сон.

– Вот это плохо. Особенно когда вы одна дома. И о чем же?

Да, все эти вопросы неспроста.

– Не помню, – безразлично ответила я. – Кажется, что-то связанное с музыкой. Вы знаете, во сне все обычно так ярко и отчетливо, а когда просыпаешься – ничего не помнишь.

– Я подумала, может быть, это я приснилась вам в страшном сне? – весело рассмеялась Агнес, поглядывая на меня сбоку своими голубыми глазами.

– А знаете, – медленно проговорила я, – по-моему, вы действительно мне снились… Но это уже невежливо, да? Ах, кстати, вот о чем я хотела вас спросить: уже вторую ночь подряд я слышу собачий лай, вы не знаете, у кого это? Видите ли, этот лай такой необычный, и я просто хотела узнать… ну, одним словом, все ли там в порядке.

– Не знаю. Вы скоро привыкнете ко всем этим деревенским звукам. Я вот, например, ничего не слышала.

– Конечно. Ну что ж, я, пожалуй, пойду, миссис Трапп.

– Агнес, называйте меня Агнес.

– Хорошо, Агнес. Да, вы не знаете, когда можно будет собирать ежевику?

– При такой погоде через неделю. Она растет везде вдоль дороги, по которой вы приехали.

– Да, я заметила.

– Собрались варить джем?

– Да, если найду рецепт. У мисс Саксон осталось много сахара. Я бы больше хотела сварить варенье, а не джем, но боюсь, не помню, в какой пропорции что класть. А у вас, случайно, нет рецепта?

– Есть, но поищите лучше рецепты мисс Саксон. Ее ежевичный джем был лучшим во всей округе. Он, наверное, где-то среди ее книг. Она очень любила экспериментировать и, когда получалось, обязательно записывала рецепт. Так что поищите, и у вас будет варенье гораздо вкуснее моего.

– Правда? Тогда я поищу ее рецепты. А вам она его не давала?

– Ваша тетя никогда никому не давала свои рецепты. Но если вы их найдете и не будете против, то я бы сама хотела взглянуть на них. Когда я вытирала пыль на книжной полке на кухне, я просмотрела там все, но книги с рецептами там не было. Вина она тоже делала замечательные. Вы никогда не пробовали делать вино?

– Пока нет, но очень хотелось бы попробовать. Давайте я поищу эту книгу с рецептами, и мы попробуем вместе.

– С удовольствием. Вы и печете сами? – Ее взгляд остановился на сумке с продуктами, из которой виднелся пакет с мукой. – Отличный цыпленок. От Болтера? Видно, вы ему понравились – целых два яйца! Они сейчас на вес золота, давайте я найду для них коробку, а то вы их раздавите банками.

– Спасибо, не стоит. Я уже почти дома. А два яйца потому, что сегодня я выкупила двойную норму – за эту и прошлую неделю.

– Ну, – ответила Агнес, – вот поживете с мое… – И добавила со значением: – Не помню, чтобы у вашей тети переводились продукты.

– Похоже на то. Содержимое шкафов просто радует глаз. До свидания, Агнес. Сегодня отличный ветреный день. Утром я повесила сушиться белье, и теперь оно, наверное, уже высохло, и нужно его гладить.

Приехав домой, я откатила велосипед в сарай и замерла в удивлении – дверь дома была открыта, а на пороге стоял Уильям.

– Уильям! Как ты туда попал?

Он не обратил никакого внимания на мой вопрос. Его лицо так и сияло.

– Мисс Джейлис! Ходж вернулся!

– Вчера вечером. Уильям, как ты попал в дом? Ничего, я не против, если это ты, но мне все же не понятно. Утром я закрыла дверь на ключ, а черный ход закрыт изнутри на засов.

– В одном кухонном окне уже давно сломана задвижка. Мисс Джейлис это никогда не беспокоило. Я пришел, увидел на пороге Ходжа и решил, что он голоден, поэтому влез через окно и налил ему молока. Вы действительно не сердитесь?

– Нет, что ты.

– Вы сказали, он вернулся вчера вечером. Но где вы его нашли? Где он был?

– Он пришел сам, очень поздно, и выглядел ужасно голодным и испуганным. Уильям, ты знал, что мисс Саксон держала голубей?

– Конечно. В мансарде. Я даже помогал ей ухаживать за ними и кормить их. Перед тем как ее положили в больницу, кто-то пришел с большой корзиной и забрал их всех. Давайте-ка я помогу вам. Ух, какая тяжелая сумка. А, вы купили две банки кошачьих консервов, и рыбой пахнет. Я мог и не спрашивать, знаете ли вы, что Ходж вернулся. Похоже, только он здесь и собирается есть.

Я засмеялась и вошла в дом вслед за мальчиком.

– У меня есть целый цыпленок и два яйца. Пока голод мне не грозит, если, конечно, Ходж не поможет мне управиться со всем этим добром раньше времени.

– Это он может. Но яйца я вам принес. Папа велел отнести вам – поэтому я и пришел. Дюжина там, в корзинке, на столе.

– Как мило! Спасибо тебе большое, Уильям, и поблагодари за меня своего отца. Где вы живете?

– Недалеко, по дороге на Тидворт. Наш дом называется Боскобель. Раньше было просто – ферма Таггса, но отец сразу переименовал ее.

– Боскобель звучит красивее, чем ферма Таггса. Так твой отец фермер?

– Нет, это уже не ферма. Папа пишет.

– Что пишет?

– Книги. Я, правда, ни одной не читал. Вернее, не дочитал до конца. По мне, они немного скучноватые. Вообще-то, он довольно известный писатель. Его псевдоним Питер Воген. Не читали?

– Боюсь, что нет. Но имя я слышала. А теперь обязательно прочту. Он и сейчас пишет?

– Да, поэтому почти все время у него ужасное настроение, и я стараюсь поменьше бывать дома, – просто сказал Уильям. – В такое время лучше держаться от него подальше.

Я улыбнулась.

– И твоя мама тоже от него прячется?

– Она поступила еще лучше. Она оставила нас, – безразличным тоном ответил Уильям. – Давайте покормим Ходжа.

– Давай. Можешь дать ему рыбы, а я пока переоденусь.

Когда я вернулась, кот сидел под столом, опустив мордочку в миску с едой. Рядом на коленях сидел мальчик, сияя от счастья. Я невольно подумала о своем детстве, в котором было так много практичных мыслей и так мало настоящей заботы об одиноком впечатлительном ребенке. То, что Уильям проводил столько времени с тетей Джейлис, которая годилась ему в бабушки, а теперь со мной, больше не удивляло меня. Одинокий, погруженный в работу отец, долгие дни школьных каникул, что же ему еще делать? Значит, можно не беспокоиться о том, что мальчик проводит так много времени вне дома – его отец наверняка знает, куда он ушел, а я в скором времени сама нанесу визит в Боскобель и сама выясню, что думает отец о долгих отлучках Уильяма.

Мальчик поднял голову.

– О чем вы думаете? У вас грустное лицо.

– Да так, ни о чем, – ответила я, хоть это и было неправдой.

А думала я сразу о трех вещах. Во-первых, о том, что Агнес Трапп, которая, казалось бы, подмечала малейшие детали, никак не откомментировала покупку кошачьих консервов и пахучего влажного пакета с рыбьими обрезками, который отгораживал два драгоценных яйца от консервных банок.

Значит, ей было известно, что Ходж уже дома.

Она нарочно выспрашивала меня, как я спала ночью, и это неспроста.

И наконец, я думала о том, что в дом можно забраться через кухонное окно и открыть дверь изнутри. И Джессами мог сделать это так же легко, как и Уильям.

Это было невероятно, ужасно, но получалось, что теоретически Агнес и Джессами Трапп действительно побывали у меня в спальне прошлой ночью, оставив после себя пучок травы и листок! И если мой кошмар был отчасти явью, то можно допустить, что я действительно видела их лица, склонившиеся надо мной. А они, наверное, заметили тогда Ходжа, который тут же улизнул с подушки и лег у меня в ногах, когда они ушли.

Но зачем им все это? Впрочем, Уильям рассказывал, что Агнес «все вверх дном перевернула» на кухне, словно искала что-то. Очевидно, я приехала слишком рано, и она еще не успела найти эту вещь. Потом я отказалась от ее помощи по хозяйству и все время держала двери запертыми. Опять не сходится. Если бы она хотела обыскать дом, то логичней было бы подождать, пока я уеду на полдня в город, как сегодня, а не рисковать так, ведь я могла проснуться и застать ее за этим занятием. Конечно, можно было дать мне снотворное… Но когда и где? Странный звук на кухне, который я услышала на лестнице? Или, скорее, пирог к ужину? Положить что-нибудь подходящее в начинку… Стоп-стоп-стоп. Хватит. Что это я выдумываю о милой деревенской женщине, которая так прекрасно относится ко мне с первого момента нашей встречи и помогает во всем? Нет, Джили, брось выдумывать всякую ерунду. Торнихолд – замечательное место, рай, а не пристанище ведьм и колдунов, это твой дом, и ты его любишь.

– Уильям, – вдруг спросила я, – в котором часу ты пришел сюда?

– Около двух. Вы ушли незадолго до этого, потому что я встретил миссис Трапп, и она сказала, что видела, как вы ехали по дороге в город.

– Она была здесь?

Очевидно, что-то в моем голосе удивило Уильяма. Он внимательно посмотрел на меня.

– Да.

– А зачем она приходила?

– Не знаю. Она сказала только, странно, что вы выстирали простыни, на которых спали всего две ночи. И что они уже сухие, и их вместе с яйцами надо занести в дом. Тогда я сказал ей, что это невозможно, потому что вы заперли все двери и взяли с собой ключи, и что я собираюсь дожидаться вас в саду.

Я молчала.

– Видите ли, я впустил Ходжа, налил ему молока, а потом вышел за яйцами и увидел вдалеке миссис Трапп. Тогда я снова запер дверь и положил ключ в карман.

– Она решит, что я ей не доверяю, – неуверенно произнесла я.

– Мисс Джейлис тоже не доверяла ей. Она мне сама говорила.

– Уильям! – Мое викторианское воспитание не могло допустить, чтобы ребенок говорил так о взрослых. Но Уильям вел себя во многом совсем как взрослый, и даже лучше многих взрослых, которых я знала. Кроме того, не время было читать морали. – Ты сказал ей, что Ходж вернулся? Она его видела?

– Нет, он пошел наверх, как только допил молоко. А я ей не говорил, потому что она его ненавидит. И он ее тоже. Когда мисс Джейлис умерла, она хотела утопить его.

– Уильям, перестань!

– Но я сам слышал, как она это говорила!

– Кому?

– Джессами. Он парень ничего, но немножко глуповат и очень ее боится, поэтому делает все, что она говорит.

– Понятно. – Теперь все начинало проясняться. Страхи Уильяма стали казаться мне вполне обоснованными. – Так вот почему ты так беспокоился, когда Ходж исчез?

Мальчик кивнул.

– И миски с нетронутой пищей?

Второй кивок.

– Просто не хотел вас расстраивать.

– Ты знаешь, я думаю, еда была в порядке. Ты же не нашел потом вокруг миски мертвых птичек и грызунов?

Он улыбнулся:

– Нет.

Однако мне было не до смеха.

– А теперь послушай меня серьезно, Уильям. Может быть, это все и правда, но с соседями нужно жить в хороших отношениях, понимаешь? Миссис Трапп была очень добра ко мне, и я хочу, чтобы ты с ней не ссорился, несмотря на то что она тебе не нравится. Или, вернее, не нравится Ходжу. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Уильям Понятливейший. – Она и к нам с папой очень хорошо относится. Печет пироги и всякое такое. Она здорово готовит, но, когда приходит к нам, очень много разговаривает, а папа этого не выносит. Я вам говорил, даже я стараюсь поменьше бывать дома. Вы правы, это из-за Ходжа.

– Она, скорее всего, пошутила. Нельзя же просто так утопить взрослого кота, даже если бы ей и удалось поймать его. В конце концов, сейчас с ним все в порядке.

– С нами тоже, – сказал Уильям вполголоса, обращаясь к Ходжу, который теперь тщательно умывался. – Вы не против, если я теперь займусь прополкой?

Он остановился в дверях и повернулся ко мне.

– Кстати, ваш насос лежит на полке в сарае. Прилетел, не иначе.

Стояли ясные и теплые осенние дни. Иногда внезапный порыв ветра срывал листок-другой, и они, плавно кружась, ложились на зеленую траву. Листья каштанов стали густого ярко-желтого цвета, вишни окрасились в алый и шафрановый цвета. Зимородков еще не было. Клумбы пестрели астрами и хризантемами, их аромат разносился далеко в неподвижном воздухе. Как-то утром я обнаружила прямо за входной дверью осенний крокус.

Никогда в жизни я еще не работала физически так много и никогда еще не была так счастлива. Пришел багаж, и, прежде чем разместить его, я принялась за запланированную уборку всего дома. Целые дни напролет я терла, скребла, мыла и чистила все подряд – гостиную, прихожую, кабинет, столовую, лестницы и т. д. Однажды пришел Джессами Трапп со своей матерью и предложил почистить водосточные желоба. Агнес приходила раз или два сама, настойчиво предлагая свою помощь. Я решила, что она нуждается в деньгах, и попросила ее убрать в старой кухне, а потом – в мансарде. Наверное, чистка голубятни была для нее слишком сильным испытанием, потому что, после того как я ей заплатила, она больше не показывалась.

Постепенно дом засиял чистотой, чего, наверное, не случалось с ним уже долгие годы. Я расставила везде букеты из осенних цветов, которые тут же наполнили дом замечательным ароматом, и провела два или три дня, неторопливо расставляя свои вещи в новом доме. Картины я оставила напоследок – это всегда отнимает много времени. Вместе с багажом пришли мои цветочные этюды, которые мой отец считал достойными рамы. Они прекрасно сочетались со старыми картинами тети Джейлис – нежными акварелями. Казалось, вся энергия ее кипучей натуры ушла в работу в саду и сбор трав, поэтому в повседневной жизни тетя любила только мягкие и нежные тона.

Одна картина особенно заинтересовала меня. На черно-белом рисунке был изображен совершенно неузнаваемый Торнихолд – без плюща и других вьющихся растений, покрывавших теперь его стены; сад тоже выглядел необычно: коротко подстриженная трава на лужайках, по которым прихотливо извивались дорожки, а между дорожками – огромные цветочные клумбы. Колючая терновая изгородь в то время, наверное, едва доставала человеку до груди.

Но больше всего меня удивила монограмма художника в углу картины – Дж. С. Джейлис Саксон. Но она никогда не видела Торнихолд таким, каким он был здесь изображен. Ее еще тогда, должно быть, и на свете не было. Тогда кто же автор? Еще одна Джейлис? Это было бы забавно… Я долго не могла оторваться от картины – что-то в ней пробуждало во мне давно забытое ощущение. Мне захотелось рисовать. Не «стать художником» и выставлять огромные полотна в лондонских салонах, а просто запечатлеть красоту природы вокруг. Я решила начать завтра же. Буду рисовать. Набью немного руку и потом нарисую Торнихолд в том самом ракурсе, что и на старом рисунке – со стороны южного фасада. Пусть это станет первым свидетельством моей любви к Торнихолду.

А пока нужно начинать приводить в порядок сад. Частенько забегал Уильям и помогал мне. Вдвоем мы очистили от сорняков переднюю часть сада и приступили к уборке позади дома и в «огороде», где тетя выращивала целебные травы. К сожалению, весь урожай трав этого года был потерян – многое заросло сорняками, да и я понятия не имела, как сушить и использовать растения. Фруктов в саду тоже не было (если их собрали Траппы, то я их не винила), однако оставалось очень много спелой ежевики. Я вытащила из сарая все банки для варенья, вымыла и приготовила для сбора своего первого урожая в Торнихолде. Если бы мне еще удалось найти знаменитые тетины рецепты! Может, тогда я бы лучше использовала то, что растет в саду.

Однако поиски ничего не дали. Записи тети Джейлис как в воду канули, зато я обнаружила книгу старинных рецептов Уилтшира, собранных местным женским институтом. При одном взгляде на эти рецепты у меня слюнки потекли. Может, конечно, тетины были и лучше, но мне для начала хватит и этих.

И вот в один прекрасный день я отправилась за ежевикой.

За день до этого Уильям рассказал мне, куда ехать. Сначала через боковую калитку по лесной тропинке («она немного заросла, но вы проедете») до старой каменоломни, которая вся заросла ежевикой. Место это очень солнечное, и ежевика наверняка уже поспела.

Наутро я привязала к багажнику корзинку и отправилась в путь. Ехать по лесной тропинке оказалось не так просто, зато короче на три или четыре мили. По-летнему жаркое солнце затопило лощину, где находилась каменоломня. Ветра здесь не было, и воздух стоял неподвижно. При моем приближении кролики разбегались по сторонам и прятались за камнями. Посередине в каменистом углублении стояла вода, словно в искусственном пруду. Вся земля вокруг была истоптана овцами. Они и сейчас бродили где-то неподалеку – их печальное блеяние эхом отзывалось от каменистых стен. Рядом в кустах им вторила малиновка. Между огромными валунами все еще цвел дикий тимьян, свешивались изящные головки колокольчиков.

Уильям не ошибся. Все кусты были покрыты сочными спелыми ягодами. Я отвязала корзинку и принялась за работу.

Я уже набрала почти полную корзину, когда вдруг обнаружила, что одна овца продолжает блеять совсем рядом, хотя все стадо уже ушло. Движимая любопытством, я пошла на этот жалобный зов к пруду. Никого. Только жук-плавунец сновал по воде, ловя каких-то мелких насекомых, изобиловавших в теплой воде. Малиновка вспорхнула и опустилась в кустах чуть поодаль. Жалобное блеяние доносилось откуда-то из глубины ежевичных зарослей.

Мне показалось, что теперь в нем звучал страх. Я поставила корзинку на камень и решительно направилась в кусты ежевики.

Овца запуталась в колючках, словно библейский баран Авраама. Наверное, когда она пыталась пройти сквозь заросли, колючие ветки застряли в густой шерсти. Испуганная овца шарахнулась в сторону, назад – и застряла окончательно.

Теперь она стояла неподвижно и время от времени издавала жалобный крик, который я и услышала с другой стороны каменоломни.

Я осторожно приблизилась к пленнице и постаралась освободить ее.

Это была нелегкая работа. Ни перчаток, ни ножа у меня не было, а для такого дела требовались ватные рукавицы и секатор. Как только мне удавалось вырвать одну колючую ветку из овечьей шерсти и я принималась за другую, первая тут же опять впивалась в несчастную овцу. Через несколько минут мои руки до локтя были покрыты глубокими царапинами и порезами, из которых сочилась кровь. Я решила сделать перерыв и поискать подходящий инструмент – наверняка где-то поблизости можно найти разбитую бутылку или пустую консервную банку, брошенную нерадивым туристом. И действительно, почти сразу я наткнулась на кострище, около которого валялись осколки бутылки из-под виски. Теперь дело пошло на лад. Через четверть часа овца уже могла двигаться, и я стала опасаться, что с перепугу глупое животное снова дернется и еще больше запутается в колючках.

– Эй, что это вы там делаете? – раздался сзади удивленный голос.

Я вскочила с колен и повернулась. Ко мне шел мужчина средних лет, загорелый, с яркими серыми глазами под черными бровями. Темную копну волос уже тронула седина. И хотя одет он был очень просто, голос его свидетельствовал об образованности. На плече незнакомца висел бинокль, в руках он держал посох. Мягкая густая трава у пруда приглушала его шаги, поэтому я не услышала, как он подошел.

Должно быть, пастух или фермер. Я обрадовалась и уже открыла было рот, чтобы объяснить, в чем дело, как незнакомец снова заговорил:

– Черт побери, что вы делаете с овцой?!

Я в удивлении уставилась на него. Я-то думала, что, увидев меня за таким благородным занятием, пастух тут же кинется на помощь, а вместо этого он разговаривает со мной таким тоном!

– А на что, черт возьми, это похоже? – так же воинственно ответила я, но, проследив за его взглядом, все поняла.

Кровь густо стекала с моих рук на овечью шерсть. В правой руке я держала жестокое и гнусное оружие – горлышко бутылки.

– Это моя кровь, – обескураженно произнесла я. – Вы что, подумали, что я готовлю себе шашлык?

– О господи! – воскликнул он. – Извините, но когда вот так видишь человека с горлышком бутылки в руках и кровь вокруг… Простите меня, пожалуйста. Вы сильно порезались?

– Нет, не очень. Это все колючки. Овца так сильно запуталась в кустах, что пришлось резать стеклом ветки. Боюсь только, что она снова бросится в кусты и запутается еще больше, а я уже и так поцарапалась до крови. Вы не поможете?

– Конечно. Отойдите-ка, дайте мне.

Он вытащил из кармана большой складной нож и стал обрезать наиболее колючие ветки. Остальные он отвел в сторону посохом, потом протянул посох мне.

– Подержите эти ветки, пожалуйста, а я пока попробую ее вытащить. Если я сразу обрежу все ветки, она, наверное, снова бросится в гущу зарослей.

Пока я держала ветки, незнакомец осторожно обхватил овцу руками и сильно дернул на себя. Она вылетела из ежевики и испуганно забилась, норовя кинуться назад, в спасительные кусты. Однако ему удалось развернуть ее в другую сторону и слегка подтолкнуть по направлению к пруду. Громко блея, овца помчалась между камнями, туда, куда ушло до нее все стадо. Не считая слегка потрепанной и покрытой кровавыми разводами шкуры, она ничем не отличалась от остальных.

– Спасибо, – сказала я.

– Вам спасибо, – возразил пастух. – Если бы не вы, она бы умерла здесь.

– Вы бы сами ее нашли.

– Может быть, и так, а может, и нет – я забрел сюда совершенно случайно.

– И слава богу, что зашли. Если бы даже я смогла освободить овцу, я бы никогда не смогла удержать ее – ведь они такие сильные, правда? Вот ваш посох.

Он взял посох и внимательно посмотрел на мои руки.

– Теперь давайте займемся вашими порезами. Сильно болит?

Я вытянула руки перед собой.

– Пустяки, царапины скоро заживут. Крови было много, поэтому ранки чистые. Как вы думаете, можно промыть их этой водой?

Я опустилась на колени и смыла засохшую кровь. Незнакомец молча стоял рядом, а когда я закончила, протянул мне чистый носовой платок. Я поблагодарила его, сказав, что у меня есть свой, но, как на грех, выяснилось, что я забыла его дома.

– Берите же, – настойчиво повторил он. – Потом вернете. Я ведь живу здесь неподалеку, за холмом. Пойдемте сейчас ко мне, продезинфицируем порезы и наложим пластырь. Да и чашечка чая вам не помешает, не так ли?

– Ну… – нерешительно начала я.

– Вы уже собрали ежевику?

– Почти. В любом случае я смогу прийти сюда когда-нибудь потом. – Я еще раз взглянула на свои руки. – И, кроме того, я не смогу сейчас собирать ягоды. Кстати, это ваша земля? Я нарушила границы частной собственности?

– Нет, что вы. Эта земля не принадлежит никому. Каменоломни всегда были общественным достоянием. Раньше, наверное, здесь останавливались цыгане. Давайте я понесу вашу корзинку. О, да у вас тут и велосипед!

– Я думаю, его можно оставить здесь. Заберу на обратном пути.

– Давайте лучше не будем рисковать. Я его покачу. Мы пойдем вот этой дорогой. Здесь довольно крутой подъем, но зато этот путь самый короткий.

Толкая перед собой велосипед, незнакомец стал взбираться по тропе, которой до этого воспользовались овцы. Я последовала за ним. С вершины каменистого холма открывался вид на длинный серый дом, окруженный березовой рощицей. Недалеко от дома располагались все фермерские служебные постройки – сараи, стойла и так далее. В кронах деревьев громко кричали птицы, возле ворот собирался приходивший с пастбищ скот. Широкая проселочная дорога шла мимо фермы и терялась из вида за дворовыми постройками.

– Видите эту дорогу? – обратился ко мне мой спутник. – Прямо за тем холмом она соединяется с той, по которой вы приехали. Вы живете неподалеку, не так ли? В отпуске? Иначе мы бы давно уже встретились, и я бы этого не забыл.

Это был комплимент, и я рассмеялась.

– Еще и месяца не прошло с тех пор, как я здесь живу, но думаю, что вы знаете всю мою подноготную.

– Не понимаю.

Я кивнула в сторону фермы. В воротах показалась маленькая фигурка и бросилась нам навстречу.

– Папа! Мисс Джейлис!

– Это Уильям рассказал мне, где собирать ежевику, – объяснила я.

Отец Уильяма подхватил мальчика и усадил на мой велосипед. Затем обернулся ко мне.

– Значит, вы наша новая колдунья? – улыбнулся он.

– Ну вот еще, – засмеялась я в ответ. – Меня зовут Джейлис Рэмси, но все почему-то приписывают мне тетину славу. Вот и Уильям тоже с этого начал. Он и вам эти сказки рассказывает?

– Постоянно. Он любит сказки даже больше, чем я. По идее, это я занимаюсь исследованием уилтширских легенд и сказаний, ведь мне платят за это деньги, но пока Уильям преуспел в этом гораздо больше моего. Вообще он молодчина – успел даже заочно нас представить. Как поживаете, мисс Рэмси? Я – Кристофер Драйден.

Подойдя к воротам, он ссадил сына с велосипеда и подтолкнул к дому.

– Ну-ка, малыш, беги скорее вперед и ставь чайник.

– Как вам нравится Торнихолд? – обратился он ко мне.

– Я по-настоящему люблю это место.

Мистер Драйден прислонил велосипед к стене.

– Вам там не очень одиноко?

– Нет, что вы. Агнес и Джессами Трапп часто навещают меня, да и Уильям тоже. Кстати, я собиралась сама прийти к вам познакомиться и узнать, не против ли вы, чтобы Уильям надолго уходил из дома. Да, и поблагодарить за яйца, которые вы передали. Огромное вам спасибо.

– Право, не стоит. Яйца и молоко на ферме не проблема. А мы все еще часть большой фермы, и семейство Йеланд очень хорошо к нам относится.

– Так что же насчет Уильяма? Мне очень нравится, что он приходит ко мне, да и, честно говоря, он делает большую часть работы в саду, но, может быть, он нужен вам дома?

– Ничего подобного. Я почти все время занят своей книгой и боюсь, что уделяю ему слишком мало внимания. Мальчик любит Торнихолд и очень скучает по вашей тете.

– Мне тоже так кажется. Тогда все в порядке, не правда ли? За исключением того, что бедному Уильяму приходится много работать, приходя в гости!

– Ему это нравится. И спасибо большое за то, что вы ему это позволяете. Знаете, когда я погружен в свою книгу, я ничего и никого не замечаю вокруг. Я пытался спланировать работу так, чтобы быть свободным, когда у Уильяма каникулы, но так никогда не получается. Все лето я пишу и совсем не занимаюсь сыном. Ну что ж, пожалуйте в дом! Прошу сюда – здесь ванная, вымойте руки чистой водой. Уильям, слетай наверх, принеси из аптечки бинты и пластырь, хорошо? Вот, а когда мы обработаем ваши порезы, тут и чайник подоспеет.

Уильям мгновенно вернулся, держа в руках бинт и пластырь, а затем исчез куда-то по своим делам. Я залепила царапины и вошла на кухню, где меня уже ждал гостеприимный хозяин. Фермерская кухня очень отличалась от моей – длинная, с низким потолком и огромным камином в дальнем конце комнаты. Впрочем, готовили здесь на электрической плите, что стояла неподалеку. Два окна выходили на зеленые пастбища и холмы. Оба подоконника были завалены папками и бумагами, в расположении которых при ближайшем рассмотрении можно было обнаружить некое подобие системы. Посередине комнаты стоял чисто выскобленный стол, с одной стороны которого помещались гора вымытой посуды, солонка, масленка и полбутылки красного вина. Вся кухня имела опрятный рабочий вид – кухня человека, занятого работой, но успевающего следить за собой.

На свободном конце стола стояли чайник и две кружки. Хозяин заварил чай и поставил передо мной круглую коробку с печеньем.

– Садитесь, пожалуйста. Молоко? Сахар?

– Только молоко. Спасибо. – Я еще раз обвела глазами комнату. – Что замечательно в таких вот старых фермерских домах, так это кухня. Самое просторное и солнечное помещение во всем доме. Вы топите камин?

– Почти каждый вечер, когда на улице не очень жарко. Уильям делает здесь уроки. Что касается меня, то я работаю в своем «кабинете» – это небольшая комнатка, темная, как могила, с окном, выходящим на стену свинарника.

– Из всех комнат вы выбрали эту? – поразилась я.

– Она больше всего подходит для работы. Вы никогда ничего не напишете, сидя перед окном, из которого открывается чудесный вид. Будете целый день смотреть на птиц и думать, чем бы вы могли заняться на улице. А так ничего другого не остается – и вы работаете.

– Вы шутите?

– Ничуть. Тяжелую работу нельзя сделать, постоянно отвлекаясь. Устал – отправился на короткую прогулку, проветрился.

– Как Баньян, который писал в тюрьме, да? Только вот у него не было возможности «проветриваться».

– Я думаю, его выпускали на прогулку время от времени, но он получил целых двенадцать лет, поэтому у него оставалось время и для работы.

– Для такого образа жизни подойдет любая тюрьма, так что вам повезло, – засмеялась я.

– Знаю, знаю. Поэтому я так рад, что Уильям часто бывает у вас. Ваша тетя была очень добра к нему, и ее смерть стала для него настоящим ударом. Она прекрасно ладила с детьми.

– Да, прекрасно.

– Тогда можете представить себе мое удовольствие, когда Уильям вернулся из Торнихолда и рассказал, что познакомился с вами и что вы – просто потрясающая. Я цитирую.

– К тому же колдунья, не забывайте.

– Конечно! Я наслышан о том, как ваше прикосновение исцеляет больных хорьков.

– Мы просто дали ему пилюлю, приготовленную тетей. Уильям показал мне, где они лежат, и дал необходимые инструкции. Кстати, как вы справились с оставшимся лекарством?

– Замечательно. Хорек всего один раз прокусил толстую автомобильную крагу, когда я держал его. Уильям сравнивает ваши и мои способности лечить животных и, надо сказать, отнюдь не в мою пользу.

Я засмеялась.

– Похоже, Шелковый совсем выздоровел. А моя тетя часто занималась, мм… э-э… медициной?

– Да, конечно. С тех пор как мы здесь поселились, мы только и слышали, как люди называли ее местной целительницей. Вы вообще хорошо знаете эту часть Англии?

– Совершенно не знаю. Раньше я жила на севере страны, а здесь очутилась только потому, что тетя оставила мне в наследство Торнихолд.

– Видите ли, Уилтшир до сих пор живет старинными преданиями и поверьями. Вы, наверное, знаете, что ваша тетя всерьез занималась ботаникой и гомеопатией, выращивала у себя в саду целебные растения и поставляла их большой фирме в Лондоне. Однако, кроме этого, она всегда старалась помочь местным жителям, когда те просили. Поэтому ей довольно часто приходилось лечить животных окрестных фермеров. Все это очень хорошо подходило к репутации Торнихолда, и вашу тетю считали колдуньей. Доброй, конечно. Вы знаете, что Торнихолд издавна считается обителью колдуний?

– Правда? В нем действительно есть что-то притягательное, но дом колдуний? Я всегда представляла его такой маленькой темной избушкой без окон, с покосившейся грязной крышей и трубой, из которой валит черный дым… А Торнихолд – прекрасное респектабельное поместье восемнадцатого века.

– Это так и есть. Но в середине девятнадцатого века туда переехала молодая вдова из главной усадьбы и занялась магией. Она прожила там семьдесят лет и умерла, когда ей было девяносто два. После этого Торнихолд унаследовал ее репутацию.

– Боже мой! Но, я надеюсь, она занималась там не черной магией?

– Нет, что вы. Бедная девушка была очень религиозна и занялась магией, только чтобы уберечься от влияния своего мужа – председателя местного клуба сатанистов. Леди Сибил Сентлоу решила защитить себя и свой дом от происков дьявола. Она переехала в Торнихолд к управляющему, который женился на ее няне, и осталась жить у них. Сквайр Сентлоу неоднократно пытался вернуть ее домой, но, к счастью, скоро умер, и она стала жить спокойно.

– Ей повезло. Но вы ведь сказали, что она занималась белой магией?

– Она не имела к его смерти ни малейшего отношения. В местной хронике говорится, что «праздная и порочная жизнь привела его к раннему концу». Я думаю, это правда. Ему тогда было немногим более тридцати. Поместье перешло к племяннику, который если и заезжал иногда проведать тетку, то останавливался исключительно в Торнихолде. Главная усадьба сгорела в году, я думаю, тысяча девятьсот двенадцатом, а последний мужчина в роду погиб в сражении при Сомме. Поэтому старая леди Сибил – к тому времени уже просто Джуди Сентлоу – осталась в Торнихолде, продолжая охранять себя от дьявольских козней. Она умерла в тысяча девятьсот двадцатом году. Что такое?

– Нет-нет. Я подумала – ее инициалы «С» и «Г», не так ли? Они также могут быть и инициалами моей тети. Недавно я нашла старинный рисунок, на котором изображен Торнихолд, и не знала, кто мог его нарисовать.

– Может быть, и леди Сибил. Тогда все молодые девушки баловались рисованием. Почему вы улыбаетесь?

– Я тоже училась рисовать. В школе. И как раз сегодня решила, что, когда закончу приводить в порядок сад, обязательно снова займусь рисованием и нарисую Торнихолд.

– Вот это настоящая преемственность!

– Только не говорите мне, что тетя Джейлис тоже рисовала!

– Нет, все свободное время ваша тетя посвящала саду и растениям. Они ведь и привели ее в Торнихолд, когда она впервые приехала в Уэстермейнский лес собирать травы. В Торнихолде тогда жила престарелая чета, которая была не прочь переехать, а ваша тетя полюбила поместье с первого взгляда.

– Да, я припоминаю, она рассказывала мне об этом. Нет, спасибо. – Последняя фраза относилась к печенью, которое он мне настойчиво предлагал. – Еще чаю, если можно. Да-да, как раз. Спасибо. Вы говорили что-то о защите от происков дьявола?

– А вы никогда не обращали внимания на планировку Торнихолда? Сада, я имею в виду?

– Планировку? Огород и посадки лекарственных растений отделены от сада стеной, но что еще?

– Сад защищен от колдовства и черной магии. В западной части поместья растут можжевельник и тис, все поместье огорожено живой изгородью из ясеней, рябины и «святого» терна из Гластонбери. Старые деревья тоже были посажены с этой же целью. Ваша тетя много рассказывала мне об этом. Ее очень заинтересовала эта история, и она сделала все, чтобы оставить Торнихолд в первозданном виде.

– Клевер, зверобой и анчар лишают ведьму всех злых чар, – проговорила я.

– Откуда это?

– Надпись на горшке с сушеными растениями в «кладовой» моей тети. Значит, она охраняла дом от злых сил даже изнутри.

– Неужели? Впрочем, неудивительно. Она ничего вам об этом не рассказывала, не так ли?

– Историю Торнихолда? Нет, никогда. Она говорила только, что этот дом как будто создан для нее, и она его полностью принимает. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Вообще-то, я с ней очень мало виделась. Она навестила меня три или четыре раза, когда я была еще ребенком. В детстве мне часто бывало одиноко и грустно, и тетя всякий раз появлялась, когда я больше всего в ней нуждалась. Поэтому я привыкла считать ее феей, доброй волшебницей. Мы ходили гулять – она показывала мне разные цветы и травы, рассказывала о животных и птицах. Однажды я спросила, не колдунья ли она, но тетя только рассмеялась. Мне всегда казалось, что она окружена каким-то магическим, волшебным ореолом.

«И теперь я понимаю отчего», – подумала я, но вслух говорить не стала.

– А где вы тогда жили? – спросил Кристофер Драйден.

– Мой отец был викарием в шахтерском поселке на северо-востоке. Ужасное место, голое и мрачное. Потом меня отправили в школу в Озерном крае, там было просто замечательно. После я проучилась год в университете Дарема, пока не умерла моя мать. Там я тоже совершенно не была на природе – денег не хватало на поездки в деревню, да и занималась я много. Потом умерла мама, и мне пришлось вернуться домой и ухаживать за отцом, так что несколько лет я вообще ничего, кроме угольных карьеров и кладбища, не видела. Теперь вы понимаете, почему Торнихолд кажется мне раем. Может быть, когда-нибудь мне и надоест одиночество и я заскучаю по обществу, но пока для полного счастья мне хватает вставать с птицами и ложиться, когда все в лесу замолкает. – Я поставила пустую кружку на стол. Боюсь, моя рука немного дрожала. – Извините. Вы слишком хороший слушатель, а когда долго живешь один, забываешь о правилах приличия и становишься болтливым. Так, значит, вы просто прогуливались у той каменоломни? А я решила, что вы пастух.

– Да, я совершал ежедневный моцион.

– Простите, значит, я отвлекаю вас от работы? В любом случае мне уже пора идти. Спасибо большое за чай.

– Так скоро? Посидите еще. Уверяю вас, сейчас я все равно не могу ничего писать – дошел до какого-то ступора в сюжете. Теперь я могу оторваться от лицезрения свинарника, гулять, разговаривать. Вся работа совершается в подсознании. Посидите же еще.

Он говорил очень убедительно, но веселые искорки в его глазах приводили меня в страшное смущение.

Я неуверенно начала:

– Спасибо, вы очень добры, но мне действительно пора. Надо сварить ежевичное желе, я не могу оставлять ягоды до завтра. А Ходж – это кот – голоден и ждет ужина. Уходя, я закрыла дверь, и теперь он не может попасть внутрь.

– А зачем вы закрываете дверь в такой глуши? По-моему, здесь никто этого не делает.

– Я знаю, но… Наверное, это еще по старой привычке.

Он быстро взглянул на меня:

– У вас были неприятности?

– Нет-нет, ничего подобного. Только… вы знаете миссис Трапп? Из дома привратника?

Что-то слегка изменилось в его лице. Словно рябь пробежала по поверхности воды.

– Знаю.

– Моя тетя иногда нанимала ее для помощи по дому, поэтому поверенные попросили ее подготовить дом к моему приезду, и она… Одним словом, она знает мой дом гораздо лучше меня.

– И думает, что может уходить и приходить, когда ей заблагорассудится?

– Да. Но в деревне все так делают, правда? Входят без стука и все такое?

– Ну, до некоторой степени. Она и сюда приходила довольно часто, помогала, угощала нас своей стряпней, но я не могу работать, когда меня все время отвлекают, поэтому пришлось сказать ей об этом.

Я вспомнила о страхах Уильяма и о том, что он мне рассказал. Наконец решилась:

– Как вы к ней относитесь?

Кажется, в его взгляде скользнуло смущение.

– Как отношусь? Не знаю. Она всегда очень добра и…

– Но вы ей доверяете?

– О, конечно. Вы наслушались Уильяма, и у вас тоже разыгралось воображение. По правде говоря, каждый раз она приносит с собой разнообразные угощения, а повар она замечательный. Однако, знаете ли, сплетни, слухи…

– Сплетни?

Он нерешительно замолчал, потом улыбнулся.

– Ну, раз вы тут живете, вы еще не раз услышите эти рассказы от других. Дело в том, что наша милая Агнес пользуется той же репутацией, что и ваша тетя, то есть слывет здесь целительницей или, если угодно, колдуньей. Мне кажется, ей очень хочется, чтобы все именно так и думали. Поговаривают, что она дала своей матери лекарство, которое отшибло у старушки последние мозги. Я-то считаю, что все это выдумки, и Агнес – абсолютно безвредное существо. Впрочем, никто ее не винит – старуха была кошмаром для всей округи, а теперь стала тихая, как котенок. Качается в своем кресле у окна, улыбается и что-то напевает.

– Мне кажется, я ее видела. За шторой в домике, что стоит справа от ворот.

– Да, она живет там. Я думаю, миссис Трапп дает ей какой-то сильный транквилизатор и слегка превышает дозу. Впрочем, старушка жива и вполне счастлива, а у Агнес и Джессами жизнь стала полегче. – Он посмотрел на меня и засмеялся. – Теперь вы понимаете, почему я так опасаюсь всех ее пирогов и прочих лакомств?

– Д-да. Но от вас-то что ей нужно?

– Понятия не имею. До тех пор пока я не услышал эту историю, я ел все и чувствовал себя прекрасно. Я просил ее не приходить без предупреждения, потому что не могу работать, когда меня отвлекают, а она приходила всегда то с пирогом, то с печеньем…

– Помадки, – отозвался Уильям с порога, – и домашние булочки. Потрясающие булочки. Папа все равно не ест сладкого, поэтому все достается мне. Хотите взглянуть на Шелкового?

– С ним все в порядке?

– Как будто и не болел никогда.

– Тогда, если ты не против, я взгляну на него в другой раз? – Я поднялась со стула. – Мне действительно пора. Спасибо еще раз за чай и за первую помощь.

– Были рады помочь. – Хозяин тоже поднялся со стула. – Уильям, возьми корзинку мисс Рэмси и привяжи к багажнику ее велосипеда.

А когда мальчик выбежал во двор, серьезно добавил:

– Пожалуйста, не думайте ничего плохого о миссис Трапп. Она очень уважала вашу тетю и вам не желает ничего дурного, я уверен. Возвращаясь к вашему вопросу: да, она честный человек. Ваша тетя оставила подробное завещание со списком имущества?

– Да. Но я никогда не проверяла его. Вы думаете, это необходимо?

– Для вашего же спокойствия. Вот увидите – ничего не пропало. Может быть, наша Агнес и не бог весть какая колдунья и целительница, но человек она честный. Послушайте, неужели вам и вправду пора? Я надеюсь, что скоро вы опять нас навестите. Приходите в любое время, мы с Уильямом всегда будем рады вас видеть. А теперь, раз вы все-таки решили уходить, мы вас проводим и покажем дорогу домой.

Конечно же, это была любовь с первого взгляда.

Я говорю «конечно же», потому что (позже я убедилась, насколько была права) ни одна более или менее впечатлительная женщина не могла попасть в его поле и не чувствовать то необъяснимое и необыкновенное притяжение, которое иногда отталкивает в некоторых людях, если его слишком много. Это не сексуальность, о которой можно сказать то же самое. Это свойство я назвала бы скорее личным магнетизмом, приправленным комбинацией вышеупомянутых качеств. Он был одним из тех сильных характеров, которые рождаются – на радость себе или чаще на горе, – чтобы быть магнитом, яркой звездой. Произведения литературы полны «роковых женщин», но ведь есть и «роковые мужчины» – хотя это куда более редкие птицы. И горе впечатлительной одинокой молодой особе женского пола, встретившейся с ним!

А когда он к тому же приглашает ее в свой дом, когда его сын часто гостит у нее, когда этот мужчина предлагает ей приходить в любое время, когда она хочет…

Бедная старая дева Джейлис Рэмси! Я ехала домой в мягких осенних сумерках, машинально крутя педали, не замечая неровностей ухабистой лесной дороги, и мои мысли витали где-то высоко в облаках.

Вдруг велосипед вильнул – я попала передним колесом в глубокий ручей с грязной бурой водой, окатившей меня до колен, и выругалась.

После этого я уже смотрела на дорогу перед собой и преодолела следующую рытвину более успешно. Понемногу я стала приходить в себя: значит, я готова сама броситься ему на шею, в его постель, может быть? Но ведь он женат, у него есть десятилетний сын. Он – известный писатель, снявший уединенный фермерский домик только потому, что захотел остаться в одиночестве и спокойно поработать. А со мной он был так вежлив, потому что сначала не понял, что я делаю с той бедной глупой овцой, и нагрубил мне. Да и что такого особенного в его вежливости? Конечно, он благодарен за то, что Уильям так много времени проводит у меня и оставляет отца в покое. У него сын, он женат. Даже если жена бросила его. (Когда? Надо будет спросить Уильяма.) Все равно – женат. А в моих выученных с детства христианских правилах поведения не было места подобным отношениям. Так что мой магнит, моя звезда была абсолютна недосягаема даже для такой опытной колдуньи-летуньи, как я.

Волосы у него густые и темные, но кое-где уже проглядывает седина. Сколько же ему лет? Около сорока? Тридцать шесть? Тридцать семь? Наверное, он есть в справочнике «Кто есть кто». Пойду в местную библиотеку, посмотрю, а заодно возьму почитать его книги. Он дюйма на два выше меня – как раз, – но немного сутулится, возможно, от долгого сидения за столом. Он любит одиночество и жизнь в деревне. Ему достаточно маленького неуютного фермерского жилища. Он такой же одиночка, как я, насколько же лучше ему было бы перебраться в Торнихолд и жить там вместе со мной…

Но он женат. Женат. Даже если в «Кто есть кто» говорится, что он разведен, где надежда, что он взглянет на тебя еще хоть раз, Джейлис Рэмси? Ну-ка, вернись с небес на землю. Может, ты избрана в общество ведьм Уилтшира, но никаких колдовских чар не хватит, чтобы заполучить и удержать такого мужчину, как Кристофер Драйден.

Белая калитка стояла открытая. Я проехала мимо «первой линии защиты» из рябины и бузины, пересекла «бастион» из терновника и остановилась у сарая. Ходж ждал меня на подоконнике у черного входа. Увидев меня, он поднялся, лениво вытянул вперед лапы, выгнул спинку и сладко зевнул во весь рот.

– Меня кто-нибудь спрашивал? – осведомилась я и получила ответ в той же ленивой и неторопливой манере.

Открыв дверь, я прошла мимо кота внутрь. Он последовал за мной, громко мурлыча. Я быстро покормила его, помылась, сменила пластыри на царапинах и принялась за ежевику.

Уже когда стемнело и ягоды стояли на медленном огне, в дверь постучали. Не успела я подойти к выходу, как она открылась сама. Можно было, не задумываясь, сказать, кто пришел.

– Вот вы и дома, – улыбнулась Агнес Трапп.

– Да. Входите, пожалуйста. Как поживаете?

– Спасибо, хорошо. – Она вошла, принюхиваясь. – Ежевика. Вы варите желе?

– Да, я обожаю ежевику.

– Боже, вы так исцарапались!

– Боюсь, что да.

Я помешала желе. Агнес уселась за стол.

– А кто рассказал вам про старую каменоломню?

– Уильям. Но как вы узнали, что я была именно там?!

Она проигнорировала мой вопрос, заметив только:

– Ах да. Они ведь живут совсем недалеко оттуда, сразу за холмом. Вы знали об этом?

– До сегодняшнего дня и не подозревала. Отец Уильяма встретил меня во время прогулки, и мы разговорились. Уильям, оказывается, уже рассказывал ему обо мне. А так как я действительно сильно порезалась, он пригласил меня к себе – промыть и перевязать раны.

Молчание. Я снова помешала ягоды.

– Уединенное место, не правда ли? – продолжала я. – Даже для писателя. Я имею в виду, кто же присматривает за домом и ведет хозяйство?

– Я помогаю ему время от времени, хотя идти туда довольно далеко. Два раза в неделю у него убирает Бэсси Йеланд – жена фермера из Блэк-Кокса. Она говорит, что еще ни разу не видела его – он все время запирается у себя в кабинете. Странный народ эти писатели, правда? Так он вас приглашал?

– Да. По-моему, у него небольшой творческий кризис – сюжет книги зашел в тупик. Вы знали его жену, Агнес? Или она оставила его до того, как он сюда перебрался?

– Оставила?

В ее голосе звучало удивление.

Я прикусила язык.

– Я… возможно, мне не стоило говорить об этом. Уильям сказал мне, что… я хотела узнать – она ушла к другому человеку? Они развелись? Уильяма я, само собой, не могу спросить.

– Да, понимаю. Но это случилось еще до его приезда сюда. Не знаю, как это произошло, но о разводе я не слыхала. Мистер Драйден никогда не говорил об этом.

Я снова принялась мешать ягоды.

Воцарилось молчание.

– Вы нашли рецепт? – наконец спросила миссис Трапп уже другим тоном.

Я не сразу поняла, о чем идет речь.

– Какой рецепт?

– Ну как же! Рецепт ежевичного желе!

В ее голосе звучало нетерпение, почти грубость. Я взглянула на нее. Агнес Трапп не смотрела на меня – взгляд ее блуждал по кухне, подмечая порядок, который я так тщательно наводила в последние дни, – сверкающее стекло, безукоризненно чистые стены и пол, свежие занавески на окнах, цветы на подоконнике. Глаза ее блестели каким-то странным блеском, и я неожиданно почувствовала в ней какую-то внутреннюю силу, которую на первый взгляд едва ли можно было ожидать в ней. Может быть, она сердится на меня, за то что я делала на кухне уборку после нее? Но она сама помогала мне в этом и не обиделась даже, когда я попросила ее вымыть голубятню.

– Вы обещали поискать для меня книгу рецептов вашей тети, – напомнила Агнес.

– О да, я помню, мы с вами говорили об этом, но у меня еще не было времени их искать. Куча дел, как обычно. – Я опять помешала ягоды. – Так, похоже, они уже готовы. Теперь нужно дать им стечь.

– Я вам помогу. – Я не успела возразить, как она уже подошла к кухонному шкафу и открыла его. – Боже мой, вы убрали во всех уголках! Теперь кухня выглядит просто великолепно. Так, а вот и миска. Нет-нет, позвольте мне.

Я позволила. Вместе мы переложили ягоды в специальный мешок-сито для желе и подвесили его над миской в кладовой. Из мешка тотчас закапало. Мы закрыли дверцу и вернулись к столу. Агнес еще раз обвела взглядом выскобленные полки и шкафчики, еду, приготовленную к ужину.

– О, вы собираетесь ужинать рыбой? Но от моего супа тоже не откажетесь, я надеюсь. Я принесла с собой кастрюльку лукового супа. Нужно только чуть-чуть подогреть его перед едой.

– Как это мило с вашей стороны, – беспомощно сказала я. – Но вы так избалуете меня, Агнес. Право, не стоит. Да и мне пора самой научиться ухаживать за собой.

Не слушая меня, она вытащила из сумки кастрюльку и перелила ее содержимое в мою. Затем взглянула на меня, и взгляд ее был острым, как иголка.

– Мне кажется, что вы очень хорошо справляетесь с уборкой, мисс Рэмси. Дом просто преобразился.

– Знаете ли, – почти с ненавистью я отметила, что мой голос опять звучит виновато, – те комнаты вы убрали просто замечательно, но потом пришел багаж, и мне пришлось делать все еще раз. Всегда лучше самой раз и навсегда положить вещь и знать, где она лежит.

– Думаю, где-то здесь должен быть список имущества, вместе со всеми юридическими бумагами. Первое, что они делают, после того, как кто-нибудь умер, – посылают специального человека, который все описывает.

Я молчала.

– Вы уже нашли этот список?

– Нет еще. Не было времени разобраться в бумагах.

Она поставила кастрюлю с супом на плиту и повернулась ко мне. Напряжение исчезло. Мистер Драйден был прав, подумала я. Я слишком подозрительная. Мысль о списке имущества не только не взволновала, но, напротив, успокоила Агнес.

– Ваша тетя тоже всегда содержала дом в чистоте. А как ее «кладовая»? Там вы тоже убрали?

– Нет еще. То есть не совсем. Я убрала в комнате, но не трогала полки. Завтра я переберу там все книги, наверное, тетины рецепты стоят там же. А может, книга есть в перечне имущества, тогда найти ее будет еще легче. Я сразу же принесу вам ее.

– Вот спасибо. Вы пойдете за ежевикой снова?

– Пока не думала. Но если вам нужно, я с удовольствием нарву и вам тоже. Лишь бы погода не испортилась.

Агнес с грохотом опустила крышку на кастрюлю, убрала все в сумку и поднялась с места.

– Не беспокойтесь, ежевики много и там, где мы живем. Вам не нужно ехать туда опять. Попробуйте суп. Он со сливками, а лук с нашего огорода.

И ушла.

Когда входная дверь закрылась, Ходж вылез из-под кресла, где прятался все это время, и вернулся к своей миске.

– Кто же прав? Ты, Ходж, или мистер Драйден? И скажи, пожалуйста, как она узнала, что я была в каменоломне? А она знала, готова поспорить, еще до того, как увидела меня. И что я была в гостях у мистера Драйдена? И почему ей так не хочется, чтобы я снова туда пошла?

Ходж не ответил, но с полным пониманием и одобрением следил, как я взяла кастрюлю с супом с плиты и вылила все в раковину. По комнате разлился необыкновенный аромат. Я, наверное, действительно схожу с ума, но пирог тоже был великолепен, а ночью мне снились какие-то дикие кошмары. И то, что сегодня рассказал мне отец Уильяма, отнюдь не успокоило меня. Если Агнес – «не бог весть какая колдунья», то опасаться ее снадобий надо еще больше. Перед моими глазами стояла картина: легкие занавески на окнах, за которыми в кресле-качалке сидит старуха и с бессмысленной улыбкой смотрит на дорогу.

– Нет уж, – сказала я Ходжу, вымывая остатки супа сначала горячей, а потом холодной водой, – сегодня ночью мы будем спать спокойно. И никаких полетов.