Мягкий, недавно выпавший, неулежавшийся снег приятно поскрипывал под сапогами Кедрачева. Снег выпал ночью, укрыв наконец землю, давно окаменевшую от первых ноябрьских морозов.

Кончив дневалить и доложив о том взводному командиру, унтеру Петракову, Ефим Кедрачев стоял на крылечке казармы, покуривая. Под утро очень хотелось спать. С нетерпением ждал минуты, когда, крикнув во все горло «Подъем!», сдаст дневальство и заберется на свое место на верхних нарах, на похрустывающий соломой тюфяк. Но, после того как разбуженная им караульная рота поднялась и в казарме началась обычная утренняя суета, Кедрачеву спать расхотелось — не от шума, а от беспокойных мыслей. Его вместе с другими солдатами, признанными из-за фронтовых ранений временно негодными к строевой службе, Петраков водил в госпиталь. Доктора расспрашивали, болит ли грудь, куда осенью прошлого, пятнадцатого года вошла германская пуля. Не велев надевать рубаху, доктора завели Ефима в темную комнату и поставили между двумя не то железными, не то стеклянными загородками, противно холодившими тело, если задеть. Велели стоять смирно и дышать ровно, потом что-то щелкнуло, один доктор, молодой, стал потихоньку двигать передней загородкой, а другой, седенький, в очках, внимательно глядел в нее и потихоньку хмыкал, покачивал головой, потом сказал: «Еще не зарубцевалось. Организм молодой, справится, но нужно время…» Зажегся свет, Ефиму велели выйти из-за загородок. Старый доктор, еще раз глянув на него, сказал молодому. «Как сложен! Богатырь, красавец. Жаль, если опять туда… Бессмысленность, черт возьми!» — и, вздохнув, велел Ефиму: «Одевайся, солдат!» — а молодому кивнул: «Запишем ему продление».

Бессмысленность… Это слово, брошенное старым врачом, как впечаталось в память Ефима. И верно, какая и кому польза, что его рано или поздно опять отправят на позиции? Хотя доктора и записали продление, и Петраков обещал: «Ты, паря, солдат справный, я тебя, бог поможет, придержу». Правда, он тут же намекнул, что рассчитывает на благодарность. Но чем, с каких доходов может он отблагодарить унтера? А ведь от Петракова, наверное, и в самом деле сколько-нибудь зависит, остаться ли Кедрачеву в караульной роте при лагере военнопленных за тысячи верст от фронта или опять загреметь туда с очередной маршевой ротой.

Обо всем этом думал Ефим, стоя на крылечке и ладя самокрутку из казенной махорки и тщательно, во много раз сложенной губернской газеты «Сибирская жизнь». Газету он купил вчера, когда ходили в госпиталь, купил, несмотря на насмешки товарищей: «И охота две копейки выбрасывать!» Газету Ефим прочел внимательно, но особо любопытного в ней не нашел: на фронте без перемен, а всякие торгово-промышленные новости — в них интереса мало. Ну да ладно. Есть хотя бы бумага для курева.

Закурив, Кедрачев спустился с крылечка, под сапогами мягко хрустнул молодой снег.

Вспомнилось — в прошлом году в это время в Карпатах тоже лежал снег. Холодно было в окопах. Да и в землянке не согреешься, хотя и сложили печурку. Но где взять дров? Позиции на голом каменистом склоне, а до леса — попробуй сходи, если вся дорога у неприятеля на виду. Ох и померзли тогда!

Карпатский снег… Чуть не застыл на нем, когда ранило. Случилось это после того, как погнали в атаку на австрийские окопы. Забили оттуда пулеметы, атака захлебнулась. Говорят, наши артиллеристы снарядов не имели, чтобы разбить те пулеметы. Полдня пролежал тогда на снегу почти без памяти. А потом — полевой лазарет, долгий путь в санитарном вагоне, где чуть не отдал богу душу — однажды в забытьи услышал, как сестра милосердия, остановившись возле, сказала другой: «Не жилец, не довезем. А жаль — такой молоденький…»

И все-таки Ефим Кедрачев выжил. Крепок оказался сибиряк. Не свалила его безглазая, а ведь к ране добавились и воспаление легких от простуды на снегу, и тиф.

Повезло Кедрачеву! Перво-наперво выжил. Как обрадовался, увидев, что везут их уже по Сибири, все ближе к родным краям! И вот — станция, где поезд остановился для разгрузки, — Ломск! Привезли, можно сказать, прямо домой. Задвинули носилки в санитарный автомобиль. Впервые в жизни тогда проехался он в автомобиле — до войны в Ломске их и не видывали. Первое, что он поспешил сделать в госпитале, — это известить сестренку Олюньку. Обрадованная, она тотчас же прибежала…

Повезло Кедрачеву и после того, как встал на ноги. Из команды выздоравливающих его определили в караульную роту лагеря военнопленных, построенного на пустыре возле вокзала. И вот уже три месяца он в этой команде. Поначалу казалось чудно — каждый день видеть тех самых австрияков, любого из которых он мог бы запросто пропороть штыком, доведись встретиться в рукопашной, и любой из которых мог так же запросто застрелить его, только попадись на мушку. А пригляделся — вроде люди как люди, такие же солдаты мобилизованные, только обмундировка другая.

Да, чудно… Не сразу привыкнешь. Врагами были, а теперь — почитай, приятели. Бывает, просят австрияки чего-нибудь с базара принести или водочки в городе раздобыть — отчего же не удружить? За благодарностью не стоят. Деньга у них кое у кого водится, люди мастеровые: кто часы чинит, кто с офицерских жен портреты рисует, кто портняжит или по сапожному делу. Не подрядится ли кто сестренке ботинки стачать? Совсем девка обносилась. А купить — попробуй! Цена по военному времени — ой-ой! Да и не сразу найдешь подходящее. А Олюньке удалось, по случаю, достать и подошву и кожу. Говорят, в лагере один австриец очень фасонисто шьет. Ольге восемнадцать, самая пора красоваться… Пусть у нее будут ботиночки «венский шик». Столковаться сейчас с сапожником, а потом к сестре сбегать, мерку взять и материал. У Петракова отпроситься — отпустит.

Размышляя так, Ефим бросил в снег докуренную цигарку, которая уже жгла пальцы, и направился к калитке в дощатом заборе, отделявшем двор казармы от просторного плаца, на котором, вытянувшись в ряд, стояли длинные, рубленные из бревен бараки, где размещались пленные.

Возле калитки скучал часовой в длинном караульном тулупе — знакомый солдат, Семиохин, из старших возрастов, недавно призванный. Среди солдат шел слушок, что Семиохин сунул в лапу писарям, чтоб записали не в маршевую, а на тыловую службу. Что же, Семиохин мужичок с достатком.

— Приятелей-неприятелей проведать? — лениво спросил Семиохин, дыхнув в обындевелые усы. — Ну, давай!

Кедрачев прошел в калитку.

На плацу в этот утренний час никого не было. Непривычные к сибирским холодам пленные предпочитали сидеть в теплых бараках, от печных труб которых в белесое пасмурное небо подымался столбами в морозном безветрии дым.

Кто-то из своих говорил Кедрачеву, что первейшей руки мастера дамской обуви надо искать в шестом бараке. Сначала надо пройти мимо офицерского, а дальше, через три барака, и будет шестой.

Когда Кедрачев проходил мимо офицерского барака, он услышал, как громко хлопнула рывком распахнутая дверь. Мимо него вниз по ступеням крыльца вихрем промчался какой-то растрепанный австриец без шапки, в полурасстегнутом мундире, и побежал в сторону солдатских бараков. Следом за ним тотчас же выбежало несколько офицеров, тоже в одних мундирах. Возбужденно крича, они догнали его, сшибли с ног… Окружили плотной кучей, пинают, бьют кулаками. Он пытается подняться, но ему не дают, вновь сшибают, он падает…

Кедрачев остолбенел от изумления. За что бьют? Может, украл чего?

Но, разглядев, что сбитый наземь уже не шевелится, а офицеры продолжают, яростно крича, бить его, Кедрачев встревожился: «Вор не вор, а все же живая душа. Убьют ведь!» — и закричал:

— Вы что ж это? Насмерть забьете! Хватит, хватит ему!

Рассвирепевшие офицеры не обратили никакого внимания на его крик.

— Это что делается?! — Кедрачев подбежал к офицерам и стал отталкивать их от недвижно, лицом вниз лежащего на снегу. Но офицеры, зло ругаясь непонятными словами, продолжали рваться к своей жертве. Один из них, которого Кедрачев без всякой деликатности схватил за рукав, вырвался и, крикнув что-то, ткнул Кедрачева кулаком в лицо.

— Ах, ты… — не стерпев обиды, ругнулся Ефим и наотмашь, так, что болью отозвалось в незажившей груди, хватанул офицера в ухо… Тот, разъезжаясь в стороны ногами, плюхнулся в снег. Но тут же вскочил, метнулся в сторону. Отбежали и остальные. А Кедрачев бросился к лежавшему. Его испугало, что тот неподвижен — раскинутые руки лежат бессильно, возле головы снег чуть порозовел.

Ефим уже не обращал внимания на то, что офицеры, возбужденно галдя, показывают на него, что от калитки, где стоит часовой, слышатся тревожные голоса и кто-то оттуда бежит к месту происшествия.

Осторожно повернув избитого лицом вверх, Кедрачев увидел, что тот совсем молод, может чуть постарше его, бледен, глаза закрыты, губы и щека в крови. Ворот мундира разорван, один из грудных карманов выдран.

«Жив ли?»

— Что тут деется? — услышал Кедрачев встревоженный голос Петракова.

— Ихние офицеры его… А я заступился. А то б убили…

— Эй, ты! — крикнул Петраков лежащему. — Подымайсь!

— Да без памяти он.

— Тогда — в лазарет. А за что его так?

— Кто их знает, ихние австрийские дела. Может, спер что… А все равно так нельзя.

— Ладно, начальству доложу, разберется. Ты побудь с ним здесь. А я в околоток за носилками пошлю.

Петраков ушел.

Кедрачев в ожидании смотрел на лежащего. Густые черные растрепанные волосы припорошены снегом, а на бровях он подтаял, капли на побледневших щеках. Поперек высокого, чистого лба — косая ссадина, набухла кровью, ноздри прямого, чуть длинноватого носа широко раскрыты, напряжены, будто воздуха хотел вдохнуть, да не смог, так и замер, и тонкие губы некрупного рта плотно сомкнуты. «Досталось тебе, паря…»

Услышав доносящиеся издалека голоса, Кедрачев обернулся. Возле дверей бараков толпились пленные в синих австрийских и серых немецких мундирах, кое-кто — в шинелях внакидку. Смотрели на лежавшего, переговаривались.

Пришли два солдата с брезентовыми носилками. Кедрачев помог им уложить избитого. Тот не шевельнулся. Кедрачев даже усомнился:

— Неужто уже мертвяк?

— Фершал разберется! — обнадежил один из солдат и скомандовал напарнику: — Понесли!

Кедрачев хотел пойти следом, но вдруг увидел втоптанный в снег картонный квадратик. Нагнулся, поднял. Что-то написано по-иностранному, чернила от мокрого снега расплылись. Перевернул. Фотографическая карточка! Поди, из кармана вывалилась… На карточке — бритый старик в белом воротничке и с галстуком, похоже, из господ, а рядом — старуха не старуха, но пожилая, на личность приятная, наверное, супруга старика. А с края — красавица в белом платье, с розой на груди. Жена иль сестра?

«Наверно, ждут его… а может, уже давно убитым посчитали? — подумал Кедрачев, глядя на фотографию. — Как Наталья считала, когда долго писем не слал».

Решил: «Надо карточку хозяину отдать. Ведь берег ее». Пошевелил носком сапога в рыхлом, развороченном снегу: «Может, еще что выронилось?» Но больше ничего не нашел.

Услышав за спиной шаги, оглянулся. Мимо шли двое пленных с поднятыми воротниками шинелей, в кепи с опущенными наушниками — во спасение от русского мороза. Они несли большой бак на продетой сквозь ушки длинной палке, за ними следом шел третий, с двумя пустыми ведрами в руках — отправлялись за водой дневальные. Тот, что шел позади с ведрами, задержался возле Кедрачева, спросил:

— Пан солдат скажет, прошу, камрад Гомбаш ест жив але забит смертно?

— Гомбаш его фамилия? — переспросил Кедрачев. — Не в покойницкую отнесли — в лазарет.

— Лазарет? То добро, добро! — пленный что-то сказал своим товарищам, и лица тех посветлели.

— А за что этому вашему Гомбашу офицеры так ввалили? — поинтересовался Кедрачев. — Нашкодил что-нибудь?

— Нашкоди? — не понял австриец. — Что есть нашкоди?

— Ну — украл, обманул?

— Не можно! — воскликнул пленный с обидой. — Гомбаш — не обман! Гомбаш — правда!

— За правду его били, что ли?

— Кедрачев! — донесся от калитки голос Семиохина. — Петраков спрашивает!

Через минуту Кедрачев, руки по швам, стоял перед Петраковым в его «канцелярии» — отгороженном досками закутке в углу казармы.

— Ты что же это, с австрияками там язык чешешь, а я тебя искать должен. А ну быстро к полковнику!

— Зачем? — сразу оробел Кедрачев.

— А я знаю? Приказали тебя сей минут представить, и все. — Петраков цепким взглядом пробежался по фигуре Кедрачева сверху донизу: — Заправь ремень как следует, шапку — ровнее! А то попадет мне еще за тебя, за отсутствие вида. Пошли!

В канцелярии лагеря, когда они остановились перед кабинетом начальника, Петраков кивком показал Ефиму на дверь:

— Иди! — и, пропустив его, вошел следом.

— Ваше высокоблагородие, рядовой Кедрачев прибыл по вашему приказанию! — со всей лихостью, которой он успел научиться за полтора года солдатской службы, отрапортовал Ефим.

Сидевший в дальнем конце кабинета за письменным столом полковник Филаретов — маленький, сухонький, с ежиком седых волос над низким морщинистым лбом, в мешковатом кителе с высоким для его короткой шеи воротником, туго подпирающим челюсти, посмотрел на Кедрачева не то чтобы сердитым, а скорее тоскливым взглядом. Нервно и задумчиво пожевав губами, он вышел из-за стола и остановился перед Кедрачевым.

— Ты что же, подлец этакий, мне неприятности устраиваешь? — скрипучим голосом проговорил полковник, снизу вверх смотря на солдата колючим взглядом глубоко посаженных бесцветных глаз.

Кедрачев промолчал. Он еще не совсем понимал, в чем провинился.

— Я тебя спрашиваю, сукин ты сын! — повысил голос Филаретов. — Ты зачем к австрийцам ходил? Кто тебя просил совать рыло не в свое дело? Ты же офицера, негодяй, ударил, и мне сразу жалоба!

— Виноват, ваше высокоблагородие! — вытягиваясь изо всех сил, пробормотал оробевший Кедрачев.

— Знаю, что виноват, болван ты этакий! Наделал мне забот! Того и гляди, выше пожалуются, господа-то с фанаберией, хотя и в плену. А я потом из-за тебя, мерзавца, должен буду претерпевать!..

Полковник потоптался перед Кедрачевым, оглядывая его, как бы примериваясь, что же все-таки сделать с ним? Повернулся к Петракову:

— Семь суток гауптвахты ему! Пусть недельку нужники почистит. Прямо отсюда и отведи.

«Вот те и заказал сестре ботинки…» — с досадой подумал Кедрачев. — А все из-за австрийца этого…

На гауптвахте Кедрачеву жилось не так уж плохо. Стерегли его знакомые солдаты, из его же роты. Через них удавалось разжиться и табачком и молочком, до которого Кедрачев, выросший в деревне, сызмалу был охотник. Через одного из солдат, которому после смены караульного наряда предстояло побывать в городе, Кедрачев послал сестре, чтобы не затревожилась, записку: «По службе занят, прийти пока не могу, но ботинки вскорости закажу».

И первое, что сделал, отбыв свое на гауптвахте, — снова отправился к сапожнику.

Его Кедрачев нашел без труда — ему указали место за нарами, где трудился известный всему лагерю мастер — длиннолицый, с огромными черными острыми усами, с глазами чрезвычайно живыми, несмотря на пожилой возраст.

Кедрачев легко договорился с ним. Уже собираясь уходить, вспомнил об унтере, которого отбил у озверевших офицеров, спросил:

— Вернулся из лазарета Гомбаш?

— Гомбаш? О, Гомбаш! Пан солдат — тот самый спасител Гомбаша? — сапожник прямо просиял. — Велька благодарность вам, пан солдат!

— Какой я тебе пан? — рассмеялся Кедрачев. — Такой же, как и ты… Так где ваш Гомбаш?

— Два ден из лазарет.

— Послушай… — Кедрачев потянулся было к карману, где у него хранилась фотография, хотел попросить сапожника передать ее владельцу. Но передумал: «Сам отдам. И посмотрю, что за человек. Интересно. Вон как солдаты его уважают». Спросил:

— А где Гомбаша найду?

— Момент, момент! — вскочил сапожник с табуретки. — Прошу немножко, минутка, пан солдат! — и, накинув шинель, поспешно вышел.

Мастерская сапожника — закуток за нарами, была, как сразу успел заметить Кедрачев, местом уютным. Здесь у сапожника, как у лица, видимо, привилегированного, которое может позволить себе спать не на общих нарах, стоял топчан, покрытый серым солдатским одеялом, а над верстаком, на котором аккуратно были разложены многочисленные сапожные инструменты, висело написанное маслом довольно большое изображение мадонны с младенцем на руках. «Верующий, — подумал Кедрачев про сапожника, — не то, что я, грешный, в церковь и дорогу забыл — разве что по праздникам строем гоняют. Да что толку, молись не молись…»

Внимание Кедрачева привлек гомон — за нарами, в бараке раздавались громкие голоса. Пленные, притащив с кухни бачки с едой, начинали обедать и, видимо недовольные чем-то, возбужденно переговаривались. Кедрачев прислушался, но ничего не понял: разговор шел сразу на нескольких языках. «Чудно, — не в первый раз удивился он. — Мундир вроде один, австрийский, а народ разный: кроме австрийцев — и чехи, и немцы, и эти, как их, мадьяры, и словаки, а то еще русины — те совсем почти по-нашему говорят, и поляки есть… А что они расшумелись? Обедом недовольны? Так ведь и нас, своих, худо кормить стали. Чем дальше война, тем харчи жиже. Да шутка ли — сколько мужиков в армию забрали! То они растили хлеб, а теперь — только едоки…»

Вернулся сапожник. С ним пришел и унтер Гомбаш в наглухо застегнутой шинели, в низко надвинутой форменной суконной шапке с козырьком. Походка его была осторожной, как у человека, не уверенного, хватит ли у него сил идти. Лицо его было бледным, со следами заживших кровоподтеков, на лбу выделялась косая, еще не зажившая ссадина.

— Вы ест мой спасител? — улыбнулся он, подходя к Кедрачеву, вставшему с табуретки, и протягивая ему руку. — Болшой благодарность вам. Шпасибо! Благодаря вас господа офицеры не отправили меня — как это? — на тот цвет!

— На тот свет! — поправил Кедрачев. — Ничего, бог миловал.

— Шпасибо! Шпасибо! — снова тряс его руку Гомбаш, и Кедрачев, чувствуя, как некрепка она, предложил, показывая на табуретку, на которой только что сидел:

— Да вы садитесь! Ходить-то, поди, еще трудно?

Но сапожник уже притащил еще одну табуретку, а сам устроился на краю верстака.

Вытащив из кармана шинели бережно завернутую в обрывок газеты фотографию, Кедрачев протянул ее Гомбашу:

— Вот, подобрал…

Кедрачев видел, как, держа фотографию на ладони, Гомбаш теплым взглядом смотрит на нее, смотрит пристально и молча.

— Жена? — спросил Кедрачев.

— Невеста, — ответил Гомбаш. — Эржика.

— Не успел, значит, свадьбу сыграть…

— А вы — ест жена?

— Есть. Натальей звать. И дочка — Любочка. Только меня на фронт угнали, она и родилась.

— Вы были на фронте? Какой место?

— Карпаты. Там и ранен. Возле города Делятина.

— О! — воскликнул Гомбаш. — Делятин? Я знаю Делятин! Там наш полк. Калиш, Станислав… Я пошел плен там.

— Сам? Али взяли?

— Сам. Ваше наступление когда, прошли год. Я — против война. Простите, против войны, — на этот раз сам поправился Гомбаш. — Война за император, за царь — кто хочет? Вы? Он? — показал Гомбаш на сапожника. Тот улыбнулся, отрицательно качнул головой.

Только сейчас Кедрачев заметил, что в закутке сапожника появилось еще несколько пленных. Кедрачев видел, как внимательно смотрят они на Гомбаша, ждут, что еще скажет. «Видно, уважают его, — заключил Кедрачев, — ишь, каждое слово ловят, хоть и по-нашему говорит. Да что — не первый день в России, научились понимать… А насчет царя он — лучше б не надо! А то за политику и загреметь можно. На фронте было — прапорщика одного под арест взяли и увезли невесть куда за такие же примерно разговоры. Петраков вон газету в руках увидал: „В политику глядишь? А политиков знаешь, куда определяют?“»

— Я пойду, — поднялся Кедрачев с табуретки. — Служба…

— Еще раз — благодарю! Шпасибо! — горячо пожал его руку Гомбаш.

А сапожник сказал:

— Приходите через три ден. Ботинки для ваш сестра будут ждать вас. Сделаю — прима!

Только через несколько дней после того, как Кедрачев вернулся с гауптвахты, Петраков, умилостивленный табачком, на свой страх и риск, без увольнительной, отпустил его повидаться с сестрой. К тому времени сапожник уже стачал ботинки. Он действительно сделал их отлично, по самой моде — на высоком каблуке, со шнуровкой, с простроченными стрелочками по бокам. И взял недорого, самый пустяк — не столько деньгами, сколько табаком, который Кедрачев для этого дела копил уже давно.

Короткий ноябрьский день подвинулся уже к сумеркам, когда Кедрачев, завернув драгоценную обнову в чистую портянку, вышел из ворот лагеря. Немного пуржило, снег, шелестя, скользил по наезженной дороге. Путь предстоял неблизкий. Лагерь военнопленных был построен на пустыре неподалеку от вокзала. Этот пустырь тянулся до первых домов города версты на три. Говорят, что, когда строили железную дорогу, проектировщики запросили у ломских купцов взятку за то, чтобы вокзал находился в самом городе. Но с купцами не сторговались и в отместку определили станции место в стороне от Ломска, от чего выиграли ломовики и легковые извозчики, а проиграли купцы и пассажиры.

Кедрачеву нужно было пройти через весь город, до окраины, где вблизи спичечной фабрики — его дом. Можно несколько сократить путь, если идти через главную улицу, Почтамтскую. Но там всегда полно офицеров. Еще какой-нибудь, по вредности или спьяну, придерется… А увольнительной нет. Лучше не рисковать, идти в обход.

«Олюнька, однако, меня нынче не ждет, — размышлял Кедрачев. Дома не был недели три. Петракову за каждое увольнение надо совать, а где возьмешь? Не у Олюньки же просить, сама едва перебивается. А у Натальи — и подавно язык не повернется. Она с Любочкой у своего папеньки для себя-то ничего не попросит. Эх, повидать бы их хоть единым глазком…»

Шел, подгоняемый вьюжным ветром, и снова и снова возвращался мыслями к жене, к дочке, и не впервые с огорчением думал, что он-то на месте Натальи не продолжал бы жить у ее родителей, непременно вернулся бы в город, в свой дом, чтоб поближе быть. И заползало в душу сомнение: вдруг да он уже не так ей нужен, как она ему?

Ефим Кедрачев женился после того, как началась война. Свадьбу справляли осенью четырнадцатого, когда уже многие ровесники Ефима были мобилизованы. Он не угадал в первый черед. Поговаривали, что хозяин спичечной фабрики, где Кедрачев работал резчиком — нарезал на нехитрой машинке щепу на коробки, — задобрил воинского начальника, чтобы тот брал по мобилизации не сразу всех, чьи руки на фабрике нужны.

Наталья пошла за Ефима, не размышляя, возьмут ли его в солдаты, пошла вопреки воле отца, старшего конторщика на той же фабрике. Считая себя принадлежащим как-никак к начальству, он не хотел, чтобы его дочь вышла замуж за простого рабочего. Он сказал Ефиму, когда тот пришел свататься: «Парень ты по всем статьям подходящий. Работник преотличнейший. Наталью, вижу, крепко любишь. И пьешь, я узнал, только по праздникам, да и то ради компании, со смутьянами не водишься, ни в чем худом не замечен. За тебя любая пойдет, откажись от Натальи». На это Кедрачев сказал твердо: «Она от меня не отказывается — как же я откажусь?» На сторону молодых встала мать Натальи. Не испугавшись мужа, сказала дочери: «Сердце приказывает — не отрекайся, иди. А что война — так пусть хоть месяц, хоть неделя, да ваши! Главней любови — что на свете?» Отец сдался, махнул рукой: «Разве с вами, бабами, сладишь?» И свадьба состоялась. Наталья, оставив родительский дом, перешла к Ефиму. В отличие от многих рабочих фабрики, живших на частных квартирах, а кто без семьи — в хозяйской казарме, Ефим вместе с сестрой владел добротным, просторным бревенчатым домом. Этот дом достался им в наследство от дяди Василия Федоровича. В свое время тот работал на спичечной фабрике подсобником — «кто куда пошлет», вместе с ним работала укладчицей и его жена. Когда-то дядя и тетка жили в деревне Пихтовке, что стоит в тайге верстах в семидесяти от Ломска, в которой испокон века жили все Кедрачевы — их там полдеревни. Но однажды — еще не было на свете ни Ефима, ни его сестры — в летнюю сушь половину Пихтовки смело пожаром. Сгорела и усадьба Василия Федоровича. В отличие от большинства погоревших пихтовцев, начавших с мирской помощью отстраиваться вновь, Василий Федорович, бывший тогда еще совсем молодым и бездетным, решил податься в Ломск, где он, отбывая солдатчину, прельстился городской жизнью. Уговорив жену, уехал туда и устроился чернорабочим на спичечную фабрику. Жил он с фабричных заработков не шибко богато, даже скудно. Однако возвращаться в Пихтовку, как ни упрашивала жена, не хотел, хотя у них в городе даже угла своего не было — снимали комнатенку. В девятьсот третьем году, весной Василий Федорович появился в Пихтовке по экстренному случаю. В ту пору деревню постигла новая беда: по избам пошла гулять оспа. Она косила пихтовцев нещадно, чуть не в каждой избе ставила гроб. Не миновала она и родителей Ефима и Ольги. Брат с сестрой остались круглыми сиротами, Ефиму в то время было восемь лет, а сестренке и того меньше. Сердобольные соседки и родичи заглядывали к ним, кое-как обихаживали дом, скотину, даже засадили огород. Но брать в семью сирот никто не хотел, и ребятам, наверное, пришлось бы стать «мирскими детьми», которых кормят по очереди, если бы кто-то не догадался послать письмо их дяде в Ломск.

Получив письмо, Василий Федорович вскорости приехал. Продав избу и все родительское добро сирот, забрал их с собою в город. На вырученные от продажи имущества деньги Василий Федорович купил дом возле спичечной фабрики — там и поселились вместе с ним и его женой малолетние Ефимка и Олюнька.

В новом просторном доме дяде пришлось пожить всего года два. В девятьсот четвертом, когда началась война с Японией, Василия Федоровича снова призвали в солдаты и угнали в Маньчжурию. Оттуда он не вернулся. Ребята остались с теткой — она их и тянула. Но тянуть-то было особенно нечем. Немного подросши, проучившись по три года, и Ефим и Олюнька пошли работать на фабрику.

Тетка скончалась совсем недавно, уже после того, как Ефима забрали в солдаты. О ее смерти он узнал на позициях, из письма сестры. А чуть раньше пришла весточка от жены: она сообщала, что родила девочку и перебралась с нею к родителям. При этом жена писала, что ее отца хозяин назначил главным в контору вновь открытой лесопилки, в тридцати верстах от города — отец с матерью переехали туда. Там теперь и живут Наталья с Любочкой. Когда Ефим после ранения оказался в Ломске и, повидав жену, позвал ее обратно в свой дом, она отказалась, сославшись на то, что у родителей ей жить с ребенком удобнее.

А Ефиму грустно: так хочется чаще видеть жену и дочку! Но ведь тридцать верст — за один день не обернешься. Да и не отпустят…

Уже совсем стемнело, когда Кедрачев наконец дошел до своей улицы. Здесь, в отличие от центра, где на перекрестках светили с высоких столбов газокалильные фонари, не было никакого освещения. Вся улица была погружена во мрак. Из-за плотно закрытых ставен только кое-где пробивался тусклый свет керосиновых ламп. Дома стояли темные, под снежными шапками крыш, с наглухо закрытыми высокими тесовыми воротами и калитками, отгороженные глухими заборами из толстых плах. На всей улице, несмотря на ранний час вечера, не было видно ни души. Стояла тишина, лишь изредка прерываемая глуховатым собачьим лаем, слышным со дворов. Да шелестел снег, потихоньку гонимый по накатанной дороге студеным ветерком.

Кедрачев замедлил шаг: теперь уже можно не спешить. Когда-то каждое утро и каждый вечер проходил этой улицей — с работы и на работу, на спичечную фабрику — на «спичку», как называют ее в обиходе, а еще говорят — на «обшиваловку»: хозяин фабрики купец Обшивалов. Вот она уже светит за домами — горят сильные электрические фонари на фабричном дворе. У Обшивалова своя электрическая машина. А городской хватает только на освещение домов в центре, остальной город коротает вечера при керосиновых лампах.

А вот и дом… Кедрачев остановился перед калиткой, потрогал железное кольцо. Заперто. Олюнька закрылась пораньше, боится: в доме-то одна. Жили квартиранты, беженцы из-под Варшавы, но перебрались ближе к центру. Надо бы ей опять пустить кого-нибудь. Не только доход, а и веселее, и спокойнее. Лишь бы люди попались хорошие. Был бы дома сам — помог бы найти подходящих. А то ведь что? Девчонке всего семнадцать. Правда, себя в обиду она не даст. А все же беспокойно за нее.

Подошел к окну, дотянулся рукой до ставни, из-за которой пробивался свет, постучал. За калиткой послышались легкие быстрые шаги.

— Кто там?

— Я, сестренка!

Брякнуло кольцо, калитка открылась. Придерживая рукой ворот кофточки, Ольга пропустила его в калитку, заговорила обрадованно:

— Ой, братец! А я тебя сегодня не ждала уж, подумала — Валентин Николаич стучит…

— Какой Валентин Николаич?

— Квартирант новый.

— Квартирант? — Кедрачев пошутил: — Кавалеров на квартиру пускаешь?

— Какой кавалер! Он уж в годах, да и жена с ним. Хворая такая, жалость берет.

— Из беженцев, что ли?

— Нет, из ссыльных политиков. Из Карыма приехали. Корабельниковы фамилия.

— Отпустили их?

— Мобилизовали его, он в учебной команде. А жена, Ксения Андреевна, она не ссыльная. Она с ним так везде. Куда его, туда и она.

Вошли в дом. Ефим торжественно развернул ботинки и вручил их Ольге.

— Вот тебе, сестра, подарочек.

— Ой, какие!

Ольга сбросила валенки, мигом натянула ботинки, зашнуровала, прошлась по комнате, выступая словно пава и чуть приподымая юбку, чтобы ботинки были виднее. Лицо ее светилось восторгом, разрумянилось, отчего черные брови и ресницы казались еще чернее, и вся она, ладненькая, стройная, с закинутой за спину густой длинной темной косой, словно оттягивающей голову назад и придающей горделивую осанку, была в эту минуту так прелестна, что Кедрачев залюбовался: «Эх и хороша моя сестренка! Счастлив будет, кому достанется».

Ольга прошлась по комнате еще, сняла со стены зеркало, приставила его на полу к табуретке, повертелась перед ним, разглядывая свои ноги в обновке. Потом вдруг, круто повернувшись, бросилась Ефиму на шею:

— Спасибо, Ефимушка! Как на меня шиты!

— Они на тебя и шиты. Видишь, какой мастер? Без примерки, я ему только твой размер дал!

Ольга отбежала от брата, села на табуретку, вытянув ноги, вновь стала любоваться обновкой, но, спохватившись, вскочила:

— Ой, что ж я! Ты, поди, голодный? Раздевайся, сымай шинель. Самовар у меня горячий, Валентин Николаич со службы должен прийти, жду…

— А что ж его жена…

Ольга движением головы показала на плотно закрытую дверь в соседнюю комнату:

— Она, бедная, только заснула, всю ночь не спала.

— А что у нее за болезнь?

— Сердце. Знаешь, сколько они натерпелись? Он по тюрьмам да по ссылкам с пятого года. Его в каторгу хотели осудить, да сумел оправдаться, заменили на Карым. Рассказывала она — страсть, что с ними бывало. Один раз в него жандармы стреляли, хотели убить, когда бежать пытался. Едва выжил, в тюремном лазарете долго лежал. — Ольга боязливо оглянулась на дверь соседней комнаты. — Ксения Андреевна не любит про то вспоминать… А мне не терпится, я охоча ее спрашивать. Слушаю, и дивно: ради какой корысти так страдают? Говорят — за народ, чтоб лучшей жизни для нас добиться. А для себя чего добились? Жалею я их…

— Не только жалеть, понимать надо! — учительным тоном поправил сестру Кедрачев. — Слыхала, такие люди есть, революционеры?

— А то ж?

— Вот и квартиранты твои из таких. Ты их уважай.

— А я и уважаю…

Во время этого разговора Ольга проворно накрыла на стол, к которому уже подсел Кедрачев, вытащила из печи чугунок, налила из него в миску горячих, исходящих паром щей, посетовала:

— Щи-то без мяса… Не взыщи, что пустые. Нынче на базаре все дорого. С каждым днем дороже. И что это дальше будет, если война не кончится? Голодной смертью помирать? — В ее голосе прозвучало внезапное ожесточение. — Не знаю, кому бы голову открутить за такое дело!

— Обожди, может, найдут кому!

Кедрачев старательно работал ложкой.

— Э, щи хороши! Даром что без мяса, важно — горяченькие, с морозу-то славно! Мастерица ты у нас на это дело! Так и скажу, когда сватать буду.

— Сватать! — усмехнулась Ольга. — Женихи-то где! Все стоящие парни — на войне.

— Ну, на тебя найдутся, дай срок! Еще глаза разбегутся, как начнешь выбирать!

— Будет тебе про это! — сердито повела Ольга крутой бровью… — Щей подлить?

— Нет, хватит…

— Ну тогда чаю?

— Это можно.

— Обожди, я угольков подкину. Остыл маленько…

Пока Ольга хлопотала у самовара, разомлевший от домашнего тепла Кедрачев сбросил опостылевший ремень с орленой пряжкой, расстегнул ворот гимнастерки. С удовольствием ощущал, что он пусть ненадолго, но дома, а не в надоевшей казарме с ее вечным неистребимым запахом карболки, портянок, ружейного масла и той особенной казарменной сырости, что бывает от ежедневного мытья полов. С отрадой смотрел Ефим на такие знакомые с детства стены, старательно выбеленные, украшенные двумя литографическими картинками в узких деревянных, крытых черным лаком рамах. На одной изображен пруд с лебедями и стоящей на берегу грустной дамой в фиолетовом платье, на другой — дама в белом платье сидит на садовой скамье с букетом роз на коленях. Обе картинки давно потемнели, засижены мухами. Ольга в свое время хотела их выбросить, но оставила в память о тетке, которую почитала как родную мать. Эти картинки тетка приобрела после того, как пришло известие, что Василий Федорович убит на японской войне. «Тоже, видать, без мужиков остались, — говаривала, бывало, тетка в минуту грусти, глядя на дам, изображенных на картинках. — Нашей сестре во вдовах несладко…»

А еще на стене — зеркало, которое Ольга, полюбовавшись на новые ботинки, водрузила снова на свое место в простенке между окнами, да всегда весело тикающие ходики с гирьками в виде еловых шишек и качающимся наверху жестяным петушком. Много лет уже качается этот петушок…

Хорошо все-таки дома! Сидеть за столом, покрытым скатертью, вышитой руками рукодельницы-сестры, вдыхать такой домашний запах самоварного пара, смотреть, прищурясь, на лампочку-двенадцатилинейку под жестяным абажуром, подвешенную к потолку и озаряющую все вокруг мягким, чуть розоватым светом. И не держать постоянной мысли, что ты все время у всех на виду, не принадлежишь себе, что в любой момент на тебя может рявкнуть унтер или фельдфебель, поднять, поставить навытяжку…

Брякнула снятая самоварная труба.

— Скипел! — Ольга мгновенно, так что Ефим не успел подняться, подхватила самовар, поставила на стол.

— Ну, а на «спичке» что у нас нового? — поинтересовался Ефим, когда Ольга налила ему чаю и он стал медленными глотками пить его — ведь это был чай настоящий, хорошо заваренный, вкусный, домашний, а не казарменный, пахнущий мочалой, которой моют котлы.

— Какие новости? — прихмурилась Ольга. — Работаем будто каторжные, от темна до темна, получаем вроде больше прежнего, если на деньги мерить, а если по базару — вполовину меньше… А, есть новость! Архипа Коробова помнишь, вместе с тобой на резке работал?

— Еще бы не помнить! Он все за тобою заходил, на кадриль приглашал.

— Ходила бы с ним на кадрили и до сей поры, да его раньше тебя в солдаты взяли.

— Помню… Хватанули мы с ним тогда крепко…

— Кто о чем… — усмешливо шевельнула губами Ольга.

«Ох и строга сестрица! — подумал Ефим. — Выйдет замуж — тот лишнего не выпьет».

— Архип вернулся…

— Раненый?

— Руку оторвало. Все пальцы. И лицо поуродовало. Встретишься — не узнаешь…

— И что же он теперь?

— Еле упросился, чтобы на подтаску взяли.

— Какой из него подтасчик, с одной рукой?

— А то ж, — вздохнула Ольга. — Хозяин и положил ему половину того, что здоровому платят. За одну руку, значит. У, скареда! — сверкнула она глазами. — Расшибить бы его, нашего Обшивалова! Миллионы наживает, а тут пожалел. И то, Архип рассказывал, в конторе его брать никак не хотели — инвалид. Он до самого хозяина дошел, тот смилостивился: «Ладно, — говорит, — раз ты герой войны, возьму христа ради».

— Повидаться бы мне с Архипом…

— Ты, солдат, сперва бы с женой повидался! — Ольга глянула на брата с улыбкой. — А то еще забудешь, какая она у тебя есть.

— Э, Олюнька! Повидаться бы рад. Только отпроситься мне, сама знаешь, даже сюда непросто.

— Да уж вы, солдатики царевы, вроде арестантов там у себя… А знаешь, — вдруг вспомнила Ольга, — у нас на «спичке» есть какая новость? Американцы приезжали! Вместе с Обшиваловым по цехам ходили. Три американца. Зимой, а в шляпах. Важные такие. Один — с книжечкой, все писал в нее. Этот маленько по-нашему понимает, а два других — нисколечко, только по-своему лопотали.

— А чего им у нас понадобилось?

— Слух такой — вроде хотят фабрику купить…

Стук снаружи, в оконную ставню, прервал слова Ольги.

— Валентин Николаич! — вскочила она. — Сейчас открою! — и, накинув на плечи шаль, выбежала в сени.

Вместе с Ольгой в комнату вошел невысокий, худощавый, даже, можно сказать, щуплый на вид человек лет тридцати с лишним, с небольшими усиками, в пенсне, в солдатской шинели, но с офицерскими погонами, на которых красовалось по одной звездочке. «Прапорщик, а все же ваше благородие!» — Кедрачев встал, опустил руки по швам, стесняясь, что стоит в распоясанной гимнастерке.

— Брат? — с улыбкой глянул на него прапорщик. — Мне ваша сестрица рассказывала о вас. Будем знакомы. Корабельников, — и протянул руку. Кедрачев несмело пожал ее.

— Да вы садитесь, продолжайте пить чай! — Корабельников улыбнулся снова. — Я же вам никакое не начальство — квартирант. Садитесь, садитесь…

— А вы, Валентин Николаич? — спросила Ольга.

— Да и я… — Корабельников снял шинель, оправил мешковато сидящую гимнастерку. — Только минуточку… — Он, осторожно ступая сапогами, направился к двери, ведущей в соседнюю комнату.

— Ксения Андреевна спит, — успела предупредить его Ольга, прежде чем он взялся за ручку двери. — Только недавно заснула…

— Ничего, я не разбужу. — Корабельников осторожно прошел в дверь, плотно закрыв ее за собой.

Через две-три минуты он вернулся — но уже не в гимнастерке, а в старенькой студенческой тужурке с потемневшими пуговицами. Заметив удивленный взгляд Ефима, улыбнулся:

— Надоедает быть казенным человеком… — И присел к столу, попросил: — Налейте и мне чайку, Олечка!

Ольга поставила перед Корабельниковым большую, расписанную цветами чашку — любимую чашку покойной тетки, и Ефим улыбнулся: «Уважает сеструха нашего квартиранта! Никому этой чашки не давала…»

— Редко, я вижу, вас отпускают, — сказал Ефиму Корабельников. — Олечка вас ждала-ждала на той неделе…

— Так я на губу угодил.

— Ой, а мне и не сказал! — воскликнула Ольга.

— А что тебя огорчать…

— Позвольте, а в чем же вы провинились, молодой человек?

— По случайности…

— А все-таки?

— Офицеру одному пленному в ухо врезал! — Ефим рассказал, как было дело.

— Что ж, — заметил Корабельников, — все закономерно. Австро-венгерский унтер нашел себе союзника в рядовом Кедрачеве, а наши господа не дают в обиду иностранных господ. Отлично, что вы заступились за этого унтера! — Корабельников рассмеялся: — А славно, я вижу, вы драться умеете: с одного удара — наземь!

— Он у нас как-то на пасху стенка на стенку ходил, — вспомнила Ольга. — Пришел — нос расквашенный, рубашка новая вся кровью заляпана…

— У нас в Казани тоже стенка на стенку ходят, — вспомнил свое Корабельников. — Больше всего на масленицу… Лупят православные друг друга, вместо того, чтобы, кого надо, сообща лупить.

— А кого надо? — полюбопытствовала Ольга.

— Да хотя бы вашего Обшивалова, — пошутил Корабельников. — Может, тогда не только о своих доходах станет заботиться. — И добавил уже серьезно: — А впрочем, пока он хозяин — так бей не бей…

— В девятьсот пятом Обшивалова за проходную выкинули, — вспомнил Кедрачев. — Мальчонкой я был, сам видел — мы следом бежали: схватили хозяина наши фабричные под бока — и в тачку, распахнули ворота, поддали — он в снег вместе с тачкой! Вот смеху-то!

— Смеху! — с укором протянула Ольга. — А что потом было?

— А что?

— Я младше тебя, а помню, тетя наша домой пришла едва жива: нога копытом отдавлена, шубейка плетью располосована — Обшивалов тогда стражников вызвал… Да! — вспомнила Ольга. — Вы знаете, Валентин Николаич, у нас, может, скоро хозяин переменится! — И стала рассказывать Корабельникову то, что уже говорила брату — об американцах, побывавших на фабрике.

— Ничего удивительного, если хозяева и сменятся, — сказал Корабельников, выслушав Ольгу. — Иностранцы к нам в хозяева еще до войны лезли. Если по вашей губернии посмотреть — кому многие золотые прииски принадлежат? Китингу, Мур-Вильяму и прочим — все англичане да американцы. И не по-малому гребут. Только один Пайпер в свое время двадцать пять заявок на участки подал.

— А правда, что из наших Черемошников лес за море везут? — спросила Ольга.

— А ты не знаешь? — вместо Корабельникова ответил Ефим. — Сколь годов уже. В Черемошниках пилят, а потом на баржи — и по Оби на море, а там — в Англию.

— Совершенно верно, — подтвердил Корабельников. — Да разве только один лес? А масло? Маслобойные заводы по селам на чьи деньги поставлены, чьи машины на них стоят? Датские да немецкие. Правда, сейчас немцам нашего масла не достается — война мешает.

— Ну и мы его не шибко едим, — вставила Ольга. — Кусается оно нынче, масло-то. Вот кабы своя коровка была…

— Только коровы тебе и не хватает, — пошутил Ефим. — Для приданого. С коровой будешь — сразу посватаются…

— Ко мне и без коровы посватаются! Это пусть другие коровами женихов заманивают…

— Верно, Олечка! — поддержал Корабельников. — С вашей красотой и с вашим характером никакого приданого не надо!

— Уж вы скажете, Валентин Николаич! — зарделась Ольга, но тут же с шутливой гордостью заявила: — А я не бесприданница! Мне тетя знаете что в приданое завещала? Швейную машину. «Зингер»!

— Других у нас в России не найдешь, — заметил Корабельников. — Американская компания «Зингер» не имеет конкурентов.

— Дотошные купцы американцы! — воскликнул Ефим. — По деревням поглядеть — жатки, сеялки, косилки — все «Мак-Кормик» да «Мак-Кормик».

— Да, — сказал Корабельников. — По вашей губернии у этой компании более двухсот складов. А что касается вашей спичечной фабрики — очень возможно, что и в самом деле американцы хозяевами станут. Сейчас, когда война идет, они Сибирью особенно интересуются. Кузнецкие копи, можно сказать, уже у них, «Алтайское металлургическое общество» — с американским капиталом. Сейчас, слышно, хотят Сибирскую железную дорогу в своих руках иметь.

— Неужто всю дорогу купят? — ахнула Ольга. — Это же сколько денег надо!

— Не пожалеют, — Корабельников усмехнулся. — Они потом на каждой копейке две выручат. Особенно сейчас, когда война.

— Кто воюет, а кто торгует, — нахмурился Ефим. — Лежал я в Карпатах на снегу — не догадывался, что моя кровь кому-то денежками течет.

— Теперь догадываетесь? — пытливо поглядел Корабельников.

— Ой, хоть бы кончилась проклятая война, пока ты не выздоровел! — вздохнула Ольга. — А то погонят снова на позиции…

— Продлили мне доктора. Может, пробуду еще сколько в караульной команде, — сказал на это Ефим. — Страсть неохота опять под пули. С такими, как Гомбаш, воевать? Мы же ничего друг у дружки не отняли…

— Правильно рассуждаете! — одобрил Корабельников. — А ваши товарищи как думают?

— Так ведь им тоже никому на фронт неохота. У нас в роте почти что все стреляные, из госпиталей. Перед начальством тянутся, чтоб в маршевую роту не затурило. А насчет войны — от нас ничутки не зависит, сколь ей еще быть…

— Вы так считаете?

— А что ж нам, солдатам, делать? Бунтовать, что ли?

— Ну уж, так сразу и бунтовать… — улыбнулся Корабельников, посмотрел на Ольгу, внимательно слушавшую их разговор, спросил Ефима: — Курите?

— На фронте приобык. Солдат дымом греется…

— У меня хороший табачок, довоенный. Недавно достал. Может, выйдем на крылечко, подымим? — предложил Корабельников. — А то Ксения Андреевна и малейшего запаха табака не выносит, сразу проснется.

— Пойдем покурим, — охотно согласился Ефим.

— У тебя же грудь пробита! — с упреком сказала Ольга. — Поберегся бы от табачища! Сколько говорю! А вы сманиваете, Валентин Николаич…

— Извините, Олечка… — смутился Корабельников.

— Да ничего мне не сделается! — поднялся Ефим. — Сестрица моя с малых лет мною командовать норовит, — и улыбнулся, увидев, что Ольга исподтишка показала ему кулак.

— Шинель-то накинь! — не унималась Ольга. — Вон, видишь, Валентин Николаич надел…

— Слушаюсь, господин фельдфебель!

Набросив на плечи шинели, Кедрачев и Корабельников вышли на крылечко. Медленно падал редкий снег, пушистый и легкий. За краем высокого дощатого забора тускло светили далекие огоньки. Где-то в соседнем дворе лениво, с паузами, хрипло лаяла собака.

— Вот вы спрашиваете, что вам, солдатам, делать, чтобы война скорее кончилась? — вернулся к разговору Корабельников. — Я вам пока никакого совета дать не могу. А только скажу, что для начала самое главное — чтобы все ваши товарищи поняли: и от них многое зависит. А не только от царя и от вашего начальства.

— Солдаты наши больше из деревни, из тайги, не шибко грамотные. У них все думы — о хозяйстве, о том, как без них бабы управляются. А про политику — этого они не понимают. Ждут, когда цари замирятся…

— Ну, если ждать, пока цари помирятся, можно к тому времени и голову сложить.

— Это правильно вы говорите.

— Важно, чтобы и остальные ваши товарищи поняли, что это правильно. Поняли бы, за что война идет. Не за веру и отечество, а за Обшивалова русского и обшиваловых иностранных. Разъясняйте это товарищам. Только осторожно. Знайте, с кем можно говорить, где, когда и как.

— Как — в этом главная загвоздка. Не шибко грамотен я. Вот если б вы сами поговорили с солдатами…

— Придет время — возможно, и поговорю. А пока, прошу, моего имени не упоминайте. И вам это может повредить, и мне. Обещаете?

— Будьте спокойны.

— Хорошо. А как с солдатами говорить — в этом я вам помогу. В следующий раз, когда сюда придете, приготовлю для вас кое-что почитать. — Корабельников докурил папиросу, бросил — тусклые искры рассыпались на сером ночном снегу и погасли. — Пойдемте, пора. Да, — остановился он на пороге, — а со спасенным вами пленным унтер-офицером знакомство поддерживайте. И у вас, и у таких, как этот пленный, интерес единый: скорее по домам. Но только просто так, по велению свыше, этого не получится.

— Я-то начинаю это соображать, — Ефим призадумался. — Вот если бы все поняли…

— Срок придет — поймут. И надо нам этот срок приближать.

Кедрачев вернулся в казарму поздно, после отбоя. Уже все спали. Только в углу, в своем закутке, где у него стояли койка, стол и шкафчик, сидел Петраков в расстегнутой гимнастерке. Держа в руке карандаш, он колдовал над какой-то ведомостью. Доложившись Петракову, Кедрачев забрался на верхние нары, на свое место рядом с Семиохиным. Когда Кедрачев уже улегся, Семиохин повернулся к нему:

— Где гулял-то?

— К сестре ходил.

— К сестре? А почто не к бабе?

— Так не в городе жена.

— Написал бы, чтоб приехала. Она ж у тебя недалече. Ей, поди, тоже свиданьица хочется.

— Писал. Ответила — не может дочку оставить.

— Не может? А ты бы к другой какой закатился. Мало ли в городе… Парень ты молодой.

— Не думал я про это…

— Не думал! — язвительно протянул Семиохин. — Мне бы твои годы — я бы думал, да еще как… — И вздохнул: — Эх, жизнь наша солдатская! И так-то маятно, да еще к тому же без баб. За что нам, грешным, такое наказание?

— За то, наверное, что грешные, — пошутил Кедрачев.

— Чего бы не отдал, чтобы домой отпустили, — вздохнул Семиохин. — Хозяйство ж без хозяина, баба — чего она может? Работника вот пришлось взять…

— Работник-то молодой?

— С молодым я бы жену не оставил. А то настругают там без меня… Да и где молодого найтить, их в солдаты сплошь берут.

— Значит, спокоен за жену?

— Да как сказать? Ведь ежели захочет — найдет кого, не убережешь. А я, как на грех, на молодой женился, как моя первая померла. Мне сорок пять, а теперешней моей — двадцать два.

— И пошла за тебя охотой?

— Из бедного семейства она. Отец с матерью приказали — пошла…

— Ну, в таком разе тебе есть о чем тревожиться.

— Вестимо, есть… Но первейшая забота — хозяйство. Мне бы еще одного работника раздобыть. Слышал я, будто пленных станут в работники давать, в солдатские хозяйства.

— Во, во! — оживился Кедрачев. — Выберешь тогда в нашем лагере австрийца или мадьяра, какого помоложе и поздоровее, чтоб и по хозяйству тебя заменил, и с бабой твоей…

— Иди ты!.. — рассердился Семиохин. — Я про дело говорю…

— И я про дело.

— Да что ты в ем понимаешь? Вам, городским, хорошо: свое отработал, в субботу получку — в карман, а за остальное пусть у хозяина голова болит.

— Считаешь, у нас, фабричных, жизнь шибко сладкая? А ты поработал бы.

— Больно нужно! Кабы не война, я, глядишь, в настоящие хозяева вышел бы. Крупорушку хотел ставить. Меня бы тогда не только в нашем селе узнали.

— Мечтай, пока на фронт не затартали! А из тебя знатный хозяин получиться может. Купец первой гильдии Семиохин… Возьмешь меня к себе на крупорушку в работники?

— Насмешки строишь? Молод еще с меня смеяться! — Семиохин сердито отвернулся, натянул на голову шинель и затих.

«Зря я его… — пожалел Кедрачев. — А ведь хотел с ним потолковать, как Валентин Николаич велел… Только с Семиохина ли начинать? Он же об одном себе думает. С других начинать надо…»

Как это бывает перед сном, мысли наплывали одна на другую, смешиваясь, как в небе облака на тихом ветру. «А что сейчас Наталья моя? Спит уже, и Любочка рядышком, в кроватке. Может, перед сном подумала обо мне? Оказаться бы сейчас с ними, хоть на минутку. Посмотреть, как Любочка спит, Наташу обнять… Сколько солдат в казармах и на фронте в окопах о женах да о детях тоскуют… И наши, и чужие… Тот унтер Гомбаш вон как обрадовался, как я ему карточку отдал… Небось тоже не спит, о своих думает — как я о своих…»

А унтер-офицеру Яношу Гомбашу в эти минуты и в самом деле не давали спать мысли о его близких — об отце, матери. И — о нареченной Эржике. Когда началась война и Янош получил повестку о призыве, он попросил, чтобы Эржика сфотографировалась с его родителями. А свадьбу решено было устроить, когда Янош вернется с победой.

С победой…

Два с половиной года назад. Август четырнадцатого. Жаркий не только потому, что, как всегда, щедро летнее солнце, а и потому, что за короткие часы многое круто изменилось. Не только в жизни Гомбаша, помощника адвоката в городке Вашвараде, затерянном среди полей и виноградников в степи Хортобадь, между Дунаем и Тиссой, нет — в жизни всех его соотечественников. А теперь, два с половиной года спустя, — это ясно — и в судьбе всего человечества.

Когда Янош однажды прочел в газете, что какой-то серб со странной фамилией Принцип стрелял в престолонаследника австрийской короны Франца Фердинанда, это его не очень взволновало. Янош не испытывал особой любви к правящей династии. Как многие венгры, он считал несправедливым, что над их родиной властвует австрийский императорский дом. Возможно, что событие, произошедшее двадцать восьмого июня в доселе неведомом сербском городе, заняло бы его более, если бы день, когда он узнал о покушении, не был знаменателен для его собственной жизни. В этот день, впервые впялившись в накрахмаленную манишку и надев позаимствованный через третьи руки сюртук, чтобы все было как полагается по форме, придя утром на службу к своему патрону, господину Матьяшу Лошонци, торжественно и решительно заявил ему, что просит руки его дочери Эржики. Господин адвокат не был потрясен, услышав эту просьбу, — Эржика, как было условлено между нею и Яношем, заранее подготовила отца. Да тот и сам давно догадывался, к чему идет дело. Он ценил своего помощника за способности и старательность и доброжелательно выслушал его взволнованную речь. А выслушав, сказал со свойственной ему многоречивостью: «Ну что ж. Вы многого сможете достичь, если будете направлять ваш талант на разумные цели и перестанете заниматься тем, что только вредит вам — я имею в виду ваше странное пристрастие к писанию в газеты. Я понимаю, вы стремитесь приобрести реноме вашварадского правдолюбца. Но это очень серьезно помешает вам приобрести солидное положение. Вы можете мне обещать, Янош, что, вступая на путь семейной жизни и беря ответственность за мою дочь, вы оставите наконец ваши журналистские упражнения?»

В ответ на эти слова Янош молча, как бы в знак согласия, склонил голову. В душе он никак не мог согласиться с требованием, предъявляемым ему. Но Эржика… Быть вместе с нею всегда, всюду, всю жизнь… Ради этого в тот миг он способен был, казалось, отречься от всего остального. «Мы должны жить только друг для друга и ни для чего больше!» — уже не раз говорила ему Эржика.

Согласие на брак было получено, хотя госпожа Лошонци и не очень рада была такому жениху: она считала, что положение ее мужа и достоинства дочери могут обеспечить ей лучшую партию.

Была назначена свадьба — как только в обширном доме адвоката отделают комнаты для молодых. Яношу не хотелось покидать родной дом, идти в приемные зятья, тем более что и родители его были против этого. «Мы не менее уважаемые в городе люди, чем твой адвокат! — твердил отец. — Я состою на государственной службе!» Отец Яноша с гордостью носил форму чиновника, хотя, надо сказать, чин его был невелик: он ведал на городской почте доставкой корреспонденции.

Полные трепетных ожиданий Янош и Эржика считали недели и дни, остающиеся до свадьбы. Только этими ожиданиями и жили они. Больше ничто в мире для них как бы не существовало. Конечно, Янош, как всегда, просматривал газеты. Но мало вдумывался в прочитанное. Идет дипломатическая шумиха вокруг убийства эрцгерцога, газеты полны угроз по адресу Сербии, правительство предъявило ей ультиматум, австрийские войска начали военные действия. Но это, как видно, маленькая война, вроде той, что была года три назад на Балканах. Наверное, скоро кончится…

И вдруг, когда до свадьбы оставалось всего две недели, тревогой ударили газетные заголовки: мобилизация в России! Мобилизация в Германии!

Неужели война, большая война?

На улицах появились расклеенные приказы о явке военнообязанных на призывные пункты. Предстояло явиться и Яношу. Эржика ударилась в слезы. Отец утешал ее: «Еще не все потеряно, поговорю с кем надо, и, надеюсь, в законе отыщется статья, которая позволит вам не откладывать свадьбы».

Янош был благодарен своему будущему тестю. Ему очень не хотелось идти на войну — и не только из-за Эржики. Если бы это была война за свободу родной земли, как в восемьсот сорок восьмом, под знаменами Кошута — он пошел бы одним из первых. Но за что проливать кровь на этот раз? Венгерской родине ничто не угрожает.

Однако война объявлена. Весь город словно в угаре. Здания украшены флагами. В ресторанчиках, которых полно на главной улице, — шумные компании, подымающие бокалы за победу австро-венгерского оружия, победу над сербами и русскими. С вокзала доносятся бравурные звуки духового оркестра — Вашварад провожает первую партию мобилизованных. Во многих домах уже простились с сыновьями, братьями, мужьями. Несколько прежних гимназических товарищей Яноша уже призваны. Матери, жены, невесты — в слезах, хмурятся отцы… «А я? — как-то однажды спросил себя Янош. — Только свадьба на уме! Но имею ли право быть счастливее тех, кого уже оторвали от родных?»

Янош продолжал исполнять свои обязанности — аккуратно по утрам являлся на службу к будущему тестю, писал бумаги, которые тот поручал ему составить, ходил за нужными справками в суд и магистрат, встречал посетителей…

Работа у адвоката давала Яношу богатую пищу для его корреспонденций в будапештские газеты — в Вашвараде своей не было. Писать в газеты он пристрастился, еще будучи гимназистом. «Дебютировал» он тогда корреспонденцией о торжествах по случаю трехсотлетия преобразования Вашварада из села в город. Как горд был его отец, когда все сослуживцы, в том числе и сам начальник почты, прочитав заметку с заголовком «Торжества в Вашвараде», говорили ему: «Поздравляем, ваш сын еще не успел закончить гимназию, а уже стал писателем!»

Подстегнутый первым успехом, Янош жаждал писать. Но о чем? В Вашвараде так редки были события… Но все-таки кое-что происходило — например, открытие нового городского крытого рынка. Заметку Яноша об этом напечатали в газете, и это умножило его славу. Яноша поздравил сам директор гимназии, толстый Пелеке, выразив при этом надежду, что успехи в области печатного слова не помешают, а поспособствуют успешно окончить гимназический курс.

Вашварад — город небольшой. Вскоре все уже знали, что у господина Гомбаша сын — писатель! Гордостью полнилось сердце Яноша: по всей империи читают корреспонденции, подписанные им. И не подозревают, что автор всего-навсего гимназист…

Однажды, когда Янош копал землю в саду около дома, от калитки с улицы его окликнули. Там стоял незнакомый человек — тщедушного вида, в дешевом костюме и несвежей рубашке, неопределенного возраста, с испитым нервным лицом.

— Что вам угодно? — спросил Янош.

— Мне нужно видеть господина писателя Гомбаша.

— Это я…

— Вы? Такой молодой и уже писатель? Ну, хорошо, если это вы. Вы написали про новый рынок, я прочел в газете. Но было бы еще интереснее прочесть, если бы вы написали о том, чего пока не знаете…

— О чем?

— Я вам расскажу!

— Но кто вы?

— Я был счетоводом у Палоца…

— Это подрядчик, который строил рынок?

— Да. Палоц доверял мне все секреты, и я хранил их…

— Какие могут быть секреты на строительстве рынка? Это же не военная крепость…

— О, погодите, господин писатель, я все объясню! Я хранил секреты Палоца, сто чертей ему в печенку, пока он вел себя по отношению ко мне как приличный человек, как человек слова. Но этот жадюга не заплатил мне обещанного! А сам нахапал тысячи! Представил счета, что он израсходовал на работы значительно больше, чем на самом деле. А разницу положил в свой карман. Я молчал, но теперь молчать не буду! Я все расскажу вам. Напишите про это в газетах, и пусть голову Палоца покроет позор, пусть его посадят в тюрьму!

— Непременно напишу! — обрадовался Янош.

Он написал, и корреспонденцию напечатали. Она наделала в городе много шуму. Но подрядчик Палоц, к удивлению Яноша, не сел в тюрьму. К еще большему его удивлению, через неделю в той же будапештской газете, где была опубликована статейка, принесшая гимназисту Гомбашу еще большую известность, появилось сообщение, в котором редакция приносила свои извинения господину Палоцу, оклеветанному недобросовестным корреспондентом, уведомляя, что в дальнейшем отказывается от услуг Яноша Гомбаша из Вашварада. А вечером отец, вернувшись со службы, с огорченным видом сказал, что его вызывал начальник и выразил свое неудовольствие тем, что сын служащего почтовой конторы позволяет себе бросать тень на достойных людей города. «Вот видишь, у меня из-за твоих писаний неприятности! — выговаривал Яношу отец. — После двадцати пяти лет службы я ожидал повышения, но теперь, боюсь, мне его не видать…»

Но главные неприятности ожидали Яноша в гимназии. После уроков его увел в опустевшую учительскую классный наставник, учитель физики Кальман Варшаньи, по гимназическому прозвищу Троянский Конь. Это прозвище было дано ему, видимо, потому, что в лице Варшаньи, продолговатом, с чуть отвисающей нижней губой, действительно было что-то лошадиное, а голосу, звучавшему несколько старчески, хотя обладатель его был еще совсем молод и всего год назад окончил университет, присуща была какая-то деревянная интонация. В упор глядя оловянными глазами, Варшаньи сказал Яношу: «Талант дается человеку богом, чтобы служить на пользу ближним. Вы же обращаете свой талант во вред. Господину директору уже указано, что в стенах вверенного ему учебного заведения есть юноши, чей ум заражен разрушительными тенденциями. Мне поручено строго предупредить вас».

— Я постараюсь больше не огорчать вас и господина директора, — смиренно произнес Янош.

Увы, ему не удалось исполнить это обещание.

Однажды, после урока, Варшаньи объявил: «Прошу всех до одного выйти!» И, дождавшись, когда класс опустел, остался там, плотно закрыв за собой двери. Когда раздался звонок на следующий урок, Варшаньи молча вышел из класса. Что он там делал всю перемену? Об этом Янош узнал после уроков. У выхода из гимназии стоял их классный наставник. Увидев Яноша, позвал:

— Гомбаш, пойдемте со мной!

Варшаньи привел Яноша в кабинет директора, почтительно согнувшись, доложил:

— Это Гомбаш!

— А! — огорченно вздохнул, как выпустил воздух, Пелеке. Он как-то скорбно заплывшими глазками посмотрел на Яноша, затем выдвинул ящик письменного стола, вытащил оттуда маленькую, изрядно потрепанную книжечку в синем матерчатом переплете, стал перелистывать ее. Янош, увидев книжку, сразу вспотел от волнения: ведь это его книжка, «Карманное богословие» Гольбаха. Не его собственная — раздобыл недавно у приятеля отца, старика переплетчика Ордаша, в доме которого так много книг! Эту книжку, в которой едко высмеяны священнослужители, Янош читал взахлеб и, не в силах оторваться, притащил в гимназию, чтобы почитать на уроках и кое-кому из приятелей показать — что и успел сделать.

«Что мне теперь будет? — трепетал Янош, стоя перед директором. — От кого Троянский Конь узнал, что у меня есть эта книжка?»

С тревогой Янош смотрел, как директор молча листает книжку. Вот он задержал взгляд на одной из страниц, тихонько улыбнулся, но, спохватившись, сделал строгое лицо, искоса глянув на Варшаньи.

— Смею думать, вы уже убедились, господин директор, сколь богопротивна эта книга, — не вытерпев, заговорил Варшаньи. — Я уже имел честь доложить вам, что гимназист Гомбаш давно замечен мною в недопустимых разговорах и действиях. Он позволил себе насмешливо отзываться о священнослужителях. Курил во время богослужения по случаю начала нового учебного года. За это я сделал ему внушение и доложил о том вам, но вы не сочли тогда нужным строго взыскать за такой проступок, граничащий со святотатством. И вот плоды попустительства…

«Ого! — подумал при этих словах Янош. — Троянский Конь, кажется, делает выговор самому директору…»

А Варшаньи продолжал:

— Я полагаю, надо предупредить Гомбаша, что его поведение ставит под вопрос возможность его пребывания в гимназии. В нем укоренился нездоровый дух ниспровержения устоев — религии, общества…

— Уж так — и общества? — несколько удивленно посмотрел на Варшаньи директор. — Разве Гомбаш непочтительно отзывался о господе боге или его величестве?

— О, нет, нет! — даже как-то испуганно проговорил Варшаньи. — Этого, благодарение господу, пока нет. Но Гомбаш не на пользу общества обратил дарованный ему всевышним литературный талант. Вы же помните…

— А, этот Палоц! — директор усмехнулся. — Но ведь поделом… — И тут же спохватился: — Да, да, конечно…

— Как прикажете поступить, господин директор? — еще почтительнее согнулся Варшаньи. — Гомбаш оказывает явно дурное влияние…

— Хорошо, хорошо! Мы с вами еще обсудим, как быть, — директор досадливо поглядел на Варшаньи и, повернувшись к Яношу, сказал: — Передай отцу, чтобы пришел ко мне завтра. Иди!

Янош повернулся, чтобы уйти, но спохватился:

— А книга?

— Он хочет взять эту мерзость! — побагровел Варшаньи. Его глаза выпучились, а лицо удлинилось более обычного. Он еще больше стал похож на лошадь. — Вы слышите, господин директор! Он хочет взять эту книгу, чтобы снова вводить в грех богохульства своих сверстников!

— Но это моя книга! — Янош чуть не сказал, что это не его книга, что он обязан вернуть ее владельцу. Но сдержался, успев сообразить, что если скажет, то у старого Ордаша, не дай бог, могут быть неприятности.

— Отдайте! — потянулся Янош к злосчастному «Богословию». Варшаньи, протянув свою длинную руку, попытался удержать книгу, но Янош уже схватил ее.

Варшаньи вцепился костистыми пальцами в руку Яноша, сжимающую злополучную книгу. Но Янош рванулся, и Варшаньи отлетел прочь, ткнулся боком в стол директора, завопил:

— Он дерется! Хулиган! Полицию!.. Полицию!..

«Что я наделал! — ужас охватил Яноша. — Я толкнул классного наставника! При директоре!»

Уже не помня себя, он пулей вылетел из кабинета и понесся по коридору к выходу. Вихрем промчался по ступеням лестницы. Опомнился только на улице.

Отдышавшись, он первым долгом пошел к Ордашу отдать книгу.

— Не надо было тебе приносить ее в класс! — огорчился Ордаш. — Да еще и толкнул своего наставника.

— Я не хотел… Но так вышло.

Ордаш горестно покачал головой.

— Поступок, мой друг, у тебя идет — да где там, бежит! — впереди мысли. Надо сначала думать, потом действовать.

— Я стараюсь… Только не всегда получается… Но что мне делать теперь?

— Ничего. Станешь старше, научишься. А теперь иди к Варшаньи, попроси прощения и убеди, что ты его впредь ничем не огорчишь.

— Унижаться перед Троянским Конем?

— Что делать, Янош! Мы вынуждены смиряться перед сильными.

— Троянский Конь украл у меня книгу, и я же должен просить у него прощения?..

— Увы…

— Хорошо. Я пойду.

Янош от Ордаша направился в гимназию. Но немного не дойдя до нее, вдруг круто повернул к своему дому.

Он ничего не сказал отцу, решил не волновать, постарался сделать вид, будто ничего не произошло. Но от этого сам растревожился еще более. Вечером, улегшись в постель, долго не мог заснуть. Чем все может кончиться? Зануда Варшаньи давно приглядывается… Однажды, когда он объяснил, что энергия вечна, Янош спросил: существовала ли энергия до сотворения мира богом и в какой форме? «Этого нам не дано знать!» — только и смог ответить Троянский Конь. И с той поры так и следит своим оловянным глазом… История с «Карманным богословием» — не первая. Как-то однажды Троянский Конь пронюхал, что Янош читает Бебеля. Остановив Яноша после уроков в пустом классе, стал выговаривать ему. «Но Бебель не запрещен, его книгу можно получить даже в библиотеке!» — попытался оправдаться Янош. «Вам, Гомбаш, еще рано читать такие книги, — заявил на это Варшаньи. — Бебель хотя и ученый, но во многом заблуждается. Ваш ум, Гомбаш, еще недостаточно зрел, дабы разобраться в этом. Я отечески советую вам не увлекаться книгами социалистов. Они проповедуют насилие. Лучше читайте книги, наполненные духом любви к ближнему…»

Тогда Янош не обратил особого внимания на эти наставления, на повышенный интерес Варшаньи к тому, что он читает, о чем говорит с товарищами. Но теперь-то ясно: Троянский Конь взял его под особое наблюдение, шпионит за ним постоянно.

В тревожных мыслях Янош и заснул, так и не решив, как же лучше поступить завтра, когда он снова вынужден будет предстать перед своим классным наставником.

Но наутро он проснулся, неожиданно для себя, с легким сердцем: «А, как-нибудь обойдется! Ну, запишут в табель неудовлетворительное поведение… Самое неприятное, что огорчится отец». Все же тревога покалывала…

Однако неприятности оказались значительно большими, чем предполагал Янош.

Когда он пришел в гимназию, перед началом уроков в классе появился Варшаньи, нашел его взглядом и объявил:

— Гомбаш! Отправляйтесь домой! К урокам вы не допущены. Передайте отцу, чтобы он в три часа явился к господину директору.

Пришлось идти к отцу на службу. Тот не на шутку перепугался:

— Натворил ты дел…

Вернулся отец крайне удрученным:

— Классный наставник требует от директора твоего исключения. Ваш Пелеке, по-моему, незлой человек, но, сдается мне, он сам побаивается вашего наставника. Кто его знает, как решат. Пелеке сказал, что до окончательного решения твоей судьбы тебе запрещается посещать гимназию. Ах, сын, сын! Ты непременно должен попросить прощения. Я сказал директору, что ты сделаешь это. Завтра, на педагогическом совете. Ты обещаешь?

— Конечно, папа! — горячо начал Янош. — Обещаю… — добавил он упавшим голосом.

На следующий день состоялся экстренно созванный педагогический совет. Яношу было велено прийти вместе с отцом. Но на заседание совета их не пригласили, а предложили ждать, пока вызовут. Они долго сидели возле дверей учительской на деревянном диванчике, издавна прозванном гимназистами «скамьей подсудимых», — здесь обычно томились вызванные для внушений.

— Гимназист Гомбаш! — выкрикнули наконец в приоткрывшуюся дверь учительской.

Он растерялся, когда, войдя, увидел, что на него воззрились все педагоги, сидевшие возле длинного, крытого зеленым сукном стола с Пелеке во главе. Варшаньи стоял возле директорского кресла, вытянувшись как на смотру, но слегка наклонив голову к плечу Пелеке.

— Гомбаш! — торжественно провозгласил Пелеке. — Педагогический совет гимназии обсудил ваше поведение. Прежде чем принять решение, совет спрашивает вас: раскаиваетесь ли вы в том, что совращали свой ум и умы своих товарищей предосудительными книгами, в том, что проявили дерзкое, непочтительное отношение к вашему наставнику?

— Раскаиваюсь… — через силу выдавил Янош.

— Искренне ли это раскаяние? — спросил, вскидывая голову, Варшаньи.

Янош не ответил.

— Он молчит! — воскликнул Варшаньи. — Его покаяние — неискренне…

— Ну почему же? — прервал Пелеке. — Он ничего не может сказать, видимо, потому, что глубоко переживает. Послушай, Гомбаш! Очень хорошо, что ты сейчас правильно оценил свои поступки. Но ты должен еще извиниться перед своим классным наставником. В том, что вел себя с ним грубо…

— А он? — вырвалось вдруг у Яноша, и он даже похолодел оттого, что выкрикнул это. Ведь собирался просить прощения… Но поздно, слова уже произнесены.

— Вот видите! — торжествующе воскликнул Варшаньи. — В нем нет ни тени раскаяния! Это безнадежно испорченный человек!..

— Гомбаш! — грузно поднялся Пелеке. — Сейчас же извинись перед господином классным наставником!

Какая-то сила подтолкнула Яноша в совсем неожиданную для него сторону — он круто повернулся к двери и выбежал из учительской.

Он не слышал, что крикнули вслед, не видел отца, вскочившего с деревянного диванчика.

Целый день пробродив по городу, Янош только к вечеру вернулся домой. Там было, как на похоронах: мать плакала, отец хмуро молчал и дымил трубкой. Увидев сына, он вынул трубку изо рта, медленно посмотрел на него и вдруг, ни слова не говоря, отвесил ему здоровенную затрещину. Раньше отец никогда не подымал на него руки…

— Тебя исключили из гимназии! — выкрикнул отец. — Исключили, когда до окончания осталось меньше года! А я мечтал, что ты поступишь в университет, станешь уважаемым человеком… Какой позор!

— Ты понимаешь, что ты наделал? — утирая слезы, подошла мать. — Ты загоняешь в гроб меня и отца. Что стоило тебе попросить там прощения как следует?

— Я хотел… Но так получилось. Я не мог стерпеть.

— Директор Пелеке добрый человек, он все уладил бы, — несколько смягченным голосом проговорил отец. — Но ты повел себя так, что ничего исправить невозможно. Я говорил с Пелеке после педагогического совета. Все дело, как я понимаю, в твоем классном наставнике. По-моему, сам директор его боится…

— Не беспокойся, отец. Я уже взрослый. Устроюсь куда-нибудь. А за гимназию сдам экстерном — не здесь, так в другом городе, и уеду в Будапешт, в университет.

— До университета тебе еще далеко… А устроиться… где у нас в Вашвараде можно устроиться? Учреждения и конторы — по пальцам перечтешь. Да и кто возьмет тебя, выгнанного из гимназии, страшно сказать, по политическим мотивам…

— Устроюсь! — упрямо повторил Янош. — А не найду службу — пойду работать, ну, хотя бы на черепичный завод.

— Простым рабочим? — ужаснулся отец. — Не забывай, ты сын государственного чиновника. Не позорь меня!

— Но в священном писании сказано: «В поте лица добывай хлеб свой».

— Вот сейчас ты вспомнил священное писание! Лучше бы ты помнил его раньше.

Довольно долго, после того как его исключили из гимназии, пытался Янош устроиться в Вашвараде, хотя бы младшим письмоводителем или домашним репетитором. Но репутация изгнанного из гимназии крамольника, сменившая недавнюю славу корреспондента столичных газет, мешала этому. Он уже собрался, несмотря на возражения отца и матери, уехать в Будапешт — поискать счастья там. Но в конце концов Яноша выручил Ордаш, принимавший горячее участие в его судьбе. «Я нашел выход! — торжественно заявил старый переплетчик Яношу и его родителям, однажды вечером придя к ним в дом. — Мой постоянный клиент, господин адвокат Лошонци, которому я рассказал обо всем, обещал помочь Яношу». «Как? — удивился отец. — Лошонци не боится злых языков?». «Ему наплевать на них, — ответил Ордаш. — Лошонци — человек независимый, его побаивается даже сам городской судья, в споре с которым Лошонци не раз выходил победителем. Он выступал и против Палоца, на которого подавали в суд те, кому он недоплатил за работу на строительстве рынка, — вот почему он сразу проникся симпатией к Яношу, хотя и считает, что писанием в газеты карьеры не сделаешь. У Лошонци теперь увеличилась клиентура, и он ищет себе помощника. Он согласен взять тебя, Янош, и ему наплевать, что говорят о тебе. „Обо мне тоже говорят черт знает что, — поделился Лошонци со мной, — но я не обращаю внимания“. Словом, Янош, собирайся, завтра утром я тебя представлю господину адвокату. Только, пожалуйста, прошу — держи себя в руках».

— Зачем такое предупреждение?

— На всякий случай, Янош. Вдруг тебе что-нибудь покажется не так, и ты взорвешься — это ты умеешь. Помни: поступок не должен опережать мысли.

— Я стараюсь…

— Пока у тебя не очень получается.

Опасения Ордаша оказались напрасными. Янош понравился адвокату, и он сделал его своим помощником.

Об адвокатах Янош раньше был того же мнения, что и многие: что все адвокаты готовы служить даже самому неправому делу, лишь бы получить деньги. Оказалось, что Лошонци не такой. Он, правда, тоже был не прочь подзаработать на богатых клиентах, но никогда не брался защищать тех, в неправоте которых был внутренне убежден. Однако недостатка в клиентуре он не имел, так как был едва ли не самым опытным юристом в Вашвараде. Многие удивлялись, почему он практикует в таком маленьком городке, переселившись в него из Будапешта. Поговаривали, что он покинул столицу из-за неприятностей, которые имел на политическом процессе, защищая обвиняемых, страшно сказать, в противоправительственной деятельности. Ходил слух и о том, что еще молодой Лошонци удалился в тихую провинцию из-за несчастной любви. Но так или иначе, в Лошонци Янош нашел не просто хозяина, но и заботливого покровителя.

У адвоката Янош проработал около четырех лет, полностью вошел в дело. С помощью своего патрона, замолвившего, где надо, словечко, сумел экстерном сдать за гимназический курс. Янош хотел осуществить давнишнюю мечту свою и отца — поступить в университет. Но сердце Яноша уже было занято Эржикой, поэтому он все откладывал отъезд из Вашварада.

В конце концов, не без участия Лошонци, который хотя и одобрял намерение Яноша учиться в университете, но не хотел расставаться с ним, было принято компромиссное решение: Янош будет сдавать экстерном экзамены за курс юридического факультета. Янош понимал: задачу себе ставит нелегкую. Но верил: справится.

Янош усердно занимался. Соседи и сослуживцы говорили отцу: «У вас удивительный сын, господин Гомбаш! В его годы больше думают о девушках, ходят на танцы, а он корпит над книгами».

Соседи были правы, но лишь отчасти: о девушках он думал. Но при всей пылкости своего характера был с ними очень робок.

Знакомство с Эржикой состоялось само собой, ему не пришлось проявлять какую-либо инициативу. Уже с первой встречи он пленился ею: красивая, добрая, нежная, наделенная, как ему виделось, всеми мыслимыми достоинствами. Надо ли удивляться, что он все более увлекался ею, тем более что скоро убедился: и Эржике он не безразличен.

Чтобы встречаться с нею, не нужно было ходить на танцы, он видел ее ежедневно — в доме адвоката он бывал не только по службе, частенько его приглашали к обеду и у него было уже постоянное место за столом — как раз напротив Эржики, так что он мог смотреть на нее сколько угодно.

Впереди Янош видел счастье… И вот — война!

Как и обещал, Лошонци начал хлопотать о том, чтобы Яноша освободили от призыва. Прошел день, второй… Янош с волнением ждал результатов. Он и хотел и не хотел, чтобы эти хлопоты закончились успешно. Но вот Лошонци, вернувшись откуда-то, позвал Яноша в свой кабинет, сказал огорченно:

— Увы, юноша, свадьбе, видимо, не суждено состояться, по крайней мере, в ближайшее время… Я уже было нашел ход. Но нужный мне влиятельный человек, узнав, что речь идет о вас, мой друг, пришел в ярость. Дело в том, что в прошлом году была опубликована ваша корреспонденция о деле с фальшивыми векселями. Имя этого человека в ней вы не называли, но в деле, оказывается, был замешан его родственник. И поэтому, когда я назвал ваша имя, я услышал: «Пусть этого писаку поскорее заберут в солдаты, порядочным людям станет спокойнее». У меня есть на примете другой влиятельный человек, попробую через него…

— Благодарю, прошу, не хлопочите за меня больше! — неожиданно для самого себя вдруг выпалил Янош.

— Почему? — опешил Лошонци. — Ведь вы так хотели!

— Я и сейчас хочу. Но если все обязаны идти — почему я должен быть счастливее других?

— Ах, Янош, Янош! — улыбнулся Лошонци. — Жизнь научит вас сдерживать свои порывы. Не отказывайтесь от возможности…

— Нет, я очень прошу вас!

— Понимаю, — вздохнул Лошонци. Сам был молод… Но поймет ли вас Эржика?

Объяснение с Эржикой было более трудным, чем с ее отцом.

— Ты не любишь меня! — твердила она. — Не хочешь нашего счастья!

Как ни пытался он объяснить ей, почему решил так поступить, Эржика не хотела его понять.

И вот наступил канун дня, в который Яношу надлежало явиться на призывной пункт. Отец и мать хотели, чтобы последний вечер он провел с ними, в родном доме. Но он сказал, что должен проститься с Эржикой. Они не стали настаивать.

Семейство Лошонци провожало Яноша уже как родного. Состоялся торжественный ужин. Расчувствовавшийся адвокат то и дело наполнял бокалы, провозглашал тосты за будущее счастье молодых. А Яношу не сиделось, он думал об одном: напоследок побыть с Эржикой вдвоем.

Но вот наконец Янош и Эржика вышли в сад, окружавший дом адвоката. Уже стемнело, и сад казался непроницаемо густым. Матово светились на фоне плотной листвы уже созревшие яблоки, где-то под деревьями тревожно и монотонно трещали цикады. В воздухе стояла та прохлада, которая бывает на грани жаркого летнего дня и ночи.

В глубине сада они сели на скамейку — их любимую, под яблоней с могучей, широкой кроной. Здесь даже днем лежала тень, а сейчас, вечером, царила непроглядная, словно обволакивающая, бархатно-мягкая тьма.

Они сидели, сплетя руки, щекой касаясь щеки. Яношу хотелось обнять Эржику, но он, как всегда, робел.

Оба молчали. Грусть сжимала горло Яноша: еще час, ну два — и разлука. Неизвестно, когда они встретятся… Газеты трубят, что война закончится быстро. Россия варварская страна, где ей устоять против двух могущественных империй Европы — Германии и Австро-Венгрии… А, да что там империи! Рядом Эржика, притихшая, печальная, молчаливая. «Скверно, конечно, что я оставляю ее, — терзался Янош. — Но не могу иначе… И даже если со мной ничего не случится… Красивее Эржики нет девушки во всем Вашвараде. Конечно, за нею начнут ухаживать. И что тогда?..»

Сколько они молчали так? Лишь когда где-то поблизости хрипло прокукарекал петух, Янош встрепенулся: уже полночь, а он обещал родителям прийти пораньше!

Но что там дом!

— Ты не забудешь меня? — шепнул он.

— Никогда…

— Эржика, где ты? — послышалось со стороны дома.

— Ну вот, это мама… — Эржика отодвинулась от него. Громко откликнулась: — Я здесь, с Яношем!

— Прощайтесь, дети, уже очень поздно! Янош, ведь тебя ждут родители!

Эржика проводила его до калитки.

В светлом платье, стоящей у калитки — такой он запомнил Эржику. Такой виделась она ему ночами в бараке для военнопленных, в бессонный час. Бессонница приходила, когда особенно мучительной становилась тоска по всему родному, оставленному далеко-далеко, за бескрайними пространствами, за фронтами, за длинной вереницей дней, отделявших его от лета четырнадцатого года, когда все так резко переменилось в его судьбе только потому, что сумасбродному гимназисту в Сараеве пришло в голову выпалить из револьвера в эрцгерцога…

Как далеки сейчас те дни! Как далек милый сердцу, родной маленький Вашварад, где всем известен не только каждый человек, но и каждая собака. Родной город, родной дом… Вечно озабоченный, как прожить на маленькое жалованье, всегда о чем-то вздыхающий отец. И мать, обремененная домашними заботами, но, несмотря на годы, сохранившая девическую живость. С нею отцу легко. Она умеет и в самые печальные минуты ободрить, обнадежить. Уж кому, как не матери, горевать, что сына забирают на войну? А она старалась не подавать вида, если и плакала, то потихоньку, как-то незаметно, а когда провожали, сказала отцу: «Обожди, вернется Янош с наградами и с офицерскими звездами на воротнике — ты еще будешь гордиться своим сыном…»

Надежд матери Янош не оправдал — офицером он не стал. Но все-таки кое-какую военную карьеру сделал — в запасном полку, в Сольноке, куда попал сразу после призыва. Там, узнав, что он служил в конторе у адвоката, его назначили в полковую канцелярию писарем.

Это было несколько неожиданно для Яноша: он-то был уверен, что его ждет поле брани. Вначале даже огорчился. Но довольно скоро стал понимать, что его первоначальный порыв смешон. А вскоре, когда за присвоение денег, посылаемых солдатам из дому, был с позором изгнан старший писарь, Яноша назначили на его место и дали звание унтер-офицера, положенное по должности. Может, и не случилось бы у него столь быстрого продвижения по службе, не окажись начальником полковой канцелярии обер-лейтенант Эртень. Он любил, когда они оставались только вдвоем, поговорить о том о сем — Эртеню, призванному из запаса, были чужды кичливость и высокомерие по отношению к низшим в чине, свойственные кадровым офицерам. Во время поездок по делам страховой компании, в которой он до войны служил агентом, Эртеню приходилось бывать и в Вашвараде. Там у него случился даже маленький тайный роман, и нередко в разговорах с Яношем он пускался в воспоминания о своих приятных вашварадских днях. А иногда Эртень вслух начинал мечтать о том, как после войны они, уже не разделяемые разницей в чинах, встретятся в Вашвараде и за бокалом доброго вина вспомнят свою службу в сольнокском запасном полку. Эртень был старше Яноша лат на десять, но держался с ним, когда они были наедине, почти как с ровесником и очень доверительно. Войну Эртень ругал за то, что она оторвала его от многих удовольствий мирной жизни, хотя и считал, что настал час в союзе с германской империей отомстить России за 1849 год, когда царь послал войска подавить свободу венгров. Эртень полагал, что следует забрать русские земли, примыкающие к австро-венгерской границе. На вопрос Яноша: «А зачем вам, господин обер-лейтенант, русские земли?» — Эртень отвечал: «Мне они не нужны. Но материальная компенсация за моральный ущерб — это в порядке вещей, вы же знаете, ведь вы служили у адвоката».

У Эртеня, как по некоторым его намекам догадывался Янош, была «рука», которая помогла ему пристроиться в запасном полку. Действия этой таинственной «руки», можно было понять, связаны с некоторыми прежними амурными делами Эртеня. Эртень надеялся всю войну благополучно провоевать в тылу, в должности начальника канцелярии запасного полка. Он и Яношу обещал спокойную жизнь при нем.

Но однажды, это было под новый, 1915 год, Эртень неожиданно вызвал Яноша к себе в кабинет. Войдя, тот сразу же заметил, что его начальник чем-то очень расстроен.

— У меня из-за вас неприятности! — бросил Эртень сразу же, как только увидел Яноша.

— Какие?

— Такие, каких ни вы, ни я не ожидали. И во всем виноваты вы, ваш длинный адвокатский язык!

Видя, что Янош смотрит на него с недоумением, обер-лейтенант пояснил:

— Мне доложили, что вы ведете непозволительные разговоры с писарем, и не только с ним. Нашу войну, в которой мы хотим получить сатисфакцию за былые обиды, вы назвали «дерьмовой». А нашего императора — «старым пердуном». Это правда?

— Так точно, правда, господин обер-лейтенант. Но и вы называли его величество пердуном.

— Когда?

— В разговоре со мной. И не однажды.

— Да, да! — раздраженно поморщился Эртень. — Но одно дело — наш доверительный разговор друг с другом, разговор двух интеллигентных людей, а другое — ваша болтовня с писарями и солдатами, которые приходят по своим делам в канцелярию. Вы знаете, что полагается за публичное оскорбление особы царствующего двора? А тем более самого императора?

— Знаю.

— Еще бы не знать, вы же имели дело с законами! И я удивляюсь, откуда у вас этот смутьянский дух.

— Я сам удивляюсь, господин обер-лейтенант.

— Ведите себя серьезно! Мне сейчас не до шуток. А на вашем месте я бы тем более не шутил!

— Прошу прощения, господин обер-лейтенант… Я действительно виноват перед вами. Я не подумал…

— Пора уж научиться думать о том, с кем, о чем и где можно говорить. Вы уже не мальчик… Хорошо, если о ваших непотребных разговорах известно сейчас только мне одному. А если будет доложено или уже доложено выше? Я не хочу неприятностей ни для вас, ни тем более для себя. Так вот. Пока дело не приняло худшего оборота — внесите себя в список маршевой роты, которая отправляется сегодня.

— Сегодня?

— Да. Мне очень жаль расставаться с вами. Вы не только отличный писарь, но и приятный собеседник. Но иного выхода, пожалуй, нет.

— Благодарю вас, господин обер-лейтенант. Вы были так добры ко мне. Простите меня, пожалуйста…

— Ладно, Гомбаш. Желаю вам прославиться в сражениях и тем искупить свои грехи. — Эртень поднялся из-за письменного стола и, впервые за все время их знакомства, сделал то, чего до сих пор ему не позволяла субординация — пожал Яношу руку.

Маршевую роту, в которую Янош сам записал себя, вскоре после нового, 1915 года выгрузили на станции Марамарош-Сигет в Карпатах и пешим порядком направили на пополнение пехотного полка, отведенного с передовых позиций. По прибытии в полк Яноша, как уже имеющего унтер-офицерский чин, назначили командиром отделения. Он получил под свое начало полтора десятка солдат и страшно растерялся, когда увидел своих подчиненных: как он с ними управится? Это были очень разные люди не только по возрасту — от юнцов, совсем недавно сменивших школьный ранец на солдатский, до бородатых запасников, оставивших дома детей и внуков, разными они были и по прошлым занятиям, профессиям, образованию, религии. Подчиненные Гомбаша, как и вся армия двуединой монархии, представляли собой смесь языков. Среди пятнадцати солдат, определенных под его начало, были австрийцы, мадьяры, словаки, чехи, русины, немцы и евреи. Все более или менее понимали немецкий, официальный уставный язык, на котором подавались команды, но между собой все разговаривали по-своему. Это было похоже на разговоры у подножия вавилонской башни.

Гомбашу нелегко было командовать своим маленьким войском, в котором пятнадцать человек представляли семь национальностей. Но труднее всего ему приходилось с его двумя евреями, впрочем, им-то, беднягам, приходилось потруднее, чем ему. Оба уже в годах, тщательно соблюдавшие установления своей религии, они были только что призваны и еще не притерпелись к условиям военной службы. Первую неприятность из-за них Гомбаш получил, когда всех вновь прибывших повели мыться и стричься. Обнаружилось, что оба правоверных иудея умудрились сохранить пейсы. Гомбаш махнул на это рукой. Но когда после мытья и стрижки роту выстроили для осмотра, Гомбашу влетело от фельдфебеля:

— Почему у вас солдаты с лохмами?!

— Это евреи. Так им велит их бог.

— В армии для всех один бог — устав! Остричь немедленно!

Строй распустили, и Гомбаш повел носителей пейсов к солдатскому парикмахеру, приказал:

— Остричь наголо!

— О, господин унтер-офицер! — взмолились оба. Умоляем вас оставить нам хотя бы маленькие пейсы!

— Вы боитесь взысканий от Иеговы? Но я-то вашему богу не подчинен, а вот фельдфебелю — да. Вы хотите, чтобы из-за вас я хлопал глазами перед фельдфебелем?

— О нет, господин унтер-офицер! Вы добрый человек, мы не хотим, чтобы вам было плохо из-за нас! — в один голос заявили оба ревнителя пейсов и подставили свои головы под машинку парикмахера. Но каждый, когда стрижка была окончена, взял по одному локону и бережно спрятал: все же, какие ни на есть, пейсы остались при них.

С этими двумя Гомбашу было достаточно хлопот и позже. Раздавалась команда: «На молитву!» — и все становились на колени. Все, кроме двоих евреев, считавших, что это запрещает их вера. И снова Гомбаш получал нагоняй. Получал и за то, что они отказывались есть, когда в рационе была свинина. Однако к тому времени, когда полк был отправлен на позиции, двое правоверных понемножку вошли в компромисс со своим грозным богом, который, очевидно, все-таки учел состав солдатского меню.

…Зима пятнадцатого года. Карпаты, наступление, в которое погнали полк, едва он прибыл на передовые позиции. Губительный огонь артиллерии русских, глубокие снега, холодные ночи… Уже в первые дни чуть не половина солдат выбыла из строя — кого ранило, кто был убит, кто обморожен. Когда начинался бой, особенно если нужно было продвигаться под огнем, довольно быстро многие исчезали из виду, трудно было понять, куда они делись, — и наступать дальше было не с кем. Но вечером, когда устанавливалось затишье и приезжала полевая кухня, возле нее собирались все, и допытаться, где таился во время боя тот или иной солдат, было трудно. Когда Гомбаш, с которого взыскивали за то, что его подчиненные терялись, начинал выяснять, кто же где скрывался, среди них возникала настоящая свара: австрийцы и немцы укоряли венгров, венгры — словаков и чехов, каждый в свою очередь оправдывался тем, что ему не нужно больше, чем другим.

Бои шли с переменным успехом. Полк, в котором служил Гомбаш, то продвигался, то стоял, то отходил — к тому времени русские уже начали наступать. Только к концу зимы наконец вся эта кутерьма утихла: полк, как и вся австро-венгерская армия, утомленная трехмесячными боевыми действиями в заснеженных Карпатах, зарылся в окопы, тем более что и русские тоже, видно, выдохлись в этих маневренных боях. Гомбаш к этому времени, хотя и не получил повышения в чине, был повышен в должности. Его назначили командиром взвода, так как офицеров не хватало. Его предшественник лейтенант Шоплаи, весьма обрадованный тем, что его слегка ранило в руку, поручив Гомбашу командовать, отправился на перевязочный пункт и не вернулся.

Новое назначение Гомбаш принял довольно спокойно: он уже поднаторел в военном деле, да и солдаты, с которыми он старался ладить и не «завинчивать гайки» дисциплины без нужды, его слушались. Через некоторое время Гомбаш, к своему удивлению, получил медаль «За храбрость», хотя и не очень старался храбрость проявлять. Однако родителей и Эржику о своей награде известил с гордостью. В ответ он получил письмо из дома, в котором отец сообщал: «Меня на службе поздравили с твоей медалью все». А мать дописала: «Бог с ними, с наградами, сынок! Не гонись за ними, береги свою жизнь, нужную не только тебе, но и нам». Эржика же прислала письмо, начинавшееся восторженно: «Мой витязь!» — и кончавшееся словами: «Поскорее приезжай с этой противной войны ко мне».

Последнее письмо Эржики Гомбаш успел получить в начале лета пятнадцатого. Как и раньше, она писала, что ждет, тоскует, верна. А вскоре пришло письмо от матери. Она с тревогой сообщила, что у Эржики появился поклонник — сын владельца магазина готового платья, госпожа Лошонци благоволит к нему и уже поговаривает о помолвке, а это означает, что она сумела склонить на это дочь. «Напиши Эржике немедленно, — предупреждала мать, — не дай сбить ее с толку».

Он не успел написать ни матери, ни Эржике: началось русское наступление. Да и могло ли его письмо сыграть решающую роль? Известно, как Эржика покорна матери…

Наступление застало Яноша и его сослуживцев на тех же позициях, на которых они находились еще с зимы, — в окопах, тянувшихся по лесистому склону вдоль долины с крохотной, но шумной речонкой. Долгое время на этих позициях им жилось спокойно — русские были по ту сторону долины. Но вот справа, из-за гор, стали доноситься раскатистые звуки канонады.

Потом гул пушек послышался слева. Уже стало известно, что русские наступают. Было приказано подготовиться отразить их. Но вдруг поступил приказ — оставить позиции и переходить на другие. Под жарким солнцем колонна полка потянулась по извилистой горной дороге. Вдруг по колонне пронесся слух: русские зашли с флангов, окружают. Все заспешили, обозные повозки и артиллерийские упряжки катили рысью, обгоняя пехоту, торопливо шагавшую вразброд. К концу дня в обгон колонны промчалось несколько конных, заставляя солдат шарахаться. Кто-то крикнул: «Казаки!» Поднялась паника, кто бежал вперед по дороге, кто — в сторону. «Направо, в кусты!» — дал Гомбаш команду своим солдатам, и те мгновенно исполнили ее. В лесу он проверил наличие людей. Оказалось, восемь человек делись неизвестно куда. «Ну, пропала моя голова, — расстроился Гомбаш, — как я покажусь на глаза командиру роты?»

— Пойдем лесом, стороной от дороги! — сказал он своим людям. — А то на дороге, возможно, и в самом деле русские.

Солдаты послушно пошли за ним.

Стемнело. Пробираться в лесу становилось все труднее. Гомбаш боялся сбиться с направления, которое он знал лишь приблизительно. Солдаты устали, проголодались.

Видя, что его воинство окончательно пало духом, Гомбаш приказал остановиться на ночлег. Все улеглись под деревьями. На всякий случай Гомбаш поставил часовых, лег и заснул каменным сном.

Он проснулся рано утром, от тихого, вполголоса, разговора двух солдат-словаков. Они говорили на своем языке, но за время, что прослужил в разноязычной австро-венгерской армии, Гомбаш уже научился понимать речь каждого своего солдата.

— Послушай, Яно, — говорил один из словаков другому, — клянусь пресвятой девой — где-то неподалеку палят свинью!

— Неужели? — удивился другой. — Тебе это, должно быть, мерещится с голоду. Может быть, ты только что видел это во сне?

— Э, нет, наяву! У меня на эти дела особый нюх. Если где-нибудь пахнет жратвой — учую сразу же.

— Но где здесь, в этом чертовом лесу, может найтись свинья? Неужели кто-нибудь, посланный богом, готовит ее специально для нас?

— Не знаю. Но то, что палят свинью, и палят поблизости, — ручаюсь.

Гомбаш поднял голову и вмешался в разговор:

— Как по-вашему, далеко ли это? — спросил он солдата, учуявшего пропитание.

— Тянет ветерком в нашу сторону, господин унтер-офицер, — откликнулся тот. — Смею доложить, не больше как с полкилометра… И еще, добавлю с вашего позволения, свинью уже кончают опаливать. Под конец, знаете ли, уже начинает отдавать не щетиной, а поджаренной кожей…

— Ладно, не растравляйте нам прежде времени аппетит, — усмехнулся Гомбаш. — Лучше сходите-ка да посмотрите. Может быть, что-нибудь достанется и на нашу долю.

— Слушаюсь! — Солдат поднялся и ушел. А его собеседник, повернувшись к Гомбашу, сказал со вздохом:

— Вот мы скитаемся по дебрям, как дикие люди, а кто-то, как и полагается цивилизованному человеку, готовит себе пищу на огне.

— Потерпите, — посоветовал ему Гомбаш, — и мы найдем этих цивилизованных людей.

Прошло не более десяти минут. Затрещали ветви, и посланный на разведку солдат подбежал к Гомбашу:

— Господин унтер-офицер! Свинью палят русские!

— Русские? Где?

— Внизу, у дороги. Там хутор, два домика, русский обоз и полевая кухня. Они готовят себе завтрак.

— Господин унтер-офицер! — вдруг осмелев, заявил другой словак. — Нам ничего не остается, как сдаться в плен!

— А если нас увезут в Сибирь? — испуганно спросил его товарищ.

— Не бойся, там тебя не съедят белые медведи.

— Но все-таки страшно…

— В Сибири меня не убьют, а на фронте — очень даже может быть. А у меня на шее пятеро.

— Надо сдаваться! — заговорили другие солдаты, разбуженные разговором.

— Где нам теперь искать своих?

— Господин унтер-офицер, а вы что скажете?

Гомбаш растерялся. Как он должен теперь поступить? Ответил осторожно:

— Если рассматривать вопрос юридически — мы отрезаны от своих. А это позволяет сложить оружие…

— Нет! — вдруг прокричал, срываясь, мальчишеский голос. Кричал самый юный во взводе солдат, гимназист из Шопрона.

— Сдаваться в плен — это измена императору! Я не пойду!

— Ну и катись ты со своим императором! — ответил ему кто-то из солдат.

— Катись! — поддержали и остальные.

— Что ж, — резюмировал Янош. — Итак — идем в плен. А кто хочет воевать дальше — пожалуйста. Но сдаваться надо с умом. Чтобы нас не перестреляли русские. Вот что, — сказал он словаку, который ходил в разведку, — у вас есть более или менее чистое полотенце?

— Найдется.

— Нацепите его на палку — получится белый флаг — и спускайтесь к русским. Вы — славянин, сумеете с ними объясниться. Скажите, что мы здесь и хотим сдаться. Спросите, что нам делать, и возвращайтесь сюда.

Словак ушел и вскоре вернулся.

— Русские сказали, чтобы все шли к ним. И уже угостили меня своей кашей. И чаем.

— Ты хорош! — шутливо-сердито сказал кто-то из солдат. — Не мог подождать товарищей.

— Русские обещали накормить и вас. А свинья, которую они палили, уже в котле. Так что не следует опаздывать.

Колебаниям не осталось места. Даже верноподданный гимназист из Шопрона более не протестовал. Его аппетит оказался сильнее его преданности императору.

Так унтер-офицер Гомбаш оказался в русском плену вместе со своими солдатами. Правда, потом, после всяких пересортировок и перемещений, он потерял их всех из виду.

…Вот уже второй год, как Гомбаш в плену. Побывал в разных лагерях, и наконец его привезли в Ломск. Сибирь оказалась не такой уж страшной. Только вот зима очень холодная, трудно привыкнуть. Хорошо бы раздобыть здешние теплые сапоги, прессованные из овечьей шерсти, какие выдают караульным солдатам, когда они заступают на пост. Русские называют эти сапоги — пимы. Их можно купить на городском рынке или, как здесь говорят, на базаре. Хорошо бы купить… Казенные ботинки и гетры, еще те, в которых воевал в Карпатах, не спасают от холода, в сильный мороз в них пробыть вне помещения можно не более пяти минут — ноги коченеют. Но купить пимы, к сожалению, не на что. Нужны русские деньги, а как их заработаешь? Если бы иметь какое-нибудь ремесло, как некоторые пленные. Но, увы…

О чем не передумаешь долгой зимней ночью, когда не спится? В такие бессонные часы, теснясь, обступают воспоминания. Меж ними кое-где проталкиваются мысли о будущем. Выдвигаются вперед, настойчиво заявляя о себе, сожаления о собственных ошибках и неудачах. Тихим шагом подходят, стараясь быть на виду, надежды… Все смешивается в часы ночных раздумий в непрерывно нарастающей толпе мыслей: малое и большое, только свое и общее, далекое и близкое, грустное и радостное…

Так и Яношу в эту январскую ночь думалось о многом, обо всем… Только что наступил новый, тысяча девятьсот семнадцатый год. Что принесет он? Пока не видно конца войне. Миллионы людей покорно идут в ее ненасытную пасть…

Август четырнадцатого. А сейчас — январь семнадцатого. Два с половиной года, как покинут родной Вашварад… С тех пор как попал в плен, близкие ничего не знают о нем, как и он о них. Говорят, через международный Красный Крест можно получить весточку. Уже давно заполнена и сдана карточка Красного Креста. Но вестей с родины все нет. Да и можно ли надеяться?

«Больше других тревожится, конечно, мама, — думал Янош. — А Эржика?.. — Встало перед глазами: их последний вечер, ночной сад, Эржика в белом платье у калитки… — Что теперь с нею? Хотя бы помнит обо мне? А может быть…»

Ревнивая мысль, пришедшая уже не впервые, на этот раз, к его удивлению, не вызвала такой боли, как прежде. Время приглушает боль. Не исключено, что мать Эржики уже устроила судьбу дочери. Известно, как та покорна ей…

В бесконечно длинные зимние ночи, когда за бревенчатой стеной барака завывал вьюжный ветер и шелестел летучим снегом о промерзшие оконные стекла, многое передумал Янош, многое вспомнил. Родина, ее равнины, голоса горлинок по утрам — здесь, в Сибири, он не слышал их ни разу. А в Вашвараде горлинки летом начинали петь с рассвета, — начинала одна, ей откликалась другая, и казалось, все сады города населены этими вольно живущими собратьями домашних голубей. В саду родного дома, помнится, всегда жили палево-коричневые горлинки, их гнезда были где-то высоко на ветвях старого клена в дальнем углу сада, но петь горлинки прилетали поближе к окнам, словно старались разбудить людей пораньше. Горлинки, горлинки… На родной земле, в милой сердцу Венгрии нет, пожалуй, ни одного сада, ни одной рощи, где не жили бы эти птицы. Даже в Сольноке неподалеку от казармы заводили свою всегда одинаковую песню горлинки и пели, пока их не вспугивал горнист, начинавший играть побудку. С тех пор как попал на фронт, горлинок ни разу не пришлось услышать. Голос горлинки — голос родины… А сейчас слышен только сердито свистящий сибирский ветер. Наверное, было бы легче, если бы здесь, в лагере, нашелся кто-нибудь из родных мест. Правда, один есть, и даже старый знакомый. Но это случай особый… С этим вашварадским судьба свела в плену впервые еще до лагеря.

…Это было, когда Яноша, в числе других пленных, после нескольких дней пешего пути в тыл привели наконец к станции, где предстояло грузиться в эшелоны. Еще не один день пришлось ждать, пока наступит черед отправиться в загадочную Россию. Составы подавали ежедневно, но пленных скопилось много тысяч. Ожидание с каждым днем становилось все невыносимее: спать приходилось под открытым небом, на голой земле, помыться было негде. Вши ели поедом. Когда подавали состав, его брали штурмом. Офицерам предназначались классные вагоны, соответственно их званиям. Солдатам и унтерам — теплушки. Узнав, что такие вагоны по-русски называются телячьими, пленные именовали их соответственно, кто — кальбвагенами, кто — кальквагенами, потому что вагоны изнутри были забрызганы известью, очевидно, для дезинфекции. Называли эти вагоны и калвагенами — когда оказывалось, что их подали невычищенными после лошадей или скота.

Однажды ночью подали очередной состав и для той партии пленных, в которую входил Янош.

Русский конвой пытался удержать порядок, но сразу же началась давка. Яноша, стиснутого со всех сторон, вынесло к классному вагону. Было темно, кто-то свирепо орал: «Только для офицеров!» Но сзади продолжали напирать, и Яноша прямо-таки вбросило по ступенькам в вагон. Он примостился на полу между скамьями и, как только поезд тронулся и суета затихла, заснул. Проснулся он на рассвете. Эшелон стоял. Все в вагоне еще спали. Только лежавший на нижней полке, возле которой пристроился на полу Гомбаш, пошевеливался под шинелью со звездами обер-лейтенанта на петлицах. Гомбаш сначала не разобрал, чем этот человек занимается, но вскоре понял: ищет вшей — и со злорадством подумал: «Для вши — все равны, она не различает чинов и званий».

Наблюдая за лежавшим на койке, Гомбаш видел, что тот весьма активен в своем занятии. Вот из-под шинели высунулась рука, между пальцами как можно было догадаться, зажата добыча. Пальцы разжались…

— Эй, господин вошелов! — вспылил Гомбаш. — Думаете, мне своих не хватает?

Но ответа не услышал. Рука исчезла под шинелью.

Через минуту-другую рука снова показалась из-под шинели.

— Послушайте! — крикнул Гомбаш. — Вы же бросаете на меня!

— Я бросаю их на пол, — глухо прозвучало из-под шинели.

— Так их надо бить, а не бросать живыми!

— Вошь — божья тварь, — послышалось в ответ. — А в писании сказано: «Не убий!», и это распространяется на все живые существа. — Голос говорившего был вполне серьезен.

— Что же вы тогда пошли на войну, а не в монастырь?

— В писании сказано также: «Властям повинуйтесь», и я повинуюсь, — с этими словами толкователь священного писания, поймавший к тому времени третью, через плечо вновь сбросил ее.

Гомбаш взорвался окончательно, рывком сел на полу:

— Если вам жаль ваших вшей, так и кормите их сами!

Лежавший на койке повернулся, высвобождая голову из-под шинели:

— Как вы смеете так разговаривать со старшим по званию!

«Мы в плену, и здесь вы мне не старший!» — хотел было ответить уже закусивший удила Гомбаш, и онемел: на него смотрел, свесившись с койки, его гимназический злой дух — Варшаньи.

Онемел от изумления и Варшаньи:

— Гомбаш?

— Да, господин учитель…

— Я вам здесь не учитель, а обер-лейтенант.

— Покорнейше прошу простить, господин обер-лейтенант! — Гомбаш уже не смог удержаться. — Если бы я знал, что здесь лежите вы, я бы постарался устроиться подальше, и вам пришлось бы отпускать ваших насекомых пастись на ком-нибудь другом.

— А вы все так же непочтительны, Гомбаш! Жизнь ничему, я вижу, не научила вас. А следовало бы…

— Весьма признателен вам за ваши наставления, господин обер-лейтенант. Но, осмелюсь заметить, лучше вам потратить время на ловлю насекомых. Только не бросайте их на меня, иначе…

— Что иначе?! — не дал досказать Варшаньи.

— Иначе вы можете получить обратно вашу офицерскую с добавлением моей унтер-офицерской…

Варшаньи ничего не ответил, только сердито задышал. И вдруг закричал скрипучим голосом:

— Господа! Господа! К нам в вагон забрался младший чин!

— Где? Какой? — откликнулись сонные сердитые голоса.

— Не хватало еще! Нам самим тесно!

— Выбросить его!

— Вон!

Гомбаш и опомниться не успел, как его вытолкнули в тамбур, и он чуть не кубарем скатился со ступенек вагона на перрон.

— Эй! — подбежал к нему конвойный русский солдат. — Ты куда?

Он тогда еще не умел изъясняться по-русски, но сумел дать понять солдату, в чем дело. Тот посадил его в теплушку.

Так закончилась первая встреча Гомбаша с Варшаньи после Вашварада.

А вторая была не менее неожиданной. Она произошла уже в лагере, вскоре после того, как Янош прибыл в него… Ох как долог был путь от фронта до лагеря! Он длился около месяца. Помнится, уже на второй неделе пути некоторые солдаты, не очень-то знакомые с географией, стали возмущаться, почему русские так много дней возят их по железным дорогам и нигде не выгружают. Объяснения, что Россия огромна, их не убеждали. Они считали, что, как ни велико государство, оно не может быть настолько большим, что по нему можно ехать в одном направлении так долго. Но к концу пути получили представление о русских пространствах.

С Варшаньи Гомбаш встретился на дорожке, проходившей вдоль ограды позади бараков. Эту дорожку избирали любители уединения. Гомбаш медленно брел по ней, погруженный в свои мысли, и вдруг услышал удивленное:

— Вы?

Перед ним стоял обер-лейтенант Варшаньи в накинутой на плечи шинели, в руке он держал томик в черном переплете с белым крестиком.

Гомбаш хотел пройти мимо, помня, как стараниями Варшаньи он был вышвырнут из офицерского вагона, но тот остановил его:

— Забудем, мой друг, наши разногласия! Господь велит нам прощать взаимные обиды! Мы с вами здесь единственные из Вашварада, насколько я понимаю. Так отрадно встретиться на чужбине людям из одного города! Вы не видели здесь больше никого из наших горожан?

— Не встречал…

— Ах, Вашварад, Вашварад… — вздохнул Варшаньи. — Как далек он от нас теперь! Даже огорчения, которые бывали у каждого из нас там, вспоминаются теперь с удовольствием.

— Ну, я-то вспоминаю без удовольствия…

— Гомбаш, Гомбаш! Ну не надо держать на меня зла за старое! Я желал вам только добра. И вы, как христианин, должны простить меня, если считаете в чем-либо виноватым.

— Бог простит!

Гомбаш вложил в эти слова совсем не то, что хотел бы Варшаньи, но тот сделал вид, что ответ его вполне удовлетворил.

— Нам надо встречаться чаще, — высказал пожелание Варшаньи. — Мы два вашварадца. Не приглашаю вас к себе, в офицерский барак. Это было бы нарушением субординации. Но рад буду беседовать с вами здесь во время прогулок. Вы согласны?

— Не смею возражать. А сейчас, простите, мне захотелось… по нужде!

Гомбаш повернулся и пошел прочь от ошарашенного Варшаньи.

После этого он не стал ходить по уединенной дорожке, чтобы не встречаться со своим бывшим наставником.

Товарищи Гомбаша, узнав, что он знаком с Варшаньи давно, спрашивали: не тронутый ли этот обер-лейтенант? Ходит с евангелием, ведет душеспасительные беседы…

Гомбаш объяснял: насколько известно, его бывший учитель в детстве, оставшись сиротой, был взят на воспитание родственником — настоятелем монастыря; наверное, от него он и набрался благочестия сверх меры.

Варшаньи действительно стал в лагере кем-то вроде внештатного духовника, тем более что штатного не имелось. Обуреваемый идеей утешать своих соотечественников на чужбине словом божьим, обер-лейтенант ходил в солдатские бараки, заводил речь о том, что надо терпеливо переносить все тяготы плена, сохранять незыблемую веру в победу австро-венгерского оружия, блюсти чинопочитание, не забывать о присяге, данной его величеству.

Можно было понять, почему так старается Варшаньи: большинство пленных, и прежде всего запасники, призванные лишь по случаю войны, убеждены, что военная служба для них закончилась. На своих офицеров многие из них уже не обращают внимания, даже не отдают чести. Все это бесит офицеров, особенно кадровых.

В канун рождества вечером Варшаньи заявился в барак, где жил Гомбаш. Появление обер-лейтенанта не вызвало особого оживления. Только два-три солдата привычно встали, но тотчас же сели вновь. Варшаньи прошел в дальний, отгороженный занавесками угол, где помещались три фельдфебеля. Вскоре из-за занавески вышел один из них, прозванный Бекешчабским Бегемотом за широченную физиономию и за пристрастие рассказывать про свою Бекешчабу, по его мнению, лучший из венгерских городов.

— Внимание! — зычным голосом объявил Бекешчабский Бегемот. — Кто не забыл, что завтра рождество Христово, послушайте господина обер-лейтенанта, — и выставил на середину прохода табурет, предварительно шаркнув по нему рукавом. Несколько солдат лениво поднялись с нар и подсели поближе. Но остальные не вняли фельдфебельскому приглашению. Бекешчабский Бегемот пошел вдоль нар, заглядывая во все закоулки барака. Он остановился возле Гомбаша, лежавшего на своем месте на нижних нарах с местной городской газетой в руках — Гомбаш старательно учился читать по-русски.

— Что вы лежите? — спросил фельдфебель. — Почему не хотите послушать слово божие?

— Слово обер-лейтенанта, вы хотите сказать?

— Это все равно!

— Ну, для меня обер-лейтенант не равен господу.

Фельдфебель отошел, зная: с этим грамотеем лучше не затевать словесного состязания. Но с тем же вопросом он обратился к солдатам, которые сидели на нарах и перекидывались в карты. Те ответили, что услышат и без отрыва от своего занятия.

— Вы скоты или христиане? — вскипел Бекешчабский Бегемот.

— Считай, что мы скоты, и оставь нас в покое, — ответил один из картежников.

— И будешь блажен! — добавил другой.

— То есть? — не понял фельдфебель.

— Блажен тот, кто скотов милует, — так сказано в библии.

— Будь моя воля, я бы вас помиловал! Насиделись бы у меня на гауптвахте!

Гомбаш оторвался от газеты:

— Мы благодарим бога, господин фельдфебель, что ваша воля в русском плену не может быть обращена в действие.

— Да? — разозлился фельдфебель. — Ну погодите, вернемся на родину, вы еще увидите, Гомбаш, какая на вас найдется управа!

— А ты нас не пугай, Бекешчаба! — вступились за Гомбаша солдаты.

— Напрасно вы ссоритесь! — послышался голос с дальнего конца нар. — Скоро рождество, и надо помнить о боге. Только он может помочь нам вернуться к нашим детям…

В конце концов в проходе собралось порядочно солдат, и Варшаньи торжественно, словно актер на авансцену, выступил из-за занавески. Он прошествовал к приготовленному для него табурету, уселся и, раскрыв евангелие, начал душеспасительное чтение, предварив его словами:

— Знаю, среди вас есть и католики и лютеране. Но все мы чтим господа Иисуса Христа, и евангелие — единая святая книга для нас всех. Оно — утешение нам в наших горестях здесь, на чужбине, источник надежд и веры в то, что мы после победы нашего оружия вернемся на родину с чистой совестью, сохранив в наших сердцах верность отечеству и присяге, данной богу и императору…

Свою душеспасительную беседу Варшаньи вел довольно долго. Наконец он закончил ее и удалился обратно за занавеску. Надев там шинель, прошествовал к выходу из барака.

На нарах разговаривали:

— Немножко от сердца отлегло, как послушал святую книгу. Дай бог доброго здоровья господину обер-лейтенанту.

— Все-таки жаль, что на нем нет божьей благодати.

— Благодати?

— Ну, которую имеют священники. Той, что дает право вести церковную службу.

— А вы думаете, обер-лейтенант и за это бы взялся?

— А что? Похоже, он настоящий богослов.

— Не богослов, а учитель физики, — поправил Гомбаш. — Я же вам говорил, это мой гимназический классный наставник.

— Такой молодой? Он всего лет на пять старше вас.

— Правильно. Он окончил университет и получил назначение в наш город. И я еще успел побыть в его учениках.

— А мы-то думали — не был ли обер-лейтенант в духовном звании?

— Почти что был, — ответил Гомбаш. — Он сначала учился в духовной семинарии, как того пожелал опекун-настоятель. Но потом умер дядя, владелец двух пивоваренных заводов и открылось завещание — по нему Варшаньи мог получить весьма кругленькую сумму, но при условии, что он будет учиться не в семинарии, а в университете: дядюшка вел разгульную жизнь и ненавидел попов. Племянник выполнил условие. Но в душе он остался таким, каким хотел его видеть опекун. Наш Варшаньи — это, так сказать, духовный пастырь не по званию, а по призванию.

— Неплохо бы нам иметь настоящего пастора…

— Увы, друзья! — Гомбаш обвел взглядом своих собеседников — их, оказывается, было уже не двое-трое, как в первые минуты, а значительно больше. — Откуда здесь взяться настоящему пастору? Вот если бы русские взяли в плен хотя одного полкового священника. Но взять в плен фельдкурата не легче, чем генерала. Фельдкураты и генералы посылают нас в бой, а сами остаются в тылу. Их не увидишь даже в обозе второго разряда.

— Что верно, то верно!

— Кто, друзья, видел фельдкурата в бою?

— Увидишь его, как же!

— Его дело — благословить тебя на убой и отпеть, когда тебя убьют.

— Генерал посылает, фельдкурат благословляет…

— Мор бы какой на них — глядишь, и война сразу бы кончилась…

— Суть не в фельдкуратах и не в генералах… — заметил Гомбаш.

— А в ком же? В министрах?

— И даже не в них. Есть повыше.

— Император?

— Еще выше.

— Господь бог?

— Чуть пониже.

— Так кто же?

— Денежные мешки, хозяева всего. Они повелевают — министры исполняют. Приказано объявить войну — объявили. А чтобы прекратить — надо сначала принудить к этому хозяев. Министры же исполнят их волю. У каждого имперского министра есть тайная веревочка, за которую его можно дергать.

— Откуда вы это знаете?

— Сам додумался. Сначала я тоже многого не понимал. Но в плену есть время поразмышлять об этой дерьмовой войне.

— Ох, камрад Гомбаш, вы говорите такое, что, пожалуй, опасно и слушать…

— Опасно? Но ведь здесь нет австрийских жандармов.

На следующий день утром, после завтрака, к Гомбашу подошел Бекешчабский Бегемот, считавшийся кем-то вроде старшего по бараку, и сказал:

— Вас просили прийти в офицерский барак. Сейчас же. Со мной.

— Ого! Кому я так срочно понадобился там?

— Вас приказал позвать майор. Старший среди офицеров.

— Интересно…

Когда Гомбаш вошел в офицерский барак, он увидел, что его ждут в некотором роде даже торжественно. В проходе между рядами железных кроватей — которыми и отличался офицерский барак от солдатских, где спали на трехъярусных нарах, — вдоль длинного стола чинно сидели офицеры, с десяток, если не больше, все в звании не ниже капитана. Остальные, чинами поменьше, располагались на ближних кроватях или стояли в проходе. Среди офицеров Гомбаш сразу же приметил Варшаньи — тот скромненько пристроился в стороне.

— Унтер-офицер Гомбаш! — провозгласил сидевший в центре стола майор, полноватый, с заметной сединой на висках. — Мы хотим серьезно поговорить с вами.

— К вашим услугам, господа! — учтиво наклонил голову Гомбаш, но не удержался, чтобы не добавить: — Только не знаю, чем я заслужил такую честь?

— Вы прекрасно знаете, Гомбаш. И давайте говорить начистоту. Вы человек образованный и все поймете.

— Постараюсь.

— Казалось бы, — продолжал майор, — ваша принадлежность к просвещенному кругу общества и ваш чин, наконец, обязывают вас с особой ответственностью относиться к своим словам…

— Прошу прощения, господин майор, но какие мои слова стали предметом вашего беспокойства?

— Я имею в виду разговоры с нижними чинами. Уже давно замечено, что, вместо того чтобы укреплять в них верность присяге, престолу и отечеству, вы, наоборот, расшатываете ее.

— Расшатываю не я, господин майор!

— А кто же?

— Ход истории.

— Не морочьте нам голову своей ученостью! — выкрикнул кто-то из офицеров, но майор предупреждающе поднял руку:

— Спокойно, господа!

— Да что с ним разговаривать! — перебил майора еще чей-то раздраженный голос. — Ясно, что это за фрукт!

«Моя персона уже давно предмет внимания господ офицеров, — сделал для себя вывод Гомбаш. — Кто же это, интересно, доносит о моих разговорах с солдатами? Уж не Бекешчабский ли Бегемот?»

— Спокойно, господа! — повторил майор. — Мы должны обсудить все без запальчивости. Сколько вам лет, Гомбаш?

— Это что — допрос, господин майор?

— Отвечай, если тебя спрашивает офицер! — снова крикнул кто-то. — Как стоишь, мерзавец!

— Но, господа, господа! — майор даже приподнялся. — Прошу соблюдать порядок! — И снова обратился к Гомбашу: — Нет, это отнюдь не допрос. Я спрашиваю из самых добрых чувств к вам. Мне важно выяснить некоторые обстоятельства…

— Мне двадцать три, господин майор.

— Ну вот, видите, — майор снисходительно улыбнулся. — Он еще молод, господа, хотя и выглядит значительно старше. И возможно, только легкомыслием следует объяснить его поведение. Иногда в молодости ради красного словца бывает сказано такое, о чем потом приходится очень жалеть… Скажите, Гомбаш, вам никогда не приходило в голову, что ваши разговоры с солдатами на политические — да! — как бы вспомнил майор и при этом бросил мимолетный взгляд на Варшаньи, — на политические и на религиозные темы могут оказать на них вредное воздействие, ослабят их дух?

«Понятно! — догадался Гомбаш. — Кто-то доносит обо мне обер-лейтенанту Варшаньи, а он вынес на этот офицерский синклит…»

— Нет, не считаю, — ответил он твердо. — Разве правда может быть вредной?

— Смотря как и кому она преподносится! — майор посмотрел на Гомбаша строго, но без зла. — Бывает, меж собой мы высказываем недовольство чем-то. Но одно дело — в кругу, где есть определенная степень понимания. Другое же — простым людям… Они могут понять слишком упрощенно, а то и совсем превратно.

— Простые люди, как вы их называете, не глупее нас с вами, прошу прощения, господин майор! И наш долг, людей образованных, — помочь им познать истину, а не держать их в неведении и заблуждениях.

— Это вы вводите их в заблуждения, отвращая от устоев, на которых держится наше общество, государство, армия!..

— Да что вы его увещеваете! — вскинулся сидевший слева от майора капитан — высокий, с угловатым лицом. — С этим отступником от законов чести надо говорить другим языком!

— Минуточку, капитан! — остановил его майор. — Мы собрались здесь, чтобы выслушать унтер-офицера Гомбаша и в зависимости от того, как он себя поведет, принять решение. Гомбаш, вы имеете еще что-либо сказать?

— Я не знаю, чего вы от меня хотите?

— Вы не считаете себя виновным?

— Вы же сказали, господин майор, что это не допрос. И тем более, полагаю, не суд? Но я отвечу вам. Нет, я ни в чем не виновен перед моей совестью.

— Гм… — пожевал губами майор. — Вы больше ничего не желаете добавить?

— Нет. И вообще я не понимаю…

— Если не понимаете, то, надеюсь, все же поймете. Господа, кто просит слова?

— Позвольте мне, — протиснулся между другими высокий обер-лейтенант с тонким смуглым лицом, на котором чернели небольшие, аккуратно подбритые усы.

— Ференц? — недовольно поморщился майор, видимо, ему не очень хотелось предоставлять слово этому офицеру. Но он сказал: — Пожалуйста.

— Уважаемые господа! — обер-лейтенант Ференц подошел к столу вплотную. — Я с самого начала был против этой затеи — устраивать какое-то самочинное судилище над унтер-офицером только за то, что он что-то там говорил солдатам. Да пусть говорит кто угодно, что угодно и кому угодно. Можем же мы между собой здесь допустить полную свободу слова? Лагерь военнопленных, по-моему, для этого идеальное место. Единственное, что в этом смысле запрещает нам здешний закон — так это ругать русского царя.

— А о своем императоре вы считаете возможным отзываться непочтительно? — снова дернулся нервный капитан, сидевший рядом с председательствующим майором.

— Речь сейчас идет не обо мне, а о нем, — Ференц движением головы показал на Гомбаша. — Кончайте с этой не очень-то продуманной затеей.

— Нет, позвольте, господин Ференц! — побагровел председательствующий. — Вы хотите представить нас всех глупцами? Вы забываетесь!

— Прошу прощения, господин майор, я не имею намерения кого-либо обидеть. Но наше разбирательство все-таки не имеет никакого, ни юридического, ни практического, значения. Что мы можем сделать? Запретить унтер-офицеру Гомбашу разговаривать с солдатами? А если он нас не послушает? Можем ли мы принудить его? Ведь русский комендант не посадит его за это, даже если мы попросим, в карцер.

— Вы выступаете, как хороший адвокат, обер-лейтенант! — усмехнулся майор. — Но вы не убедите нас, что мы не должны обсудить поведение унтер-офицера Гомбаша. Кто еще желает высказаться, господа?

— Я! — подал голос один из сидевших за столом офицеров и, когда майор кивнул ему, заговорил, то и дело срываясь на высокий тон, торопливо выбрасывая слова: — Когда наше дорогое отечество переживает столь суровое время! Когда наши соотечественники проливают кровь в сражениях, а мы здесь томимся во вражеском плену… — оратор даже задохнулся от негодования. В те секунды, пока он переводил дух, Гомбаш успел подумать, взглянув на его упитанную физиономию: «Видно по тебе, как ты томишься! Втайне-то, наверно, рад, что от войны спасен!» — …Мы здесь томимся во вражеском плену! — продолжал экспансивный оратор. — А в это время такие люди, потерявшие честь, сеют ядовитые семена неверия и критиканства в душах доверчивых простаков! И тем побуждают их, честных солдат нашей армии, к измене! Я предлагаю — судить его!

— Судить!

— Изменник!

— Господа, господа! — изо всех сил старался утихомирить страсти майор. — Говорите по порядку.

— Прошу позволения… — медленно поднялся молчавший до этого офицер, сидевший по правую руку майора. Плотный, с широкой, лысоватой головой, словно вдавленной в непомерно высокий воротник мундира, опираясь о стол толстыми пальцами, он неспешно, как бы присматриваясь, поглядел на Гомбаша, затем повел взглядом по сторонам, призывая к вниманию.

— Мы слушаем вас, — повернулся к нему майор.

Все утихли, что Гомбаша даже удивило — до этого его самочинные судьи вели себя очень несдержанно. Очевидно, этот пожилой офицер, собравшийся говорить, пользуется у них особым уважением. И Гомбаш, поглядев на него, вспомнил: кто-то из солдат говорил ему, что этот короткопалый до того, как попасть в плен, служил в военном суде.

Выдержав паузу, пока все утихли, судейский заговорил размеренно и веско:

— Господа! Я очень сожалею, что мы не обсудили предварительно процедуру рассмотрения данного дела…

— Послушайте, какого дела?..

— Прошу не перебивать меня, обер-лейтенант Ференц!

— Ференц, я призываю вас к порядку! — приподнялся председательствующий. — Продолжайте! — благосклонно кивнул он оратору.

— Продолжаю, — вновь заговорил тот — Я должен обратить ваше внимание, господа, на то, что здесь, в плену, мы не обладаем юридическими возможностями для привлечения унтер-офицера Гомбаша к ответственности за инкриминируемые ему, наказуемые имперскими законами действия. Это прекрасно понимает сам Гомбаш. Именно поэтому он держит себя дерзко, рассчитывая на полную безнаказанность. Это понимает и защищающий его обер-лейтенант Ференц, причем я не могу не высказать своего удивления — нет, смею сказать — даже возмущения, что господин Ференц вместо того, чтобы, как подобает офицеру, пресекать нарушения порядка, сам допускает их. Это свидетельствует о том прискорбном факте, что даже в нашу среду проникают тлетворные влияния…

— Да какой он офицер! Он из запаса, штафирка!

— Господа, господа! — укоризненно покачал головой председательствующий. — Не переходите границ!

Судейский продолжал:

— О Ференце, вернее, с ним мы поговорим особо, как офицеры с офицером. А сейчас нас интересует унтер-офицер Гомбаш. Повторяю, мы не имеем возможности наказать его сейчас. Но мы должны предупредить его, что в имперском военном кодексе найдутся статьи, по которым ему могут быть предъявлены обвинения, — судейский поднял палец, — а — в оскорбительных высказываниях в адрес священной особы его величества; б — в подстрекательстве военнослужащих к невыполнению их воинского долга; в — в нарушении присяги, то есть в явном нежелании упомянутого Гомбаша нести военную службу. Все эти требования могут быть подтверждены свидетельскими показаниями. Указанные воинские преступления влекут за собой, согласно соответствующим статьям закона, по совокупности, лишение воинского звания и тюремное заключение на длительный срок. Как я уже объяснил вам, сейчас, в условиях плена, мы не можем привлечь Гомбаша к суду. Но можем оформить свидетельские показания. Данные согласно порядку судопроизводства под присягой, они явят полные основания для предания унтер-офицера Гомбаша суду, разумеется, после окончания войны и по возвращении всех нас в пределы отечества. И пусть тогда все мы будем пожинать плоды нашей победы, а Гомбаш будет в военной тюрьме пожинать плоды своего преступного поведения. Я предлагаю, господа, оформить эти свидетельские показания с тем, чтобы потом предъявить их куда следует.

— Правильно!

— Пусть его сразу же, как вернемся, заберут жандармы!

— Пусть уже теперь знает, что ему будет!

Судейский обвел взглядом шумное сборище, подождал, пока утихнут голоса, и продолжил:

— Ваши слова я понимаю, господа, как полное согласие со мной…

— Мы попросим вас, — повернулся к нему председатель, — как сведущего в таких делах, заняться оформлением показаний. Вы согласны, господа?

— Согласны!

— Мы запишем такое, что он сядет на тридцать лет!

И вдруг выступил вперед доселе не произнесший ни слова Варшаньи:

— Разрешите мне сказать слово, господин майор!

— Прошу.

— Вероятно, многим из присутствующих известно, что я знаю Гомбаша давно. Это мой бывший ученик в вашварадской гимназии. Гомбаш издавна склонен к критиканству, за что и поплатился в свое время. Но он — разумный человек и, я думаю, не безнадежно испорченный. Давайте поступим по-христиански и гуманно. Тем более, что сегодня святой день, рождество господа нашего. Дадим Гомбашу, он еще молод, возможность исправиться. Не будем сейчас оформлять показаний для будущего суда. Даже более того — забудем о том, что мы собирались это сделать…

— Если преступление совершено, оно должно быть наказано! — перебил Варшаньи судейский. — Так требует закон!

— Да, — согласился Варшаньи. — Но кроме норм закона есть еще нормы христианской морали. И вы напрасно перебиваете меня. Я еще не высказал свою мысль до конца. Я предлагаю забыть о проступках Гомбаша и более не подымать вопроса о них при одном непременном условии: Гомбаш вот сейчас, здесь, смиренно, как подобает христианину, попросит прощения у всех нас за то, что он внушал солдатам непочтение к нам, офицерам армии, к которой имеет честь принадлежать и он. Кроме того, — и это, я бы сказал, главнейшее условие — Гомбаш должен поклясться, — при этом Варшаньи поднял знакомый Гомбашу черный томик евангелия, — что он впредь никогда и нигде не будет вести с рядовыми предосудительных бесед, а, наоборот, явит для них пример верноподданности и дисциплины, каким и должен быть для низших чинов унтер-офицер.

— Господа! — протестующе взмахнул рукой обер-лейтенант Ференц. — Ну что мы тут будем устраивать церковное покаяние! Пусть господин Варшаньи сам принимает исповедь у своего бывшего ученика, если тот, конечно, захочет. Но ведь не заставите же вы человека думать иначе!

— Можно заставить!

— Выбить у этого унтера дурь из головы!

— Но, может быть, обер-лейтенант Ференц прав!

— Кто это сказал? Еще один заступник нашелся!

— Заступников тоже к ответу!

— Нечего потакать!

— Господа, господа! — простер руки майор, вставая. — Я понимаю и разделяю ваше негодование. Но умерим наши страсти, гнев плохой советчик. Давайте сначала выслушаем Гомбаша… Унтер-офицер Гомбаш! Вы внимательно слушали все, что о вас было сказано здесь. Надеюсь, вы сделали для себя выводы. Какие? Скажите нам.

Гомбаш сначала несколько растерялся, оказавшись на неожиданном для него судилище. Но постепенно пришел в себя и уже довольно спокойно смотрел на офицеров. Все глядят с неприязнью. Нет, есть сочувственный взгляд — обер-лейтенанта Ференца. И еще один офицер, рядом с ним, смотрит по-доброму, понимающе…

— Ну, мы ждем, Гомбаш! — поторопил председательствующий.

— Отвечай!

— Трус!

На какую-то долю секунды Янош остолбенел. Он — трус?! За мгновение перед тем он еще раздумывал, как повести себя, чтобы и не отступиться от своих убеждений, и вместе с тем не озлобить еще более своих самозваных судей. Но — трус! Это слово хлестнуло его, как пощечина. Он потерял самообладание, его словно горячим вихрем подбросило.

— Сами вы трусы! — выкрикнул он. — Это вы боитесь моих слов!.. Того, что говорю солдатам…

— Он еще дерзит!

— Да как ты разговариваешь со старшими?! — подскочил к Гомбашу сидевший рядом с майором капитан с угловатым лицом, оно было багрово от ярости. — Как ты должен стоять перед старшими, наглец! — он взмахнул рукой перед Гомбашем, и тот, инстинктивно защищаясь, оттолкнул руку, да так энергично, что капитан пошатнулся.

— Он ударил меня! Ударил офицера! — завопил капитан.

— Ах, негодяй! — вскрикнул еще один офицер и, подбежав, схватил Гомбаша за рукав. Вырываясь, тот ладонью оттолкнул офицера, но тут же кто-то кулаком двинул Гомбаша в щеку так, что он чуть не полетел на пол.

— Проучить его, мерзавца!

— Бейте его!

— Остановитесь, остановитесь, что вы делаете! — взлетел чей-то голос, но его заглушили вопли:

— Бей!..

— Дайте, я ему!

— Господа, господа, имейте терпение!.. — тщетно взывал председательствующий. Его голос тонул в криках, в топоте.

На какой-то миг накинувшиеся на Гомбаша офицеры отпрянули: их энергично расталкивал Ференц, крича:

— С ума сошли, господа?! Оставьте, оставьте!

Но уже через секунду-другую Ференца отбросили в сторону, офицеры вновь навалились на Гомбаша. Собрав все силы, он вырвался, выбежал из барака…

Примерно через неделю после того как Кедрачев побывал дома, ему выпал случай наведаться туда вновь: его послали с пакетом на дальний интендантский склад. И путь лежал мимо дома.

Как и предполагал Кедрачев, он, завернув домой, застал там уже вернувшегося со службы Корабельникова. Тот сразу же пригласил его в свою комнату.

— Уже секреты? — удивилась Ольга.

— Насчет ваших женихов, Олечка! — пошутил Корабельников.

Корабельников выслушал Ефима, затем сказал:

— Насчет своих ясно, с кем дело иметь можно. А вот среди пленных — прощупывали?

— Пробовал осторожненько… Так ведь не свои, шибко-то не поговоришь.

— А с унтер-офицером, которого выручили, не удалось поговорить?

— С Гомбашем-то? Видался. По-моему, человек надежный. И солдаты ихние его уважают.

— Как думаете, есть пленные с такими же настроениями, как у вашего Гомбаша?

— Поди, есть. А за что ж офицерье его чуть не разорвало? Солдаты его сторону держат. Да не только солдаты. Гомбаш сказывал — офицер один, Феринс, кажись, по фамилии, за него заступался.

— Ну и отлично! Встретитесь с Гомбашем — постарайтесь подробнее расспросить про этого офицера, каких он взглядов.

— Постараюсь!

— А с товарищами вашими продолжайте осторожно беседовать. Разъясняйте им суть вещей.

— Разъяснитель я, Валентин Николаевич, не ахти какой…

— Научитесь. Начнем с малого. Чтоб вам было легче, прочитайте вот это здесь, сейчас. — Корабельников вытащил зеленоватый листок, на котором было напечатано с одной стороны.

«Товарищи!» — прочел Кедрачев обращение. «Листовка», — понял он.

В листовке говорилось, что все правительства — и царя, и кайзера, и австрийского императора — одинаково обманывают свои народы, заявляя, что они ведут священную войну за отечество. Единственно священной войной, утверждалось в листовке, является та, которую люди труда должны вести против толстосумов.

— Понятно для нашего брата, — сказал Кедрачев, прочитав до конца. — Нам бы таких листочков…

— Это можно, — ответил Корабельников. — Но будьте осторожны. За такое чтение очень просто угодить в жандармское.

— Понятно… Поберегусь.

— Листовки подкладывайте потихоньку. Никто не должен знать, что принесли их вы. А когда солдаты почитают да пойдет разговор, в нем и вы примете участие. И постарайтесь, чтобы товарищи ваши поняли все как надо.

— Постараюсь, Валентин Николаевич!

Корабельников передал Ефиму десятка полтора листовок. Потом, подумав, подкинул еще пяток, сказав при этом:

— Попробуйте часть листовок передать пленным. Вы говорили, что среди них есть уже понимающие по-русски. Ваш Гомбаш, кажется, даже наши газеты читает?

— Да. Видел у него.

Взяв у Корабельникова листовки, Ефим спросил:

— А что эта подпись на них означает: «Военно-социалистический союз»?

— Военный — потому, что в нем большинство военные. А социалистический — потому, что в этом союзе социалисты. То есть те, кто против самодержавия, за власть народа.

— Значит, революционеры?

— Да, но не все одинаковые. Большевики, например, за то, чтобы у власти стояли одни только рабочие и крестьяне, чтобы они были хозяевами всего. А другие — меньшевики, эсеры — за то, чтобы прав народу прибавить, но хозяев оставить.

— А вы, Валентин Николаевич, из каких будете?

— Скажу, но только держите в секрете.

— Будьте в надежде.

— Я большевик.

Ефим, сложив листовки в аккуратную пачку, полюбовался ими:

— И где это их печатают? У нас в Ломске или привозят?

Но ответа не получил — то ли Корабельников не услышал, то ли сделал вид, что не слышит, но Ефим почувствовал, что спрашивать еще раз не следует. Завязав листовки в носовой платок, спрятал их под гимнастерку.

Вернувшись в казарму, Ефим дождался, пока все не заснули, а дневальный куда-то на время вышел. Слез с нар и потихоньку рассовал листовки в карманы шинелей на общей вешалке, в патронташи, сложенные возле ружейных пирамид, в ящики с ружейной протиркой. А оставшиеся, выйдя во двор, спрятал, завернутыми в носовой платок, под поленницей дров.

Наутро первым обнаружил листовку, на что Кедрачев меньше всего рассчитывал, Петраков. Зачем-то полез в ящик с ружейной протиркой и нашел там листовку. Случилось это после завтрака, свободные от караула солдаты были еще в казарме, и Петраков, выйдя на середину, всем показал зеленоватый листок и спросил, строго глядя:

— Кто такие бумажки видал? А ну, говорите сразу!

— А что в ней? — не растерявшись, спросил Кедрачев.

— Не твоего ума дело! — рявкнул Петраков. — Бумага эта запрещенная, и кто нашел такую — сдай сей момент! А то угодите, куда Макар телят не гонял…

Провозгласив это, Петраков спрятал листовку и отправился к ротному командиру доложить о происшествии. Не застав того, пошел прямо к начальнику лагеря полковнику Филаретову. Тот, выслушав Петракова и прочитав переданную ему листовку, раздраженно пожевал губами, подумал, сказал:

— Найдешь еще такие или из солдат кто сдаст — лично мне принеси. И чтобы никому, ни солдатам, ни офицерам, — ни слова. Понял?

— Так точно, понял, ваше высокоблагородие!

В тот же день Петраков принес Филаретову еще две листовки, найденные солдатами в шинелях.

— Еще будут? — расстроенным голосом спросил Филаретов.

— Пока что нету.

— Ну, чтоб и не было! Понял? Чтоб я тебя больше не видал с этим! — показал Филаретов на листовки. — И — молчок о них. Найдешь — сожги, чтоб никто не знал, и — с концом.

— Слушаюсь! — только и оказал Петраков, удивленно тараща глаза: почему полковник не желает и слышать о крамольных листах? Петракову было невдомек, что полковник Филаретов, боящийся вызвать чем-либо недовольство начальства, которое в таком случае может согнать его с теплой тыловой должности и закатать на фронт, старается во всем следовать правилу невыноса сора из избы. А с двумя листовками, принесенными Петраковым, кляня его за усердие не по разуму («Лучше бы он их мне не приносил, чтоб я и не знал!»), Филаретов поступил так же, как с первой: закрыв дверь кабинета, чтоб кто-нибудь случайно не вошел, поджег их спичкой над пепельницей и пепел размял.

Ретивый Петраков поначалу хотел докопаться, каким образом опасные бумажки попали в казарму. Но после разговора с полковником махнул на все рукой, коли начальству без надобности. А Кедрачев выжидал: он надеялся, что не все солдаты сдали листовки Петракову. Если так — дошло, в точку попало! И может быть, по-тайному, но говорить о том, что написано в листках, солдаты будут. Сам Кедрачев, как и наставлял его Корабельников, первым не заводил разговора о листовках. Ждал, пока об этом не заговорит кто-нибудь из солдат. Первым завел речь Семиохин. Выждав минутку, когда они оказались только вдвоем, он спросил:

— Слышь, Ефим, что это за союз такой, который войне окорот дать хочет?

— Какой союз? Где ты про него слыхал?

— Да уж слышал… — несколько уклончиво ответил Семиохин. — Петраков, помнишь, вчерась листок показывал и стращал. Это и есть от союза. Вот… — и Семиохин, оглянувшись, достал знакомый Кедрачеву зеленоватый листок.

— А чего ж Петракову не сдал, как велено?

— Бумага для курева подходящая. А потом глянул — думаю, надо раскумекать. Ты хоть молод, а пограмотнее меня, да и на войне побывал. — Вот почитай да скажи, как это понимаешь?

— Ну давай…

Кедрачев и вида не подал, что знаком с листовкой. Старательно, при Семиохине, прочитал и, как мог, растолковал ему суть. Семиохин, выслушав, сказал:

— Ну, теперь эту бумажку и скурить можно — от греха подальше.

— Ты лучше подкинь ее в курилку, — посоветовал Кедрачев. — Пусть другие вразумляются.

— А что, и подкину!

«Дивное дело! — изумлялся Кедрачев после этой беседы. Как это Семиохин к Петракову не побежал, когда листовку нашел? Не подойди он сам ко мне — ввек бы не подумал, что с ним такой разговор может быть. Он же мужичок себе на уме, только под себя грести любит. Однако ж, чего удивляться? Выходит, и Семиохина война допекла, как и прочих».

В разговорах с другими солдатами Кедрачев постепенно осторожно выяснил, что многие из них прочли листовки. Стараясь ничем не выдавать себя, он поговорил кое с кем из них о прочитанном.

Кедрачев был доволен, что больше никто не сдал листовок Петракову. Вначале он опасался, что многие сделают это: ведь большинство солдат — из деревни, привыкли бояться и слушаться любого начальства. Как хорошо, что ошибся! Теперь можно откровеннее толковать с солдатами… Словом, первое дело сделано, теперь надо до пленных листки донести.

Через день-два ему удалось повидаться с Гомбашем, он договорился с ним и передал ему листовки, спрятанные под поленницей.

На вопрос об офицере, заступившемся за него, Гомбаш ответил, что обер-лейтенанта Ференца солдаты очень уважают — он, пожалуй, единственный из офицеров, который относится к ним без высокомерия. Гомбаш рассказал, что до войны Ференц был чертежником на заводе, состоял в социал-демократической партии и даже однажды был арестован за помощь забастовщикам. А в армии, куда он был призван в начале войны, сделал, неожиданно для самого себя, карьеру: из унтеров стал офицером. Как рассказал Ференц Гомбашу, столь стремительное повышение он получил, возглавив во время наступления русских роту, в которой не осталось ни одного офицера, и удержав позицию, хотя соседние роты отступили. Побудило к этому Ференца желание сохранить людей: если бы рота покинула окопы, ее перебили бы, так как отступать можно было только по открытому месту. Через четыре месяца, во время нового наступления русских, командуя той же ротой, он, из тех же соображений, вместе с нею сдался в плен.

— Понимаю, почему вас интересует Ференц, — сказал Гомбаш под конец разговора, — вы ищете единомышленников. Очень хорошо. У вас уже есть организация? Кто вас послал ко мне?

— Человек один… — уклончиво ответил Кедрачев, помня, что Корабельников просил пока никому не называть его имени.

— Понимаю! Конспирация! — улыбнулся Гомбаш. — Передайте вашему одному человеку, что мы рады были бы действовать совместно.

«А что такое конспирация? Что это означает?» — хотел опросить Ефим Гомбаша, но постеснялся.

Ефиму не терпелось поскорее повидать Валентина Николаевича, рассказать о выполнении поручения. Но день катился за днем, а все никак не удавалось уйти в город. Однажды под конец дня, уже в сумерки, его позвали к проходной:

— Барышня там тебя дожидается!

Закутанная в шаль, Ольга зябко потопывала валенками: стоял крепкий январский мороз.

— Я тебя сколько жду! — пожаловалась Ольга. — Холодище-то какой…

— Стряслось что?

— А то, что тебя сколь дней уж нет. И вестей не подаешь.

— И раньше так случалось.

— То раньше… Я, может, и не пошла бы. Да ведь еще и Валентин Николаич затревожился. Как приходит со службы, так и спрашивает: «Куда ваш брат пропал?» А вчера говорит: «Сходите, узнайте, что с ним». Я и пошла. У вас с Валентином Николаичем что, дело какое?

— Какие там особые дела… — ответил Кедрачев уклончиво. — Передай ему привет и скажи, слышь, обязательно скажи, что у меня все благополучно, слышь — все.

— Секреты от меня завели?

— Да ну, какие там…

— Не хочешь сказать? Ну и пусть… Больно-то надо! Еще сами мне свои секреты расскажете!

— Вот и поимей терпение! — улыбнулся Ефим. Пообещал: — На днях увольнение получу — приду.

После встречи с Ольгой Ефиму еще больше захотелось поскорее повидаться с Корабельниковым, рассказать о сделанном, посоветоваться. Очень хотелось Ефиму побольше узнать о самом Корабельникове. Он не переставал удивляться: «Вот человек! Не знали друг друга отроду, а встретились, и вроде давно свои. Я для него сделать рад, он мне доверился, не приглядывался долго… Что, он меня сразу насквозь увидел? Откуда он такой?»

Если бы Ефим Кедрачев к тому времени знал о Корабельникове больше, он наверняка проникся бы к нему еще большим уважением и преданностью, яснее осознал бы, ради чего живет на свете этот человек.

Жил когда-то в славном городе Казани парень, Валька Корабельников, сын машиниста на купеческой пимокатной фабрике. Кончил три класса церковноприходской, хотел учиться дальше, но отец сказал: «Ты у нас с матерью — самый старший из четверых. Мои годы уже не те, чтобы весь воз с прежней силой тянуть. Так что давай, приучайся к делу, пока около меня можно, не к чужим же людям тебе за наукой идти. А грамоты — и той, что имеешь, хватит». Послушался Валентин отца. Но с еще большей завистью стал смотреть на гимназистов и реалистов в форменных фуражках с гербом.

К семнадцати годам Валентин, начав со смазчика, с помощью отца в тонкости постиг искусство управления паровой машиной, умел, если надо, и отрегулировать, и починить, и уже сам, без отцовской опеки, мог стоять смену. Когда уволили по болезни сменщика отца, тот упросил хозяина взять сына. Хозяин согласился, найдя для себя выгоду: жалованье он положил новому машинисту меньшее, чем получал прежний. «Молод еще! — сказал хозяин. — Поработаешь еще сколь годов — прибавлю».

Трудился Валентин, приносил в дом свою копейку, а мысль об учении не оставляла его. Книги покупал без разбора, тратя на них все, что мог тратить, брал в городской библиотеке, разыскивал у знакомых и соседей — читал все, что в руки попадет. Соседский квартирант, студент по фамилии Васильев, к которому Валентин частенько наведывался за книгами и который любил его расспрашивать, что же он понял из прочитанного, сказал ему как-то: «Заглатываешь ты все книжки подряд, получается дыня с луком и селедка с вареньем. В образовании, брат, нужна система. Вот хочешь — начертаю программу и жми потихоньку за гимназию, чтобы потом экстерном сдать. А я тебе помогу. Купеческих балбесов, ходя по домам, натаскиваю за кус хлеба насущного. Тебе, пролетарию, помочь — мой святой долг. Может, вспомянешь меня добром, когда станешь просвещенным вождем рабочего класса».

Валентин послушал Васильева и стал с его помощью готовиться за курс гимназии. Нелегкое это было дело — после двенадцатичасовой смены в машинном садиться за учение. Да и поразвлечься хотелось. Непросто было усидеть за книгой, когда мимо под окном с гармошкой проходили дружки. Но Васильев постоянно твердил ему: «Учиться надо рабочему человеку, учиться! Тогда только сможешь правду для себя найти». В том, что правды можно добиться, сдав экзамены за курс гимназии, Валентин весьма сомневался, но тем не менее в одолении наук был упорен. Отец, поскольку Валентин учился без ущерба для заработка, к его занятиям относился снисходительно, говоря: «Учись, может, и в люди выйдешь, а не выйдешь — так хоть не дураком помрешь». Товарищи Валентина по работе, его друзья детства и ровесники смотрели на него как на чудака, постоянно твердили, что нечего просиживать за книгами золотое времечко молодое, и прозвали его Валькой-Книжником. А девушки его сторонились: «Больно ученый». Да и он не находил среди них такой, с которой ему было бы интересно.

В девятьсот четвертом году, когда Валентину исполнилось двадцать два, он полностью подготовился за гимназический курс. Все тот же Васильев, по бедности перешедший, похоже, в вечные студенты, привел Валентина к одному местному купцу, почитавшему просвещенность и любившему поставить себе в заслугу, что помогает образованию простонародья. Васильев представил Валентина как самородка, чуть ли не будущего Ломоносова. Купец поговорил с кем надо, и Валентин благополучно сдал экзамены, получил аттестат. «Теперь в университет готовься, — настаивал Васильев. — Ничего, что трудно. Вот я же учусь». «Ты — сам себе голова, и заботиться тебе не о ком, а у меня братья-малолетки, — отвечал на это Валентин. — Да и мне ли, чумазому, в храм науки». Но вместе с тем подумывал: чем черт не шутит — глядишь, да и удастся поступить, хотя, со слов Васильева, знал, что во всем Казанском университете среди студентов нет ни одного рабочего. Но тот же Васильев твердил: «А теперь будут! Ты будешь! Пролетариату нужны свои просвещенные умы».

Но надвинулся девятьсот пятый, принес и Валентину Корабельникову, и его вдохновителю Васильеву новые помыслы, заботы и страсти, особенно тогда, когда в Казани начались забастовки. Уже прекратили работу железнодорожники, судоремонтники, бастовали на паровых мельницах, но пимокатная фабрика продолжала работать. «Поддержим остальных, стыдно оставаться в стороне!» — убеждал Валентин своих товарищей-пимокатчиков. В назначенный стачечным комитетом час он сам гудком дал сигнал к забастовке, остановил машину и спустил пар. Пимокатная остановилась.

Девятьсот пятый… Валентин Корабельников — в рабочем заслоне у фабричных ворот. Заслон преграждает путь на фабрику мастерам и стачколомам, соблазненным хозяйскими рублями. Валентин на собрании стачечников. В схватке с полицейскими у проходной. Боевиком в дружине, вооруженный плохоньким револьверишком… Вот тогда он окончательно понял, в чем главное дело его жизни. Не в том, чтобы в одиночку выкарабкиваться наверх, уповая на свои способности, поглощать знания, в надежде, что они когда-нибудь помогут изменить мир к лучшему, а в том, чтобы действовать для этого всегда сообща со всеми единомышленниками.

В те дни он был как в горячем вихре. Не раздумывая, шел туда, куда звала совесть. Шел, не внимая уговорам отца, который старался держаться в стороне, чтобы не потерять места, нажитого долгими годами покорного труда. Не слушал внушений матери, твердившей, что он загубит себя, связавшись с бунтовщиками, которые все равно ничего не добьются, только своротят себе головы. Все подсказывало Валентину, что путь, по которому он теперь пошел, единственно правилен, единственно возможен для него, хотя и таит в себе многие тяготы и беды.

А беды не заставили себя ждать. Как глубочайшее несчастье, как крушение надежд на близкую победу, пережил он весть, что в Москве потоплено в крови восстание на Пресне, — после этого и в Казани не стало видно красных флагов, перестали звучать на улицах и в заводских дворах смелые речи, звавшие на борьбу. Революция отступила…

Валентина хозяин фабрики выгнал, как и других зачинщиков забастовки. Пришлось устроиться в мастерскую жестянщика — делать ведра и тазы. Но проработал там всего неделю. Жестянщик сказал ему: «Мастер ты, парень, подходящий, и в пьянстве не замечен. Да приходили сегодня из полиции, насчет тебя выпытывали. Не знаю, в чем ты замешан. А только боюсь я тебя держать».

Стал искать другую работу. Но, видно, тянулся за ним уже по всей Казани невидимый, пришитый жандармами «хвост». Валентина если и брали на работу, то ненадолго, а чаще — сразу отказывали. Кто мог помочь ему и чем? Васильева в декабре девятьсот пятого арестовали и угнали невесть куда, подобная участь постигла и многих других, с кем связан был Валентин общим делом. Но кое-кто из этих людей уцелел. Один из них дал ему адрес в Саратов, и Валентин весной девятьсот шестого с одним из первых пароходов уехал туда. Там ему помогли устроиться на совсем неожиданную и до этого немыслимую для него должность — письмоводителем в земскую управу. Его начальство и не подозревало, что этот тихий, весьма исполнительный молодой человек с аттестатом об окончании гимназии — один из самых деятельных саратовских большевиков, пропагандист, руководитель подпольных кружков у железнодорожников и на заводе сельскохозяйственных машин, что через него поддерживается связь Саратовской большевистской организации с большевиками других приволжских городов.

Шесть лет прослужил он в должности письмоводителя, не вызывая сомнений в своей политической благонадежности. Только весной двенадцатого года, когда, после Ленского расстрела, по всей России прокатилась волна протестов и, обеспокоенная этим, охранка начала действовать особенно ретиво, в число подозреваемых попал и письмоводитель Корабельников. Жандармам не удалось узнать о нем все. Но и того, что они узнали, было достаточно, чтобы выслать его в Сибирь, в Карым. Вместе с ним туда поехала и жена Ксения Андреевна, поехала без малейших колебаний. Ее решительность, способность не страшиться неизвестности он так ценил в ней!

Они и познакомились, наверное, благодаря этим свойствам ее души. Это случилось еще в Казани, осенью девятьсот пятого. Он шел в рядах демонстрантов, несших красные флаги и лозунги «Долой самодержавие!». Налетели казаки, пустили в ход нагайки. Ряды смешались, люди побежали. Побежал и Корабельников. Распаленные легкостью победы над безоружными, казаки продолжали преследовать бегущих. Уже слыша позади на мостовой громовой топот копыт, Валентин заметил девушку в сбитой набок черной бархатной шапочке, с белым от страха лицом. Она стояла, прижавшись спиной к стене, стиснув руки на груди, словно надеясь этим уберечься.

— Что ж вы? — он схватил ее за локоть, повлек за собой. Копыта громыхали уже в нескольких шагах позади. А стена, вдоль которой они бежали, казалась бесконечной…

— Сюда! — крикнул он, увидев рядом полуоткрытую дверь подъезда. Продолжая держать девушку за руку, взбежал с нею по лестнице до площадки второго этажа и только там остановился. Лишь теперь он мог внимательнее разглядеть, кого же он спас от казацкой нагайки. Девушка дышала еще возбужденно, полураскрытые губы вздрагивали, словно ей не хватало воздуха, вся она была похожа на трепещущую струну… И только позже, значительно позже, через много дней понял он, что в ту минуту не просто смотрел на нее — любовался ею.

А тогда они долго стояли на укрывшей их полутемной лестнице, пережидая, когда можно будет уже без опасений выйти, и разговаривали. На его вопрос, как она оказалась на демонстрации, она ответила с оттенком обиды: «Вы считаете, я не могла сделать это сознательно?» И рассказала, что она, гимназистка выпускного класса, вместе с несколькими подругами и товарищами тайно читала революционные книги и брошюры и считает своим долгом принять участие в борьбе за свободу. Потому и пошла на демонстрацию.

Тогда он проводил ее до дома. После этого стали встречаться, все больше узнавали друг друга. «А вы не похожи на простого рабочего», — сказала она ему, узнав, кто он. «А вы не похожи на чиновничью дочку», — сказал он ей, услышав, что ее отец статский советник, чиновник губернского казначейства, считающий революционеров врагами государства Российского и стоящий за самые крайние меры по отношению к ним. Ксения была убеждена, что, если отец узнает о ее революционных убеждениях, его хватит удар.

Прошло немного времени, и они поняли, как необходимы друг другу. Они тщательно скрывали свои отношения от всех. О том, чтобы быть всегда вместе, они пока еще не говорили, но каждый втайне мечтал об этом. Не только любимую жену, но и надежного товарища в трудной и опасной жизни революционера, к которой он себя готовил, видел Валентин в Ксении. Именно такой, верной спутницей любимого, хотела быть она, стремилась скорее вырваться из-под власти деспота-отца, прочившего ее, как только она закончит гимназию, за одного из своих подчиненных, к которому он особенно благоволил за угодливость.

Когда Корабельников весной девятьсот шестого года уезжал в Саратов, Ксения заканчивала гимназию. Они договорились, что он напишет ей, как только устроится, а летом, после того как она сдаст последние экзамены, они встретятся и решат все окончательно. Но однажды рано утром, когда Валентин еще спал, в дверь его комнаты постучала хозяйка и слащавым голосом не сказала — пропела: «К вам барышня!» Он наспех натянул одежду, открыл дверь — и увидел Ксению. «Я приехала к тебе совсем!» — решительно заявила она. Ксения рассказала: как только окончила гимназию, отец стал требовать, чтобы она безотлагательно приняла предложение облюбованного им жениха. Она пробовала убедить этого человека в бесплодности его притязаний, даже открылась ему, что любит другого. Но отговорить не удалось, он продолжал настаивать, пожаловался отцу, тот стал метать громы и молнии, кричал, что пора выкинуть дурь из головы, что лучшей партии искать нечего, грозил родительским проклятием, мать рыдала, умоляя подчиниться.

Все кончилось тем, что Ксения почти без вещей ушла из дома и уехала в Саратов, никому не сказав об этом: боялась, что отец ей помешает.

Они зажили счастливо. Первое время, как того требовала конспирация, Ксения не знала о его работе революционера. Потом он постепенно ввел ее в курс некоторых своих дел, и она стала его помощницей. Перед этим Валентин, используя свои связи, устроил Ксению на работу в городскую публичную библиотеку — это было удобное место для тайных передач литературы или писем.

В двенадцатом году, когда Валентина арестовали, Ксения осталась вне подозрений. Поехала она с ним в ссылку по доброй воле.

Местом поселения Корабельникову определили большое таежное село Карым — севернее Ломска, на Оби. В Карыме и в соседних селах уже находилось несколько десятков ссыльных — были среди них большевики, меньшевики, эсеры. Несмотря на разность политических платформ и на постоянные ожесточенные споры, ссыльные жили одной общиной — при всех непримиримых разногласиях их временно объединяло то, что у них был общий враг — самодержавие, и то, что каждый мечтал вернуться к активной борьбе.

В конце лета четырнадцатого, когда началась война, споры среди ссыльных стали еще более острыми: большевики считали, что надо протестовать против ненужной народам войны, меньшевики и эсеры — что следует быть русскими патриотами и, пока идет война, думать не о борьбе с самодержавием, а о победе над тевтонами, угрожающими матушке-России. Через несколько месяцев после начала войны стало известно, что и политических ссыльных призовут в армию. Местный исправник известил их об этом, довольный, что с их отъездом уменьшатся его заботы. Ссыльные к этой новости отнеслись по-разному: большевики радовались, что появится возможность вести революционную работу среди солдат, меньшевики и эсеры — что и они получат возможность повоевать, если не за веру и царя, так за отечество. Обсудив известие о призыве, несколько большевиков, в том числе и Корабельников, понимая, как важно отвоевать армию у царского правительства, решили для пропаганды среди солдат создать организацию, которая объединила бы призванных на военную службу политических ссыльных — противников войны. Такими противниками, вместе с большевиками, стали к тому времени и некоторые из меньшевиков и эсеров. Поэтому было решено назвать организацию «Военно-социалистическим союзом», поскольку она представит собой как бы союз социалистов из трех партий. Но и Корабельников, и его товарищи по ссылке — большевики стояли на том, что союз союзом, это дело временное, а свою большевистскую линию в нем надо держать твердо и руководства ни меньшевикам, ни эсерам не отдавать.

Призвали Корабельникова, как и некоторых других политических ссыльных, что были вместе с ним в Карыме, только в конце пятнадцатого года. Как имеющего образование, его сразу же направили в ускоренную школу прапорщиков в Ломск. Окончив ее, он получил назначение в запасной полк там же.

Еще в первые дни военной службы Корабельников встретился с товарищами по ссылке, которые, как и он, были мобилизованы и направлены в Ломск. Вскоре удалось связаться с местными большевиками. Идея «Военно-социалистического союза» встретила их полную поддержку. Союз был создан с соблюдением строжайшей конспирации. В руководящий комитет избрали главным образом большевиков, в том числе Корабельникова. Первоочередной своей задачей союз поставил антивоенную пропаганду среди солдат ломского гарнизона, очень выросшего за счет запасных полков, а также среди военнопленных. Союз установил связь со своими единомышленниками в гарнизонах других сибирских городов. К тому времени, когда Корабельников познакомился с Кедрачевым и дал ему первое задание, в ломском «Военно-социалистическом союзе» состояло уже более двухсот офицеров и солдат. Корабельников предполагал вовлечь в союз и Кедрачева после проверки в деле.

Предвидя, что неудачи на фронте и вызванная войной разруха приближают революционный взрыв, руководители союза спешили охватить своим влиянием все части гарнизона. Вот почему Корабельников, узнав, что Ефим Кедрачев служит в караульной роте, попытался вовлечь его в работу.

Прошло еще несколько дней, и Кедрачеву удалось снова сходить домой и встретиться с Корабельниковым. Выслушав, Корабельников похвалил его: «Для первого раза неплохо», — и снова напомнил: «Будьте осторожны. Обстановка обостряется, охранка забеспокоилась».

Окрыленный доверием Корабельникова ушел тогда Кедрачев. Теперь он не просто солдат, которому осточертела война. Теперь-то он знает, что вступает в круг ранее неведомых ему, удивительных своей отчаянной решимостью людей, убежденных, что они смогут многое изменить.

Чтобы видеться с Корабельниковым, Кедрачев теперь старался бывать дома чаще. Для этого прилагал все усилия, чтобы заслужить расположение Петракова. Да и не только для этого: на старательного солдата, в случае чего, не падет подозрение — так посоветовал Корабельников.

Петраков устраивал Кедрачеву увольнение в город теперь с большей легкостью, чем раньше. Ефим очень удивился бы, если б узнал, что унтер так подобрел к нему не только благодаря его, Кедрачева, рвению к службе, но и еще по одной причине, совершенно секретной. Через несколько дней после того, как он тайно распространил листовки, Петракова вызвали к начальнику лагеря. В кабинете Филаретова кроме него сидел незнакомый офицер с аккуратно подбритыми крохотными, только под носом, усами, его волосы были гладко, до блеска, расчесаны на пробор, и весь он был наглажен и начищен, как на смотру. Офицер был всего-навсего в чине капитана, но держался, как определил наметанным глазом Петраков, весьма свободно, даже некоторым образом начальственно, сохраняя этакую непроницаемость на лице. А у полковника, как заметил Петраков, был вроде бы даже виноватый вид. Когда Петраков по всей форме доложился ему, Филаретов заискивающим тоном сказал своему молчаливому гостю:

— Пожалуйста!..

Офицер вышел из-за стола, мягкой, неслышной, крадущейся походкой прошелся по кабинету, остановился перед Петраковым. Посмотрел ему в глаза так, что у Петракова внутри похолодело, спросил тихо, почти шепотом, но внятно, старательно разделяя слова:

— Присягу царю и отечеству принимал?

— Так точно!

— Значит, известна тебе кара за нарушение? Так вот запомни: если из того, что я скажу, хоть единое слово кому передашь или не исполнишь того, что сейчас прикажу, — поплатишься строго. Понял?

— Так точно, понял, ваше благородие.

— А теперь слушай. Кедрачев Ефим — твой солдат?

— Так точно, мой.

— В увольнение часто просится?

— Бывает… Он здешний. У него сестра в городе.

— А еще куда ходит, не замечал?

— Вроде больше никуда. Да кто его знает…

— Вот что. Отпускай Кедрачева в город почаще. Понял?

— Так точно!

— Тогда иди. Да запомни — никому ни слова!

Петраков с того дня так и поступал, как ему велел неизвестный офицер. Но не мог понять, зачем нужно, чтобы Кедрачева чаще отпускали. Не знал этого и сам полковник Филаретов. Он знал одно — что доселе незнакомый ему офицер, явившийся так внезапно, вовсе не капитан, как подумал Петраков, глянув на его погоны, а ротмистр из жандармского. Представившись Филаретову, ротмистр спросил: известно ли ему, что в лагере имеют хождение противоправительственные листовки? Филаретов растерялся: как отвечать? Сказать, что неизвестно? Попадешь в укрыватели злоумышленников. Сказать, что известно? Опять же попадешь в укрыватели: почему сам не сообщил. Но чистосердечное раскаяние смягчает вину… «Известно! Каюсь, господин ротмистр, не придал значения! — решился Филаретов. — Посчитал — случайно эти прокламации оказались». Ротмистр с иронией повторил: «Случайно? Для вас — может быть. Но не для тех, кто их в лагерь подбросил. И очень прискорбно, господин полковник, что о них нам стало известно не от вас». — «А от кого же?» Ротмистр сделал вид, что не слышал вопроса, а спросить вновь Филаретов не решился.

Филаретов так и не узнал, что все началось с обер-лейтенанта Варшаньи. Нет, Варшаньи ничего не сообщал в жандармское. Но когда он узнал, что среди пленных ходят листовки на русском языке, внушающие неуважение к царствующим домам, он начал шумно возмущаться и заявил, что если ему в руки попадет такая листовка, то он немедленно передаст ее командованию лагеря для нахождения виновных. Шум, поднятый Варшаньи, был так силен, что распространился за пределы лагеря и достиг жандармского. Там резонно решили, что листовки мог принести в лагерь скорее всего кто-нибудь из солдат караульной роты. Кто именно? Чтобы установить это, к полковнику Филаретову и явился жандармский ротмистр. Так среди взятых на заметку оказался и Кедрачев.

А Кедрачев, не ведая об этом, старался бывать дома почаще, чтобы встречаться с Корабельниковым. Он рассказал о настроениях солдат, о своих осторожных беседах с ними, о встречах с Гомбашем, который тоже разъясняет своим соотечественникам правду о войне. Ефим с вниманием выслушал советы и наставления Корабельникова. Тот не раз напоминал ему, что на караульную роту он возлагает особенные надежды: нигде в Ломске так не собраны вместе солдаты, вдоволь хлебнувшие фронтового лиха, — они-то должны понимать что к чему лучше, чем недавно призванные, составляющие большинство гарнизона.

…В очередной раз Ефим пришел домой на последней неделе февраля. Выслушав Ефима, Корабельников, на этот раз чем-то необычно возбужденный, сказал:

— Особенно тщательно, не откладывая, проверьте еще раз, на кого из своих товарищей сможете положиться, если придет час…

— А что, Валентин Николаевич, уже скоро?

— Возможно… Последние вести из Петрограда — их нет еще в газетах, да и неизвестно, будут ли они — говорят, что события назревают. Царизм — уже как подгнившее дерево. Даже буржуазия сейчас против этого бездарного правительства, хотя она и за продолжение войны. Нужен толчок, чтобы подгнившее дерево свалилось. Все будет решаться в Петрограде. Но и мы должны приложить усилия к этому толчку. Так что будьте готовы… Если будет что-нибудь экстренное — передам с Олей.

Глубоко взволнованным ушел Кедрачев от Корабельникова в тот февральский вечер. Неужели действительно приближается время действовать? Неужели близок день, который потребует великой решимости, изменит так многое? Революция… Валентин Николаевич говорит, что только революция принесет мир. Революция… Какая она будет? И какое место в ней займешь ты, солдат Ефим Кедрачев, ограниченно годный к строевой службе? Сможешь ли стать безгранично годным к той службе, на которую тебя призвал и вдохновил твой наставник, скороспело испеченный прапорщик военного времени и бывалый солдат революции Валентин Николаевич Корабельников? Оправдаешь ли его надежды? Надежды тех, в чьи ряды готовишься встать?

Шел Ефим Кедрачев, охваченный этими мыслями, волнующими его душу, шел в поздний вечерний час по переметаемой сугробами дороге к давно опостылевшей казарме. Завывал вокруг буран, лютуя напоследок — в феврале в Сибири он еще силен. Бил в лицо Ефиму колючим снегом, запорашивал глаза, глушил дыхание. Струями леденящего холода прорывался в рукава, за ворот, к груди. Зверея, с размаху кидался, норовя сбить с ног, повалить, захлестать бичами взбешенного снега. Но Ефим, упрямо нагнув голову, шел и шел через это неистовство ветра. А буран все крепчал, разгоняясь где-то на необозримых тысячеверстных пространствах, и казалось, — может быть, не только по округе, а и по всей земле распаляется небывалой силы ураган.

Вечером Кедрачев, назначенный в караул, заступил на пост у вещевого склада. Уже несколько дней, после того как утих буран, может быть последний в уходящей зиме, стояло полное безветрие. В чистом, без единого облачка безлунном небе, в густой синеве остро посверкивали ничем не замутненные звезды. Было не очень холодно, но зябко — как-то по-особенному, как это бывает в пору, когда и солнце вроде бы греет не больше, чем зимой, а все-таки улавливается дыханием и кожей в морозном воздухе, что он уже не так сух и крепок, как еще недавно, что уже есть в нем чуть заметный привкус мартовской влажности, хотя снега вокруг лежат еще совсем нетронутыми, во всем своем белом величии. Эти пока еще едва уловимые признаки весны способны наполнить душу тревогой — пусть неясной, но ощутимой, беспокойством, каким сразу и не угадать, желаниями смутными, но не дающими покоя.

Вот так и Кедрачев в этот вечер, прохаживаясь с винтовкой вдоль бревенчатой стены склада по дорожке, промятой часовыми в снегу, долго не мог определить, что же волнует его. Смутная тревога, что не давала ему покоя, имела свое начало, пожалуй, не только в том предвесеннем, чем насыщен был воздух. Его тревожило, что вот уже несколько дней он не имел вестей из дома. Уже с неделю, без объяснения причин, были строжайше запрещены все увольнения в город. И в лагерь не пускали посторонних.

Шагал Кедрачев по дорожке вдоль склада, слушал ночную тишину, и мысли его уносились через весь город к родному дому, и дальше, за десятки верст, туда, где Наталья и Любочка, которых никак не удается повидать. Летели мысли и совсем далеко — к Петрограду… «Что там творится? Валентин Николаевич говорил: буржуи и генералы хотят только царя скинуть да министров переменить, а войну — не кончать. От этого народу не легче. Но какой-то переворот жизни должен быть… Вести из Петрограда приходят с опозданиями на неделю, а то и больше. Даже если утром в газетке посмотреть, так и то будет уже не новость. Может, что уже и произошло?..»

В ночной час, когда Кедрачев ставил себе этот вопрос и еще не мог ответить на него, к губернаторскому дому, что стоит, выпячиваясь пузатыми колоннами на главную площадь города, на рысях подъезжали запряженные рысаками сани. Из них выходили осанистые господа в форменных фуражках различных гражданских ведомств. Впрочем, с этими фуражками мешались и военные фуражки и папахи. Поспешно сбрасывая в передней черные чиновничьи и серо-голубые офицерские шинели, неурочные гости губернаторского дома, который обычно по окончании присутственных часов бывал тих и пуст, собирались в приемной, обставленной вдоль стен креслами, обтянутыми зеленым сукном, усаживались в них — многие от волнения не садились, а прохаживались. Постепенно всю приемную заполнили приглашенные: начальники различных губернских учреждений и военные — начальник гарнизона, комендант города, воинский начальник и другие важные чины, среди которых был и полковник Филаретов. Он держался скромнейшим образом. Его впервые удостоили чести быть среди высокопоставленных лиц губернии. Но остальные, давно знающие друг друга, вели оживленный разговор:

— Не знаете, зачем нас в такой неурочный час пригласил его превосходительство?

— Что-нибудь произошло в губернии? В городе как будто бы все спокойно…

— Может быть, важные известия из Петрограда?

— Да, да, видимо, ожидаются… В городе ходят самые невероятные слухи о положении в столице…

— Его превосходительство просит вас, господа! — объявил чиновник по особым поручениям, появившись на пороге кабинета и раскрыв дверь.

Губернатор, молодящийся костистый старик, несмотря на годы сохранивший энергичность движений и речи и давнюю военную выправку, которого все приглашенные привыкли видеть именно таким, на этот раз не был похож на самого себя. Опустив плечи, словно из него выпустили всегда наполнявший его живительный воздух, он стоял за своим столом не в щеголеватом вицмундире, как обычно во время приема, а в обношенной мешковатой форменной тужурке, в какой его можно было увидеть лишь в его личных апартаментах. В слегка подрагивавших руках он держал небольшой листок бумаги, опустив глаза, смотрел в него, словно бы и не замечая вошедших. Но вот он, чуть дернув головой, поднял глаза, пригласил:

— Прошу садиться, господа! — И, выждав, пока все уселись вокруг длинного стола, крытого зеленым сукном, сказал глуховатым голосом: — Из Петрограда только что поступила телеграмма: три дня назад произошел бунт. Войска отказались повиноваться и перешли на сторону бунтовщиков. Правительство не контролирует положения.

— А как же государь?

— О судьбе государя ничего не сообщается. Но объявлено, что он отрекся от престола.

— Боже! — воскликнул кто-то. — Спаси господь Россию!

— Конец света, конец света!..

— Я собрал вас, господа, не для того, чтобы вместе с вами предаваться бесплодным стенаниям, — сухая улыбка тронула скорбно сжатый рот губернатора. — Я хочу посоветоваться с вами, как целесообразнее всего поступить нам в сложившихся обстоятельствах. В городе и, надо полагать, в губернии пока еще никто не знает о свершившемся в Петрограде. Я приказал задержать передачу сообщения об этом в газеты и уведомляю вас о прискорбных событиях в столице строго конфиденциально.

— Позвольте доложить, ваше превосходительство! — поднялся с места полицмейстер. — Возле телеграфа и редакции нашей губернской газеты день и ночь толкутся любопытные. Они ждут вестей из Петрограда. Ходят самые невероятные слухи… Боюсь, что известие, которое вы нам сейчас сообщили, вскоре неизбежно станет достоянием гласности. Что прикажете предпринять?

— Если бы я мог сейчас приказать что-либо решающее… Но увы, господа! — развел губернатор руками. — Мы лишены возможности влиять на ход событий. Однако же надо искать какой-то выход из положения…

Совещание в губернаторском кабинете длилось долго. Всем участникам его хотелось, чтобы осталась пусть самая малая надежда на то, что еще не все потеряно, что порядок, которому всю жизнь служили они, все-таки сохранится, а вдруг да подействуют силы, которые повернут все вспять, может быть, найдутся верные царю войска и смирят бунтовщиков, как это уже не раз бывало?

Но уже ничего решить и ничего предугадать не могли в губернаторском кабинете, где на них с высоченного, в рост, портрета смотрел низложенный царь. Единственное, что решили, — до получения из Петрограда новых сообщений все-таки сохранять в тайне от войск и населения известие об отречении царя.

Решить могли и решали другие.

В те самые часы, когда высшие чиновники губернии бесплодно обсуждали, что же делать, далеко от губернаторского дворца, на окраине города — вблизи спичечной фабрики Обшивалова, в доме Кедрачевых шло экстренное заседание комитета ломского «Военно-социалистического союза». Никому из участников этого заседания не могла прийти мысль, что пройдут десятилетия, и это заседание станет считаться в Ломске историческим событием и в память о нем на бревенчатой стене старого кедрачевского дома будет торжественно водружена мемориальная доска.

Комитет собрался в полном составе — шестеро солдат и офицеров, включая Корабельникова. Эти шестеро представляли более двухсот членов союза, имеющихся во всех частях городского гарнизона.

Кроме членов комитета на заседание последним, вместе с Корабельниковым, пришел незнакомый другим членам комитета человек. Он был крупный, крутоскулый, седина при свете лампы поблескивала в его недлинных, но широких усах, в косматых бровях, в слегка вьющихся черных волосах, густо и топыристо покрывавших голову. Был он молчалив, сел, положа большие темные рабочие руки прямо перед собой на стол. Единственный среди всех участников заседания он был не в военной гимнастерке, а в черной форменной тужурке со светлыми пуговицами, эмблема на которых — скрещенные якорь и топор — говорила, что он имеет отношение к ведомству путей сообщения.

Корабельников представил его:

— Товарищ Рыбин, от большевиков станции Ломск, — и затем, сделав торжественную паузу, объявил: — Поздравляю всех! Самодержавие свергнуто!

— Ура! — не выдержав, крикнул кто-то. — Неужели?

— Наконец-то!

— Есть сообщение из Петрограда?

— Есть!

Никто не усидел на месте. Только Рыбин остался недвижным, лишь смотрел со сдержанной улыбкой.

— Когда свершилось? Какие подробности? — сыпались на Корабельникова вопросы.

— Может быть, опять только слухи?

— В чьих руках в Петрограде власть?

— А вот послушайте! — Корабельников кивнул в сторону Рыбина. — Железнодорожники раздобыли сведения по своей линии. Правда, на городском телеграфе ничего не известно. Не исключено — телеграммы из Петрограда умышленно задерживаются здешними властями. Из газет вы знаете, в Петрограде уже не первую неделю стачки и демонстрации. А вот о том, что произошло только что… Да лучше пусть товарищ Рыбин расскажет сам!

— Нам удалось кое-что узнать по селекторной связи, — негромко, глуховато заговорил Рыбин. — Наши товарищи с узловой станции Айга передали: в Петрограде забастовка стала всеобщей, политической, прошла под лозунгами «Долой царя!», «Да здравствует революция!». Правительство вызвало с фронта казаков. Полиция из пулеметов расстреляла демонстрацию на Невском. Большевики призвали рабочих и солдат к восстанию. Восстание победило, царские министры арестованы…

— А царь?

— О царе пока неизвестно. Но факт налицо: самодержавия в России больше нет.

— Какая же власть в Петрограде?

— Пока неясно. Образованы Советы рабочих и солдатских депутатов. Но пока власть в Петрограде как будто бы в руках Государственной думы.

— А что же у нас? Как стояли городовые, так и стоят!

— Будем ждать новых сообщений из Петрограда?

— Зачем же? Власть не получают, ее берут! — Голос Рыбина, до этого мягкий и спокойный, обрел неожиданную, казалось бы, твердость. — Действовать надо без промедления. Пусть нас, большевиков, в городе еще очень мало, но повести массы должны мы. От имени большевиков железной дороги имею к вам, товарищи военные, предложение: завтра же выйти, на всякий случай с оружием, на общегородскую демонстрацию, поддержать Петроград. Будем создавать Советы и у нас. Но первейшая наша задача — свергнуть здешних царских ставленников.

Обсуждали предложение Рыбина недолго. Решили с утра идти в части гарнизона, провести там митинги, разъяснить солдатам положение, а в полдень вывести их на демонстрацию в город.

Когда поздно ночью Кедрачев, отстояв свое на посту, вернулся в казарму и забрался на нары, к нему сразу же повернулся его сосед Семиохин.

— Ты чего не спишь? — спросил Кедрачев.

— Да почитай вся казарма нынче не спит, — шепнул Семиохин. — Ты ничего не слыхал?

— Насчет царя? Слушок — скинули его.

— Слыхал и я. Да не знаю точно. Слышь, Ефим, австрийцы — те тоже интересуются. Намедни днем иду мимо ихнего барака, один меня спрашивает: «Никола — про царя значит, — капут? Война — капут?» «Дай бог», — говорю. Плохо — ни в город нас, ни из города к нам. А то б узнали…

— Может быть, утром узнаем. Ведь должно в газетах быть.

— Слышь Ефим, а кто заместо царя будет?

— Выборная власть.

— Это как у нас в деревне — старосту выбирают, мужика поумнее, чтоб и для себя и для народа постарался.

— Ваш староста много для народа старается?

— Наш-то? Он боле за свою мошну радеет. Потому и в старосты пошел. Поставил мужикам три ведра водки, его и выбрали. А что ему три ведра? Ему это легче, чем для меня — шкалик купить. Да шут с им, со старостой. Я, может, сам старостой быть смогу. Только мне поскорее бы отсюда, из казармы этой постылой, домой возвернуться. Как думаешь, новая власть, которая взамен царя, скоро солдат по домам пустит?

— Должна. Для чего же тогда царя скидывали?

— И я так понимаю…

Долго в эту ночь не спала казарма. Шептались Кедрачев с Семиохиным, шептались и на других нарах, ждали утра, вестей о диковинной перемене, гадали, что сулит она, мечтали, как вернутся домой.

Рано утром, еще до подъема, Ефим, который так и не смог толком заснуть, оделся и вышел из казармы. Не надеясь, что его выпустит часовой у ворот — там на посту стоял незнакомый солдат, — Ефим прошел вдоль забора подальше, к известному ему, как и всем солдатам, месту, где в заборе были полуоторваны две доски. Стоило сдвинуть их, и образовывался лаз, через который можно было выбраться за пределы лагеря. Этим лазом пользовались, когда нужно было потихоньку отлучиться.

Выбравшись через лаз, Ефим поспешил к вокзалу, от пустыря, где стоял лагерь, до вокзала было недалеко. Газетный киоск там открывался рано. В нем можно было купить петроградские газеты — их привозили пассажирским поездом, приходившим с Айги ночью, и городскую, поступавшую из типографии к утру.

В киоске Кедрачев купил только что полученные «Русские ведомости» и «Речь», но газеты эти, как обычно, были недельной давности. Местная же «Сибирская жизнь» почему-то еще не поступила. Хорошо бы потолкаться на вокзале, послушать разговоры. Глядишь, кто-нибудь из приехавших с последним поездом знает столичные новости. Но Кедрачев вовремя заметил комендантский патруль во главе с фельдфебелем, проверяющий документы у солдат, находящихся на вокзале, и от греха подальше ушел.

Когда он, благополучно пробравшись через лаз обратно в лагерь, проходил мимо ворот, его окликнул часовой:

— Эй, солдат! Ты в казарму идешь?

— А что? — как ни в чем не бывало откликнулся Ефим.

— Да вот тут девица Кедрачева спрашивает. Кликни там…

— Да я Кедрачев и есть.

Ефим подошел к калитке и увидел возле нее Ольгу. Удивился:

— Ты чего в такую рань?

— С приятным известием! — улыбнулась Ольга. — А чего у вас строго так? Едва улестила, чтоб позвали… Подь-ка сюда!

Они отошли в сторонку от часового, и Ольга передала Ефиму записку:

— От Валентина Николаича.

«В Петрограде революция, царь свергнут, — прочел Ефим торопливые строки. — Сообщите об этом товарищам, по возможности — и пленным. К 12 собирайте на митинг. Приду».

— А где Валентин Николаевич сейчас? — спросил Ефим.

— В свою команду пошел, там солдатам рассказать. А потом сюда. Ой, братик! — радость-то какая, все солдаты — по домам! И вот еще, возьми-ка! — Ольга вытащила из-за пазухи шубейки что-то мягкое, туго завязанное в платочек. — Ночью сшила, — шепнула она. — Валентин Николаич велел. Сказал, чтобы вы его над казармой повесили. — И добавила наставительно: — Палку для него загодя приготовь!

— Ладно! Спасибо, сестренка, за приятные вести!

Как на крыльях пролетел он от ворот до казармы. Там только что начали подыматься: кто сидел на краю нижних нар, обувая сапоги, кто, накинув шинель на плечи, собирался выйти покурить.

— Царя скинули, точно! — крикнул Кедрачев, едва показался на пороге казармы. — Войне крышка!

Казарма враз взорвалась множеством голосов:

— Не врешь! Правда, значит!

— Урр-а-а!

— По домам, ребята!

— Сшибли Николашку!

— Хватит, послужили!

— Урр-а-а-а!

Солдаты обступили Кедрачева, вперебой спрашивали:

— Откель узнал?

— Какая власть ставлена?

— Отпустят скоро?

Вдруг, перекрывая разнобой голосов, загремело властное:

— Это што такое? Почему толпеж? А ну разойдись!

В толпу, сгрудившуюся посреди казармы, врезался только что вошедший к утреннему подъему Петраков. Еще не понимая, в чем дело, он, багровея, орал:

— Прекратить безобразию!

Видя, что его не то не слышат, не то не слушают, Петраков, набрав воздуха, гаркнул так, что, казалось, в казарме дрогнул потолок:

— Смиррр-на!! — и сразу же смолк, ожидая исполнения поданной им команды.

На секунду наступила тишина. Но исполнения команды не последовало. Раздались голоса:

— А иди ты, Петраков, к матери!

— Царя сбросили, не понимаешь?

— Знать ничего не знаю! — снова поднял голос Петраков. — Нечего в казарме безобразию творить!

— Хватит, поорал на нас!

— Чего на его смотреть? Императора прогнали, а уж Петракова…

— Гони его!

Петракова, все-таки продолжавшего с властным видом орать, вытолкали на крыльцо. Он замахнулся на кого-то — ему поддали, и Петраков, видя, что дело принимает серьезный оборот, перемахнул все ступеньки крыльца разом. Солдаты сбега́ли вслед за ним, кто-то озорно кричал, подгоняя:

— Тю-ю! Тю-ю!

Потом, возбужденной толпой сгрудившись у крыльца, остановились. Кто-то сказал:

— К начальству побег докладать, шкура!

— Пущай докладает!

Только сейчас Кедрачев заметил, что флаг, переданный ему Ольгой, в толчее выбился из-под платка, в который был аккуратно завернут. Кедрачев освободил флаг от платка, и все увидели красное полотнище.

Кто-то, еще опасливо, сказал:

— Да за это раньше бы знаете куда?..

— То раньше, а то теперь! — не дали ему досказать.

— Свобода, братцы!

— Флаг повесить надо! Слышь, Кедрачев?

— Затем и взят! — ответил Ефим. — Давай, ребята, жердину подходящую!

Притащили длинный шест, приколотили к нему флаг. Дружно, чуть ли не всей ротой, пошли к воротам, водрузили флаг над ними. Стояли, любуясь, как струится алое полотнище под легким утренним студеным ветерком. Солдаты не отставали от Кедрачева, продолжали расспрашивать, как теперь будет и что им делать.

— Вам все сказал, что знаю, — ответил Ефим. — Вот в двенадцать часов обещал прийти человек, он поболе моего знает, все растолкует.

— Рота, на завтрак! — крикнул дневальный от крыльца.

— Свобода свободой, а жрать надо…

— Пошли, воины!

Кедрачев и несколько солдат задержались возле ворот.

— Ты смотри! — предупредил Кедрачев часового. — Если Петраков или еще какое начальство заявится да вздумает флаг содрать — не давай!

— Как же не дам, ежели начальство…

— А вот так. Знаешь, что есть знамя? Учил?

— Знамя есть священная хоругвь…

— Вот-вот. Теперь, — Кедрачев показал на флаг над воротами, — это наша священная хоругвь. Охраняй, как положено по уставу. А в случае чего — кличь на подмогу. Выстрел дай!

— Надо бы еще кого для охраны добавить, — предложил один из солдат.

— Давай, ты встань, — согласился Кедрачев. — И еще кто-нибудь. Винтовки возьмите.

«Да! — вспомнил Ефим о записке Корабельникова, — надо же Гомбашу сказать!» — и поспешил к калитке, ведущей на плац между бараками пленных.

— Во, австрияки тоже радуются! — сказал ему знакомый постовой возле калитки. К ней подходили пленные, показывали друг другу на флаг над воротами, улыбались, оживленно переговаривались, их собиралось все больше. Ефиму не пришлось искать Гомбаша — тот сам окликнул его, протиснулся между другими пленными, подошел.

— Нашего царя прогнали! — поделился с ним радостью Ефим.

— О, революция! — сверкнул в улыбке зубами Гомбаш. — Это очен хорош. Бросал корона наш Миклош… — Он обернулся к своим, стоявшим за его спиной, что-то крикнул им весело. По толпе пленных прокатился радостный шумок.

— В двенадцать у нас митинг, — сказал Кедрачев Гомбашу. — Придет знающий человек, все обскажет. Послушайте и вы.

— О, благодарю! — обрадовался Гомбаш. — Имею позвать обер-лейтенанта Ференц. И другие, кто с нами? Можно?

— Приходите! Теперь — свобода!

…В караульной роте все, кажется, сместилось с установленного порядка. Наскоро позавтракав, солдаты не приступали к обычным занятиям, бродили по двору, судили-рядили, как теперь все пойдет… Кедрачев уже несколько раз выглядывал, не идет ли Корабельников. Солдатам, стоявшим на посту у ворот, он наказал проводить прапорщика, как появится, сразу же в казарму. Когда он еще раз подошел к воротам, солдаты рассказали ему:

— Тут Петраков с поручиком приходили. Петраков ругался, что непорядок, почему трое часовых вместо одного. А поручик на флаг посмотрел, только физию скривил, ничего не сказал. Повернулись и ушли.

«Значит, уже всем известно о перевороте, раз офицер насчет флага смолчал», — понял Кедрачев.

В этот момент снова появился Петраков. На его лице было уже обычное начальственно-сердитое выражение.

— Ну, чего толпитесь? — метнул он взглядом по стоящим у ворот. — Думаете, царя не стало, так и служба кончилась? Приказано — чтоб все сполняли как всегда. Чего с винтовками гуляете? — напустился он на двух солдат, что стояли рядом с часовым. — Марш в казарму!

— Слышь ты, не шуми! — спокойно сказал ему Кедрачев. — Теперь не старый режим.

— Это как же ты с унтер-цером разговариваешь? — вспылил Петраков. Но тут же сбавил тон: — Не ожидал от тебя-то, Кедрачев… — и молча отошел, не сказав более ни слова. Кедрачеву стало даже немного жаль Петракова — видно, слишком внезапными явились для того перемены, трудно будет ему привыкнуть к ним.

«Вот дела! — спохватился Ефим. — Забыл даже, что не завтракал!» — и направился на кухню.

Не успел он там управиться с миской уже холодной пшенной каши, которую ему щедро наполнил повар, как его позвали:

— Кедрачев! Тебя спрашивают.

— Кто? — он бросил ложку, вышел. И увидел Корабельникова. Тот был в шинели, затянутой ремнями снаряжения, на поясе желтела кобура с наганом, на груди красовался большой алый бант, такая же ленточка была поддета и под кокарду на его офицерской папахе.

— Здравствуйте, Ефим! — протянул руку Корабельников. — Поздравляю, свершилось!

— И вас с радостью! — ответил на рукопожатие Кедрачев. — А мы вас уж ждем, ждем… Хорошо, что пришли.

— Собирайте ваших товарищей на митинг. Где лучше — на дворе или в казарме?

— На дворе. Просторнее. Да и пленные послушают.

— Очень хорошо. Кстати, может быть, вы познакомите меня с вашим Гомбашем?

— Можно.

— Отлично. Не будем терять времени.

Корабельников и Кедрачев пошли на середину двора. Там уже собирались солдаты караульной роты и всей обслуги лагеря — каптенармусы, повара, санитары околотка, среди всех выделялись своим чистеньким видом писари лагерной канцелярии — солдатская аристократия, державшиеся отдельной кучкой. Офицеров не было видно. От кого-то, кажется, от писарей, стало известно, что начальник лагеря полковник Филаретов срочно созвал всех офицеров.

Корабельников и Кедрачев быстро прошли через толпу солдат, с любопытством смотревших на незнакомого прапорщика, и поднялись на крыльцо.

— Солдаты! — поднял руку Кедрачев, и шумная толпа стихла, сдвинулась поближе к крыльцу. — Солдаты! — повторил он. — Насчет свержения царской власти и что делать дальше, нам скажет Корабельников Валентин Николаевич.

— Офицеры — они за царя! — раздался чей-то недоверчивый возглас.

— Не все! — выкрикнул в ответ Кедрачев. — Вы не смотрите, что он в прапорщицких погонах. Он за революцию был сослан…

— Ладно, послухаем!

— Пущай обскажет!

— Не шуми, ребята…

— Товарищи! — перекрыл прокатывающийся по толпе шумок крепкий голос Корабельникова. — Отныне и навеки вы все — свободные граждане свободной России. В Петрограде революция победила полностью. Она побеждает и в других городах…

— Насчет войны как?

— Мы, большевики, за то, чтобы немедленно покончить с нею!

— Правильно!

— Верно, большаки!

— А германец на мир пойдет?

— Немецкого царя еще не сбросили?

— А когда старые возраста станут увольнять?

— Товарищи! — воскликнул Корабельников. — На все эти вопросы ответы сразу не дашь. Мира будем добиваться. Сперва надо везде, а не только в Петрограде, создать новую, революционную власть вместо старой, царской. И здесь, в Ломске. Еще на своем месте губернатор и все царские чиновники. Они чего-то выжидают. Надо покончить с их властью. Рабочие сегодня выходят на общегородскую демонстрацию. Пойдите же и вы. Помогите народу довести до конца победу над самодержавием! Старый режим, возможно, еще будет сопротивляться. Так сломим это сопротивление! На демонстрацию, товарищи! По пути зайдем в казармы запасного полка, призовем его солдат присоединиться к нам, вместе двинемся в город. Не будем медлить, пошли!

— Винтовки брать?

— Брать! И патроны!

Солдаты с гомоном повалили в казарму, хватали со стоек винтовки, выходили обратно. Откуда-то появившийся Петраков уже не таким властным, как бывало, а скорее растерянным голосом, кричал:

— Куды с оружием? Не было приказу!

Но его никто не слушал. За ворота вышли почти все, кроме Петракова, писарей и нескольких солдат из лагерной обслуги.

Никто не подавал команды, но за воротами привычно построились по четыре. Флаг, снятый с ворот, понесли впереди. Рядом с флагом шли Корабельников и Кедрачев с винтовкой, взятой «на ремень».

К казармам запасного полка — длинным, красно-кирпичным, огороженным высоким дощатым забором, подошли скоро. Ворота были заперты наглухо. Теснясь, протискивались в калитку мимо изумленно отступившего в сторону часового. Какой-то штабс-капитан, на ходу застегивая шинель, с испуганным лицом подскочил к Корабельникову:

— Позвольте, прапорщик, что за вторжение?

— Революция! — бросил ему Корабельников, не останавливаясь.

На широком плацу между казармами толпились сотни солдат, в некоторых местах они собирались группами, оживленно разговаривали. В сторонке, сбившись в кучку, стояли несколько офицеров. Видно было — они растеряны.

Увидев входящих с красным флагом, солдаты от казарм двинулись навстречу. Корабельников поднял руку, крикнул:

— Товарищи! Присоединяйтесь к нам! Все на демонстрацию…

Но тут на Корабельникова налетел тот самый штабс-капитан, что уже пытался остановить «вторжение» в воротах. Вместе с капитаном — еще офицер, с багровым лицом, в отороченной мехом бекеше; они закричали:

— Не мутите солдат, прапорщик!

— Кто вам позволил?

Тот, что в бекеше, даже схватил Корабельникова за рукав:

— Прекратите ваши подстрекательские речи!

— А ну, не трожь! — надвинулся Кедрачев.

— Как разговариваешь, мерзавец! — взревел офицер.

— А вот так! — Кедрачев рванул с плеча винтовку. Оба офицера отбежали в сторону, увидев, что за винтовку взялся не только Кедрачев, а и другие.

— Все на демонстрацию! — снова крикнул Корабельников.

К этому моменту солдаты запасного полка уже смешались с пришедшими.

Еще несколько слов, брошенных Корабельниковым, и солдатская толпа загудела, колыхнулась, словно море под порывом налетевшего ветра:

— Айда, братцы!

— Поскидаем, кто за царя держится!

— Винтовки бери!

Солдаты запасного полка забегали в казармы, возвращались с винтовками, сзывая друг друга, кричали:

— Патроны, без патронов не ходить!

— Так они же в цейхгаузе, заперты!

— Двери ломай!

Солдаты бросились к приземистому кирпичному складу, стоявшему в глубине двора. Наперерез им, крича и размахивая вынутым из кобуры наганом, пробежал багроволицый офицер в бекеше и с ним тот самый штабс-капитан, что кричал на Корабельникова. Но хлестнуло несколько винтовочных выстрелов, обоих офицеров словно отшвырнуло, они исчезли. Затрещали двери цейхгауза — солдаты, навалившись, выламывали их. Громко хряснув, двери раскрыли свой черный зев. В него ринулись солдаты и стали выбегать обратно, держа в руках золотисто блестевшие обоймы, совали их в карманы шинелей, в подсумки.

Гомонящая солдатская толпа повалила к воротам, они уже были широко распахнуты, часового не было. Солдаты лагерной команды, которые было смешались с солдатами запасного полка, теперь снова собрались вместе, возле своего красного флага, образовали голову колонны, которая уже вытягивалась на дорогу, ведущую в город. Впереди всех, там, где под серыми солдатскими шапками-ополченками плескался на легком ветерке алый флаг, шли Кедрачев, Корабельников и уже довольно пожилой, с бородкой прапорщик из запасного полка, с которым, как понял Кедрачев, Валентин Николаевич знаком и, кажется, довольно близко. Может быть, этот прапорщик — тоже из ссыльных?

Этот день для Кедрачева и для всех его товарищей, которые, как и он, впервые шли под красным флагом, был, наверное, самым необыкновенным из всех, прожитых прежде. «Свобода, свобода!» — это слово, звучавшее из множества уст, пьянило. Да и день, словно нарочно, выдался впервые после зимней пасмури ясным, в воздухе явственно чувствовалось дыхание близкой весны, снег, от долгого зимнего лежания и первого, еле заметного тепла ставший уже зернистым, искрился под солнцем, вольно светившим с чистого, без единого облачка неба.

…Почтамтская, главная улица города. Красные флаги, красные банты на груди. Солдатские папахи-ополченки из нитяной мерлушки, всех мастей шапки, шали, дамские шапочки, студенческие, гимназические и чиновничьи фуражки, черные и белые бараньи папахи, рабочие картузы, и подо всем этим единое общее — радостные лица. «Свобода, свобода!» — слышится повсюду. И звучит песня. Еще незнакомая многим:

Песня возникает одновременно в нескольких местах, ее подхватывают все, поют, даже еще не зная слов. Поют и Кедрачев, и другие солдаты, колонна которых вливается в ликующую толпу. Как могучая река, между двумя рядами домов, словно между берегами, движется тысячелюдный поток. В его плавном течении вдруг образуется вихрь, поворот, впереди слышен возбужденный шум, выделяется пронзительный женский голос:

— Солдатики! Помогите городовиков одолеть!

Впереди разъяренная толпа, словно спеша разрядить накопленную за долгие годы ненависть, штурмует полицейский участок. Двери его наглухо заперты.

Грохот прикладов по дверям участка.

— Выходи, фараоны!

— Выходите, а не то перестреляем!

Двери не выдерживают. В них, тесня друг друга, врывается сразу множество людей. Дребезжат разбитые стекла. Из окон летят папки, из них выпархивают бумаги. С грохотом ударяется о мостовую выброшенный из окна портрет царя в золоченой раме, она раскалывается, десятки рук тянутся к портрету, рвут его на части. Из дверей участка выводят испуганного городового в расстегнутой темно-синей шинели, болтается на плече полуоторванный витой, из шнура, красный погон. Мастеровой в до блеска замызганном полушубке подскакивает к городовому, с размаху бьет его по скуле, городовой испуганно шарахается. Кто-то кричит:

— Товарищи! Нельзя самосудом! Соблюдайте революционный порядок!

— А они меня — знаете как? — мастеровой рвется к городовому, замахивается снова, но его оттесняют.

Из участка выталкивают еще нескольких городовых и последним выводят пристава в серебристо-голубоватой офицерской шинели, голова его обнажена, он испуганно взывает:

— Господа, господа!..

— Нет теперь господ!

Городовых и пристава берут под конвой парни в полушубках и студенты с красными повязками на рукавах, уже успевшие вооружиться отобранными у полицейских шашками и револьверами. Кто-то из толпы показывает на понуро бредущих городовых:

— Ишь, жизнь перевернулась! Под ихними же селедками их ведут!

…И снова людская волна, алеющая бантами и флагами, несла Кедрачева и его товарищей по главной улице. Пробравшись через чердак на крышу банка, сбивали прикладами с фронтона черных двуглавых орлов, сбрасывали их под ликующие крики толпы. Потом шли к городской тюрьме, освобождали политических. Затем, сгрудившись вокруг извозчичьей пролетки, которая стала трибуной возникшего митинга, слушали ораторов, поочередно взбиравшихся на сиденье пролетки. Ораторы говорили разное. Одни — о том, чтобы требовать от нового правительства, как только оно образуется, быстрейшего окончания войны. Другие, наоборот, призывали отдать все силы войне до победного конца. И тем и другим хлопали. И Кедрачев задумался: одно дело было воевать невесть за что, за царя Николашку, который чего-то не поделил со своим сватом Вильгельмом. А совсем другое — против этого же кайзера теперь, чтоб не покорил России, ставшей свободной.

После митинга солдаты двинулись в обратный путь. Вместе с ними пошел и Корабельников, на это время ставший как бы их командиром. Возле казарм запасного полка, перед воротами, был еще один митинг, уже только солдатский. Выступил Корабельников, а следом — тот самый пожилой прапорщик из запасного полка, что шел рядом с ним на демонстрации. Высказались и несколько солдат. Говорили о своих правах, которые теперь должны быть обеспечены, о том, что для соблюдения этих прав нужны комитеты, куда надо избрать таких, которые постоят за солдат, не будут робеть перед офицерами.

Когда, по окончании митинга, солдаты команды лагеря направились обратно к себе, Корабельников не расстался с ними. Идя рядом с Кедрачевым, он сказал ему:

— Надо, не откладывая, сегодня же, избрать у вас ротный комитет. Я буду при этом. Хочу предложить и вашу кандидатуру.

— Да какой из меня комитетчик, Валентин Николаевич!.. — начал было отказываться Кедрачев. — Я и грамотен не шибко, и года мои еще не те…

— Те! — рассмеялся Корабельников. — Те, поверьте мне. И не отказывайтесь, если станут выбирать.

— Ладно, не откажусь…

Вернувшись в свое расположение и наскоро пообедав — по приглашению солдат вместе с ними пообедал и Корабельников, — собравшись в казарме, приступили к выборам ротного комитета. Когда начали предлагать, кого же избрать, Корабельников предложил выбрать и Ефима Кедрачева.

— Молод еще! — раздался голос.

— Зато на фронте был, стреляный!

— Сгодится, чего там!

— Давай Ефима!

Кедрачева выбрали почти единогласно. И, уже совершенно неожиданно для него, его избрали председателем. Он даже растерялся. Отозвав Корабельникова в сторону, сказал ему огорченно:

— Да как же получилось, Валентин Николаевич? Постарше меня в комитете есть. Не знаю я, как председательствовать…

— Ничего, не робейте, не боги горшки обжигают. Пора и простым людям учиться руководству. Время движется к тому, чтобы вся власть принадлежала рабочим, крестьянам, солдатам. А вы — и рабочий, и солдат, и к тому же родом из деревни. Так что приучайтесь властью быть.

— Боязно мне…

— Ничего, ничего! Смелее за дело беритесь. Ведь доверяют вам.

Корабельников пробыл в лагере еще некоторое время. Дал ряд советов вновь избранному ротному комитету, ответил на множество вопросов солдат. Когда уходил, его провожали чуть ли не все, приглашали:

— Приходите к нам еще!

— Обскажете, что и как…

А когда Корабельников ушел, еще долго говорили о нем:

— В командиры бы нам этого прапора!

Допоздна в этот день не успокаивалась казарма, не смолкали разговоры. Судили-рядили, как теперь будет, как поведут себя офицеры, из которых никто так и не показался в казарме. Все старались угадать, какова будет новая власть в государстве, как решит насчет войны, какие законы издаст, чтоб полегче жилось народу.

Ничего еще не было известно, обо всем можно было пока только гадать. Распирало от догадок и предположений солдатские головы…

На третий день после того, как Ефим Кедрачев стал председателем ротного комитета, он решил сходить домой, повидаться с Корабельниковым, посоветоваться. Нужно было также сообщить то, о чем просил передать Гомбаш: что среди военнопленных создана социал-демократическая группа, которая хотела бы установить связь с социал-демократами Ломска.

Уйти из казармы теперь не составляло труда: Петраков, после того как Ефима избрали председателем, проникся к нему почтением и даже не хотел больше ставить в наряды, но этому Ефим воспрепятствовал сам, сказав: «Не к чему мне отделяться. Такой же солдат, как и прочие».

Посоветоваться с Корабельниковым Ефиму нужно было непременно. Хотя он уже и был на собрании председателей солдатских комитетов частей гарнизона, которое состоялось вчера в казармах запасного полка, и получил всякие разъяснения и наставления, все-таки у него голова шла кругом. Теперь не к кому другому, а к нему обращались солдаты со всеми вопросами: как выхлопотать побывку, почему не выдают мыла, какой партии лучше держаться. А партий этих за то недолгое время, что прошло со дня свержения в городе царских властей, объявилось множество. И все партии вроде бы и за Россию и за народ, но почему-то все партии между собой спорят… Даже среди лагерной команды, оказалось, чуть ли не все партии представлены. И кого слушать? Вроде правы эсеры, за которых в лагере особо ратует один из писарей, до службы — приказчик; он доказывает, что если перестать воевать, то и революция погибнет под германским сапогом. О том и меньшевики говорят. От них в лагерь специально агитатор, какой-то вольноопределяющийся в пенсне, был прислан. А то еще — анархисты. Эти заявляют: никакого правительства, никаких властей не надо, свобода — в безвластии. От анархистов в лагере обнаружился — до этого кто бы подумал! — фельдшерский помощник, здоровенный детина. Заботливый родитель, протоиерей городского собора, устроил это свое чадо на должность самую спокойную, какую только можно в солдатском званий получить.

«Конечно, нутром, так сказать, я большевистской линии держусь, — рассуждал Ефим. — Но как тем доказать, которые против? Больно грамотные, язви их. Не переспоришь. Может, Валентин Николаевич меня вразумит?»

Ефим пришел домой, когда уже темнело, еще по-зимнему рано, хотя день уже заметно прибавился. Его встретила Ольга — она только что вернулась с работы.

— Ой, Ефимушка! — обрадовалась она. — Ну что, не возгордился еще в председателях?

— Возгордишься тут! — махнул рукой Ефим. — Голова в семь кругов кружится… Один одно толкует, другой — другое, солдаты не знают, какую партию и слушать.

— У нас на «спичке» тоже много всяких партий народилось. Интересно! Против царя все были заодно, а сейчас все за революцию, и все по-разному, и друг на друга кидаются.

— А ты какой партии, сестренка?

— Я пока вольная. Я себе партию еще подберу.

— Из ухажеров?

— Да ну тебя! Думаешь, у меня только ухажеры на уме! Мало ты меня еще знаешь, братик!

— Ладно, ладно, не кипятись. Валентин Николаевич, не знаешь, скоро придет?

— А кто его знает! Он теперь чуть не каждый день ой как поздно возвращается. У него службы стало — как у министра. Раньше одну свою учебную команду знал, а теперь — по всему городу. Но ты дождись. Он сегодня обещал пораньше прийти. Прозорову встречу назначил.

— Это какому?

— Да Сереже, студенту.

— А! — вспомнил Ефим. Как-то в разговоре Ольга упоминала об этом студенте, знакомом Корабельникова. И не только Корабельникова…

— Это который тебе книжки носит?

— Тот самый. Знаешь, сколько я его книжек перечитала? Да рассказал он мне сколько!..

— Поди ж ты! Рада, что у тебя кавалер такой образованный?

— Тебе обязательно — чтоб кавалер! Другого ты понять не можешь? Нет, братик мой любезный, Сережа не только ради моих прекрасных глаз в нашем доме бывает, — Ольга с важностью взглянула на брата.

— А из-за чего же еще?

— Секрет! — она улыбнулась. — Нет, теперь уже не секрет. Теперь можно и тебе сказать…

— А почему раньше нельзя было?

— Почему, почему… А почему ты не говорил мне, что у тебя за дела с Валентином Николаичем?.. А потому, что Валентин Николаич мне строго-настрого наказывал: ни подруге, ни брату! Чтоб до жандармов случаем не дошло. А теперь их нету.

— Каким же ты секретным делом занималась?

— К Сереже домой от Валентина Николаича записочки носила. А от Сережи — прокламации. Он их с товарищами печатал. А потом я их одному солдату передавала. Вроде как дочка повидаться к нему ходила. В запасной полк, где Сережа до того служил.

— Служил? Так он студент…

— Это он заново студент. Как войну объявили — он в первый же день в добровольцы записался. Прослужил месяца два, а потом его назад в студенты отпустили. Папаша его постарался. Он знаменитый доктор, всех начальников лечит.

— Зачем же было в добровольцы?

— Так он — с пылу. У него старший брат своей волей пошел, ну и Сережа следом. А потом, когда солдатской службы попробовал, папеньке взмолился, чтоб выручал.

— Повезло ему. Могли и на фронт закатать.

— Зачем же таких молоденьких губить… Сережа только на годок, не боле, тебя моложе. А ты уже вон сколько натерпелся…

— То я. А он, видно, беречься умеет.

— Ты про него так не думай! — обиженно сдвинула брови Ольга. — Он смелый! Третьего дня, когда тюрьму освобождали, на него тюремщик с наганом наскочил, а он не струсил, хоть с голыми руками был. Солдаты за него заступились, а то б мог и пропасть.

— Ты тоже, вижу, заступаешься. Должно, мил тебе?

— Мил? Я его уважаю.

— Не боле?

— Да ну тебя! — отмахнулась Ольга. — Я всерьез тебе говорю — просто уважаю, и все. — И тут же добавила, слегка смущенно и вместе с тем с плохо скрытой гордостью: — А вот он… — Она подвинулась ближе к брату, заговорила доверительным шепотом, хотя их никто не мог подслушать. — Ты, говорит, не такая, как все. А какая не такая? Что все другие девушки у нас на «спичке», что я… Разве что книжки читать приохотилась. Так это Сереже спасибо. А он свое: «Ты особенная…»

— И что же ты ему ответила?

— Да что? Говорю: «Вам, Сереженька, какую-нибудь образованную барышню полюбить, гимназистку или вроде того. А я что? Я девушка простая…» Только он все равно на своем стоит. Ты знаешь? Он про меня даже брату на фронт написал. А тот в ответ: «Она тебе не пара». Сережа мне это письмо показал, и заявил, что все равно при своем мнении остается. У тебя, говорит, ум и душа, а образование — дело наживное.

— Ну и что же из всего этого последует?

— Да ничего. Мне его, конечно, жалко. Я ему сказала: согласна и дальше дружить, а боле ничего.

— Парень он, похоже, неплохой. Не кружи ты ему голову.

— А я кружу? Он сам себе кружит, я в том не виноватая…

Их разговор прервался — пришел Корабельников. Увидев Ефима, он обрадовался:

— Хорошо, что пришли! Ну, как ваш комитет? Отстаиваете права солдат? Разъясняете им политическое положение?

— Отстаиваем… — Ефим рассказал, чем занимается ротный комитет, выслушал советы Корабельникова, потом сказал:

— А вот насчет политического положения — как в нем разобраться? Каждая партия — свое, и какая сейчас у нас власть — не сразу поймешь.

— Есть сообщение из Петрограда — думский комитет передал власть Временному правительству, буржуазному. Но и Петроградский Совет — тоже власть, от имени рабочих.

— А как у нас в Ломске будет?

— Совет солдатских депутатов уже есть. Идут выборы в Советы рабочих депутатов. Но нас, большевиков, в городе мало, эсеров и меньшевиков больше, а они вправо тянут, к заводчикам и купцам, которые тоже красные банты нацепили. Вся эта публика на заседании городской думы быстренько протащила решение — признать Временное правительство…

В наружную дверь постучали.

— Сережа! — вспорхнула Ольга. — Я открою.

Она вернулась вместе с высоким молодым человеком, одетым в голубоватую студенческую шинель с красной повязкой на рукаве. На голове его красовалась форменная фуражка с синим околышем, принимая которую Ольга тут же высказалась:

— Дурной. Чего форсишь в фуражечке? Еще мороз!

— А мне не холодно! — лихо заявил гость, задержав взгляд на Ольге, что не ускользнуло от внимания Ефима.

Без фуражки Прозоров показался Кедрачеву совсем юным: светлые, как овсяная солома, слегка вьющиеся волосы, свободно рассыпавшиеся по лбу и вискам, ясные голубые глаза под чуть приподнятыми бровями, гладкие щеки, округлый подбородок…

— Знакомься. Сережа! — Ольга показала на Ефима. — Мой брат!

— Слышал о вас, — протянул Сергей руку, представился: — Прозоров!

— И я о вас от сестренки наслышан.

— Снимайте шинель, присаживайтесь к нам! — пригласил Корабельников и, когда Прозоров подсел к столу, сказал ему, показав на Ефима:

— Ввожу нашего уважаемого председателя ротного комитета в обстановку, — и продолжил: — Так вот, пока заседали господа думцы, заседали и мы, демократы разных мастей. К великому огорчению, мы, большевики, оказались на этом совещании в меньшинстве. Уж больно много нашего брата при царе в места весьма отдаленные, а то и за решетку попало, вернулись далеко не все. С дальнего Севера раньше весны, пока пароходы не пойдут, и приехать невозможно. Меньшевики и эсеры поменьше пострадали — наверное, потому обнаружилось их здесь, в Ломске, куда больше, чем нас. Понятное дело, начался у нас и на этом совещании, как это уж водится, с меньшевиками и эсерами великий спор. Они нам предложили войти в соглашение с «отцами города», чтобы, значит, и местные воротилы, и все социал-демократы трогательно объединились в одном органе власти, во «Временном объединенном комитете». Точно не знаю еще, как сейчас в Петрограде, но не думаю, что большевики там согласятся сидеть в одном органе власти с буржуазией, даже если она на то пойдет.

— А почему бы и нет? — спросил Прозоров. — Царский режим уничтожен, революция победила, и нужно объединение всех ее сил.

— Весь вопрос в том, какая революция, Сережа! Мы, большевики, за ту революцию, которая сметает всех эксплуататоров. А они пока что держат те же вожжи. Вот ваш Обшивалов, Оля, разве он от революции пострадал?

— А что ему! Ходит с красным бантом, как все, — рассмеялась Ольга. — Умора глядеть — Обшивалов в революционеры записался…

— Но позвольте, Валентин Николаевич! — возразил Прозоров. — Революция совершилась всего лишь несколько дней назад, а вы хотите сразу все перемены.

— Хочу, — упрямо сказал Корабельников. — А если их нет, значит, это еще не та революция. Царь сброшен, но у власти — буржуазия. И мы должны не поддерживать эту власть, а расшатывать ее.

— Но это все-таки демократическая форма правления.

— Так и мы, большевики, за демократическую форму. Только за другую.

— За какую?

— За ту, которая проверена еще в девятьсот пятом. Советы. Они были в Иваново-Вознесенске, в Красноярске. И сейчас созданы в Петрограде и, надо полагать, в других городах. Должны быть и у нас здесь. Только такая власть может быть подлинно демократической, истинно революционной и народной.

— Допустим, я согласен с вами, Валентин Николаевич. Однако не преждевременно ли сейчас ставить вопрос о власти Советов?..

— Даже если так. Но я не могу принять того, что мы, революционеры, должны в какой-либо форме поддерживать власть буржуазии. А наши товарищи демократы, господа меньшевики и эсеры, вчера, пользуясь тем, что нас, большевиков, было на совещании меньше, большинством своих голосов постановили войти в этот самый коалиционный комитет. Им хочется позаседать в городской думе вместе с представителями обшиваловых. Я решительно возражал. И не я один. Рыбин и многие другие. Но решение все-таки протащили. К великому сожалению, даже среди нас, большевиков, нашлись некоторые, голосовавшие за него. И теперь в ломском «временном» в умилительном единении будем сидеть мы, социал-демократы, враги буржуазии, вместе с защитниками ее интересов. Непостижимо!

— Ну что вы так расстраиваетесь, Валентин Николаевич! — Прозоров умиротворяюще улыбнулся. — Ведь никто не обвинит социал-демократов в том, что они изменили своим идеям.

— Вы так полагаете? — Корабельников прищурился усмешливо. — Не забывайте: с волками жить — по-волчьи выть. Новоявленные правители уже вовсю твердят, что войну надо продолжать. И если мы станем поддуживать в ту же дудку, от нас отвернется трудовой народ, чающий мира.

— Но ведь войну теперь действительно необходимо продолжать! Ради сохранения завоеваний революции!

— Ох как глубоко вы заблуждаетесь, Сережа, — вздохнул Корабельников. — Спорим мы с вами об этом, спорим, уже не первый раз, а вы — все свое.

— Так и вы — свое! — улыбнулся Прозоров. — Такие мы с вами, значит, упрямые люди.

— Видно, так.

— У нас в роте тоже беспрерывный спор, аж голова пухнет, — вступил в разговор Кедрачев. — Вроде и те правы, и те. И вы тоже по-разному судите. Нам бы согласно действовать, а вот как? Самое главное — как с войной быть? Мы прекратим ее, а германец?

— Надо продолжать войну для спасения революции! — пылко сказал, как отрубил, Прозоров. — Честно признаюсь, я был глуп, когда в четырнадцатом году ринулся в добровольцы, воевать за Россию-матушку, за царя-батюшку. И рад, что моя солдатчина закончилась быстро. Но теперь я готов снова пойти добровольцем!

— И вы убеждены, что будете сражаться именно за дело революции? — прищурился Корабельников.

— Убежден.

— Это не убеждение, а заблуждение.

— Нет, простите!.. — даже подскочил Прозоров.

И спор, видимо не первый между ними, вспыхнул с новой силой.

Ефим в этот спор не вмешивался, даже сло́ва не вставил — стеснялся. Но внимательно слушал: оба образованные, умно говорят. Вроде и тот правильно рассуждает, и этот. А вот где она, правда?

Корабельников сказал под конец:

— Ладно! Что мы тут будем с вами ломать словесные копья. Жизнь покажет, кто из нас прав. Хороший вы человек, Сережа, честный, но многое вам еще трудно понять. Будем и дальше работать вместе, надеюсь — поймете.

— История нас рассудит!

— Вот и ладно. А теперь от всероссийских проблем перейдем к нашим, ломским. Вы, Сережа, хорошо помогали нам раньше с листовками. Теперь мы уже не листовки — газету будем издавать, и открыто. А вам я хотел бы предложить другое дело…

— Какое?

— Да как сказать… — Корабельников немного замялся. — Впрочем, с вами я могу быть откровенным. Я слышал, как смело вы действовали, когда политических из тюрьмы освобождали. Стреляли в вас?

— Собирались… Помощник начальника тюрьмы. Да ничего особенного, Валентин Николаевич!

— Вы с того времени в дружине охраны порядка состоите?

— Да. Только что с дежурства.

— Вот о чем я хочу просить вас, Сережа. Сейчас в городе идет создание новых органов власти. Мы, большевики, в них официально представлены все-таки едва ли будем. Но мы заинтересованы, чтобы в этих органах были люди, близкие нам. Поэтому у меня просьба — останьтесь в дружине. Даже если она будет преобразована в нечто вроде постоянной милиции, что ли. Оставайтесь! Служите там и вовлекайте туда ваших товарищей, тех, которые настроены по-настоящему революционно.

— Но почему это необходимо, Валентин Николаевич? Служить в охране порядка могут и другие.

— Не пойдете вы, Сережа, и подобные вам — места заполнят люди противоположных взглядов. Даже сторонники старого режима.

— Мои родители очень недовольны, что я так много времени уделяю общественным делам. Говорят — ходи на лекции, революция уже закончилась. Но я не согласен.

— Не хочу ссорить вас с родителями, Сережа. Решайте сами.

— А я уже решил. Остаюсь в дружине, а если надо — в милиции или как там она будет называться.

— Ну и хорошо. И вот какие я вам дам советы…

Корабельников придвинулся к Прозорову. Ефим встал:

— Покурить выйду.

— Да мы с Сережей скоро закончим!

— Все одно, покурю пока на крылечке. — Ефим твердо запомнил наказ Ольги: в доме не курить, Ксения Андреевна по болезни табачного дыму не терпит.

— Куда без одежи? — окликнула Ольга, все это время возившаяся на кухне. — Шинель накинь! У тебя грудь простреленная.

Ефим кончал вторую самокрутку, когда на крыльце показался уже одетый Прозоров и следом за ним — Ольга в наброшенной на плечи шали.

— Валентин Николаич тебя дожидается, — сказала она Ефиму.

…Был уже поздний вечер, когда Ефим, после обстоятельного и неторопливого разговора с Корабельниковым, отправился обратно в казарму. Выслушав его советы, Ефим чувствовал себя куда более уверенно. Он передал Корабельникову просьбу Гомбаша. Корабельников обещал, что на днях придет в лагерь и встретится с Гомбашем сам.

Еще похолаживает. Весна, прожурчав ручьями, еще не добралась до последних снегов, что отлеживаются по чащам и оврагам. Но в эту пору она уже зажигает на открытых солнцу местах огоньки первых цветов. Медленно и поврозь начинают теплиться они. Сквозь еще стылую землю, а то и через ноздревато-льдистую корку дотаивающего снега пробиваются белые, с желтой искоркой внутри, подснежники. Золотисто вспыхивают на первотравье, выбегая сразу дружными стайками, желтые многолучевые звездочки одуванчиков. Кое-где на низинах возникают и бледно-лиловые венчики фиалок. Солнце в эту пору греет уже так, что не холодно и без шубы. В ней даже жарковато. Но тепло этих дней ненадежно — стоит наплыть на солнце облачку или тучке, как сразу же тянет стужей…

Сегодня день обещал быть, как и начался, безветренным, теплым, с утра небо было ясно, но потом оно забелело медленно плывущими с севера облаками. Впрочем, предугадать, разгуляется или, наоборот, испортится погода — было трудно. И поэтому, когда солдаты роты Кедрачева стали собираться в город на первомайскую демонстрацию, кто вышел налегке, в одной гимнастерке, а кто предусмотрительно надел шинель. Никакой команды на этот счет дано не было. Ротный комитет объявил, что, поскольку солдаты теперь такие же граждане, как и все, идти на демонстрацию — дело добровольное, не строевое, пусть каждый поступает как хочет. Кедрачев понадеялся, что распогодится, и отправился без шинели. А оказалось, что стало совсем пасмурно, временами даже побрызгивал мелкий дождик. Без шинели было зябко, но на ходу — терпимо.

Вышли из лагеря вольным строем и небольшой колонной — на демонстрацию пожелали пойти не все. Но по пути шествие становилось все более многолюдным — к солдатам лагерной команды присоединилась целая колонна запасного полка, среди шапок-ополченок — фуражки еще не были выданы — пестрели женские косынки, виднелись картузы: кое с кем из солдат шли родные и знакомые.

Уже осталась позади окраина, голова колонны солдат-демонстрантов вышла на широкую прямую улицу, носящую название Иркутский тракт — в старину здесь пролегала дорога на Иркутск. Этот самый тракт проходил и через Пихтовку, родную деревню Кедрачева. Ефим помнил рассказы стариков о том, как вели через Пихтовку этапы ссыльных, как жалели «несчастненьких» крестьянки, вынося им хлеб, как помогали беглым, выставляя на ночь на специальную полочку под окнами крынку молока с краюхой хлеба, чтобы «страннички» могли подкрепиться.

Иркутский тракт… Теперь по нему, по былой дороге кандальников, идут свободные люди. Идет он, Ефим Кедрачев, и красные флаги плывут над головами, и где-то впереди зачинается песня, еще непривычная:

И сами собой, кажется, начинают шевелиться губы, и песня льется из души… И все рядом поют:

Свобода!.. За два месяца, что прошли с той поры, как скинули царя, это слово не сходит со страниц газет, слышится на каждом собрании, в разговорах.

Свобода, свобода… Вот только почему же не кончается война? Из запасного полка, из учебных команд по-прежнему отправляют солдат с маршевыми ротами на фронт. Не трогают пока никого из роты Ефима — в ней большинство нестроевики, из госпиталей, либо папаши вроде Семиохина. Да надо кому-то и в лагере службу нести… А вот кончить бы войну, пленные по домам — и не нужна караульная рота…

Эти мысли проносились в голове Кедрачева и улетали, уступая место другим, таким же быстролетным, улетали вместе со словами песни, на душе было легко и вместе с тем как-то тревожно — так много неясного, неизвестного впереди.

Песня смолкла. Слышался только ровный, слитный шаг идущей колонны. Солдаты не по команде, а просто сами собой привычно подлаживались идти в ногу. И, шагая со всеми в едином ритме, Кедрачев вновь возвращался мыслями к тому, что волновало и тревожило его все эти дни. В скольких спорах пришлось ему участвовать за последнее время! Сколько противоречивых суждений выслушивать! «Ленин — германский шпион, его прислали в запломбированном вагоне»; «Ленин — человек правильный, верный путь указывает»; «Править должны Советы»; «В России должна быть демократическая парламентарная республика, где все равны»; «Нет и не будет равенства между хозяевами и теми, кто на них работает». Рассуждения меньшевиков и эсеров о том, что революция победила и нужно создавать всепартийное правительство. И слова Ленина в апрельской «Правде», пришедшей в Ломск, о том, что революция еще не кончена и нужно продолжать ее, чтобы власть взяли рабочие и крестьяне-бедняки. И в ответ на этот ленинский призыв — еще более яростные вопли меньшевиков, эсеров, кадетов о том, что завоевания революции в опасности, что большевики хотят уничтожить демократию. «Никакой поддержки Временному правительству!» — говорит Ленин в «Правде», в статье «О задачах пролетариата в данной революции». Газету с этой статьей только три дня назад дал почитать Ефиму Корабельников, и не только дал почитать, а и многое объяснил. После этого стало легче спорить. Ох эти споры! До хрипоты идут. Гомбаш рассказывает — и у них, у пленных, тоже отчаянные перепалки, только на свой лад: надо ли желать победы своему правительству и что должно измениться на родине, если кончится война? Гомбаш считает, что его родная Венгрия должна выйти из состава империи и стать демократической республикой, какой уже стала Россия. Ну, Гомбашу виднее, как там должно быть у них. А вот здесь попробуй разберись… Раньше было проще — отвечай, Ефим, за одного себя, неси службу, чтобы начальству угодить. А теперь? Думать и решать приходится так, чтобы оправдывать доверие солдат. Нелегко с непривычки. Мало, что избран председателем ротного комитета. Еще выбрали от роты и в гарнизонный Совет солдатских депутатов. Теперь рядовой Кедрачев вхож в губернаторский дворец, эка! Раньше и близко к нему не осмелился бы подойти. Губернатор, говорят, сбежал сразу, как царя свалили, за границу уехал, не то в Японию, не то в Швецию. А во дворец бесхозяйный, хоть дума и возражала, солдатский Совет вселился. А что? И справедливо. В Ломск с начала войны сгоняют мобилизованных со всей губернии, а губерния — чуть не половина Сибири. Жителей в городе тысяч семьдесят, а солдат в гарнизоне — сто тысяч без малого. Поэтому Совет солдатских депутатов — сила! Валентин Николаевич тоже в нем делегатом, от своей учебной команды и вообще от большевиков. А «Военно-социалистический союз», в котором он состоял, давно сам прикрылся, потому что из него почти все в Совет избраны.

В Совете быть — оно, конечно, почетно. Но хлопотно. Позавчера чуть не до утра заседали: решали, как отпускать солдат, которые из деревни, на весенние работы. Всех-то ведь служба не позволяет отпустить. Заседали не где-нибудь, а в кабинете, где сам губернатор еще недавно сидел. Теперь губернаторский дом Домом свободы называется. Над губернаторским креслом, где портрет царя висел, — прямо по стене написано красной краской: «Долой войну!» В первый же день, как вселились, кто-то на радостях, на стол взобравшись, намалевал. Да не все за этот лозунг. Есть такие, что твердят: «Воевать теперь надо, не то германец революцию слопает». И насчет этого, и насчет того, какая власть должна быть — все время спор идет. Попробуй докажи свое! Вот писарь есть в канцелярии, из образованных, эсерской партии. Да еще прапорщик Григорьев, приятель Сергея Прозорова, они вместе в университете учились, из запасного полка от меньшевиков в лагерь ходит солдат просвещать. С этими двумя попотеешь! Они образованием бьют, словами из разных книжек — то из Маркса, то из Бебеля или, как его, еще из Гегеля…

Где-то совсем близко ударил духовой оркестр. Шествие уже втянулось в улицу, ведущую к центру. Рядом с колонной солдат, то обгоняя ее, то отставая, — временами впереди образовывались заторы — шли другие колонны, потоком плыли под флагами и транспарантами, знаменами и плакатами…

Демонстранты шли теперь по главной улице — Почтамтской, и Кедрачев, поглядывая на дома, припоминал, как шли по ней два месяца назад, после того как было получено известие из Петрограда о свержении царя. На казенных зданиях еще двуглавились черные орлы. А сейчас на месте орлов — красные полотнища.

Чем ближе к соборной площади, где будет общегородской митинг, тем теснее на улице — она уже вся, от края до края, запружена народом.

Вот и площадь с рассадистой белой громадой собора. Посреди площади — трибуна, украшенная кумачом, на ней кучкой несколько человек, а кто — не разглядеть.

Колонна влилась в заполнившую площадь массу людей и остановилась, как бы растворившись в ней. Кедрачев огляделся. Много народу пришло! Немалые тысячи. И какой только партии людей на площади сейчас нет… И каждая партия о себе заявляет. Он вгляделся в знамена и плакаты, что грудились ближе к трибуне. «Вся власть рабочим и крестьянам» — яснее ясного сказано, это — большевики. «В борьбе обретешь ты право свое» — эсеры, у них такой лозунг. Под ним любой живоглот может пойти… В Ломске эсеров много, больше, чем какой другой партии. А вот под растянутым на двух шестах огромным полотнищем, на котором «Да здравствует российская демократическая республика», — наверняка меньшевики, они же хотят вместе с буржуями править. Среди красных флагов — один черный, на нем: «Анархия — мать порядка». Это анархисты. Чудики! Как без власти может быть порядок? И еще — черным по белому: «Да здравствует конституционно-демократическая партия» — кадеты. Эти и против царя не шибко возражали. Господская партия… И еще, тоже под красным флагом, — «Бунд», еврейская партия. А вот поляки, беженцы, которых из Польши война в Сибирь закинула: «Польская рабочая партия». Может, и татары свою партию сделают, их возле Ломска много живет. Наверное, не догадались еще… Это ж сколько разных народов в России, и неужто надо на каждый по отдельной партии иметь? А вот еще какая-то непонятная, на флаге написано: «Народные социалисты». Про такую еще не слыхал. Надо, при случае, у Валентина Николаевича спросить, что это за партия такая, чем они от других социалистов отличаются? Ежели эти — народные, то остальные-то какие же?..

Глухо шумела толпа — человеческое море, стиснутое в квадратных берегах площади. Блестели под солнцем, неожиданно выглянувшим из-за густых облаков, золоченые купола собора.

Вдруг восторженно рявкнула труба оркестра, зовя за собой остальные трубы. Но один из стоявших на трибуне, сняв шляпу, поднял руку. Труба, конфузливо оборвав звук, смолкла. Затих и говор толпы. Стало слышно, как галдят у куполов собора галки. С трибуны донесся голос. Было видно, что говорит низенький, едва видный над перилами трибуны, человек со шляпой в руке, в распахнутом светлом пальто. Но Кедрачев стоял от трибуны далеко, его слух улавливал лишь отдельные фразы:

— Граждане свободной России… впервые в истории в этот майский день… равенство и братство… все, как один… нашу свободную родину против варваров-тевтонов… на алтарь освобожденного отечества… — Оратор энергично жестикулировал, словно вычерчивая рукою в воздухе над своею головой некие письмена, голос его был пронзительно-тонок, издалека казалось, что на высоких нотах он даже подвизгивает.

«Не то меньшевик, не то кадет, — так и не понял Кедрачев. — Вообще-то — одна компания».

Но вот оратор, договорив, отодвинулся от перил трибуны и затерялся на ней. На смену ему выдвинулся другой. И этот говорил о первомайском празднике, махнув рукой в сторону солнца, объяснил, что над головами — солнце свободы, и призвал к объединению всех сил народа.

— А энтот — какой партии? — тихонько спросил Кедрачева оказавшийся рядом Семиохин.

— Кто его знает!

— Ты ж наловчился в них разбираться.

— Все они на один лад, коль предлагают дальше воевать. Вижу только, что не большевик.

— А что, большевика не допустят?

— Почему не допустят? Не царский режим. Вон видишь, на трибуне с краю — без шапки, в черной тужурке.

— Это высокий, кудрявый?

— Он. Это и есть большевик.

— А ты откель его знаешь?

— Слыхал его в Совете. Он с железной дороги. Рыбин. Только настоящая фамилия у него, говорят, другая.

— Почто так?

— А он Рыбиным назвался, чтобы от жандармов укрыться, ну и привык — Рыбин да Рыбин, теперь отвыкать не хочет.

— Он у большевиков главный?

— Да вроде того… Вот будет говорить — слушай в оба уха! Толковый мужик!

От Корабельникова и от многих других Кедрачев знал, как ценят Рыбина его товарищи-большевики. И не только большевики. Известно, что Рыбин избран в руководство Ломской организации социал-демократов, в которой объединились большевики и меньшевики. Непонятная организация — вроде вместе, а ладу нет. Да и быть, наверное, не может. Валентин Николаевич считает, что с меньшевиками вместе — это напрасно, что отделиться большевики должны, и поскорее.

Сменив предыдущего оратора, Рыбин выдвинулся к перилам, поднял руку.

— Товарищи! — прокатился над замершей площадью его зычный, всюду слышный голос. — Первое мая — действительно день сплочения сил. Но не сплочения всех со всеми, а сплочения рабочих, крестьян, солдат, словом, трудового народа. Для чего? Чтобы наступил мир! Чтобы трудовой народ сам пользовался плодами своего труда, а не скармливал их паразитам! Чтобы вся полнота власти в государстве принадлежала Советам, как этому учит товарищ Ленин! Здесь говорили о доверии Временному правительству. Мы, большевики, заявляем: никакой поддержки этому правительству!..

Эти слова Рыбина всколыхнули людское море вокруг трибуны, по нему волной прокатился шум.

— Временное правительство намерено продолжать войну, народу ненужную! — гремел над площадью голос Рыбина. — Так может ли народ верить этому правительству?

— Правильно! — заорал неподалеку от Кедрачева кто-то из солдат, и несколько голосов тотчас же подхватили:

— Правильно!

— Верно!

…Рыбин кончил говорить. Но еще долго после того одобрительно гудела площадь, и очередной оратор тщетно пытался начать речь.

Но вот высказался и последний выступающий с трибуны. Громыхнула марсельезой медь военного оркестра, и людское море, доселе волновавшееся на месте, пришло в движение. Разбиваясь на реки, ручьи и ручейки, оно потекло с площади в разные стороны, и, как алые и белые паруса, над волнами голов поплыли знамена и транспаранты.

— Обратно в казарму? — спросил Кедрачева Семиохин. — Больше-то куда?

— Ты иди, а я домой загляну, — ответил Кедрачев. — Сестренка прибегала, сказывала — жена с дочкой повидаться приехала. Я еще вчера хотел, да недосуг было.

— Давай, давай! Чать, давно с женой не видался?

— Давненько.

— Ну, вот и утешься ради праздничка. Эх, кабы моя баба ко мне могла… А то ведь скоро сеять начинать. Не до свиданок ей.

— Обожди, может, скоро свидишься. В Совете мы толковали уже — деревенских на посевные работы отпустить. Не решили еще до конца, это ты знаешь. Но добьемся.

— Эх, Ефим! Ежели меня отпустят, я тебе из деревни самогону привезу — четверть!

— Купить меня хочешь? Как Петракова?

— Да я ж от чистого сердца… Поблагодарить.

— Знаю, — смягчился Кедрачев. — Только если все, кого отпустят, так благодарить станут, весь Совет солдатских депутатов к лешему сопьется. Не за то стараемся.

— Да я ведь в шутку…

— Ну и я пошутил.

— Желаю тебе, Ефим, с женой приятного свиданьица. Заночуешь, поди?

— Заночую. В роте я уж сказал. Пусть считают в увольнении.

— Ладно, я пошел! — Семиохин заспешил за солдатами, уже покидавшими площадь. Кедрачев остался на месте, поглядывая вокруг. Сестренка говорила, что пойдет на демонстрацию со своими фабричными. Когда шел митинг, спичечники стояли недалеко, Кедрачев даже заметил несколько знакомых лиц. Но Ольги не приметил.

Сквозь редеющую толпу Ефим пробирался к ограде собора, где они с Ольгой условились встретиться. Вдруг его окликнули:

— Товариш Кедрашо!

— Янош? А где еще ваши? Много их на митинге было?

— Двассадь-триссадь. Мы слушали все речь. Правильно говорил товариш большевик.

— Рыбин это.

— Ваш знакомец?

— Нет. Но его Корабельников хорошо знает.

— О, о, Корабелник! Он был в лагер, я имел разговор. С ним силно хочет свидание товариш Ференц.

— Познакомим. Я Валентину Николаевичу скажу.

Разговаривая, Ефим поглядывал по сторонам. Гомбаш заметил это:

— Вы ждете, да?

— Сестру. Домой пойдем. А вы сейчас куда?

— Куда? — Гомбаш сказал это с грустью. — Мой дом далеко… Мой дом — лагер, барак номер четыре…

— Ефим! — раздалось звонкое. Кедрачев обернулся.

Ольга была не одна. Рядом с нею шел Прозоров — с красным бантом на околыше фуражки, с красной повязкой на рукаве. Голубоватая студенческая тужурка Прозорова была подпоясана черным кожаным ремнем с медной пряжкой, какие еще недавно носили городовые, — только надет ремень был так, что орел на пряжке глядел вниз головами и венчавшей их короной. Пояс оттягивала кобура с револьвером.

— А я тебя выглядываю! — подошла Ольга. — Мы с Сережей давно тебя ищем, да народу много…

— Знакомьтесь! — показал Ефим Ольге и Прозорову на Яноша. — Товарищ Гомбаш, из пленных.

— А! — вспомнила Ольга. — Про него ты рассказывал, как от офицеров отбил? Будем знакомы! — она чинно протянула Гомбашу свою узкую ладошку, и тот осторожно и несколько растерянно пожал ее. А Прозоров только кивнул ему и назвался:

— Сергей Прозоров, студент университета.

— Ну что, пошли? — не стал терять времени Кедрачев. И вдруг сказал Гомбашу: — Слушай, пойдем к нам в гости! Хоть малость домашнего духа нюхнешь.

— О, спасибо! Благодарю! — воскликнул Гомбаш обрадованно. — Я скоро четыре год дом не знал, толко казарма…

— Пойдемте, пойдемте! — поддержала приглашение Ольга. — Рыбного пирожка отведаете.

— Ее собственного изготовления, — подчеркнул Кедрачев.

— Благодарю, очен благодарю! — Гомбаш галантно поклонился Ольге.

— Так пошли! — скомандовал Ефим и, видя, что Прозоров не трогается с места, спросил: — А вы?

— Сейчас, к сожалению, не могу, — Прозоров показал на нарукавную повязку. — Я сегодня при исполнении, дежурю.

— Сергей Алексеич у нас теперь в милиции, на высокой должности, — бойко пояснила Ольга. — Как ваша должность называется, Сережа?

— Заместитель начальника подрайона.

— Это, если по-старому, выше пристава или ниже?

— Как можно сравнивать! — обиделся Прозоров. — Я не царский сатрап, а блюститель революционного порядка.

— Простите пожалуйста, — простодушно попросила Ольга. — Я ж вас обидеть не хотела. Жаль, что пирожка отведать не можешь, блюститель. Принести вам в милицию?

— Нет, что вы! — вспыхнул Прозоров. — Это будет неудобно… Что подумают…

— Ну, раз неудобно, без пирога останетесь, — сделала Ольга сердитый вид. — Все съедим! — И ласково тронула Прозорова за рукав. — За ваше здоровье съедим. Вы не огорчайтесь, Сереженька…

Когда Ефим, Ольга и Гомбаш пришли в дом Кедрачевых, их еще на пороге встретила Наталья, жена Ефима, с дочкой на руках. Двухлетняя Любочка удивленно и с некоторой опаской таращила глаза на незнакомого солдата, который схватил ее на руки, прижал к груди и стал целовать в макушку, в пушистые светлые волосы. Это не понравилось Любочке, и она заревела. Мать торопливо перехватила ее к себе на руки, воскликнула:

— Вона что война творит! Дети отцов забывают.

Ефим с женой и дочкой, которая на материнских руках сразу же успокоилась, отошли в дальний угол комнаты, присели там на кровати, вполголоса заговорили о своем. А Ольга, усадив Гомбаша, на ходу скинула пальтишко и убежала на кухню. Наталья, заметив это, крикнула ей вслед:

— Да у меня уже все готово. Накрывай на стол!

Гомбаш, сняв шинель и кепи, смущенно сидел на табуретке у стены, чувствуя себя случайным, можно сказать, навязавшимся гостем. И вместе с тем он постепенно проникался ощущением домашнего тепла, хотя бы временной причастности к семейному кругу пусть еще не очень близких, но явно расположенных к нему людей. Эта девушка, сестра Кедрачева, была сейчас для него живым олицетворением гостеприимства, доброй феей дома. Ему радостно было слышать ее звонкий голос, доносящийся из кухни, прислушиваться, как она ходит там, как постукивает и позвякивает в ее руках посуда.

С удовольствием смотрел он, как Ольга с тарелками, вилками, мисками, чашками проносится между кухонной дверью и столом, как быстро все расставляет на большой белой вязаной скатерти, постеленной, очевидно, ради праздника, довольным взглядом окидывает сделанное, снова убегает на кухню, успев бросить ему ободряющий взгляд.

— Пожалуйте, гости дорогие, к столу! — провозгласила наконец Ольга, внося на обеих руках большое дымящееся блюдо, источающее аппетитный пар.

— Никак гусь? — удивился Кедрачев.

— Наталья привезла! — кивнула Ольга на его жену. — Для тебя старалась… Поди, надоела казенная еда?

— Скоро надоедать нечему будет, — пошутил Кедрачев. — Харча все меньше дают. Так что подкормите нас, дорогие хозяюшки.

— Подкормим! — обнадежила Ольга. — Сейчас еще пирог из печи выну.

Наконец все уселись. Ефим рядом с женой, посадив между нею и собой дочку, Ольга пристроилась напротив них, рядом с Гомбашем, заявив:

— Я буду вас угощать, а то, гляжу, стесняетесь. — Обернулась к брату: — А ну, наливай ради праздника. — И подвинула к нему глиняный кувшин.

— Бражка! — взял Ефим кувшин в руки. — Молодец, сестренка, наварила. Оно, конечно, хорошо бы водочки, да где ее теперь взять…

Он разлил мутновато-желтоватую брагу по чашкам и стаканам, взял в руки свой, оглядел сидящих за столом.

— Жаль, Валентина Николаевича да Ксении Андреевны с нами нету…

— Хотели они, — заметила Ольга. — Да сегодня как раз товарищей своих провожают в Россию. Те товарищи только теперь из тундры выбрались, из ссылки. Самая распутица, никаких дорог по болотам, и как только сумели?

— Свобода — она крылья дает! — Кедрачев поднял стакан: — Ну, за праздник наш новый, за новую жизнь!

Все выпили. Наталья, поставив опорожненную чашку, сказала с недовольством:

— За новую-то за новую, только ты от этой новой жизни совсем закружился. Пятый день в городе живу, а ты только сегодня собрался. Неужто отпроситься не мог? Ты ж теперь, как его, Председатель.

— Дела держали, — ответил Ефим. — Я ведь тебе толковал. Общественная должность.

— Какая нам с твоей должности корысть!

— Наташенька, не сердись, он не виноватый, — заступилась за брата Ольга. — Знаешь, как он по вас скучает?

— Скучает… Политикой занялся, а к семье без внимания. А за политику эту еще, может, натерпится. Папаня говорит — это сейчас пока что, после переворота, порядка нет. А потом, глядишь, возьмутся за таких политиков. А мы — плачь.

— Ну, чего плакать-то? — рассмеялась Ольга. — Весь народ радуется, а мы-то что ж? Скоро война кончится, все будет хорошо. Будете все вместе жить здесь, дома. Наливай-ка, Ефим, бражки! Да гостя нашего угощай, а то сидит что-то невеселый.

Слова Ольги как-то сгладили неловкость, которая возникла за столом после сердитых слов Натальи. Да и Наталья, выпив чашку-другую браги, сменила гнев на милость, улыбнулась мужу, поддержала общий разговор. А он все вертелся вокруг того, каких перемен к лучшему следует ожидать, а в том, что перемены должны быть, никто кроме, пожалуй, Натальи, не сомневался.

Гомбаш, хотя и захмелел слегка от непонятного, впервые отведанного им напитка, все еще чувствовал себя не совсем свободно среди этих людей, из которых он знал одного Кедрачева, а с остальными виделся впервые.

Ольга, заметив это, старалась вовлечь его в разговор, расспрашивала, кто остался у него на родине, старательно угощала. И Янош повеселел. По просьбе Ольги он даже спел шуточную песню на родном языке, одну из тех, что в Венгрии поют на дружеских пирушках. Яношу дружно аплодировали все, даже Наталья, а больше всех — Любочка.

Но вот опорожнен кувшин с брагой, опустело блюдо, на котором в начале пиршества так торжественно возлежал жареный гусь, все немножко отяжелели от непривычно обильной и сытной еды. Раскрасневшийся Кедрачев, уже давно расстегнувший ворот гимнастерки и снявший ремень, предложил:

— А не выйти ли? А то, женщины, натопили вы с вашей готовкой.

— Выдь, охолонь, — сказала на это Наталья. — А я посуду приберу.

Ольга и Гомбаш присоединились к Ефиму. Все втроем вышли на крылечко. На улице было по-прежнему безветренно и ясно. Чувствовалось, что солнце пригревает уже довольно сильно, но в тени было прохладно и зябко, как часто в начале сибирского нещедрого на тепло мая.

Кедрачев достал кисет, угостил Гомбаша, они закурили.

— Вот нестерпимые мужчины! Не можете, чтоб не дымить, — полушутливо упрекнула Ольга.

— Обожди, попадется муж курящий, перестанешь попрекать, — подзадорил сестру Ефим.

— А я за курящего не выйду! — У Ольги был совершенно серьезный вид. — На меня и некурящих хватит.

— Ефим! — послышался из дома голос Натальи. — Поди-ка сюда!

— Сейчас! — откликнулся Кедрачев, торопливо затянулся и ушел в дом.

Ольга и Гомбаш остались одни. Несколько минут, стоя возле крыльца, они молчали. От того, что внезапно остались вдвоем, оба были несколько смущены, как это нередко случается с людьми, которые только что познакомились. Потом, минуту-другую помолчав, Ольга, смотревшая куда-то вверх, не оборачивая лица к Гомбашу, сказала вполголоса:

— Видите, скворцы…

Она показала на старый, росший возле ворот, еще по-зимнему голый тополь со скворечником у ствола, где суетились две птицы. — Гнездо облаживают. А скоро и соловьи прилетят. А у вас на родине есть соловьи?

— Не знаю… какой голос птица соловьи…

— Ну, он поет вот так… — и Ольга, к удивлению Гомбаша, защелкав языком, довольно ловко изобразила соловьиную трель.

— О да! — обрадовался Гомбаш. — У нас есть такой птица. Но мне лучше поет горлинка.

— Горлинка? А это какая?

— Она… как голубика…

— Голубика? — рассмеялась Ольга. — Голубика — это у нас ягода.

— Виноват, голубиха. Голубшица.

— Голубка, хотите сказать? Голубь — он, а она — голубка.

— О, да, да. Спасибо, я еще плохо по-русски.

— Не прибедняйтесь, — ободрила Ольга. — Ведь я все понимаю, все, что вы говорите. Так какая она, ваша горлинка?

— Немного меньше голубица.

— Опять — голубица?!

— Голубка, голубка! Теперь я говорю верно, да? Горлинка — хвост больше, большой, чем голубь.

— Длиннее?

— Да. Немного. Горлинка — много красивая птица.

— Не много, а очень! — опять поправила Ольга. — Вы держали горлинок?

— В клетка? Нет, нет! — рассмеялся Гомбаш. — Горлинка трудно поймать. Она — это… — он на секунду замолк, подбирая нужное слово. — Она… свободный птица…

— Дикая!

— Да, дикая птица. Дом на дереве…

— Дом? Скворечник?

— Почему — скворечный? Ее дом!

— Гнездо?

— Да, гнездо, и там — два яйцо.

— Всего только два?

— Да.

— А как она поет? Покажите.

— О, это очень трудно…

— Попробуйте.

— Пожалуйста, если ваша просьба…

Гомбаш сосредоточился, вытянул губы, старательно издал несколько звуков, но тут же конфузливо умолк, поняв, что воспроизвести пение горлинки ему совсем не удалось. Ольга едва сдержала улыбку:

— Ой, неужели ваша горлинка так поет? Вроде сыча, да? Или вроде кукушки?

Но Гомбаш еще не знал, что значит по-русски сыч, что значит кукушка. А спросить постеснялся.

Заметив его смущение, она заговорила о другом:

— Вы очень скучаете по родным местам? Кто вас там ждет?

— Отец, мать.

— А больше никто?

— Наверное, нет…

— Почему — наверное?

Он ответил не сразу. Собственно, не ответил даже, а с неожиданной для себя откровенностью стал рассказывать об Эржике. Так бывает нередко: человеку малознакомому, встреченному порой впервые, легче открыться, чем кому-то из тех, кто повседневно рядом. Так случается, когда исповедальная потребность становится нестерпимой.

Внимательно и серьезно, не перебив ни единым словом, Ольга выслушала Яноша, потом спросила:

— Вы еще любите ее?

— Не знаю…

— А мне кажется — страдаете по ней! А она-то, похоже, выкинула вас из головы. Из сердца — тоже! Наверное, уже замужняя давно!..

Яноша удивила ожесточенность, с которой Ольга произнесла свою тираду. Что ей до его переживаний? Они и познакомились только сегодня…

Но он был рад, что встретил неподдельное сочувствие. Как давно ждал он такого сочувствия! Янош охотно отвечал на вопросы Ольги, удивляясь, как легко ему быть откровенным с нею. Она расспрашивала осторожно, словно чуть прикасаясь пальцами к больному месту. Он говорил с нею и все более удивлялся, откуда в этой девушке, которой всего восемнадцать и которая поначалу показалась ему лишь смешливой, пусть не лишенной привлекательности простушкой, — откуда в ней так много душевного такта и истинно женской мудрости? И еще ему казалось удивительным и странным, как их разговор, вначале шутливый, ничего не значащий, начавшийся с рассуждений о соловьях и горлинках, разговор при первой встрече, вдруг коснулся самого для него сокровенного.

Янош признался Ольге:

— Когда слышал о вас от ваш брат, не думал, что вы такая…

— Какая? — глянула она смешливо. — Нос не тот?

— Нос? — не понял шутки Янош. — Нет! Брат сказал ваш возраст. Но вы — старее, нет, старше себя.

— Я, по-вашему, старая, да?

— Нет, нет, не на выгляд! — поспешил оправдаться Янош и тут же поправился: — Не на взгляд! Не на глаз! На понимание.

— Ой как вы смешно говорите! — улыбнулась Ольга. — «На понимание»! — Взглянула лукаво: — А может, я себе годов убавляю? Женщины это делают…

— Но не так молодые! — пылко возразил он. — Зачем? Ваш возраст — это… прекрасный!

— О, да вы комплиментщик… Вот не знала! Вы, наверное, за девушками много ухаживали?

— О, да! — с серьезным видом пошутил Янош. — Я есть самый мастер ухаживател.

— Ухаживатель! — опять хохотнула Ольга. — Да не говорят так по-русски. Говорят — ухажер. Или, еще лучше, как в книжках, — поклонник. — И вдруг призналась: — А мне нравится читать про любовь. Она в книжках красивая — не как на самом деле…

— На самом деле тоже можно красиво! Есть красиво! — не согласился Гомбаш.

— Кто его знает, может, и есть… — на минуту задумалась Ольга. Показала взглядом на дверь дома: — Вот Наталья шибко Ефима любит, а все только ругает его, слова ласкового не скажет. А он перед нею всегда себя держит вроде в чем виноватый. А в чем виноватый? Только в том, что в солдаты попал. Разве ж за это корят?

— Да, это не наш виновность…

— Да! — вспомнила Ольга. — Все хочу вас спросить, что ваше имя означает? Янош — это, по-нашему, Яша, Яков?

— Не Якоб. Йоган. Иван.

— Так вы — Ваня? Вот не знала! Можно вас Ваней звать?

— Можно, — улыбнулся Гомбаш.

Они простояли у крыльца еще долго, ведя то серьезный, то шутливый, как бы скачущий по верхам разговор. Уже надвинулись незаметно голубоватые сумерки, потянуло вечерней прохладой, а они, не замечая ее, все говорили и говорили…

Но вот Ольга спохватилась:

— Холодно уже. Пойдемте в дом.

— Я должен в лагер. Время.

— У вас строго?

— Теперь — не так. Но на сон проверка.

— Бедненький вы, — жалостливо протянула Ольга. — Уж скорее бы вас домой отпустили.

— О, еще война… — вздохнул он.

Они вернулись в дом. Там уже горела керосиновая лампа, со стола было убрано, на широкой деревянной кровати в углу, застланной пестрым одеялом, сидели рядом Ефим и Наталья, разговаривали, лица их были умиротворенными, спокойными. Любочка, уложенная поперек кровати, безмятежно спала, раскинув ручонки, — наверное, сон застиг ее внезапно, как это бывает с маленькими. Гомбаш взял свое кепи с вешалки.

— Идешь? — спросил Кедрачев. — А я остаюсь ночевать. Завтра увидимся.

Попрощавшись с хозяевами, Гомбаш вышел из дома. Когда он уже спустился с крыльца и направился к калитке, услышал за собой легкие торопливые шаги, обернулся и увидел Ольгу. Накинув на плечи теплый платок, она шла за ним следом.

— Провожу вас немножко, — сказала Ольга.

Они шли по сумеречной улице, перебрасываясь малозначащими, случайными словами. Но, пока еще смутно, он и она угадывали в этих словах какой-то совсем другой смысл.

Но вот Ольга остановилась:

— Ой, как далеко я с вами ушла!

— Я провожу вас!

— Так и будем всю ночь провожаться? — улыбнулась она. — Ну, проводите… А вам не попадет, что поздно вернетесь?

— Ради вас — пусть риск.

— Ишь какой храбрый! Вижу, вы и в самом деле, как говорите, мастер ухаживатель.

Он пошел с нею обратно к ее дому. Молча постояли у калитки. Гомбаш смотрел в лицо Ольги — задумчивое, с полуприкрытыми, опущенными глазами. Где ее мысли сейчас?

— Мне пора… — сказал он тихо. Ольга ничего не ответила, словно не услышала, сейчас она вся была как бы только в себе. Гомбаш, еще секундой раньше не зная, что сделает это, вдруг быстрым, но мягким движением взял ее руку, поднес к губам.

— Что вы! — вспыхнув, растерянно шепнула Ольга. — Как барышне, мне…

— До свиданья. — Янош отпустил ее руку, повернулся и пошагал по улице.

…Он шел медленно, словно забыв, что надо поспеть к поверке. Давно не испытанной радостью общения полон был сейчас. До сегодняшнего вечера этот город оставался для него, несмотря на все знакомства и связи, чужим, неласковым, местом лишь временного, вынужденного обитания. Раньше, особенно первое время, когда ему доводилось бывать за пределами лагеря, он с любопытством рассматривал непривычные его глазу дома, построенные из бревен, удивлялся искусной узорной резьбе — деревянным кружевам на окнах и карнизах, любил посмотреть на вздымающуюся над городом обрывистую гору, на которой белеет, вонзаясь в небо, высокая колокольня, на широкую реку, за которой синеет бесконечный, уходящий за горизонт лес — загадочная тайга. Но все это не волновало и не радовало, оставалось чужим… А вот сегодня, сейчас… Каким-то другим кажется все вокруг. Теперь в этом городе есть дом, где ему рады, есть люди, которым близка его судьба, есть человеческое тепло для него, пусть немного, но есть…

В тот праздничный вечер, когда Кедрачев остался дома, он так и не дождался Корабельникова: Валентин Николаевич и его жена запозднились в гостях и заночевали там, а утром Ефим заторопился в роту. По казарменной привычке он проснулся чуть свет. Осторожно, чтобы не разбудить Наталью, снял со своей груди ее жаркую руку; однако Наталья все-таки проснулась, глянула на него сонно, шепнула:

— Куда ты? — ее рука опять легла ему на грудь, и он не нашел сил освободиться. Но немного погодя Наталья сама подтолкнула его, шепча уже не сонным, а усталым и сердитым голосом:

— Иди. Провались она, вся твоя служба! До каких же пор, господи! — и, резко повернувшись, уткнулась лицом в подушку.

Ему уже некогда было утешать ее. Наскоро одевшись и бросив взгляд на безмятежно спавшую Любочку, Ефим поспешил в казарму. Можно было бы, конечно, еще побыть дома, кстати, дождаться и Валентина Николаевича, у которого многое хотелось спросить. Но неудобно перед другими солдатами: они-то сидят в казарме и родных не видят, чем он лучше их? Тем, что председатель ротного комитета и член Совета солдатских депутатов? Да и начальство не следует злить без особой надобности. И так постоянно приходится отлучаться в город по общественным делам. Недавно почти два дня пробыл на своей родной «спичке» — выполнял поручение двух Советов — своего солдатского и рабочего, который только что образовался. Был в особой комиссии, выделенной обоими Советами, — одолевали Обшивалова, который всякими правдами и неправдами противился установлению восьмичасового рабочего дня. Решение об этом солдатский Совет вынес раньше, когда еще не было Совета рабочих депутатов, и добился, чтобы временный губернский комитет отдал распоряжение о восьмичасовом рабочем дне всем хозяевам. Обшивалов до последних дней оттягивал исполнение. Пришлось пригрозить забастовкой.

С Корабельниковым Ефиму удалось повидаться только дней через десять: оказалось, того на другой же день после первомайского праздника послали в шахтерский город Кузнецк — помочь там создать Совет рабочих депутатов, поделиться опытом. Встретились они только уже на заседании Совета, где Корабельников докладывал о результатах своей поездки. А потом, когда заседание закончилось, Корабельников и Кедрачев ушли в сад, примыкавший к бывшему губернаторскому дому, уселись на скамейке в дальнем углу, закурили.

— Ну, рассказывайте, Ефим, что вы тут преуспели за это время? — спросил Корабельников. — Слыхал, вы тоже речь держали по вопросу, отпустить ли из гарнизона деревенских на посевные работы?

— Да, было делов! — вспомнил Ефим. — Весь день и чуть не всю ночь спорили, губернаторский зал махрой закоптили. У нас же в Совете вон сколько таких оказалось, которые за войну, дуют в меньшевистскую да эсеровскую дудку… Мы им толкуем: не посеют мужики хлеба, и нам в гарнизоне жрать нечего будет, паек и без того совсем слабый. А они свое: есть приказ военного министра — не отпускать, могут запасные на фронт понадобиться в любой момент. Шибко мы с ними спорили. А под окном солдаты ждали, слушали. Весь гарнизон той ночью не спал. От Дома свободы до самых казарм через весь город цепочка стояла: никто в нее солдат не ставил, сами вызвались. Каждое слово передавалось.

— Это большая победа Советов, что солдат на сев отпускают.

— Кабы не большевики в Совете, вряд ли удалась бы нам эта победа. Меньшевики да эсеры — их вон сколько.

— При голосовании они часто верх берут, — заметил Корабельников. — Но откалываем мы от них голоса, откалываем…

— После того как Совет решил на сев отпускать, солдаты большевиков очень зауважали. А офицеры — верно, не все — злятся. Особенно новый ротный наш, поручик Вонлярский. Ох, не любят его солдаты!

— Что, строг очень?

— За одну строгость солдат в обиде не будет. На службе порядок нужен. А этот не то что строгий — злой. Дерганый какой-то. Сам весь израненный, из госпиталя к нам попал, два «Георгия» имеется. Так нет, на фронт рвется: я, говорит, не тыловая крыса, чтобы пленных караулить! Горячий. Из поляков, что ли. У него где-то возле Польши имение. Может быть, туда ему невтерпеж?

— А куда же старый ротный делся?

— На фронт отправили. Он ничего был, обходительный, из учителей, мобилизованный по военному времени. Солдат жалел. Как царя скинули — вместе с нами радовался, сразу красный бант нацепил… Он у нас и на собраниях бывал, наши требования поддерживал. Филаретов его не любил. А мы уважали. Хоть и нельзя было с ним согласным быть.

— В чем?

— Да в том же, что и с Оленькиным студентом. Наш ротный, вроде него, тоже стоял за всеобщее согласие. И работники, и захребетники — никому ни с кем спорить не надо. Шибко добрый был без разбору… Я считаю — его нарочно на фронт спровадили.

— Жаль. А как у вас сейчас сложились отношения с начальником лагеря? Считается с ротным комитетом?

— Рад бы не считаться, да приходится. Только скажу вам, Валентин Николаевич, — трудно мне в комитете. В Совете там сила большевики, а в роте у нас до сей поры ни одного нету.

— А откуда же им, дорогой мой Ефим, вот так сразу взяться? На весь гарнизон у нас членов партии от силы две сотни с небольшим набирается. Мало? Страшно мало на сотню тысяч солдат. Но не принимать же в партию кого попало. Вот в городе возьмите. Жителей — семьдесят тысяч, а рабочих из них — самое большее тысяч десять, да и те больше по крохотным мастерским и заводикам раскиданы. В Ломске, сами знаете, нет, как в других губернских городах, крупных заводов и фабрик с тысячами рабочих. Город наш — больше чиновный, торговый. Самые большие коллективы только у вас, Ефим, на спичечной, да у железнодорожников. Но и то не тысячи насчитывают, а только сотни. Не очень обширны возможности, чтобы быстро большевистской организации вырасти. А нам нужна своя организация, отдельная от меньшевиков.

— Никак нельзя уговориться, чтобы — сообща?..

— Уговориться? — усмехнулся Корабельников. — Не получится с меньшевиками у нас общей политики. Если что и удалось нам пробить в Совете, буквально пробить, — решение об отпуске солдат на посевные или о восьмичасовом дне — так это не благодаря сотрудничеству с другими партиями, а вопреки. Смотрите, как в Петрограде, не входят же большевики в правительство, не разделяют ответственности за его политику. Но в Петрограде — Ленин, там пролетариата много, там большевики имеют свои организации на заводах. А у нас пока еще нет самостоятельной даже общегородской организации, только фракция большевиков. Что греха таить — я вам, Ефим, как своему, скажу: не все еще наши товарищи-большевики твердо стоят за то, чтобы непременно от меньшевиков отделяться. Еще надеются некоторые, вот как и вы, что, может быть, получится «сообща». А я с самого начала на одном стою. Никаких колебаний в этом вопросе! Да и не один я… Насчет того, чтобы никакой поддержки Временному правительству, как товарищ Ленин сказал, — это мы в Ломске выдерживаем. Ни в губернском, ни в городском народном собраниях большевиков нет. Но в Совете — сидим вместе с теми, кто Временное поддерживает, в партийной организации — тоже… Вот что, Ефим. Я уже просил вас и еще прошу — выявляйте у себя в роте, кто большевикам сочувствует, и старайтесь, чтобы таких было больше.

— Да я стараюсь. Только нынче стало потруднее свою линию держать. По первости, как царя свалили, все в революционеры записались. Сам полковник Филаретов с красным бантом ходил. А сейчас на нас такие революционеры как на христопродавцев смотрят, за горло готовы взять…

— И что, были столкновения?

— До драк пока не доходило. А на словах, будто на ножах, схлестываемся. Вот недавно ротное собрание созвали, перед тем как Совету заседать. Ребята мне наказ давали — чего добиваться в Совете. Наш ротный тоже пришел, хоть и не звали: Совет-то солдатский. Сел в сторонке, молчит. Ладно, думаю, не выгонять же. Секретов-то все одно нет. Идет разговор насчет отпуска на посевные. Слушал ротный наши речи, да вдруг как вскочит: «Не патриоты вы! Не в деревню к бабам — на фронт надо проситься! Предатели, хотите, чтобы германец всю Россию сожрал вместе с демократией, которую вы тут развели?» Я ему говорю вежливо: «Господин поручик, у нас свобода слова, высказались вы, но прошу говорить уважительно. Никакие мы не предатели, а русские солдаты…» А он от моего возражения совсем осатанел. Может, ему в голову кровь после контузии какой ударила? Как заорал: «Ты еще учить меня будешь!» Я озлился и говорю: «Вам сейчас не царский режим. Вы меня не тычьте! Есть приказ, чтобы солдат на „вы“, извольте исполнять». Зыркнул он на меня глазами, как испепелил, крикнул в сердцах: «Ну, погоди, я еще научу тебя отечество любить!» — и вылетел, будто из пушки выпалился.

— Ну и как, научил он вас отечество любить? Отомстил чем?

— А что он мне может сделать? Пусть попробует! Я — депутат Совета, лицо неприкосновенное.

— Это-то верно, но береженого бог бережет. И вообще присмотритесь к своему ротному. Странно несколько. На фронт рвется, а сам — в конвойной команде при лагере. Уж такой горячий добился бы, если уж из госпиталя выписан.

— Правильно говорите, Валентин Николаевич. Приглядеться надо. Он ведь что, поручик Вонлярский? Все пытается службу повернуть на старый лад. Не козырнет ему кто, сразу по команде «смирно» поставит и ну песочить. С пленными не разрешает дружбу водить. Насчет дисциплины жмет шибко. Петраков при нем, можно сказать, душой воспрял, вдругорядь свою силу почувствовал. Недавно на одного солдата чуть не с кулаками бросился — что винтовку плохо почистил. Пришлось напомнить, что не при царе теперь.

— Напоминаете правильно. А винтовки все ж чистить надо.

— Да на кой шибко стараться? Осточертели нам винтовки. Нянькайся с ней, как с милашкой. Кончится война — на кой они!

— Ах, Ефим, Ефим! — рассмеялся Корабельников. — Если бы да так! Только едва ли старый мир по доброй воле расстанется с тем, чем владеет. Права-то, это еще в девятьсот пятом было известно, не получают, а берут. И берут, если необходимо, с боем. Так что винтовочки на всякий случай держите в порядке.

— Понятно! Но про винтовки это я так, к слову. Я вот насчет чего вам сказать хотел: у нас уже и промеж собой разнотолк пошел.

— Из-за чего?

— Да все из-за посевных дел. Вы, поди, знаете, — в Совете мы добились не только отпусков. Решили еще послать из гарнизона — кто мастеровой — плуги да сеялки чинить. В деревне сейчас насчет этого плохо: кузнецы почти все в солдатах, и железа нет. Вот и постановили в Совете: создать летучие отряды для починки, чтобы в каждую волость отряд.

— Ну и хорошо. Кто же против этого возражал?

— Против этого — нет. А вот против другого… Когда я в Совет собирался насчет отпусков решать, стал с нашими в роте советоваться. Меня солдаты и спрашивают: а что Совет насчет семян может решить? Прошлый год мало что рук в деревне не хватало, еще и неурожайный был. Из деревень пишут — у многих хлеб на исходе, до нови не дотянуть. Первое дело — семена нужны. А где их взять? У богатеев, известно, запасено. Раньше, бывало, в таком случае в долг давали: возьмешь пуд, отдашь полтора. А теперь и насчет этого жмутся, выгоду блюдут, придерживают. Я своим в роте, когда ихний наказ слушал, сказал: в Совете уже есть такая задумка — добиваться от губернского народного собрания, чтобы оно, как власть, по деревням комиссии послало: у богатых зерно посчитать и заставить дать бедноте на семена с возвратом из урожая за пуд — пуд, а не полтора. Рассказал про это — солдаты зашумели: «Давай, толкай это дело в Совете!» Да не все, оказалось, за это. Первый против знаете кто поднялся? Семиохин, можно сказать, приятель мой. Кричит: «Грабеж! Хуже, чем при царе! Справный хозяин своим потом хлеб добывал, а вы — отбирать?» А еще — Прибытков. Это писарь наш, тоже из деревенских, у его отца мельница, возражать начал: «Не имеете права! Частная собственность священна и неприкосновенна! Демократические принципы не позволяют…» — и всякие другие слова. Прибытков у нас самый грамотный, да еще в эсеровской партии состоит. Он по всем правилам кинулся доказывать, что это даже по социализму неправильно — у трудящегося забирать продукты труда.

— Ну, если всех деревенских кулачков считать трудящимися, тогда и ваш спичечный боярин Обшивалов — тоже труженик до пота.

— Вот и я про то же говорил. Так Прибытков знаете как меня честил! Узурпатором ругал, насильником и прочими словами по всей политике обзывал. Я уж не знал, как и отбиться.

— Но отбились?

— Отбился. А куда денешься? И солдаты меня поддержали. Потом в Совете прошло такое постановление — требовать от губернского собрания, чтобы послать комиссии.

— Но знаете ли, Ефим, каких трудов нам, большевикам, стоило добиться постановления губернского народного собрания! Там ведь не солдаты меж собой спорили. Но мы добились. Комиссии в уезды уже выехали.

— Знаю… — Кедрачев вдруг признался: — Трудно мне, Валентин Николаевич! Ведь такие, как Прибытков, они и горлом и образованием берут.

— Ну, а мы с вами должны брать правдой. Да пониманием того, что народу сейчас нужно.

— Понимаю… А все ж тяжело. Прибытков, он знаете как злобствует? Встретил недавно, говорит с улыбочкой, а глазами пронзить готов: «Получил я письмо от папани. Взяли у него твои дружки семян в долг, да, видно, без отдачи. Ну спасибо! Я еще тебя отблагодарю». И постарается, отблагодарит!

— А что он вам может сделать?

— Да ведь писарь — ему все бумаги в руки. Мало ли что… Он к начальству-то поближе нашего брата.

— А вы не очень бойтесь. Сейчас не старые времена. И вы не просто рядовой, а председатель ротного комитета.

— Да я его не шибко боюсь. Но зол он на меня. И ротный тоже.

— Ну что ж, Ефим. Злятся противники наши — значит, поступаем верно.

Гомбаш подошел к калитке. Часовой возле нее еще не так давно стоял лишь для проформы — после свержения царя строгости в лагере ослабли. Но с тех пор как у русских появился новый командир, высокий и тощий, с двумя крестами на груди, порядки стали построже. Новый командир напускался на своих солдат даже за одни только разговоры с пленными, тщательно следил, чтобы пленные и охрана не общались. Но при всех своих строгостях он добился не очень многого. Коммерция и прочие виды общения продолжались — только потаенно от нового командира. Калитка, хотя при ней неотлучно находился часовой, была средоточием обоюдных встреч и разговоров, когда поблизости не было ротного.

Стоящий на посту солдат, оказалось, знает Гомбаша, он сразу спросил его:

— Тебе кто надобен?

— Кедрашо.

— Ефим, дружок твой? Нету его, брат…

— Нет? Где он есть?

— На фронт отправлен.

— На фронт?! — не поверил своим ушам Янош. — Но ведь он это, как… негоди… нет, негодник к строевая служба…

— Получается — сгодился. — Увидев расстроенное лицо Гомбаша, часовой добавил: — Жаль Ефима, конечно. Правильный человек был.

— Давно Кедрашо отправлен? — спросил Гомбаш.

— Да только нынче утром.

У Гомбаша сразу же вылетели из головы мысли и заботы, которые только что занимали его. Он шел повидаться с Кедрачевым, чтобы узнать, вернулся ли в Ломск Корабельников. Об этом просил Ференц. Не так давно в лагере образовалась группа социал-демократов — в нее вошли и те, кто, как Ференц, еще до войны состоял в социал-демократической партии, и такие, как Гомбаш, лишь теперь осознавшие себя их политическими единомышленниками. При посредничестве Гомбаша Ференц уже познакомился с Корабельниковым и встречался с ним и в городе и в лагере, куда Корабельников приходил раза два. Корабельников горячо поддержал предложение Ференца издавать для военнопленных газету на их родном языке с тем, чтобы распространять ее и в других сибирских лагерях. По просьбе Корабельникова, через Прозорова удалось договориться в университетской типографии, в которой имелся латинский шрифт, что газету станут печатать там, а наборщики будут из военнопленных. Ференц хотел условиться с Корабельниковым о более тесной связи между социал-демократами лагеря и большевиками Ломска. Сам Корабельников говорил о необходимости этого еще до создания группы.

Конечно, с Корабельниковым можно договориться и без Ефима. Но как внезапно Ефим исчез! Почему на фронт отправили именно его и так спешно? Знает ли об этом Ольга? Знает ли Корабельников?

В полном смятении Гомбаш отошел от калитки. Какая неожиданность… Надо пойти к Ольге, рассказать…

После первомайского праздника прошло около двух недель. За это время он не встречался с Ольгой, но мыслями не раз возвращался к ней. Он находил какую-то тайную отраду в том, чтобы представить, как выглядит она, что она делает, в каком настроении… Ему уже не безразличны были бы ее радости, ее огорчения. «Пойду! — решил он. — Расскажу, что случилось с Ефимом».

Под вечер Янош постучал в дверь дома Кедрачевых, и ему открыла Ольга. Он, увидев, как обрадованно улыбнулась она, внутренне содрогнулся: вот сейчас, после первых же его слов эта ясная улыбка исчезнет. У него не хватило духа сказать ей сразу то, ради чего он пришел.

— Проходите, проходите! — звала его Ольга. — Вот хорошо, что застали! Я сегодня в ночную иду, вся неделя у меня ночная… Ну, как там братец мой любезный? Наталья-то позавчера с Любочкой к отцу уехала, Ефим хотел проводить, да не пришел, видно, не сумел. Обиделась Наталья…

Янош только раскрыл рот, чтобы сказать Ольге о том, что случилось с Ефимом, как вдруг увидел, что в комнате у стола сидит Прозоров. Тот поднялся, приветливо поздоровался, спросил:

— Какими судьбами?

— Печальными… — вырвалось у Яноша. «Да что я тяну? — спросил он себя. — Легче не будет». — Ефима — на фронт…

На какое-то мгновение Ольга словно остолбенела. Но тут же взорвалась:

— Кто же это постарался? Почему — его? Он же докторами признан, что на войну не гож! А его? И даже домой не отпустили попрощаться… Да знать бы — сама прибежала!

Она еще долго не могла успокоиться.

А когда опустилась на табуретку, горестно скрестив на груди руки, молчавший все это время Прозоров сказал:

— За последние дни из города отправлено несколько маршевых рот. Позавчера ушел эшелон, и вот сегодня, значит, еще. Уж не затеяло ли правительство новое наступление на фронте? Петроградские газеты только и трубят о войне до победного… Но почему отправили вашего брата, если он ограниченно годный? Тут какое-то недоразумение…

— Чего уж теперь, если эшелон ушел! — в сердцах перебила Прозорова Ольга. — После драки кулаками махать?

Яношу так хотелось сказать хоть что-нибудь Ольге в утешение. Но какие слова могут успокоить ее? Он промолчал. Молчал и Прозоров.

Янош посидел-посидел и взялся за свое кепи:

— Я пойду…

— Спасибо, что пришли, Ваня! — Ольга поднялась с табуретки, на прощание подавая ему руку. Пожимая ее, Янош ощутил легкую дрожь ее пальцев. Остаться бы… Попытаться хоть каким-нибудь словом утешить. Студент, кажется, не собирается уходить. Ну что же, может быть, у него с Ольгой какие-то свои дела? Неприлично быть навязчивым.

Янош кивнул Прозорову и направился к выходу. Но услышал, как Ольга сказала, вздохнув:

— Идите и вы, Сережа!

Почему она не захотела, чтобы Прозоров остался?

Они вышли вместе. Некоторое время оба молча шагали рядом. Гомбаш искоса поглядывал на своего спутника. Красивый юноша, но в лице что-то слишком женственное. Фуражка мятая, сдвинута на затылок — наверное, привык носить ее так. Но тужурка аккуратно застегнута на все пуговицы, виден только ослепительно белый воротничок сорочки. Небрежен и щеголеват… Руки в такт шагам болтаются несколько расслабленно, однако плечи развернуты по-мужски твердо, взгляд сосредоточенный и даже, кажется, немного горделивый, но из-под фуражки совсем по-мальчишески торчат светлые вихры. Что-то противоречивое во всем облике — легкомысленный юнец и думающий, зрелый человек. Можно догадаться, как он относится к Ольге. А как она к нему?..

— Вы пришли очень кстати, — прервал мысли Гомбаша Прозоров. — Я как раз получил из типографии корректуру первого номера вашей газеты и хотел попросить Олю, чтобы она передала ее товарищу Ференцу через брата. Но теперь я могу передать вам, а вы отдадите Ференцу. — Прозоров вытащил из нагрудного кармана тужурки свернутые во много раз оттиски и протянул их Гомбашу. Он увидел оттиснутые на шершавой сероватой бумаге столбцы строк на родном языке, крупный четкий заголовок «Szabadság» и ниже, помельче, тот же заголовок русскими буквами: «Свобода». А под заголовком: «Орган Ломского комитета социал-демократов — военнопленных». Ференц возлагает большие надежды на эту газету: ведь далеко не все соотечественники могут читать по-русски. Своя газета поможет им понять смысл событий, разъяснит, что надо идти вместе с большевиками. Велика сила печатного слова! Янош улыбнулся, вспомнив свои юношеские упражнения в журналистике. Зная о вашварадских опытах Гомбаша, Ференц и предложил ему сотрудничать в новой газете. Для начала Гомбаш написал небольшую заметку о том, какие дела решает ломский Совет солдатских депутатов.

Молча прошли они еще несколько кварталов, потом Прозоров остановился:

— Я уже дома, — и показал на калитку возле солидного кирпичного одноэтажного особняка, что глядел на улицу высокими, тщательно промытыми окнами, за которыми белели кружевные занавески. На калитке сверкала до сияния начищенная медная дощечка с надписью: «Докторъ медицины А. М. Прозоровъ». А пониже — белая эмалированная табличка: «Прiемъ по вторникамъ и пятницамъ съ четырехъ до восьми».

— Ну что ж, попрощаемся? — Прозоров протянул Гомбашу руку. — Да! А как мы договоримся с вами, когда вы вернете вычитанные товарищем Ференцем гранки?

Гомбаш не успел ответить: как раз в эту минуту мимо них с улицы в калитку прошел высокий, лет тридцати, с нервным лицом офицер с погонами поручика, в тщательно отутюженном кителе с белым крестиком «Георгия» на груди. Левая рука его висела на черной повязке. Остановившись в калитке, он скользнул колючим взглядом по Гомбашу, слегка иронически улыбнулся Прозорову:

— А, деятель! Ты домой?

— Да. Дай-ка закурить.

— У студента, конечно, нет папирос, и он вынужден стрелять, — улыбнулся офицер. Вытащил блестящий портсигар с выпуклой монограммой: — Бери.

— Вы курите? — спросил Прозоров Гомбаша, беря папиросу. Гомбаш хотел ответить, но офицер, взяв папиросу и себе, захлопнул портсигар, как бы предупреждая этим ответ Гомбаша. Офицер чиркнул спичкой и, затянувшись, шагнул в калитку, забыв прикрыть ее за собой.

— Мой брат, — смущенный нескрываемой неприязнью офицера к Гомбашу, вполголоса сказал Прозоров. — Он здесь на излечении… Так как мы с вами условимся?

— Я передам Олеке, она — вам. Завтра, — обещал Гомбаш.

— Хорошо. До свидания! — Прозоров полушутя-полусерьезно приложил руку к фуражке и шагнул за калитку. Гомбаш успел услышать, как офицер, который, оказывается, ждал брата, сказал недовольно:

— С мадьярами путаешься, Сергей? Нашел себе друзей!

Прозоров ответил что-то веселым голосом, но что — Гомбаш не успел расслышать: калитка уже закрылась наглухо.

В эту минуту его пронзило острое желание сейчас же вернуться к Ольге, как-нибудь утешить ее. «Нет! — остановил он себя. — Вернусь, а она подумает — обрадовался, что ушел студент. Да как не стыдно мне: не о Ефиме сейчас больше беспокоюсь — о ней! Не о Ефиме, которому жизнью обязан… Где он сейчас, верный друг мой? Как получилось, что его так внезапно отправили на фронт? Как сумели с ним расправиться? Так запросто, что никто и не узнал?»

А было так. Утром, сразу после завтрака, Ефима и еще двух солдат из его роты вызвали в канцелярию лагеря.

— Приказано сей минут на медицинскую комиссию! — объявил им писарь Прибытков. — В запасном она, в третьей казарме.

То, что вызывают на комиссию, не удивило Кедрачева: должно же когда-то быть переосвидетельствование. Чувствовал он себя уже давно лучше, но грудь временами побаливала. И он был убежден, что врачи, осмотрев его, останутся при прежнем решении. Однако какое-то беспокойство все же зародилось в нем. Может быть, причиной был взгляд Прибыткова, который он уловил на себе, взгляд, как ему показалось, скрытно-торжествующий.

Третья казарма, совершенно пустая, с голыми нарами, еще не заселенная новыми запасниками после отправленных на фронт, заполнялась солдатами, назначенными на комиссию. Набралось человек сто из разных частей гарнизона. Но вот из двери, за которой, как уже было известно, расположилась комиссия, выкликнули первую фамилию.

Осмотр шел быстро — едва солдат успевал зайти, как уже выходил обратно, на ходу застегиваясь и подпоясываясь, и вызывали уже следующего.

Вскоре дошла очередь и до Ефима.

— На что жалуешься? — спросил его незнакомый хмурый врач. Ефим ответил.

— До пояса оголись!

Врач послушал в трубочку, постучал пальцами по груди, по спине.

— Одевайся! — и что-то вполголоса сказал писарю. Тот сделал пометку в списке, сказал:

— Мигом к себе, забирай манатки и — обратно!

— Это зачем?

— В госпиталь тебе надо, на исследование. Непременно!

«Вроде я не так уж худо себя чувствую… — удивился Ефим. — Но врачу виднее. Неужели в госпитале придется полежать? Ну, если недолго, только для проверки…»

Через полчаса, не переставая недоумевать, он вернулся, взяв свой вещевой мешок с нехитрыми солдатскими пожитками и шинель, думая, что сейчас же отправится в госпиталь. Однако ждать пришлось еще порядочно. Но вот на середину казармы вышел толстый черноусый унтер и объявил:

— Кого выкликну — живо с вешшами во двор!

Глядя в список, унтер стал громко называть фамилии. Назвал и Кедрачева.

Команда набралась небольшая, человек двадцать. Унтер скомандовал:

— Становись! — и, построив всех в две шеренги, еще раз проверил, все ли налицо. — За мной, шагом марш!

Кедрачева сразу удивило то, что унтер ведет их не в ту сторону, где госпиталь, а к вокзалу.

«Неужто в какой другой госпиталь направляют?» — спросил рядом шагавшего солдата:

— Тебя тоже на лечение?

— А кто их знает? — ответил солдат. — Я докторам не жалобился. Может, сами что сыскали.

«Напутали со мной чего-то…» — забеспокоился Кедрачев. Крикнул унтеру, шагавшему обок строя неподалеку:

— Унтер-цер! Со мной ошибочка, наверное…

— Р-разговоры в строю! — рявкнул тот, оборачиваясь.

«Ладно, на месте разберемся», — решил Кедрачев.

Унтер привел их не к вокзалу, а к товарному двору, огороженному высоким дощатым забором. Возле раскрытых ворот стояли часовой и два-три офицера, а в глубине двора виднелось множество солдат с мешками и скатками, но без оружия.

— Заходи! — скомандовал унтер.

Как только зашли во двор и унтер распустил строй, Кедрачев сразу же подошел к нему и сказал:

— Мне же в госпиталь сказано! А ты меня куда привел?

— Куда велено, туда и привел! — ответил унтер. — Вон там у ворот штабс-капитан, самый главный тут, я ему список отдал, его и спрашивай.

Кедрачев хотел выйти за ворота, но часовой преградил ему дорогу:

— Куды? Не велено никого выпущать!

— Мне к штабс-капитану…

— Все едино… Господин штабс-капитан! — крикнул часовой. — Требуют тут вас.

— Кто это может тут меня «требовать»? — недобро усмехнувшись, спросил подошедший к часовому штабс-капитан — длинный, как жердь, узколицый, презрительно выпятив нижнюю губу.

— Вот энтот! — показал часовой на Кедрачева.

— Мне сказали, господин штабс-капитан, что меня направляют в госпиталь… — начал Кедрачев.

— Фамилия? — резко перебил капитан.

— Кедрачев Ефим.

Капитан поискал глазами в списке.

— Есть такой. Никаких госпиталей. Годен, едешь на фронт.

— Но тут что-то неправильно…

— Поговори у меня, каналья! Что, фронта забоялся? Шкуру бережешь?

— Вы не смеете! — неожиданно для самого себя вспылил Кедрачев. — Теперь вам не старый режим!..

— Я тебе покажу режим! — по лицу капитана пробежало нечто вроде судороги. — Из политиков, вижу? Просвещенный! — Он поискал глазами, крикнул: — Хвощук!

Подбежал усатый грузный фельдфебель с кобурой на поясе и при шашке.

— Присмотри за этим! — показал штабс-капитан на Кедрачева. — И чтоб никуда!

— Слушаюсь, вашбродь!

Вот так и получилось, что через час Кедрачев совершенно неожиданно для себя оказался в теплушке эшелона.

Эшелон отправляли с особыми мерами предосторожности. Отправляемых строго предупредили, что любая отлучка будет сурово караться по законам военного времени. Место погрузки было оцеплено, к составу посторонних не подпускали, возле каждого вагона маячили унтеры и офицеры.

Кедрачев не знал, что этой переменой в своей судьбе он обязан поручику Вонлярскому и писарю Прибыткову: поручик таким образом избавился от одного из смутьянов, а писарь отомстил за то, что его отца в деревне вынудили дать бедноте хлеб на семена. Не догадывался Кедрачев, что случившееся с ним самим — лишь малая часть тайной акции, которую предприняло местное командование, давно задумавшее при первой же возможности без лишнего шума отправить на фронт наиболее «обольшевиченных» солдат и тем «оздоровить» гарнизон.

Эшелон летел безостановочно до узловой станции Айга, выводящей на магистраль, и там сразу же возле вагонов вновь появились офицеры и унтеры. Бдительно следили, чтобы никто не отходил далеко. Через несколько минут раздалось: «По вагонам!» — и эшелон тронулся дальше. Миновав Айгу, он помчался по магистрали на запад. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений: едут на фронт! И щемило солдатские сердца: суждено ли проехать этим же путем обратно?

Постояв в дверях теплушки, где, опершись на перекладину, стояли и другие солдаты, Ефим забрался на верхние нары, прилег, накрывшись шинелью, у крохотного окошка, за которым мелькали березовые перелески, уже одетые свежей листвой.

«Словно арестантов везут, — с горечью думал он. — „Революционная война против германского империализма“ — в газетах пишут. А против своего когда? Какая к лешему революционная! Вот если бы сейчас объявить: на фронт едут только пожелавшие добровольно. Сколько в эшелоне осталось бы? Почитай, никого… Ну, как это меня обставить сумели! Лопух я! Приедем на место — попроситься на правильное освидетельствование? Вряд ли выйдет. Да и перед другими неловко — рваться изо всех сил, чтобы не воевать. Не такой уж инвалид я… Какая моя перед прочими привилегия? Нет, кончилась, видно, моя жизнь тыловая. Но, может, нет худа без добра? На фронте, наверно, еще нужнее каждый человек, который способен нашу линию гнуть. Вот и будь здоров — гни, Ефим!»

— Гомбаш! Гомбаш! — прокричали с крыльца. — К вам пришли!

— Кто? — оторвался Янош от только что раздобытой петроградской газеты.

— Какая-то русская красавица! Спешите!

«Олек!» Чуть не бегом Янош поспешил к выходу из барака.

Это действительно была Ольга. Она стояла возле щели в заборе. Светло-зеленое, с цветочками, ситцевое платье с длинными рукавами, голубая с золотистыми проблесками косынка, скрепленная легким узлом на груди, лежала на ее плечах, летнее солнце искрилось в нетуго заплетенной косе, перекинутой вперед через плечо.

Янош отодвинул полуоторванную доску, протиснулся через щель.

— Здравствуйте, Олек! — обрадованно пожал он руку Ольги.

Она предложила:

— Отойдемте подальше. Вон туда — в Царский проезд.

Она увела его в тополевую аллею, тянущуюся от вокзала к городу. Янош уже знал, что эта аллея возникла из молодых топольков, в свое время воткнутых тут рядами по случаю посещения города царем, который в молодости совершал путешествие через всю Сибирь и был проездом в Ломске. Воткнутые на один день, живучие топольки уцепились корнями за землю и по прошествии лет вымахали в высоченные деревья. Сейчас по всей аллее лежал рыхлым, полувоздушным слоем белый тополевый пух — наступила пора, когда весь Ломск заполняется им, словно где-то разорваны тысячи перин; пух лениво парит в воздухе, садится на все, скапливается во всех углах и закоулках, у заборов и стволов. При малейшем дуновении ветра он лениво пошевеливается, силясь взлететь вновь, а когда идешь по нему — взметывается крохотной, тут же утихающей метелью, похожий на странный летний снег, напущенный каким-то волшебником, — снег, который, если бросить в него зажженную спичку, вспыхивает почти как порох.

Янош и Ольга прошли по аллее подальше и присели на почерневшую от времени скамью, смахнув с нее пух.

— Валентин Николаич просил передать… — Ольга вынула из рукава записку.

Он прочел: «Тов. Гомбаш! Прошу сообщить тов. Ференцу, что совещание актива большевиков, на котором он хотел быть, состоится сегодня, в шесть вечера, в Доме свободы, в комнате 5. Приходите и Вы».

— Хорошо. Я скажу Ференцу. — Янош заглянул ей в глаза. — Вы очень обеспокоены. Насчет Ефима?

— Насчет него… Разве вы не читали в газете?

— Что?

— Как немцы наших побили.

— О, да, да! Русское наступление — провал. В офицерском бараке радость.

— А в вашем?

— Мало кто. Эта победа не для нас.

— Валентин Николаич пришел домой с газетой, шваркнул ее об пол в сердцах: «Не наступление, а преступление! Правительство еще будет держать ответ перед народом».

— Справедливо. Ваш премьер Керенский не имеет жалость на солдат.

— Какой он наш? Очень он нам нужен! Из-за него Ефима загубили…

— Погиб? Но почему уверены?

— А как же? Был бы живой — письмо прислал бы…

— Письмо с фронта — очен не скоро. Надо иметь надежду, терпение.

— Нет, нет! Чует мое сердце…

— Не надо верить в плохо. Живой человек — хоронить в мыслях? Это нехорошо. Надо верить — живой!

— Может, и жив, да покалеченный? Не дай бог, вернется таким, как Коробов Андрюша. Без руки, без ноги — кому Ефим будет нужен? Наталье с ним маяться? Станет ли?

— Имейте жалость себе. Еще нет причина терзать ваше сердце!..

Как мог, Янош старался успокоить Ольгу. Но сам в глубине души плохо верил в свои утешения. Ему, как и Ольге, было очень тревожно за Ефима.

Но все же Ольга немного успокоилась. Постепенно их разговор перешел на другое. И Яношу отрадно было видеть, что Ольга не спешит уходить, хотя никаких дел больше у нее к нему нет. Ему было хорошо сидеть с нею здесь, в уединенной аллее. Сквозь густую листву старого тополя, под которым стояла их скамья, почти не проникали лучи солнца, только кое-где они круглыми золотистыми бликами лежали на коленях Ольги и у ее ног, словно рассыпанные червонцы, утопали в тополевом пуху. Рассеянно бороздя пух носком ботинка, легонько притаптывая лежащие в нем солнечные монеты, Ольга слушала Яноша, который, стараясь отвлечь ее от невеселых мыслей, рассказывал разные разности, пытаясь вести разговор в полушутливом тоне, но так, чтобы выдержать меру и не обидеть Ольгу, когда у нее на душе нелегко, легковесной болтовней.

Ольга слушала его внимательно, иногда сдержанно улыбалась чему-то. Потом вдруг сказала:

— А знаете, вы иногда немножко на Сережу Прозорова походите.

— Я? Чем?

— Не знаю, но походите. Он перед вами — мальчик. А все равно сходство есть.

— Какое?

Ольга задумалась.

— Тем, что и вы и он на других моих… — она замялась на мгновение, — на других моих знакомых не похожи… Нет, я хочу сказать — и вы и он со мной не только как с девушкой разговаривать умеете, но и по-серьезному. А то ведь другие, знаете, только об одном. Вот с ними и скучно. А с вами и с Сережей интересно. Он, знаете, о чем ни спроси — все знает.

— О, я, наверное, не знаю столько. Я еще не учился на университет.

— В университете! — поправила Ольга. И улыбнулась: — Вы так смешно ошибаетесь иногда.

— Я еще не совсем хорошо знаю русский…

— Что вы! Очень даже хорошо говорите! Понятно. Даже понятнее, чем Сережа. Он иногда такое слово скажет ученое, что спрашивать приходится, как это слово понимать… А у него сейчас со старшим братом, с Геннадием, ссора.

— Брат — офицер?

— Да. А вы откуда знаете?

— Он мне виделся один раз. Очень нехорошо смотрел на меня.

— Еще бы! — сказала Ольга с улыбкой. — Ведь вы могли заколоть его штыком на войне.

— Я никого не колол.

— Ну, стреляли из ружья. Может быть, он думает, что это вы попали ему в руку.

— Ваш брат тоже мог думать — я стрелял него. А я — что он меня. Но мы с ним — товариш. Друг.

— Сережиного брата с Ефимом не равняйте. Ефиму вся война — провались, а Геннадий, мне Сережа рассказывал, только о том и мечтает, чтобы поскорее вылечиться и обратно на фронт. И Сережу подбивает вместе с ним туда ехать.

— Он согласен?

— Ох, вы знаете, Сережу не сразу поймешь. По-моему, он сам себя порой не понимает. То ругает войну, а то говорит: воевать надо, чтобы революцию спасать. То смеется над Керенским, а то твердит: надо Керенского за главного признавать. Они вообще чудные, братья эти. То ссорятся, то мирятся. Сережа рассказывал: с малых лет все время это у них, еще когда никакой политики не знали. И папаша их, доктор знаменитый, тоже с чудинкой. Он знаете насчет чего старается? Сережа рассказывал — у них в доме бесперечь совет заседает.

— Совет? Каких депутатов? — не понял Гомбаш.

— Да нет, не депутатов, а просто так — профессора из университета, доктора кое-какие тоже, Агеев, самый большой в городе богач, у него золотых приисков полно, Фоломин, пароходчик. И еще большие хозяева.

— Вашей фабрики хозяин тоже?

— Я спрашивала — нет. Видно, наш Обшивалов рылом не вышел. Он же не из образованных, а так, из ловких мужиков в фабриканты вылез. И знаете, о чем они толкуют? Сибирь от России отделить. Чтоб была полная свобода сибирскому капиталу. Тогда, говорят, мы из Сибири вторую Америку сделаем.

— Может быть, это не совет, а просто… ну как это сказать? Разговор за столом? О, мой отец тоже большой политик, а совсем маленький начальник. Он с его приятел за румкой палинка умеют перекроит весь мир и свергат все короли и президенты.

— Нет, Сережа говорит — они всерьез. Даже протоколы пишут.

— Протокол? Интересно!..

Но Гомбаша в эту минуту интересовали совсем не какие-то чудаки, решающие государственные вопросы за домашним столом. Вообще сейчас ему не очень-то хотелось говорить о вопросах высокой политики, хотя они и занимали его ум постоянно. Ведь рядом сидела Ольга. И он, с каким-то новым для себя чувством, втайне побаиваясь, что она заметит это, и поэтому осторожно кося взглядом, сбоку рассматривал ее, замечая все: и солнечную искорку на щеке от простенькой стеклянной сережки в маленьком розовато-просвеченном ухе, и крохотную, почти незаметную родинку под подбородком, и то, что тонкие, но крепкие пальцы Ольги лежали на ее колене совсем близко от его руки — стоило только сделать небольшое движение, и он мог коснуться их. Но он знал, что не сделает этого движения. И радовался, что, кажется, все-таки удалось, пусть хотя бы на какие-то минуты, отвлечь ее от тревожных мыслей.

Она, опустив густые темные ресницы, по-прежнему смотрела на носок своей матерчатой туфли, которой медленно водила, пошевеливая тополевый пух. Янош видел лицо Ольги сейчас в профиль, и отмечал про себя, уже не в первый раз, как удивительно сочетаются в нем, в крутых, и вместе с тем мягких линиях подбородка, губ, точеных ноздрей и высокого, открытого, слегка выпуклого лба, резкость и женственность, порывистость и сдержанность.

«Что же я молчу?» — спохватился он. Но он не успел ничего сказать. Ольга поднялась:

— Мне пора.

— Я провожу вас.

Он прошел с нею довольно далеко. Прощаясь, Ольга протянула руку, улыбнулась нещедро:

— Еще увидимся.

— Если будет веста, известие о ваш брат — сообщите мне сразу, пожалуйста! — попросил он.

— А как же? Непременно.

Распростившись с Ольгой и шагая обратно, Янош уже не впервые с удивлением подумал: «Ей всего восемнадцать. Я старше ее на пять лет. А кажется мне ровесницей…»

Вернувшись в лагерь, он сразу же направился к Ференцу, чтобы передать ему приглашение Корабельникова. Он отыскал его в дальнем конце двора, но не сразу подошел: Ференц разговаривал с двумя офицерами. Было видно, как он пренебрежительно махнул рукой, и оба офицера, пожав плечами, отошли от него, возбужденно заговорили меж собой — похоже, чем-то очень недовольные.

— Что эти господа хотят от вас? — поинтересовался Гомбаш.

— О, боже мой! — вздохнул Ференц с грустно-шутливой улыбкой. — Это ведь секунданты! Меня только что вызвали на дуэль.

— На дуэль? Кто?

— Ваш старый знакомый, обер-лейтенант Варшаньи.

— Такой богобоязненный человек — и на дуэль? По какому поводу?

— Повод нашелся. Сегодня утром из местных газет стало известно, что наступление русских провалилось. Варшаньи возликовал, стал рассуждать, что это — перст божий, предвещающий победу австро-венгерского и союзного оружия. А я ему сказал, что все эти восторги — чепуха, империя наша трещит по швам. Варшаньи страшно обиделся, что я высмеял его. А тут его друзья подлили масла в огонь и подтолкнули его на то, чтобы он вызвал меня на дуэль. Я ответил, что дуэли — глупость. Он разошелся еще больше. Забыл о своем христианском смирении и раскричался, что я не имею понятия об офицерской чести, поэтому он, дескать, едва сдерживается, чтобы не оскорбить меня действием.

— Это что же он, побить вас решил?

— Наверное… — рассмеялся Ференц. — Пусть попробует. Я посильнее его и, кроме того, в юности увлекался боксом. Так я ему сказал.

— Но они могут на вас навалиться скопом. Как на меня…

— Помню, как вас разделали. Но со мной они вряд ли решатся так поступить. Время-то уже другое. Если драться, так наших теперь больше.

— Все же вы опасайтесь.

— Стоит ли? Их офицерская честь не позволит им драться со мной просто кулаками. Как-никак я в их касте.

— Если что — заступимся!

— Спасибо, Гомбаш. Но думаю, обойдется.

— А что хотели от вас секунданты?

— Они объявили, что им поручено спросить, какое оружие я предпочитаю, шпаги или пистолеты? Я сказал, что хотя и считаю дуэль чепухой, но уж если Варшаньи так хочет, я готов. А насчет оружия — что шпаги и дуэльные пистолеты они вряд ли найдут, разве что в городском театре. Поэтому я предложил: на кулаках. И предупредил, что при этом условии своего противника так отделаю, что он больше дуэли не захочет. Они ушли.

Гомбаш передал Ференцу записку Корабельникова с приглашением.

— Обязательно пойдем! — обрадовался Ференц. — Хотя некоторые наши лагерные социал-демократы и против, пора нам действовать вместе с русскими большевиками!

В конце дня Ференц и Гомбаш направились в Дом свободы. На первом этаже, где когда-то располагалась губернаторская канцелярия, а теперь комитеты разных существующих в Ломске партий, двери всех комнат, по случаю лютой июльской жары, стоявшей вот уже несколько дней, были распахнуты настежь. Проходя мимо, Ференц и Гомбаш не без любопытства поглядывали в них. Несмотря на невыносимый зной, политическая жизнь в Доме свободы не ослабевала. В комнате, занимаемой меньшевиками, было людно. Среди светлых летних рубах и пиджаков зеленели гимнастерки и офицерские кители. Шло заседание. Председательствовал благообразный господин в белом чесучовом пиджаке и в пенсне, поблескивающем золотой оправой. Он сидел под портретом Маркса, помещенным в середине угла — как вешают иконы.

В комнате, занимаемой эсерами, — о чем сразу можно было догадаться по огромному, растянутому во всю стену, красному полотнищу, на котором было написано: «В борьбе обретешь ты право свое», — людей находилось немного. Под полотнищем, за столом сидел человек с наголо обритой головой, в синей рубахе с распахнутым воротом; он, энергично взмахивая сжатой в кулак рукой, что-то втолковывал трем бородатым мужикам, чинно сидевшим перед ним на стульях, положа огромные коричневые ручищи на колени. Наверное, кто-то из эсеровских вождей губернского масштаба принимал очередную деревенскую депутацию.

В комнате анархистов, где в углу стояло, до пола свисая с древка, огромное черное знамя, вообще был виден всего один человек — с очень пышной черной кудрявой шевелюрой и большими, враскидку, острыми, такими же черными усами, одетый, несмотря на жару, в черную же кожаную куртку. Он сжимал в руке телефонную трубку и яростно кричал в нее. Лишь дверь с аккуратной, под стеклом, табличкой «Ломскiй комитетъ конституционно-демократической партiи» была плотно закрыта — наверное, эта партия оказалась наименее устойчивой перед высокой температурой.

Большевики занимали комнату в самом конце коридора. В ней вперемешку стояли обитые зеленым бархатом стулья из губернаторских апартаментов, некрашеные, грубо сработанные табуретки и длинные скамьи, а также невесть откуда принесенные венские стулья с гнутыми спинками. Все это грудилось вокруг длинного стола, покрытого красным сатином, кое-где крапленным чернилами. Время начала заседание уже наступало, и в комнате было довольно людно. Ситцевые косоворотки, солдатские гимнастерки и распахнутые по случаю жары, а то и вовсе снятые и наброшенные на спинки стульев форменные тужурки железнодорожного и других ведомств давали понять, кто такие ломские большевики. Собравшиеся тесно сидели вокруг стола, во главе которого, у стены, сидел уже знакомый и Гомбашу и Ференцу Рыбин. Его большие темные руки лежали на столе, он медленным, внимательным взглядом вел по комнате, проверяя, кто же собрался и кого еще не хватает. Рядом с Рыбиным сидел Корабельников, как всегда, в гимнастерке, на погонах которой виднелось по одной звездочке. Он сразу же увидел Ференца и Гомбаша и, привстав, призывно махнул им рукой.

Все сидевшие в комнате обратили внимание на них — пленные были не такими уж частыми гостями в этом доме. Гомбаш и Ференц сели на самые дальние от стола стулья, но Корабельников позвал их:

— Поближе, поближе, товарищи! — И объявил: — Мы пригласили представителей социал-демократической организации военнопленных. Эта организация хочет сотрудничать с нами. Для начала сегодня мы их послушаем, а они — нас.

— Очень хорошо! — Рыбин поднялся, оглядел собравшихся. — Начнем? Почти все в сборе. Слово для сообщения о текущем моменте — представителю гарнизона товарищу Корабельникову.

— Что ж, товарищи, — начал Корабельников, — текущий момент — он как сегодняшняя погода, очень даже жаркий. Можно сказать — накаленный. Меньшевики, наши, если можно так выразиться, собратья, с которыми мы до сих пор состоим вроде бы в одной социалистической организации, все больше ведут себя как наши политические противники. Не без их помощи, не без их единения с эсерами и даже кадетами, из гарнизона удаляются активные большевики. Недавно в маршевые роты для отправки на фронт путем разных ухищрений было включено несколько наших товарищей. Сделано это было так продуманно, так ловко, что мы ничего не успели предпринять. Проглядели! — при этих словах Корабельникова по комнате прошел говорок.

— Да, проглядели! — повторил Корабельников. — И в этом мы должны признаться. Как и в том, что в гарнизоне имеем влияние хотя и значительное, но еще недостаточное. Наших агитаторов травят, им часто не дают говорить, а к некоторым применяют даже дисциплинарные меры. Ожесточилось, я сказал бы, отношение к нашим товарищам со стороны различного начальства сейчас, в эти дни. Сторонники Временного правительства, а с ними меньшевики и эсеры, правда не все, тут у них единодушия нет, сваливают всю вину за неудачу наступления на нас, большевиков. Орут об этом с пеной у рта! Да вы почитайте хотя бы губернскую газету, которую издают господа кадеты, — там нас просто называют изменниками делу русской революции. Все это — следствие событий, на днях произошедших в Петрограде, после провала наступления. Вы уже знаете, что Временное правительство расстреляло демонстрацию, которая шла с лозунгом «Вся власть Советам!». После этого в Петрограде сразу же начали преследовать большевиков. Мало того — собираются арестовать Ленина. Настоящую травлю организовали против него в своих газетах, кричат, что он чуть ли не германский шпион…

— Снова запломбированный вагон выкатили! — выкрикнули с места.

— Тот самый, который контрреволюция на запасном пути с весны держит, — добавил Рыбин.

— Вот именно! — улыбнулся сравнению Корабельников. — Волна событий из Петрограда докатилась, товарищи, и до нашего города. Мы уже провели демонстрацию протеста против расстрела в Петрограде. Провели, вопреки возражениям меньшевиков, эсеров и властей. И это прибавило нам многие тысячи сторонников. Сейчас самая первостепенная задача — разъяснить нашу большевистскую правду. В гарнизоне нам есть на кого опереться, хотя, прямо скажу, в солдатской массе, в основном крестьянской, нам нелегко бороться с эсерами, которые еще очень многих держат под своим влиянием — они же рисуют себя первейшими блюстителями мужицких интересов! Очень плохо, что у нас в гарнизоне, да и вообще в городе, нет еще четко оформленной большевистской организации, совершенно самостоятельной, как в других городах, — есть только фракция. Создать самостоятельную организацию совершенно необходимо. Кроме стотысячного гарнизона у нас в лагере несколько тысяч военнопленных. Они уже имеют социал-демократическую организацию. Мы, большевики, должны поддерживать ее. Только что, перед самым заседанием, стало известно, что запрещена их газета. Мы должны добиться отмены запрета. Ведь объявлена же в феврале свобода слова — не дадим ее нарушать. А то сегодня закрыли газету военнопленных, завтра закроют нашу большевистскую газету «Красное знамя», которую мы только что начали издавать. Кадетской «Сибирской жизни», это, конечно, не грозит. Как и «Новой жизни» меньшевиков…

Корабельников еще некоторое время говорил о политической обстановке, о взаимоотношениях между различными партиями в Ломске, потом предложил:

— А теперь, может быть, послушаем товарищей из лагеря?

— Пожалуйста! — повернулся Рыбин к Ференцу и Гомбашу. — Кто из вас?

— Я имею сказать… — поднялся Ференц. — Прошу дать мне прощение, я мало хорошо говорю по-русски…

— Ничего, поймем! — подбодрил Рыбин. — Рассказывайте, не стесняйтесь!

Ференц говорил недолго. Главным в его сообщении было то, что большинство членов организации военнопленных поддерживает большевиков. Заканчивая речь, он сказал:

— Мы имеем две многоважных просьбы. Первая просьба — как можно скоро снять запрещение с нашей газетой. Вторая просьба — прием нас в вашу организацию. На родине я в двадцать лет был функционер партия социал-демократов. Рядом со мной товарищ Гомбаш. Он недавний член нашей организации. Положительно сознательный товарищ. Мы имеем старых социал-демократов. Вы тоже социал-демократы. Социал-демократы — одна партия.

— Ну, не совсем так! — заметил Рыбин. — Мы с меньшевиками еще в двенадцатом году, до войны, размежевались на самостоятельные партии, так что разница существенная… Поэтому принять в свою организацию мы можем только тех, кто разделяет нашу большевистскую программу. На таких условиях! — подчеркнул он, обращаясь к Ференцу. — Согласны?

— Да! — ответил Ференц. — Мы просим принять. А с несогласными — убедим, имею надежду.

— Как, товарищи? — оглядел Рыбин собравшихся. — Будем считать, что нашего полку прибывает? — В ответ раздались голоса одобрения. Выждав, пока шум умолк, Рыбин сказал:

— А теперь давайте обсудим просьбы венгерских товарищей.

— У нас — не едино венгры, — вставил Ференц. — Есть австрийцы, есть немцы… Интернационально. Пролетарии всех стран…

— Товарищей интернационалистов — так лучше называть? — предложил Корабельников.

— Интернационалистов! — подхватил Рыбин. — Ладно, так и назовем. Будем считать, что с сегодняшнего дня у нас есть в лагере большевистская партийная ячейка интернационалистов. Что же касается вашей просьбы принять вас в нашу организацию, то тут дело несколько сложнее… — Рыбин в раздумье замолк. Оглядел собравшихся, улыбнулся:

— Вот видите, товарищи! Текущий момент подстегивает нас. Мы еще на положении фракции в масштабе города и губернии, а на местах уже оформились наши ячейки. Чисто большевистские по составу! И на железной дороге, например, — там давно.

— В губернской типографии! — крикнули с места.

— На кожевенном заводе!

— И кое-где еще, — добавил Рыбин. Теперь товарищи интернационалисты на подходе. — А вот в гарнизоне пока немногому можем порадоваться…

— Так ведь у нас знаете, в чем трудность? — поднялся Корабельников.

— Знаю. Крестьянская масса, одетая в шинели, многие еще верят эсерам. И все-таки, товарищи, не будем ссылаться на то, что нам трудно, не станем искать для себя оправданий. На то мы и большевики, чтобы трудное одолевать. Хватит делить с меньшевиками ответственность за их виляющую политику! Пусть каждая партия отвечает сама за себя! У нас есть свой Центральный Комитет партии большевиков в Петрограде, ему и только ему должны мы подчиняться, его призывы слушать. К нам уже приезжали товарищи из Петрограда и решительно ставили вопрос: в Ломске должна быть своя самостоятельная большевистская организация. Фракционное объединение социал-демократов возникло у нас в городе в феврале. Тогда это еще могло быть как-то объяснимо: нас, большевиков, было мало, страшно мало, многие еще не вернулись из ссылки, из тюрем. А новых товарищей мы принимали в свои ряды очень осмотрительно. Теперь другое время. Нас стало больше. На местах организации крепнут, политическая обстановка после недавних событий в Петрограде осложняется с каждым часом. Очень обострились наши разногласия с меньшевиками. И будут обостряться дальше. Медлить больше нельзя.

— Правильно!

— Надо решать сейчас! Хватит оставаться фракцией!

— Создать губернскую большевистскую организацию и телеграфировать в цека! Сегодня же!

— Надо избрать ломский комитет партии большевиков.

Рыбин молча, зорко посматривая на говоривших, слушал каждого. Потом взял слово:

— Все высказались, а теперь позвольте мне. Здесь представители большевиков и от гарнизона и от рабочих. Но вот сейчас, сию минуту принять решение и сразу побежать на телеграф, сообщить Центральному Комитету, что организация уже есть, считаю, не можем. Я предлагаю: тщательно подготовиться и провести общее собрание большевиков города. Пригласим и товарищей интернационалистов. Поставим вопрос о создании организации и выберем городской комитет Российской социал-демократической партии большевиков. Затем созовем товарищей из уездов и образуем губернский. А уж потом побежим на телеграф. Есть другие предложения?

С Рыбиным согласились все. Договорились, что на местах проведут подготовительную работу, наметят, кого лучше избрать в городской комитет. А до этого тщательно подсчитают силы. Большевиков в городе все еще лишь сотни три. Есть сочувствующие, есть активисты, которых можно принять в партию. Организация будет расти. Но для этого она сначала должна стать настоящей организацией.

Когда совещание закончилось, Рыбин с Корабельниковым подошли к Ференцу и Гомбашу.

— А теперь относительно вашей газеты, товарищи, — сказал Рыбин. — Товарищ Корабельников уже говорил об этом. Закрытие газеты есть нарушение законной свободы слова, и тут мы можем нажать на власти, и не мы одни. В этом деле нам, возможно, даже и меньшевики и эсеры могут стать союзниками — все-таки они себя революционерами называют, поборниками гражданских свобод. Надеюсь, мы добьемся открытия вашей газеты заново в ближайшие дни.

— Очень хорошо, если так, — ответил Ференц. — И добавил шутливо, показывая на Гомбаша: — Безработный журналист!

Рыбин обнадежил:

— Ничего, скоро найдем ему работу.

Ноги в старых солдатских ботинках уже изрядно замерзли, хотя прошло не больше часа, как Гомбаш был поставлен на пост возле ворот лагеря. Держа в руках непривычную для него русскую винтовку с длинным тонким штыком, он поеживался от холода, который беспрепятственно пробирался под выношенную, еще с фронта, шинель, мало годную для сибирских морозов. Гомбаш поглядывал на заснеженный пустырь, на краю которого стоял лагерь, на еле приметную в темноте безлюдную дорогу, ведущую из города, и думал о том, как много событий вместил только что окончившийся день.

Эти события не были неожиданными. Еще задолго до сегодняшнего дня, ожидая вестей из далекого Петрограда, все надеялись: вот-вот свершится… Уже давно над входом в Совет, теперь уже не только солдатский, а Совет рабочих и солдатских депутатов, висел написанный на красном кумаче лозунг «Вся власть Советам!» — как бы вперекор лозунгу «Вся власть Учредительному собранию», растянутому над входом в бывшую городскую думу, где еще с весны обосновалась губернская власть — народное собрание. Уже давно это подчиненное Временному правительству «Собрание» стало, по существу, властью лишь наполовину — без согласия Совета оно не могло ничем распорядиться. За Советом стояла реальная сила — отряды Красной гвардии, созданные из рабочих железной дороги, спичечной фабрики, паровых мельниц и лесопилок. Губернские же власти имели в своем распоряжении только немногочисленную милицию. А гарнизон, огромный гарнизон Ломска, если говорить об основной, солдатской массе его, в большинстве держал сторону Совета. Однако было еще неизвестно, как долго продлится в городе и губернии двоевластие — все зависело от того, как развернутся события в Петрограде.

И вот сегодня…

Утром Гомбаш, на обязанности которого было получать для лагеря городскую большевистскую газету, отправился за свежими номерами, как обычно, в казарму караульной роты. Подходя к казарме, он увидел, что из нее валом валят взбудораженные солдаты, кричат друг другу:

— Выходи на митинг!

Митинги теперь были общими. Гомбаш поспешил оповестить своих.

На широком лагерном плацу собрались в тот утренний час сотни солдат. Русские слова звучали вперемешку с немецкими и венгерскими.

На стол взобрался разбитной солдат, после отправки Кедрачева избранный председателем ротного комитета. Взмахнув зажатой в руке газетой и этим движением как бы погасив гул голосов, он торжественно объявил:

— Товарищи! Со вчерашнего дня вся власть принадлежит Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов! Правительство теперь наше! Издан Декрет о мире! Так что никто на фронт больше не поедет!

— Ура! — крикнули из толпы. И множество голосов подхватило:

— Урра-аа!

Оратор снова, призывая к тишине, взмахнул газетой.

— Вот здесь пропечатано: рабочее и крестьянское правительство предлагает всем воюющим народам немедленно начать переговоры о справедливом мире! Для начала сразу же предлагается заключить перемирие! Так что поздравляю вас, товарищи!

— Братцы! — восторженно крикнул кто-то в солдатской толпе, перебивая оратора. — Дождались светлого дня!

— Вот оно что значит наша власть, не Учредилка!

И кто-то требовательно кричал:

— Читай дальше! Читай все!

Митинг, радостно-бурный, длился долго. В самый разгар его кто-то из русских солдат подтолкнул Гомбаша:

— Слышь! Ты от своих скажи!

— Давай, давай! — ободрили другие солдаты, к ним присоединились и свои:

— Гомбаш, выступите от нас!

— Скажите, что мы тоже рады!

Гомбаш торопливо искал глазами Ференца — тот только что был вблизи, почти рядом… Ференц лучше сумеет сказать. Его к тому же больше знают и свои и русские — он выступал часто. Но где же он? А Гомбаша настойчиво звали:

— На трибуну! Просим!

Подталкиваемый дружескими руками, Гомбаш оказался на трибуне, над разливом множества лиц, обращенных к нему.

— Тихо! — крикнул стоявший рядом председатель солдатского комитета, все еще сжимавший в руках газету. — Слово от пленных имеет товарищ Гомбаш! Знаете его?

— Знаем! Кедрачева дружок!

— Да, я друг Кедрачева… — несколько растерянно начал Гомбаш. — От него нет известие… письма с фронта. Долго нет. Но если он жив, он сейчас очень радость… радуется вместе с нами. Это наша и ваша радость… Я желаю все… всем, вам и нам, как можно скоро возвращение к родным. А если кто-то вздумает нам препятствие… помешать в этом, то будем действовать вместе, одна рука!..

Только сойдя с трибуны, Гомбаш понял, что его речь была не очень связной. Чувства слишком переполняли его. Но его поняли хорошо.

На митинге не только радовались, что есть наконец своя, трудовая власть. Тут же пошел разговор о том, что надо и солдатам вступать в Красную гвардию. Ведь если их всех распустят по домам, у Советской власти останутся только рабочие отряды, а не мало ли будет? Решили объявить добровольный набор. Приняли еще резолюцию — просить Совет, как единственную теперь власть, отпустить по домам, для начала, солдат старших возрастов. В конце митинга председатель ротного комитета предложил:

— Раз теперь, согласно декрету, мир всем народам — чего мы будем пленных стеречь? Теперь они свободные граждане! Пусть сами и караул держат.

Так и было решено — охрану лагеря предоставить самим военнопленным. Сразу же после митинга был сформирован из них красногвардейский отряд под командованием Ференца. Солдатский комитет караульной роты выделил для отряда несколько винтовок, патроны. О том, что отряд сформирован, сообщили городскому штабу Красной гвардии.

Ференц, после того как были получены винтовки, устроил смотр своему отряду. Гомбаш, как и все, стоял в строю, приладив на левый рукав шинели красную повязку — знак принадлежности к Красной гвардии. Их было немного — его соотечественников, пожелавших вступить в ряды Красной гвардии, всего человек тридцать. Остальные толпились поодаль, наблюдая за этим крохотным смотром. И многие недоумевали, зачем это таким, как Гомбаш и Ференц, понадобилось вмешиваться в русские дела. Не спокойнее ли просто дождаться, когда установят мир и можно будет отправиться домой. А офицеры стояли в стороне тесной кучкой и тихо переговаривались, показывая друг другу на Ференца, на рукаве которого тоже алела повязка красногвардейца, а на поясе висел в желтой кобуре наган.

После смотра Ференц сказал, что нужно выделить первую караульную смену для охраны вещевого и продовольственного складов и на пост у входных ворот. Этот пост уже давно потерял то значение, которое имел когда-то. Теперь отпали и последние ограничения, живущие в лагере отныне могли не только свободно выходить из него, но даже переселиться на частные квартиры. Однако пост у ворот было решено оставить, чтобы ограничить допуск посторонних, особенно в ночное время. Очередь Гомбаша стоять часовым там наступила, когда уже стемнело.

С того времени как он заступил на пост, через калитку прошли многие. Последними вернулись несколько солдат и унтеров, еще засветло ушедших в местный костел на вечернюю мессу. И Янош снова остался наедине со своими мыслями. Сейчас ему думалось о том, что, может быть, совсем недолгий срок остается до возвращения на родину. Еще сравнительно недавно, мечтая вернуться домой, он был далек от мысли, что здесь, на чужой земле, ему будет жаль с чем-нибудь расставаться. Разве можно жалеть о постылом бараке, о злющих морозах… Но сейчас Янош чувствовал, что не так-то просто будет ему распрощаться с Ломском. А главное, самое главное — как он расстанется с Ольгой? Еще ничто, казалось бы, не соединяет их, кроме дел и поручений ее квартиранта Корабельникова. Но ощутимая, хотя и еле осязаемая, нить уже протянулась между ними. И так не просто будет оборвать эту нить, когда придется уезжать. Странно. Как все странно… Всегда думал, что покинет этот город с радостью. А теперь к радости примешивается грусть. Здесь встретил Ольгу. Узнал здесь хороших людей. Корабельников, Ефим… Где сейчас Ефим, что с ним? Как хотелось бы верить, что он жив.

Громкий разговор отвлек Гомбаша от его мыслей. Возвращаются в лагерь несколько офицеров. Наверное, гульнули.

— Нет, господа! — различил он наставнический голос Варшаньи. — Я не могу полностью разделить ваши восторги. Да, возвращение в отечество — отрадно. Но вы подумали, какой дурной и весьма заразительный русский пример привезут туда в своих головах наши солдаты? Давайте рассудим трезво…

«Да, уж ты-то не пил! — усмехнулся Гомбаш. — Наверное, когда другие офицеры где-нибудь в тепленьком местечке дули русский самогон, поскольку казенной водки давно нет, ты выслушал мессу до конца и уже где-то по дороге встретился с этими забулдыгами…»

Что ответили Варшаньи его попутчики, Гомбаш не разобрал, — они заговорили все сразу, по-пьяному перебивая друг друга. Вот уже все они подошли к воротам.

— Ха! — удивленно воскликнул один из офицеров, останавливаясь перед Гомбашем. — Теперь нас будет сторожить венгр?

— Проходите! — шевельнул Гомбаш винтовкой. — Проходите в лагерь!

— Ты еще будешь нами командовать, ублюдок! — пьяно взревел офицер. — Помнишь, какую выволочку мы тебе дали? Забыл? Смотри, заслужишь еще!

— Да брось ты его, пошли! — попробовали утихомирить разбушевавшегося пьяницу его приятели. Но он, отмахиваясь от них, все напирал на Гомбаша:

— Нет, как ты смеешь мной командовать? Да я тебя! — и полез прямо на него, размахивая кулаками.

Гомбаш отскочил и, вскинув винтовку на изготовку, щелкнул затвором, досылая патрон. Руки его дрожали. О, как ненавидел он и этого офицера, и всех, кто был с ним. Казалось, копившаяся долгое время ненависть вся выпирала из него сейчас — еще секунда, другая, она выплеснется наружу, и он нажмет курок…

— Не тронь его, он же выстрелит! — опасливо выкрикнул кто-то из офицеров. Оголтело рвущегося подхватили под руки, спешно провели в калитку. За ним поспешили остальные.

Варшаньи, шедший последним, остановился, заговорил вкрадчиво-спокойным голосом:

— Вы, Гомбаш, перейдя на службу врагу, совершаете не только преступление, наказуемое законами империи. Вы совершаете и великий грех перед господом, ибо нарушили присягу, данную вами, на святом евангелии. Советую вам, пока не поздно, отринуть оружие врага и раскаяться. Ведь свидетелей вашего правонарушения, как вы сами только что убедились, так много, что по возвращении на родину у вас могут быть очень большие неприятности. Желая вам добра, еще раз советую: бросьте сейчас же это! — и рука Варшаньи, медленно и величаво, как поднятая для благословения, потянулась к винтовке Гомбаша.

— Отойдите! — едва сдерживая себя, крикнул Гомбаш. — Я на посту! — Он шевельнул винтовкой, видя, что Варшаньи все еще медлит. И тот, что-то бормотнув, откачнулся, шмыгнул в калитку.

Гомбаш отер пот со лба. И только сейчас почувствовал, как на его разгоряченное лицо уже давно медленно опускаются, щекоча щеки, крупные лохматые снежинки.

Зима, третья сибирская зима Гомбаша и его товарищей по плену все заметнее вступала в свои права. Все чаще закручивала крутая, бьющая снегом вьюга. Росли в лагере и вокруг него высоченные сугробы, между которыми, словно траншеи, тянулись прочищенные тропки. По ночам гулко постреливали от мороза бревна барачных стен. Гомбаш и его товарищи изрядно мерзли в своих потрепанных шинелях и суконных кепи. Правда, кое-кому удалось разжиться меховыми шапками и папахами, и эти счастливцы, не заботясь более о соблюдении формы, носили их. С помощью Совета в гарнизонных складах удалось добыть некоторое количество солдатских ватников — их надевали под шинели. В лагере людей заметно поубавилось — ища жизни более сытной, чем мог обеспечить с каждым днем скудеющий лагерный паек, многие устраивались кто на какую мог работу в городе и поблизости и уже не жили в бараках. Но те, кто вступил в красногвардейский отряд интернационалистов, остались в лагере. Они переселились в казарму караульной роты, которая к тому времени опустела — старых солдат, как и во всем гарнизоне, отпустили по домам, а молодых перевели в другие части. Пленные офицеры почти все расквартировались в городе и приходили в лагерь только за сухим пайком, а также за денежным довольствием, которое им выплачивалось регулярно, хотя и в почти не имеющих ценности керенках — новая, Советская власть пока еще своих денег не выпустила.

Во многом по-новому складывалась теперь жизнь в лагере. В красногвардейском отряде интернационалистов регулярно велись военные занятия. Изучали русскую винтовку, учились стрелять из нее, метали учебные деревянные гранаты, на пустыре возле лагеря ходили в «атаки», упражнялись в штыковом бою на чучелах, сплетенных из упругих березовых прутьев. Кое-кто ворчал, считая, что революционным бойцам муштра ни к чему, тем более что и так досталось ее на военной службе, да и фронтового опыта не занимать. Однако Ференц настоял на своем, ссылаясь на приказ Совета — заниматься военной подготовкой всем красногвардейцам.

Гомбаш, назначенный командиром отделения, старательно выполнял свои обязанности. На военную подготовку каждый день отводилось три часа, под вечер. С утра же красногвардейцы, те, которым посчастливилось раздобыть работу в городе, уходили туда, другие трудились в лагерных мастерских: делали столы и табуретки, чайники, кружки, бачки и тазы, а в гончарной мастерской умельцы, каких было много среди обитателей лагеря, наладили производство мисок, кувшинов и даже статуэток, пользовавшихся в городе большим спросом. Все это предприятие, созданное с поощрения Совета, называлось вначале мастерскими военнопленных, но, поскольку бывшие пленные пользуются всеми гражданскими правами, мастерские были переименованы в Трудовой кооператив «Свободный труд». Кооператив поставлял свою продукцию по нарядам Совета для госпиталей, для детских домов, которых с установлением Советской власти было создано много, а также сдавал для продажи в магазин ломского кооперативного общества, созданного недавно и испытывавшего великую нужду в товарах. Совет помогал сырьем, кооперативное общество, сбывая в селах товары, изготовленные «Свободным трудом», и получая взамен хлеб, крупу и мясо, в порядке оплаты за продукцию уделяло кое-что «Трудовому кооперативу», и это несколько помогало улучшить совсем уже оскудевший рацион. Некоторое время и Гомбаш трудился в гончарной мастерской. Он не был специалистом, поэтому выполнял самую простую работу: таскал и месил глину, орудовал пресс-формами. Но с того времени, когда, после установления полной власти Совета, был отменен запрет на издание газеты военнопленных и газета начала выходить вновь, Янош стал работать в редакции, которая помещалась здесь же в лагере. Редактором, которого выбрали на собрании ячейки интернационалистов и утвердил губком, был Ференц. Он давал Гомбашу указания, каким по содержанию должен быть очередной номер газеты, и читал материалы перед сдачей в типографию. Всю же основную работу — от добывания бумаги и сбора корреспонденций до рассылки готового тиража — делал Гомбаш. Это отнимало у него много времени. Но он был очень доволен работой в газете — ведь он мечтал об этом с гимназических времен.

За недели, что прошли после первых известий из Петрограда о переходе власти в руки Советов, в Ломске произошло много перемен. Решением Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором к тому времени главной силой стали большевики, был создан первый орган Советской власти в городе и губернии — временный революционный комитет. Связь с Петроградом, с новой государственной властью, была еще непрочной: поезда шли долго, и трудно было надеяться на какие-то письменные указания, а телеграф работал нерегулярно — похоже было, что где-то на линии действуют саботажники.

Сразу же после известия о взятии власти в Петрограде большевиками, поступили сообщения из ближних Ломску городов Омска и Красноярска, что там сторонники Временного правительства готовятся поднять юнкеров и казаков, с тем чтобы не допустить установления Советской власти. Советы этих городов по телеграфу запросили помощи у ломского Совета, зная, что в его руках такая сила, как гарнизон, значительно больший, чем в этих городах. Ломский Совет, немедленно откликнувшись, послал по железной дороге отряды красногвардейцев и солдат, артиллерийские батареи. Увидев, как изменилось соотношение сил, противники Советской власти в Омске и Красноярске воздержались от вооруженного выступления. Тотчас же после того как Советы этих городов сформировали свои достаточно сильные красногвардейские отряды, ломские красногвардейцы вернулись обратно. То, что произошло в соседних городах, весьма настораживало ломский Совет: в городе, даже после того как значительно уменьшился гарнизон, осталось несколько тысяч офицеров, большинство которых — явно не сторонники Советской власти. В противовес Совету рабочих и солдатских депутатов они создали совет офицерских депутатов, в котором главенствуют явные контрреволюционеры. Продолжает выходить газета «Сибирская жизнь», распространяющая всякие небылицы о событиях в Петрограде — вплоть до того, что там якобы восстановлена власть Временного правительства. Еще держатся на своих местах во всех губернских учреждениях ставленники этого, мертвого уже, правительства, полностью игнорируя тот факт, что Совет уже единовластен. Меньшевики и эсеры, крайне недовольные тем, что в Совете верх взяли большевики, настойчиво требуют расширения своей доли участия в нем, по-прежнему носятся с идеей «однородной социалистической власти», хотя совершенно ясно, что в борьбе за такую власть их союзниками становятся те, кто представляет интересы больших и малых обшиваловых. Кадеты вкупе с эсерами и меньшевиками ведут бурную деятельность по созданию сибирской думы, чтобы противопоставить ее Советам. Резиденцией думы они избрали Ломск — не только как губернский и единственный в Сибири университетский город, но и как средоточие сил автономистов, ратующих за отделение Сибири от Советской России. Совету уже известно, что в среде офицерства зреет заговор…

Нужны неотложные, решительные меры. Не медля более, ломский Совет назначил своих комиссаров в местное отделение Государственного банка, в Управление железной дороги, в казначейство, в губернскую почтово-телеграфную контору и во все важнейшие учреждения, заменив этими комиссарами управляющих Временного правительства. Несмотря на вопли эсеров, меньшевиков и кадетов, что большевики душат свободу печати, Совет закрыл «Сибирскую жизнь», до последнего номера яростно выступавшую против Советской власти, а в большевистской газете «Красное знамя» обнародовал обращение, в котором объявил о полном переходе власти в городе и губернии в руки Советов. Это вызвало бурные протесты эсеров и меньшевиков, еще державших в своих руках городскую думу, земство, имевших своих людей во многих других учреждениях. Они подбивают служащих на саботаж, призывают в знак протеста против «узурпаторов» — большевиков не выполнять распоряжений Совета, не подчиняться его комиссарам. Но от вооруженного выступления ломские враги Советов пока что воздерживаются. На стороне Совета почти весь, пусть теперь уже и не такой большой, как раньше, гарнизон. Несколько сот бойцов насчитывают красногвардейские отряды. Власть в свои руки Совет в Ломске взял без единого выстрела. Но удастся ли удержать ее и впредь, не применяя оружия?

Ранним утром, когда за окнами, где свистел вьюжный ветер, было еще темно, отряд интернационалистов подняли по тревоге. Не прошло и нескольких минут, как все красногвардейцы стояли в строю в проходе между нарами, в шинелях и с винтовками. Теперь в отряде было значительно больше бойцов — около сотни. В эту сотню входили все до единого члены партии.

— Товарищи! — объявил Ференц. — Только что по телефону получен приказ Совета — в полной боевой готовности нашему отряду прибыть в Дом свободы. Задачу объяснят там. Будьте готовы выполнить свой долг солдат мировой революции!

…И вот они идут навстречу вьюге, через заснеженное поле, кажущееся бесконечным в предрассветной полутьме. Идут, сжимая ремни винтовок, заброшенных за правое плечо, идут тесным строем напрямик, не разбирая дороги, которую за ночь порядком замело. Мельтешит под ногами поземка, хлестко бьет снегом, словно хочет остановить, своротить с пути, словно шипит недобро: куда идете вы, что надо вам здесь, на чужбине, зачем покинули теплую казарму, что вам за дело до того, что творится здесь?

Но они идут. Идут сквозь ветер и снег, движимые долгом нового, крепчайшего братства людей, породненных одной, самой светлой мечтой. И пусть хлещет вьюга в лицо. Пусть впереди, в снежной тьме, которая только-только начинает редеть перед грядущим днем, видны лишь редкие, еле приметные огоньки, и непросто взять верное направление через необозримое пространство, лежащее впереди, — они идут, неся свое оружие. Не то постылое оружие, которое в свое время их принудили взять и от которого они с облегчением избавились. Они идут с оружием, по велению сердца принятым из рук революции.

Большой зал с колоннами и лепными потолками, где когда-то блистала на балах губернская знать и где теперь стояли ряды деревянных скамеек и дощатая трибуна, а на стенах висели кумачовые полотнища с лозунгами, был уже полон. Срочно вызванные Советом, пришли сюда отряды красногвардейцев со всего города — железнодорожники, мукомолы, лесопильщики, спичечники, солдаты… Сдвинув к стенам скамейки, красногвардейцы сидели и лежали на полу, держа в обнимку винтовки, некоторые дремали за столом президиума, навалившись на него, кое-кто, переговариваясь, стоял у дверей и меж колонн. Дым махорки плыл над головами, медленно восходя к потолку, украшенному огромной люстрой с хрустальными подвесками, и заволакивая ее голубоватым туманом.

Ференц, приведя свой отряд, сразу же поднялся на второй этаж, в штаб.

Янош стоял неподалеку от дверей, опершись о колонну, и покуривал самокрутку с махоркой. Он уже давно привык к этому свирепому русскому табаку. Достать покурить что-нибудь другое было чрезвычайно трудно, последний раз настоящие папиросы он и не помнил когда курил.

Вдруг сзади кто-то тронул его за рукав. Он обернулся. Перед ним стоял Сергей Прозоров — в черной овчинной папахе, подпоясанный солдатским ремнем, с винтовкой.

— Здравствуйте, товарищ Гомбаш! — приветливо поздоровался Прозоров.

— Здравствуйте! Вам не известно, почему этот… эта тревога?

— Все командиры вызваны в штаб. Вернутся — скажут.

— А вы… разве не командир в милиции?

Гомбашу показалось, что Прозоров смутился. Помолчал, потом сказал как бы нехотя:

— Я уходил из милиции… И только вчера вернулся. Но командиром вместо меня уже другой. Так что здесь я как рядовой. Закурить у вас найдется?

Наскребя махорки в кармане шинели, Гомбаш протянул горсть Прозорову, дал ему клочок газеты. Тот свернул самокрутку и жадно затянулся. «Что-то у него случилось, — подумал Гомбаш. — Чем он так огорчен?»

Если бы Гомбаш знал, какие бури прошли в душе Сергея Прозорова в последнее время! Отец уже давно, еще с февраля, твердил ему: «Твое дело — учиться, а не заниматься политикой и тем более не быть при новой власти чем-то вроде околоточного. Ты совсем запустил университетский курс! Революция совершена, и дальше она может обойтись без таких энтузиастов, как ты. Ты просто смешон с этим полицейским револьвером на поясе и красным бантом на груди, разве что самые наивные барышни могут восхититься тобой в этом качестве!» Но Сергей продолжал нести свою службу в милиции и почти не посещал лекций на юридическом факультете. Он считал, что так исполняет свой долг перед революцией. Пусть его жертвой будет хотя бы пропуск занятий! Но вот пришла весть об октябрьском перевороте. В доме Прозоровых она была встречена бурно. Брат Геннадий, тяжело переживавший поражения на фронте, куда он все еще не мог вернуться из-за незажившей руки, считал, что в этих поражениях повинен не только болтун Керенский, взявший себе ношу не по плечу — обязанности главковерха, — но и большевики, слушая которых, солдаты не хотят воевать. Геннадий кричал, что Россия погибла, что теперь ее вместе с большевиками и с их диктатурой проглотят немцы и что необходима сильная власть, которая без всякой игры в демократию и без раздоров между партиями объединит силы всех сословий на то, чтобы отбиться от внешнего врага, а потом уже, в мирных условиях, создаст возможность для необходимых, разумных общественных преобразований. Геннадий обвинял брата в том, что он сотрудничает с большевиками. Отец возмущался, что большевики оттолкнули от власти все другие партии, обвинял большевиков в непонимании того, что социальному возрождению должно предшествовать возрождение экономическое, которое, как он утверждал, немыслимо без деловых людей с их опытом и связями, и говорил, что настало время ставить самым решительным образом вопрос об автономии Сибири, дабы с нее, с края богатейших возможностей, начать экономическое возрождение России. Первый шаг к этому, утверждал отец, — создание сибирской думы, которая и должна стать органом государственной власти от Урала до Тихого океана, а если большевики станут этому препятствовать, то с ними надо будет бороться всеми политическими средствами. Поведением Сергея отец не переставал возмущаться. «Как можешь ты, юноша из интеллигентной семьи, продолжать сотрудничать с большевиками, поправшими еще неокрепшую российскую демократию!»

Сергею не представлялись справедливыми идеи брата о «сильной власти», поставленной над народом неизвестно кем, и помыслы отца о сибирской «самостоятельности». Но несмотря на то что с ним уже не однажды разговаривал об этом Корабельников, которого он глубоко уважал, Сергей все еще не мог до конца понять, почему большевики так непримиримы по отношению к своим недавним соратникам по революции — эсерам и меньшевикам.

Когда ломский Совет объявил, что берет власть безраздельно в свои руки, несколько товарищей Прозорова по милиции, тоже студенты, демонстративно оставили службу. Они предложили Сергею последовать их примеру, но он не сделал этого. Через несколько дней специальная комиссия Совета стала пересматривать состав милиции, и было предложено освободить от службы по соображениям политического порядка двух подчиненных Сергея. Сергей вступился за них, заявив: «Да, они не сторонники новой власти, но они вполне порядочные люди». Председатель комиссии возразил: «Понятие „порядочный“ — не политическое, Советской власти важно, предан ли ей тот, кто у нее на службе». Прозоров вспылил: «В таком случае убирайте и меня!» «Лично вам мы доверяем», — ответил председатель. «Но если не доверяете тем, кому доверяю я, — я уйду!» — выпалил Сергей. Председатель не сдержался: «Как вам будет угодно!» Сергей ушел, сдав казенный наган и удостоверение.

Дома обрадовались его решению. «Ходи на лекции и выбрось всю политику из головы», — сказал отец. А Геннадий похвалил: «Ценю за мужественный поступок. Теперь, надеюсь, поймешь, с кем тебе по пути».

В словах брата Сергей уловил намек. К Геннадию часто захаживали его приятели — прапорщики, подпоручики и поручики, по разным причинам оказавшиеся в Ломске, а не на фронте. Закрывшись в комнате брата, часами вели там какие-то разговоры, а если входил Сергей, то, как он замечал, начинали говорить совсем о другом. У брата с приятелями была какая-то своя тайна. Не намеревался ли Геннадий приобщить к ней Сергея? Геннадий не спешил с этим. Все же Сергей заметил, что приятели брата смотрят на него уже не так настороженно, как прежде. Но это его не радовало.

Сергей и не предполагал, что, уйдя из милиции, он почувствует себя так одиноко. Пробовал полностью уйти в учение, начал исправно посещать лекции, часами сидел над книгами дома или в университетской библиотеке. Однако науки не шли в голову. Он все время мучительно думал, правильно ли поступил? Хотелось совета, хотелось почувствовать направляющую руку… Но он и не помышлял, что это будет рука отца или брата. Слишком по-разному смотрели они на одно и то же. Очень хотелось ему поговорить с Корабельниковым. Но его удерживал стыд: ведь в глазах Корабельникова, Сергей достаточно понимал это, он выглядел, наверное, истеричной барышней, а то и дезертиром. И в глазах Ольги…

И все-таки, собравшись с духом, он решил пойти к Корабельникову. Не в Совет, где после ухода из милиции ему не хотелось показываться, а к Корабельникову домой.

Дома Валентина Николаевича он не застал, там были только Ксения Андреевна и Ольга.

— Я слышала, вы разошлись с нашими? — спросила Ксения Андреевна. — Это правда?

Он смутился, пробормотал что-то насчет того, что запустил занятия в университете.

— Ну да, занятия… — с усмешкой в голосе сказала Ольга.

Он вспыхнул, торопливо попрощался, кляня себя, что пришел сюда. Ольга, накинув шубейку, вышла следом, догнала, остановила:

— Не обижайтесь на меня, Сереженька! Валентин Николаич уже знает, что с вами приключилось, мы про вас поминали. Непременно поговорите с ним! Не отпущу вас!

В это время в калитку вошел Корабельников.

— Да вразумите вы его, Валентин Николаич! — прямо-таки толкнула она Сергея навстречу Корабельникову. — Он же ходит как чумной!

Корабельников увел его к себе, и они долго разговаривали наедине. На прощание Корабельников сказал:

— Вы не сможете долго находиться между двумя сторонами. К какой-нибудь да притянет. Но вы — не песчинка металла, которая подчиняется только силе магнита. Вы можете выбирать. Ведь вы чувствуете, на чьей стороне правда. Так выбирайте же…

Сергей выбрал. Корабельников, как и обещал, помог ему вернуться в милицию.

Дома у Прозорова произошли бурные объяснения с отцом и братом. Геннадий сказал:

— Ты опять идешь служить большевикам. Боюсь, будет поздно, когда ты поймешь, какую ошибку совершаешь.

— А ты считаешь, что ты во всем прав? — спросил Сергей.

— Да!

— Будущее покажет, кто из нас прав!

Обо всем этом, конечно, не знал ничего, да и не мог знать Гомбаш, смотревший, как нервно курит Сергей свою самокрутку. А если бы и знал — чем мог он помочь смятенной душе Сергея? Накануне вечером в доме Прозоровых, за вечерним чаем, как обычно, собралась вся семья. Зашел разговор о том, что на следующий день в городском театре открывается съезд автономистов, на который со всей Сибири уже съехались в Ломск делегаты. Отец, один из устроителей съезда, высказал опасение, не станут ли большевики чинить препятствия: ведь съезд будет выбирать сибирскую думу, орган власти, долженствующий заменить Советы.

— Очень даже может быть, — сказал Геннадий. — Учредительное собрание не постеснялись разогнать, а что с вашей думой церемониться? Может, наш прекраснодушный Сережа и будет отца родного с трибуны стаскивать. Он же верой и правдой большевикам служить подрядился…

— Ну, знаешь! — вспылил Сергей.

— А что? — спокойным тоном ответствовал брат. — Прикажут — будешь стараться.

— Да что вы, дети! — пыталась внести успокоение мать. — Зачем ссориться? Вы же братья…

— Да, мама, — ответил Геннадий. — Но вообще я никогда не испытывал и не испытываю любви к полиции, даже если она теперь не с погонами, а с красными повязками на рукаве!

— Да как ты можешь называть нас полицией!..

Сергей выскочил из-за стола. Не слушая, что ему говорили отец и мать, пытаясь успокоить, стал одеваться.

— Куда ты? — спросила мать.

— На ночное дежурство…

Всю ночь, придя к себе в милицию, он не спал, ворочаясь на деревянном диванчике в комнате дежурного. Слова брата не только оскорбили, но и глубоко встревожили его. Он догадывался, что сегодняшняя ранняя утренняя тревога как-то связана с открытием съезда автономистов. Об этом съезде уже давно говорят в городе и пишут в местных газетах. Ходят слухи, что произойдут неожиданные события. Да и не только слухи… Позавчера в милицию был доставлен вдрызг пьяный офицер. Свирепо ругаясь, он орал, расталкивая милиционеров: «Не признаю… какая вы власть свинячья, скоро всех вас разгонят к чертовой матери… Мы сами вас поарестуем!» А еще раньше ночью милицейским патрулем на одной из окраинных улиц, на Прорезной, были остановлены показавшиеся подозрительными люди, везшие что-то на двух тяжело груженных санях. Задержать их не удалось — они бежали, бросив сани. А в санях, спрятанные под сеном, оказались ящики с новехонькими винтовками, вывезенными неизвестно как с гарнизонного склада.

За дверью послышались голоса, она распахнулась, и в зал стали входить, внося в него морозную свежесть, вновь пришедшие красногвардейцы — замелькали запорошенные снегом шапки, полушубки, заиндевелые винтовки, красные нарукавные повязки, покрытые изморозью усы и бороды.

— Здравствуйте, миленькие! — раздался звонкий, такой знакомый девичий голос. Возле Гомбаша и Прозорова остановилась только что вошедшая Ольга — в теплой шали, туго окутавшей голову, в короткой, темного сукна шубейке, которую наискосок пересекала широкая перевязь холщовой сумки с красным крестом.

— А я со своими! Мы со «спички» пока дошли… Буран какой, ужасти!

Ольга говорила что-то еще, а Янош, кажется, далее и вникнуть в смысл ее слов не мог — залюбовался ею, до того она сейчас была хороша: румяная с мороза, оживленная, на черной пряди, выбившейся из-под платка, словно маленькие стеклянные бусинки, блестели капельки на месте только что растаявших снежинок, а на шали, на воротнике радужно переливался, искрясь в свете ламп, еще сохранившийся снег. «Фея русской зимы, — с подступившим к горлу волнением подумал Янош. — Фея моего сердца…»

Он не замечал, что и Сергей Прозоров смотрит на Ольгу тоже восхищенными глазами. А она, видно почувствовав это, вдруг смолкла на полуслове, смущенно улыбнулась, опустила взгляд — но всего лишь на какие-то секунды. Тотчас же овладела собой и, как ни в чем не бывало, заговорила вновь:

— А зачем нас сюда вызвали? Воевать пойдем? С кем?

— Если воевать — так мы вас, Олечка, в обиду не дадим! — улыбнулся ей Прозоров.

— Вы имеете два рыцаря! — в тон ему сказал Янош.

— Я и сама себя в обиду не дам! Из винтовки умею стрелять, из нагана — тоже. Мне Валентин Николаич показывал. Вот бы мне сейчас наган!

— Сестрам милосердия не полагается оружия, Олечка.

— Что ж делать! Тогда уж, коль хотите, охраняйте меня.

— С удовольствием! — просиял Гомбаш. — Только очен печально, что мы все на три разные отряда, а не в один.

— А я вас обоих заберу в свой отряд!

Так стояли они у дверей, перебрасываясь шутками.

А наверху, на втором этаже, в прокуренной комнате штаба Красной гвардии, где собралось большевистское руководство города и командиры отрядов, шло совещание. Председательствовал Рыбин. Совещание шло к концу.

— Все сходятся на одном, — подытожил Рыбин. — Съезд автономистов и затем создание ими сибирской думы — это прямая попытка отменить Советскую власть не только в Ломске, а и по всей Сибири.

— Черта с два кто ее теперь отменит! — выкрикнули с места.

— Прошляпим, так и отменят, — строго посмотрел Рыбин на крикнувшего. — Так вот, товарищи. Что будем делать? Есть предложение — разогнать съезд автономистов, как явно контрреволюционный. Это предлагают многие. Я тоже за такое предложение.

— И я! — бросил Корабельников.

— Но есть и другое мнение, — продолжил Рыбин. — Съезд не разгонять, не спешить с применением силы, поскольку нас, большевиков, на разных перекрестках и в разных газетах и без того честят как насильников.

— Так надо закрыть такие газеты! Почему вы не хотите этого?

— Я не хочу? — улыбнулся Рыбин. — Я, между прочим, товарищи, за диктатуру пролетариата. Это, наверное, всем известно. Будь моя воля — я закрыл бы эти газеты давно…

— Позвольте, товарищ Рыбин! — раздался взволнованный голос. — Вашей решимости нельзя не воздать должного. Но надо ли искусственно обострять обстановку, которая и без того остра? Пока наши политические противники действуют в нормах демократических свобод, провозглашенных в Октябре, нам нет необходимости применять силу…

— Подкапываться под Советскую власть — это, считаете, в пределах демократических свобод?

— Нет, но пусть все видят, что наша власть не боится крикунов и критиканов. И зачем нам наживать лишних врагов?

— Верно! И без того их хватает!

— Смотрите, не проморгайте тех, что есть!

— Не надо паники!

— Ну стоит ли нам продолжать спор? — успокаивающе повел рукою Рыбин. — Высказались уже, пора завершать. А насчет паники… Не паника, а предосторожность. То, что мы вызвали сюда по тревоге красногвардейские отряды, — правильно. Ведь есть сведения, что в городе готовится офицерский заговор, контрреволюция вооружается. Вспомните хотя бы историю с таинственным обозом на Прорезной. Кто эти винтовки выдал с гарнизонного склада? Правильно, что мы сегодня начеку. Правильно, что на телеграфе, на электростанции, в типографии, на фабриках, на железной дороге и во всех других важных местах нами выставлена надежная красногвардейская охрана. Есть опасность — господа автономисты на съезде провозгласят себя сибирской властью, и тотчас же для осуществления этой власти из подполья выйдет вооруженное офицерье…

— И все-таки, — снова возразили Рыбину, — разгонять силой съезд не следует. Пусть автономисты выскажутся, покажут народу свое контрреволюционное нутро, сами себя разоблачат. Вот если они от слов попытаются перейти к делу — тогда и будем действовать решительно.

— Сейчас надо действовать!

— Разогнать съезд!

Спор разгорелся с новой силой.

Но вот Рыбин встал.

— Товарищи, товарищи! Не довольно ли все-таки дебатов? Давайте голосовать! Кто за то, чтобы разогнать съезд? Кто за то, чтобы не разгонять?

Он тщательно, дважды, пересчитал поднятые руки, сказал с явным огорчением:

— Большинством, правда всего в два голоса, проходит решение дать съезду позаседать. Боюсь, что мы крепко ошиблись. Ну что ж… Подчинимся большинству. Но сохраним бдительность.

Только поздно вечером опустел Дом свободы и красногвардейские отряды вернулись на свои места. Такое распоряжение они получили после того, как в городском театре закончился съезд автономистов. Закончился он не совсем так, как предполагали его устроители, хотя почти до самой последней минуты все шло по заранее намеченному порядку. После окончания прений взял слово председательствующий — седобородый старец, уже довольно дряхлый, водимый под руки, профессор права со всероссийским и даже с европейским именем, некогда бывший защитником на одном из процессов народовольцев и позже снискавший широкую известность либеральными взглядами, за что при старом режиме даже пострадал — его на некоторое время отстранили от кафедры. В последнее время он приобрел еще большую известность критикой всех правительств — и царского, и Временного, и Советского — и считал, что ему очень к лицу венок независимого прогрессиста. Сей знаменитый старец, шамкая и запинаясь, огласил проект резолюции съезда, в которой предлагалось объявить сибирскую думу единственной властью на всем пространстве от Урала до Тихого океана и создать комитет для ее составления «из наиболее авторитетных лиц, представляющих сибирскую науку и промышленность». Закончив чтение проекта резолюции, председательствующий спросил:

— Кто, господа, имеет какие-либо мнения по оглашенному мною проекту?

И тут от дверей раздалось громкое и властное:

— Я!

По залу прошел шумок. Председательствующий глядел растерянно. В президиуме задвигались, зашептались: по проходу между креслами к установленной на сцене трибуне быстро шел человек в черном овчинном полушубке, из-под распахнутых отворотов которого в свете театральных люстр поблескивала кожаная куртка. В руке идущий держал мохнатую, черную же, папаху. Весь в черном, стремительно шагающий по красной ковровой дорожке между рядами кресел, из которых на него смотрели с изумлением и страхом респектабельные господа в сюртуках, визитках и форменных тужурках уже упраздненных революцией ведомств, он был, как человек из другого мира, внезапно вторгшийся в их рафинированную среду.

Сидящие в зале и в президиуме не успели опомниться, как человек в черном — это был Рыбин — быстрым шагом поднялся по ступенькам на сцену.

— Но позвольте… — повернулся к нему с трибуны председатель, растерянно вздымая руки. Они у него тряслись так, что это было заметно даже из самых дальних рядов. — Позвольте! — повторил председатель. — Вы не являетесь делегатом данного съезда, и вам не было предоставлено слово…

— Так я его беру! — отрезал Рыбин, повернулся к залу и заговорил громко, заглушая поднявшийся ропот.

— От имени Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов заявляю: власть Советов — единственная законная, установленная народом власть на всей территории Российской Советской Республика!

— Вы же сами декларировали право на самоопределение! — крикнули из зала.

— Право для народов! — тотчас же ответил Рыбин. — Но мы, сибиряки, — русские, и от своего народа не отделимся! Сибирь — неотъемлемая часть Советской России!

Из зала еще закричали что-то. Но голос Рыбина перекрыл все.

— Заявляю: вы можете принимать любые резолюции, но всякая попытка посягнуть на власть Советов будет пресечена самым решительным образом, если вы от слов перейдете к делу, граждане! Вы можете здесь заседать под своим флагом, — Рыбин показал на протянутое по заднику сцены бело-зеленое полотнище, обозначающее «снега и леса Сибири». — Но единственный государственный флаг есть и будет — красный флаг! — с этими словами Рыбин, бросив взгляд на все еще стоящего с недоуменно протянутыми руками председателя, шагнул со сцены.

Он шел по проходу в гробовой тишине, не глядя на поворачивающиеся к нему остолбенелые лица, сытые лица с холеными бородами и усами, дошел до боковой двери и скрылся за ней. И только после этого зал взорвался визгом и криком:

— Наглец!

— Большевик!

— Душитель демократии!

— Мы должны протестовать, господа!

— Вопреки узурпаторам — принять резолюцию о создании думы!

Резолюция была принята. Но принимавшие ее понимали, как мало надежд на то, что ее удастся осуществить. Всем было ясно, сколь недвусмысленно предупреждение Рыбина.

Не надевая шинели, Янош выбежал на крыльцо — его позвали. Каким-то особым чувством угадал: она.

Да, Ольга. Улыбающаяся, румяная от легкого морозца, закутанная в теплую шаль, она стояла у крыльца, приложив к груди руки в пестрых варежках. Янош торопливо сжал их, прикоснулся губами, ощутив упругую шершавость варежек и чуть уловимое живое тепло рук Ольги. Испуганно и смущенно она отдернула руки, вспыхнула:

— Да что ты! Увидят еще!

— Ну и пусть! — улыбнулся он.

Но Ольга сказала строго:

— Что ты… — Ее лицо мгновенно утратило улыбчивость, которой светилось только что.

— Я тебя не видел сто лет! — воскликнул Янош, глядя в ее глаза, которые только одни продолжали сейчас улыбаться — уж с глазами-то Ольга, как видно, справиться не могла.

— Пойдем, — взял он ее за руку, — погреешься у нас.

— Да что ты, как можно! Ваня, я лучше здесь подожду.

— Куда-нибудь торопишься?

— Нет. Но я не хочу заходить. Ваши смотрят на меня, как на твою невесту…

— А разве это не так, Олек?

— Да ну тебя… — она шутливо легонько хлопнула его варежкой по губам. — Еще при ком-нибудь скажешь.

— И скажу. С гордостью. На весь мир закричу.

— Только попробуй! — Ольга — глаза ее смеялись — нарочито сердито погрозила ему варежкой. — Сразу тогда откажусь.

— Это невозможно! — Янош с трагическим видом приложил руку к груди.

— Беги оденься. Проводишь меня маленько. Я ведь по пути зашла.

— Момент, я сейчас! — Он забежал в казарму, накинул шинель, схватил шапку и тотчас же выскочил на улицу, не обращая внимания на шутки товарищей, несшиеся ему вслед.

Ольга заботливо застегнула на нем верхнюю пуговицу шинели, и они пошли.

— Я на станцию ходила, в комитет к железнодорожникам, пакет носила. Наши фабричные хотят вместе с ними выборных по селам отправить, пока дорога еще зимняя — спички, железо, еще кой-что на хлеб менять. А то с ним совсем худо стало, на базаре не подступишься.

— Да, у нас пропитание тоже очень плохое теперь…

— Питание! — поправила Ольга. — Совсем ты уже хорошо по-нашему говорить научился. А все же сбиваешься иногда.

— Спасибо! Ты моя учительница, я твой благодарный ученик. Скоро буду говорить как настоящий русский.

— Ну, как ты тут? Уже дней пять не видались.

— Шесть, Олек. Я скучаю по тебе, очень…

— Очень? — переспросила Ольга и смущенно опустила взгляд.

— О да! — вздохнул Янош. — А у нас все ждут отправки на родину.

— И ты?

— И я… — В его словах прозвучала растерянность. Искоса взглянув на Ольгу, он увидел ее плотно сжатые, чуть вздрагивающие губы и понял: и ее волнует то, что вот уже четвертый день не дает ему покоя.

Четыре дня назад Ференц, которого срочно позвали в лагерную канцелярию к телефону, быстро вернулся оттуда в казарму и крикнул с порога:

— Поздравляю, друзья! Мир!

Все сбежались к нему, и он рассказал:

— Только что позвонили из Совета… По телеграфу получено известие: с Германией в Брест-Литовской крепости подписан мирный договор. Военные действия прекращаются! Давайте объявим всем! Пойдем в бараки!

В одном из бараков начался митинг — на него пришли все, кто еще оставался в лагере. Пришли и те немногие офицеры, которые не переселились на городские квартиры. Явился даже обер-лейтенант Варшаньи, который никогда не посещал никаких собраний и считал ниже своего достоинства слушать отступника и изменника Ференца.

В конце митинга, когда зазвучал «Интернационал», при первых же его звуках почти всех офицеров словно ветром сдуло. И вскоре под окнами барака, на дворе, послышалось громкое хоровое пение: офицеры, покинувшие митинг, затянули австро-венгерский королевский гимн. К офицерам присоединились несколько фельдфебелей и унтеров.

Тогда, продолжая петь «Интернационал» еще громче, участники митинга повалили наружу. Величавая мелодия «Интернационала», как могучая волна, захлестнула церемонно-тягучие звуки гимна. Было видно, как офицеры и их приспешники, стоя тесной кучкой на утоптанном снегу, широко раскрывают рты, стараясь петь как можно громче, но гимна уже не было слышно: получалось, как в кинематографе, где на экране говорят и поют беззвучно. Офицеры стоически допели гимн, хотя, наверное, сами не слышали своего пения, и разошлись, бросая злобные взгляды на толпу солдат, все громче и воодушевленнее поющих «Интернационал».

Тот день, когда пришла весть о долгожданном мире, был наверное, самым необычным, самым волнующим за годы плена для всех в лагере. Все радовались предстоящему возвращению на родину. Но радовались по-разному. Офицеры, если не считать Ференца и еще нескольких, близких ему по настроениям и взглядам, ходили гоголем, хвастливо говорили: «Мы победили русских, вынудили их принять наши условия». Некоторые надели ордена и медали поверх шинелей, кое-кто ходил с разрумянившейся от выпивки физиономией. Солдаты же радовались только тому, что они вернутся домой.

Сейчас, когда по прошествии четырех дней весть о мире уже потеряла первое сияние новизны, можно было уже как-то спокойнее думать о том, что за нею последует в ближайшее время, к чему и как надо готовиться.

…Ольга и Янош дошли до первых деревянных домишек, которыми, от привокзального пустыря, начинались кварталы городской окраины, и Ольга приостановилась: обычно они прощались здесь. Но Янош сказал:

— Провожу тебя. Мне все равно есть необходимо в типографию, зайду туда на обратном пути.

— Проводи, — Ольга взяла рукой в мягкой рукавичке его руку. — Ты, наверное, морозишь пальцы? Вот дурешка я, не догадалась тебе с осени варежки связать.

Янош понял, почему: осенью у нее еще не было потребности заботиться о нем. А теперь… Ему было очень приятно ощущать мягкую ласковость ее рукавички. Так они и двинулись дальше, держась за руки, как дети.

Вечерело. Где-то за белыми от снега крышами домов мягко розовел закат, предвещая на завтра ясную погоду. Она стояла уже несколько суток. Но холода еще держались. Только в середине дня чувствовалось, что солнце начинает греть по-весеннему.

— Зябнешь, Ваня? Все не привыкнешь?

— О, да! Все еще зима, а уже начатье… начало! марта…

— Это по-вашему. А по-нашему — еще февраль.

— Ты забыла? Уже месяц, как одинаково. Есть декрет отменить старый календарь.

— К этому календарю еще привыкнуть надо… У вас, наверное, уже совсем тепло?

— Да… Скоро по утрам начнут петь горлинки…

— Опять вспомнил этих ваших птиц?

— Когда я думаю о родине, я почему-то всегда, мне кажется так, слышу, как поет горлинка. Это голос родины мне.

— Скучаешь?

— О, да…

— Даже вообразить не могу, как это так — жить на чужбине? Я бы, наверное, не смогла, если насовсем.

— Не смогла бы? — спросил Янош упавшим голосом. В этих словах он как бы услышал и ответ на вопрос, который с того времени, как объявлено о мире, не дает ему покоя.

Некоторое время они шли, не говоря ни слова, словно внутренне прислушиваясь друг к другу. Молчание прервала Ольга.

— Мир… А вот Ефим — дождался ли?

— Без вести — не обязательно убит. Мог — в плен. Как я.

— Если б как ты… Но там революции-то нету. В плену, наверное, не так вольно, как здесь. С едой, я слыхала, куда хуже против нашего.

— Да, особенно в Германии.

— Хоть бы жив остался. Натальина мать недавно в город наведывалась, спрашивала про Ефима. Говорит, Наталья шибко по нем убивается, все весточки ждет. А мать ее уже свои планы строит. Заживо, можно сказать, брата моего хоронит. Сама сказывала — там, на лесопильном, где они теперь живут, на Наталью виды имеет механик, вдовец бездетный. А Натальина мать на обеды да на чаи его приглашает. Он и зачастил. Любочку ласкает, конфеты да игрушки дарит. Приучает, чтоб полюбила. А Натальина мать, змея, прямо так и говорит — это мне-то, сестре: «Коль не вернется Ефим, дочь моя промашку исправит, за солидного пойдет, — значит, за того механика, — будет жить за ним, как за каменной стеной».

— Каменная стена?

— Так у нас говорят.

— Самое главное — любовь, не стена. И ничто другое.

— Верно. Только на деле не так просто. А из-за войны и совсем все попуталось. Ты вон теперь, как мир объявили, только и думаешь домой уехать… Может, и об Эржике вспомнил?

— Зачем так… такая шутка!.. — Янош хотел еще что-то добавить, но от волнения совсем сбился и замолчал.

— Шутка?.. Ведь стучит в сердце забота. Уедешь… Есть у нас поговорка: «С глаз долой — из сердца вон…»

— Нет! Никогда!

— А лучше ли это? Ты же не останешься здесь. И я на чужбине не смогу. Может… — она помедлила, — забыть нам друг дружку начисто?

— Ты найдешь силу, Олек?

Она не ответила. Молча шла, опустив взгляд. Янош украдкой смотрел на ее сосредоточенное лицо, полузакрытое шалью — ему видны были только часть щеки, нос, одетая инеем бровь…

Чувство какой-то вины перед Ольгой, навеянное мыслью о неизбежной разлуке, страх, что все, связанное с нею, останется лишь в воспоминаниях — то ли сладостных, то ли горестных, мучительный поиск выхода из создавшегося положения, когда и расставаться невыносимо, и оставаться нельзя, — все это наполняло его сейчас неуемной тревогой: ведь то, что совсем недавно виделось в неясном отдаленном будущем, стало вдруг, с момента, как пришла весть о заключении мира, неизбежным и неотложным…

— Мы уже пришли, — прервала Ольга его раздумья.

Он удивился, увидев, что они стоят перед наглухо закрытыми тесовыми воротами ее дома.

— Помнишь? — вдруг улыбнулась она. — Помнишь, как Сережа мой валенок подобрал?

— Помню, Олек!

Она повернулась к нему, и он увидел в сумеречном уже свете угасающего дня ее глаза. Вот так же здесь стояли они в тот зимний вечер. Тогда Корабельниковы пригласили его и Ференца встретить новый, восемнадцатый год в домашнем кругу, а Ольга, передавая это приглашение, пригласила Яноша особо. За стол сели небольшой дружной компанией: были еще два-три товарища Корабельникова по ссылке, после освобождения застрявшие в Ломске. «Чтоб вам не скучно было — рядом с барышней садитесь!» — предложила Яношу Ксения Андреевна, исполнявшая роль хозяйки стола, и показала ему место рядом с Ольгой. Он был рад, что Ольга улыбнулась ему. Несколько раз, когда они передавали друг другу закуски или когда чокались, их руки нечаянно соприкасались, и каждый раз при этом в нем вспыхивало давно уже возникшее желание: сказать Ольге, как нравится она ему. Но не за общим же столом! Впрочем, он давно думал об этом, но никак не мог решиться. «Зачем? — говорил он себе. — Ей более близок студент Прозоров, чем пленный унтер, случайный знакомый. А то, что Ольга приветлива со мной — так это только любезность и больше ничего».

Позже, когда был уже встречен новый год и выпито немало домашней браги за то, чтобы наступил мир и крепла Советская власть, Ольга, расшалившись, заявила, что хочет гадать, и, накинув шаль, выбежала. За нею с шутками последовали все. На крыльце Ольга сдернула валенок и метнула за ворота. Ловко проскакав на одной ноге по ступенькам крыльца, распахнула калитку и выбежала на улицу. Все ждали на крыльце. Но Ольга не возвращалась, и Янош забеспокоился. Он спустился с крыльца, выглянул на улицу, но тотчас же вернулся. Его спросили:

— А Ольга?

— Она не одна.

— А кто с нею?

— Молодой человек.

Посыпались шутки:

— Нагадала жениха!

— Суженый-то, оказывается, за воротами поджидал.

— В таком случае гадание недействительно.

А Валентин Николаевич сказал:

— Не будем здесь мерзнуть. Пусть они померзнут. — И все вернулись в дом.

Прошло минут двадцать, прежде чем Ольга возвратилась, но не одна, а с Сережей Прозоровым. Они вошли раскрасневшиеся с мороза, оживленные.

— Представляете? — весело заговорил Прозоров. — Подхожу к воротам — и вдруг из-за них прямо в меня летит пим. Чей, думаю? Кому я нагадался? Оказывается — Олечка!

— Выходит, в точку судьба попала? — спросил Корабельников.

— Судьба иногда пошутить любит, — рассмеялся Прозоров, но послышалось в этом смехе что-то горьковатое. Потирая руки, он сел за стол, на приглашение выпить и закусить ответил:

— Я, собственно, уже угостился в своей студенческой компании. Но позвольте поднять сей бокал за ваше здоровье, благополучие и свершение желаний! — и, подняв кружку с брагой, как-то отчаянно лихо осушил ее. И Янош, глядя на него, терзался ревнивыми мыслями: «Почему он так долго пробыл с Ольгой? И что это — случайность или их уговор, что теплый сапожок Ольги, брошенный за ворота, как полагается в русском гадании, попал именно в руки Сергея?..»

А под конец застолья, когда Ольга вышла зачем-то на кухню, Прозоров, придвинувшись к Яношу, сказал ему вполголоса:

— Знаете, Оля там, за воротами, сказала мне, что любит вас.

Несколько секунд Янош сидел, остолбенев. Потом спросил, едва шевеля губами, вдруг переставшими слушаться:

— Вы шутите?

— Какие шутки! — вздохнул Сергей. — Не верите — спросите сами. — И, плеснув браги в кружки, тихо сказал: — Что ж, выпьем за ваше счастье.

В эту минуту вернулась Ольга.

— О чем секретничаете?

Прозоров ответил какой-то шуткой. Вновь потек застольный разговор. А Янош, хоть и пытался принять в нем участие, весь полон был одним — тем, что узнал только что.

Потом, когда уже окончательно встали из-за стола, он все пытался хотя бы на минутку остаться с Ольгой наедине, но не смог — она явно избегала этого. Все же, улучив момент, когда она, проводив гостей за калитку, возвращалась к дому, Янош, отстав от остальных, шепнул ей:

— Одно слово!

Она как-то боязливо взглянула на него.

— Это правда? — спросил он, сдерживая дыхание. Прямо в душу глянули ему глаза Ольги, в ночном полусвете необычно глубокие и темные. Какую-то секунду она медлила, потом шепнула:

— Правда… — и рывком подалась назад, в калитку, захлопнула ее, только брякнул засов.

И вот сейчас, в этот сумеречный мартовский вечер, еще морозный, но уже беспокойно пахнущий весной, они снова стоят у ворот ее дома, возле которых стояли уже не раз.

— Ты помнишь? — спросил Янош, глядя в ее глаза, такие же глубокие и темные, как в ту новогоднюю ночь.

— Помню…

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Кругом было тихо, несмотря на еще ранний вечерний час. На этой окраинной улице всегда тихо…

— Я все себя спрашиваю — к счастью или к беде тебя встретила? — прошептала Ольга.

— Для меня, Олек, это не вопрос. Конечно, к счастью!

Ольга смолкла, отвернулась. Потом тихо сказала:

— А знаешь? Удивляюсь я… Обо всем мы говорим, обо всем вспоминаем. А о самом главном…

— О том, как же нам быть?

— Да…

— У меня сердце раскалывается, Олек! Я не смогу без тебя.

— И я без тебя, Ваня.

— Но как же быть? Мы не можем, не должны расстаться! — Янош взял Ольгу за плечи, повернул к себе. Она безучастно подчинилась, ее голова, закутанная в шаль, мягко ткнулась ему в грудь. Долго стояли они молча, каждый понимал, о чем думает сейчас другой: тень предстоящей разлуки все плотнее, плотнее надвигалась на них.

Расстроенный возвращался в этот вечер Янош. Медленно бредя по дороге к лагерю, даже не замечая крепнущего к ночи холодка, он думал все об одном: «Неужели расставание неизбежно? Может быть, я уговорю Олек уехать со мной? Нет, нет, не захочет она, не сможет, — уже не раз говорили об этом… Остаться мне? Но жить без родины? Что же делать, что делать?..»

Когда Гомбаш вернулся в казарму, к нему сразу же подошел Ференц:

— Только что звонил из губкома товарищ Корабельников. Я давно приглашал его к нам. Он приедет. У него есть какая-то важная новость. Предупредите всех товарищей, чтобы никто не уходил утром из лагеря в город и чтобы все собрались здесь к десяти.

Корабельников явился точно в назначенный час.

— Вижу, у вас праздник по случаю заключения мира все еще продолжается, — сказал он. — На офицерском бараке даже имперский флаг вывешен.

— Неужели? — Ференц смутился. — А мы и не видим. Да когда же господа офицеры успели? Ведь уже вывешивали, я приказал снять. Сняли. А они, значит, опять за свое?

Он подозвал двоих красногвардейцев, приказал:

— Снять флаг и принести сюда! — и повернулся к Корабельникову: — Победителями себя считают. Как стало известно о мире, так напились. Ходили по лагерю с песнями во славу австро-венгерского и немецкого оружия. Пришлось послать патруль и остудить пыл этих хвастунов.

— Ох, эти господа! — рассмеялся Корабельников. — Если бы они получше разбирались в политике, то не радовались бы, а скорбели.

— Почему?

— Да потому, что мир, заключенный в Бресте, дает передышку нашей Советской Республике и укрепляет ее. А это уж никак не в радость нашим противникам. Что ж, будем начинать?

— Вся наша организация в сборе, — сообщил Ференц. — Товарищи спрашивают, можно ли беспартийным?

— Можно, — ответил Корабельников. — Я не принес сегодня никаких партийных тайн. И этот вопрос касается всех.

Вернулись посланные Ференцем бойцы, принесли красно-бело-красное полотнище — австрийский флаг, сказали:

— Чуть не до драки… Грозят, что на родине нас повесят за оскорбление имперского флага.

— Милостив бог! — улыбнулся Ференц. — Меня уже давно пугают, что я буду повешен… Можно начинать, товарищ Корабельников.

— Товарищи! — Корабельников встал, оглядывая собравшихся, заполнивших почти всю небольшую казарму. — Лучше бы мне с вами разговаривать на вашем родном языке, если бы я владел им. Но за годы жизни в России почти все вы научились понимать по-русски. И самое главное — научились понимать не только наш язык, но и то, чего мы хотим, чего добиваемся. Именно поэтому многие из вас уже взяли в руки оружие для защиты молодой Советской власти, вступили в Красную гвардию Ломска… Я постараюсь говорить как можно понятнее. А кто не поймет — пусть разъяснят товарищи, лучше понимающие по-русски. Вы знаете — мы, большевики, не хотим войны. По декрету старая армия распущена. Сами видите: от огромного ломского гарнизона почти ничего не осталось. В Ломске теперь, как это ни удивительно, офицеров больше, чем солдат, — солдаты возвратились в свои деревни, к своим семьям. Искренне желаю, чтобы и вы скорее вернулись домой. Советское правительство сделает для этого все, что может. За это большевики и боролись, чтобы все солдаты — по домам. Но я хочу сказать вот о чем. Мы пошли на заключение тяжелого для нас, но необходимого мира, пошли на все, чтобы народы обрели мир. Но вы, наверное, уже знаете из последних газет, что сразу же после заключения Брестского мира империалисты Антанты начали вооруженное вторжение на территорию нашего Советского государства. Они сделали это под предлогом необходимости продолжения войны с немцами. Англичане, французы и американцы высадили свои войска в Мурманске и движутся на юг, в направлении Петрограда. Ясно, что их главная цель — не война с немцами, которой они могли бы заниматься и на Западном фронте, а удушение русской революции. Не исключено, что в ближайшее время войска Антанты вторгнутся на нашу землю где-нибудь еще. Не можем мы верить и германским империалистам, хотя они и согласились на заключение мира. Неспокойно и у нас здесь — в городе и губернии, — это вам известно. Не так давно красногвардейские отряды, в том числе и ваш, подымали по тревоге, когда проходил съезд автономистов. Они хотели отменить Советскую власть в Сибири. Но власть имеет право защищать себя. Мы, к сожалению, дали им провести свой съезд. Но либеральничать с явными контрреволюционерами — пагубно. Мы, хотя и с некоторым опозданием, исправили свою ошибку — разогнали созданную на этом съезде сибирскую думу, а тех ее членов, которые наиболее оголтело выступали против Советской власти, вынуждены были арестовать. Мы лишили автономистов их трибуны — пришлось закрыть их газету, которая все время призывала к отмене Советской власти. Но это не успокоило наших врагов. По имеющимся данным, автономисты вместо разогнанной думы создали новый руководящий центр из оставшихся на свободе и бежавших за границу, в Китай, членов думы. Этот центр — в Харбине. Оттуда тянутся нити контрреволюционного заговора сюда, в Ломск: автономисты по-прежнему считают его своим основным центром. Наши враги все больше делают ставку на тайные и насильственные методы борьбы. Нам давно известно, что в городе существует тайная офицерская дружина. К сожалению, мы никак не можем нащупать, где она притаилась, кто ее главари. И не только офицерская дружина представляет угрозу для нас. По всей губернии имеют место случаи бандитизма. Были нападения на представителей власти, занимавшихся реквизицией хлеба у богатых крестьян и купцов, которые придерживают его в ожидании, когда цены на хлеб еще подскочат — вы же по собственному рациону знаете, как плохо сейчас с продовольствием.

— Знаем!

— Если мы позволим нашим врагам беспрепятственно действовать, они, в конце концов, выступят с оружием в руках. И не только у нас в Ломске. Может случиться, что потребуется взаимная помощь наших советских сил в разных городах, а не исключено — что и на внешних фронтах, которые могут вспыхнуть в любой день. Ведь нет никакой гарантии, что германские империалисты не сорвут мира. И тогда вам еще долго придется ждать возможности вернуться домой…

Глухой шум голосов прервал в этом месте речь Корабельникова.

— Я не скрываю от вас правды, товарищи! — медленно сказал он, выждав, пока шум утих. — Германия пошла на мир с нами не только потому, что она испытывает страшное напряжение в войне и хочет облегчить свое положение хотя бы на Восточном фронте. Немцы пошли на мир и потому, что получили отпор в наступлении на Петроград. Отпор, который дали им революционные войска. Если мы будем иметь сильную армию, то ни империалисты, ни наша русская контрреволюция не смогут опрокинуть Советской власти. А они бы с удовольствием сделали это. Мне говорили, — при этом Корабельников кивком показал на Ференца и Гомбаша, стоявших рядом с ним, — многие из вас интересуются, что представляет собой новая, революционная армия России. Рассказать, чтобы было ясно?

— Да, да! — послышались голоса. — Просим!

— Хорошо. — Корабельников оглядел всех, улыбнулся: — А как это чудесно, товарищи! Революция сделала нас единомышленниками, союзниками, нас, принадлежавших к враждующим армиям…

Кто-то захлопал в ладоши. Корабельников предупреждающе поднял руку:

— Не надо! — И продолжил: — Враги революции вынуждают нас поставить на повестку дня вопрос о создании новой армии — для защиты Советского государства. И теперь такая армия создается. Есть правительственный декрет об этом. Она именуется Рабоче-Крестьянской Красной армией. В Петрограде, Москве и других городах, которые поближе к возможному фронту, части Красной Армии уже созданы. Ломск от фронтов далеко. Но без настоящей военной силы нам не обойтись. Гарнизона, как я уже сказал, в городе фактически не осталось. Красногвардейские отряды, в случае серьезных боевых действий, не заменят регулярных воинских частей. Кроме вашего отряда, в котором все — бывалые солдаты, остальные наши отряды Красной гвардии состоят из людей, среди которых много необученных, а то и просто непригодных к настоящей военной службе. У нас ведь даже женщины в Красной гвардии… Сейчас по городу и губернии начинается формирование частей Красной Армии…

— А нам можно вступить в Красную Армию?

— Мы иностранные подданные. Нас примут?

— Примут. Губком партии знает о вашем желании и вынес специальное решение. Ведь Красная Армия защищает дело не только Советской России, но и всей мировой революции.

— Какой порядок вступления?

— Исключительно добровольный.

— А каждого примут?

— В ряды Красной Армии вступает только тот, кто сознательно, по своим убеждениям, берет в руки оружие для защиты власти пролетариата.

Один из слушавших Корабельникова выдвинулся, спросил о чем-то по-венгерски Ференца. Тот сказал Корабельникову:

— Товарищ спрашивает — если вступить можно добровольно, то отпустят ли, когда пленных начнут возвращать на родину?

— Согласно декрету вступающий в Красную Армию обязывается прослужить шесть месяцев. Надеюсь, товарищи, что за это время все уладится и, может быть, совсем отпадет необходимость иметь постоянную армию. Во всяком случае, тех, кто захочет вернуться на родину, задерживать не станут.

— А сколько есть жалованья?

— Пятьдесят рублей в месяц.

— Обувь новую дадут?

— Надеюсь, да.

— А кто командиры будут? Только русские?

— Красная Армия — армия интернационалистов. Никакая нация в ней преимуществ не имеет. Командиром может быть каждый, кто способен на это и заслуживает доверия. Командиры в Красной Армии выбираются самими бойцами.

— И не надо иметь офицерский патент?

— Какой патент? — не понял Корабельников.

— Так в Австро-Венгрии называется документ о наличии офицерского чина, — пояснил Ференц.

— А, нет, без патентов обойдемся, — рассмеялся Корабельников. — Вы знаете, кто стал главнокомандующим вооруженными силами Советской России? Большевик прапорщик Крыленко. Всего только прапорщик! Единственный патент, который требуется от каждого вступающего в Красную Армию — и от командира и от рядового, — это преданность делу мирового пролетариата.

— Можно сейчас записываться?

Корабельников ответил не сразу. Посмотрел пытливо, словно надеясь в лицах слушавших найти сначала ответ для себя, переглянулся с Ференцем, потом сказал:

— Знаете что, товарищи? Вступление в Красную Армию — очень ответственный момент. И хотя обстановка нас торопит, давайте сегодня не станем проводить запись. Пусть каждый обдумает. Ведь давший обязательство уже не сможет его нарушить. Подумайте, взвесьте. А через день-два оформим вступление тех, кто примет твердое решение.

Прошло два дня. Члены партийной организации интернационалистов на своем собрании постановили вступить единогласно. К ним присоединились и некоторые другие пленные. Желающих набралось в лагере более ста человек. Они не испугались угроз со стороны своих офицеров, которые уверяли, что по возвращении на родину каждого вступившего в большевистскую армию будут судить военным судом не только за переход на сторону врага, но и как политического преступника. Особенно усердствовал, как и следовало ожидать, обер-лейтенант Варшаньи — и сам, и через своих приближенных, и был весьма разочарован тем, что его старания не увенчались успехом.

…Посреди казармы бывшей караульной роты был поставлен стол, застеленный красным полотнищем. Все вступающие построились в две шеренги в проходе между нарами. Ференц со списком в руках вызывал поименно. Каждый выходил из строя, расписывался под обязательством, которое стараниями Гомбаша было отпечатано на венгерском языке в университетской типографии, где делалась газета военнопленных. Текст обязательства был тот же самый, что и для всех, вступающих в те дни в Ломске в Красную Армию. Он гласил: «Я, нижеподписавшийся, даю настоящее обязательство ломскому Совету Рабочих и Солдатских депутатов в том, что, вступая в ломские отряды Рабоче-Крестьянской Армии, ясно и определенно понимаю значение и роль этой армии и те задачи, кои на нее возлагаются, обязуюсь всеми силами поддерживать Советы, и если потребуется, то и жертвовать жизнью за них. Знаю, что, быть может, придется переносить и холод, и голод, и другие лишения. Обязуюсь прослужить в ломских отрядах не менее шести месяцев беспрерывно».

Строкой ниже подписи вступающего было обозначено: «Комиссар по формированию Красной Армии» — таким комиссаром, скрепляющим своей подписью подпись добровольца, был Ференц, уполномоченный Советом.

Когда все подписались под обязательствами, Ференц сказал:

— Поздравляю вас, товарищи, со вступлением в армию первого социалистического государства в мире, государства, которое против войн, где заводы — рабочим, земля — крестьянам, где нет угнетения человека человеком. Надеюсь, что наша родина, Венгрия, будет вторым таким государством. Я верю, — сказал он убежденно, — скоро, очень скоро социализм победит во всем мире. И тогда никакие армии не станут нужны. И все мы вернемся к родным.

Ответом были дружные аплодисменты. Кто-то, не удержавшись, громко крикнул:

— Ура!

— Батальон… смирно! — раскатисто прозвучала команда, и Гомбаш, услышав ее, замер, тверже охватив винтовку, взятую к ноге. Он стоял в первой шеренге, и ему было хорошо видно, как, отделившись от словно окаменевшего строя, старательно печатая шаг, придерживая у левого бедра офицерскую шашку, вперед, к трибуне, возле которой стояло несколько человек с красными бантами на груди, прошагал Корабельников в отутюженной гимнастерке, уже давно без погон. Он остановился перед Рыбиным — того легко было узнать по его неизменной черной куртке — и, вскинув руку к козырьку фуражки, на которой кокарда была затянута красным, четко отрапортовал:

— Товарищ секретарь губернского комитета партии! Ломский интернациональный батальон Красной Армии выстроен для парада в честь Международного дня трудящихся — Первого мая! В составе батальона четыреста двадцать штыков. Командир батальона Корабельников! — и при этих словах, лихо взмахнув рукой, опустил ее. Рыбин что-то негромко сказал ему, пожал руку, и Корабельников, скомандовав «вольно», вернулся к строю, а Рыбин и стоявшие с ним стали подыматься на трибуну. Рыбин сделал кому-то внизу знак рукой, и тотчас же оркестр грянул «Интернационал». Гомбаша словно приподняло — он весь наполнился этой неизменно волнующей его мелодией, ощущением праздника. А праздник чувствовался во всем: и в голубом небе, в котором метались из стороны в сторону вспугнутые оркестром голуби, и в алом росплеске знамен, колыхаемых легким ветерком над головами демонстрантов, обступивших трибуну со всех сторон, кроме той, на которой стоял батальон, и в торжественных лицах товарищей по шеренге. Он, конечно, слышал и звуки оркестра, и речи, звучавшие с трибуны, о том, что этот Первомай восемнадцатого года — первый в истории праздник трудового народа, взявшего власть. Он был полон чувством общности, охватившим всех собравшихся на площади. Но еще сильнее в эти минуты ощущал он праздник свой, только свой, о чем не знал еще никто из стоявших в строю с ним.

Этот его праздник начался несколько дней назад, когда он, после долгих размышлений о будущем, набравшись наконец решимости, сделал Ольге предложение и был даже несколько удивлен, что она без колебаний, сразу же ответила: «Согласна». Они решили: главное — быть вместе, и нечего откладывать. Полгода верных Янош будет с нею, ведь он дал обязательство прослужить этот срок в Красной Армии. А там, может быть, и в Венгрии, и по всей Европе произойдет революция и границы перестанут разделять людей…

Сначала, после того как самое главное между ними было решено, Ольга сказала Яношу: «Знаешь, Ваня, чтоб про меня не судили не рядили, что невенчанная живу, придется нам в церкви, чтоб все чин по чину…» «Но ты же сознательная! — вспыхнул он. — И как же я, атеист, пойду под благословение священника? Это немыслимо! Да и зачем? Теперь у вас узаконен гражданский брак!»

Ольга поколебалась-поколебалась и согласилась: «Ладно, кто станет смеяться — отобьюсь».

Незадолго до Первого мая они, узнав, что в Совете уже регистрируют браки, пришли туда. И браки, и разводы, и рождения, и смерти там оформлял старенький письмоводитель, видимо доставшийся Совету в наследство от упраздненной городской управы.

— Поздравляю, поздравляю! — прямо-таки засиял письмоводитель, когда они сообщили ему о цели своего прихода. — Вы, можно сказать самые первые. А многие не решаются еще, я вам скажу-с! Одному церковному браку по-прежнему привержены, а гражданский не признают. Вот насчет разводов — это идут, идут! Дождались многие беструдного расторжения. Нуте-с, итак, какие фамилии желаете иметь после брака? По мужу? По жене? Или каждый останется при своей?

— На мою фамилию! — поспешил сказать Янош. Он не был уверен, что Ольга согласится — предварительно они об этом не разговаривали. Но Ольга, к его удовольствию и некоторому удивлению, не стала возражать.

Письмоводитель на четвертушке серой бумаги написал справку, подышал на штамп, пришлепнул:

— Готово!

Вручая им справку, письмоводитель не утерпел, чтобы не спросить:

— А позвольте полюбопытствовать, так сказать неофициально, по какому обряду будете бракосочетание совершать?

— Никакой обряд! — решительно заявил Гомбаш. — Нам имеется достаточно этого удостоверения!

— Первый случай! — изумился письмоводитель. — Ну что ж, ну что ж, теперь все по-новому… Позвольте вам пожелать счастливой семейной жизни!

Свадьбу решили отпраздновать Первого мая, чтобы потом всегда отмечать ее годовщину в этот день. Свадебное пиршество Ольга обещала подготовить заранее, с помощью Ксении Андреевны, которая будет вроде как посаженная мать. Ольга не захотела звать на свадьбу подруг, чтобы не шептались, какая же это свадьба без венца. Было решено пригласить кроме Корабельниковых только Ференца.

Сейчас, когда Гомбаш стоял в торжественном строю своего батальона и смотрел на трибуну, где, сменяя друг друга, выступали с праздничными речами ораторы, он мыслями весь был в том, что ждало его и Ольгу сегодня.

Он едва дождался конца праздничного митинга. Как только вернулись в казарму и поставили на места винтовки, Гомбаш разыскал Ференца и напомнил ему:

— Так мы с Ольгой ждем вас, товарищ командир!

— Спасибо! Но только что звонили из губкома, срочно вызывают. Не знаю, когда освобожусь.

— Ведь сегодня праздник. Что за срочность?

— Не знаю. Если опоздаю или не смогу — передайте невесте мои поздравления. А вы можете быть свободны до завтра. — Ференц хлопнул Яноша по плечу: — Желаю счастья! Вы уже зарегистрировались?

— Вчера. Вот, — Янош вынул справку. Ференц пробежал по ней глазами: «Дана сия гр. Янош Шандорович Гомбаш и гр. Ольге Анисимовне Кедрачевой, принимающей фамилию мужа, в том, что их брак зарегистрирован под № 1 в ломском Совете рабочих, крестьянских и солдатских депутатов 30 апреля 1918 года».

— Что же, вполне законный документ. Когда-нибудь вставите его в рамочку и повесите на самом видном месте в вашем доме.

— Как знать, где и когда будет этот дом…

— Верьте, все образуется.

Когда Янош под вечер — раньше являться ему было запрещено, чтобы не мешал, — пришел в дом Кедрачевых, там уже был накрыт праздничный стол, а возле него сидели принаряженные Ксения Андреевна и Ольга — на ней было белое платье, выглядела она настоящей невестой.

— А где Валентин Николаевич? — спросил Янош.

— В губкоме. Ждем, — ответила Ксения Андреевна… — А почему с вами не пришел товарищ Ференц?

— Вызвали в губком.

— И что за срочность такая в праздник? — удивилась Ольга. — Могли бы и завтра позаседать.

— Не потому ли и Валентин Николаевич задерживается? — Ксения Андреевна глянула в окно. Начинало темнеть.

— Подождем еще немножко, может, скоро вместе явятся, через полчасика, — предложила Ольга.

Но ни Корабельников, ни Ференц не явились ни через полчасика, ни через час. Уже совсем стемнело.

— Знаете что! — предложила Ксения Андреевна. — Начнем без них. Придут — присоединятся. А то ведь могут и всю ночь прозаседать, не первый раз.

Сели к столу. Ольга наполнила кружки так хорошо уже знакомой Яношу домашней брагой, варить которую она была мастерица. Ксения Андреевна подняла кружку:

— За ваше счастье, мои дорогие молодые! Молодцы вы, что решились соединить свои жизни в такое трудное, сложное, опасное время. Но любовь может преодолеть самые невероятные препятствия, если она — настоящая любовь! Пусть чувство, которое соединяет вас, будет крепким и нерушимым — тогда ничто вашему счастью помешать не сможет! — и Ксения Андреевна поднесла кружку к губам. Но лишь пригубила, сказала с улыбкой: — Жаль, не могу по нездоровью выпить все. Но вы — до дна, до дна!

И когда Ольга и Янош сдвинули кружки, Ксения Андреевна, выше подняв свою, неожиданно озорно блеснув глазами, крикнула:

— Горько! Горько!

Янош недоуменно смотрел на нее: что это означает? Что вдруг стало горьким?

— Вы не знаете, Янош, нашего русского обычая! — весело упрекнула его Ксения Андреевна. — Когда на свадьбе кричат «горько» — жених должен поцеловать невесту.

— А, понял! — вскочил Янош. — Горько — это сладко! — и, не стесняясь Ксении Андреевны, крепко поцеловал зардевшуюся Ольгу.

…Время шло, а ни Корабельников, ни Ференц не появлялись. За окнами уже давно синела ночь. Ксения Андреевна встала из-за стола.

— Видно, не дождаться нам запоздалых гостей. Вы уж пируйте без меня… Пойду прилягу, мне что-то опять неможется.

— А мы выпьем за ваше здоровье! — воскликнула Ольга. Но как только Ксения Андреевна скрылась в своей комнате, Янош порывисто встал, обнял Ольгу и, не выпуская ее из объятий, дунул в стекло лампы, стоявшей посреди стола.

— Ой, что ты?.. — шепнула Ольга.

Ладонями он почувствовал, как вздрогнули ее плечи, тепло которых сквозь тонкую ткань платья он ощущал так явственно, словно ткани этой не было под его пальцами. Руки Ольги сплелись у него на шее — и весь остальной мир с этой минуты для него и для нее перестал существовать.

…Янош проснулся первым, от петушиного крика. Петух самозабвенно орал где-то совсем близко, наверное на соседнем дворе. Первое, что увидел он, открыв глаза, — лицо Ольги. В слабом свете только начинающегося дня, едва проникающем сквозь плотно задернутые белые занавески, оно казалось бледным. И сердце Яноша, как только он глянул на Ольгу, заполнило острое чувство какой-то жалостливой нежности к ней: будет ли она счастлива с ним? Ведь все так непросто в их браке… Но не только с любовью и тревогой смотрел он сейчас, чуть приподнявшись, в ее лицо, а и с удивлением: такое знакомое, знакомое до самой малой черточки, оно казалось ему совершенно необычным: ведь прежде он никогда не видел Ольгу спящей. И сейчас он с неожиданным для себя любопытством смотрел на ее высокий, чистый, слегка выпуклый лоб, полностью открытый — волосы Ольга туго зачесывает назад, так они у нее лежат и сейчас, хотя и не стянуты прической — свободно разметались на подушке за ее плечом и у щеки, и только небольшая темная пушистая прядка лежит у края лба. Длинные ресницы плотно сомкнуты. Сон Ольги спокоен и тих. Но ее густые черные брови слегка приподняты, словно она чему-то удивляется во сне. «Может быть, тому, что рядом с нею — я? Ваня — зовет она меня русским именем… Теперь рядом — на всю жизнь», — растроганно подумал он, и теплая волна благодарности к Ольге, поднявшаяся откуда-то из глубины его существа, заполнила его всего и словно бы всколыхнула. Ему нестерпимо захотелось бережно-бережно коснуться жены, но он сдержал себя, опасаясь нарушить ее сон, такой безмятежный. Сдерживая себя, он даже отодвинулся чуть, опустив голову на подушку, но не отрывая взгляда от ее лица. Теперь оно было видно ему в профиль. На белизне подушки четко обрисовывались ее чуть приподнятый, с крутыми крыльями ноздрей нос, слегка раскрытые некрупные, но четко выпуклые губы; кругом было тихо-тихо, как может быть тихо на рассвете. Петух уже давно угомонился. В этой прозрачно-неподвижной рассветной тишине Яношу показалось, что он слышит дыхание Ольги, такое ровное и спокойное… И он замер, вслушиваясь.

Но какой-то далекий протяжный, только что возникший, нарастающий звук, назойливо и все плотнее вдавливаясь в его уши, мешал ему слышать дыхание Ольги, заглушал его. И вот этот звук уже стер всю утреннюю тишину, нагнетая еще неосознанную тревогу. Звук прервался, но тревога уже опалила Яноша, не остывала, и, хотя снова воцарилась тишина и Ольга продолжала так же безмятежно спать, он уже не слышал ее дыхания.

Тишина стояла недолго, может быть всего с полминуты, и тревожащий сердце звук вновь смел ее. «Да ведь это, наверное, гудок паровой мельницы, той, что стоит в центре города, на пристани! — сообразил Янош. — Неужели?..»

Далекий гудок прозвучал длинно и настойчиво, смолк и через несколько секунд зазвучал в третий раз.

«Надо идти!» — Янош поспешно, но осторожно, чтобы не потревожить жены, стал выбираться из постели.

— Ты куда?.. — изумленно прошептала Ольга, глянув на него сонным еще взглядом. Ее лицо все еще хранило черты того спокойствия, которым дышало только что, но в голосе уже проступала озабоченность. Может быть, и Ольга сквозь сон слышала далекие гудки? — Ты куда? — повторила она свой вопрос.

— Я должен спешить, Олек! — ответил Янош, торопливо одеваясь. — Три гудка паровой мельницы — сигнал тревоги для нас. Каждый, где бы он ни был, обязан немедленно явиться в казарму. Я бегу, — он торопливо зашнуровывал уже второй ботинок. — А ты спи, спи!..

— Но почему тревога? — Ольга приподнялась в постели, придерживая сорочку на груди. — Почему?

— Не знаю… — Янош уже дошнуровал ботинок, затянул пояс, протянул руки к ней: — Лежи, лежи! — и, мягким усилием надавив ей на плечи, заставил ее опустить голову на подушку. Не в силах сдержать себя, склонился к Ольге, торопливо припал губами к ее щеке, коснулся ладонью обнаженного плеча, словно надеясь унести с собой хотя бы немножко ее тепла, и быстро пошел к двери. На пороге оглянулся. Ольга, снова поднявшись, сидела на постели, растерянно прикрывая ладонями грудь, ее губы шевельнулись… Но что она сказала или, вернее, прошептала, он уже не расслышал — шагнул за порог.

Во всю мочь Янош бежал по безлюдным улицам. Город в бледном рассвете еще спал, — гудки не потревожили жителей, ведь они не знали, что эти гудки означают.

На ходу Гомбаш расстегнул мундир, чтобы легче дышалось, но не убавил шага: до лагеря еще далеко, надо добежать до центра города, пересечь его, пробежать окраинными улицами, ведущими к вокзалу… Он уже выбился из сил, не позволив себе еще ни одной передышки. Его подгонял страх, что рота возьмет оружие и уйдет, а он останется… Конечно, не виноват, отпустили на свадьбу, но разве в том дело? Надо быть в строю!

Уже на Почтамтской, на главной улице, Гомбаш услышал цоканье подков по булыжнику, оно казалось невероятно громким в утренней тишине. Оглянулся. По мостовой неторопливо катила порожняя извозчичья пролетка. Старик извозчик в длинном рыжем армяке и туго надвинутом на голову картузе сидел сгорбившись, словно дремля. Гомбаш окликнул его, извозчик остановил лошадь.

— В лагерь мне! Это возле станции… — крикнул Гомбаш.

— Знаем… — прервал его извозчик. — Садись! — И, как только Гомбаш вскочил в пролетку, тронул вожжи: — Эй, милая!

Пролетка затряслась по булыжнику. Старик, сразу поняв, что его седок очень спешит, обернулся к нему:

— Твое счастье, паря, что я тебе порожний попался. Господ каких-то со станции, с поезда, за Исток отвез, а тут вона и ты. Чего так бежишь-то?

— По службе надо. Опаздываю.

— Служба — она конешно, — извозчик подхлестнул лошадь и снова обернулся, видно, был словоохотлив. — Говоришь по-нашему не совсем чисто… Австрияк, что ль?

— Венгр.

— Это что, вроде турок? По обличью похож…

— Не турок я.

— Все едино, иноверец. Ныне вам свобода вышла, при новой власти… А на какой службе состоишь?

— В Красной Армии.

— Слыхал… Значит, и ваших туда берут?

— Мы добровольно.

— Выходит, и ты за Расею теперь… А вот господа, которых вез…

— Господа? Их теперь нет!

— Ну товарищи по-нынешнему, или как там — граждане! Они откель-то издаля приехали, промеж собой говорили — по всей сибирской дороге эшелоны с иностранными войсками идут — это какие же иностранные, тоже из ваших?

— Не знаю… Может быть, из плена едут? Поскорее, прошу вас!

— Но-о, милая, шевелись! — взмахнул извозчик кнутом. Пролетка покатила быстрее. Некоторое время старик молчал, потом снова обернулся:

— Говоришь, на родину возвращаются? Так наши тож должны… Может, и мой Петька. С прошлого года вестей нет. А говорят, если извещения нет, что убит, значит, в плену…

Но Янош уже не слушал разговорчивого старика: пролетка подъезжала к воротам лагеря. Торопливо сунув извозчику деньги, соскочил с подножки.

— Гомбаш? — удивился стоявший в воротах часовой. — Спешите, наши уже строятся!

На дворе перед казармой уже стояла в строю вся рота в полном боевом снаряжении. Щетинились штыки винтовок, приставленных к ноге. Одеты были бойцы довольно пестро — кто в синем австро-венгерском мундире, кто в сером немецком, а кто и в защитного цвета русской гимнастерке и таких же штанах, полученных взамен до конца сносившейся за годы плена старой обмундировки. На головах — и русская военная фуражка, и поношенная фельдмютце, еще с фронта, а на некоторых — и совсем неформенные картузы, какими торгуют на ломском базаре. Единым был только знак принадлежности к Красной Армии — алый лоскуток, нашитый на околыш вместо кокарды.

Увидев Ференца, оглядывающего строй, Гомбаш метнулся к нему, чтобы доложить о прибытии, но тот крикнул:

— Взять оружие — и в строй!

Схватив свою винтовку, уже одиноко стоявшую в казарменной стойке, Гомбаш занял место в строю. Ференц заговорил громко:

— Есть достоверные сведения, что сегодня в городе может произойти контрреволюционный мятеж. Губернский комитет партии призывает быть начеку. Красногвардейские отряды призваны к оружию. Ломскому батальону Красной Армии, а значит, и нашей роте интернационалистов приказано быть в полной боевой готовности. Мы поступаем в распоряжение губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, выходим сейчас. Надеюсь, товарищи, вы, если нужно, с честью выполните свой долг революционных бойцов, с оружием в руках защитите дело русского и всего мирового пролетариата. Вопросы есть?

Вопросов не оказалось.

— Напра-во! — подал Ференц команду. — Левое плечо вперед, шагом марш!

…Солнце поднялось уже высоко, начинало пригревать, а рота интернационалистов, расположившаяся в тени старых тополей перед зданием чрезвычайной комиссии, все еще не получала никакого приказа. Бойцы сидели и лежали на молодой траве, разглядывали внушительное здание чека, в котором когда-то помещался губернский суд, — вытянувшееся почти на полквартала, с портиком, с широкой лестницей, по краям которой стояло шесть колонн. Над ними на крыше красовалась величественная белая статуя богини правосудия Фемиды, сидящей с весами в поднятой руке. Было тихо, ждали полевую кухню с завтраком. Гомбаш сидел на траве, прислонив винтовку к бугристому стволу старого тополя, рассматривал богиню на крыше, удивляясь, почему скульптор изобразил ее не с повязкой на глазах, как обычно, а зрящей, и вспоминал, как зимой, когда тоже была тревога, он встретился в Доме свободы с Ольгой и с Прозоровым. Как далек теперь тот день… Тогда он еще не смел и помыслить, что Ольга станет его женой. И вот — жена…

Его размышления прервал голос Ференца, вышедшего из здания чека:

— Товарищи! Тревоге отбой. Контрреволюция, видя нашу готовность, побоялась поднять голову. Возвращаемся в казарму.

Прошло три дня. За все это время дела не позволили Яношу ни разу повидать Ольгу. Да и она, видно, была очень занята — не смогла прийти к нему. И все три дня он тосковал по ней, тосковал, как никогда раньше.

Сейчас он сидел в казарме, в отгороженном для канцелярии закутке, сосредоточенно склонясь над столом — вычитывал статью для очередного номера газеты. Было тихо, только надоедливо жужжали мухи, уже совсем по-летнему резвые. Время близилось к полудню, солнце припекало основательно, даже размаривало почти летним зноем, щедро вливаясь в комнату через распахнутое окно. Работалось хорошо, спокойно, карандаш в руке Яноша уверенно скользил по строкам.

Внезапно возникший далекий звук церковных колоколов заставил его насторожиться. Они звонили все громче, тревожнее. Неведомый звонарь, слышно было, очень торопился, колокольный звон был каким-то сбивчивым, звук набегал на звук. «Что бы это могло быть?» — прислушался Гомбаш.

Слышно было, как за дощатой перегородкой, в казарме, переговариваются бойцы:

— Почему звонят колокола?

— Пожар?

— Или у русских праздник?

Вдруг послышался торопливый топот сапог по дощатому полу — кто-то вбежал в казарму, крикнул:

— Тревога!

Гомбаш сунул листки со статьей в карман, выбежал из комнатушки — скорее взять винтовку!

Через две-три минуты все уже строились во дворе. Не дожидаясь, пока шеренги подровняются, Ференц, остановившись перед строем, крикнул:

— Внимание! В монастыре контрреволюционеры напали на наших людей. Спешим туда на выручку! Но будьте выдержанны. Первыми огня не открывать. Винтовки на ремень, за мной — бегом!

Этим утром в ломский мужской монастырь, находившийся на окраине города, отправилась давно туда собиравшаяся комиссия губисполкома по изысканию продовольствия для детских домов. Комиссия состояла из двух красноармейцев, выделенных Советом, завхоза одного из детдомов, представителя губнаробраза — «шкраба», как для краткости именовали школьных работников, и двух женщин, представительниц от рабочих — одна из них была с кондитерской фабрики, закрытой из-за отсутствия сырья, а другая — со спичечной, ею оказалась Ольга, которую делегировали в комиссию, учтя ее напористый характер и бойкий нрав.

Ломск за время войны основательно населили не только беженцы из разоренных ею западных российских губерний, которых привлекало то, что в сибирских далеких краях вначале пропитаться было легче, но и военные сироты — ребятишки из прифронтовой полосы. Всю войну везли их сюда в устроенные для них приюты. В этих приютах житье у ребят было весьма скудное: всего не хватало, и в первую очередь еды. Нехватка продовольствия обострялась с каждым днем. И поэтому, как только в городе и губернии установилась Советская власть, она первые же свои усилия направила на то, чтобы улучшить питание детдомовцев. Специально созданная комиссия постоянно заботилась о снабжении детских домов продовольствием. Везде, где только можно, оно уже было взято. Тогда-то было решено посмотреть в мужском монастыре — ведь у него большое хозяйство, много пахотной земли, коров, монастырское масло когда-то до войны славилось на ломском рынке. Имелись сведения, что люди божьи в предвидении скудных времен основательно подзапаслись пищей телесной, очевидно вовсе не намереваясь использовать положение, создавшееся с продовольствием всюду, для умерщвления бренной плоти.

Комиссия без всякой охраны, вооруженная лишь мандатом губпродкома, уполномочивавшим ее на реквизицию монастырских излишков продовольствия, явилась в обитель ранним утром. Монах-привратник спокойно, с поклоном, открыл калитку в воротах и сказал, что сию же минуту доложит настоятелю. Комиссия вошла во двор. Навстречу ей вышел отец эконом и, весьма любезно выслушав, охотно согласился показать хлебные склады, находившиеся тут же в ограде обители, а также коровник и свинарник, расположенные неподалеку от монастыря. Комиссия начала с хлебного склада. Когда она находилась там, вместе с экономом подсчитывая запасы зерна, муки и круп, вдруг яростно зазвонили колокола монастырской церкви. «Что случилось?» — встревожились члены комиссии. Вместе с экономом они поспешили во двор. И увидели, что, поднятые набатом, из келий валят монахи, а снаружи через распахнутые ворота широкий монастырский двор быстро заполняет толпа, в которой преобладают, если судить по виду, самые ревностные богомольцы — старики с благообразными бородами, старухи в черных монашеских платочках. Впрочем, в толпе мелькали и личности совсем небогомольного облика: какие-то краснорожие, похоже — в подпитии, детины, юркие молодчики и совсем уж непонятные люди, одетые по-простонародному, но облика явно господского.

Вся эта пестрая толпа, густо замешанная черными монашескими подрясниками, орала, наступала на комиссию, прижимая ее к стене каменного монастырского амбара. Отец эконом, как только члены комиссии вместе с ним вышли за порог склада, куда-то мгновенно исчез.

Богомольцы напирали все неистовее:

— Грабители!

— Христопродавцы!

— Святую обитель поганите!

— Не дадим божьих людей в обиду!

Председатель комиссии, пожилой учитель, пытался урезонить разбушевавшуюся толпу, кричал, нервно подергивая головой и поправляя пенсне, готовое свалиться:

— Мы же для детей, для сирот стараемся! А сиротам сам бог помогать велел…

Но в ответ неслось:

— Ты нам богом не тычь! Не дадим обитель разорять!

— Заткните ему хайло, тилигену этому!

— Послушайте, граждане, граждане… — надрывался председатель. — Мы же не для себя! Проявите сознательность!

— Как дам тебе по очкам, так сразу проявишь!

— Не слушайте их, православные, не слушайте!

— Истребим слуг антихристовых!

— Спаси, господи, люди твоя, заступись!

— Гони-и-ите! — зашлась в истошном крике какая-то кликуша. — Гони-и-ите иродов, да разразит их господь!

— Господь терпелив, сами их разразим!

— Бей их, нехристей!

— Православные, православные, опомнитесь! — взывал седобородый монах, простирая руки к наседавшей на комиссию толпе. Но его оттесняли в сторону, распаленно орали:

— Гони! Бей!

И какой-то другой монах, вертясь в толпе, вопил:

— Заступитесь за слуг божьих, заступитесь за нас, сирых!

Казалось, еще минута-другая, и членов комиссии растерзают. Их попытки подействовать на толпу словом, умерить ее пыл оставались безуспешными. Но они не прекращали этих попыток. Председатель комиссии, с носа которого окончательно слетело пенсне, подхватил его и, размахивая им, кричал, обнаружив неожиданно громкий голос:

— Граждане! Опомнитесь! Послушайте! Позвольте объяснить!..

В передней части толпы на какие-то секунды становилось тише — к увещеваниям председателя все-таки прислушивались, но сзади продолжали напирать, истошно визжали старухи-богомолки, злобные выкрики мешались с молитвенными словами. Толпа, кажется, с каждой минутой увеличивалась — во двор монастыря, привлеченные набатом, все вбегали и вбегали монашеские заступники из ближайших кварталов, а может быть, уже и со всего города…

«Разорвут нас всех! — испугалась Ольга. — Надо за помощью!» Улучив момент, она скользнула вдоль стены и юркнула в толпу, мгновенно потерялась в ней, и на нее там уже никто не обратил внимания.

Вьюном пробираясь через человеческую круговерть, Ольга наконец достигла места, где толпа была пореже, и, не теряя ни секунды, устремилась к воротам. И там никто не обратил особого внимания на молодку в сбившемся набок платочке — мало ли во дворе суетилось возбужденных людей.

Лавируя в потоке богомольцев, все еще вбегавших во двор монастыря, Ольга выбралась на улицу и сразу же пустилась во всю мочь. Она вспомнила, что неподалеку от монастыря находится городская больница. Еще из разговоров Корабельникова и Ксении Андреевны, лечившейся в этой больнице, она знала, что там есть телефон.

Сзади загрохотали по булыжнику колеса. Кто-то нагонял ее на телеге, и сердце Ольги екнуло: «Не за мной ли из монастыря?» Она побежала быстрее. Но телега нагоняет, вот колеса гремят уже рядом…

— Эй, девонька! — окликнули Ольгу. — Куда летишь сломя голову? — Она увидела: на пустой телеге, на расстеленном армяке, сидит щуплого вида старичок, смотрит на нее озабоченно…

— В больницу! — нашлась она. — За доктором! Матери худо.

— Садись, подвезу!

— Спасибо, дедушка! — Ольга вскочила в повозку, и та покатила дальше.

— В монастыре-то какое греховодство, а? — осуждающе проговорил старик. — Еду мимо, вижу — народ колготится, придержал вожжи, спрашиваю: пожар али что? А мне говорят — большевики монастырь грабят. Слезай, кричат, помогай заступиться, коль в бога веруешь. А я скорей карюху подхлестнул. Не люблю в драки ввязываться… Слышь, а это правда, что грабят?

— Вранье, дедушка!

— Ну? Слава те господи! А то ведь не знаю, верить али нет, что большаки на такое пошли…

Но Ольга уже не слушала, что говорит старик: соскочила с повозки — больница рядом. Только успела крикнуть:

— Спасибо!

Уже через минуту Ольга влетела в больничную канцелярию.

— Где у вас телефон? — И, увидев прикрепленный к стене аппарат — полированный деревянный шкафчик, бросилась к нему, ожесточенно завертела ручкой, закричала в трубку: — Милицию! Дайте быстрее милицию!

Испуганная тревожным голосом Ольги, телефонистка тотчас же соединила ее.

Через одну-две минуты Ольга уже выбежала на улицу и помчалась обратно к монастырю. Предупредить, ободрить оставшихся там товарищей, что помощь уже вызвана!

Она подбежала к воротам монастыря и, не раздумывая, скользнула в толпу, клубившуюся под их сводами, стала яростно проталкиваться.

Чем ближе к стене склада, тем теснее возбужденная толпа, тем сильнее крики и толкотня. Но Ольга упорно пробиралась вперед.

— Ты что, окаянная, с ног сбиваешь? — окрысился на нее весь заросший седым, с прожелтью волосом старичишка в высоком черном картузе и жилетке, надетой на синюю рубаху. — Куда прешь?

— Извините, дедушка, — торопливо выдохнула Ольга, продолжая усиленно работать локтями.

— Нет, погоди! — крикнул уже оставшийся позади старичишка и вдруг заорал злобно-радостно: — Энто же та девка, которая с христопродавцами! Держите ее, православные!

Большущая потная ручища схватила Ольгу за плечо. Она вырвалась. Но ее схватили вновь, уже за руку. Цепкие пальцы впились ей в волосы, больно дернули, пригибая к земле. Она закричала. Но ее крик не остановил разъяренную толпу, наоборот — больше раззадорил. Все новые и новые руки вцеплялись в нее, жарко и смрадно дыша ей в щеку, орал хриплый бас:

— Попалась, стерва, попалась!

И визгливый старушечий голос взывал:

— Выкиньте ее из обители, бесовку, выкиньте!

Где-то неподалеку хлестнул выстрел, взвизгнули женские голоса. Толпа шарахнулась, увлекая за собой Ольгу. Руки, державшие ее, пропали. Но стремнина толпы не отпускала Ольгу, влекла неизвестно куда в своем круговороте. В шуме этого круговорота было слышно:

— Человека убили!

— Не человека — антихриста!

— Остатних бейте!

— А девку, девку-то, где она?

Пригнув голову, Ольга втиснулась между богомольцами, в надежде, что на этот раз ее не заметят. «Хотя бы со своими быть… хотя бы со своими… а то одна…»

Где-то позади, кажется, со стороны ворот хлопнул выстрел, другой, третий…

Толпа взревела, шарахнулась, закрутилась на месте, увлекая в своем вращении и Ольгу, и вдруг быстро стала редеть, — все бежали мимо Ольги, к воротам, и вот уже вокруг стало просторно, и она увидела между разбегающимися по двору — своих товарищей по комиссии, возле самой стены. Они склонялись к телу, лежащему на булыжнике двора. Она узнала сразу — это председатель комиссии, тот, из наробраза, учитель в пенсне…

— Ой, батюшки! — по-бабьи вскрикнула она.

Кто знает, что было бы с Ольгой и остальными членами комиссии, если бы сразу же после того, как револьверным выстрелом из толпы был убит председатель комиссии, к монастырю не подоспели чекисты, примчавшиеся на единственном в чека автомобиле-грузовике. Следом прибежала и венгерская рота. Несколько предупредительных выстрелов вверх сразу же заставили рассвирепевшую толпу отхлынуть, броситься к выходу. Но там, перегораживая ворота, уже стояла плотная цепь чекистов и бойцов роты Ференца. По распоряжению старшего из чекистов, на улицу выпустили только женщин и стариков. Всех мужчин оттеснили обратно во двор, в угол. Их набралось сотни две. Чекисты стали выпускать мужчин по одному, тщательно осматривая, нет ли у кого из них оружия: искали, кто убил председателя комиссии. Тело того уже положили на автомобиль и увезли.

Гомбаш, которого сразу же вместе с другими поставили в цепь, увидел Ольгу в тот момент, когда тело убитого председателя комиссии несли к воротам. Вместе с остальными членами комиссии Ольга шла следом. Она не заметила Яноша, да вряд ли и могла заметить — бойцов в цепи много. К тому же она и предполагать не могла, что именно Янош окажется в монастыре в этот момент. Но он увидел ее, радостно крикнул:

— Олек!

Она подбежала к нему.

— Ты почему здесь? — спросил Янош. Когда Ольга объяснила ему, в какую переделку попала, его даже пот прошиб: так страшно стало ему за жену. Как хорошо, что они поспели вовремя: ведь ее могли растерзать…

Он хотел сказать Ольге, как испугался он за нее, но в этот момент ее окликнули:

— Эй, товарищ! Ты перевязки делать умеешь?

— Еще бы! — тотчас откликнулась Ольга. — Я на сестру при Красной гвардии училась!

— Так давай, быстро!

Чекист в черной кожаной тужурке, перепоясанной солдатским ремнем с кобурой, увел Ольгу в дверь одного из монастырских зданий, окружавших двор.

— Сюда, сюда! — показал чекист на дверь. Ольга вошла и оказалась в крохотной монашеской келье, где в углу под иконами с тускло мерцавшей лампадкой, на широкой деревянной кровати с беспорядочно смятыми простынями сидел, болезненно морщась, человек в гимнастерке, прижимая ладонь к плечу.

— Перевяжи товарища! — показал Ольге приведший ее чекист. — Наш это. Вот этот гад в него стрелял! — И тут Ольга увидела сидящего в углу на табуретке, положа ладони на колени и опустив голову, монаха с короткой бородкой, в длинном черном подряснике. Возле стоял с наганом в руке другой чекист.

— Монах? — удивилась Ольга, глянув на сидящего.

— Какой он монах! — сверкнул глазами чекист. — Его благородие штабс-капитан Петунин. Ряженый. Мы сначала тоже думали, что монах. Зашли, спрашиваем — оружие есть? Он и засуетился…

— Ой, а чем перевязывать? — пробежала глазами по келье Ольга. — Бинтов при мне нету. Да ладно, вот простыни вроде чистые…

Она сдернула с кровати одну из простыней, разорвала на полосы, стала перевязывать раненого — пуля прошла ему через плечо, кажется, задела кость. Она слышала, как за ее спиной чекисты сказали арестованному:

— А ну, пошли!

Закончив перевязку, Ольга с одним из чекистов вывела раненого во двор, где возле самых дверей стояла пролетка с кучером-бойцом на облучке.

— Сестрица, ты его до госпиталя сопроводи! — попросили Ольгу чекисты. Забираясь в пролетку, она бросила взгляд во двор, туда, где недавно видела Яноша в цепи других бойцов. Но там уже никого не было — проверку задержанных, видимо, закончили. Двор полон был подвод, на них бойцы и монахи грузили мешки с мукой и крупами, бочки с капустой и огурцами. Тут же стояло несколько коров, приведенных, очевидно, с монастырского скотного двора. «Где же Ваня? — снова поискала взглядом Ольга, но так и не нашла. — Когда же теперь свидимся?»

Вздохнув, сказала кучеру:

— Поезжай!

Прошло еще несколько дней. После происшествия в монастыре, закончившегося тем, что оттуда вывезено было довольно много продовольствия для детских домов, а в подвалах найдены винтовки и патроны, в городе было спокойно. Можно было полагать, что противники Советской власти уже не решаются выступать, убедившись, что силы для ее защиты в Ломске всегда наготове.

Вечерело. Кончался день, как и предыдущие, необычно жаркий для ломского лета. Гомбаш вернулся из типографии, принес товарищам несколько экземпляров только что отпечатанного номера газеты на родном языке. Как только он показался в казарме, его сразу же обступили:

— Что нового, товарищ Гомбаш?

— Не слышно, когда нам домой?

— Слышно другое, — невесело улыбнулся Гомбаш, раздавая газеты. — Вот читайте, только сегодня полученное известие, я едва успел вставить в номер. Против Советской власти выступили чехи!

— Какие чехи?

— Те самые, которые когда-то попали в плен вместе с нами. Помните, из лагерей всех чехов и словаков отправляли куда-то? Так вот, еще царское правительство сформировало из них корпус, чтобы направить на фронт. Поскольку с Германией заключен мир, эти чехословаки отправились на Дальний Восток, чтобы оттуда морем — во Францию, воевать с немцами. Их эшелоны растянулись по всей сибирской дороге. А вчера чехословаки высадились из эшелонов одновременно в нескольких городах и свергли там Советскую власть.

— Но почему? Ведь им же дали ехать, куда они хотят. Чем им Советская власть помешала?

— Не знаю…

— Что, они недовольны Россией за то, что она помирилась с германцами?

— Возможно. Чехи хотят воевать за то, чтобы у них было свое государство.

— Ну и на здоровье. А зачем им сейчас здесь, в Сибири, выступать против Советской власти?

— Дело в том, товарищи, — поспешил разъяснить Гомбаш, — что русские контрреволюционеры сумели привлечь чехословаков на свою сторону.

— Но чем?

— Может быть, чехи действуют по приказу французского командования? Ведь высадились же французы вместе с англичанами на русском севере? Объясните, товарищ Гомбаш!

— Я знаю не больше того, что сказано в газете. Мы напечатали в ней сообщение, только что полученное с телеграфа…

Появился Ференц — он вернулся из штаба. Видно было, что он очень взволнован.

— Собрать всю роту! — немедленно распорядился Ференц.

Когда все собрались, он объявил:

— Приказ — быть в полной готовности. Никому не отлучаться. В связи с мятежом чехословаков, одна из рот нашего интернационального батальона, русская, послана по железной дороге через узловую станцию Айга на восток, к Мариинску. По последним данным, чехословацкие легионеры и русские белогвардейцы взяли этот город и движутся на Айгу. Русская рота послана, чтобы помочь местным советским силам остановить мятежников. Только что получено известие, что чехословаки свергли Совет в Новониколаевске. Вы знаете — этот город на магистрали западнее Айги. На станциях между Новониколаевском и Айгой идут бои с чехами и белыми. Каков ход боев — неясно. Связь имеется только по телеграфу, и то с перебоями. Итак, повторяю: быть в полной боевой готовности! Ясна вам обстановка, товарищи?

— Ясна… — сдержанно ответили несколько голосов сразу. По этой сдержанности чувствовалось, как встревожены все. Несколько секунд стояла полная тишина.

Потом кто-то сказал с грустью:

— Опять настоящая война начинается…

— Да, может быть, война, — ответил Ференц. — Но война за революцию, за социализм. Мы добровольно встали в ряды Красной Армии. Когда мы давали торжественное обещание служить в ней, мы понимали, что, возможно, придется воевать. Так что же, теперь кто-нибудь из вас заколебался? Пусть скажет сразу. Я жду!

Ответом было молчание.

— Очень хорошо, что колеблющихся нет, — Ференц оглядел слушавших. — Я верил, что все вы готовы исполнить долг революционного бойца, и рад, что не ошибся ни в одном из вас, товарищи. Будут еще какие-нибудь вопросы?

— Все-таки почему чехословаки подняли мятеж?

— Ведь они такие же солдаты, как мы.

— Одну лямку тянули, вместе в плен сдавались, не хотели за старого Франца головы класть.

— Им бы с нами заодно!

— Конечно, так было бы совершенно правильно, — сказал на это Ференц. — Тем более что правительство Советской России за самоопределение всех наций, значит, и за то, чтобы у чехов и у словаков было свое государство. Но враги русской революции, а они и наши враги, хитры. Они сумели затуманить мозги солдатам чехословацкого корпуса своей пропагандой. Внушили им, что большевики, заключив мир с германскими империалистами, вступили с ними в сговор и не хотят пропустить чехословаков на Западный фронт и что, только свергнув Советы, можно будет проложить себе путь туда. Больше того, пустили в ход клевету, что Советское правительство по условиям мира обязалось выдать чехословаков Австро-Венгрии. Конечно, придет время, и солдаты чехословацкого корпуса поймут, что их обманули. К сожалению, наши русские товарищи не успели, не смогли объяснить им раньше, на чьей стороне правда. Вот почему и приходится сейчас с ними воевать.

— Куда пошлют нашу роту?

— Пока не знаю. Может быть, нам и в Ломске дела хватит. Помните, недавно в монастыре мы вытаскивали из церковного подвала ящики с винтовками? Святые отцы сделали свою обитель арсеналом для тайной офицерской дружины. Сейчас на всех предприятиях города, на железной дороге, всюду, где есть люди, способные взять в руки оружие для защиты Советов, срочно пополняются рабочие отряды. Очень вероятно, что тайная офицерская дружина, ободренная мятежом чехословаков, выступит в открытую, на что она пока не решалась. Проверьте оружие, подсумки. У каждого должно быть по сто двадцать патронов. У кого не хватает — получить в каптерке.

А немного позже, когда уже розовел поздний летний закат, рота, получившая приказ, покинула казарму и ускоренным шагом двинулась к Дому свободы. Шли, чтобы сократить расстояние, не как обычно, улицей, ведущей мимо лагеря от вокзала к центру, а напрямик, глухими переулками, мимо многочисленных палисадников, в которых пышным белым цветом цвела черемуха — «ломская сирень». В самом начале, свернув от лагерных ворот, прошли Царским проездом. От тополей поперек аллеи лежали уже длинные тени. Яношу вспомнилось, как год назад сидели они с Ольгой в этой аллее. Вот она, памятная скамейка… Прошли мимо. Муж и жена, а вместе почти и не жили. Вместе… Когда наступит такое время, чтобы, просыпаясь, всегда встречать взгляд любимых глаз?.. Сегодня с утра, когда пошел в типографию, сделал крюк. Для милого друга семь верст очень близко, — кажется, так говорят русские? Жаль, Ольгу застал уходящей — спешила на фабрику. Только минуточку и повидались… Но лучше сейчас не думать об этом. Неизвестно, что будет скоро, может быть — через час. А ведь отвечать нужно не только за себя, а и за людей, которые подчинены, — их десять. Пусть не расслабляет грусть. Надо быть тверже, собраннее.

Когда уже стемнело, в Доме свободы и в окружающем его саду сосредоточились по приказу военно-революционного штаба почти все вооруженные силы, которыми он располагал к тому времени в Ломске. Интернациональный батальон Красной Армии был представлен только венгерской ротой. Две другие, состоявшие главным образом из солдат, не оставивших службу после роспуска старой армии, и некоторого количества вступивших в армию красногвардейцев, к тому времени были уже не в Ломске: кроме роты, направленной в Мариинск, еще одна была послана тоже на восток от Айги, на станцию Судженка в помощь шахтерскому отряду из Кузнецка, уже ведущему бой.

Губком партии, отсылая из Ломска эти роты, составлявшие, по существу, почти две трети военных сил, которые он имел, полагал, что сейчас важнее всего восстановить положение на Сибирской магистрали — ведь от этого зависит и судьба Ломска. Была надежда, что белочехов на магистрали удастся утихомирить быстро. Однако сообщения оттуда, правда очень нерегулярные и неполные — кто-то все время портил телеграфную линию, становились с каждым часом тревожнее: и с запада и с востока бои приближались к станции Айга, откуда семидесятиверстная железнодорожная ветка ведет на север, к Ломску. Сообщений от посланных из Ломска рот за последние два дня никаких не поступало. Только один раз пришла депеша из-под Мариинска: «Ведем тяжелый бой, шлите патроны и подкрепления». Но затем со станцией, откуда это было передано, связь прервалась.

В губкоме партии были очень обеспокоены судьбой отрядов, посланных на магистраль, но выделить им в помощь какие-либо силы еще — было трудно: по данным чека, в городе, наводненном бывшими офицерами и противниками Советской власти, бежавшими из центральных губерний после ее установления, назревало серьезное вооруженное наступление контрреволюции. Было ясно, что заговорщики ждут часа, чтобы выступить. Их, конечно, подбадривает то, что чехословаков и белогвардейцев на пути к Айге, а следовательно, и к Ломску остановить пока не удается.

Нарастающая опасность мятежа вынудила принять самые срочные предупредительные меры. На экстренно созванном совместном заседании губкома партии и исполкома Совета был образован военно-революционный штаб. Он решил собрать в одном месте все силы. Рота интернационалистов и рабочие отряды расположились у Дома свободы. Были поставлены усиленные караулы для охраны телеграфа, электростанции, зданий губкома и губисполкома, водопроводной станции, пристани и вокзала. На улицы были высланы конные и пешие патрули. На всех дорогах, ведущих в город, выставлены заставы. Все это потребовало множества людей. После того как патрули, заставы и караулы были посланы, в Доме свободы в распоряжении штаба осталась только рота интернационалистов, да и та уже не в полном составе. Но со всех сторон города подходили резервы, поднятые партийными комитетами. Шли добровольцы с мельниц, с лесопилок, с железной дороги, с кожевенного завода и спичечной фабрики, из разных учреждений.

Подкрепления были не очень велики: партийные комитеты звали лишь самых надежных, проверенных, таких, на которых можно положиться.

Заседавший непрерывно в Доме свободы военно-революционный штаб был очень обеспокоен тем, что добровольцев, желающих встать на защиту Советской власти, в городе набирается не очень много: гарнизон давно распущен, а рабочих в Ломске мало — до революции он был городом чиновно-обывательским, торговым.

Беспокоило штаб и то, что многие в этот вечер, пришедшие к Дому свободы по призыву партийных комитетов, военных навыков не имели. Исходя из этого, штаб решил бойцами отдельных отрядов пополнить роту интернационалистов с тем, чтобы ее опытные бойцы стали наставниками новичков.

Поскольку состав роты за счет вновь прибывших увеличился почти втрое, было решено преобразовать ее в интернациональный батальон. Это диктовалось не только военными соображениями. Контрреволюционеры все время распускали слухи, что Советская власть в Ломске держится на штыках иностранцев — врагов России, что настоящие русские люди не хотят защищать большевиков. Об этом говорилось в листовках, тайно расклеенных по городу после случая в монастыре. То, что там произошло, рисовалось как разграбление обители иностранными наемниками большевиков.

Всех, приходивших на пополнение, тут же определяли в отделения и взводы. Только железнодорожники, самый сплоченный и самый крупный из отрядов города — в нем насчитывалось около ста человек, остался самостоятельной боевой единицей.

Со сбором сил спешили: по данным чрезвычайной комиссии, тайная офицерская дружина намеревалась этой же ночью или на рассвете захватить губком и губисполком, разогнать все органы Советской власти. До выступления контрреволюционеров оставались, может быть, считанные часы.

Когда рота пополнилась, Гомбаш получил повышение: стал командиром взвода.

Во взводе к этому времени насчитывалось всего двадцать восемь бойцов. Поэтому Гомбаш не удивился, когда ему сказали, что он должен взять из пополнения двенадцать. Все новички были из разных мест: с почты, из сапожной артели, из гончарной мастерской, из небольших учреждений и предприятий, где нельзя было, из-за малочисленности, создать свои отряды, но где, как и всюду, нашлись люди, откликнувшиеся на призыв защитить Советскую власть. Гомбаш очень удивился, увидев среди пришедших Сергея Прозорова. Но расспрашивать было некогда, да при всех и не хотелось, хотя Гомбашу и было любопытно узнать, каким образом Сергей оказался в числе пополнения.

А пришел Прозоров не из милиции. После того как он с помощью Корабельникова вернулся туда, он прослужил в милиции недолго. Причиной тому был новый начальник, до этого незнакомый Сергею, крайне подозрительный по отношению ко всем интеллигентам. Он сразу же невзлюбил Прозорова. После нескольких столкновений Сергей не выдержал и заявил начальнику, что служить с ним не может. «Ну и катись! — ответил тот. — Без белых ручек обойдемся!» И Сергей вторично оставил милицейскую службу.

Дома этому обрадовались еще больше, чем в первый раз. Особенно мать:

— Ну и слава богу, Сереженька, что больше никогда не будешь носить револьвер, я все время боялась — вдруг да выстрелит нечаянно…

— Молодец, что наконец все-таки взялся за ум! — похвалил его отец. — Наверстывай упущенное. Мы в молодости тоже были либералы, и сходки собирали, и на манифестации ходили, и ректору, который нас увещевать пытался, обструкции устраивали. Но чтобы совсем бросить учиться — это уж нет.

А брат Геннадий долго ничего не говорил Сергею. Отчуждение, возникшее между ними, не уменьшилось, и от этого Сергей, всегда любивший старшего брата, немало страдал. Геннадий — по крайней мере так казалось Сергею — еще тщательнее оберегал от него тайны той, скрытой от Сергея, жизни, которой жил последнее время. Он ничем не делился с Сергеем. Иногда в доме появлялись и даже оставались ночевать в комнате Геннадия какие-то новые его товарищи по фронту или по госпиталям, еще носившие офицерскую форму, правда, уже без погон. А Геннадий теперь всегда был одет в свою старую студенческую тужурку: военную форму он демонстративно снял в день, когда стал известен декрет о роспуске старой армии. Геннадий восстановился на последнем курсе юридического факультета, но в университет на лекции почти не ходил. Иногда он надолго, случалось — и на несколько дней, пропадал из дома. Может быть, отец и знал причины этих отлучек. Но на вопросы обычно отвечал: «У Геннадия свои дела. Я в них не вмешиваюсь». Однако Сергею казалось, что отец знает о делах Геннадия значительно больше и только делает вид, что равнодушен к ним. А вот его, Сергея, делами и отец и мать постоянно интересуются, даже, пожалуй, излишне — словно он несовершеннолетний! Геннадию же предоставлена полная самостоятельность. Конечно, добровольно пошедший на войну, раненный там, награжденный Георгиевским крестом — все это создало Геннадию в семье некий ореольчик. Сам Сергей еще года полтора назад, когда Геннадий приехал из госпиталя, относился к нему с благоговением. Тогда отношения между ними были самые братские. Но вскоре начались их политические споры. На первых порах в этих спорах не было и тени неприязни. Впервые Сергей почувствовал ее со стороны брата тогда, когда после установления в Ломске Советской власти остался на службе в милиции. Да и теперь, когда Сергей вторично и, видимо, окончательно расстался с милицейской службой, Геннадий не стал относиться к нему теплее. И это по-прежнему огорчало Сергея.

Но однажды вечером Геннадий неожиданно вошел в комнату к брату.

— Мне нужно с тобой серьезно поговорить, — без всяких предисловий начал он.

— А что такое? — удивился Сергей. — Поговорить о чем?

— О тебе. Точнее — о твоем благополучии. Но ты должен дать мне честное слово, что все, что я тебе скажу, останется между нами. Вернее, между мною, тобой и отцом. Ты можешь дать мне слово, слово брата?

— Да. Даю…

— Прекрасно. Я верю, что ты сдержишь слово. Иначе ты бы перестал быть Прозоровым. А среди них еще не было непорядочных людей.

— Можешь не сомневаться в моей порядочности!

— Не горячись. Послушай, Сергей… — Геннадий пытливо посмотрел ему в лицо. — Несмотря на наши расхождения, я не могу не заботиться о твоей судьбе.

— Разве мне что-нибудь угрожает?

— Как сказать…

— Ну что ты говоришь загадками? — не выдержал Сергей. — При чем тут моя судьба? Это когда я служил в милиции, еще могло что-нибудь случиться. А сейчас я — только студент. И озабочен лишь тем, чтобы наверстать упущенное. Моя судьба беспокоит тебя в этом смысле?

— Нет, не в этом. Наверстаешь, сомнений нет. Меня беспокоит другое… Более серьезное…

— Так объясни же, сделай милость.

— Понимаешь, то, что ты в свое время связался с большевиками и служил им, может очень повредить тебе…

— Почему же?

— Мало ли как сложится все в недалеком будущем… Не так они сильны, как, может быть, тебе кажется. И далеко не весь народ поддерживает их.

— Смотря кого считать народом…

— Не будем, не будем возвращаться к нашим политическим спорам. Хочу только сказать тебе, что власть большевиков недолговечна.

— Это твое предсказание для меня не ново. Мог бы и не повторять.

— Я повторяю это потому, что беспокоюсь о тебе. Ты был с большевиками, и тебе этого не простят.

— Кто?

— Те, кто борется против них за истинный правопорядок.

— И ты — тоже?

— Я твой брат. Я должен быть снисходителен к тебе. И более того — заботлив.

— Что же мне грозит?

— Ты как-никак служил в милиции, участвовал в так называемых конфискациях. И некоторые весьма уважаемые пациенты отца высказывали ему удивление, почему его так хорошо воспитанный сын по доброй воле совершает деяния, по существу, уголовные. Ведь ваши так называемые конфискации есть не что иное, как неоговоренное никакими статьями закона, даже советского, насильственное присвоение чужого имущества, то есть — грабеж. Как будущему юристу тебе известно такое определение. Впрочем, я опять отвлекся. Сразу скажу тебе главное, ради чего я пришел…

— Ну говори, говори же!

— Тебе еще не поздно оправдать себя в глазах тех, кто свергнет большевиков.

— Ты уверен, что их свергнут?

— Безусловно.

— Когда же это произойдет и как?

— Этого я не могу тебе сказать. Но знаю — произойдет довольно скоро. И пойми: хотя ты и ушел от большевиков, твоя репутация уже испорчена. Но исправить ее ты можешь. Именно поэтому я и пришел к тебе. Чтобы оправдать себя, ты должен стать на сторону тех, кто против узурпаторов.

— На сторону других узурпаторов, что ли?

— Не называй их так! Это мыслящие люди России, озабоченные тем, чтобы вывести ее из хаоса и развала. Да ты ведь и сам теперь, наверное, многое понимаешь. Пусть не сразу, но ты порвал с большевиками.

— Ладно, не напоминай мне об этом. Что я должен теперь делать, по-твоему?

— Делом доказать, что ты с теми, к кому принадлежу и я. С борцами против тех, кто пошел на мир с заклятым врагом России и отдал ему половину ее.

— Но что, что ты от меня хочешь? О каком деле для меня говоришь?

— Окажи услугу освободительному движению — и тебе будут прощены твои прежние заблуждения.

— Какую услугу?

Геннадий помедлил.

— Знаешь… Поверь, мне не очень-то приятно предлагать тебе это… — при этом по его лицу пробежало брезгливое выражение. — Была бы моя воля, я бы не предлагал… Но увы, в решающей борьбе иногда приходится прибегать к средствам, которые… Ну, словом…

— Да объясни же, наконец!

— Ладно! Мне поручено предложить тебе следующее. Ты все-таки еще раз вернешься к большевикам. Они тебя и на этот раз примут. Пусть не в милицию — куда-нибудь еще. Ведь им так не хватает хотя бы просто грамотных людей. Верни себе их доверие. Это будет не так уж трудно.

— А потом?

— А потом тебя известят, как тебе поступать.

— Геннадий Прозоров предлагает своему брату стать шпионом? А помнишь, отец рассказывал — студентом он дал публичную пощечину доносчику, своему однокурснику…

— На что ты намекаешь? Как тебя понять? — насторожился Геннадий.

— Понимай, как позволяет совесть. Но ни в какие тайные агенты я не пойду.

— Ну, хорошо… — неожиданно миролюбиво, даже с каким-то облегчением проговорил Геннадий. — Поверь, что, с одной стороны, я даже рад, что ты отказался. На твоем месте я, вероятно, поступил бы так же. Но я обязан был передать тебе это предложение. От себя я сделал бы другое…

— Какое?

— Когда придет час открытой схватки — не остаться в стороне от нее. Ведь ты же с нами, с нами, Сергей! А не с этими хамами, для которых на Руси нет ничего святого.

— Нет, Геннадий.

— Предпочитаешь блюсти нейтралитет? — Геннадий криво усмехнулся. — Это ведь тоже не в традициях семьи Прозоровых. Впрочем, как хочешь. Но если так, то вот тебе мой братский совет: уезжай куда-нибудь из города, и чем скорее — тем лучше.

— Зачем?

— Переждать смутное время. А то ведь, возможно, и я не смогу защитить тебя.

— Мне что-нибудь грозит?

— Можешь теперь догадываться… — Геннадий помолчал. — Я связан словом. А слово Прозоровы, как тебе известно, держат. Но повторяю: тебе лучше уехать, и притом негласно. Можно, например, в Красноярск, к дяде Ивану Петровичу. Я все объясню отцу, он даст тебе к нему письмо. Поживешь у него в качестве гостя-племянника в его лесничестве, там Иван Петрович — царь и бог.

— Хорошо, я подумаю. Пока ничего не говори отцу. Тем более маме.

На том и расстались. Сергей терзался всю ночь: уезжать или оставаться? А наутро, никому дома ничего не сказав, отправился в губком, разыскал там Корабельникова и попросил выслушать его. Связанный словом, данным брату, Сергей ничего не рассказал о ночном разговоре с ним Корабельникову. Сказал только, что окончательно и бесповоротно ушел из дома и просит об одном: доверять ему, дать любое дело, любую службу.

Во время разговора Корабельникова все время отвлекали: часто звонил висевший на стене телефон, входили работники губкома, о чем-то шептались с Корабельниковым, поглядывая на Сергея. Видно было, что обстановка в губкоме напряжена, и это еще больше усиливало волнение Сергея, для которого так важен был исход разговора.

Корабельников внимательно выслушал его — к концу разговора они наконец-то остались одни и никто им не мешал. Выслушав, подумал и сказал:

— Ну что же… Люди нам очень нужны. Всюду. Но понимаете — такие, на которых можно положиться. А можем ли мы теперь надеяться на вас? Можем ли быть совершенно уверены, что в какой-то острый момент вы снова не предадитесь душевным терзаниям и не покинете того поста, который будет вам доверен?

— Я клянусь! — с жаром воскликнул Сергей, чувствуя, как от волнения у него пересыхает в горле. — Клянусь, что никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах…

— Ладно! — с легкой улыбкой прервал его Корабельников. — Не надо таких пылких клятв, нужны доказательства делом. А дело мы вам найдем. Вы, насколько я знаю, юрист, хотя еще и недопеченный. Так вот, поезжайте на маслобойный завод купца Рукавишникова, это от города в сорока верстах. Туда уже посланы наши люди, но боюсь, что им трудно разобраться в том, что там произошло. За саботаж распоряжения о сдаче части продукции губпродкому мы конфисковали ее всю. Но с наличием масла на складе какая-то чепуха. По книгам — одно, фактически — другое. Есть подозрение, что купец какое-то количество масла утаивает, хотя вывезти его скрытно вряд ли мог, завод взят под охрану. Возглавьте расследование. Найдите недостающее. Вы знаете, как дорог нам сейчас каждый фунт хлеба, а уж масла и подавно. В городе, вы знаете, давно уже туго с продовольствием. Наши враги во всю вопят, что Советская власть довела до голода. Но сами же способствуют тому, чтобы он был… Мы дадим вам мандат, чтобы все наши товарищи на заводе оказывали вам содействие.

— Я готов ехать! — ответил Сергей. — А когда закончу — что буду делать дальше?

— Вернетесь — приходите. Найдем дело.

Через четыре дня, докопавшись, куда делось недостающее масло, и отправив все его запасы на мобилизованных подводах в город, Сергей с этим же обозом вернулся. Сдав масло на склад губпродкома, он пришел в губком к Корабельникову.

Выслушав Сергея, Корабельников похвалил его за успешное выполнение поручения и вдруг сказал:

— А ведь на вас поступил донос.

— Донос? — вспыхнул Сергей. — От кого? О чем?

— От кого — неизвестно. А вот о чем… Некто прислал в чека письмо, что вы вернулись на службу Советской власти по поручению тайной антибольшевистской организации с заданием от нее. И требует вас арестовать.

— Ну что ж! — Сергей вскочил. — Моя совесть перед вами чиста. Пусть меня арестовывают, пусть расследуют!..

— Да не горячитесь! — улыбнулся Корабельников. — Порох какой… Никто вас не арестовывает, как видите. А надо, так и без вашей просьбы взяли бы. Значит, не надо. Лично я вам доверяю и не вижу оснований вас в чем-либо подозревать. Хотя, не скрою, есть и другие мнения…

— Если такие мнения есть — значит, я должен уйти. Я не могу работать в обстановке недоверия… Но и домой вернуться я не могу. Я отрезал себе путь назад…

— Вот даже как? — Корабельников долгим удивленным взглядом посмотрел на Прозорова. — Где же вы в таком случае намерены квартировать?

— Все равно где. Хоть в гостинице, хоть в казарме. Самое главное — чтобы мне было доверено дело.

— Мы вам его найдем…

В этот момент Корабельникову позвонили по телефону. По мере того как он слушал, лицо его все больше полнилось тревогой.

— Хорошо, иду! — бросил он в трубку и сказал Сергею: — Извините, у нас срочное совещание. Освобожусь примерно часа через полтора. Приходите к тому времени сюда. А пока займитесь устройством. Вот вам… — Корабельников, черкнув несколько слов на листке, отдал Сергею. — В общежитие совработников.

Выйдя от Корабельникова, Сергей отправился в общежитие.

Он шел и все никак не мог успокоиться. Донос… Кто мог написать его? Зачем? Оклеветали! Но в основе клеветы то, о чем ему говорил Геннадий. Не может быть, чтобы он был причастен к доносу, не может быть! Скорее всего это работа тех, кто вынудил Геннадия сделать гнусное предложение… Сообщил им об отказе брата, и вот решили отомстить, да еще как — не своими руками, руками чека. Низкие люди! Как трудно верить, что с такими людьми связан Геннадий. Ведь он благородный человек, честный, порядочный, этого у него не отнять. Да, их убеждения расходятся. Но можно ведь находиться на самых противоположных позициях и вместе с тем оставаться порядочными людьми. Как Геннадий мог согласиться передать такое гнусное предложение? И кому — родному брату!.. Все-таки надо бы с ним объясниться. Но нет, нет, домой — ни шагу! Потом как-нибудь при случае, конечно, надо будет поговорить с ним…

Но самое главное — как теперь жить? Что делать? Валентин Николаевич сказал, что доверяет по-прежнему. А другие? Будут ли доверять? Может быть, чека уже следит? Снова стать только студентом, быть в стороне от всего, а заодно — от подозрений? Нет, невозможно! Надо делом оправдать себя… Только делом!

Общежитие совработников находилось неподалеку от губкома, в центре, в бывшей гостинице «Европа» — самой большой в Ломске, славившейся некогда лихим разгулом, который творили в ней заезжие купцы и золотопромышленники. Теперь в просторных номерах тесно стояли железные кровати и топчаны, между которыми были втиснуты казарменного вида тумбочки. В этом общежитии Прозорову уже приходилось раньше бывать по делам службы; знаком ему был и заведующий — инвалид, из солдат. Когда Сергей пришел в общежитие, там никого не было, кроме заведующего, — все обитатели с утра разошлись по своим учреждениям. Заведующий приветливо встретил нового постояльца, отвел ему свободную койку. Сергей бросил на нее свой саквояж и, видя, что до встречи с Корабельниковым еще остается время, присел покурить вместе с заведующим. До недавнего времени Сергей не курил, но за время службы в милиции втянулся: цигарка в зубах как бы сближала его с сослуживцами, делала его старше, по крайней мере в собственных глазах.

У Сергея имелся приличный, не чета казенной махре, табак, которым он, уходя из дома, запасся из отцовской табачной шкатулки. Он угостил этим табаком заведующего, и тот, с наслаждением затягиваясь, восторгался:

— Вот это табачок!

Они курили, толковали о том, о сем, но мысли Сергея были заняты все тем же: будут ли ему доверять после доноса в чека?

Их беседу прервал, появившись, один из жильцов общежития. Он быстро прошел к своей койке, стоявшей в углу, вытащил из-под нее большой фанерный баул, а из него — сапоги и портянки, стал торопливо переобуваться.

— Куда ладишься, товарищ? — полюбопытствовал заведующий. — В командировку, что ль?

— Мобилизация коммунистов! Не в сандалиях же мне воевать.

— Против кого это?

— Против контры. Военное положение объявлено!

Быстро собравшись, уже с порога попросил:

— Письмо мне из дома ежели будет — прибереги.

— Не сомневайся… Ах, елки-моталки! — вздохнул заведующий. — Была бы у меня нога цела — тоже вскинулся бы, хоть и беспартийный, чего мне здесь на бабьей должности сидеть… Тебе, наверно, тоже надо, раз мобилизация?

«Но я не в партии», — хотел было ответить Сергей, но вместо этого сказал:

— Конечно, надо. Я и пойду, — и поднялся. — Вещи свои оставлю. И койку за собой.

— Будь покоен.

Через несколько минут Сергей был в губкоме. Там у подъезда и в коридорах толпились люди. Многие из них, несмотря на то, что солнце припекало — был уже конец мая, были одеты в пальто и шинели, у некоторых эта одежда была свернута по-солдатски в скатки, перекинутые через плечо, кое у кого на спине висели тощие вещевые мешки, а пиджаки были подпоясаны ремнями, на которых держались, надетые за ручку, солдатский котелок или жестяная кружка — словом, вид у всех был походный. Все ждали.

Узнав, что не состоящие в партии могут вступить добровольно, Сергей решил: «Надо и мне записаться! — но спохватился: — Да, Валентин Николаевич назначил мне явиться! Пойду сначала к нему».

Поднявшись на второй этаж, он вошел в кабинет Корабельникова и увидел, что в нем полно людей, тесно обступивших стол, за которым сидел хозяин кабинета. От Корабельникова требовали оружия для охраны учреждений и складов, замены работников, уходящих по мобилизации, разъяснений, как создавать отряды самообороны на местах, совали ему какие-то бумажки на подпись. Корабельникова даже трудно было разглядеть среди обступивших его. Однако он заметил нерешительно остановившегося Прозорова и подозвал его к себе:

— Спуститесь вниз, в пятую комнату, к товарищу Середникову.

Середников — чернявый, с жестким ежиком густых волос, не то чтобы худощавый, а даже тощий, так что на жилистом лице, а особенно на тонкой шее, торчавшей из слишком свободного для нее воротника солдатской гимнастерки, выпирала каждая жилка, сидел за столом, к которому была прислонена винтовка без ремня и без штыка, и, чертыхаясь, рылся в бумагах, заполнивших весь стол, — сразу было видно, что иметь дело с ними для него непривычно.

— Прозоров? — переспросил он, когда Сергей назвал себя, и, прищурясь, пристально посмотрел, испытующе и недобро.

— Говорено мне про вас… — как бы в задумчивости сказал Середников. — Да и сам про вас ранее слышал. Из господ?

— Мой отец врач.

— Все едино. — Середников отложил бумаги, которые все еще держал, его руки — тяжелые, темные с длинными узловатыми пальцами — легли поверх бумаг. — Должности, значит, вам? Подберем… Вам без должности нельзя. Вам ручкой писать надо. Это нам — вот ею, — он движением головы показал на приставленную к столу винтовку.

— Я тоже могу с винтовкой!

— Одно дело — могу, другое — хочу.

— Почему вы со мной говорите таким тоном?

— А мы на другие тоны не умеем. В пансионах не обучались. Так что извините… — Середников нагнулся к бумагам, поворошил их, как бы раздумывая, куда бы определить Сергея. Потом посмотрел на него все тем же недобрым, чуть насмешливым взглядом: — Вы погодите чуточку, часок или два. Сейчас людей под ружье ставим, должности для вас, стало быть, освобождаются…

Сергей не дослушал Середникова, круто повернулся, вышел, почти выбежал. Только на улице, у входа в губком, опомнился.

— Товарищ Прозоров! — услышал он приветливый голос и увидел, что его окликает один из старых знакомых — Михалев, механик с мельницы, уже в годах, одно время, по направлению Совета, служивший с ним в милиции, а потом отозванный куда-то, кажется, на профсоюзную работу.

— Вы тоже с нами, на пополнение? — спросил Михалев, пожимая руку Сергею и, не дожидаясь ответа, предложил: — Так давайте вместе!

— Давайте! — не раздумывая, согласился Сергей. Возвращаться к Середникову ему совсем не хотелось, он был рад, что встретил Михалева и что тот отнесся к нему с доверием.

— Сейчас должен выйти товарищ, который скажет, кому куда, — пояснил Михалев. — Наверное, мы пойдем в Дом свободы. Там, я слышал, пополняется наш интернациональный батальон.

Предположение Михалева оправдалось. Уже через полчаса они с Сергеем, в числе других, откликнувшихся на призыв губкома, были в саду Дома свободы. Там возле белоколонной беседки, в которой любил посидеть губернатор, стояла, чадя дымком, полевая кухня, на задичавшей траве газонов и на клумбах, где старые розы росли вперемешку с лихо вылезшими лебедой и чертополохом, желтели опорожненные ящики из-под винтовок, валялись распоротые, уже пустые цинковые коробки из-под патронов. Повсюду мелькали пожилые и молодые лица, мешались австрийские мундиры, русские гимнастерки, штатские пиджаки, разного цвета рубахи. Шла разбивка вновь прибывших по ротам и взводам. Михалев и Прозоров, все время державшиеся вместе, попали в одну роту, и Прозоров очень обрадовался, когда узнал, что командует ею Ференц — с ним Сергей был немного знаком через Корабельникова. Но с Михалевым Сергею пришлось, к его сожалению, разлучиться тотчас же, как они оказались в роте: Михалева, как солдата в прошлом, из рядовых сразу же произвели в командиры одного из вновь скомплектованных взводов. Сергей же угодил в другой взвод, который, после того как в него влились новые бойцы, состоял наполовину из ломских жителей, наполовину из венгров-интернационалистов.

Полнейшей неожиданностью для Сергея было то, что он попал во взвод, которым командует Гомбаш.

Первым движением Сергея, когда он увидел, что попал под начало Гомбаша, было попроситься в другой взвод. Но как мотивировать такую просьбу? К тому же все равно они останутся в одной роте. И смешно выставлять какие-то личные причины в тот момент, когда все личное должно быть отодвинуто назад.

Так Сергей Прозоров стал подчиненным Гомбаша, а если назвать полным титулом — красноармейцем второго взвода первой роты ломского отдельного батальона Красной Армии имени Третьего Коммунистического Интернационала. Вначале, когда декретом Советского правительства было объявлено о создании Красной Армии, в Ломске намеревались сформировать полк имени Третьего Интернационала. Но почти сразу же от этого намерения отказались, — не нашлось достаточного количества добровольцев, к тому же на гарнизонных продовольственных и вещевых складах было почти пусто, в изобилии имелось только оружие, оставшееся от старого гарнизона. Поэтому было решено пока что образовать только один батальон будущего полка. Но имя Третьего Интернационала, предназначенное полку, за батальоном уже закрепилось. А в обиходе его стали называть просто интернациональным батальоном. Это наименование очень соответствовало его составу: кроме русских, венгров и небольшого числа немцев и австрийцев в нем были поляки и евреи из числа эвакуированных в Ломск во время войны и даже несколько китайцев-ремесленников, каких в Ломске еще до войны было немало, как и в других сибирских городах.

…Сергей Прозоров получил винтовку, котелок, солдатский потертый поясной ремень, еще с царским орлом на пряжке, ему определили место на одном из набитых соломой тюфяков, разложенных повсюду на паркете бывших губернаторских апартаментов. Непривычным и малопривлекательным показалось казарменное житье Сергею. Но он всеми силами старался, чтоб никто не заметил этого.

Здание Ломского коммерческого училища было, можно сказать, достопримечательностью города. Лет за пятнадцать до войны его построили на деньги, пожертвованные богатейшим в губернии золотопромышленником Заворыкиным, разозлившимся на то, что прижимистые «отцы города» много лет тянули с ассигнованием средств. Училище было построено по проекту, одобренному Заворыкиным, и в месте, облюбованном им — на опушке березовой рощи, вплотную подступившей к окраине города возле берега реки Ломь, на которой стоит город. Тот, кто на пароходе подъезжал к Ломску, еще издали замечал на берегу ослепительно белое трехэтажное здание училища, увенчанное башней, похожей на маяк, с множеством колонн по фасаду. Но главную достопримечательность здания можно было разглядеть лишь вблизи — в скульптурах, установленных над фасадом. Как бы венчая вход в училище, дыбилась фигура медведя с весами в лапе. Про то, что сей символ означает, толковали по-разному. Говорили, что губернатор якобы никак не хотел утверждать проекта здания, усмотрев в медведе некое противопоставление известной ломской зрячей Фемиде: весы закона в медвежьей лапе, а не в руке богини правосудия — прав тот, кто силен. Но Заворыкину будто бы удалось убедить губернатора, что весы на коммерческом училище — символ не правосудия, а торговли, медведь же означает могущество сибирского купечества. Проект был утвержден. По сторонам этого изваяния стояли еще два, уже не вызвавшие губернаторских сомнений: статуя бога торговли Меркурия с крылышками на ногах и на шляпе и женская довольно-таки дородная фигура, — в одной руке она держала опрокинутый рог изобилия, а в другой — кедровую ветвь с шишками, символизируя Сибирь.

Обучение купеческих сынков искусству коммерции прекратилось в семнадцатом, после Октября. Здание было отдано под госпиталь. К весне восемнадцатого большинство раненых вылечилось и разъехалось по домам, а недолеченных перевели в другие госпитали. Здание после этого практически пустовало: в нем продолжали жить на положении сторожей только несколько бывших солдат-инвалидов, которым некуда было возвращаться. Совет намеревался назвать это здание Дворцом детей и сселить в него сирот из детских домов. Но сначала надо было его дооборудовать. Работы начали, но шли они медленно: не хватало рук и материалов.

Вот это здание, стоящее на отлете, но вместе с тем недалеко от центра города, и облюбовали заговорщики в качестве места для штаба и сосредоточения сил. Переждав еще день, пока уляжется тревога, объявленная Советом, и его отряды вернутся на свои места, заговорщики небольшой группой ночью заняли здание коммерческого училища, согнали инвалидов в подвал и заперли их там, чтобы они не подняли тревоги. Вскоре к зданию поодиночке стали стекаться те, кто уже давно состоял в тайной офицерской дружине и только ждал часа. Неподалеку от училища в роще уже давно в нескольких тайниках было спрятано оружие, которое заговорщики накапливали постепенно, добывая разными путями из гарнизонных складов. Винтовки и патроны из тайников были тотчас же выданы явившимся по приказу штаба членам дружины. Некоторые из них привели с собой для пополнения добровольцев — главным образом молодых людей из состоятельных семей. Тотчас же было составлено несколько боевых групп с офицерами во главе.

У заговорщиков имелся разработанный во всех деталях план захвата власти в городе. Этот план уже давно готовился тайным центром правых эсеров в Ломске. Но действовал этот центр не только по собственному разумению. Еще в феврале в Новониколаевске был создан, в основном из эсеров, подпольный «западносибирский эмиссариат» существовавшего пока лишь в мечтах противников Советской власти «сибирского правительства». От «эмиссариата» тянулись нити и к ломскому заговору. Правые эсеры с октября вели яростную агитацию против большевиков, обвиняя их в навязывании своей воли другим революционным партиям, к которым они причисляли и автономистов, представлявших интересы купцов и промышленников. В тайной дружине офицеров ломского гарнизона преобладали правые эсеры с их сторонниками. Но были в дружине и кадеты, и даже явные монархисты — словом, все, кого, пусть временно, но объединила вражда к Советской власти.

Мятежники начали выступление после полуночи, когда над городом стояла теплая и тихая, без малейшего дуновения ветерка майская ночь и угомонились даже многочисленные ломские соловьи, чьи трели слышались с вечера в нерукотворных садах города — нерукотворных потому, что в большинстве это были просто остатки невырубленной тайги, на месте которой в свое время ставился Ломск. В этот тихий час по безлюдным сонным переулкам и напрямик через дворы, ловко обходя места, где могли встретиться патрули Совета, группы заговорщиков пробирались к тем ключевым местам города, которые они намеревались захватить. Эти группы держали свой путь не только от коммерческого училища. По заранее разработанной диспозиции боевые группы заговорщиков, численностью до взвода каждая, с бело-зелеными повязками на рукавах, начали действовать и в других частях города. В первую очередь предполагалось блокировать расположенные возле вокзала казармы, куда накануне был отведен пополненный заново интернациональный батальон, а затем основной удар нанести по Дому свободы, чтобы парализовать военно-революционный штаб. Атаки во всех пунктах должны были начаться одновременно в три часа утра, бесшумно, стрелять разрешалось только в случае крайней необходимости, — мятежники опасались поднять тревогу раньше времени.

Действиями заговорщиков руководили опытные офицеры. Да и в составе боевых групп имелось немало умелых военных. Все группы, назначенные штурмовать Дом свободы, не дав обнаружить себя по пути, сосредоточились вблизи него в городском саду и укрылись там. Троих красногвардейцев, патрулировавших по саду, выследили. На них набросились из кустов, когда они проходили по аллее, и перекололи штыками мигом, без шума — они не успели поднять тревоги.

К назначенному времени заговорщики скрытно выбрались из городского сада. Прячась в тени деревьев и заборов, дворами и проулками они обошли Дом свободы со всех сторон и приготовились к атаке. Ровно в три часа утра, когда над крышами и вершинами деревьев побелело небо и тенькнули первые пробудившиеся птицы, заговорщики, тихо рассыпавшись в цепь, со всех сторон одновременно, без выстрела, ринулись к Дому свободы. Но из-за каменной, с железной решеткой ограды, окружающей дом, их встретили выстрелами из винтовок.

Напоровшись на огонь, заговорщики отхлынули. Завязалась перестрелка.

Едва раздались первые выстрелы, Корабельников схватился за трубку телефона:

— Казармы интербата! Быстро!

— Казармы не отвечают! — ответили с телефонной станции.

— Наверное, нам порезали провода! — Корабельников с досадой бросил трубку. Сказал членам штаба: — Надо бросить сюда интербатовцев. Они окружат офицеров, и с ними будет покончено. Беру это на себя. Мне нужно быть как можно скорее в казармах…

— Но как? — спросили его. — Мы окружены, нас обстреливают со всех сторон.

— Прорвусь!

Минут через пять, в самый разгар перестрелки, из быстро распахнувшихся узорчатых чугунных ворот бывшего губернаторского дома, слепя фарами мятежников, засевших на противоположной стороне улицы, вылетел известный всему городу длинный открытый губкомовский легковой автомобиль. Круто повернув, он помчался в сторону вокзала. Вслед хлестнули выстрелы офицерских винтовок, но автомобиль, взревывая мотором, дребезжа и подскакивая на неровностях булыжной мостовой, быстро удалялся и через минуту-другую скрылся.

— Большевики бегут! — обрадовались мятежники и поднялись в новую атаку. Но их снова встретили и отбросили назад выстрелы. Однако нескольким белогвардейцам все же удалось перебежать улицу, перемахнуть через невысокую решетку ограды Дома свободы. Возле нее завязалась рукопашная, залязгали сшибающиеся штыки. Повалился один боец, второй — в штыковом бою офицеры были куда опытнее, чем защитники Дома свободы, многие из которых впервые взяли винтовку в руки.

Все новые и новые белогвардейцы, пользуясь тем, что среди защитников возникло замешательство, перебегали улицу, перебирались через решетку. Бойцы, стрелявшие сквозь нее, вынуждены были отступить в дом. В считанные минуты он превратился в укрепление. Из его высоких сводчатых окон все дружнее гремели винтовочные выстрелы по мятежникам, проникшим во двор. Те заметались, одни перескакивали обратно за ограду и, прячась за нею, били по окнам, другие укрывались за кирпичными постройками на задней стороне двора — бывшими губернаторскими конюшнями — и стреляли оттуда.

Уже совсем рассвело, и защитникам Дома свободы был хорошо виден и двор позади него, и обширный сад в передней части, где, прячась между деревьями и кустами, накапливались для новой атаки мятежники. Они маскировались умело, не подставляя себя под выстрелы. Только изредка за углом дворовой постройки или за стволом дерева можно было на миг-другой увидеть фигуру с золотыми погонами, с широкой бело-зеленой повязкой на левом рукаве — цветами флага еще не существующего «сибирского правительства».

Офицеры вели точный огонь по окнам, не давая защитникам дома стрелять. Пули мятежников щелкали о стены и косяки, залетали внутрь, разбивали стекла и оконные переплеты, крошили штукатурку на стенах и потолке. Между деревьями сада все ближе и ближе мелькали золотые погоны и бело-зеленые повязки.

Еще несколько мгновений — и заговорщики будут под стенами. А там их из окна не достать пулей, вдоль стен они проберутся к входу, ворвутся внутрь…

Вдруг защитники дома увидели, что атакующие смешались, побежали в стороны.

Неужели подоспела помощь?

…Когда Корабельников еще только подъезжал к казармам, то в белесом свете начинающегося утра издалека увидел: навстречу автомобилю бегут несколько человек с винтовками. Они бежали по той стороне улицы, где лежали еще густые тени, и трудно было разглядеть, что это за люди. Такими вот группами, тайно, держась в тени, сбегаются по всему городу заговорщики…

— Гони, товарищ! — крикнул Корабельников шоферу, выхватил из кармана брюк шершавую лимонку, приглядываясь, как ловчее швырнуть ее, когда автомобиль поравняется с бегущими навстречу. Но тотчас же опустил руку с гранатой, сунул ее обратно в карман, тронул шофера за плечо:

— Притормози!

Теперь, вблизи, он разглядел: свои, интернационалисты.

— Товарищ Корабельников? — удивленно воскликнул подбежавший к автомобилю Ференц. — Мы слышали стрельбу, телефон не действует. Спешим к вам узнать, не нужна ли помощь?

— Очень нужна!.. Немедленно! Сколько с вами бойцов?

— Пока только двенадцать, для разведки.

— А где остальные?

— Две роты в казармах наготове. Одна еще не вернулась.

— Откуда?

— С преследования противника.

— На вас тоже напали?

— Наши заслоны на улицах заметили противника еще на подходе к казармам, открыли огонь. Я сразу же бросил батальон в бой. Противник не принял его и отступил. Все завершилось в несколько минут.

— Отлично! Возвращайтесь, берите две роты… — и Корабельников в нескольких словах ознакомил Ференца со своим замыслом.

— Вас понял! — отчеканил Ференц. — Окружим! Разрешите, я сам возглавлю?

Вместо ответа Корабельников торопливо спросил шофера:

— Сколько человек сможем увезти?

— Больше семи не подымем.

— Товарищ Ференц! Семь бойцов — ко мне в машину. А вы берите две роты и действуйте как можно быстрее!

Через минуту тесно набитый бойцами автомобиль круто развернулся и помчался обратно.

В тот момент, когда улицу напротив Дома свободы перебегали заговорщики, спеша присоединиться к тем, что уже прорвались за ограду, вблизи показался автомобиль. Ревя мотором, щетинясь винтовками, хлеща выстрелами, он мчался наперерез атакующим. Из него вылетели две-три гранаты, разорвались. Автомобиль на секунду притормозил, с него посыпались бойцы, выскочил, с наганом в руке, Корабельников. Автомобиль тотчас же умчался.

— Ура-а! За власть Советов! — крикнул Корабельников, его клич подхватили бойцы. Забежав во двор особняка, стоявшего напротив Дома свободы, они оттуда из-за кирпичной ограды открыли частую стрельбу вдоль улицы.

Мятежники могли запросто перебить весь маленький отряд Корабельникова. Но его расчет на внезапность оправдался: они не ожидали огня с фланга. Снова послышался гул автомобильного мотора: как приказал Корабельников, шофер встретил бегущих к Дому свободы бойцов батальона, снова посадил нескольких из них и помчал к месту боя.

Видя, что соотношение сил меняется не в их пользу, заговорщики отхлынули от Дома свободы и, отстреливаясь, побежали вспять. Рассыпаясь по ближним дворам, они спешили вырваться из кольца, которое уже замыкалось. Многие белогвардейцы, ища спасения, бежали в городской сад в надежде укрыться в его обширных и густых аллеях, а затем рассыпаться по близлежащим улицам.

Взять в кольцо все силы мятежников близ Дома свободы интербатовцы не успели. Удалось захватить лишь нескольких офицеров.

Штаб мятежников ожидал донесений об успехе. Но не дождался. Примерно через час после начала мятежа, когда уже все небо по-утреннему стало мутновато-голубым, к коммерческому училищу стали стекаться в одиночку и небольшими кучками заговорщики из боевых групп, штурмовавших Дом свободы, телеграф, электростанцию и другие объекты в центре города. Везде они встретили решительный отпор: им нигде не удалось застать защитников Совета врасплох. Окончательно провалился план мятежников — мгновенным ударом захватить ключевые позиции города, а затем бросить все силы против уже блокированного интернационального батальона и покончить с ним. Не удалось им захватить и вокзал, чего они очень хотели, надеясь открыть эти ворота города для чехословаков. Отряд железнодорожников, которым командовал Рыбин, и близко не подпустил офицерскую дружину к вокзалу.

Штаб заговорщиков предписывал, на случай неудачи, выходя из боя, растекаться по городу. Такая тактика делала их неуязвимыми. Сняв повязки и погоны, припрятав оружие, превратившись по виду в ничем не вызывающих подозрения граждан, они могли в любой момент собраться снова.

К семи утра стычки прекратились. Перестрелка продолжалась лишь возле коммерческого училища.

Штаб мятежников в случае неудачи тоже должен был уйти и как бы раствориться в городе до лучших времен. Но, ожидая донесений от боевых групп, главари упустили момент, когда могли покинуть здание. А теперь, неотрывно преследуя отступавших мятежников, к нему приближались бойцы интернационального батальона.

…Вот уже показалось впереди, на фоне белоствольной березовой рощи, призолоченное восходящим солнцем здание училища. В дальнем конце улицы, ведущей к нему, мелькают согнутые фигуры убегающих офицеров с винтовками в руках. Иногда кто-нибудь из них оборачивается, стреляет. Стреляют с ходу и бойцы.

Но вот со стороны училища гулко застучал пулемет, с холодящим душу посвистыванием вдоль улицы понеслись пули. Бойцы шарахнулись, прижимаясь вплотную к стенам и заборам.

Под прикрытием пулеметного огня бежавшие к своему штабу мятежники успели укрыться в нем.

Видя, что с ходу ворваться в училище не удалось, и опасаясь, что мятежники скроются из него в рощу, Корабельников, к этому времени вновь принявший командование всем батальоном, часть бойцов послал в обход, чтобы отрезать мятежникам путь к отступлению.

В числе подразделений, направленных в обход, оказался и взвод Гомбаша.

Вместе с другими Сергей Прозоров пробирался двором, окруженным сарайчиками и амбарушками, мимо бревенчатого, с резными карнизами и наличниками дома, оконные ставни которого были закрыты наглухо. Исступленно лаяла здоровенная лохматая собачища, металась, туго натягивая цепь. Впереди, в дальнем конце двора, за высоким дощатым забором, у которого была сложена поленница дров, виднелись высокие раскидистые березы с нежно-зеленой, еще совсем молодой листвой, пересыпанной золотистыми бликами утреннего солнца. Там, за забором, была уже роща, в которую спешили бойцы.

Прозоров одним из первых взбежал на поленницу, дрова покатились под ногами, но он успел, отведя винтовку в сторону, прыгнуть вниз, на траву. Чуть не упал, уперся рукой в мягкую прохладную землю, вскочил. Товарищей рядом никого не было, но он слышал их голоса по ту сторону забора — они не могли сразу, как он, перебраться, — поленница раскатилась.

Сергей не стал ждать: догонят! Бросился вперед, туда, где меж серебряных с чернью стволов старых берез мельтешили, быстро скрываясь за ними, убегающие офицеры.

Он влетел в рощу, березы все теснее смыкались вокруг, приходилось уже лавировать между ними, но Сергей не замедлял бега. Откуда-то спереди гулко хлестнул выстрел. Сергей вскинул винтовку, не останавливаясь и не целясь, выстрелил в ответ. Сзади, совсем недалеко, выстрелили дважды. Перед ним громко хряснула сбитая пулей ветвь.

Товарищи с ним! Догоняют! Это обрадовало Сергея, придало ему и сил и решимости. Он бежал широким шагом, легко огибая стволы и кусты, которые обступали его все теснее. Уже не обращал внимания на выстрелы, звуки которых перекатывались по роще. Где-то совсем близко, рядом, пули с треском прошивали листву. Но он видел только одно: впереди, между белыми стволами, то появляется, то исчезает спина в гимнастерке, чуть потемневшей от пота, крест-накрест перетянутая ремнями офицерского снаряжения. Выстрелить в этого белогвардейца? Палец едва удерживается от того, чтобы лечь на спуск. Нет, лучше взять живьем! Может быть, это кто-то из главарей?

Сергей уже нагонял убегающего, и тот, хотя и не оглянулся ни разу, наверное, слышал, как близок его преследователь. Охваченный упоением погони, Сергей уже не обращал внимания на то, что вырвался далеко вперед — товарищей не было видно.

— Стой! — хрипло крикнул Сергей, нагоняя офицера. — Стой!

На бегу выстрелил поверху, для острастки. Преследуемый дернулся в сторону, но в эту секунду Сергей настиг его и, вскидывая свою трехлинейку на изготовку, крикнул:

— Сдавайся!

Офицер обернулся — и Сергей остолбенел: перед ним был брат!

— Ты? — спросил Геннадий, тяжело дыша.

Молча смотрели они друг на друга, не находя слов. Сергей все еще оцепенело держал винтовку направленной на брата. Геннадий криво усмехнулся, сказал ломким от волнения голосом:

— Ну что же, веди меня в чека…

Сергей растерянно молчал. Громко затрещали кусты, и не успел он обернуться, как в его винтовку кто-то вцепился. Офицер с перекошенным от напряжения, потным лицом молча, стиснув рот, рвал винтовку из его рук. Другой, вскинув приклад к плечу, кричал тому, который пытался обезоружить Сергея:

— Отойдите, я его сейчас уложу!

— «Все, конец!..» — мелькнуло в голове Сергея.

— Оставьте его, господа! Это мой брат.

Офицер, рвавший винтовку из рук вконец растерявшегося Сергея, отпустил ее, спросил изумленно:

— Ваш брат, поручик? У большевиков?

— Заблуждение молодости… — скупо улыбнулся Геннадий. — Он еще одумается.

— Может быть, сей юноша пойдет с нами? — совсем миролюбиво спросил офицер.

Сергей все еще не мог прийти в себя. Вмешался второй офицер, который только что целился в него:

— Господа, каждая секунда дорога! Мы отпугнули красноголовых огнем, но надолго ли? Поспешим!

— Так как, молодой человек? — снова спросил офицер Сергея.

— Оставим его! — вмешался Геннадий. — Видите, в каком он состоянии…

— В таком случае — пожалуйте вашу винтовку, господин большевик! — офицер снова взялся за трехлинейку Сергея.

— Возьмите! — протянул офицер винтовку Геннадию. — Ведь вы безоружны, поручик.

Сзади, со стороны Коммерческого училища, щелкнуло несколько торопливых выстрелов. Посыпались сбитые пулями листья. Сергей инстинктивно пригнулся. Когда он выпрямился, ни Геннадия, ни офицеров уже не увидел — они исчезли. Сергей услышал, как кто-то бежит к месту, где он стоял. Вгляделся: между стволами берез к нему спешат двое с винтовками, один в синем австрийском мундире, другой в гимнастерке. Свои! Сергей узнал Гомбаша.

— Они отобрали у вас винтовку? — запыхавшись, спросил, подбежав, Гомбаш. — Ну, благодарите бога, что мы увидели вас, товарищ Прозоров, издали!

— А то, браток, лежать бы тебе с офицерской пулей промеж глаз! — добавил подбежавший вместе с Гомбашем боец.

— Спасибо, товарищи! — растерянно ответил Сергей. Он не знал, как объяснить происшедшее с ним, и вот вдруг они дали этому свое объяснение. Но как он будет теперь глядеть им в глаза? Да, он подчинился силе, офицеров было трое… Но один из них — его брат. Никто из товарищей не знает, что Геннадий — в офицерской дружине. Да и сам он узнал только что. Но можно ли теперь это скрывать? Сказать? Но не перестанут ли ему доверять? Сказать одному Гомбашу? Нет, сначала только Корабельникову… Или не говорить никому? В конце концов, разве он виноват, что Геннадий в противоположном стане… Как поступить?

Терзаемый этими мыслями, Сергей вместе с Гомбашем и другими шел обратно к зданию училища. Уже совершенно стихла стрельба, уже не перекликались в роще бойцы.

— Винтовку себе другую возьмите, — сказал Гомбаш. — Из тех, что у пленных отобрали.

— Есть пленные?

— Человек двадцать. В училище захватили.

Через несколько минут Сергей, уже вооруженный винтовкой, пошел вместе с другими посмотреть на пленных.

Пленные сидели в большом зале на паркетном полу, на котором поблескивали осколки оконных стекол, золотисто светились стреляные гильзы, валялись брошенные бело-зеленые нарукавные повязки, сорванные офицерские погоны. Почти все пленные были в военной форме, среди них виднелось лишь несколько в штатском. Сергей и другие любопытные, не заходя в зал, стояли в дверях, рассматривали пленных. Сергею все еще казалось странным, что эти люди, жители одного с ним города, вдруг стали его врагами, что любой из них мог еще недавно, какой-нибудь час назад, убить его.

Между столпившимися в дверях зала протиснулся маленький щуплый человек с рыжеватой щетинкой небритой бороды, в гимнастерке, подпоясанной не ремнем, а крученым пояском, каким обычно щеголи подпоясывали рубахи, с огромным маузером в деревянной кобуре, перекинутым на ремне через плечо. Шея его была перевязана свежим бинтом. Войдя в зал, он остановился и, свирепо глянув на пленных, неожиданно басовитым для его тщедушной фигуры голосом крикнул:

— Эй вы, контра! Подымайсь! В чеку отправить велено, там с вами разберутся!

Пленные молча, с белыми лицами и какими-то остановившимися глазами, вставали, один из них размашисто перекрестился. Молчаливо потянулись к выходу. Проходили по одному между расступившимися бойцами. Сергей внимательно всматривался в лица пленных. Как все-таки странно! Ведь среди этих людей мог оказаться Геннадий, мог оказаться, наконец, он сам — если бы разделял убеждения брата и отца…

Вдруг Сергей вздрогнул: мимо шел молодой человек в белой измазанной косоворотке, подпоясанной солдатским ремнем, с расстегнутым пустым патронташем, на голове криво сидит студенческая фуражка с голубым околышем… «Прокуратов!» — узнал однокурсника Сергей.

— Ишь студент, в белой рубашечке воевал! — усмехнулся кто-то из бойцов.

Пленный услышал, резко повернул голову на голос. И тут встретился взглядом с Сергеем.

— Вы предатель, Прозоров! — бросил ему в лицо Прокуратов и, отвернувшись, прошел мимо.

— Что это он тебя так? — спросил стоявший рядом боец, подозрительно глянув на Сергея.

— Не знаю, — пожал Сергей плечами.

Пленных увели. Вместе с другими Сергей вышел во двор. Уже высоко над березами, одетыми еще негустой, молодой листвой, поднялось солнце в сияющее майской голубизной небо. Ослепительно белели стены здания Коммерческого училища. И только красные, словно маленькие ранки на белом теле, следы пуль на стенах напоминали, что произошло здесь только что. Отойдя в сторону от товарищей, Сергей сел на уже высохшую от ночной росы, но еще прохладную траву, положив винтовку рядом. На душе было смутно. Сжав ладонями щеки, он сидел, уперев локти в колени, весь уйдя в себя. «За что Прокуратов назвал меня предателем? Я же не был с ними. И никогда не хотел быть… Геннадий против большевиков. Мы с ним по-разному понимаем патриотизм… Это ужасно — мы с ним сегодня могли убить друг друга! Об этом никогда не должна узнать мама. Надо было условиться с Геннадием… Но теперь он, наверное, не вернется домой: ведь его могут арестовать…»

— Товарищ Прозоров, что с вами? — Гомбаш присел рядом. — Плохо себя чувствуете?

— Нет, нет! — поспешил ответить Сергей. — Просто задумался.

— О чем? Я слышал, вас обругал пленный. Это ваш знакомый?

— Да. Мы учились на одном факультете. Но я давно не встречал его.

— Почему он назвал вас так?

— Не знаю.

— Странно…

— Вы подозреваете меня, да? — вспыхнул Сергей. — Тогда сообщите о ваших подозрениях в чека!

— Ну, зачем так? Разве не могу спросить?

— Да! Вы мой командир! — Сергей подобрался, взял винтовку, встал. — Я готов ответить на все ваши вопросы.

— Нет, нет… Больше не имею вопросов.

«Как мне быть с ним? — отойдя от Прозорова, не впервые спросил себя Гомбаш. — Он смотрит на меня всегда со скрытой болью, что ли… Все время между нами какая-то неловкость. Счастливый и несчастливый соперники… Я не могу с ним говорить, как со всеми, вроде я перед ним виноват. Это, конечно, не отношения командира и подчиненного. С самого начала не надо бы брать его во взвод. А теперь уже неудобно просить, чтобы перевели в другой. Надо как-то приспосабливаться…»

Размышления Гомбаша прервал голос Ференца:

— Рота, в две шеренги становись!.. Получено сообщение штаба, — объявил Ференц. — Вылазки контрреволюционеров пресечены по всему городу. Нам приказано возвратиться в казармы. Но военное положение не отменено. Мы должны быть готовы к любой новой тревоге.

После подавления мятежа прошло два дня. По Ломску ползли слухи. О том, что чехи забрали уже всю Сибирскую железную дорогу от Урала до Владивостока, что тайно составлены списки жителей, связанных с большевиками, и что попавшим в списки будет худо, когда придут чехи. Слухи, что Советская власть осталась лишь в Москве да в нескольких городах возле нее. В «Красном знамени» — большевистской газете, теперь единственной в губернии, почти не было сообщений, которые могли бы опровергнуть или подтвердить эти слухи: телеграфная связь с Москвой прервалась сразу, как только начался мятеж чехословаков. Сообщений о ходе боев с ними в газете не было — бои шли с переменным успехом, и военно-революционный штаб решил не публиковать сводок с возникшего возле Ломска фронта, чтобы не ориентировать контрреволюционные силы в городе.

А события развивались все грознее…

Военно-революционный штаб в Доме свободы заседал непрерывно. Обсуждалось каждое сообщение из Айги. Связь с нею поддерживалась ежечасно — по железнодорожному селектору и телефону, соединявшему Дом свободы с вокзалом. После полудня Рыбин, который все время созванивался с Айгой, доложил штабу:

— К западу от Айги чехи в четырех перегонах. На востоке положение неопределенное. В Айгу оттуда добрался раненый боец из роты интербата, он рассказал: отряд, в который входила его рота и тамошние красногвардейцы, был атакован чехами и местной бандой, напавшей с тыла. Отряд разбит, уцелевшие ушли в тайгу. По всей видимости, на востоке перед Айгой наших сил больше нет, туда послана разведка на дрезине, но еще не вернулась.

Закончив сообщение, Рыбин добавил!

— Наши товарищи сейчас в депо срочно достраивают бронепоезд, ставят на него трехдюймовку. Команду бронепоезда укомплектуем железнодорожниками. Вот-вот он будет готов. Хочу отправиться с бронепоездом в Айгу и на месте разобраться в обстановке. По-моему, плохо, что наши силы, защищающие станцию с востока и с запада, действуют врозь. Надо их объединить под одной командой…

Обсудив сообщение Рыбина, штаб решил послать его своим полномочным представителем в Айгу.

К вечеру бронепоезд был достроен. Он состоял из паровоза, обшитой листовым железом теплушки для команды, трех хопперов — открытых сверху железных вагонов, на которых раньше возили в Ломск каменный уголь, и платформы с пушкой-трехдюймовкой. Пушку приспособили так, чтобы она могла стрелять не только вперед, но и по сторонам. Кроме того, на бронепоезде было установлено два пулемета.

Когда стемнело, бронепоезд без огней ушел в Айгу.

В четыре часа утра в штаб позвонили с вокзала:

— Вызывает Айга!

Трубку взял Корабельников. Далекий голос Рыбина едва пробивался через потрескивания и шумы:

— Командование принял. Бронепоезд направил на восток. Туда же — большую часть бойцов. Чехи и белогвардейцы жмут. Срочно дайте пополнение.

— Сколько? — спросил Корабельников.

— Хотя бы полсотни людей. Надо надежнее прикрыть Айгу с запада. Без пополнения не знаю, удержим ли.

— Вас понял! — прокричал Корабельников вслед исчезающему, как бы тонущему в пространстве голосу Рыбина.

Но голос снова зазвучал внятно:

— Присылайте самых стойких! Самых надежных!..

Корабельников тотчас рассказал членам штаба о разговоре с Рыбиным.

— А можем ли мы оторвать пятьдесят, да еще лучших, бойцов? — услышал он сразу же.

— Понимаю, нелегко! — ответил Корабельников. — Уменьшим наши силы в городе — вдохновим врага на новую вылазку. Но не пошлем никого в Айгу — чехи и белогвардейцы возьмут ее, двинутся сюда. Я за то, чтобы послать, только сделать это надо в строжайшей тайне. Контрреволюция не должна пронюхать, что мы свои силы в городе снова убавляем.

С Корабельниковым согласились.

Было раннее утро, когда Сергей Прозоров проснулся от зоревого холодка, проникшего под шинель, которой он укрылся с вечера. Шинель была старая, выношенная, послужившая, видимо, не одному солдату, ее выдали Сергею, когда он стал бойцом интернационального батальона.

Было тихо, вставать не хотелось, и он, с ночи кое-как угревшись на казенном, набитом соломой тюфяке, постеленном на полу, долго прислушивался к мирным звукам начала дня: где-то за окном зачирикали воробьи, слышно, как вдалеке, постукивая колесами по булыжнику мостовой, прокатила телега — наверное, на базар. Он откинул с лица воротник шинели. В высокие окна смотрело сквозь густо одетые листвой ветви старых тополей голубоватое утро. Кругом, повсюду на тюфяках, а кому не хватило — прямо на полу еще спали бойцы, каждый — с винтовкой под рукой — так было приказано на случай тревоги. В углу, у стены, громоздились наставленные одна на другую, почти до самого потолка, парты. «Какая-то из них была моя», — подумалось Сергею: в этой гимназии, ставшей вот уже два дня их казармой, он учился. Мать впервые привела его сюда маленьким приготовишкой в новенькой фуражке с гербом, которой он так гордился, с большущим ранцем за плечами — в нем при каждом шаге погромыхивал пенал с карандашами. Как давно все это было и как невозвратимо!..

«А мама, наверное, беспрестанно беспокоится обо мне, — подумал он, — ведь с тех пор как я ушел из дома, только раза два на минутку забегал к ней. А в последние дни никак отлучиться нельзя. А что, если приду домой и встречу Геннадия? Нет, вряд ли он сейчас рискнет появиться. Мама не знает, где он. Но говорила — приходил какой-то человек, принес от него записку — просит, чтобы не беспокоилась…

А Гомбаш до сих пор уверен, что выручил меня… Так хочется рассказать ему правду! Но что меня останавливает? Дуюсь на счастливого соперника? Неужели не могу подняться выше пошлой ревности? Мы, словно по уговору, никогда не упоминаем об Ольге. Если бы не это, мы, наверное, были бы хорошими товарищами. А что, если рассказать ему о Геннадии сейчас? Гомбаш лежит рядом. Может быть, тоже не спит?»

Придерживая сползающую шинель, Сергей повернулся и увидел, что матрац, на котором с вечера улегся Гомбаш, пуст. Удивился: когда же он поднялся? Ушел? Куда? Зачем?

Прозоров не знал, что примерно час назад Гомбаша тихо разбудил Ференц, вернувшийся из Дома свободы. Он прошел с Гомбашем в учительскую, где разместился штаб батальона. Сев у края длинного учительского стола и пригласив Гомбаша сесть рядом, Ференц, очень озабоченный, сказал:

— Дело срочное. Мы с вами должны отобрать пятьдесят наиболее стойких бойцов и через два часа отправиться с ними в Айгу. Давайте отбирать вместе. Вы знаете людей не хуже меня. — Ференц вытащил из кармана кителя список. — В первую очередь берем членов нашей партийной организации. Может быть, придется стоять насмерть.

Они склонились над списком. Тщательно обдумывали: стоек ли человек? Не случайно ли оказался в батальоне? Имеет ли военный опыт?

Когда очередь дошла до Прозорова, Гомбаш сразу же сказал:

— Не надо!

— Почему? — удивился Ференц. — Я знаю этого товарища. Сознательный. Хотя и беспартийный.

— Да, но совсем необстрелянный. А нам нужны умелые, выдержанные солдаты.

— Хорошо, согласен.

Они стали просматривать список дальше.

Гомбаш не открыл Ференцу истинной причины, почему он не захотел взять Прозорова с собой в Айгу. Как не открыл бы и самому Прозорову. А причина была в том, что Гомбаш усомнился в его стойкости. Ведь отдал белогвардейцам винтовку — не вырвали из рук, отдал…

Закончив с Ференцем отбор людей, Гомбаш пришел в класс, где спал его взвод, чтобы потихоньку, не будя всех, поднять одного за другим выбранных для отправки в Айгу.

Но когда Гомбаш разбудил первых двух-трех бойцов, Прозоров поднялся, тихо спросил:

— Куда вы их посылаете?

— Отправляюсь с ними в Айгу.

— Там бой? Возьмите меня!

— Все не нужны.

— Но меня-то вы можете взять!

— К сожалению, нет.

— Почему?

— Там нужны самые испытанные солдаты.

— Но я умею стрелять. Я уже был под пулями!

— Нет, нет…

— Не доверяете?

В ответ Гомбаш только сделал знак глазами, и Сергей спохватился: незачем другим слышать их разговор. Огорченный, он вернулся на свой тюфяк, с головой укрылся шинелью, сделал вид, что спит. А сам слушал, слушал, как тихо ступает между спящими Гомбаш, шепотом будит выбранных, те встают, собираются, уходят…

А через час, когда взошло солнце, по однопутной ветке, соединяющей Ломск с узловой станцией Айга, катил из города паровозик серии ОВ, в обиходе называемый «овечкой», таща за собой два товарных вагона. В них разместился наскоро сформированный отборный отряд. Бежали мимо по сторонам веселые березнячки, одетые свежей, нежно-зеленой листвой. Временами, в ложках и овражках, где пониже, посырее, белой пеной клубилась буйно цветущая черемуха, а там, где с бойким стукотком колеса пробегали по однопролетным мостикам, переброшенным через ручьи и речушки, вьющиеся меж крутых берегов с каменными осыпями, на густотравных заливных луговинках оранжево светились крохотными костерками вестники начала лета — таежные тюльпаны, что за свой цвет, схожий с цветом пламени, любовно зовутся в Сибири огоньками.

Еще не было видно за вершинами деревьев только что взошедшего солнца, лежали под березами синеватые тени. Можно было легко представить, как тихо сейчас в лесу, если его покоя не нарушает шипение паровоза и перестук колес по рельсам. И трудно было вообразить, что где-то, не так уж далеко — возле Айги, может быть, в таком же березнячке стучат выстрелы, идет бой…

Только сейчас, стоя у открытой двери теплушки и опираясь на перегораживающий ее брус, глядя на проносящийся мимо безмятежный березняк, где меж ветвей плывут, мгновенно тая, клочья паровозного дыма, Гомбаш, до последней минуты, пока не тронулись, поглощенный своими командирскими заботами, наконец отвлекся от них, залюбовавшись тем, что видят сейчас его глаза. Как-то странно получалось: около двух лет он в Ломске, а за все это время почти не бывал за городом — только однажды, зимой, выходили в пригородный лес на заготовку дров, но на ужасном сибирском морозе и в тяжком труде, когда по пояс в снегу приходилось пилить неподатливые стволы, а потом обрубать сучья, было не до любования природой. А вот в эти минуты, когда пришла, пусть ненадолго, дорожная отрешенность от дел и тревог, оставшихся позади, и тех, что ждут, Янош, как завороженный, смотрел на бегущий назад лес и думал, что в этот самый час там, в Ломске, его Олек еще, наверное, спит, что уснула она, вероятно, с мыслями о нем, а когда проснется — эти мысли снова придут к ней, будут с нею неотлучно. Она очень встревожится, когда узнает, что он отправился в Айгу. Забежать попрощаться не было минуты… Когда теперь удастся увидеться? Те, кого послали на помощь Советам в соседние города по Сибирской магистрали, так и не вернулись, их кружит в вихре боев, неизвестно, что с ними… Что ждет впереди? Хорошо, что Олек осталась в Ломске, не пошла со своими товарищами-красногвардейцами. А ведь хотела. Наверное, ей поручили другое дело. Как хотелось бы, чтоб она все время была рядом — в радости, в беде, в покое, в тревоге. Но конечно, конечно, лучше всего знать, что ей не угрожает ничто…

Кто-то встал рядом с Гомбашем у перекладины. Он обернулся: Ференц.

Приблизившись вплотную, так, чтобы его слышал один Гомбаш, Ференц сказал:

— Скоро Айга. Может быть, сразу в бой. Если со мной что-нибудь случится, вы принимаете командование.

— Хорошо, — ответил Гомбаш. — А у меня к вам просьба: если случится что-нибудь со мной, побывайте у моей жены и расскажите ей все.

— Э, товарищ Гомбаш! Надо думать о победе, а не о смерти.

— Да, но вы же сами сказали — если что-нибудь случится…

— Это другое дело. Я обязан позаботиться о замене…

Лес, что тянулся обок линии, поредел, мелькнули серые бревенчатые амбарчики, проплыл возле самого пути открытый семафор, под полом громыхнуло: первая станционная стрелка.

— Айга!

Бойцы вставали, теснились в дверях теплушки.

Едва состав остановился возле одноэтажного деревянного, выкрашенного в казенный желтый цвет здания вокзала, к теплушке, из которой первым на перрон спрыгнул Ференц, подбежал красногвардеец в железнодорожной замызганной фуражке, с винтовкой без штыка и без ремня, которую он неловко, одной рукой, держал под мышкой.

— Товарищ командир? — сразу выделил он Ференца среди остальных. — Товарищ Рыбин ждет вас!

Красногвардеец привел Ференца в помещение телеграфа, где Рыбин в своей неизменной кожаной куртке разговаривал по полевому телефону. Завидев Ференца, он бросил в трубку:

— Так сообщайте каждый час! — И поднялся навстречу: — Ну, хорошо, что прибыли! В самое время!

— Какова обстановка? — спросил Ференц.

— Скверная! — вздохнул Рыбин. Он показал на молчавший телеграфный аппарат, на груду спутанных лент возле него. — Ни с одной станцией по линии на запад уже нет связи. С востока, из Воропаева, это последняя станция перед Айгой, только что передали — вот.

Рыбин взял ленту, лежавшую на краю стола, привычно пробегая взглядом по точкам и тире, прочел: «Айга большевистскому командованию точка сопротивление превосходящим силам порядка бесполезно точка предлагаю сдаться сложить оружие сохранить исправным готовым передаче распоряжение чехословацкого командования весь подвижной состав точка противном случае приму самые суровые меры комендант станции Воропаево капитан Богушичек». А вот еще. Рыбин взял со стола другую ленту: «Начальнику станции Айга точка категорически запрещаю выполнять какие бы то ни было распоряжения большевистских властей за сохранность подвижного состава и пути отвечаете головой запятая исполняйте приказы только чехословацкого командования» — и опять подпись того же любезного капитана Богушичека. Хозяевами себя уже чувствуют у нас…

— Какие наши силы между Айгой и Воропаевом?

— Верстах в шести отсюда есть мост через речушку. Однопролетный. Перед ним наш последний заслон — набрали из разбитых отрядов штыков тридцать. И один пулемет. Надо бы подготовить мост к взрыву, да рвать нечем. Облили мазутом. Если не смогут удержать — подожгут.

— Мы идем туда?

— Нет. На восток я направил наш бронепоезд. Ваш отряд займет позиции на западном направлении, возле разъезда номер пять.

— Это далеко?

— Девять верст. Последний разъезд перед Айгой. Пока там затишье. Сначала чехи хотели проскочить эшелоном прямо на Айгу. Но наши встретили огнем. Эшелон отошел и высадил пехоту. Там по обеим сторонам пути — большие болота, это нас и спасает. Чехи вынуждены атаковать в лоб. Отбиваемся пока…

Рыбин помедлил, как бы размышляя, говорить или нет.

— И еще скажу по секрету: второпях мы напринимали в Красную гвардию и не совсем стойких людей. Кое-кто, увидев, что война начинается настоящая, по домам подался. Сейчас там, на пятом разъезде, правда, люди крепкие остались. Наши железнодорожники и несколько партийцев из отряда ломских кожевенников. Но людей мало. Разъезд без вас они не удержат.

— Мы готовы!

— Знаю и надеюсь… отправляйтесь составом, с которым приехали. Ваш паровоз на заправке, подойдет через полчаса. Вы, товарищ Ференц, принимайте командование всеми силами на пятом. У вас фронтовой опыт, вам в самый раз. Там за старшего Бедогонов, из рабочих, товарищ надежный. Вот только горяч не в меру. Сразу бросил людей в атаку, хотел на одном революционном порыве победу одержать, а не учел, что у чехов пулеметы.

— Моя задача на пятом разъезде?

— Не пропускать врага на Айгу.

— Какие у него там силы?

— Точно не подсчитано. Кроме чехов есть и белогвардейцы. Но те в основном по деревням ловят большевиков и активистов. Некоторые из преследуемых сумели добраться до пятого. Попросились в строй, мы взяли. Учтите, они люди местные, могут быть полезны в разведке.

— С разведки и думаю начать. Какая связь у меня будет с вами?

— Посыльными на дрезине. На ней же — вывоз раненых.

— А телефон? Разве нельзя использовать провода, идущие вдоль линии?

— Можно. Но у нас мало полевых телефонных аппаратов. А линейный, который стоял в здании разъезда, сгорел вместе с ним. Я велел снять один из аппаратов здесь, на станции, и поставить на пятом. Сейчас это пытаются сделать.

— Сколько на пятом активных штыков?

— На сегодняшний день — тридцать два.

— И нас пятьдесят. А вооружение, кроме винтовок?

— Больше ничего. Даже гранат нет. А пулеметы все отправлены под Мариинск.

— Не напрасно ли распыляем силы? Это есть тактическая ошибка…

— Как сказать, товарищ Ференц. Если бы мы не посылали помощь соседним городам, белые, возможно, уже сейчас были бы здесь. А то уже и в Ломске.

— Наша беда, товарищ Рыбин, что мы все время обороняемся. А контрреволюция наступает.

— Согласен. Оборона — смерть вооруженного восстания, это Ленин сказал еще о революции пятого года. И стратегия революции — наступать! Но применительно к нашим здешним условиям — с кем наступать? У нас здесь, увы, не Питер и не Москва. Нам не из кого создавать пролетарскую армию. Пролетариев в нашей губернии очень мало. А крестьянин, наш сибирский мужичок, рад, что от германской войны избавился, свободы разные получил — и занялся своим хозяйством. К Советской власти у него отношение двойственное: с одной стороны, благодарен ей за мир, землю, с другой — кряхтит, что хлеб у него в разверстку берут, недоволен, что в деревне — ни гвоздей, ни керосина. А наши противники трубят ему в оба уха: во всем большевики виноваты. Конечно, жизнь покажет мужику, кому он больше верить должен. Но пока рановато рассчитывать, что он к нам сразу придет да винтовку попросит Советскую власть защищать. Эсеры многое ему напели…

— А бедные крестьяне?

— Те, конечно, за нас. Но в здешних местах бедноты не очень много, в основном середнячок, и крепенький, по Сибири везде так… А вот и ваш паровоз! — глянул в окно Рыбин. — Ну, желаю успеха. Бедогонов предупрежден. Он останется вашим заместителем. Надеюсь, поладите. Но помните, что я вам говорил: он товарищ, не в меру увлекающийся.

— Я буду тактичен.

…Девять верст до пятого разъезда состав прошел быстро. Остановился возле дочерна обгоревшего, с провалившейся крышей домика разъезда и, выгрузив отряд, тотчас же ушел обратно.

Когда состав только начинал притормаживать, Ференц, выглядывавший из теплушки, обратил внимание на человека, стоявшего возле пути, — высоченного, жилистого, наголо обритого, в синей косоворотке, перепоясанной узким ремешком с оттягивающей его кобурой нагана, в охотничьих высоких сапогах и в неопределенного цвета выгоревшем картузе. Выжидающим взглядом он всматривался в приближающиеся теплушки. «Бедогонов», — догадался Ференц.

Как только Ференц выпрыгнул из теплушки, Бедогонов, размашисто шагая длинными ногами, подошел к нему, поздоровался обрадованно и сказал:

— Принимайте командование, товарищ Ференц. А то мне это дело — не к ладу. В солдатах не служил. Какой из меня командир! Мне бы только за себя одного отвечать.

— Теперь будем отвечать за всех вместе как члены партии. Вы останетесь моим заместителем.

— Говорил мне Рыбин про то. Ладно.

— Где ваш командный пункт?

— Без пункта обходимся. Где все, там и я. Позиция не шибко велика, откуда хошь ее всю вижу.

— Ну ладно, покажите позицию. Вместе решим, как дальше действовать.

Осмотр позиции действительно не занял много времени. Чуть подальше обгорелого здания разъезда, между ним и выходным семафором на запад, по обеим сторонам путевой насыпи было вырыто несколько окопчиков. Справа и слева виднелось кочковатое болото, поросшее кустарником, над которым кое-где сиротливо торчали редкие чахлые березки. За болотом, верстах в полутора, стеной стоял лес.

— Вроде вон там, в ельнике, чехи с белыми и таятся, — показал Бедогонов. — А перед тем как отогнали мы их, они, почитай, до самого семафора доперли. Жаль, здесь закругление в обход болота, пути далеко не разглядишь. Но слышно было с час назад — какой-то состав близко прошумел. Постоял и ушел…

— Что бы это могло значить?

— А кто его знает… Не оказывают себя пока.

— Разведку не посылали?

— Нет.

— Надо послать обязательно…

Хоронясь за реденькими кустиками, они переходили от окопа к окопу, в которых по трое-четверо сидели красногвардейцы. На позиции чувствовался порядок: окопы были хотя и тесноваты, но достаточно глубоки, в каждом один из бойцов обязательно наблюдал за противником.

Пройдя по всем окопам — их было семь, — Ференц и Бедогонов пришли в самый ближний к насыпи, шагах в десяти от семафора. Там, прислоненный к земляной стенке, стоял настенный телефон в длинном желтом полированном ящике. Около телефона возился лохматый парень в наброшенной на плечи шинели, скручивая провод. Он был так занят своим делом, что не обратил внимания на появившихся возле окопа командиров.

— Наш великий мастер Сеня, — отрекомендовал Бедогонов. — Ну как, сможем говорить с Айгой?

— Обождите! — сердитым голосом ответил парень. — Вроде было слышно, да опять прервалось… Дай срок, налажу!

— Договоримся так, — предложил Ференц Бедогонову, — для усиления позиций по правую сторону пути вы переводите всех своих людей туда и, как и были, остаетесь их командиром. Я со своими займу позиции слева от насыпи. Этот окоп с телефоном будет нашим общим, командирским. Хорошо?

— А что, пусть, — согласился Бедогонов.

…Время приближалось к полудню, солнце в чистейшем, без единого облачка, небе стояло высоко над вершинами дальних елей, темной зубчатой стеной видных за болотом. Ференц только что пришел в окоп к Гомбашу и сказал ему, что надо подобрать для разведки трех-четырех бойцов, ловких и находчивых и обязательно знающих чешский язык.

— Я сам и поведу! — сразу же загорелся Гомбаш. — По-чешски я понимаю!

— Да? Вот не знал! — удивился Ференц. — Где научились?

— Возле Вашварада есть чешские села, оттуда были клиенты моего патрона. Да и в армии чехов было немало. Так что имел практику.

— Это хорошо. Но старшим в разведку идти не обязательно вам.

— Почему?

— Вы командир, вам нельзя оставлять взвод… Да! Хорошо бы взять в разведку одного из здешних жителей, знающих местность. Бедогонов говорил, у него такие есть. Попрошу, чтобы дал.

Ференц ушел. Гомбаш выбрал для разведки троих — все фронтовики, народ тертый. Старшим назначил Бюкаша, молодого годами, но разведчика опытного — это Гомбаш знал из его рассказов в кругу товарищей еще в ломском лагере: Бюкаш любил вспоминать, как когда-то, в Галиции, хаживал в разведку к русским позициям.

Когда Гомбаш, собрав разведчиков, начал напутствовать их, в окоп, с шумом осыпая подсохшую на солнце землю, ввалился усатый боец в добела выгоревшей солдатской фуражке и темной рубахе, вытянулся, заученным движением поставив винтовку к ноге, доложил:

— Боец Гречихин, приказано к вам для разведки!

— Вы здешний? — спросил Гомбаш.

— Так точно! Из Завертаевки, пять верст отсюдова.

— Давно оттуда? — полюбопытствовал Гомбаш.

— Четвертый день, — бойко ответил Гречихин. — Я с германского фронта по ранению, потом председателем сельсовета был. А как в деревню офицерский отряд с чехами заявился Советскую власть рушить, я и убег. Сюда подался.

— Вот, знакомьтесь, — показал Гомбаш на Бюкаша и других разведчиков. — С ними пойдете.

Вскоре разведчики выбрались из окопа и скрылись в кустах впереди.

…Прошло, наверное, не менее трех часов. Все это время на стороне противника было тихо — только один раз донеслось несколько винтовочных выстрелов.

Гомбаш все более тревожился: что случилось с посланными? Неужели ловкий Бюкаш допустил какую-нибудь оплошность? В нетерпении Гомбаш давно уже всматривался в опушку леса вдалеке.

Но вот впереди на болоте шевельнулся куст. Возвращаются? Или — враг?

— Тихо, товарищи! — обернулся Гомбаш к бойцам, возбужденно заговорившим, когда кусты шевельнулись. Он снова продолжал настороженно всматриваться.

Кусты шевельнулись еще, между ними показался какой-то человек. Бюкаш! Конечно, он — в русской солдатской фуражке и старом австрийском мундире. Но кто это, так же пригнувшись, спешит вслед за ним? В незнакомой форме защитного цвета, на голове — кепи вроде французского, в руках русская трехлинейка со штыком. Чехословацкий солдат? Взят в плен? Но почему он с винтовкой? Следом, пригнувшись, идут еще два разведчика-венгра, последним — Гречихин. Все целы!

Минута, другая — и Бюкаш, почти до пояса измазанный в рыжей болотной жиже, спрыгнул в окоп. Его слегка полноватое, с крохотными усиками, румяное лицо сияло. Смахнув со лба пот, он обрадованно выпалил, показывая на чехословацкого солдата:

— Он вам все расскажет, товарищ командир!

— А почему винтовку не отобрали?

— Так он же сам к нам шел! Обрадовался, когда нас увидел.

Чех — молодой, ровесник Бюкаша, чем-то даже похожий на него, явно не понимающий венгерской речи, но, как видно, догадавшийся, что говорят о нем и кто здесь командир, вытянулся, взяв винтовку к ноге, четко отрапортовал:

— Големба Ян, солдат!

— Вы действительно хотели добровольно перейти к нам? — спросил Гомбаш по-чешски. Големба, услышав, что с ним заговорили на его родном языке, просиял.

— Да, да! — радостно заговорил он, показывая на разведчиков, которые привели его. — Они уже все знают, я им рассказал.

— Он нам почти сразу встретился, как к лесу подошли, — объяснил Бюкаш. — Глядим — лежит, озирается, будто что потерял. Мы думали, он не один. Но пригляделись — других нет… Нас не видит. Я говорю: будем брать живым! Только поднялись, а он вскочил — и навстречу: здравствуйте, очень рад вас видеть!

— Ну что же, очень хорошо! — Гомбаш улыбнулся Голембе. — Вы сделали правильный выбор. Больше вы ничем не рискуете. Мы вас отправим в тыл.

— Нет! Прошу вас, оставьте меня здесь! — Големба показал на свою винтовку. — Хочу сражаться вместе с вами за революцию в России и везде.

— Да вы сядьте пока! — предложил Гомбаш. — Вы, конечно, поможете нам сейчас? Нам очень важно знать намерения чехословацкого командования — здесь, на нашем участке.

— Я сам хотел вам рассказать! Я слышал разговор офицеров наших и русских о том, что скоро с вами здесь будет покончено. Сегодня приезжали какой-то очень сердитый русский полковник и наш чешский майор. Не знаю, кто из них старше. Я дежурил посыльным при штабе и слышал, как они разговаривали с нашим командиром, капитаном Швеглой. Полковник говорил, что здесь не Западный фронт, чтобы сидеть в окопах, а надо действовать решительно. Он требовал немедленного наступления. Но майор сказал, что чехословаки подчиняются только своему командованию и что он не намерен жертвовать жизнями своих солдат только для того, чтобы разбить большевиков на день или на два раньше. Русский полковник стал настаивать на своем. Он предложил майору направить солдат в обход по лесу, чтобы зайти вам в тыл и отрезать вас от станции. Полковник сказал, что у него есть надежный проводник из местных жителей, который покажет дорогу через болото. А майор упрекал полковника, почему нет обещанного русского пополнения, говорил, что против большевиков прежде всего должны воевать сами русские, что чехи уже сделали свое дело. Он сказал, что, когда будут русские солдаты, тогда полковник пусть и посылает их куда хочет. И еще сказал — лучше и вернее ударить в лоб, чем заниматься сомнительными маневрами по болотам, где много больших мух, которые так больно кусаются, этих мух русские почему-то называют слепыми.

— И какое же офицеры приняли решение?

— По-моему, никакого! — Големба улыбнулся: — Я не знаю, кто из них может решать. Они все спорили…

— Этот перебежал к нам? — спросил, подойдя, Ференц, которому уже сообщили о возвращении разведчиков. Големба вскочил, сразу догадавшись, что пришедший командир здесь — самый старший. Но Ференц махнул рукой:

— Сидите, продолжайте! Я немного понимаю чешский.

Когда все расспросы Голембы были закончены, Ференц сказал Гомбашу:

— Я с самого начала говорю, что мы здесь, сидя на позициях, добра не дождемся. Хорошо еще, что наши враги пока что не столковались, как им против нас действовать… Надо сообщить в Айгу. Должен же заработать наконец наш оригинальный телефон… А вы, — сказал он Голембе, — пойдемте со мной, потолкуем еще. Хотя я и не очень хорошо говорю по-чешски. А может быть, нам удобнее разговаривать на немецком? Ведь его в армии Франца обязаны были понимать все.

— Я уже три года в России и могу говорить по-русски.

— Что же вы сразу не сказали? — упрекнул Гомбаш.

— Мне приятно было разговаривать с вами на моем родном языке. Хотя я и не все, что вы говорили, понимал хорошо.

— Ну вот! — рассмеялся Ференц. — Зачем нам говорить на разных языках, если можем на одном? Давайте разговаривать на русском. Это язык революции.

Вернувшись вместе с Голембой в свой командирский окоп, Ференц спросил Сеню, есть ли связь с Айгой.

— Есть! — горделиво ответил Сеня.

— Тогда вызывайте, просите к аппарату товарища Рыбина.

Сеня принялся ожесточенно накручивать ручку. Наконец Айга отозвалась.

— Рыбина на месте нет! — доложил Сеня. — Он на дрезине выехал к станции Воропаево. Но как вернется, позвонит.

— Хорошо, подождем. — Ференц сказал это спокойно. Однако на душе его после возвращения разведчиков стало очень тревожно: они сидят тут в окопах, как в пятнадцатом году, а противник в любой час может предпринять такое, что сделает их сидение пагубным.

Новая для Ференца война только начиналась, но он уже предугадывал: по характеру она будет отличаться от той войны, которая привела его в русский плен, так же резко, как и по целям. И действовать в этой войне надо по-иному. Наверное, разумнее не дожидаться противника, а опережать его, тем более что он, видимо, не отрешился от старых представлений, как воевать.

А что, если оставить на позициях лишь несколько человек для видимости и устроить засаду на пути белых? Но сначала надо знать, пойдут ли они в обход, где и когда. Нужна еще одна разведка. И надо посоветоваться с Рыбиным. Жаль, приходится ждать, когда он будет у телефона.

Големба сидел в окопе рядом с Ференцем, поставив винтовку, с которой не расставался, на носок своего ботинка, чтобы не запачкать приклад. «Старательный солдат, — подумал Ференц, заметив это. — Не оставить ли его в отряде? Но надо узнать о нем побольше».

— Откуда вы, Големба?

— Из Яромержа. Есть такой город на Лабе.

— В плену давно?

— С пятнадцатого. Сдался под Коломыей.

— Это в Карпатах? А я угодил к русским под Бродами.

— Дивные дела! — рассмеялся Големба. — Мы были с вами в одной армии и воевали против русских. А теперь русские в России воюют между собой, а чехи — с мадьярами… Нелепость. Как всякая война. Человек создан не для того, чтобы продырявливать себе подобных…

— Не всякая, Големба! Война, которую ведем сейчас, — из всех войн первая за то, чтобы их никогда не было.

— Поэтому я и пришел к вам. Жаль, мои товарищи все еще верят, что должны помочь братьям русским избавиться от большевиков. А затем отправиться на Западный фронт.

— А вы не задумывались, почему вас не отправили на этот фронт раньше, еще при Керенском? Ведь тогда, чтобы драться с немцами, вам не потребовалось бы пересекать всю Россию, моря и океаны.

— Задумывался… О, как долго мы только и слышали: скоро на фронт, скоро! Еще при царе… Когда его свергли, мы радовались: новое правительство доведет войну до победы. И тогда возродится чешское государство. За это мы и хотели воевать с немцами и австрийцами.

— Все очень хотели снова на фронт?

— Не так, чтобы уж все… Некоторые надеялись, что русские, англичане и французы побьют германцев и без нас и мы получим наше чешское государство. Честно говоря, восторга у нас не было — снова кормить вшей, получать на головы шрапнель… Но одно дело воевать за австрийского императора, а другое — за то, чтобы моя Чехия стала свободной. Ведь и вы, представься такая возможность, пошли бы сражаться за свою Венгрию? Вас ведь тоже поработили австрийцы.

— Не знаю, — ответил Ференц, — стоит ли класть головы ради замены австрийского императора венгерским королем? Вот ради лучшего социального устройства — другое дело.

— Может быть, и так… Но вы находились все-таки в несколько лучшем положении, чем мы, чехи. Все-таки империя была австро-венгерская. А моя Чехия — бесправная провинция в ней.

— Я бы не сказал, что рабочий-венгр жил лучше рабочего-чеха.

— У венгра не отнимали хотя бы его язык.

— В этом вы правы… Но как все-таки получилось, что ваш корпус выступил против Советской власти? Ведь должны вы были слышать, что она — за право каждой нации на самоопределение.

— Да, мы читали русские газеты. И у нас тоже были сторонники большевиков. Много. Но их постепенно куда-то убрали. Я слышал, поместили в какие-то особые лагеря. Говорят, там наших не одна тысяча. Ну, а потом… — Големба помолчал. — Знаете, когда вам твердят одно и то же, как-то уже начинаешь верить. А нам все время твердили, что большевики в сговоре с немцами. Потом стало известно, что Советское правительство дает нам возможность отправиться во Францию, правда, чуть ли не кругосветным путем. О, как долго мы ехали! И вдруг наш эшелон остановили. И наши офицеры объявили, что большевики не пропускают нас, хотят отобрать все оружие. И даже, знаете, как бывших военнопленных, по договору, заключенному в Бресте, передадут германскому командованию. А после этого, так нам говорили офицеры, всех нас немцы посадят в тюрьму за то, что мы изменили имперской присяге и собирались воевать против них. Все это казалось так похожим на правду… Непросто было понять, что наш корпус — фигура на шахматной доске для тех, кто ведет партию против большевиков. Фигура, которую приберегали про запас. А мы, солдаты, пешки! Но я больше не хочу быть пешкой. Я твердо решил!

— Давно?

— Вчера на моих глазах русские офицеры расстреляли крестьянина, задержанного неподалеку от наших позиций нашим, чешским патрулем. Он пробирался куда-то с мальчиком лет пятнадцати. Его опознал один из русских добровольцев, их отряд действует вместе с нами. Это что-то вроде жандармерии. Так вот, этот русский доброволец оказался из той же деревни, сын тамошнего богача. Он накинулся на крестьянина, кричал ему: «Разбойник! Грабитель!» Этот крестьянин принимал участие в конфискации зерна у богачей. Не знаю, может быть, он и допустил какие-нибудь нарушения закона. Но разве можно было обращаться с ним так жестоко? Его били! Мальчик бросился на защиту. А этот самый их односельчанин выстрелил в мальчика… Это ужасно было видеть, ужасно! — Големба даже прикрыл на миг глаза рукой. — Этот крестьянин кричал, что ни в чем не виноват, что у него много детей, что он честно воевал на фронте… А его не слушали, его били, убивали. При нас! Мы видели такое впервые.

— Боюсь, что вашим товарищам придется увидеть подобное еще не раз, — нахмурился Ференц.

— Некоторых моих товарищей, — продолжал Големба, — назначили в специальный отряд, что-то вроде полевой полиции, там командовали русские и наши офицеры… — Големба говорил сбивчиво, волнуясь. — Было сказано, что этот отряд будет обеспечивать безопасность в полосе железной дороги. Но он ушел куда-то. Как говорили — в окрестные села, чтобы обезвредить большевиков, которые оттуда собираются напасть на нас. Но когда отряд через два дня вернулся, солдаты, бывшие в нем, рассказали, что никто по ним ни разу не выстрелил и никаких бандитов они не видели, а по указке местных богачей было арестовано несколько человек, из которых двоих было приказано тут же расстрелять. А дом одного, который успел скрыться, сожгли. Знаете, — голос Голембы дрогнул, — мои товарищи, что были в том отряде, до сих пор не могут прийти в себя: им пришлось быть соучастниками палачей! И я испугался…

— Чего?

— Сегодня решалось…

— Что?

— Наш фельдфебель Шверма… — Големба перевел дух, ему, как видно, трудно было говорить. — Шверма недолюбливает меня…

— За что?

— О, эта писекская пивная бочка…

— Какая?

— Писекская! Есть такой город у нас, Писек. У Швермы там пивоварня. Он еще раньше говорил мне: «Прополощи мозги, Големба, а то от них отдает большевистской закваской». А сегодня утром он сказал: «Назначаю тебя в карательный отряд. Поучись, как обращаться с безбожниками, грабителями и клятвопреступниками» — так он называет большевиков.

— Но почему — клятвопреступниками?

— По мнению Швермы, самый тяжкий грех большевиков в том, что они побудили русских солдат изменить военной присяге и перестать воевать с немцами. На это я как-то сказал ему: «Но ведь и мы с вами изменили присяге и собираемся воевать с немцами, которым клялись в союзной верности».

— И что же Шверма ответил?

— Выругался. На это он мастер.

— Ругань — не аргумент.

— Я тоже так думаю. Но когда Шверма сказал, что назначит меня в карательный отряд, выругался я — правда, про себя, чтобы он не услышал. И я сказал себе: «Пора перестать быть пешкой в жирной лапе Швермы!»

— Совершенно верно! — рассмеялся Ференц. — Кем вы были до армии, Големба?

— Работал на черепичном заводе в Славонице. Где и мой отец. Он у меня старый социал-демократ. А самое главное — умный человек. Когда мне принесли повестку, он сказал: «Попадешь на фронт — поскорее сдавайся в плен!»

— Очень хорошо, что вы последовали совету вашего уважаемого батюшки, и даже дважды.

— Товарищ командир! — крикнул Ференцу телефонист. — На проводе Айга!

— Что у вас там? — услышал Ференц в трубке далекий, не без труда различимый голос Рыбина.

Рассказав Рыбину о результатах разведки, о том, что сообщил Големба, Ференц изложил свой план более активных действий.

— Умно! — похвалил Рыбин. — Но ни одного бойца с позиций снимать нельзя. В любую минуту на вас могут начать наступать.

— Откуда вы знаете?

— Предполагаю. И не без оснований. На восточном направлении белые теснят наших. Следует ожидать, что начнут нажимать и с запада. Так что держите позиции.

— А если нас обойдут? Я хочу выделить часть бойцов для охраны линии между нами и Айгой.

— Стоит ли? Вышлю из Айги дрезину с пулеметом, она будет курсировать по линии от вас до нас. Да, кстати! Вашего чеха, как только дрезина придет, с нею отправьте сюда!

— Он хочет воевать здесь, вместе с нами.

— Нет, нет, пришлите его. Может быть, мы сделаем его агитатором среди чешских солдат.

Закончив разговор с Рыбиным, Ференц сказал Голембе о касающемся его распоряжении. Чех огорчился:

— Неужели не позволите остаться?

— Что я могу поделать? Приказ… Потом, может быть, и вернетесь к нам.

После разговора с Рыбиным еще тревожнее стало на душе у Ференца. Сидеть и ждать?..

Позвав Бедогонова, Ференц рассказал ему о разговоре с Рыбиным, поделился своими соображениями.

— Чует и мое сердце — досидимся мы здесь, товарищ командир! — обеспокоенно сказал Бедогонов.

— Понимаю ваше беспокойство, — ответил Ференц. — Хорошо. На одну дрезину надеяться не будем, пошлем все-таки еще дозоры на линию позади нас. По три человека в каждом. Один дозор из ваших бойцов, второй выделит Гомбаш.

Через несколько минут дозоры вышли по сторонам линии, в направлении Айги. А еще через час из Айги прикатила дрезина с шестью бойцами — четверо качали рычаги, двое сидели наготове возле пулемета «максим». Прихватив Голембу, дрезина тотчас же ушла обратно.

Медленно плелся жаркий, душноватый, безветренный день. Словно осоловев от зноя, лениво щебетали, медленно перепархивая по кустам, росшим вдоль насыпи, пичужки. Все так же, как и накануне, пустынен был железнодорожный путь, под полуденным солнцем ослепительно блестели накатанные рельсы, двумя полосками убегая вдаль. Было тихо… Но не покоем — тревожным ожиданием дышала тишина.

Уже совсем поздно ночью закончилось очередное заседание военно-революционного штаба. Члены его последнее время почти не покидали Дома свободы. В этот поздний час каждый из них поспешил приткнуться где-нибудь, чтобы хоть немного поспать — ведь неизвестно, когда еще выдастся время для этого.

Когда все разошлись, Корабельников, которому хотелось кое-что обдумать, остался в комнате, где заседал штаб, — в бывшей губернаторской столовой. Здесь от прошлого великолепия сохранился только пышный бронзовый канделябр на мраморном постаменте в углу. На канделябр члены штаба, когда сходились заседать, вешали кепки и фуражки. Длинный стол, за которым некогда изволили кушать его превосходительство с семейством и гости, был накрыт теперь вместо белой скатерти красным сатином, вокруг стояли разномастные стулья, собранные со всего дома. На белых, с прожилками под мрамор, стенах столовой, где раньше висело несколько больших картин, остались только крюки, на которых они были укреплены. Картины из столовой, как и вообще из губернаторского дома, где их было множество, передали в детские дома и в открытый в городе музей. Осталась в столовой только одна большая картина в золоченой раме, изображающая обнаженных наяд, резвящихся в волнах. Комиссия, отбиравшая картины, не сочла возможным определить этих наяд ни в детский дом, поскольку содержание картины не соответствовало возрасту его обитателей, ни в музей, так как выяснилось, что картина особой художественной ценности не представляет. Наяд собирались выселить из комнаты заседаний и на их место повесить какой-нибудь плакат или портрет, да так и не собрались. В конце концов к багету рамы гвоздями, поскольку в стену они лезли с трудом, прибили большую карту Сибири, взятую из губернаторского кабинета. Наяды, скрытые картой, перестали мозолить глаза и смущать умы, и уже никто не удивлялся: «Что это за голые бабы в штабе?»

Под картой, прикрывающей наяд, и сидел Корабельников на своем обычном месте за столом. Сидел, опершись головой на руки, погруженный в раздумье.

И на только что закончившемся заседании, и на предыдущих старались найти решение самого главного вопроса: как овладеть инициативой и подавить контрреволюцию, поднявшую оружие? Самое сложное было то, что исход борьбы зависел не только от обстановки, сложившейся в Ломске и вблизи него. По отрывочным сведениям, которые поступали от железнодорожников, Советская власть еще держится в городах на Сибирской магистрали западнее Айги — в Тюмени, в Омске. Значит, у чехословаков и белогвардейцев на линии западнее Айги тыл не очень прочен. Может быть, поэтому они еще не нашли достаточно сил для наступления на Айгу с запада. Плохо, что ни с Омском, ни с Тюменью, ни с Красноярском у ломского Совета связи нет. На только что закончившемся заседании штаба, когда зашла речь об этом, пытались найти способ связаться, да так ничего и не смогли придумать. Только помечтали: «Эх, если бы телеграф беспроволочный у нас был или аэроплан». Но увы, радиотелеграфной станции в городе не имелось, аэроплана тем более, — его в губернии если кто и видывал, то лишь на картинках или в кинематографе. Единственная надежда узнать что-нибудь о положении в других городах оставалась на железнодорожный служебный телеграф, который временами еще действовал. Но надежда непрочная. Обсудив последние сообщения из Айги, штаб решил направить туда еще подкрепление, но уже последнее. В городе оставили только небольшое количество красногвардейцев для охраны и патрулирования да интернациональный батальон, теперь уже неполного состава. Больше ослаблять силы в Ломске было никак нельзя.

«Что еще можно сделать, чтобы удержать Айгу, удержать власть Советов в Ломске?» Сейчас, сидя в одиночестве, Корабельников снова и снова искал ответ на этот вопрос. И не мог найти… Голова тяжелела. Не мешало бы поспать… Обычно он ложился на топчане в соседней комнате, где у аппаратов дежурят два телефониста: если понадобится — до телефона рукой подать. Но сейчас, хотя и в прошедшие ночи Корабельников почти не спал, сон не шел к нему. Он встал, прошелся вдоль пустого стола, где на красном полотнище кое-где чернели пятнышки — следы прожогов, сделанных в пылу заседаний неосторожными курильщиками. Глянул в окно, за которым синела теплая ночь. Давно ли на ветвях видны были только начинавшие набухать почки. А сейчас — листва. Пролетела весна в тревоге, в заботах… Почти не бывал дома, забегал урывками. Мало виделся с Ксаной, мало заботился о ней. А ей сейчас так нужно его участие, его внимание… С каждым днем ей все хуже. Проклятая чахотка! Не отступает, нет, несмотря на то, что Ксану пользуют самые лучшие врачи города. Удалось добыть все лекарства, даже такие, каких теперь днем с огнем не сыщешь и из-под земли не достанешь. Помогли товарищи по ссылке, после освобождения застрявшие в Ломске и связанные с местным медицинским миром. Но ни врачи, ни лекарства не могут заменить того, что так необходимо Ксане — покоя, покоя душевного. Ведь она постоянно живет его заботами, его тревогами. Вот и сейчас она наверняка не спит. Не будет, пожалуй, спать и тогда, когда он уляжется на топчан в дежурке. Все будет тревожиться. Три дня уже не видел ее. Позавчера прибегала Оленька, принесла записочку и чистое полотенце. Рассказала, что Ксана почти ничего не ест и почти не спит. А приди домой, начни расспрашивать, как себя чувствует, — начнет уверять, что все хорошо…

Корабельников стоял у окна, всматривался в синеву ночи, прислушивался, как где-то поблизости, в ветвях акации, что стоит перед самым окном, пускает трели невидимый соловей. «Отправить Ксану к Николаю Ивановичу, может быть? Он давно предлагает…» С Николаем Ивановичем Рукавишниковым, тоже казанцем, земляком, Корабельниковы познакомились в Карыме, где тот заведовал земской больницей, леча страждущих едва ли не на пятьсот верст в округе. Как любил вспоминать Николай Иванович, в молодости он тоже был вольнодумцем и даже чуть не был выгнан с медицинского факультета — потому-то его и тянуло к ссыльным «политикам». В прошлом году Рукавишникова, как опытного врача, перевели в более крупную земскую больницу в большом селе в ста верстах от Ломска. Наезжая «в губернию» по своим больничным делам, Николай Иванович неизменно навещал Корабельниковых, привозил в презент что-нибудь из продовольствия, осматривал Ксению и, укоризненно качая головой, говорил Корабельникову: «Безбожный вы человек, милостивый государь Валентин Николаевич! Плохо блюдете здоровье супруги вашей. Отдайте-ка мне ее месяца на четыре для излечения. У меня при больнице шикарнейший казенный дом, предоставлю в нем Ксении Андреевне отдельную комнату; медок, молочко, целительный деревенский воздух и отдаленность от ваших беспрерывных волнений свое благотворное дело сделают вкупе с медициной». Но Ксения не соглашалась на эти уговоры: «Нет, Николай Иванович, спасибо, — где иголка, там и нитке быть!»

«А надо, надо бы отправить, надо, — вспоминал сейчас Корабельников о настойчивых приглашениях доброго доктора, — мало ли как обернется дело? Сегодня людей в бой посылаю, завтра, может быть, и самому идти. Как же Ксана здесь одна останется? А если нам не удастся удержать власть? У чехов — тысячи настоящих солдат и белое офицерство, все профессиональные военные. А сколько нас? Что будет, если нас сомнут?

Да что я? — он испугался собственных мыслей. — Уже впал в уныние? Не верю, что выстоим? Верю! Надеюсь! Но надо здраво принимать все реальности… Наступая, надо предусматривать и то, как действовать, если придется отступать. Если бы в девятьсот пятом мы умело предусмотрели это, — вышли бы из неравного боя с меньшими потерями, быстрее собрали бы силы вновь. Но сейчас не девятьсот пятый, мы у власти. Под красным знаменем вся Россия. Нас не свалить. И все-таки, все-таки…»

С щемящим сердцем отошел он от окна, за которым все неистовее заливался соловей, медленно прошелся по комнате. Рассеянным взором скользнул по карте, странно выглядящей в пышной золоченой раме. Остановился, вглядываясь в карту. Путаница хребтов внизу, на юге, возле китайской границы, коричневое и темно-желтое — цвета высокогорья, повыше, вплотную — бледно-желтым обозначены степные просторы, а еще выше, во всю карту, до самого верха, где разлилась голубизна Ледовитого океана, — все сплошь окрашено зеленым, во многих местах густо заштриховано синими черточками — это болота и множество извилистых линий рек, сбегающихся к Оби. Надо поискать… Вот! На берегу, справа, крохотный кружок — Карым!..

В этом селе, протянувшемся по крутояру обского берега, прожили с Ксенией около трех лет, с девятьсот двенадцатого года, когда неблагонадежного Корабельникова закатали в эти места отдаленные. Но как началась война, не стали смотреть, что неблагонадежный, — понадобился! Три месяца ускоренной школы прапорщиков — и давай, муштруй для фронта серую скотинку, да и сам будь готов в любой момент отправиться туда же, чтобы во искупление грехов положить живот свой за веру, царя и отечество.

Карым, Карым… Как много раз, глядя с высокого берега вслед белому пароходу, уходящему вверх по реке, к Ломску, с грустью думал: сколько лет еще томиться здесь, в таежной глуши? Когда же грянет революция? А в то, что она грянет, верилось неизменно. Верилось в самые глухие годы. Да и были ли они, глухие годы? Подспудно продолжало клокотать то, что бурей взвихрилось в девятьсот пятом… Уходили пароходы от Карыма вверх по реке на юг, туда, где железная дорога, города, большая жизнь…

Почему-то всегда мечталось, что революция произойдет непременно весной, в половодье, когда Обь уже пронесет к океану последние льдины. И тогда по разлившейся чуть ли не от горизонта до горизонта Оби белый, как лебедь, пароход увезет от опостылевшего Карыма с его серыми избами, вытянувшимися над желтым глинистым обрывом, увезет в Ломск, а там, не медля ни часа, — на поезд, и скорее — в родимую Казань, пусть не в Казань, так в любое место, куда пошлет партия, в кипучее дело… А от Сибири останутся только воспоминания… Но вот поди же ты, сложилось все совсем не так, кипучее дело нашлось и здесь и не отпускает, о Казани и вспомнить иной раз некогда, разве порой промелькнет, кольнув, мысль: что там сейчас, какое дело нашлось бы там? Но что думать о родной стороне! Здесь дела невпроворот. Здесь нужен, да еще как! Судьба накрепко спаяла с судьбами здешних, вновь обретенных в общем деле товарищей. Так же накрепко, как судьба всего этого необъятного края с судьбой всей России… Так же, как судьба России — с судьбой революции. А судьба революции в руках тех, дорогой товарищ Корабельников, в чьих рядах ты, кому нужен ты здесь, в Ломске и в губернии.

Губерния… вот она на карте — тысячеверстная, от южных пограничных гор до Ледовитого океана. Как мало еще людей на этих просторах. Только на юге, где с запада на восток тянется единственная линия железной дороги — Транссибирская магистраль, гуще кружочки городов и точки сел. А к северу городов почти нет. Севернее Ломска — вообще ни одного города. Лишь редкие села лепятся по берегам Оби, и чем севернее, тем реже… Почти первобытная, почти необжитая, нехоженая, неезженая земля. Тайга, болота на сотни и сотни верст, и никаких дорог… Не манят человека эти места А ведь богатейшие — лес, рыба. Да и не только, наверное. Кто знает, какие богатства скрыты здесь в недрах. Наверное, золото и еще что-нибудь. Таит природа до поры до времени. И только настоящему хозяину, рачительному, каким может быть лишь народ, а не хищники, откроет она все сокровищницы свои. Автономисты вещают, что это может сделать лишь капитал. Но капитал — всегда хищник…

«Впрочем, я отвлекся, — спохватился Корабельников. — Когда еще что будет, не о том сейчас забота. И как это я? Созерцаю здесь карту, а что сейчас в Айге? Если бы удалось чехов разагитировать… Но об этом надо было заботиться раньше. Заботиться партийным организациям тех городов, где находились части чехословацкого корпуса. Чехи, конечно, поймут, в какую неправую войну их толкнули, но когда? Не будет ли слишком поздно?»

Мысли снова вернулись к самому больному, к самому острому: «А если не удастся удержать Айгу? На что тогда можно надеяться? На чудо? По всей Сибирской дороге — чехословацкие эшелоны…» — Корабельников перевел взгляд ниже по карте, туда, где линия Транссибирской магистрали пересекала ее от восточного до западного обреза.

Айга, Новониколаевск, Омск, Петропавловск, Екатеринбург… До Москвы — три с лишним тысячи верст. Иметь бы хоть какую-нибудь связь с нею, с городами на магистрали, где еще держатся Советы. На железной дороге сейчас как слоеный пирог — свои, противник, свои… Найти обходные пути, чтоб связаться с силами Советов к западу от Ломска?.. Узнать, что там, и соответственно действовать? Впрочем, такие обходные пути есть! Корабельников стал внимательно рассматривать на карте извилистые синие путаные линии рек. Если по Ломи плыть по течению на север, то можно доплыть до Оби, в которую Ломь впадает. Дальше по Оби — все по течению, на северо-запад, на северо-запад, до места, где в Обь впадает Иртыш. А после этого, повернув по Иртышу против течения, на юг, к Тобольску и дальше — к Омску. А в Омске, по последним сведениям, Совет держит власть. Найти хорошую моторку, послать надежных людей для связи… Но за сколько дней они смогут обернуться?

«Мечты, мечты! — усмехнулся Корабельников. — Фантазирую перед картой, как в детстве…» Вдруг промелькнуло воспоминание: в третьем классе начального училища учитель Тимофей Павлович так увлекательно рассказывал о дальних странах, показывая их на карте полушарий, что висела рядом с классной доской. Был Тимофей Павлович строг, провинностей не спускал. Любимым его наказанием было — ставить виноватого лицом к стене в том месте, где висела карта. Так и командовал грешнику: «К карте!» Не раз в числе провинившихся оказывался и Валька Корабельников. И волей-неволей до конца урока, чтоб не скучно было, рассматривал раскинувшиеся перед самым носом моря, океаны и континенты, мысленно начинал путешествовать по ним… «И сейчас путешествую… — Корабельников все еще продолжал стоять перед картой. — А в Айге? Что сейчас в Айге? Там бы надо мне быть, с Рыбиным. С Ференцем. С товарищами по батальону. Но штаб постановил — мне остаться. „Вы нужны в Ломске, товарищ Корабельников“. И все-таки… не по себе оттого, что не в Айге я, не в бою. Конечно, и в городе может случиться, что пойдешь под огонь… Скрытый фронт здесь в любую минуту может стать явным…»

Корабельников отошел от карты, сделал несколько шагов вдоль стола, вновь остановился перед окном. Ночная синева за ним чуточку посветлела. Неужели уже скоро утро? Успеть бы вздремнуть. Да не хочется… Мысли снова вернулись к жене. Как бы все-таки уговорить ее уехать пожить при больнице у Рукавишникова?

А может быть, пока все спокойно, взять автомобиль, слетать, проведать Ксану? Нет, рискованно отлучаться.

Еще раз бросив взгляд в быстро светлеющее окно, Корабельников раскрыл его. Снаружи хлынул прохладный воздух, внося в душное, прокуренное помещение запахи листвы и ночной росы, сладковатый аромат цветущей черемухи, которой много было в губернаторском саду, как и во всех ломских садах. Корабельников постоял, слушая предутреннюю тишину. За деревьями, со стороны наружной решетки, что отгораживает сад от улицы, послышались размеренные шаги. Они прозвучали по асфальту тротуара — сначала отчетливо, потом все тише, тише… Прошел один из патрульных, охранявших подступы к Дому свободы. Одинокая лампочка, висевшая под потолком, моргнула трижды. Это был обычный сигнал городской электростанции о том, что сейчас, как всегда с наступлением рассвета, будет выключен ток. «Спать, спать», — сказал себе Корабельников.

Он прошел в соседнюю комнату, к телефонистам. Топчан, на котором он здесь обычно спал, был свободен. Корабельников присел на него, спросил бойца-телефониста, задремавшего у стола с аппаратами:

— Как связь с Айгой?

— Имеется! — ответил телефонист, сонно поглядев на него. — Минут десять назад проверял.

— Что-нибудь новое сообщали?

— Нет. Говорят — тихо. Поездов ни с запада, ни с востока нет.

— Еще бы! — улыбнулся Корабельников. — Еще бы поезда через фронты ходили!

Стянул сапоги, улегся. И тут сон сразу же охватил его.

Закончив телефонный разговор с Рыбиным, Корабельников вернулся в комнату, где находились остальные члены штаба, — заседание было прервано, пока он связывался с Айгой. Когда Корабельников вошел, все в напряженном молчании сидели возле стола, на котором лежало несколько нарукавных повязок — уже знакомых бело-зеленых и просто белых, с надписью черными буквами: «Белая гвардия». Эти повязки, новенькие, еще не надеванные, принес предгубчека Ратман. Они были обнаружены в нескольких офицерских квартирах во время обысков, которые только что провела чрезвычайная комиссия, как проводила она их и в предыдущие дни. Кроме повязок опять были найдены винтовки и патроны. Офицеров, на квартирах которых все это было взято, арестовали, о чем в начале заседания Ратман и доложил штабу.

Вернувшись на свое место, Корабельников не сел, остался стоять, уперев ладони в стол. По его лицу все поняли: ничего утешительного он не сообщит. Изложив предложение Рыбина, Корабельников сказал, тяжело отвешивая слова:

— Рыбин прав. Айги не удержать, даже если оголим здесь все и бросим туда последние силы. Добавлю: нам не удержать и города после оставления Айги. Чехи и белые оттуда, офицерская дружина здесь — мы между двумя огнями. Как ни горько, но это факт: перевес в силах на стороне контрреволюции. А надежд на то, что к нам придет помощь из соседних городов, практически нет.

— Что ты всем этим хочешь сказать, товарищ Корабельников?

— То, что, если мы хотим сохранить силы для дальнейшей борьбы, нам надо… уйти из Ломска!

— Мы уйдем, себя спасая, а народ оставим под власть контрреволюции? Не то предлагаешь! — первым возразил Корабельникову Скрыгин, начальник губернской милиции. Скрыгина сразу же поддержали:

— Пойти на крушение Советской власти по всей губернии? Да ты, товарищ Корабельников, понимаешь, что говоришь?

— Это капитулянтство! Товарищ Ленин предлагает сражаться за наше дело до последней капли крови, а ты…

— Товарищ Ленин учит также, что революция должна уметь не только наступать, но, при необходимости, и отступать! — твердо сказал Корабельников. — Вспомните девятьсот пятый и его уроки.

— Сейчас не пятый, а восемнадцатый. Власть Советов непобедима!

— По всей России — да! — согласился Корабельников. — Но в отдельных случаях, в отдельных местах, как, например, сейчас у нас, временное отступление может оказаться и неизбежным!

— Не об отступлении надо думать, а о том, как отстоять Советскую власть здесь!

— Что вы предлагаете, товарищи?

— Сражаться! Сражаться до последней возможности! — Все — на Айгу! Если удержим ее — может, изменим в нашу пользу ход боев на Сибирской дороге!

— Всем на Айгу? Это мы уже обсуждали! — напомнил Корабельников. — Мы уйдем туда, а здесь вся контрреволюция сразу же снова вылезет из нор.

— А с нею надо разом покончить! Сегодня же! — выкрикнул Скрыгин. — Поднять всех наших в ружье и арестовать начисто все офицерство, автономистов, меньшевиков, эсеров и прочую контру.

— Но мы еще раньше отказались от этого предложения…

— Ну и что? Тогда еще можно было терпеть. А сейчас…

— Не все меньшевики и эсеры — контра! — перебил Корабельников. — Найдутся и такие, что пойдут с нами.

— Некогда разбираться! — стоял Скрыгин на своем. — Потом разберемся, когда белую нечисть одолеем!

— Позвольте! — поднялся Ратман. — Я поддерживаю товарища Корабельникова. Мы не можем нарушать революционную законность и арестовывать людей без конкретных обвинений каждому.

— Кроме революционной законности есть революционная необходимость! А необходимость требует крутых и неотложных мер.

— Правильно!

— Товарищи, товарищи!.. — поднял руку Корабельников. — Допустим, мы принимаем предложение изолировать в городе всех, кого только можем подозревать. Сколько таких у нас в Ломске наберется, товарищ предгубчека?

— Тысячи две-три, — ответил Ратман. — Но, повторяю, я против такого подхода! Да и практически — что мы будем делать с тысячами арестованных?

— Вот именно, — добавил Корабельников. — Тюрем, конечно, хватит — их в городе нам от царского режима осталось в наследство четыре. Заполним тюрьмы, всех бойцов поставим в охрану, что у нас останется? А самое главное, прав предгубчека, — не можем мы идти на беззаконие даже в самых исключительных обстоятельствах. Не можем!

— Контра, если победит, наших больше пересажает, и правых и виноватых! И не будет заглядывать в законы. Нечего миндальничать!

— Ты мягкотелый интеллигент, товарищ Корабельников!

— Не будем сейчас определять, кто мягкотелый, кто твердолобый! — сдержанно ответил Корабельников. — Давайте взвесим все «за» и «против»… Революционный порыв — это прекрасно. Но в революции важен и расчет. Расчет сил и возможностей.

— Мы не бухгалтеры, а революционеры!

— Корабельников верно говорит!

— Какое там верно! Нужно твердой рукой…

— Твердой, но с умом!

— Спокойнее, товарищи! — голос Корабельникова перекрыл шум спора. — Давайте обсудим все трезво. Какие еще будут предложения?

Обсуждали и спорили долго. Особенно настойчивы были те, кто все еще надеялся на помощь других городов, на возвращение отрядов, в свое время посланных туда. Но все больше члены штаба с болью, скрепя сердце склонялись к тому, чтобы принять предложение Корабельникова. В конце концов он подвел итог дебатам:

— Итак, товарищи, большинство за то, чтобы оставить Ломск ввиду явного перевеса сил контрреволюции. Оставить временно. Но мы уйдем не все. В городе останется подпольный губком партии. О составе его давайте договоримся сейчас же. Прежде всего, кто возглавит губком? Большинство товарищей сходится на том, что лучше всего возложить руководство подпольным губкомом на товарища Рыбина, немедленно отозвав его из Айги. Основной партийный актив и все наши боевые силы уходят из города. К нам должны присоединиться и те, кто сейчас отбивает атаки чехословаков на Айгу. Таков, в общих чертах, план действий. Нет ли каких возражений?

— Нет!

— Другого выхода и впрямь не найти…

— Тогда нам остается окончательно решить, куда мы уйдем из Ломска. Тут предлагалось уйти в тайгу…

— А куда еще? Тайга-матушка близко и всякого укроет.

— Оттуда в удобный момент ударим…

— В тайгу!

Других предложений не было.

— А у меня есть! — вдруг сказал Корабельников. — Правильно ли будет отсиживаться в тайге? Выжидать, пока по всей Сибири идет гражданская война? Не будет ли это уклонением от боя?

— Но что ты предлагаешь?

— Предлагаю, уйдя из Ломска, тотчас же включиться в борьбу за власть Советов там, где мы будем полезны. Вам известны телеграфные сообщения, правда, трехдневной давности, что в Омске и вблизи него идут бои. Наше место — там!

— Так это же тыща верст!

— По воздуху туда перелетим, на ковре-самолете?

— Не по воздуху, а по воде. Вот! — Корабельников обернулся к висящей на стене карте. — Смотрите! Грузимся на пароходы, идем в Обь. По ней — на север, вернее, на северо-запад. Пройдя Сургут, сворачиваем на Самарово, в Иртыш. А по нему, уже против течения, на юг до Омска. А там вливаемся в ряды… Какие будут суждения по моему предложению, товарищи?

— За сколько дней пройдем?

— До Омска — суток за восемь.

— А ведь дело предлагает!

— Чем в тайге ждать-дожидаться…

Предложение Корабельникова приняли. Решили взять из числа судов, готовых к открытию навигации, два: «Боярина», переименованного в «Республику», и оставшегося с прежним названием «Ермака», баржу для груза, а также буксирный пароход и установить на нем последнюю оставшуюся в городе трехдюймовку. Надо было успеть загрузить пароходы продовольствием, боеприпасами, успеть предупредить всех, кто будет взят на них, сформировать подпольный губком, подготовить надежные явочные квартиры и верные места, где можно спрятать оружие, которое может понадобиться губкому, отпечатать обращение к жителям, чтобы подпольщики распространили его уже после того, как город будет оставлен. Все надо было успеть сделать меньше чем за сутки, причем так, чтобы вся подготовка к отплытию, которое было намечено на четыре часа утра следующего дня, осталась в тайне от постороннего глаза. На случай, если затаившиеся в городе белогвардейцы все-таки что-нибудь пронюхают, было решено привести в полную боевую готовность интернациональный батальон, пополнив его красногвардейцами. Было решено также увеличить на оставшиеся часы количество патрулей на улицах, оцепить пристань. Словом, предусмотрели все, чтобы подготовка к уходу из города и сам уход до последнего момента остались бы тайной.

Под конец, когда все уже было решено и предусмотрено, возник вопрос: а что делать с арестованными контрреволюционерами? Их, включая и тех, кто был захвачен в плен при подавлении мятежа, находилось под стражей свыше двухсот.

— Расстрелять эту контру, и вся недолга! — не задумываясь предложил Скрыгин.

— Это будет беззаконие! Нельзя без суда и следствия! — сразу же возразил Ратман.

После недолгого спора решили, что всех арестованных оставят под замком, сняв охрану в самый последний момент. Решили также, что для сохранения полной секретности, пока не будет закончена погрузка на пароходы, по всему городу часовые останутся на местах, где они стоят. В половине третьего утра все посты объедут на грузовом автомобиле, снимут часовых и доставят их к пароходам.

Когда все вопросы, связанные с уходом из города, были обсуждены, Корабельников прошел к телефонным аппаратам и велел вызвать Айгу.

— Штаб принял ваше предложение! — сообщил он Рыбину, как только услышал его голос. Коротко ознакомив Рыбина с только что принятым решением, сказал: — А возглавить подпольный губком решили предложить вам.

— Ну что ж… — помолчав, ответил Рыбин. — Если останусь жив… Нас сейчас усиленно атакуют.

— Вы сможете продержаться до темноты?

— Сделаем все для этого.

— Как смеркнется, незаметно для противника снимайтесь с позиций и спешите сюда. У вас сохранился подвижной состав?

— Да. Заберем всех.

— Отлично. Вам надо со всеми людьми прибыть сюда до рассвета. Уходя, постарайтесь испортить за собой путь, чтобы задержать движение чехословацких эшелонов на Ломск.

— Понял. Действую!

— Если сохранится связь, перед уходом из Айги дайте знать!

— Хорошо.

— Держите связь с Ломском непрерывно! Если что — ищите меня на позициях! — предупредил Рыбин телефониста и телеграфиста, покидая аппаратную. На перроне на минуту задержался, прислушиваясь. Было тихо, как и обычно в предвечернюю пору.

Почему противник замолк? Подтягивает силы для решительного штурма? Или намеревается выйти в тыл? Но теперь это ему вряд ли удастся. На страже дозоры. Надо успеть незаметно снять их, как только стемнеет.

Отступление… Мысль о неизбежности его давно зрела в сознании Рыбина. Но сейчас, когда она обрела форму решения, он с особенной остротой почувствовал, как тяжко своими руками разрушать то, что ими же возводилось.

Еще несколько часов, меньше суток — и уже надо будет привыкать чувствовать себя членом партии не правящей, а ушедшей в подполье, гонимой. И как привыкнуть к мысли, что не удалось оправдать надежд народа, не удалось сохранить в Ломске Советскую власть? Да, были ошибки, наивные надежды, просчеты… Так и не сумели до конца обезвредить затаившуюся по квартирам офицерскую дружину. Не нашли возможностей призвать к оружию больше людей. Но если бы контрреволюция не сделала ход чехословацким корпусом, едва ли она могла бы рассчитывать на победу. «Может быть, — подумалось Рыбину, — когда-нибудь потом нас не будут судить так строго, как мы судим сами себя сейчас, учтут все обстоятельства. Но самому перед собой нечего искать оправдания. Оправдание можно найти только в деле. И первое, что надо сделать, — объяснить все людям. Чтобы поняли: жертвы, которые несут они, в конечном счете не напрасны… Объяснить… Но как сделать это сейчас, когда мы все на позициях, вразброс… И все-таки надо сделать!»

Эти мысли проносились в голове Рыбина, когда он торопливо шагал вдоль пути, ведущего к позициям близ восточного выходного семафора, мимо кирпичных пакгаузов. От них несло гарью, под ногами похрустывало битое стекло, вылетевшее из окон. Во время обстрела станции два-три снаряда попали в пакгаузы, начался пожар, который тушить было некогда и некому, огонь, найдя в каменных стенах пищи немного, погас сам. Но запах гари дает себя знать, возможно, внутри еще и до сих пор что-то тлеет… После обстрела белые не сделали больше ни одного пушечного выстрела. Снарядов у них мало или не хотят разрушений на станции, надеясь скоро овладеть ею?

Он на миг остановился, прислушиваясь: вперегонки захлопали винтовочные выстрелы, простучал пулемет, смолк, снова простучал… Неужели белые поднялись в новую атаку?

В эту самую минуту Гомбаш, рядом с которым за грудой старых шпал лежали Големба, Бюкаш и другие бойцы, тщательно ловил на мушку выбранную цель впереди, на поле, по которому от торчавших на нем кое-где берез уже тянулись, застилая его, предзакатные тени.

Цель — согнутая фигура в кепи, с ранцем за плечами и винтовкой наперевес — быстро перемещалась все ближе, то пропадая в тени, то возникая на светлом месте. Рядом с нею мелькали фигуры других солдат. Гомбаш целился старательно, боясь промахнуться — патронов в обрез, тех, что принес Големба, досталось каждому понемногу.

Гомбаш выстрелил и чертыхнулся — долей секунды раньше вражеский солдат, в которого он целился, шагнул вперед, в тень деревьев и как потонул в ней. «Еще один патрон впустую истратил… — с досадой подумал Гомбаш, — а сколько нам здесь придется обороняться?»

Рядом стрелял Големба, стреляли другие, но цепь чехословаков продолжала приближаться. Часто защелкали пули, полетела выдранная ими из шпал щепа — длинной очередью зашелся вражеский пулемет. Гомбаш едва успел спрятать голову — пули густо прошли над ним, смертным посвистом леденя душу.

Пулевой рой пролетел. Гомбаш тряхнул головой — в ней стоял звон. Контузия? Преодолевая неожиданное головокружение, снова изготовился к стрельбе, выглянул из-за своего укрытия. Чехословаки теперь уже не шли, а бежали ровной цепью, как на учениях. «Сейчас добегут!» — с тем странным спокойствием, которое приходит в бою в самый решающий момент, подумал Гомбаш. Где-то слева, совсем близко, оглушительно громко, словно в большой бубен, забил пулемет, наверное только-только выдвинутый на новую позицию.

Кто-то тронул Гомбаша за плечо. Он обернулся. Рядом с ним лежал связной Ференца, тяжело дышал — видно, мчался во всю мочь.

— Приказано отойти, занять позицию у пакгаузов! — передал связной. — Отход прикроют пулеметчики.

Солнце зашло. От него остались только розовые отсветы на продолговатых, похожих на перья, недвижных облаках. С остатками взвода Гомбаш занял оборону на краю станционного поселка в кирпичном пакгаузе, прижавшемся вплотную к путям. Гомбаш распорядился, чтобы все заняли позицию возле окон, подставив к ним валявшиеся вблизи пакгауза пустые бочки. В случае боя эти небольшие окошки могли служить амбразурами. Но боя, кажется, пока не предвиделось: противник ничем не проявлял себя. Устроившись у окна, в раме которого торчали осколки выбитых стекол, Гомбаш пристально всматривался в полузадернутое тенями поле перед станцией, в лесок, уже едва различимый. Чехословаки были остановлены огнем пулемета. Отошли они? Или готовятся к новой атаке? Едва ли пойдут в темноте… А за ночь, может быть, из Ломска подоспеет помощь…

Гомбаш спрыгнул вниз: потемнело, из окна ничего не разглядеть. Надо снаружи выставить наблюдателя.

Он посмотрел на своих бойцов. В полумраке белеют повязки — трое ранены, но остались в строю. В пакгаузе шестеро. А всего во взводе, считая и его, осталось девять; двоих отправил хоронить убитых. По решению взвода проводить в последний путь павших товарищей посланы один венгр и один русский.

«Может быть, Голембу наблюдателем выставить? — подумал Гомбаш. Големба сидел, прислонившись спиной к стене, покуривал, красной крохотной точкой высвечивала его цигарка. — Или Бюкаша? А остальным сказать, чтоб отдыхали, пока тихо».

— Товарищ Гомбаш!

В проеме широкой пакгаузной двери смутно темнел силуэт. Ференц!

— Слушаю, товарищ командир!

— Соберите своих людей!

— Поймите меня правильно, товарищи!.. — обратился Ференц к бойцам, когда они обступили его. Он говорил недолго. Но все поняли его, согласились с решением, которое он им объявил, согласились, как ни горько было им выслушать его.

— Соблюдайте тишину! — предупредил Ференц, выходя вместе со всеми из пакгауза. — Противник не должен догадаться, что мы уходим.

Стремительной походкой Ференц шагал вдоль пути. Остальные, вытянувшись в цепочку, спешили за ним. Гомбаш шел последним, смотрел: шесть бойцов с ним. А было во взводе, когда прибыли в Айгу, тридцать два…

Но вот и вокзал. Ни единого огонька в окнах. В тени стен, на перроне люди с винтовками. С других позиций пришли сюда раньше.

Навстречу Ференцу шагнул Рыбин.

— Привел последних, — доложил Ференц.

— На позициях никого не осталось?

— Ни одного бойца, кроме пулеметчиков в прикрытии. Они скоро придут тоже.

— У меня двое посланы на кладбище… — напомнил, подойдя, Гомбаш.

— Там не только из вашего взвода, — ответил Рыбин. — Тех, кто занят похоронами, заберем по дороге. Пошли!

Он круто повернулся, спрыгнул с перрона на рельсы. За ним последовали остальные.

Вскоре все — набралось не более трех десятков — подошли к стоявшему на путях паровозу «овечке» с прицепленными к нему товарным вагоном и открытой платформой. Паровоз нетерпеливо шипел и посвистывал паром.

— Грузись! — скомандовал Рыбин.

Гомбаш со своими бойцами взобрался на платформу. Там уже сидели три-четыре железнодорожника, тоже с винтовками, как и все, но кроме винтовок они были вооружены ломами, гаечными ключами, кувалдами. Пыхнув скопившимся паром, паровоз резво взял с места. Поплыли назад пути, темные очертания пристанционных построек. Но паровоз не набирал скорости.

Пройдя еще немного, состав, резко дернувшись, остановился. И тотчас железнодорожники, подхватив свой инструмент, стали спрыгивать с платформы.

— Куда вы? — спросил Гомбаш.

— Выходную стрелку ломать. Чтобы контра свои эшелоны вслед не пустила.

С платформы было видно, как позади на пути шевелятся едва различимые в темноте фигуры, глухо звякает железо о железо. Вскоре железнодорожники вернулись на платформу, состав, не набирая скорости, пошел дальше. Вот и семафор, открывающий путь к Ломску, проплыл справа, потонул во тьме. И тут же с платформы увидели, как впереди по той же правой стороне, неподалеку от пути розовеет процеженный сквозь листву слегка покачивающийся свет. По мере приближения к нему свет становился все ярче, и теперь уже можно было понять, что за деревьями — костер. В отблесках его пламени стали явственно видны между бугристыми темными стволами старых берез кресты, памятники. Вот уже виден и сам костер, и, неподалеку от него, несколько человек, торопливо орудующих лопатами. Поравнявшись с костром, состав остановился.

Люди еще энергичнее заработали лопатами. Из теплушки на откос спрыгнул Рыбин и торопливо зашагал к костру. В этот момент пламя, найдя еще не тронутые им ветви, вскинулось выше, и в его свете стала отчетливо видна желтеющая свежевзрытой глиной широкая, но невысокая насыпь над братской могилой, которую уже ровняли лопатами. Рыбин подошел к могиле. Бойцы закончили работу. Стояли, опустив лопаты. Рыбин что-то сказал. Все сняли шапки, замерли. Гомбаш встал, обнажил голову. Поднялись все, кто был с ним на платформе. Кто-то из бойцов, вздохнув, промолвил:

— Эх, братки наши дорогие…

Стоявшие у могилы надели фуражки, вскинули на ремни винтовки, до этого прислоненные к одной из берез, и, повернувшись вслед за Рыбиным, пошли к составу.

Гремели лопаты, забрасываемые на платформу, кряхтя взбирались на нее, подтягиваясь на протянутых навстречу руках, бойцы, а Гомбаш все стоял, глядя на близкое пламя костра, озаряющее шатким светом свежую насыпь братской могилы. И когда состав тронулся, Гомбаш все еще продолжал стоять, глядя на живое, колышущееся под ночным ветерком пламя костра, которое все быстрее и быстрее уплывало назад, его все чаще, все поспешнее перечеркивали, загораживали вертикальные тени деревьев, оно становилось маленькой точкой, но все еще светило, светило…

Кто-то рядом с Гомбашем тихо проговорил:

— Кончим воевать, памятник вам, товарищи, поставим. Чтоб с дороги был видный…

Всю дорогу, более трех часов, Яношу не спалось. Лежал у борта платформы, закрыв глаза, пытался вздремнуть, но, убедившись, что сон так и не приходит, стал смотреть в небо, в котором проносились крутящиеся клочья паровозного дыма.

На станцию Ломск состав прибыл в час, когда появились первые признаки рассвета: ясное, без единого облачка небо становилось как бы прозрачнее и выше, ночная аквамариновая синева его медленно стекала к тому краю, где бледно, как бы прощально еще посвечивали поредевшие звезды.

На пустом перроне, где не светил ни один фонарь, находилось лишь три-четыре человека, стоявших кучкой возле дверей вокзала. В одном из них Гомбаш еще издали узнал Корабельникова — прежде всего по манере держать руки, заложив большие пальцы впереди за ремень, совсем не по-военному.

Едва состав остановился, Рыбин, перекинувшись парой слов с Корабельниковым, быстро ушел в здание вокзала. Корабельников спросил подошедших Ференца и Гомбаша:

— Вас так мало?

— Мы потеряли в Айге три четверти людей, — ответил Ференц.

— Дорого мы платим… — Корабельников оборвал себя на полуслове и сказал уже другим, деловым тоном: — Сколько всего с вами бойцов, товарищ Ференц?

— Двадцать четыре.

— Оружие?

— У всех винтовки. Два пулемета. Патронов почти нет.

— Гранаты?

— Ни одной.

— И у нас нет… Но патроны получите. А сейчас со всеми людьми садитесь в грузовик. Он на площади за вокзалом, отвезет вас на пристань.

— На пристань? — удивился Ференц.

— Да, да. Там все узнаете. Я еду с вами.

Через минуту-другую огромный грузовик — один из немногих, имевшихся в городе, битком набитый бойцами, покатил по пристанционной улице, подскакивая на булыжнике мостовой.

Проносились мимо серые в предрассветном полумраке бревенчатые дома. Спрятавшиеся за палисадниками, за глухими ставнями, они всем своим видом как бы показывали, что им нет дела до происходящего в городе сейчас, как, впрочем, и во всякое другое время. Как бы параллельно идут, близко соприкасаясь, но вместе с тем оставаясь каждая сама по себе, две жизни: Ломска, находящегося в кипении событий, и Ломска обывательского, которому все равно, какая будет власть, лишь бы остался незыблемым тесный и теплый мирок, таящийся за толстыми дощатыми ставнями, закрытыми на железные болты…

Тесно зажатый в кузове грузовика, Янош досадовал, почему не спросил Корабельникова об Ольге. И зачем их везут на пристань?

Вот и она! Грузовик катит уже вдоль обрывистого берега, съезжает на вымощенный булыжником спуск, ведущий к причалам. Возле них необычное для раннего часа оживление. По сходням к дебаркадеру, возле которого стоит двухпалубный пассажирский пароход, вереницей шагают бойцы, тащат ящики, мешки. У соседнего дебаркадера — второй пароход, на него тоже грузят. Чуть подальше, почти вплотную к берегу — желтый, с черной трубой и большими колесами буксир. С берега на него положены широкие сходни, по ним затаскивают пушку-трехдюймовку. Рядом с буксиром длинная баржа, на нее заводят лошадей в упряжи, закатывают армейские двуколки. Что все это означает? Почему вся пристань оцеплена, а возле спуска на нее, наверху, стоит нацеленный в сторону города пулемет? Почему, вместо того чтобы отправить все силы на Айгу, снаряжают целую эскадру?

Грузовик, скатившись по спуску, остановился напротив дебаркадера. Гомбаш и его товарищи спрыгнули на мягкий песок, сыроватый от утренней росы. Вышел из кабины Корабельников, объявил:

— Решение штаба, товарищи, — грузиться на пароходы. Отвалим — объясню задачу. А сейчас все на погрузку! Времени у нас в обрез. Товарищ Ференц, ведите людей! Туда, где с подвод грузы принимают.

Приотстав от остальных, Гомбаш подошел к Корабельникову, спросил вполголоса:

— Как Олек? Давно видели?

— А! Как раз хотел вам сказать! — улыбнулся Корабельников. — Позавчера прибегала. Жива-здорова. О вас тревожится. Хорошо, не знает, что на пароходах уходим. А то сейчас бы здесь была.

— А мы надолго уходим?

— Не могу сказать…

— Хоть бы на минуточку повидаться…

— Понимаю вас. Но… — Корабельников на минуту призадумался, вынул из кармана гимнастерки часы, тонким ремешком пристегнутые к пуговичной петельке. — Времени у нас всего-навсего час с небольшим… — Глянул на небо: — Светло-то уж как!.. Скоро солнце взойдет… Вот что! — Вынул из кармана записную книжку, набросал несколько строк, протянул листок Гомбашу: — Это распоряжение покажите начальникам караулов. Склад с мукой при мельнице, склад спичечной фабрики, вторая пересыльная тюрьма… Знаете, где все это?

— Знаю, — еще не совсем понимая, ответил Гомбаш.

— Отлично. Берите грузовой автомобиль, поезжайте. Всех людей с постов — с собой на грузовик и сюда, на пристань.

— Снять караулы? Совсем? Но как же…

— Мы оставляем город. Таково решение штаба. До последнего момента мы хранили это в тайне, чтобы офицерье не поднялось.

— На минуту домой, попрощаться, можно?

— Поэтому и посылаю вас. Но не задерживайтесь. Жду со всеми людьми не позже чем через час.

— Будет исполнено!

Грузовик бесшумно катил по мягкой, пыльной дороге окраинными улицами. Они по-прежнему были безмятежно сонными, ни души не показывалось на них, только какая-то заполошная собачонка, выскочив из подворотни, с лаем погналась за машиной, но вскоре отстала.

— Свернем на минутку сюда! — сказал Гомбаш шоферу.

Грузовик, не глуша мотора, остановился у таких знакомых наглухо закрытых тесовых ворот. Янош выбежал из кабины, торопливо застучал в калитку, и стук этот прозвучал так громко, что, казалось, сейчас проснется вся улица.

Звякнула щеколда, калитка приоткрылась — и за нею он увидел лицо жены. Волосы ее были растрепаны, — видно, она только что вскочила с постели. Ольга была в длинной белой ночной рубашке, на плечи наброшена пуховая шаль.

— Ты?.. — одним движением губ произнесла она и словно остолбенела — Яношу даже пришлось чуть потеснить ее, чтобы пройти. Мягко стукнув, калитка закрылась за ними.

Еще держа в своих ладонях обнаженные плечи Ольги, с которых соскользнула шаль, он, чуть отстранив свое лицо от ее лица, сказал:

— Я спешу… Мы уходим. Все…

— Куда? — глаза ее словно увеличились от изумления. — Когда?

Он ответил.

Ольга помолчала, как бы осмысливая услышанное.

— То-то Валентин Николаевич еще позавчера Ксению Андреевну отправил — пожить к доктору знакомому… Нет, нет! — глаза ее вспыхнули таким знакомым Яношу огоньком решимости: — Я с тобой, Ваня!

— Олек, это невозможно…

— Но я хочу!

— Тебя не возьмут. Ни в коем случае! Это же война!

— Я ничего не боюсь! Нет, нет! Обожди, я мигом…

Ольга вырвалась из его объятий, забыв поднять свалившуюся шаль. Взлетела по ступенькам крыльца, скрылась за дверью. Сейчас она оденется…

Поколебавшись секунду, Янош круто повернулся, выбежал из калитки, впрыгнул в кабину, крикнул шоферу:

— Поехали! Быстро!

Нетерпеливо дрожащий грузовик рванулся с места. Янош оглянулся. В раскрытой калитке мелькнула фигура в белом — Ольга была еще в рубашке, к груди прижимала скомканную одежду. Горло Яноша перехватило: «Обманул, как ребенка!»

Когда вместе с бойцами, снятыми им с постов, Янош вернулся на пристань, там все уже было готово к отплытию. На берегу не осталось почти никого. Только с десяток интербатовцев в оцеплении да пулеметчики с «максимом» у съезда на пристань оставались пока на прежних местах. Оба парохода полны людьми — повсюду у поручней зеленели гимнастерки, торчали винтовки, на верхних палубах, возле капитанских рубок, стояли пулеметы. Буксир за время, пока Гомбаш отсутствовал, тоже приобрел воинственный вид: с его широкой кормы глядела трехдюймовка.

Едва грузовик остановился, к нему торопливо подошел Корабельников:

— Опаздываете… — Грустно усмехнулся: — Считайте, в Ломске Советской власти уже с полчаса нет. Вся она здесь, на пристани. Товарищ Гомбаш, отправляйтесь на «Республику». Ваш командир там. Сейчас уходим.

Уже с борта парохода Гомбаш увидел, как вкатывают на баржу грузовик, на котором он только что приехал, как уходят с берега на «Ермак» стоявшие в оцеплении бойцы и последними торопливо тащат за собой вниз по булыжному спуску пулеметчики свой «максим». На улицах, прилегающих к пристани, по-прежнему безлюдно. И снова боль, словно ток, прошла по сердцу: каким неладным получилось расставание с Ольгой, какую обиду он ей нанес… Напрягая зрение, всматривался туда, где за россыпью серых тесовых и красных, зеленых, коричневых железных крыш торчит труба спичечной фабрики. Дом Ольги чуть правее, чуть ближе этой трубы… «Все-таки получается, я бросил ее! — в смятении думал Янош. — А если ей будет плохо без меня? Но иначе невозможно! Нельзя подвергать ее опасностям походной жизни…»

Палуба под ногами дрогнула, внизу зашипело, звучно ударили по воде плицы колес. «Республика», приняв сходни и чалки, отваливала от дебаркадера. Он был пуст — провожающих не было, как и на всей пристани, — тайна ухода была соблюдена до самой последней минуты.

«Республика», отойдя от пристани, вышла на фарватер. Вслед за нею отвалил «Ермак» с баржей, тянущейся за ним на длинном канате. Последним ушел буксир с пушкой на корме. Речной утренний ветерок полоскал красные флаги, поднятые на мачтах и кормовых флагштоках, относил назад, к Ломску, тугой дым, густо валивший из труб. Пристани уходили все дальше и дальше. Дебаркадер, возле которого только что стояла «Республика», был уже теперь виден едва-едва, дома на берегу сливались воедино, только многочисленные ломские колокольни, высокая красная труба паровой мельницы да две трубы городской электростанции еще выделялись на фоне утреннего неба, на котором с правобережья, со стороны города подымался, все более переходя от розового к золотистому, свет восходящего солнца. Вот и оно показалось — оранжево-алое, как будто бы только вынутое из горна. «А Олек заснула в слезах, возможно, и совсем не заснула…»

С тоской смотрел Янош на уплывающий назад город. Там, под небом, уже сменившим праздничные краски восхода на спокойные голубоватые тона дня, совсем малоприметными черточками, истончающимися с каждой секундой, были заметны трубы и колокольни. Но вот их стало закрывать берегом, надвинувшимся на повороте фарватера, вот город уже и совсем не виден…

Стиснув поручни, Янош, наклонясь, смотрел на вьющуюся вдоль борта зеленоватую волну с клочьями пены, взбитой пароходным колесом. Надо поскорее прийти в себя…

— Товарищи, товарищи! — послышался голос с верхней палубы. — Все на корму, на митинг! Все на корму!

На корме, где стоят лебедки и канатные тумбы, было уже полно — не протиснуться. Полна была и верхняя палуба над кормой и даже на самом верху, на крыше, где обычно запрещается находиться пассажирам, тоже теснились люди, а кто-то даже уселся на самом краю, свесив над верхней палубой ноги в обмотках и рыжих ботинках.

На верхней палубе у поручней расступились, давая дорогу Корабельникову.

— Товарищи! — заговорил он. — Мы вынуждены сегодня покинуть Ломск… Но мы идем в новый бой! Идем в Омск, помочь дать отпор контрреволюции. Я верю, товарищи, на помощь нам, сибирякам, придут полки Красной Армии. Я верю — мы вернемся в Ломск, когда соединенными усилиями будет сметена вся контрреволюционная нечисть. Верю — снова над Ломском, над всей губернией, над всей Сибирью взовьется красное знамя Советов! С нами Москва, Петроград, вся рабочая и крестьянская Россия, с нами наши товарищи интернационалисты и пролетарии всех стран, с нами товарищ Ленин! — при этих словах Корабельникова, заглушая их, всплеснулись аплодисменты. Выждав, он продолжал: — Я убежден, правда возьмет свое. Солдаты чехословацкого корпуса поймут, что их обманывают, и перестанут служить черному делу контрреволюции. А уж один на один мы белогвардейщину одолеем… — Сделал паузу, заговорил спокойнее: — Товарищи, не обижайтесь, что только сейчас объясняем вам, почему и куда уходим из Ломска. Военно-революционный штаб благодарит вас за доверие к нему, за высокую сознательность…

Словно ища кого-то, Корабельников провел взглядом по сотням лиц, обращенных к нему, продолжил:

— Многих наших товарищей нет сегодня с нами. Они пали под станцией Айга, прикрывая наш отход. Почтим молчанием их память…

Корабельников вытянулся, замер. Вслед за ним притихли все. Только слышно было, как бойко похлопывают по воде плицы колес, постукивает машина да гулко трепещет на разгулявшемся по фарватеру ветерке кормовой флаг. Уже высоко поднявшееся над крутым берегом яркое солнце было где-то за флагом, отчего он казался наполненным солнечным светом, по лицам людей, стоявших вблизи флага, пробегали всплесками красноватые отсветы.

Медленным движением Корабельников положил руки на поручни. Уже другим, будничным голосом заговорил вновь:

— Наши потери под Айгой восполнимы. Пока плывем, докомплектуем взводы и роты так, чтобы наш ломский интернациональный батальон имел полный состав. Командовать батальоном военно-революционный штаб поручает мне. Есть какие-нибудь возражения?

— Знаем тебя, товарищ Корабельников!

— Давай, командуй!

— А теперь вопрос о комиссаре. В Красной Армии положено, чтобы кроме командира был комиссар.

— Да сам комиссаром и будь!

— Управишься за обоих.

— Ну что ж, придется управляться. Спасибо за доверие, товарищи!.. — Корабельников помолчал, выискивая взглядом кого-то среди стоявших вместе с ним у поручней, поманил — и стало видно, что к нему протискивается Ференц. Когда тот встал рядом, Корабельников положил ему на плечо руку, улыбнулся, сказал:

— А товарищ Ференц, вы его знаете, — вместе со своими орлами он только что из Айги, — товарищ Ференц предлагается в мои заместители.

— Знаем Ференца!

— Пускай замещает!

— В таком случае — прошу любить и жаловать.

— Жалуем! — весело крикнули сразу несколько голосов.

Но раздался еще один голос:

— А он по-нашенски, по-русски, мерекает? А то ведь как командовать-то?

— Мерекает! — рассмеялся Корабельников. — Товарищ Ференц в России с пятнадцатого года.

— А в большевиках?

— С семнадцатого.

— Хорошо, годится! Чего там! — перебили сомневающегося другие голоса.

— Вчера и сегодня, — продолжил Корабельников, — в ряды нашего интернационального батальона влилось много новых бойцов. Теперь в нем больше половины русских, почти половина — товарищи мадьяры, бывшие пленные, есть и разные другие народы. Даже один чех к нам попросился.

— А чех откуда?

— Чеха покажи!

Корабельников обернулся, позвал:

— Товарищ Големба! Где вы? Покажитесь бойцам, интересуются!

Между людьми, стоящими возле Корабельникова, протиснулся Големба, обеими руками держа винтовку. Выглядел он смущенно, вопросительно смотрел на Корабельникова. Тот взял Голембу под локоть, поставил рядом с собой, ободряюще улыбнулся:

— Солдат Ян Големба, товарищи, был в той чехословацкой части, которую послали воевать против нас под Айгой. Товарищ Големба оказался достаточно классово сознательным. Он добровольно, с оружием, перешел к нам и уже сражался на нашей стороне. Товарищ Ференц может это подтвердить. Не так ли?

— Да, Да! — кивнул Ференц. — Товарищ Големба храбрый солдат.

— Слышь, Халемба! — крикнул кто-то. — А чего ж один? Дружков разагитировал бы, да всей компанией к нам!

— Ладно, хоть сам сообразил!

— Чего там, зачисляйте чеха на довольствие!

— Ну вот и ладно, — подытожил Корабельников, — обо всем договорились. Есть еще вопросы, товарищи?

— Все ясно! Давай командуй!

— Попрошу всех командиров взводов и рот сюда!

Гомбаш начал потихоньку протискиваться вдоль борта к трапу, ведущему наверх. Вдруг его движения стали чрезвычайно энергичными, лихорадочными, он ломился напролом в узком проходе нижней палубы, забитом людьми. На него кричали:

— Куда прешь?

— Людей не видишь?

— Оглашенный!

Но Гомбаш словно не слышал. До того ли ему было? Ведь на верхней палубе, неподалеку от Корабельникова, среди множества лиц он увидел лицо Ольги! «Не показалось ли?..» — в первый момент подумал он — столь невероятно было увидеть здесь, на пароходе, жену.

Когда он взбежал наконец на верхнюю палубу, там оставалось уже мало людей, только в отдалении возле Корабельникова стояли вызванные им командиры. «Где же Олек? — в недоумении остановился Гомбаш. — Или мне и в самом деле показалось?»

Но тут его окликнули:

— Товарищ Гомбаш!

Он обернулся. К нему спешил Сергей Прозоров, по-походному перепоясанный солдатским ремнем с подсумками, в сапогах. Из-под сдвинутой на затылок студенческой фуражки с красным лоскутком на околыше выбивались его русые, слегка вьющиеся волосы, в руке он держал винтовку с примкнутым штыком.

— Вы здесь? — обрадованно воскликнул Прозоров. — Вот не ожидал! А мне сказали, что вы должны быть на «Ермаке». Впрочем, под конец была такая спешка, что все могло перепутаться… Оля убеждена, что вы на «Ермаке».

— Где, где она?

Прозоров схватил Гомбаша за рукав, повлек, крича:

— Оля! Оля! Нашел!

А Ольга уже шла, не шла — летела им навстречу, звонко и часто стучали по гулкой палубе ее каблучки.

— Бессовестный! — налетела она на Яноша. — Почему меня не подождал? Бессовестный! Бессовестный!.. — и, крича это, охватила его за плечи, припала… Но тотчас же оттолкнула: — Обманщик! Уехал, меня оставил! Если бы не Сережа… — она поискала глазами. Но Прозоров, только что бывший рядом, куда-то исчез.

— Я же только ради тебя… — попытался оправдаться Янош. Но Ольга гневно взглянула на него:

— Как ты мог? Как у тебя совести хватило?! — и отбежала к поручням, отвернулась. Он, смущенно оглянувшись, нет ли кого рядом, осторожно тронул ладонями ее плечи, попытался повернуть ее к себе. Но она сердито отстранилась. Янош обиженно убрал руки. Облокотился о поручни рядом, молча стал смотреть вниз, на бегущую волну. Поблизости почти никого не было. Только неподалеку на досках палубы расположились двое бойцов, оба пожилые, в пиджаках, еще не переобмундированные. Развязав заплечный мешок и разложив на тряпице хлеб и вареную рыбу, закусывали — жевали молча, сосредоточенно, и были так поглощены своим занятием, что не обращали внимания ни на что вокруг.

Янош и Ольга молчали. Он краем глаза, чуть наклонив голову, наблюдал за нею: поджала губы, глядит только вниз, крылья ноздрей вздрагивают. Он уже знал, что при всех этих признаках гнева Ольгу бесполезно в чем-либо переубеждать — только взорвется, и все. Лучше промолчать, подождать, пока остынет.

Она сама заговорила с ним. Заговорила неожиданно спокойно, почти шепотом.

— Хотел от меня избавиться, да не вышло? — Она сказала это с лукавой улыбкой, но в ее глазах еще оставалась тень непрошедшей обиды. — Ах ты глупый, глупый! Хотел меня оберечь, да? А того не подумал, что я извелась бы вся, коли б не знала, что с тобой. Да пока ты в Айге был, я места себе не находила! Просилась туда, к вам, да Валентин Николаевич не пустил…

— Слушай, Олек! — перебил он ее. — Может, тебе все-таки не ехать с нами? Будет пристань — сойдешь и вернешься…

— Ты опять за свое? — вновь полыхнули гневом ее глаза. — Не трудись! Нет, Ваня, от тебя не отстану. И весь сказ.

— Ладно, Олек, — миролюбиво согласился он. — Пусть будет по-твоему. — И осторожно спросил: — А здоровье тебе позволяет?

Она поняла его намек и его тревогу. Смущенно опустила ресницы, чему-то чуть заметно улыбнулась, посмотрела на него уже спокойным взглядом:

— Напрасно пока беспокоишься. Позволяет… — И вдруг шаловливо шепнула, приблизив губы к его уху: — Я, может, сама хочу, чтобы не позволяло, да, видно, нам пока еще отсрочка дана… — И сразу, уже деловито: — Ваня! Твой командир по-прежнему Ференц, да? Ты поговори с ним, чтобы меня к вам сестрой милосердия взяли. Или просто бойцом.

— Уж не знаю, как мне насчет тебя разговаривать…

— Так в случае чего меня выругают, не тебя… А я не боюсь! Я Валентину Николаевичу уже показалась.

— И очень он был недоволен?

— Да не шибко. Только сказал: «Не кидать же тебя за борт, как персидскую княжну!»

— Олек! Я так рад, что ты со мной! Но получается неудобно…

— А ты не переживай! — она снова хмуро сдвинула брови. — Я вообще могу здесь без тебя. Меня зачислят как бойца, и не обязательно туда, где ты. Вот и все!

Ольга сказала это серьезно, даже сердито. Но он-то знал ее характер: может через минуту-другую искренне забыть о своем недовольстве, улыбнуться, прильнуть, приласкаться. Так же, как в следующую минуту вспыхнуть, сказать что-то резкое. Он знал: лучше пропустить ее сердитое слово мимо ушей, сделать вид, что не обратил внимания, и подождать, что будет дальше, или заговорить о другом. Так он и сделал. Спросил:

— Как тебя пропустили на пароход? Ведь вокруг всей пристани оцепление. Или в нем знакомый оказался?

— Оказался! — лукаво взглянула на него Ольга. — Только не в оцеплении. Мне Сережа помог.

— Где ты его встретила?

— Он сам за мной пришел.

— Когда?

— А сразу, как ты умчался. Вы с ним всего, может, на минуточку разминулись. Стою я у ворот, реву тебе вслед. Слышу, кто-то окликает. Глянула — Сережа! Я так и ахнула — батюшки, я ж в одной рубашке! А он ровно и не видит, кричит: «Собирайся, наши уходят!» «Знаю!» — говорю. Накинула кое-чего на себя, узелок в руки, дом запереть не успела, что с ним будет — не знаю, и — за Сережей. Бежим во весь дух к пристани, собаки вслед лаять не успевают. Прибежали — все уже на пароходах. У сходни часовой спросил, Сережа ему: «Это со мной, наша!» — только забежали на пароход, тут и сходню сняли. Сережа тоже за меня боялся, что ссадят. Решили подождать, пока от пристани отойдем…

— Прости меня, Олек…

— Ладно уж! Теперь я от тебя никуда не денусь. Зачислят меня…

— Только не ко мне во взвод! Неловко: муж — командир, жена — подчиненный…

— Ладно, куда-нито определюсь. Винтовку получу.

— Здесь женщин в строю нет. Едва ли для тебя сделают исключение.

— Сделают!

— А вот я с Валентином Николаевичем поговорю. Чтоб не делали.

— До чего же ты вредный, Ваня! И как это я за тебя замуж пошла?

— Я и сам до сих пор удивляюсь… своему счастью.

— Удивляйся. Я тоже удивляюсь…

Они постояли еще немного молча. Потом Ольга сказала:

— Пусть Валентин Николаевич решает, куда меня.

— Да ведь мне надо явиться к нему! — спохватился Янош.

— Пойдем вместе.

— Но действительно — куда тебя?

— А хоть куда! Бойцом, кашеваром, сестрой милосердия — лишь бы с тобой… И нечего меня оберегать, как цветочек лазоревый! Сама себя, коли надо, оберегу. Пошли!

Пароходы шли, почти не делая остановок. Минули уже сутки пути. За это время военно-революционный штаб, разместившийся на «Республике», подсчитал все имеющиеся у него силы и каждому новому бойцу определил место в строю. Интернациональный батальон, пополненный теми, кто не хотел или не мог оставаться в Ломске, насчитывал теперь почти столько человек, сколько имел в самом начале своего существования — более трехсот, три роты полного состава. Во взводе Гомбаша осталось всего лишь пятеро прежних бойцов-венгров. Пополнили его коренными ломскими жителями. Числился во взводе и Големба.

Батальон теперь с еще большими основаниями, чем прежде, мог именоваться интернациональным. Если раньше в нем была, наряду с русскими, мадьярская рота, польский, татарский, латышский взводы и еврейское отделение, то теперь все перемешались, все взводы стали разноплеменными, оказалось, что в национальных перегородках нет никакой нужды.

Кроме трех рот в батальоне был создан еще пулеметный взвод. Был включен в батальон и расчет единственной трехдюймовки. Ольга поступила в распоряжение начальника медицинской службы Углядова — пожилого фельдшера из фронтовиков. Кроме Ольги под командой фельдшера были три брата милосердия — студенты-медики.

На вторые сутки пути, когда позади осталось уже более четырехсот верст, было решено сделать первую продолжительную остановку возле большого села Карым, того самого, в котором еще не так давно находились в ссылке Корабельников и многие его товарищи. В Карыме — телеграф, связывающий с Ломском, и это давало какую-то надежду узнать обстановку. Кроме того, требовалось пополнить запас дров, пожираемых ненасытными пароходными топками.

Когда проходили мимо одного из сел, через которые тянулась телеграфная линия, по пароходам с берега несколько раз выстрелили. Может быть, в этих местах уже известно, что произошло в Ломске, и здешние контрреволюционеры осмелели? А какая власть в самом Карыме? Решили подходить к нему с осторожностью.

Когда «Республика», шедшая впереди, приблизилась к повороту берега, за которым должен был открыться Карым, она дала задний ход и пошла рядом со следовавшими за нею судами. Поравнявшись с «Ермаком», «Республика» застопорила машину. Корабельников, стоявший на крыле капитанского мостика, прокричал в мегафон:

— Эй, на «Ермаке»! Принять боевую готовность! Будем высаживаться в Карыме! Когда пойдем, следуйте за нами!

Тем временем с «Республикой» поравнялся буксир.

— Проходите вперед! — прокричал Корабельников на буксир. — К пристани, шагов на пятьсот! Развернитесь орудием на берег! Если начнут в нас стрелять, ответьте парой снарядов! Мы подойдем следом за вами!

С кормы буксира помахали солдатской фуражкой:

— Поняли!

Было видно, как возле трехдюймовки засуетились артиллеристы. Буксир выбросил из трубы тугую струю черного дыма. Его колеса бойко зашлепали плицами, он стал обгонять остановившихся «Ермака» и «Республику». Вот буксир вышел вперед и, оставляя за кормой двойной пенный след от колес, стал огибать выступ берега, еще скрывающий Карым. Тотчас же вслед за буксиром, двинулась «Республика», за нею «Ермак» с баржей.

Гомбаш с винтовкой стоял в одной из кают нижней палубы возле окна, деревянные жалюзи которого были наполовину закрыты. Рядом с ним теснились к окну, стараясь разглядеть, что же на берегу, бойцы его взвода. Снаружи на палубе не было видно никого. Таков был приказ: всем укрыться, держать оружие наготове, если с берега начнут стрелять — отвечать огнем.

Ференц уже предупредил Гомбаша, что его взвод, как только пароход подойдет к берегу, должен будет первым незамедлительно высадиться.

«Республика» медленно огибала высокий, желтевший глинистым обрывом берег. Вот уже виден и буксир, стоящий к берегу кормой, с которой глядит пушка. Ветерок треплет красный флаг на мачте, гонит дым из трубы к берегу. Уже различимы над обрывом длинные поленницы дров, чуть дальше — серые тесовые крыши, за ними белая колокольня со сверкающим на солнце золоченым крестом, а еще дальше — темная полоса тайги, словно прижимающей село к реке. «Вот он какой, Карым!» — всматривался Гомбаш. Вспомнив рассказы Корабельникова о его карымской ссылке, Гомбаш несколько удивился: «Выглядит это место не таким уж мрачным… Впрочем, в неволе, наверное, все немило. Разве не казался мне совсем непривлекательным Ломск, пока я жил в нем на положении пленника?»

Медленно подрабатывая колесами, «Республика» подваливала к пристани — ею служила лишенная каких-либо надстроек баржа, соединенная с берегом мостками. На барже стояло несколько человек в рубахах и картузах, приложив руки к глазам, они смотрели на приближающийся пароход. Повыше, на берегу, тоже толпились люди, сновали ребятишки, было видно, как от изб, вытянувшихся вдоль обрыва, к пристани спешит народ. Кажется, ничего опасного нет…

Гомбаш вскинул ремень винтовки на плечо, обернулся:

— Пошли, товарищи!

Взвод Гомбаша первым сошел на пристань. Следом сошли Корабельников и другие члены штаба. Тотчас же их тесно обступили карымские жители — мужики, бабы в белых платочках, степенные седобородые старики, босоногие мальчишки, мельтешившие между взрослыми, девчонки с косичками, в длинно-полых платьишках.

— Валентин Николаич! — окликнул Корабельникова один из крестьян средних лет с коротко подстриженной бородой. — Какими судьбами к нам?

— Да уж привелось… — уклончиво ответил Корабельников, пожимая мужику руку. — Здравствуй, Евстигней Федорович! Видишь, привелось тебе снова встретиться со своим квартирантом. Какая власть у вас здесь?

— Да ведь как сказать — какая? — в недоумении развел руками Евстигней Федорович. — По телеграфу будто известие вчерась пришло, что в Ломске Советской власти больше нету. Бежали, дескать, Советы…

— Что поделать, Евстигней Федорович… — Корабельников объяснил, что произошло.

— Ну вот и наши карымские живоглоты враз обрадовались! — сказал в ответ Евстигней Федорович. — Откуда ни возьмись — целый отряд ихний как из-под земли появился, с ружьями, с револьвертами, один так и с бомбой. Видать, давно своего часа дожидались.

— И что же за этим последовало?

— Что? Пошли сельсовет громить. А у наших карымских большевиков никакой военной силы и оружия никакого, только дробовики да один наган у секретаря ячейки. Ну, успели товарищи — подхватились и — в тайгу. Где-то там сейчас обретаются. А у нас здесь власть бывший воинский начальник Маковеев взял, вроде карымский главнокомандующий. Объявили вчера: Советы кончились, вся власть — сибирскому правительству.

— Не слыхал о таком правительстве…

— И мы не слыхивали, Валентин Николаич. Может, его и нету, так, придумано?

— И где же теперь ваши новые власти? Где их военная сила?

— А ни властей, ни силы нету, — ответил Евстигней. — Как увидели пароход с красным флагом и с пушкой — сразу сорвались. Не иначе и эти в тайгу ударились. Она, матушка, велика — всех примет, и не столкнешься. Так что у нас сейчас никакой власти. Белая только убегла, а красная, того не зная, еще не возвернулась. Теперь вы, что ли, у нас командовать будете?

— Нет, мы дальше пойдем.

— А как же мы, Валентин Николаич? Это вашей пушки Маковеев со своим войском испугался. Уйдете, а они вернутся…

— Очень может быть.

— Неужто опять страх терпеть? Меня ж, как власть перевернулась, враз в каталажку: «Ты, — говорят, — за большевиков!» Ждал — сказнят! Да убегли, слава богу. А меня наши выпустили, спаси господь.

— Что же нам делать-то, дорогой человек? — спросил другой крестьянин, еще не старый, чисто выбритый, усатый, с заметной солдатской выправкой.

— А может, оно без властей лучше? — вступил в разговор еще один мужик. — Пущай над нами хоть медведь царствует, абы не трогал.

— Вот что, товарищи! — Корабельников окинул взглядом обступивших его крестьян. — Власть Советов по всей России, и по Сибири тоже, единственно законная. Сейчас против нее поднялась контрреволюция. Идет борьба…

— Брат на брата… — вздохнул один из крестьян.

— Да, и так! — жестко сказал Корабельников. — А разве у вас не бывает, что брат на брата смертным боем идет, ежели чего не поделят?

— Бывает…

— Ну, а сейчас посерьезнее схватка… И не братьев, а народа с угнетателями. Мы бы рады вам помочь, да, простите, не можем пока. Уходим туда, где главные бои. А вам один совет могу дать: большевиков своих держитесь. Не может того быть, что они только и будут в тайге отсиживаться. Придет момент, начнут действовать. А насчет медведя — на такого тихого царя не надейтесь. Тайгой от того, что происходит, не отгородитесь! Какой власти быть — это и от вас зависит. Хотите под купцами да под лавочниками ходить — значит, будете под ними какое-то время. Не захотите — скорее поможете большевикам обратно нашу народную Советскую власть поставить.

— Верно говорит Валентин Николаич! — согласно кивнул Евстигней. — Я то же самое толкую, да не все согласны…

— Придет час — поймете все, товарищи, что Евстигней Федорыч правду говорит!

— Вашу правду, Валентин Николаич.

— Большевистскую! — поправил Корабельников. — А теперь — за дело, товарищи! — Обернулся к бойцам и командирам, ожидавшим его распоряжений: — Выставить посты вокруг села! Все остальные на погрузку дров! Вон тех, что на пристани для пароходов заготовлены. А вы, — повернулся он к Гомбашу, — забирайте взвод и — со мной. Будете в резерве.

Быстрым шагом следуя за Корабельниковым, Гомбаш и его бойцы вышли с пристани на главную улицу Карыма. Широкая, с одним рядом дворов, глядящих воротами на реку, поросшая реденькой низкой травкой, с наезженной посередине колеей, выбитой колесами и копытами, она далеко тянулась вдоль берега. Преобладали на ней избы добротные, с искусной резьбой по наличникам и карнизам, под тесовыми, а то и под железными крышами. На улице был даже тротуар, такой же, как в Ломске, из толстых плах. Возле изб почти не видно было деревьев, только кое-где в палисадниках белела вышедшая в полный цвет черемуха. Из окон, из-за высоких дощатых и бревенчатых заборов, из калиток за идущими наблюдали любопытные лица. Следом бежали несколько мальчишек.

Вот и почта. Двухэтажный дом из крашенных рыжею охрою бревен, возле — столб с проводами, тянущимися к стене, над дверью облупленная вывеска со скрещенными рожками — эмблемой почтового ведомства.

Корабельников первым вошел в помещение почты, за ним Гомбаш и остальные. За барьером, где стояли два стола, было пусто. Но вот из двери в противоположной стене выглянуло испуганное щекастое лицо, и тотчас же показался его обладатель, малорослый, полноватый, в форменной тужурке почтово-телеграфного ведомства, которую он торопливо застегивал на ходу. Поспешно, почти рысцой, он приблизился к барьеру, дернул головой — не то от страха, не то делая поклон, но, увидев Корабельникова и, видимо, узнав в нем одного из бывших карымских ссыльных, улыбнулся:

— Здравствуйте! С возвращением вас…

— Здравствуйте! — узнал начальника почты и Корабельников. — А я к вам, как видите, не один…

— Очень приятно-с! Чем могу быть полезен?

— Какие известия есть из Ломска?

— Три депеши. Две поступили вчера днем, третья перед вечером. Вот, пожалуйста! — Чиновник протянул Корабельникову зеленоватые бланки. Тот взял их, прочел вслух:

— «Карым, Шерстобитову Афанасию Лукичу»… — обернувшись, пояснил: — Шерстобитов, это, товарищи, местный пушной князь. И, так сказать, политический деятель… — Спросил чиновника: — А что, Шерстобитов и при Советской власти свое дело вел?

— Совершенно верно! — с готовностью ответил чиновник. — У господина Шерстобитова коммерция большого размаха. Почти каждый день телеграммы получал. Даже из Петрограда…

Корабельников уже пробежал глазами все поданные ему телеграммы, усмехнулся:

— Интересно, товарищи! Первая — это, так сказать, излияние чувств господину Шерстобитову. Вот, послушайте: «Поздравляю окончанием большевистской узурпации Ломске и губернии Совет бежал в город вступили доблестные союзные чешско-словацкие войска власть приняла губернская дума надеемся немедленное установление истинной власти у вас». Далее следует несколько подписей, единомышленников Шерстобитова, надо полагать. А вот вторая телеграмма, вдогонку первой послана. Видимо, ответ на какую-то телеграмму Шерстобитова в Ломск?

— Истинно так! — подтвердил начальник почты. — Господин Шерстобитов, получив первую депешу, собрал некий комитет, который объявил себя здешней властью. О чем и телеграфировал в Ломск, губернской думе. Здесь, на телеграфе, был установлен вооруженный пост. При виде ваших пароходов он ретировался…

— Правильно сделал! — заметил Корабельников. — А теперь послушайте, товарищи, вторую телеграмму: «Карымскому уездному комитету. Примите срочные меры прекращению всем уезде деятельности большевистских Советов во главе волостей ставьте уполномоченных вашего комитета возможное сопротивление большевиков решительно подавляйте вооруженной силой большевистских главарей арестовывайте ближайшей оказией отправляйте Ломск сообщите нужна ли вам военная помощь обстановку телеграфируйте ежедневно Председатель губернского комитета сибирского правительства Прозоров».

— Это какой же Прозоров? — поинтересовался Корабельников. — Отец нашего Прозорова?.. Послушайте третью телеграмму! Особенно любопытно, товарищи!

— Данную телеграмму еще не успели вручить адресату, — вставил чиновник.

— Понятно, — ответил Корабельников. — Адресат сбежал, не дождавшись получения. А депеша сия гласит: «Карым. Уездному комитету. Коменданту уезда штабс-капитану Маковееву. Вышедшая рассвете сегодня из Ломска большевистская эскадра трех пароходах отрядом численностью до трехсот штыков при пулеметах и одном орудии вероятно сделает остановку Карыме пополнения запаса дров. Примите меры задержанию. Ввиду того что большевики угнали все пароходы Ломска ожидаем пароход Новониколаевска по прибытии немедленно направляем на нем чешский батальон и офицерский отряд для разоружения большевиков. О подходе большевистской эскадры и принятых мерах немедленно телеграфируйте. Командующий правительственными войсками губернии полковник Егошаров…» Ну, меры уездный комитет принял, — заключил Корабельников. — Смылся комитет в тайгу, товарищи.

Шевельнул бланком телеграммы:

— Однако, судя по этому, нам здесь особенно задерживаться не следует. Парохода с белогвардейцами ждать не будем. Как можно скорее заканчиваем погрузку — и дальше в путь! — Попросил: — Товарищ Гомбаш! Пошлите кого-нибудь из бойцов на пристань. Пусть переправится на буксир и передаст мой приказ: отойти обратно, вверх по течению, встать за поворотом и, если покажется пароход с белогвардейцами, дать по нему выстрел. А когда все пароходы закончат погрузку дров, буксиру идти следом, как прежде. Впрочем, я лучше напишу записку капитану буксира…

Корабельников тут же набросал несколько строк на листке блокнота, и боец, которого подозвал Гомбаш, взяв записку, выбежал.

— Скажите, — спросил Корабельников начальника почты, — проходят ли теперь телеграммы дальше Ломска? Вам что-либо известно о положении западнее его?

— Что я могу знать? — развел руками чиновник. — Я человек маленький.

— Допустим, маленький. Но знать вы можете многое. Ведь телеграфисты — люди самые осведомленные. Хотя бы неофициально.

— Да, конечно, — согласился чиновник. — О положении можно судить хотя бы по тому, как проходят депеши.

— На запад, например?

— Трудно сказать определенно. Все телеграммы отсюда проходят непременным образом через Ломск. До вчерашнего дня дальше Ломска телеграф не работал.

— А сегодня?

— Сегодня уже поступали частные телеграммы из городов Новониколаевска, Омска, Ялуторовска. Но дальше на запад телеграф не действует. У меня лежит несколько телеграмм на Тюмень, передать не смог…

— Покажите мне все телеграммы, которые вы отправляли отсюда за вчерашний и сегодняшний день.

— Служебные?

— И частные тоже!

— Слушаюсь! Они все в телеграфной. Сию минуту!..

Вскоре чиновник вернулся с пачкой бланков. Корабельников, облокотившись о стойку, быстро просмотрел их. Задержал одну в руке, спросил чиновника:

— Вот эта, с донесением в Ломск об установлении законной власти, подписана председателем уездного комитета Шиберовским. Это какой Шиберовский — Федор Эрнестович?

— Совершенно верно. Изволите знать?

— Еще бы! — усмехнулся Корабельников и повернулся к бойцам: — Шиберовский — это, товарищи, меньшевик, из ссыльных. Вместе со мной сюда по этапу прислан был, в девятьсот двенадцатом. Можно сказать, домами знакомы. Весьма решительный был революционер. Но здесь, в Карыме, с ним произошла эволюция. Женился на дочери купца Канунникова. Так сказать, породнился с российским капиталом, помогал тестю в его трудах. После революции остался здесь, при жене. А сейчас, оказывается, вновь политической деятельностью занялся. Председатель уездного комитета белогвардейского правительства! Только подумать! Когда-то я его товарищем звал…

Корабельников на секунду задумался, тень промелькнула по его лицу. Потом, отгоняя набежавшие мысли, усмехнулся, спросил чиновника:

— Линия на Ломск в исправности?

— Вполне! — ответил тот.

Корабельников показал на пачку бланков, которые все еще держал в руке:

— Здесь я не вижу никаких телеграмм, переданных в связи с нашим приходом. Но, может быть, вы все-таки что-нибудь сообщили о нас в Ломск?

— Нет-с, ничего не передавалось! — угодливо склонил голову в полупоклоне чиновник. — Новые власти бежали. А мое дело — сторона.

— Ладно. Верю вам. Где у вас аппаратная?

— Пожалуйте! — чиновник показал на дверь за барьером, ведущую в глубь помещения. Корабельников уже шагнул было за барьер, но в этот момент из двери аппаратной торопливо высунулся человек с непомерно пышной черной шевелюрой и маленькими, только под носом, усиками, тоже в форменной тужурке, но нараспашку. В руке, нервозно помахивая ею, он держал телеграфную ленту, свернутую в несколько неплотных колец.

— Иван Аристархович! — воскликнул он, обращаясь к своему начальнику, но, увидев необычных посетителей, осекся.

— Что-нибудь важное приняли? — спросил начальник почты.

— Правительственное сообщение!

— Правительственное? — спросил Корабельников с усмешкой. — А ну-ка, читайте, дорогой товарищ!

Телеграфист покосился на него, тряхнул шевелюрой, кашлянул, справляясь со смущением, и, привычно перебирая ленту между пальцами, стал читать:

— «Всем уездным комитетам военным комендантам всем начальникам учреждений всех ведомств. С первого июня сего года вся власть на территории Сибири принадлежит временному западносибирскому комиссариату сибирского правительства образованного на демократической основе имеющему резиденцию Новониколаевске. Распоряжением комиссариата все учреждения большевистской власти объявляются упраздненными все распоряжения постановления Советской власти объявляются утратившими силу. Предписывается всех уездах губернии восстановить государственные установления существовавшие до захвата власти большевиками. Советское законодательство отменяется восстанавливаются законы действовавшие до большевистского переворота. Торговые и прочие предприятия все движимое и недвижимое имущество экспроприированные декретами Советской власти подлежат немедленному возвращению законным владельцам. Лица состоящие в большевистской партии подлежат немедленному удалению с государственной службы. Партия большевиков объявляется противозаконной лица ведущие большевистскую агитацию и другую деятельность подлежат привлечению судебной ответственности как за посягательство на существующий государственный строй. Всем органам власти на местах всем учреждениям частным лицам предписывается с сего первого июня исполнять распоряжения исходящие только от временного западносибирского комиссариата сибирского правительства или органов власти ими учрежденных. Уездным управам вменяется ежедневно по телеграфу или нарочным докладывать исполнении сего распоряжения.

Председатель Ломского губернского комитета сибирского правительства Прозоров».

— Понятно, товарищи? — спросил Корабельников. — И партию, и Советскую власть — все господин Прозоров сей депешей упразднил…

— Ну, мы еще посмотрим, кто кого упразднит!

— К стенке этого нового губернатора, как в Ломск вернемся!

— Товарищ Корабельников! Дадим этому губернатору телеграмму на понятном языке! Мол, так и так, мать твою…

— Телеграмму дадим! — согласился Корабельников. — Только не такую, как вы предлагаете. — Поискал взглядом: — Товарищ Аверьянов!

Подошел один из бойцов.

— Есть для вас дело по специальности! — сказал ему Корабельников, предложил телеграфисту: — Проведите нас в аппаратную!

В аппаратной Корабельников показал Аверьянову на телеграфный аппарат:

— Садитесь и вызывайте Ломск!

— Позвольте… — метнулся к столику с аппаратом карымский телеграфист. — Я к вашим услугам, но не имею права допустить к аппарату постороннее лицо…

— Это я-то постороннее? — сердито глянул на телеграфиста Аверьянов. — Смотри, как бы тебя посторонним тут не сделали! А насчет аппарата — не беспокойся, управлюсь. Три года в телеграфной роте прослужил.

— Пожалуйста, пожалуйста… — отскочил от столика телеграфист.

— Ломск на проводе! — доложил Аверьянов.

— Передавайте! — приказал Корабельников. — «Ломск командующему правительственными войсками полковнику… как его? — посмотрел Корабельников в один из бланков, который держал в руке: — …полковнику Егошарову. Сего первого июня большевистская эскадра в составе трех пароходов и одной баржи на буксире при подходе к пристани Карым в семи верстах высадила на моторной лодке разведку сделавшую попытку проникнуть в Карым. Разведка встречена с боем и разгромлена захвачены пленные. Эскадра после этого возле Карыма не появлялась. Согласно показаниям пленных и нашей разведке предпринятой на захваченной моторной лодке большевики на пароходах не доходя Карыма свернули в реку Парабель рассчитывая ею пройти на запад и высадиться в тайге очевидно намерением скрыться. Прошу ускорить высылку водой сил для уничтожения большевистских банд. Комендант Карыма штабс-капитан Маковеев».

— Ловко сочиняете! — восхитился Аверьянов. — Теперь пущай ищут нас в парабельской тайге.

— Пусть ищут! — улыбнулся Корабельников. — Сейчас после половодья вода высокая, Парабелью можно на пароходах далеко пройти. Наши преследователи, вероятно, сразу в нее и свернут, не доходя до Карыма. Вот мы от них и оторвемся. А теперь снимайте аппарат, товарищ Аверьянов, и быстро!

— Позвольте, позвольте! — кинулся к Корабельникову телеграфист. — Как можно! Это казенное имущество! Я за него отвечаю!

— Ничего, я отвечу. Мы вам расписку дадим, что аппарат изъят.

— Но если вы заберете аппарат, прекратится телеграфное сообщение с Ломском!

— Нам это и требуется. Разбирайте, товарищ, Аверьянов, всю эту телеграфную премудрость. Товарищи, помогите отнести на пароход!

Через час эскадра покинула Карым.

…Тянутся мимо безлюдные берега. Слева поблескивают под солнцем большие и малые зеркала заводей и проток на лугах, где еще стоит вода после разлива. Справа темнеет стена тайги над крутояром. Изредка проплывает мимо деревенька: серые избы вразброс, жердевые ограды, несколько черных лодок, прилепившихся к берегу. Иной раз попадется на глаза медленно скользящий по водной глади, издали маленький, как жук-водомерка, обласок — долбленая лодочка. И снова, сколько ни гляди, ни на воде, ни на берегах никаких признаков человека. Не перестают удивляться этому венгры-интербатовцы. Никогда не видывали они таких неоглядных просторов. Вот и Янош стоит у борта и смотрит, смотрит на медленно тянущийся мимо бесконечный желтоватый яр…

На плечо легла чья-то рука. Обернулся: Ференц!

— Любуетесь? — Ференц стал рядом.

— Красиво… Только не радует меня это. Даже злюсь…

— На то, что в полном неведении — что нас ждет? Меня тоже это тревожит. Но наши с вами заботы не должны быть шорами на глазах. Жизнь — шире… Вам не кажется, товарищ Гомбаш, что эта река напоминает наш Дунай?

— Наоборот, я во всем ощущаю несходство.

— А я во всем сходство ищу… Может быть, потому, что я родился и вырос на берегу Дуная. У нас в Ваце он почти так же широк, как Обь здесь.

— Я бывал в вашем городе, товарищ командир. Там горы по берегам.

— Да… Часто он мне снится, мой Вац… И Будапешт, моя вторая родина… А вам не снится ваш город?

— Еще бы! Я так мечтаю вернуться!

— А жена? Согласна уехать с вами в Венгрию? Помнится, этот вопрос у вас все еще не был решен?

— Да… Но я надеюсь! У русских есть поговорка насчет жены и мужа: нить тянется за иглой.

— Слышал. Но, дорогой Гомбаш, не всегда легко определить, кто игла, а кто нить.

— Кажется, мы с Олеком друг для друга и игла и нить одновременно.

— Да? Очень хорошо. О! Вот и ваша супруга. Ну, не буду мешать…

Подошла Ольга, заглянула в лицо!

— Что смотришь невесело?

— Досадно…

— Что? — удивилась она. — Плывем спокойно…

— Вот именно! Как путешественники.

— Но все равно ведь, Ваня, пока плывем — ничего не узнать и не сделать.

— Вот это и плохо.

— А ты не злись. Злость-то для дела побереги. Пригодится.

— Ты права, конечно… — Отвернулся, стал снова смотреть на проплывающий мимо берег. Проронил задумчиво:

— Какая бесконечность…

— Все удивляешься?

— Да… — Он оживился: — Знаешь, Олек? Когда нас от фронта везли в плен в эшелоне, мы поражались: как велика ваша страна! Как редко заселена! Но то, что я вижу сейчас!.. Такие дали… Такой бесконечный лес.

— Ты же знал, что есть тайга.

— Мне рассказывали. И ты тоже. Но неужели этим лесом, этой тайгой можно идти много дней, до самого Ледовитого океана, и не встретить людей?

— Может, и попадется деревня. Вроде нашей Пихтовки.

— О, твоя Пихтовка! Помню, ты говорила — зимой по ночам к вам во дворы забегали голодные волки…

— Что волки! У нас возле деревни медведей полно.

— А я медведя еще ни разу не видал. На всю Венгрию есть один медведь — в Варошлигете.

— Где?

— В зверинце, в Будапеште. Да и тот медведь приезжий… нет, привозной!

— За деньги, поди, показывают?

— Конечно. А ты видала даром?

— Еще бы! Первый раз как увидела — обмерла. Мне годов семь было. Меня девчонки большие по малину взяли. Обираем ягоду, слышим: кто-то недалеко в малиннике шебаршит. Глянули — косолапый! Малину с кустов обсасывает. Ну, мы — бежать!.. Знаешь, у нас медведь прямо к деду на пасеку приходил. Возьмет колоду, где пчелы, леток лапой зажмет, чтобы не покусали, утащит к речке, в воду положит, чтобы пчелы потонули, а потом расколотит об камни и мед ест. Вместе с пчелами утоплыми.

— Какой это умный сибирский медведь!.. А в Ломске я так и не встретил ни одного медведя.

— Да где ж ты мог там увидеть? У нас зверинца нет.

— Не в зверинце. В эшелоне говорили: нас везут в Сибирь, там медведи по улицам ходят.

— Сказки какие! Теперь уж не веришь?

— Теперь я сам сибирец!.. Нет, сибиряк. Как ты…

Они помолчали.

— Слушай, Ваня… — с какой-то нерешительностью в голосе первой заговорила Ольга. — Сейчас я Сережу видела…

— Ну и что ж?

— Ты не замечал? Сторонится он нас.

— Замечал…

— Тяжело ему…

— Но я же хорошо отношусь к нему, Олек. И благодарен в конечном счете. За то, что ты здесь, со мной.

— Как же мне его жалко!.. Да не потому, не потому! — поспешила пояснить она, увидев, как изменилось лицо Яноша. — Не из-за нас с тобой, тут уж что! Мне его за другое жаль. Он же, как с Карыма вышли, будто чужой среди своих, как от всех отделенный… Сколько же можно так мучиться, а главное — за что? За отца?

— Валентин Николаевич уже говорил с ним, сразу как от Карыма отошли. Сказал ему: он не виноват, что его отец наш враг. Только ведь не все это понимают. Меня не раз спрашивали, почему сыну нового ломского губернатора доверяем. Я заступался…

— Я тоже, Ваня! А один сказал — это я потому заступаюсь, что Сережа мой ухажер.

— Это кто же?

— Есть один во втором взводе, длинный такой, Рагуляков, все на меня заглядывается.

— Вон что! Ты не говорила…

— А что говорить!.. Не он один. На кого же бойцам еще заглядываться? Я единственная женщина на весь батальон. Так что не ревнуй.

— Ладно, не буду! Но вообще имей в виду, — он сделал шутливо-свирепое выражение лица, — я очень ревнивец! Большой ревнивый… нет, сильно ревнивый! Вот — волнуешь меня, я и запутался…

— Очень приятно. Ревнуешь — значит, любишь. Так что ревнуй на здоровье. Только не к Сереже.

— Конечно! — уже серьезно сказал Янош. И поймал себя на том, что где-то, на самом дне души его, все-таки шевельнулось ревнивое чувство. И тут же с опаской подумал, что будет очень нехорошо, если Ольга догадается об этом.

— Может быть, взять Сергея опять ко мне во взвод? Уж я его не дам в обиду.

— Нет! — решительно возразила Ольга. — Обоим неловко будет.

— Это верно…

— Я уж успокаивала его, как могла, втолковывала, чтоб не переживал, если кто косо глянет. Но надо с теми, кто косо глядит, поговорить. Валентину Николаичу, Ференцу. Может, и тебе.

— Поговорим…

Они еще долго стояли у борта, плечом к плечу, сдвинув головы, тихо говорили о своем. Здесь, на палубе, они, как влюбленные, избравшие ее местом свидания, встречались часто. Да и где им еще было встречаться? Янош, еще в самом начале пути, пожалуй, мог бы получить для себя и для Ольги отдельную каюту, но постеснялся просить об этом и остался с бойцами своего взвода в просторном салоне на корме верхней палубы, а Ольга жила в большой каюте третьего класса, отведенной под санитарную часть, туда же помещали и заболевших.

Всегда и всюду среди других… Но было на пароходе одно облюбованное ими местечко, где они могли иногда побыть только вдвоем, — на самом верху, за дымовой трубой. Вечерами там, «на верхотуре», никого не бывало, если не считать вахтенного рулевого у штурвала в рубке. Но из рубки он их не мог видеть.

…Они поднялись сюда, на свое любимое место, когда уже совсем стемнело и безлунная ночь раскинула свой необъятный полог над рекой и берегами. Уже неразличима была граница земли и воды, все закрывала синевато-черная мгла, только вблизи парохода было видно, как дробятся и расплываются в бегучей воде его немногочисленные огни да несется, кажется, где-то среди редких звезд, высокий тусклый огонек на мачте.

Ночь стояла на редкость теплая. Почти не чувствовалось обычного речного ветерка — он давал себя знать лишь изредка, когда вдруг, на несколько секунд, наплывал слабый запах выходящего из трубы дыма.

Ольга и Янош лежали рядом на его шинели, расстеленной на теплой, нагретой солнцем за день палубе. Закинув руки за головы, смотрели вверх, в небо, синее до черноты, в котором мерцали серебристо-голубоватые искорки звезд. Говорить не хотелось, казалось, и без слов они понимают друг друга. Говорить не хотелось, как всегда, когда им было очень хорошо, когда они были рядом и ничто не мешало им… Молча слушали звучный, деловитый плеск воды под плицами пароходных колес, мягкий шелест волны под бортом, глуховатые вздохи ритмично работающей машины, доносящиеся снизу. Вдруг Ольга подставила под щеку руку, вся замерла, вслушиваясь.

— Ты что? — спросил Янош.

— Соловей! — шепнула Ольга. — Слышишь, соловей!

— Соловей? — переспросил он. — Откуда здесь, на реке, ты можешь услышать соловья?

— Да ты слушай, слушай! Мы же совсем рядом с берегом идем… Погляди!

— И верно! А я и не обратил внимания! — Янош повернул голову, всмотрелся: действительно, пароход шел чуть ли не вплотную к высокому правому берегу. В ночном мраке угадывалась совсем близкая стена обрыва, различались силуэты деревьев, темные кроны которых почти сливались с ночным небом, чуть приметно белели, где берег пониже, стволы берез, а местами вместо кручи возникали бесформенные в темноте заросли, подступающие к самой воде — там, где к ней выходили лощины и овраги. И когда пароход равнялся с этими зарослями, соловьиные трели становились слышнее — наверное, там ночных певцов было особенно много.

— В самом деле соловьи, — послушав, сказал Янош. — И знаешь, кажется, что поет все время один…

— Соловейка соловейке песню передает. — Ольга ласково коснулась пальцами шеи Яноша. — Ты слушай, слушай, Ваня! Одного перестаем слышать, проплыли — а на смену ему другой, мимо которого плывем… И так по всей реке…

— Хорошо… — он прижался щекой к ее руке. — Будто и нет войны, тревог…

— Вспомнил о них — значит, есть, — вздохнула Ольга.

— А все равно хорошо… Вот так бы плыть и плыть с тобою…

— И мне с тобой…

Они помолчали еще, потом Ольга сказала тихо:

— Гляди, звезды какие яркие…

— Спокойные…

— Я читала — свет от звезды до земли несколько лет идет. Даль-то какая! А светят звезды многие миллионы лет…

— Вечность… Как мала жизнь человека по сравнению с ней.

— А еще и укорачивают ее люди друг другу. Воюют.

— И ты про войну не помнить не можешь.

— А как же, Ваня? Кто его знает, что у нас впереди?

— Ладно, не будем сейчас об этом, Олек. Так хорошо… Смотри лучше на звезды.

Оба замолчали. Слушали, как, не умолкая, звучат на близком берегу соловьиные трели.

— Ну вот! — с досадой проговорила Ольга. — И звезд не стало видно…

Дым, густо поваливший из пароходной трубы, — наверное, кочегары начали шуровать в топке — плотной колеблющейся серой пеленой плыл поверху, почти не растекаясь в безветрии. Местами в нем мелькали багровые искры, тотчас же погасая. Мутные клубы дыма все выталкивались и выталкивались из трубы, заслоняя небо, и только где-то между ними нет-нет да промелькивали за дымом потускневшие звезды.

Но вот пахнуло ветерком, дым снесло в сторону. И снова стала видна густая чистая синева ночного неба.

— Вот и опять звезды показались, — обрадовалась Ольга.

— Как в жизни… — задумчиво проговорил Янош.

— Что — как в жизни? — не поняла она.

— Я говорю, в жизни вот тоже так бывает: все ясно и чисто, а потом набежит дым тревоги, заслонит то, что нам светит. Но пройдет время — и снова ясные звезды над головой, и дышится легко… Только надо знать, что так обязательно будет, верить в ясное небо в будущем… Ты понимаешь меня, Олек?

— Понимаю…

— Я не знаю, что будет с нами в ближайшие дни…

— С тобой я ничего не боюсь. Я тебе уже говорила…

— Помню. Но я хотел сказать о другом. О том, что будет после…

— После чего?

— После того, как придет мир и ничто уже не помешает нам быть всегда вместе.

— Ты думаешь, это время наступит скоро, Ваня?

— Да. И мы будем счастливы.

— А разве мы не счастливы уже сейчас?

— Конечно, Олек! Эта ночь, эта ваша огромная река… Она как наш Дунай, даже больше. Когда-нибудь я повезу тебя по Дунаю. Он тоже очень красив, только по-другому. У него совсем не такой характер, как у вашей Оби.

— Реки — как люди, нравом разные…

— Да. Ваша Обь спокойная, и кругом ровно, и все только лес, лес…

— А Дунай какой?

— Там по берегам все: и горы, и даже скалы, и равнины, и много-много городов; если плыть ночью — о, не как здесь, не темно, на берегах огни, огни! И еще — Дунай, он очень быстрый, спешит, спешит. И течет, — добавил Янош с улыбкой, — совсем в другую сторону: Обь на север, в холодный океан, а Дунай — в теплое Черное море.

— И никогда им не сойтись. Ваня. Больно далеки они друг от друга.

— А если бы — близко?

— Все равно не сошлись бы. Разные они.

— Мы с тобою тоже разные, а вместе…

— Да… — она тесно придвинулась к Яношу, он обнял ее, заглянул в обращенное к звездам лицо:

— А знаешь, Олек? Если у нас будет сын, мы назовем его Дунаем!

— Чего ты выдумал!

— А что? — Янош словно бы не заметил ее смущения. — А если дочка — назовем Обью!

— Да кто ж детей по рекам называет?!

— Но ведь красиво: Дунай, Обь… И, как это у вас принято? По имени отца: Дунай Яношевич.

— Уж если по-русски хочешь, так Дунай Иванович. Я читала — богатырь такой был… Но только у людей имена должны быть людские, какие спокон веку дают. На то святцы есть.

— Но церковь отделена от государства, по закону Советской власти детям можно давать любые имена, а не только в честь святых, как раньше.

— Ну, Ваня, ну хватит об этом! — не выдержала Ольга. — Только смущаешь меня… Перестань.

— Хорошо, хорошо! Но помечтать-то можно?

— Можно. Только мечтай лучше не вслух.

— Ладно. Буду мечтать об этом только про себя. Но вслух знаешь, о чем я хочу помечтать?

— О чем, Ваня?

— О том, что когда-нибудь, через много-много лет, которые мы проживем вместе, мы с тобою, Олек, отправимся в путешествие по этой же реке или по Дунаю, — о, как я хочу, чтобы он стал и твоим!.. И мы вот так же ночью станем слушать шум воды, когда идет пароход, смотреть на звезды — и вспомним тогда сегодняшнюю ночь… Ты согласна?

— Согласна. И чтобы соловьев с берега было слыхать.

— И соловьев… Олек! Ты мой соловей! Моя горлинка!

— Говори, говори… — прошептала она, расслабленно опуская веки.

Она открыла глаза не скоро. А когда открыла, удивилась:

— Погляди-ка, Ваня! Звезды-то уже бледные. Скоро рассветет.

— Да? Неужели? — открыл глаза и он. — И правда! Как незаметно пролетела ночь!

— Погляди — туман над водой забелел…

— И соловьев давно не слыхать.

— Притомились… Мне что-то зябко. Обними меня крепче…

День шел за днем. Пароходы почти не делали остановок. Только раз в сутки подворачивали к правому, обрывистому берегу, где глубина позволяла подойти вплотную. На берег выходили десятки бойцов с топорами и пилами. Подымались на кручу, где стеной стоял высокий сосняк или ельник, и начиналась жаркая работа: с треском рушились спиленные стволы, с них обрубали сучья и макушки и скатывали вниз, к воде, на узкую полосу прибрежного песка. Там распиливали на чурбаки, затем взваливали чурбаки на плечи и тащили по сходням на пароходы. Дровами загружали внизу все: и корму, и нос, и проходы по нижней палубе.

Плыли по-прежнему в неведении, что творится на белом свете: телеграфная линия заканчивалась в Карыме, дальше на север все новости могли дойти только по воде. Жители прибрежных деревень пользовались лишь слухами — они не могли знать больше, чем знали те, кто плыл на пароходах.

Военно-революционный штаб был очень обеспокоен тем, что нельзя получить каких-либо достоверных данных об обстановке на Сибирской железной дороге и в других местах. От Карыма до Тобольска, где был ближайший на пути телеграф, требовалось проплыть еще сотни верст. Что, если Омск уже захвачен мятежниками? Тогда они, предупрежденные из Ломска, могут направить навстречу пароходы с войсками. А может быть, уже и направили. Тогда не разминуться…

На всякий случай штаб принял меры предосторожности: было запрещено без надобности появляться на палубах, с мачт убрали красные флаги, чтобы противник, если увидит пароходы, не сразу сообразил, кто на них. На капитанских мостиках установили и спрятали под брезентами пулеметы. На каждом пароходе наблюдатели, вооруженные биноклями, неотрывно следили за фарватером и берегами. Буксир с орудием, которое замаскировали брезентом, шел теперь впереди, в полной готовности открыть огонь.

Но пока что плавание продолжалось спокойно, как и прежде.

На шестой день пути рано утром, когда пароходы шли уже по Иртышу, слева по ходу, за поворотом крутого берега блеснули золотом главы церквей, а вскоре показались белые стены и башни Тобольского кремля. Как ни всматривались наблюдатели, ничего подозрительного ни на пристани, возле которой стояло несколько барж, ни на берегу замечено не было. Тем не менее буксиру было приказано полным ходом пойти дальше вперед на разведку, а пароходы пока что сбавили ход.

Вот уже буксир подошел совсем близко к Тобольской пристани, замедлил ход, остановился. Над ним взлетел и развернулся на речном ветерке красный флаг — условный сигнал, что опасности нет. Тотчас же поднялись флаги на «Республике» и «Ермаке». Оба парохода полным ходом устремились к пристани. Было видно: на берегу собралась растущая с каждой минутой толпа. Вот и над нею полыхнуло алое…

Вскоре «Республика», а следом и «Ермак» стали подходить к дебаркадеру.

В пестрой толпе, встречавшей пароходы, заметно выделялись теснившиеся один к одному синие австрийские мундиры — и в Тобольск судьба забросила многих военнопленных.

Дебаркадер был забит людьми, они тесно стояли у его перил, приветственно махали руками, фуражками, косынками, кричали:

— Привет, товарищи!

— Ура!

— Да здравствует Советская власть!

Едва «Республика» бортом коснулась дебаркадера, как на нее, не дожидаясь, пока положат сходни, ринулись люди.

Один из них, седоголовый, но с моложавым лицом, первым взбежал на крыло мостика, бросился к стоявшему там Корабельникову, порывисто обнял его:

— Спасибо! Спасибо, дорогие товарищи! Вы нас от смерти спасли! Мы здешние большевики, — показал седоголовый на нескольких человек, поднявшихся вслед за ним, добавил: — Те, что уцелели. Я Никифоров, предсовета, спасся чудом…

Из рассказа Никифорова Корабельников и другие члены штаба, находившиеся на мостике, узнали, что в Тобольске события развивались примерно так же, как и в Карыме: лишь только по телеграфу стало известно, что в некоторых городах на Сибирской магистрали Советской власти уже нет, тобольские белогвардейцы, таившиеся в глубоком подполье, но давно готовые действовать, выступили, застигли Совет врасплох, разгромили его, захватили власть. Большевики были кто расстрелян, кто посажен в тюрьму, некоторым удалось скрыться. Но сейчас пришел черед бежать белогвардейцам.

— Телеграф в городе действует? — спросил Корабельников. — Знаете что-нибудь о том, что происходит в других городах?

— Да, да! — поспешил ответить Никифоров. — Мы только что с телеграфа. Омск в руках белых и чехословаков. Но Тюмень еще держат Советы. Телеграфисты нам сообщили, что здешним властям было несколько телеграмм о том, что вы появитесь и что вас надо задержать огнем. И еще телеграмма: третьего дня из Омска сюда вышло три парохода солдат, чтобы перехватить вас.

— Сколько им хода сюда?

— Четверо суток, не больше. Вот и считайте. Завтра должны быть здесь.

— Все это, товарищи, меняет дело, — огорчился Корабельников. До последней минуты он, как и другие, надеялся, что Омск остается в руках Советов. Теперь путь в Омск закрыт. Надо успеть уйти из Тобольска и свернуть в Тобол, на Тюмень, раньше, чем к месту впадения Тобола в Иртыш подойдут пароходы из Омска. Три парохода — это наверняка в два-три раза больше штыков, чем на «Республике» и «Ермаке». Ввязываться в открытый бой с превосходящими силами врага неразумно.

— Ну как решим, товарищи? — обратился Корабельников к членам штаба. — Обстановка не позволяет медлить…

Штаб начал экстренное заседание тут же, на верхней палубе, возле капитанской рубки. В заседании приняли участие Никифоров и другие тобольские большевики.

Совещались недолго. Было решено тотчас же продолжить путь на Тюмень.

Вскоре пароходы отошли от пристани. Людей на них теперь стало больше: интернациональный батальон пополнили находившиеся в Тобольске военнопленные-венгры и тобольские большевики.

Свернули в Тобол. Теперь буксир с пушкой снова шел позади, на случай, если покажутся суда белых.

…На рассвете из туманной дымки показались колокольни Тюмени. Вскоре открылась и она вся — раскинувшийся по ровному высокому берегу, между березовыми перелесками, одноэтажный город. Он, похоже, безмятежно спит… Но, может быть, и здесь уже хозяйничают белогвардейцы?

Стоя на капитанском мостике, Корабельников напряженно смотрел в большой артиллерийский бинокль. Пристань, дебаркадер, возле белеет крохотный пароходик, черными бокастыми тушами дремлют на воде баржи. На желтой полоске берега у воды темнеют лодки. А людей не видно. Оно и понятно — ранний час. Жаль, в бинокль не рассмотреть, какова в городе власть… А подходить не разведав — рискованно. Из города, конечно, уже видят «Республику». Вот от пристани отделилась черная точечка, она растет, за нею белеет бурунчик. Моторка!

Моторная лодка быстро приближалась. Все отчетливее была видна ее белая рубка, тускло поблескивающая окошками. Что за люди присели за рубкой? Что перед ними, на крыше рубки? Пулемет, «максим»! Свои или враги?

— Пулеметчики! К бою! — крикнул Корабельников.

Когда расстояние между «Республикой» и моторкой сократилось до двухсот-трехсот шагов, моторка сбавила скорость и стала подходить к борту «Республики». Из рубки моторки высунулся человек, крикнул:

— Эй, на пароходе! Кто будете?

— Ломский интернациональный батальон! — прокричал в ответ Корабельников.

— Ломский? Да как вы сюда попали?

— По воде, понятно!

— А чего вы сюда?

— Ввиду численного перевеса противника… В Ломске — чехи.

— Понятно! На нас они тоже жмут.

— С Москвой связь имеете?

— Считай, нету. На дороге — бой.

— Кто у вас в Тюмени командует?

— Совет.

— Я командир батальона. Доставьте меня в Совет.

— Доставим.

Взяв на борт Корабельникова, моторка отвалила и помчалась обратно к пристани. Следом за нею полным ходом пошла «Республика». Не отставая, двигались «Ермак» и буксир.

Пароходы, которым было не угнаться за резвой моторкой, добрались до пристани примерно лишь через час после нее. С «Республики», когда начали причаливать к дебаркадеру, увидели, что на нем стоит Корабельников в окружении нескольких человек в военном и в штатском. Едва борт парохода коснулся дебаркадера, Корабельников крикнул членам штаба, стоявшим наверху, на мостике:

— Всех людей — на берег!

Через несколько минут на вымощенной булыжником площади, примыкающей к пристани, строем в виде буквы «П» вытянулись шеренги батальона.

На середину вышел Корабельников, вместе с ним — высоченный человек в солдатской одежде, с небольшой рыжеватой бородкой и косым шрамом через всю щеку.

— Товарищи! — заговорил Корабельников. — Нам не удалось дойти до Омска. Но здесь, в Тюмени, Советская власть еще держится. Здешний Совет надеется, что мы поможем тюменцам остановить чехов и белогвардейцев. Слово для обрисовки положения на фронте борьбы с контрреволюцией имеет представитель тюменского Совета товарищ Ворожеев, — и Корабельников показал на высокого человека, стоявшего рядом с ним.

— Дорогие товарищи бойцы ломского интербата! — громко заговорил Ворожеев. — Мы знаем, какой большой путь проделали вы, чтобы снова принять участие в боях с контрой. Тюменский пролетариат приветствует вас! Военная ситуация на Тюменском фронте сейчас очень трудная. Белые силы, захватив Омск, наступают на нас с востока. Чехами заняты между Тюменью и Омском Ишим, Ялуторовск. Местные советские отряды после неравных боев отступили в нашу сторону. Сегодня белые подошли к станции Винзили, отсюда в тридцати верстах. Винзили — последняя большая станция перед Тюменью. Сейчас там наши отряды готовятся встретить врага. Главная позиция у железнодорожного моста через реку Пышму. Если сумеем удержать мост, чехословацкие эшелоны с востока не пройдут на Тюмень. Что касается положения на западе, то оно не очень ясное. Известно, что в Екатеринбурге Совет прочно удерживает власть. Но между нами и Екатеринбургом — банды контрреволюции. Ободренные выступлением чехословаков, они захватили несколько станций. Практически противник по железной дороге у нас и с востока и с запада. Но главная опасность — со стороны Винзилей. Тюменский Совет с радостью принимает вашу помощь. Мы надеемся, что вы, влившись в ряды защитников Тюмени, выполните свой революционный долг и здесь. В наших тюменских отрядах тоже есть товарищи мадьяры и другие нации, представляющие всемирный пролетариат. И я призываю: пролетарии всех стран, соединяйтесь, чтобы отстоять Тюмень! — Ворожеев вдруг сдернул с головы фуражку, взмахнул ею: — Ура, товарищи!

— Ура-а! — не очень стройно, но дружно ответил строй.

Вскоре ни одного интербатовца не осталось на пароходах. На площади возле пристани, где происходил митинг, теперь грудами лежали выгруженные на берег мешки с мукой и крупой, штабелями стояли цинковые ящики с патронами, тут же находилась и единственная трехдюймовка батальона, передок-зарядный ящик к ней.

Часа через два, погрузив все имущество на повозки, присланные тюменским Советом, батальон выступил походным порядком. В середине колонны в упряжке катила трехдюймовка, а позади, замыкая, двигалась телега, на дуге был прикреплен маленький белый флажок с красным крестом. На повозке сидели Ольга, фельдшер Углядов и старик-санитар. Ольга глядела вперед: где-то там со своими бойцами идет Ваня, в другом взводе — Сергей. Но видела только затылки под одинаковыми солдатскими фуражками да покачивающиеся над головами, в такт шагам, штыки. Как ни всматривалась, не могла разглядеть ни мужа, ни Сергея, к которому испытывала все время какое-то щемящее чувство, словно бы невидимые ниточки тянулись от ее сердца к дорогим, пусть по-разному, но дорогим ей людям. Может быть, сегодня же придется воевать и мужу и Сереже — и кто знает, какая судьба ожидает каждого? Как болело сердце, когда Ваня был под Айгой! За время, пока плыли на пароходе и были постоянно вместе, Ольга успокоилась, как-то не думалось, что скоро кончатся эти тихие дни, когда так безмятежно проплывают мимо берега. Сейчас тревога вновь подступила к сердцу. Все может быть — и раны и разлука. «Только бы жив остался Ваня, только бы жив. А если судьба его далеко от меня забросит — все равно найду, хоть на краю света!»

Корабельников вел батальон указанным ему маршрутом — на восточную окраину Тюмени, где следовало подготовить запасную линию обороны. Корабельникова предупредили, что батальон пока что в резерве. И пока он не послан туда, где потребует обстановка, предстоит на рубеже, который будет ему указан, вырыть окопы и занять в них позиции.

Это приказание Корабельников получил через Ворожеева, ставшего как бы представителем тюменского штаба при батальоне. Выслушав, Корабельников сказал Ворожееву:

— Я, конечно, исполню приказ. Но у меня несколько иная точка зрения на то, как воевать теперь.

— Какая же иная, товарищ? — настороженно спросил Ворожеев.

— Воевать маневренно…

— А вы на германском фронте были?

— Нет.

— А я три года там в окопах обучался… Вот она, отметка, — немцы в той школе поставили, — тронул Ворожеев шрам на щеке. — И знаю: ежели укрепиться — противник не вышибет, разве что артиллерией. А высунешься в чистое поле — пулеметами покосит.

— Все это так. Но сейчас война совсем другая. Гражданская. Сплошной линией фронт не определишь, он не столько по земле, сколько по людям проходит.

— По людям? Это мы тоже понимаем, — усмехнулся Ворожеев. — Вы, конечно, человек образованный, я вижу. А все мое образование — церковноприходская школа, высший чин мой — младший унтер-офицер. Но я так считаю: противника надо в полной готовности встречать.

— Ждать его?

— Ну да.

— Не ждать — искать. Находить и громить, пока он сам не напал.

— Что же вы у себя в Ломске так не действовали?

— Чистосердечно признаюсь — тогда не додумались. Не успели. В Айге сидели, ждали гостей незваных. А надо было самим по ним ударить, применяя смелый маневр. Идти навстречу врагу.

— Может, вы и правильно рассуждаете. Только наступать надо уметь. А наши тюменские добровольцы — с кожевенных заводов да с судостроительных — больше такие, что солдатской науки совсем не знают. Это в вашем батальоне половина мадьяр, и все они бывалые вояки. Вот потребуется маневр какой, в первую очередь вас и пошлем. Учитывая ваши идеи.

Свое обещание Ворожеев исполнил неожиданно быстро. В середине дня, когда окопные работы на опушке березнячка, примыкавшего к городской окраине, были в самом разгаре, Ворожеев примчался на оглушительно стрелявшем голубым дымом мотоцикле. Выбравшись из коляски, сказал Корабельникову:

— У нас в тылу, возле Камышлова, появились банды. Вашему батальону приказ — выделить одну роту для их разгрома. До Камышлова довезет состав, он уже ждет на станции. Когда банду разобьем, вашу роту вернут сюда, на Тюменский фронт.

— Чью роту пошлем! — спросил Корабельников членов штаба.

Решали недолго. Выбор пал на роту Ференца.

Уже ночью, в темноте, рота выгрузилась на полустанке неподалеку от Камышлова. Представители местного Совета, встретившие ее, объяснили: верстах в двадцати от места выгрузки, в большом торговом селе, что стоит на бойком тракте, кулацкая банда, в составе которой есть и офицеры, разгромила волостной Совет, расстреляла многих большевиков и сочувствующих и намерена двинуться к железной дороге на соединение с другими бандами. Роте интернационалистов вместе с небольшим отрядом местных красногвардейцев, который вот-вот должен подойти, предстоит за ночь скрытно приблизиться к селу, перекрыть все выходы из него и предложить банде сдаться, а если она не подчинится — обезвредить ее силой. Два крестьянина из этого села, сторонники большевиков, едва успевшие ускользнуть от банды, — они-то и принесли весть о ней, — вызвались быть проводниками.

Было уже за полночь, когда рота тронулась с полустанка по проселку, уходящему в поле, к березовым перелескам, едва различимым в ночной полумгле. Гомбаш со своим взводом шел в голове колонны. Шли молча — таков был приказ. Рядом с Гомбашем, впереди бойцов, шагали Ференц и один из проводников — второй ушел вперед с разведчиками, которые должны были разузнать, нет ли на дороге бандитской засады.

О том, что такая засада возможна, предупредили еще в самом начале встречавшие роту. Учтя это, Ференц распорядился обозные повозки держать на марше подальше позади. Гомбаш, конечно, знал это, но все время прислушивался, стараясь уловить сквозь звук шагов колонны — не слишком ли близко движутся повозки, не слышны ли стукоток колес, фырканье лошадей? Ведь на одной из повозок — Ольга! Как не хотел он, чтоб она отправилась в этот опасный поход! Но разве с нею сладишь!

Впереди, на дороге, хлестнул выстрел.

— Рота, к бою! — крикнул рядом Ференц. — Засада!

— Взвод, в цепь! — скомандовал Гомбаш, срывая с плеча ремень винтовки.

С той ночи, когда интернационалисты на дороге натолкнулись на бандитскую засаду, прошло трое суток. Напряженными, трудными были они. Когда сбили засаду и по ее пятам ворвались в село, банда, находившаяся там, не приняла боя, ускользнула. Только на второй день ее удалось настичь.

Победа далась недешево. На сельском кладбище похоронили в одной братской могиле павших в этом бою четверых бойцов — двух русских и двух венгров. В ближнюю волостную больницу отправили на крестьянских подводах шесть тяжелораненых.

Утром четвертого дня, сдав нескольких захваченных в плен бандитов местным советским властям, Ференц, как было условлено, повел роту обратно на станцию, чтобы по железной дороге вернуться в Тюмень.

Однако дойти до станции рота не успела. В середине дня на дороге ее встретил выехавший навстречу представитель тюменского штаба. Он сказал, что есть новый приказ — направиться к селу Воскресенскому, от железной дороги в тридцати верстах. Старый приказ отменен потому, что со вчерашнего дня положение резко изменилось: главная опасность теперь не в малочисленных бандах. С востока на Екатеринбург, до которого немногим более сотни верст, вдоль железнодорожной магистрали наступают белогвардейские отряды и чехословацкие войска. Их продвижение замечено на всех основных дорогах.

— Дело идет к тому, что возникает настоящий фронт, Восточный! — сказал представитель штаба Ференцу и другим — подошли послушать многие. — Москва призывает сплачивать силы, побыстрее сводить разные отряды в части Красной Армии. Мы теперь подчиняемся Екатеринбургу. Обещают пополнение, и скоро. А пока будем держать фронт наличными силами. Белые наступают. По нашим данным, они подойдут по тракту к Воскресенскому не сегодня-завтра. Не проморгайте. Высылайте вперед, верст на десять — пятнадцать, разведку, чтобы успела предупредить. Справа и слева от вас будут другие наши отряды. Держите с ними связь, чтобы противник не обошел.

Еще не кончился длинный июньский день, когда Ференц привел роту в Воскресенское — большое село, чуть ли не на две версты вытянувшееся по сторонам тракта. Посоветовавшись с командирами взводов, Ференц решил расположить позиции близ восточной окраины, на густо поросшей кустарником опушке березового лесочка, откуда открывался хороший обзор: куда ни глянь, ширились ровные засеянные поля с редкими березовыми колками, и только вдалеке синей стеной стоял лес.

Ференцу хотелось бы не к обороне готовиться, а идти навстречу врагу, искать его, как недавно искали банду. Но ему было известно, что силы белых, двигающихся на Воскресенское, слишком велики, чтобы можно было рассчитывать на успех, действуя против них всего-навсего одной, пусть и обстрелянной ротой. Может, подойдет обещанное пополнение, и тогда можно будет подумать о наступлении. А пока надо рыть окопы.

На подмогу бойцам пришли с лопатами десятка два парней и мужиков, больше из небогатых семей. Их привел председатель сельсовета, покалеченный на германском фронте, одноногий, но подвижный — на костыле он передвигался не хуже здорового. Председатель сетовал, что не смог собрать на окопы больше: богатеи нашептывают крестьянам, что большевикам все равно скоро крышка и тем, кто им помогает, придется плохо, а всему остальному народу, когда установится «настоящая власть», будет большое облегчение — перестанут забирать хлеб, в лавках появится вдоволь всякого товара — пришлет Америка. Ему, председателю, кулаки прямо говорят, что не сносить головы, коль будет и дальше гнуть большевистскую линию, но он и пуган и стрелян, за родимую Советскую власть смерть принять не боится, и сам бы встал в ряды, да вот нога…

Председатель сообщил также, что некоторые молодые мужики и парни из зажиточных дворов за последние дни скрылись, похоже, ушли в банду, которая пока не объявилась, но того и жди, что объявится.

Окопы, правда, не сплошной линией, а по отдельности, на каждый взвод, были вырыты к вечеру. От дозоров, высланных на восток по тракту и по сторонам, не поступало пока никаких тревожных сообщений.

Наступила ночь, теплая, прозрачная. Бойцы устраивались на ночлег в окопах, на притащенной из ближних дворов соломе или прямо на молодой траве, нагретой солнцем за день. Уставшие от похода и работы, быстро засыпали. Яношу очень хотелось наведаться к Ольге, которую он все эти дни видел только урывками. До двора, где расположилась вся батальонная медицина, было недалеко. Но бойцы останутся в поле, а он отправится к жене? Да, они уважительно относятся и к нему и к Ольге. И все-таки…

Взяв шинель, он отошел от окопа на несколько шагов, к невысоким кустикам, наломал ветвей, сделал мягкое, пружинистое ложе, лег, накрылся шинелью. От ветвей под ним и от куста, темневшего над головой, исходил вязкий запах молодой листвы, и казалось, даже сквозь толщу его древесной постели ощутимо тепло земли, за день прогретой солнцем.

Хотелось побыстрее заснуть, но сон не шел. Янош смотрел вверх, где в темно-синем небе спокойно светили звезды и полосой серебристой пыли тянулся Млечный Путь, и думал о том, что все в жизни когда-то открывается впервые и первое открытие остается в памяти таким ярким, что не меркнет потом и за долгие годы. Когда Яношу было лет девять, во время летних каникул отец повез его в гости в деревню к деду. Надо было ехать поездом, а потом добираться еще несколько километров. Поезд пришел на станцию поздней ночью. Яношу очень хотелось спать, он уже дремал на вагонном сиденье и был недоволен, когда отец стал тормошить его.

На станции ждал дед с бричкой, запряженной парой лошадей. Яноша уложили на солому, дед накрыл его своим кожушком, сказал ласково: «Спи, мое золотко». Но Яношу уже не хотелось спать, он лежал сначала с закрытыми глазами, прислушиваясь, как покачивается бричка, постукивают колеса, временами фыркают лошади. Потом, открыв глаза, увидел над собою вот такое же, как сейчас, небо и внезапно для себя впервые проникся трепетным восторгом: как огромно оно, как потрясающе красиво в звездную ночь! Может быть, он тогда впервые почувствовал величественность мироздания, огромность вселенной, вечность жизни — именно только почувствовал чутким детским сердцем, еще не осознал, это пришло значительно позже… В эту ночь над степной дорогой, по которой когда-то везли в дедовой бричке маленького сонного Яноша, светят эти же звезды, что мерцают и здесь, и Млечный Путь так же тянется через весь небосвод голубоватой дымчатой рекой…

Он закрыл глаза, представляя себе, как тиха в ночной час та дорога в степи, дорога невозвратимого детства. Возможно, и этой ночью по ней неторопливо катит какая-нибудь одинокая бричка и кто-то, как когда-то он, смотрит из нее на бездонное и безбрежное ночное небо…

Кажется, он задремал… Легкое, теплое, такое привычное прикосновение губ к щеке заставило его открыть глаза.

— Ты? — удивился он. — Ты, Олек! Ты не снишься мне?

— Не снюсь! — чуть слышно шепнула она. — Едва нашла тебя. Все спят под шинелями, все одинаковые…

Ольга сидела возле него, придерживая на груди обеими руками наброшенную на плечи черную плисовую жакетку. На ее голове белела косынка с нашитым спереди красным крестиком. Эту косынку сладила она себе на пароходе, когда ее зачислили сестрой. В ночной тьме казались жгуче-черными волосы Ольги, выбившаяся из-под косынки темная тонкая прядь пересекала щеку. Янош осторожно поправил прядь, тихо сказал:

— Как хорошо, что ты пришла…

Помедлив, спросил, положив руку на ее плечо:

— Тебе не холодно? Наверное, уже выпала роса. Здесь ночи летом не такие теплые, как у нас…

— Конечно! — мягко усмехнулась она. — У вас, Ваня, если тебя послушать, и звезды ярче, и небо выше, и ночи теплее…

— Может быть, и в самом деле так, — в тон ей шутливо ответил он. — Но пусть нам будет тепло и здесь, — он привлек Ольгу к себе. — А в твоих глазах звезды отражаются! — шепнул, заглядывая ей в лицо. — Как тогда на пароходе.

— Ты помнишь?

— Ту ночь я буду помнить всегда. И звезды, и дым, и снова чистые звезды. И пусть нам всегда те обские соловьи поют.

…Кажется, сон наконец-то коснулся их. А может быть, это был не сон, лишь дремотное забытье. Из него Яноша вывел встревоженный шепот Ольги:

— Ваня! Ваня!.. Стреляют!

— Где? — встрепенулся он.

— Где-то далеко… Слышишь?

Янош приподнялся. Но его ухо не уловило ни малейшего звука.

— Тебе не показалось, Олек?

— Нет, я слышала… Выстрелили из винтовок раз пять.

— Ты не разобрала, в какой стороне?

— Да кто его знает… Далеко где-то.

— Может быть, наш пост стрелял?

— Какой?

— Ну тот, что у околицы, возле дороги на станцию, выставлен.

— В кого ему там стрелять? Белых не с той стороны ждем.

— Не знаю… Пойду на всякий случай к взводу.

— А я к себе, Ваня.

Оба поднялись одновременно. Янош подобрал валявшуюся на траве косынку, подал Ольге, торопливо поцеловал ее:

— Ну, до вечера. Буду ждать вечера весь день.

Но уже через три-четыре минуты Гомбашу стало некогда думать о жене. Едва успел вернуться к бойцам, как от Ференца прибежал связной:

— Товарищ командир, вас зовет комроты!

Ференц ждал командиров в избе, служившей ему чем-то вроде командного пункта.

Когда собрались все три командира взводов, командир пулеметчиков, старший обоза, размещенного тут же во дворе, и фельдшер, Ференц сказал взволнованно:

— Только что вернулась разведка. Белые — в деревне на тракте, перед нами в шести верстах. Они вошли туда ночью, более трехсот штыков, с пулеметами. И еще. Только что к нашему посту возле дороги на станцию пытались подкрасться неизвестные. На оклик не ответили, пост открыл огонь. Значит, и с тыла небезопасно.

Ференц продолжил:

— Судя по всему, с рассветом белые начнут наступать. Сейчас же пройдите к людям, проверьте, все ли на позиции, если кто ушел в деревню, немедленно верните. Объясните, что противник, возможно, начнет свой натиск на нашем участке, что революция призывает нас к стойкости. Никто без приказа ни под каким предлогом не смеет оставлять своего боевого поста. Мы должны удержаться до подхода подкреплений. Прежде всего, товарищи, введите в обстановку членов партии. Их у нас в роте не так много. Но по ним равняются все. Вопросы есть?

— Как с патронами будет? — спросил командир пулеметчиков. — У нас их мало.

— И у нас тоже, — добавил Гомбаш.

— Патроны сегодня к вечеру обещали доставить из Екатеринбурга. Готовьтесь послать подводы на станцию, товарищ начхоз! Ну, а вы, товарищ медик, — сказал Ференц Углядову, — устройте перевязочный пункт поближе к позициям, но в укромном месте. Если будет бой и окажутся тяжелораненые, отвезем на станцию, там эвакопункт для всех отрядов. Есть еще вопросы, товарищи? Нет? Тогда — все по местам!

Белых ждали все утро. Всматривались: не покажутся ли впереди, на тракте или в поле, из-за березовых рощиц.

Противник появился в час, когда солнце поднялось уже почти в зенит. Сначала мелькнуло впереди, на тракте, несколько всадников в фуражках с голубыми околышами и с такими же лампасами — уральские казаки. Покрутившись на тракте, они скрылись. Через некоторое время впереди, на опушке березняка, стоящего по сторонам тракта, показалась широко разомкнутая цепь.

Белые наступали осторожно. Сразу же, как только по ним были сделаны первые выстрелы, цепь залегла. Она поднялась вновь лишь тогда, когда открыли яростный огонь длинными очередями белогвардейские пулеметы, поставленные где-то на краю березняка слева и справа. Пулеметы неистовствовали, поливая окопы перекрестным огнем. Патронов у белых, видимо, хватало.

Но сколько-нибудь значительно продвинуться белым пока не удавалось — их сдерживал огонь из окопов.

Вот их цепь снова залегла, пулеметы смолкли.

Пользуясь затишьем, Гомбаш, прячась за кустами, обошел позицию своего взвода. Убитых пока нет, но уже трое ранены, из них один тяжело. Впрочем, сам виноват: высунулся из окопа до пояса, чтобы лучше было стрелять, вот и получил пулю в бок. Говорят, крови успел потерять много. Гомбаш подошел к раненому, лежащему в окопе на одной шинели и укрытому другой, наклонился. Лешуков. Парень совсем молодой, с той самой спичечной фабрики, что и Ольга. Кажется, Лешукова он знает немного. Винтовку Лешуков взял в руки впервые в тот день, когда уходили из Ломска. Жаль, не успели обучить парнишку солдатской науке. Действуй он умело — возможно, и не пострадал бы…

— Потерпи, товарищ! — поспешил успокоить Лешукова Гомбаш. — Сейчас тебя возьмет в свои руки медицина.

Гомбаш сказал это уверенно, ибо знал: где-то неподалеку, в окопах соседнего взвода — Ольга, занята своим делом, перевязывает, но скоро придет и сюда.

И действительно, через несколько минут в окоп спрыгнула Ольга, украдкой, стесняясь находящихся рядом бойцов, глянула на Яноша, чуть заметно улыбнулась ему одними глазами и с бинтом в руке нагнулась к Лешукову.

Рядом прошуршала осыпающаяся со стены окопа земля, спустился Ференц. Увидев Ольгу, сказал ей озабоченно:

— Всех тяжелораненых — на повозки, отправляйте на станцию. И сами с ними. Как можно скорее. А фельдшер, передайте ему, пусть пока останется.

— Но как же тут без меня, если ранят кого? Я не поеду! — решительно заявила Ольга.

— Это приказ! Исполняйте!

Ольга недовольно сжала губы, молча стала добинтовывать Лешукова.

Ференц повернулся к Гомбашу, взял его за локоть, отвел в сторонку, сказал, приглушая голос:

— Только что был товарищ из соседнего отряда, который держит фронт правее. Он передал приказ: нам отступать. И немедленно.

— Отступать? Почему? Мы же отбили белых!

— Они большими силами обходят справа, возле железной дороги. Если останемся здесь, нас могут отрезать.

Не прошло и часа после прихода Ференца, как позиции роты опустели. Уходили скрытно, чтобы противник не догадался. Всех раненых отправили на взятых в селе крестьянских подводах с возчиками-хозяевами. Уехала и Ольга, и Гомбашу стало спокойнее за нее — теперь будет в тылу.

Вскоре после выхода из Воскресенского рота, пройдя немного по тракту, свернула на проселок: так до станции короче.

Шли повзводно, но без строя, цепочкой по узкой колее, набитой колесами телег. По обеим сторонам ее то теснился березняк, то, где дорога шла низинами, обступали ее неоглядно густые заросли вербы, ольхи, черемухи, а порой открывались вдруг то с одной, то с другой стороны еще не утратившие весенней свежести зеленые поля, к дальнему краю которых стеною подступал все тот же березняк. Было уже далеко за полдень, и там, где возле дороги стояли березы, косо лежали, словно перечеркивая дорогу, четкие тени — день был солнечный.

Шли спокойно: впереди свои, еще тыл, а сзади, от Воскресенского, опасности можно не ожидать: пока-то белые разберутся, что в окопах никого не осталось, пока дойдут до села… Да если и захотят преследовать, то откуда им знать, по какой дороге уходят сейчас красные. Все же на случай, если белые вдруг да пойдут вдогонку, Ференц предусмотрительно оставил позади следующий за ротой верстах в трех дозор — двух верховых. В случае опасности они должны предупредить.

Гомбаш, чей взвод был головным, шагал впереди, рядом с Ференцем. Тот шел размашистым шагом, задавая темп всей колонне: Ференц поторапливался, он хотел увести роту подальше от противника, как можно быстрее соединиться с остальными силами.

…Снова начался густой лес. К самой колее свисали зеленые пряди ветвей старых берез, подступали бугристые, чернь с серебром, широкие, но сохранившие стройность стволы, как детворой, окруженные березовым же подлеском, в котором кое-где стояли, словно случайно приблудившись, сизо-синеватые елочки, недоуменно топыря ветви-ручки.

Неожиданный звук, донесшийся спереди, где дорога скрывалась в березняке, заставил всех насторожиться. Стук колес, частые удары копыт, испуганный, надрывный голос человека, торопливо понукающего лошадей…

Ференц и Гомбаш, недоуменно переглянулись, остановились. Остановились и все идущие следом.

Впереди качнулись ветви берез над дорогой, из-под них вывернулась дуга, голова лошади под ней с пеной, хлопьями летящей с губ. Вылетела, подскакивая на неровностях колеи, телега. В ней стоял, размахивая вожжами, неистово нахлестывая коня, бородатый мужик с растрепанными волосами, в распоясанной рубахе, разодранной сверху донизу.

— Это ж из тех, что раненых отвозили!.. — воскликнул Ференц.

Телега подлетела к голове колонны, мужик рванул вожжи на себя, но разгоряченная лошадь не остановилась, кто-то из бойцов схватил ее под уздцы.

Бросив вожжи, мужик спрыгнул с телеги, чуть не упав при этом. Закричал, размахивая руками:

— Ой, беда! Меня одного бог спас, вывернулся… Ой, беда!..

— Да что, что, говори! — крикнули ему.

— Банда. Раненых убивают, сестричке вашей руки крутят!..

— Бегом, все за мной! — скомандовал Ференц.

Но Янош уже не слышал этой команды. Секундой раньше он схватил вожжи, вскочил на телегу, круто повернул коня, и тот рванул что есть мочи.

Едва удерживаясь на ногах в телеге, Янош не сразу заметил, что в нее успел вскочить еще кто-то.

— Скорее!.. Ради бога — скорее!

— Вы? — удивился он, увидев Прозорова.

— Скорее, скорее! Умоляю вас! — кричал Сергей. — Ведь там Оля, Оля! Какой ужас!

Не отвечая, Янош еще яростнее взмахнул концом вожжей, нахлестывая лошадь. «Только бы успеть! — билось у него в голове. — Только бы успеть!»

Винтовка, которую он успел закинуть за плечо, билась как бешеная, колотила его по боку, по ноге, надо бы забросить ее за спину, а то еще слетит… Но ни секунды, ни секунды промедления! Успеть к Ольге, к раненым, успеть помочь! Конечно, хорошо, что он теперь не один, все-таки — двое, Сергей тоже с винтовкой, следом бегут товарищи. Успеть бы, успеть!

Тряска телеги, храп коня в бешеной гонке, ветви бьют по плечам и лицу… Скоро ли, скоро ли, скоро ли? Какой-то ветвью сбило фуражку — черт с ней! Скорее!..

Гомбаш рывком осадил коня, бросил вожжи, соскочил. И остолбенел на мгновение.

Перед ним, поперек затравеневшей колеи, белел длинный измятый бинт. Он тянулся к голове распластанного поперек дороги человека в сбитой к поясу гимнастерке. Широко раскинув руки, он лежал вверх лицом, но лица, собственно, не было. Наискось рассеченное, все сплошь заплывшее кровью, оно являло собой жуткую маску.

С остановившимся сердцем Гомбаш бросил взгляд по сторонам. Еще несколько недвижных тел на дороге и возле, свороченная телега с обломанной оглоблей, рядом стоит лошадь, запутавшаяся в упряжи…

Он метнулся в одну сторону, в другую: «Олек! Олек!..»

Что-то торопливо говорил рядом Прозоров — Янош не разобрал. В голове билось только одно: «Олек! Олек!..»

Вдруг откуда-то издалека, из-за берез, донесся крик. Он звучал всего секунду-две, оборвавшись на самой высокой ноте, но Янош понял — это голос Ольги! Голос, полный отчаяния, боли, ужаса.

Не помня себя, сжимая винтовку, он кинулся в ту сторону, откуда донесся крик. Бежал, не замечая ничего вокруг, не видя, что рядом, то отставая, то обгоняя, бежит Прозоров, не чувствуя, как хлещут по лицу и рукам ветви кустов и колкие лапы елок, как с хрустом ломаются об него сухие нижние сучья берез и путаются ноги в траве, спотыкаются на скрытых под ней трухлявых пнях, останках деревьев и корневищах. Он продирался сквозь густую листву, обегал деревья и напряженно вслушивался: не раздастся ли вновь голос Ольги? «Что с ней? Успею ли? Успею ли?» — билось в голове.

И снова он услышал, как где-то за деревьями, как показалось ему — совсем недалеко, пронзительно вскрикнула Ольга. Да, да, это ее голос… Слов нельзя было разобрать, только терзало уши протяжное, то взлетающее, то замолкающее: «А-а… а-а!..»

Этот рвущий сердце Яноша крик дважды или трижды пронесся по лесу. Яношу казалось, крик множится, его повторяет эхо. Как не сбиться, не потерять направление? Ведь только голос Ольги указывает путь. Впрочем, не только. Вот свежеобломанная ветвь куста, только что примятая трава — прошли или проехали несколько человек?

«Да что же я молчу? — спохватился он. — Может, услышит?..»

— Оле-ек! Оле-ек! — что есть мочи прокричал он. — Оле-ек! Мы иде-ем!.. Оле-ек!

Ему казалось, от его голоса качнулись ветви деревьев, дрогнул весь лес.

— Оле-ек! — еще раз крикнул он. Прислушался. Нет, ничего не слышно…

Он снова крикнул, от крика задыхаясь на бегу, но все кричал, кричал.

Лес молчал. Только слабое эхо собственного голоса, убегавшее куда-то в чащу, улавливал его слух.

Что-то белое мелькнуло на кустике, мимо которого он пробегал. Бинт? Нет, косынка! Белая косынка с красным крестиком. Та самая! Он схватил ее, стиснул зубы. Неужели это все, что осталось ему от Ольги?

В нескольких шагах левее трещали кусты, слышалось шумное дыхание Прозорова.

Опять долетел короткий, сразу оборвавшийся женский крик.

— Оле-ек!.. — вновь прокричал Янош, напряженно прислушиваясь. Молчание…

Мимо Яноша, снова обгоняя, промчался приотставший было Прозоров, хрипло прокричал что-то, обернувшись на миг. Лицо его блестело от пота, фуражка едва держалась на затылке.

Тонкие, еще коричневые стволики молодых березок и серо-серебристые, в черных наростах, старые березы, упругие встречные ветви, раскидистый смородинник с терпким запахом листвы, цепкие, с колючками, кусты — мимо всего этого, через все это пулей летел Янош, на ходу прислушиваясь, не закричит ли вновь Ольга, не донесется ли еще какой-либо звук, который поможет держать нужное направление?

Внезапно под ногами сразу за кустом, через который Янош только что продрался, разверзся овраг. Его глинистый склон, крутой, почти отвесный, на котором держались редкие кустики и клочками росла трава, уходил глубоко вниз, а там темнела сплошная, плотная масса высокой лозы — наверное, внизу тек ручей.

Не раздумывая, Янош скользнул вниз по склону. Увидел, что почти одновременно с ним это сделал и Прозоров.

Пробравшись через заросли высокой, так что не видно и неба, лозы, в которой сочился тощий ручеек, Янош подбежал к противоположному краю оврага, такому же крутому, перекинул ремень винтовки за плечо и, цепляясь за стебли и ветви, стал карабкаться наверх. Слышно было, что рядом, уже значительно выше, взбирается и Прозоров.

До верха оставалось совсем немного, когда куст, за который Янош ухватился, вдруг не удержался, своей тяжестью Янош вырвал его с корнями и вместе с кустом рухнул вниз. Он катился кубарем и, как ни пытался, остановиться не смог. При падении с его плеча сорвало ремень винтовки, она полетела неизвестно куда. Сам же Янош с размаху упал спиной на гибкие, пружинистые ветви лозы — может быть, это и спасло его от серьезных повреждений. Все же, когда он вскочил, резкая, как удар тока, боль в лодыжке правой ноги заставила его присесть. «Вывих? Растяжение?» — испугался он.

Каждое движение ступни отзывалось острой, мгновенной болью. Стараясь не обращать внимания на нее, он все же поднялся, раздвигая лозу, стал искать — где винтовка?

Он нашел ее не сразу — винтовка отлетела в сторону, провалилась сквозь листву.

Подхватив винтовку, опираясь на нее, как на костыль, он проковылял снова к откосу и начал осторожно, подтягивая поврежденную ногу, взбираться наверх.

Выбравшись, тяжело дыша от напряжения и от резкой боли в растревоженной ноге, он в изнеможении упал наземь, в траву. Тотчас же вскочил, охнув от боли, вслушался. Но лес безмолвствовал. Яношу было слышно только биение собственного сердца да беззаботное чириканье каких-то пичуг.

— Прозоров! — крикнул он. — Прозоров! Сергей!..

Крикнул еще раз.

Но еще безмолвнее был лес. Даже пичуги замолчали, испуганные голосом Яноша.

Стараясь забыть о боли в ноге, он снова побежал. Но вскоре остановился — он выбежал обратно к оврагу. Овраг петляет? Или потеряно направление? Где Прозоров? В какую сторону утащили Ольгу? Ни обломанных веток, ни примятой травы…

Он долго метался по лесу, ища следов. Но тщетно…

Солнце уже скрылось за вершинами деревьев, от них вытягивались длинные тени, а он все ходил и ходил по лесу, не обращая внимания на боль в распухшей ноге, присматривался к каждому кусту, надеясь найти след, прислушивался, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук. Он снова звал Прозорова, даже выстрелил вверх, но никто не отозвался ему.

Наконец отчаявшись, Янош отшвырнул винтовку, бросился в траву, сжал голову ладонями. Какое-то внезапно подступившее полузабытье охватило его. Он ничего не чувствовал. Полузабытье прошло так же мгновенно, как и наступило. Вскочил, озираясь. Снова сдавила горло безысходная тоска: «Олек, Олек…» Тоска, и нестерпимая боль, и досада: «Ничем не смог тебе помочь…»

В каком-то странном оцепенении он подобрал винтовку, побрел обратно к дороге, хотя и не был уверен, что направление правильное.

Эта уверенность вернулась к нему только тогда, когда на его пути вновь оказался знакомый овраг. Не без труда перебрался через него и пошел дальше.

К немалому своему удивлению, он вышел к проселку в том самом месте, с которого они вместе с Прозоровым бросились вслед за Ольгой.

Повозки, на которой они с Прозоровым примчались, уже не было. Не было видно и убитых. Исчезла и телега со сломанной оглоблей, и лошадь, что стояла возле, запутавшись в упряжи. Значит, когда рота подоспела, убитых подобрали, увезли, чтобы схоронить.

Не осталось почти никаких следов случившегося. Лишь валяется на дороге рванье, рассыпан овес. В предзакатной сумеречи тускло желтеют стреляные гильзы.

Что делать? Остается одно — искать роту. Но Ольга, Ольга…

Гомбаш добрался до станции поздно ночью. Он не сразу разыскал своих — к тому времени на станции собралось еще два или три отряда, бойцы заполнили весь небольшой вокзальчик и пути возле него — все ждали эшелона. Рота, оказывается, пришла к станции еще засветло. Тела раненых, убитых белыми, были уже преданы земле — их похоронили в пристанционном садике вместе с погибшими бойцами из других отрядов.

Ференц, когда Гомбаш явился к нему, воскликнул обрадованно:

— Нашлись наконец! — Но тотчас же отвел его в сторонку и, понизив голос так, чтобы не слышали другие, начал ему выговаривать: — Я понимаю ваши чувства, бедный Гомбаш. Но вы поступили, как мальчишка — бросили взвод, помчались невесть куда, увлекли за собой этого пылкого юношу Прозорова…

— Я не увлекал его. Он сам…

— Допустим. Но в результате пропал он, могли пропасть и вы. Безрассудно пешему гнаться за конными. Я понимаю это ваше безрассудство. Сочувствую вам, но…

— Спасибо…

— Но и вы поймите, товарищ Гомбаш. Вы командир, отвечаете за людей и не можете оставлять их ни при каких обстоятельствах. Вы же были унтер-офицером, должны понимать. Ну да ладно. Вы сейчас в таком состоянии, что до вас вряд ли доходят слова. Идите к своим людям! Ждем состав, будьте готовы к погрузке.

Состав, который должен был перебросить собранные на станции отряды, в том числе и роту интернационалистов, на новый боевой участок, ждали всю ночь, до утра, но он так и не появился. А утром стало известно, что состав не придет: восточнее, со стороны Тюмени, белые вышли к железной дороге и перерезали ее. Ференц получил приказ выступить походным порядком и занять указанный его роте новый боевой рубеж десятью верстами западнее станции, неподалеку от железной дороги, с тем что бы остановить наступающего врага.

В этот утренний час в тридцати верстах восточнее той же станции, в большом торговом селе, куда еще накануне вступил недавно сформированный пехотный батальон «сил западносибирского правительства», в богатом доме местного лавочника, охотно предоставленном хозяином для нужд его «освободителей», командир батальона выслушивал доклад одного из своих офицеров, поручика, два дня тому назад прикомандированного к «конному добровольческому отряду», или, проще говоря, к местной кулацко-эсеровской банде, которая еще до подхода белых войск шныряла по селам и деревням, расправлялась с большевиками, сельсоветчиками и другими сторонниками Советской власти. Когда войска пришли, банда с прикомандированным к ней офицером была направлена в глубокую разведку для выявления расположения и численности сил красных и попутно для нападений там, где это можно делать без риска. Она вернулась ночью, пригнав с собою захваченные повозки.

— Господин капитан! — докладывал поручик. — Собраны сведения о расположении и составе совдеповских сил. Доставлены двое пленных.

— Кто они?

— Женщина. Что-то вроде сестры милосердия…

— Хм! Брать в плен женщин принято в других обстоятельствах и другими средствами, поручик! А ваши эсеро-гусары воюют с бабами. Кто взят еще?

— Еще студент.

— Студент? Наверное, из состоятельной семьи — и воюет у красных?

— И еще как воюет, господин капитан! Я видел своими глазами: он выбежал из леса один, с винтовкой наперевес, и, когда увидел наш арьергард, стал стрелять.

— Храбрец!

— Это показалось мне любопытным. Я приказал взять его живым. Когда его брали, он сопротивлялся до последнего. Ранил двоих.

— Ого! Такой противник достоин уважения.

— Так точно! Но эсеро-гусары, как вы изволили их назвать, воспитания кондового. Они волтузили его так, что уж мне пришлось вступиться… Да, вот документы этого пленного. Удостоверение красноармейца, справка о службе в милиции, студенческий билет.

Капитан просмотрел документы, сказал:

— Прозоров? Что-то очень знакомая фамилия…

— И мне где-то недавно встречалась, — заметил поручик. — В газетах. Это, кажется, теперешний глава губернских властей в Ломске.

— Да… Но мне она известна откуда-то раньше… — задумался капитан. — Да, да! Ну как же! Знавал я на германском фронте поручика Прозорова, вместе служили. Храбрый был офицер… Не родственник ли ему этот отважный студент? Пусть его приведут ко мне!

— Слушаюсь! А как прикажете поступить с красной сестричкой?

— Мне она не нужна. Пусть эти лихие добровольцы поступают со своей добычей, как им заблагорассудится.

В то время как шел этот разговор, Сергей Прозоров с разбитым в кровь лицом, в разорванной гимнастерке сидел под караулом в запертом амбаре. Все тело болело. Однако сильнее этой боли была боль в душе: он — в плену, что сделают с ним? И неизвестно, что с Олей. Где она? Жива ли? Ведь он так и не увидел ее, только слышал крик. С теми несколькими верховыми, на которых так неожиданно выбежал он на лесной поляне, Ольги не было.

А позже, когда вели его со связанными руками между конными, а затем бросили на телегу, он слышал разговор о том, что часть бандитского отряда ушла вперед, угоняя с собой повозки, взятые при налете на обоз с ранеными, и что на одной из этих повозок везут захваченную «большевичку». Сергей слышал, как конные — все, как на подбор, ражие детины и крепкие бородачи — обсуждали, что ожидает пленницу после того, как ее допросят: расстреляют ее, или только выпорют, или же, вдосталь позабавившись с нею, отпустят?

Но увидеть Ольгу хотя бы краем глаза или узнать хоть что-то еще о ней Сергею не удалось.

Погруженный в тревожные мысли о судьбе Ольги и о том, что ожидает его самого, он находился в состоянии какой-то отрешенности, все ощущения как бы проходили сквозь него, не задерживаясь, не оставляя следа. В эти минуты, когда его тесно обступили сжимающие сердце мысли, для него на какое-то время словно бы перестало существовать окружающее.

А меж тем он в амбаре был сейчас не один.

Ночью, когда его привезли, подвели к амбару, развязали руки и втолкнули внутрь, он постоял несколько секунд, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть в непроглядной тьме, царившей внутри амбара. Но, не разглядев ничего, повернулся и, ощущая пальцами гладкость струганых бревен и шершавость его проконопаченных пазов, осторожно двинулся вдоль стены не без тайной, хотя и заведомо безнадежной мысли: а вдруг найдется какая-нибудь возможность убежать?

Но не успел он сделать и двух шагов, как его окликнул спокойный мужской голос:

— Не шарь зря. Садись.

Он повернулся на голос, опустился на прохладные доски пола — человек, окликнувший его, оказался рядом.

— Закурить нету? — спросил он. По голосу Сергей понял, что человек немолод.

— К сожалению, некурящий я…

— Жаль. Смерть как хочется курить, а эти бандюги вместе со всем и табакерку отобрали… Кто будешь-то, юноша? За что тебя сюда?

Как-то сразу почувствовал Сергей, что этому человеку можно довериться, и, не раздумывая, назвал себя. Он не мог себе объяснить, почему, но ему без раздумий и опасений захотелось открыться этому совсем неизвестному человеку. Может быть, в его голосе было что-то такое, что располагало к нему?

— А я Лагунов, — назвал себя, выслушав Сергея, его соузник. — Опознала одна здешняя сволочь.

— Вы из этих мест?

— Нет. Москвич коренной. На Кожевнической, возле Павелецкого, и родился, и жизнь прожил… Ты не бывал в Москве-то?

— Не приходилось.

— Наша улица недаром Кожевниками зовется. Заводы там кожевенные, фабрика обувная. Там и дед мой работал, и отец, и я сызмалу, пока в солдаты не забрали. С германского фронта вернулся — опять туда. Но как партийного послали меня еще весной в эти камышловские места уполномоченным по хлебу — в Москве-то голодно… А тут случился переворот этот. Скрыли меня верные люди. Теперь, слышно, наши под Екатеринбургом фронт держат. Решил я туда пробраться, чтоб в Красную Армию. Да не удалось. Жалею — не успел последнюю пулю в себя. Все равно мне конец.

— Ну что вы? Может быть, еще найдется какая-нибудь возможность…

— Никакой, дорогой товарищ! Расстреляют меня. Разве что — чудо… Я, когда меня брали, одного ихнего уложил. И того гада, что выдал меня, ранил. Жалею, что не насмерть.

— Я тоже в них стрелял. Попал в кого-то, кажется.

— Что ж с того… Ты — другое дело. Свой как никак…

— Зачем вы так говорите? Я чужой им! Противник!

— Так-то оно так… Но все же, ты говоришь, твой отец — вроде губернатора у белых? И брат у них.

— Наши пути давно разошлись!

— Все же своя кровь…

— Но я не хочу, не могу быть с ними!

— Верно говоришь. Но жить-то хочется?

— Конечно…

— Тебя, наверное, на допрос позовут. Скажи, кто ты есть. Может, и помилуют.

— Сохранить жизнь — и потерять совесть?

— Разве к этому тебя клоню? Без совести — не жизнь. Но обмануть врага — не значит совесть потерять. Станут от тебя требовать, чтоб не воевал больше совсем или чтоб белым служил — пообещай. А при первом случае к своим сбеги.

— А если вам такое предложат, согласитесь?

— Мне не предложат. У меня с ними разговор оконченный… Вот что, товарищ! Просьба у меня к тебе будет.

— Какая?

— Когда вся эта заваруха кончится, напиши письмо в Москву.

— Кому?

— Да прямо в городской комитет партии. Опиши про меня. Чтоб знали, чем я кончил. Только не забудь указать — Лагунов Федор, с обувной. Запомнишь?

— Запомню… Только зачем вы так? Может быть, еще обойдется…

— Но ты обещай! На всякий случай.

— Хорошо. Обещаю.

…Медленно светало. Сквозь невидную щель под крышей робко пробирался тоненький лучик. Только теперь Сергей смог разглядеть Лагунова: в разорванной черной косоворотке, босой, на щеках черная поросль, черные же волосы всклокочены, на лбу, наискосок, запекшийся рубец. Глубоко запавшие глаза закрыты, сидит, сложив на сдвинутых коленях большие темные руки, чуть склонил голову к правому плечу. Задумался или дремлет?

Сергей снова и снова оглядывал все вокруг: нельзя ли бежать? Но в крепких бревенчатых стенах амбара не видно и крохотного окошечка, дверь, сколоченная из толстых плах, снаружи заперта.

«Что будет со мной? — вновь и вновь старался угадать Сергей. — Не убили сразу, офицер не дал — значит, я им зачем-то нужен? Но потом? Даже раненых наших всех убили, и этот офицер не препятствовал. Наверное, меня и в самом деле, как говорит Лагунов, будут допрашивать… Если я не стану отвечать — меня убьют. Но если и отвечу — наверное, убьют тоже. Даже если сначала пообещают пощадить… Сказать, кто я такой?..

А как потом Лагунову в глаза смотреть? Но он же сам советовал…»

Снаружи загремел отпираемый засов. «Ну вот!» — дрогнуло сердце Сергея. Он вскочил.

— Выходи! — крикнули в открывшуюся дверь.

— Счастливо! — успел шепнуть Сергею Лагунов.

Он вышел и зажмурился от яркого солнечного света, который резал глаза после амбарного полумрака. Увидел, что на него с любопытством смотрит несколько пар глаз: солдаты, два офицера, пожилой унтер с «Георгием» на груди, стоящий в сторонке толстяк-бородач в жилетке, надетой на синюю косоворотку, — наверное, хозяин двора. Разноперо одетых бандитов, притащивших его сюда ночью, не было видно ни одного.

Унтер с «Георгием», строго поглядев на Сергея, показал ему на крыльцо избы с богатой резьбой по карнизу и наличникам, возле которого стоял солдат-часовой:

— Ходи, живо!

В горнице, куда унтер ввел Сергея, за столом сидел офицер в полурасстегнутом кителе с капитанскими погонами. На столе, под рукой капитана, Сергей увидел свои документы. Капитан с любопытством посмотрел на него, спросил спокойным, даже, как показалось Сергею, доброжелательным голосом:

— Прозоров?

— Да.

— Поручик Прозоров не родственником вам приходится?

Сергей остолбенел от неожиданности. Как? Этот офицер знает Геннадия? Вот почему он так расположен. «Но тогда, но тогда… Что будет, если скажу ему правду? Что будет? Сказать? Сказать… Нет! Но если не скажу…»

— Ну что же, молодой человек? — услышал он сквозь глухой, горячечный шум в голове голос капитана. — Я вас спрашиваю!

— Нет!.. — выдохнул Сергей. — Не родственник.

Капитан опустил взгляд к столу, повертел в руках студенческий билет Сергея:

— Обучались в Ломском университете?

— На первом курсе юридического.

— Поручик Прозоров тоже, кажется, из вашего города…

Сергей промолчал.

— А известный деятель, председатель нынешнего губернского комитета в Ломске, тоже Прозоров, вам никем не приходится?

Кровь ударила в виски Сергею… Он медлил одно мгновение.

— Нет.

И, сказав это, он понял, что провел решающую черту в своей судьбе.

Словно сквозь толщу, дошел до его ушей голос офицера:

— Видимо, в вашем городе много разных Прозоровых… — Капитан сказал это уже как-то равнодушно, без той заинтересованности, которая только что звучала в его голосе. — Ну что же, тогда перейдем к делу. В какой части или в каком отряде вы состояли?

Сергей промолчал.

— Я вас спрашиваю! — несколько повысил голос капитан. — Где ваша часть? Какую задачу имеет? Сколько у вас людей?

Сергей продолжал молчать.

— Ну? — еще более повысил голос капитан.

— Не трудитесь спрашивать, — стараясь унять бьющую его дрожь, ответил Сергей. — Я не отвечу ни на один вопрос военного характера.

— Вот как? — капитан криво усмехнулся. — Да вы действительно личность любопытная. А ведь донкихотствуете, юноша! Неужели не понимаете?

Видя, что Сергей молчит, капитан повторил:

— Не понимаете? А вы понимаете, что вас нельзя рассматривать как военнопленного? Вы ведь принадлежите не к какой-нибудь армии неприятеля, а к сообществу, выступающему против властей. По законам военного времени я могу приказать расстрелять вас. Вы напали с оружием на наших людей, нанесли раны…

— Поступайте как вам угодно! — вытянулся Сергей, чувствуя, как весь мгновенно холодеет от напряжения. — Я готов!

— Не буду греха на душу брать! — вдруг совсем будничным голосом сказал капитан. — Отправлю вас в штаб, пусть там с вами разбираются… — Он приподнялся, подошел к двери, чуть приоткрыл ее, крикнул: — Отведите обратно!

Когда унтер повел Сергея через двор обратно к амбару, он сразу, чуть ли не мгновенно, почувствовал: на смену напряжению пришло внезапное спокойствие. То, которое наступает, когда после длительных колебаний и сомнений принято решение и есть убежденность, что это решение — единственно возможное.

Он шел и думал, что сейчас смело и гордо глянет Лагунову в глаза, расскажет о своем разговоре с офицером, и Лагунов похвалит его, потому что, хотя Лагунов и советовал ему поступить иначе, в душе-то он, наверное, считает — то, что сделал Сергей, самое правильное и достойное…

Грохотнула дверь амбара, захлопнулась за спиной Сергея, уже знакомо пробряцал запираемый замок, и кто-то там, снаружи, запросто, громко, наверное уже не принимая в расчет, что Сергей может услышать, спросил:

— Этого тоже шлепнут?

Голос унтера, уже отошедшего от двери, пробубнил что-то невнятно, не то утвердительно, не то отрицательно, и Сергей мучительно старался догадаться: что же сказал унтер, может быть, он уже получил от капитана приказание?

Сергей шагнул вправо, к стене, где он оставил Лагунова, спеша, проговорил:

— Товарищ Лагунов! Я не… — и осекся: Лагунова в амбаре уже не было. На том месте, где он сидел, на пустом деревянном полу, только какое-то пятно темнело. Он подошел, посмотрел, поднял — клок черного измятого сатина. Что, белые срывали рубашку с Лагунова, он сопротивлялся? Неужели его уже увели на расстрел?

Часа через два Сергея снова вывел из амбара тот же унтер. Во дворе стояла повозка, запряженная парой лошадей, с возчиком-стариком, несмотря на теплую погоду — в армяке, крепко подпоясанном. На повозке сидели два солдата, один с забинтованной шеей, у другого на перевязи висела рука. Третий солдат с винтовкой дожидался возле телеги.

Подведя Сергея к этому солдату, унтер сказал ему:

— Вот этого сдашь в штаб. С пакетом. Да смотри, чтоб не убег. Упустишь — сам свою башку сымешь.

— Садись! — приказал Сергею унтер и, когда тот устроился на повозке и туда же уселся конвойный солдат, сказал старику-ездовому:

— Пошел!

…Повозка медленно катила по дороге, золотисто-белой в свете полуденного солнца. Мягко ступали в дорожную пыль копыта лошадей, еле слышно шелестели колеса. Сергей, стараясь быть внешне спокойным, чтобы не вызвать подозрений конвойного, внимательно смотрел по сторонам, прикидывал: где ловчее будет соскочить и броситься в придорожные кусты? Пока что они у дороги редковаты, а то и совсем далеки, далек и лес.

Вот впереди, кажется, он подступает к дороге почти вплотную. Правда, лес редкий, между березами большие просветы. Но чуть подальше плотной стеной темнеет кустарник. Вот если добежать до него…

Сергей уже наметил себе: как только повозка поравняется со стоящими справа возле дороги, плотно сросшимися одна с другой двумя старыми березами, он спрыгнет, бросится за эти березы, побежит в лес, к кустам. Самое главное — успеть добежать до них, там легче скрыться. Может быть, броситься на конвойного, вырвать винтовку? Но удастся ли?

Вот и березы. Они уже рядом.

«Ну!» — скомандовал Сергей себе и спрыгнул с повозки.

— Стой! — заорал солдат, спрыгивая следом. Но Сергей уже мчался, лавируя между березовыми стволами, подныривая под нависшие ветви. Сзади грохнул выстрел, второй, гулко перекатываясь по лесу. Впереди качнулась сбитая пулей ветвь, взметнулись листья. Третий выстрел показался Сергею уже не таким страшным, как первые два: кусты темно-зеленой плотной массой виднелись уже совсем близко, секунда-две — и он будет там…

«Добегу, добегу, добегу! — колотилось в горячей, словно распухающей с каждым мигом голове. — Добегу прежде, чем он успеет выстрелить еще раз!» И сердце било гулким колоколом: «Добегу, добегу, добегу!»

Четвертого выстрела Сергей не услышал — пуля летит быстрее звука. Он только успел удивиться, почему зелено-золотистый, пронизанный солнцем, в серебряных с чернью березовых стволах лес вдруг стал багрово-красным, — и упал простреленной головой в кусты, до которых успел добежать.

Пятый день вел Ференц свою роту на запад. В боях уже за Камышловом, неподалеку от узловой станции Богданович, которую в конце концов удалось захватить белым, рота понесла большие потери. В ней теперь насчитывалось лишь полсотни бойцов. Случилось так, что в последнем бою интернационалисты, державшие оборону до последней возможности, оказались отрезанными от своих. Ференцу удалось вывести роту из почти уже стянувшегося кольца; она оторвалась от противника, ушла в лес.

— Мы теперь одни, — сказал Ференц товарищам. — Воевать без связи с другими частями толку мало. Нам негде пополняться боеприпасами, некуда девать раненых, если они будут. Я предлагаю больше не искать столкновений с противником, идти к Екатеринбургу — до него не более ста километров. Где-то под Екатеринбургом фронт Красной Армии. Соединимся с нею, вольемся в ее ряды.

С Ференцем согласились все.

Шли лесами, избегая больших дорог, сел и деревень. Ференц ориентировался по компасу — карты у него не было. Иногда расспрашивали дорогу у крестьян, встречавшихся на поле или на проселке.

Хотя и было принято решение избегать встречи с противником, однажды пришлось этому решению изменить. Это случилось, когда интернационалисты, шедшие лесом, заметили на проселочной дороге, тянувшейся вдоль опушки, небольшой белогвардейский отряд: на нескольких повозках ехали солдаты, впереди гарцевало с десяток конников, среди которых можно было разглядеть двух или трех офицеров, перед собой они гнали человек пятнадцать арестованных — те все были босы, в одном белье, с руками, связанными сзади.

— Это же наших ведут! — выкрикнул кто-то из бойцов.

— Выручать надо!..

— Первый взвод — огонь! Второй — в атаку! — скомандовал Ференц.

Ошеломленные внезапными выстрелами и многоголосым «ура!», с которым интернационалисты бросились на обоз, белые посыпались с повозок, конники, пригибаясь, помчались прочь. Арестованные попадали на землю, оберегаясь от пуль.

Схватка длилась недолго и не принесла интернационалистам потерь. Пятерых сдавшихся в плен солдат отпустили, забрав у них винтовки и передав освобожденным, которые пожелали присоединиться к роте и идти вместе с нею. Все эти новые бойцы оказались местными жителями и охотно вызвались быть проводниками.

…Непроглядная тьма вокруг. Рота идет цепочкой — один в затылок другому. Идущего впереди, хотя он и в двух-трех шагах, трудно разглядеть. Со всех сторон теснятся стволы берез, еле приметно белея во тьме. Под ногами шелестит скользкая от росы трава, потрескивают сучья. То лица, то плеч касаются невидимые в темноте ветви.

Уже не первый час — с того времени, как стемнело, — идут бойцы березняком, который кажется бесконечным. В голове колонны Ференц и два проводника из нового пополнения. А Гомбаш в середине цепочки.

Напряженно вслушиваясь в ночную тишину, беспокоясь, не потеряется ли кто-нибудь из его бойцов, Янош, как постоянно все эти дни, не перестает думать об Ольге. Все дальше, дальше от мест, где он потерял ее. Все труднее теперь будет отыскать ее следы… Жива ли она? Что с нею? Где она? Мучительно хочется повернуть назад, искать… Снова и снова встают в его воображении жуткие картины: Ольга в руках насильников, Ольгу, надругавшись над нею, убивают — как тех раненых на дороге, — рубят шашками по глазам, губам, по рукам, по ее нежным рукам, по ласковым пальцам… И рука Яноша все тянется к грудному карману куртки, где, аккуратно свернутая, лежит ее косынка…

Боец, идущий впереди, остановился. Остановился и Гомбаш, и все те, что за ним. На всякий случай он взял в руки винтовку, висевшую на плече.

Впереди послышался глуховатый гул голосов. Гомбаш прислушался. Нет, кажется, ничего тревожного… Стоявшие впереди бойцы, оживленно переговариваясь, заторопились вперед. Шагали уже не таясь, громко трещали под ногами сухие сучья, шумели листвой раздвигаемые ветви. Гомбаш и те, кто шел за ним, еще не понимая, в чем дело, спешили следом. Цепочка нарушилась, бойцы торопились, бежали, обгоняя друг друга. Деревья впереди редели, становились различимее, видимо, близилась опушка…

Вскоре все вышли на край леса, собрались вокруг Ференца, который уже стоял там вместе с тремя незнакомыми бойцами — каждый из этих бойцов был с винтовкой, в шинели. Когда все, уже догадываясь, что произошло, сгрудились вокруг Ференца, тот сказал негромко:

— Поздравляю, товарищи! — и добавил шутливо: — Только «ура» не кричите, а то ночью далеко слышно, как бы до белых ушей не долетело, они близко… Поздравляю вас! Мы соединились с Красной Армией!

— Ура-а!.. — забыв о предупреждении, все же не удержался кто-то, но тут же на него шикнули сразу в несколько голосов.

— Вот это, товарищи, — показал Ференц на трех незнакомых бойцов, — застава красноармейского полка. Он неподалеку. В двух верстах отсюда деревня, там штаб. Нас проводят туда. Только сначала прошу командиров проверить, все ли налицо. Никто не отстал в лесу?

Через несколько минут, убедившись, что все в сборе, Ференц повел роту вслед за красноармейцем, который указывал дорогу. Теперь шагали через чистое, открытое поле, по высокой траве.

Шли недолго. Вскоре впереди в синевато-сером полумраке показались смутно видные крыши изб. От проступившей в полутьме жердевой изгороди, в которой виднелись ворота, окликнули:

— Кто идет?

— Свои! — ответил идущий впереди красноармеец. — Пополнение веду! Ломский интернациональный батальон.

— Ломский? — удивленно спросили у ворот. — Это как же он сюда добрался! Ну ладно, идите к штабу!

Пройдя через ворота, мимо стоявших возле красноармейцев, интернационалисты вступили на деревенскую улицу, погруженную в предрассветный сон. Нигде в окнах не было видно ни огонька, стояла тишина. Только разнобойный звук шагов нарушал ее.

Но вот Ференц дал команду:

— Стой!

Когда все остановились, он сказал:

— Что это мы идем толпой, товарищи? Ведь в настоящую Красную Армию вступаем! Покажем свою революционную дисциплину. Построиться по четыре!

Стройной, хотя и пестрой по одежде колонной они пришли на площадь, посреди которой за решетчатой железной оградой белела церковь. Неподалеку от нее, в двухэтажном доме, светились два окна. Возле крыльца стояли оседланные лошади, прохаживался часовой.

— Наш штаб, — показал красноармеец.

— Вольно! — скомандовал Ференц и вместе с проводником-красноармейцем направился в штаб. Очень скоро он вернулся, следом за ним по ступенькам спускался человек в кожаной куртке, тускло поблескивающей в желтоватом свете окон.

— Смирно! — скомандовал Ференц, когда они подошли к строю. Перед вами, товарищи, комиссар Девятого полка Красной Армии товарищ Шибаев!

— Приветствую в вашем лице мировой пролетариат, товарищи интернационалисты! — неожиданно по-мальчишечьи звонко воскликнул комиссар, вскидывая руку. — Движимые революционным порывом, вы сплоченными рядами прошли три тысячи верст по воде и суше, в огне боев с разной белой сволочью! От имени всех бойцов Девятого Пролетарского полка нашей славной Красной Армии поздравляю вас со вступлением отныне, с сего дня, в ее ряды. Все вы разной нации: русские, мадьяры и даже, говорят, есть один чех и даже китайцы. Но все мы едины при разных языках, потому что говорим с мировой буржуазией одним языком — языком пролетарской всемирной революции и диктатуры пролетариата. Надеюсь, вы и впредь будете передовыми бойцами в наших общих рядах! — Комиссар сделал паузу, как бы отделяя одну часть своей речи от другой, а затем объявил: — А пока отдыхайте, товарищи, прямо здесь на площади, ночь теплая, наши бойцы тоже на свежем воздухе спят. Здесь, на поповском дворе, где штаб, можно взять соломы. Утром вас накормит полевая кухня. А тем временем командование решит, куда вас направить. Может быть, вас оставят в нашем полку. Согласны — к нам в полк?

— Согласны!

— Все равно, где воевать!

— Зачисляйте к себе! — вразнобой ответил строй.

— Вот и ладненько! — уже совсем простым, не ораторским голосом, каким он говорил до этого, сказал комиссар, спросил: — Какие будут вопросы, товарищи?

— Сапоги дадут?

— Ожидаем с тыла. У нас тоже есть бессапожные.

— А шинели, у кого нет?

— Не беда, что нету, пока еще лето! — пошутил Шибаев. — Насчет шинелей определится в будущем. А гимнастерки есть. Кому еще что неясно?

Вопросов больше не оказалось.

— Тогда спокойных вам снов, товарищи!

Прошло еще с полчаса, и на площади все затихло. На соломе возле церковной ограды улеглись усталые бойцы, накрывшись кто чем, и вскоре заснули, — только в двух-трех местах еще светились несколько минут красноватыми точками цигарки. Курил и Янош, затягиваясь неровно и жадно. Тоска и тревога об Ольге все настойчивее подступали к нему. Неужели сегодня последний рубеж отделил от надежд разыскать ее? Места, где она осталась, теперь далеко за фронтом. Невозможно, немыслимо представить, что ничего не удастся узнать о ней. Может быть, она все-таки жива? Могло же случиться чудо, и Сергей Прозоров нашел ее, выручил… А вдруг ей удалось убежать? Да могли, наконец, и отпустить ее — не боец же она, не с оружием, не в военной форме, ее и пленной считать нельзя… Может быть, скоро Красная Армия начнет наступать, удастся вновь побывать возле Воскресенского, разузнать о ней?..

Как ни пытался утешить себя надеждами, это не удавалось — потому и не мог в полной мере разделить со всеми радость, что закончен многодневный, полный опасностей путь, радость, что наконец влились в Красную Армию — теперь они не сами по себе. Причастность, слитность — так, наверное, можно назвать это чувство, придающее уверенность, дающее сознание своей непременности, нужности, ясное понимание своего места в больших событиях истории… «Но Олек, Олек… Где ты?..»

Он курил одну самокрутку за другой, весь поглощенный своими мучительными мыслями, и не заметил, как к нему подошел Ференц:

— А я смотрю, кто это один во всей роте бодрствует? Оказывается, вы, товарищ Гомбаш. Не спится?.. — Ференц присел рядом. — Я только что из штаба полка. Разговаривал с комиссаром и командиром. Полк, оказывается, только вчера прибыл сюда из Екатеринбурга, он формировался там. Полностью укомплектовать не успели — спешно отправили сюда.

— Из-за того, что белые наступают?

— Да. Их на этом участке ожидают с часу на час.

— Удивительно, как быстро контрреволюция создала армию.

— Все объяснимо. Во-первых, чехословацкий корпус — это уже готовая армия. Белые офицеры, казаки — профессиональные военные. А главное — контрреволюция уже давно готовилась к войне против Советской власти. И предусмотрела многое…

— Мы вольемся в полк?

— Командир и комиссар очень хотят этого. Но еще неизвестно, как распорядится командование. Спросили меня, я сказал — согласен. Но при одном непременном условии.

— Каком?

— Чтобы нашу роту сохранили как единое целое. Вы понимаете, надеюсь, что мною движет не только желание остаться командиром.

— Конечно! Мы все столько прошли вместе…

— Командир и комиссар согласны сохранить роту. Тем более что в полку нет еще половины состава. Добровольцев не хватало, а мобилизация в Красную Армию еще только начинается. Но время не ждет.

— Может быть, Красная Армия скоро перейдет в наступление?

— Весьма вероятно. Затяжной позиционной войны, думаю, не будет.

Гомбаш молчал, только с силой затянулся цигаркой. Ференц положил ему руку на плечо:

— Не отчаивайтесь. На войне всякое случается. Возможно, жена ваша жива-здорова, нашла прибежище где-нибудь, а может быть, тоже добралась до Красной Армии и служит, скажем, в госпитале. Весьма вероятно, ищет вас. Не теряйте надежды, товарищ Гомбаш! Может быть, мы найдем вашу жену, когда начнем наступать.

— Думаете, наступление начнется скоро?

— Так уверяет комиссар. Командир полка, правда, не такой оптимист. Ведь белые продолжают наступать. Уже взяли Тюмень.

— Давно?

— Несколько дней назад. Я спрашивал командира и комиссара, не слышали ли они о нашем батальоне. К сожалению, нет. Но думаю, что мы еще сможем встретить наших ломских товарищей на здешнем фронте.

— И тогда вернемся в свой батальон?

— Хорошо бы… Но что загадывать? Пока будем служить там, где нам назначат. Время партизанской самостоятельности кончается.

— Я понимаю. Но многие бойцы считают — мы не должны вливаться ни в какую красноармейскую часть, а должны оставаться сами по себе, пока не найдем свой батальон.

— Завтра, когда станет известно, куда нас назначат, соберем всех наших товарищей и разъясним. А сейчас — спать, товарищ Гомбаш! И не предаваться мрачным мыслям. Если жена жива — обязательно встретитесь с нею. И скоро.

— Почему вы так уверены?

— Потому что она, при ее характере и взглядах, обязательно будет в Красной Армии. Так что не падайте духом, дорогой мой друг. Спокойной вам ночи.

…На следующий день последовало решение командования включить роту в состав полка, в расположение которого она вышла. Роту сохранили в целости, командиром остался Ференц.

В тот же день полк был поднят по тревоге и форсированным маршем направлен к лежащей по дороге на Екатеринбург станции Белоярское, до которой было около тридцати верст. С противником — чехословаками — столкнулись на марше. Их удалось отбросить. Продолжили марш, но вскоре снова пришлось разворачиваться в боевой порядок: по колонне открыли стрельбу с опушки придорожного леса — наверное, кто-то указывал врагу путь полка. После недолгой перестрелки, отогнав противника, полк двинулся дальше. Но когда до назначенного места осталось верст семь, конный посыльный передал приказ: свернуть на другую дорогу, навстречу наступающим белым.

Так прошло несколько дней — тревожных, полных неожиданностей, когда приходилось то совершать быстрые переходы, то вступать в бой с напористым, часто невесть откуда появлявшимся врагом. Но вот наконец отброшенный назад противник на время притих. Полк отвели на отдых в ближнее село.

Пользуясь затишьем, хотя оно и могло прерваться в любой час, бойцы приводили себя в порядок — мылись в банях, чинили обмундирование, чистили оружие. Шла и усиленная политическая работа — комиссар полка и его помощники рассказывали о положении на фронтах, о том, что главный из них сейчас Восточный, где контрреволюция имеет наибольшие силы.

На второй день прошел слух, что прибывает пополнение. Перед вечером связные забегали по дворам, сзывая красноармейцев:

— На митинг! К церкви!

Вскоре шеренги полка выстроились на широкой сельской площади. Сразу же после этого на нее вышли и остановились напротив строя десятка три бойцов в австрийских мундирах, гимнастерках, косоворотках. Все они были смугловаты, черноволосы.

Вышел комиссар Шибаев, вскинул руку, воскликнул:

— Товарищи бойцы! Поприветствуем представителей мирового пролетариата, дорогих венгерских товарищей, вступающих в наши ряды! Ура!

— Ур-ра! — покатилось по рядам.

Шибаев, довольный, круто повернулся к вновь прибывшим и сделал знак рукой, и от тех отделился непомерно длинный, сухопарый, до блеска выбритый человек в кожаном картузе, с раздутой офицерской полевой сумкой на боку. Улыбнувшись Шибаеву, он сказал ему что-то, и комиссар громогласно объявил:

— Слово имеет товарищ Кираи из Москвы, представитель комитета бывших военнопленных.

— Дорогие товарищи! — с чуть заметным акцентом, не совсем верно произнося русские слова, заговорил Кираи. — По всей России рассеяны обширно мои соотечественники! Революция дала им свободу от колючей проволоки лагерей. Они осознались равноправными гражданами. И если бы не грозная опасность над первым в мире государством рабочих и крестьян, все бывшие военнопленные имели нетерпение вернуться на родину, а в ожидании этого творили бы мирный труд вместе с русскими рабочими и крестьянами. Но в этот грозный час венгерский товарищ не имеет возможность остаться в стороне, — и Кираи показал на тех, кто пришел с ним. — Все здесь вновь прибывшие дали ответ на призыв партии большевиков, товарища Ленина — поступить в Красную Армию волонтерно и отправиться на фронт. Примите их в ваш боевой строй. Они есть верные в борьбе за общее дело трудящихся всего мира. Я хочу сказать вам — в рядах Красной Армии сейчас уже много, десятки тысяч солдат бывшей австро-венгерской армии. Теперь они сражаются не за своих владык, не против русских товарищей, которых тоже насильно гнали воевать, а вместе с ними. Это есть боевой союз под знаменами Третьего Коммунистического Интернационала. От имени их заверяю: только когда в России будет отрублена голова контрреволюции, они вернутся в свое отечество. Чтобы и там поднять красное знамя пролетарской власти!..

После речи Кираи, которой и закончился митинг, вновь прибывших тут же распределили по батальонам и ротам. Несколько человек дали в роту Ференца, троих из них — во взвод Гомбаша. Бойцы взвода тесно обступили новичков, расспрашивали, откуда они родом, давно ли попали в плен, в каких лагерях находились, прежде чем вступить в Красную Армию. Новички в свою очередь интересовались, как ломские интернационалисты оказались в полку, какова обстановка на фронте. Принял участие в этих взаимных расспросах и Гомбаш. К нему подошел связной:

— Вас — в штаб!

«Может быть, еще пополнение? — с надеждой подумал он. — Не попросить ли человек пять? Тогда взвод будет в полном комплекте».

Когда он пришел в штаб, помещавшийся в школе, ему сказали, что его ждет товарищ Кираи.

Гомбаш нашел Кираи на школьном дворе — в тени дома, на завалинке, рядом с ним сидел Ференц, они вполголоса беседовали на родном языке.

— Вот, знакомьтесь, — показал Ференц на Гомбаша. — Тот самый товарищ, о котором вы меня спрашивали.

Кираи встал, возвышаясь над Гомбашем чуть не на две головы, протянул ему твердую, костистую руку:

— А я уже давно знаю вас…

— Каким образом? — удивился Гомбаш.

— По ломской венгерской газете, которую вы редактировали, по статьям, которые вы писали в ней.

— Разве вы читали эту газету?

— А почему бы нет? Ломский губком посылал в Москву, в цека партии, номера всех газет, выходивших у вас, — таков порядок для всех губкомов. А как вы, наверное, знаете, при Центральном Комитете Российской Коммунистической партии большевиков есть венгерская секция. И мы, кто работает в этой секции, знаем все наши газеты в России. И немножко знаем людей, которые эти газеты делают. Мы уже давно пришли к выводу, что ломская венгерская газета была одной из лучших. Как можно сделать вывод — благодаря и вам. Товарищ Ференц того же мнения.

— Спасибо за похвалу… Но, право, я едва ли ее заслуживаю.

— Заслуживаете, заслуживаете! — похлопал Кираи Гомбаша по плечу. — И вот что я хотел вам сказать… По поручению венгерской секции я нахожусь сейчас в войсках Восточного фронта — не я один, нас целая группа. Мы проводим работу по формированию интернациональных частей, ведем агитацию среди наших соотечественников за то, чтобы они вступали в Красную Армию и, как видите, имеем некоторый успех, даем пополнение. Но что касается вас… Сейчас, это согласовано с Центральным Комитетом, мы создаем несколько новых венгерских газет для тех, кто уже служит в Красной Армии, и для тех, кого мы бы хотели видеть в ее рядах. Опытных, преданных делу революции венгров-журналистов в нашем распоряжении очень мало. И я рад, что, разговорившись с товарищем Ференцем, случайно узнал, что вы здесь. Хочу вам предложить работу в одной из вновь организуемых газет. Как вы на это посмотрите?

— Предложение очень лестное… — растерялся Гомбаш. — Но… Нет, нет! Как же я уеду? Я — командир взвода!..

— Я думаю, вам найдется кому передать эту должность.

— Но я прошел с товарищами столько боев. И что скажет товарищ Ференц? Уже не первый год мы с ним вместе.

— Знаю, знаю, — перебил его Кираи. — Вы вместе создавали в ломском лагере партийную организацию. Товарищ Гомбаш! Я понимаю, вам не хочется расставаться с боевыми товарищами. Но революционная необходимость выше всего. У меня есть полномочия, и я могу взять вас на новую работу и не спрашивая вашего согласия, в порядке партийной дисциплины. Но я хочу, чтобы вы решили сами. Ведь подумайте: вас приглашают в газету! В большую газету!

— Да, это моя мечта… Большая мечта… Но мое место на фронте.

— Вы и в газете будете на фронте.

— Где будет находиться редакция?

— Состав всех редакций сейчас комплектуется в Москве. Приедете, будет видно, в какую газету вас назначить. Возможно, даже обратно сюда, на Восточный фронт, ведь он — главный. Решайте!

— Мне трудно… Я могу подумать?

— Если только очень недолго. Я должен уехать сегодня.

— Решайте, Гомбаш! — поднялся с завалинки Ференц. — Мне тоже не хочется расставаться с вами. Но в газете вы лучше употребите свои способности на пользу революции. А командира взвода мы найдем.

Янош ничего не ответил. Его бросило в жар. Остаться? Уехать? Очень, очень соблазнительно работать в газете. Так мечтал об этом всегда! Но не подумают ли товарищи, что Янош Гомбаш обрадовался первой же возможности убраться в тыл? А главное — Олек! Если остаться здесь, может быть, удастся напасть на ее следы? А уехать — значит еще больше отдалить надежду… Можно ли решиться на это?

— Так как же, товарищ Гомбаш? — прервал его мучительные мысли Кираи.

— Не знаю…

Кираи переглянулся с Ференцем, сказал:

— Понимаю, вам трудно решить. Ну что же, подумайте!

Гомбаш вернулся к своим бойцам, которые размещались в трех смежных дворах — он квартировал в одном из них вместе с несколькими красноармейцами.

У командира всегда найдется дело. Но Гомбаш, вернувшись во взвод, не мог заняться ничем — мысли крутились вокруг одного: уезжать с Кираи или отказаться?

Уже под вечер к нему пришел Ференц, отвел в сторону:

— Все-таки товарищ Кираи решил взять вас с собой. Сегодня же отправитесь вместе с ним. С командиром полка и комиссаром вопрос согласован. Сдавайте взвод вашему командиру отделения Кирьякову, собирайтесь. На вечерней поверке я объявлю роте о вашем отъезде. — И, помолчав, добавил: — Если вдруг что-нибудь станет известно о вашей жене, я вам немедленно напишу. Ведь вы сообщите мне, в какой газете будете работать?

— Конечно. Я вам сразу же дам знать…

— Скажу откровенно, дорогой Гомбаш, мне жаль расставаться с вами. Столько испытано и пройдено вместе.

— И мне… Я так благодарен вам — вы мой наставник, мой спаситель!

— Ну, полно! Зачем же так меня возвеличивать?

— Но я всегда буду помнить, как в лагере вы защищали меня от офицеров. Они меня в землю вколотили бы, не будь вас. И Ефима Кедрачева…

— Вот он-то, верно, ваш спаситель. Да, вам тогда повезло… Даже оказался полезным тот печальный случай.

— То есть?

— Вы стали большевиком.

— Это верно, что на пользу! — рассмеялся Гомбаш. — Как говорят русские, нет худа без добра. Я познакомился с Ефимом, через него с Валентином Николаевичем… — Гомбаш вдруг запнулся на полуслове. «И с Олек!» — сказал себе. Но вслух сказал другое: — Где теперь Корабельников и остальные наши, что остались в Тюмени? Хотелось бы знать…

— Может быть, здесь, на фронте, нам что-нибудь и станет известно. Тогда я вам сообщу.

Долго еще сидели они в этот вечер вдвоем, вспоминали Ломск и все связанное с ним, и долгий путь до тех мест, где сегодня пришла им пора расстаться. Расстаться до встречи, которая состоится неизвестно когда — как, впрочем, и неизвестно, состоится ли вообще…

Распрощались они как родные, близкие люди, как старший и младший брат. А вскоре после ухода Ференца Гомбаш с удивлением увидел, что возле него собрались все бойцы его взвода — им уже стало известно, что командир покидает их.

Каждому из бойцов Гомбаш крепко пожал руку на прощание, для каждого нашел теплое слово. Бойцы жалели, что он уезжает.

— Еще встретимся, товарищи! — сказал он под конец, искренне веря, что так и будет. Ведь он надеялся вернуться на Восточный фронт. Вернуться непременно.

Так вот она какая, Москва! С любопытством глядя по сторонам, Гомбаш, придерживая одной рукой на груди лямку тощего вещевого мешка, закинутого за плечо, а в другой держа свернутую шинель, шагал рядом с Кираи по широкой площади. Лязг трамваев, громыханье телег ломовиков по булыжной мостовой, урчанье проезжающих автомобилей… До площади, которая, как сказал Кираи, называется Театральной, они доехали на дребезжащем, обшарпанном трамвае. Дальше, по словам Кираи, оставалось идти недалеко, пешком скорее.

Всего час назад, когда резвое июльское солнце уже выглянуло из-за крыш домов, они сошли на Казанском вокзале, до которого, пересаживаясь с поезда на поезд, добирались от Екатеринбурга несколько дней.

Пока ехали от вокзала, Москва не показалась Гомбашу очень уж непохожей на те русские города, которые ему пришлось повидать: такие же церкви с куполами, как луковицы, магазины, витрины которых закрыты железными ставнями, на углах круглые деревянные тумбы с афишами и плакатами… Но когда они с Кираи вышли на Театральную площадь, Гомбаш понял: Москва неповторима. Выглядывают из-за зубцов кирпичной стены вычурные маковки старинного строения, на углу громоздится зеленоватое с мозаичными картинами на фасаде здание с крупной надписью «Метрополь», на площади — большой круглый фонтан, правда, без воды, а за ним высится величественное белое здание с четверкой вздыбленных коней над фронтоном, на котором, поперек высоких круглых колонн, растянуто алое полотнище с надписью:

— Наверное, съезд уже заседает, — заметил Кираи. — Он должен был открыться вчера, четвертого.

— Как вы думаете, что решит съезд?

— Трудно сказать… Возможно, будут большие споры. Партия левых эсеров, вы знаете это, против Брестского мира.

— Даже в нашем батальоне находились горячие головы, призывавшие продолжать войну с кайзером, приближать революционную ситуацию в Германии и у нас на родине.

— Если бы только одни горячие головы… — усмехнулся Кираи. — Но войны хотят и некоторые очень расчетливые люди. Те, которых я товарищами не назвал бы.

— Кого вы имеете в виду?

— Да уж не тех, кому дороги интересы революции… Заставить Россию снова воевать против Германии — да это же заветная мечта Антанты!.. Ну вот, мы и пришли!

Кираи показал Гомбашу на небольшой двухэтажный особняк, украшенный лепным орнаментом и огражденный от улицы причудливой кованой решеткой.

— Здесь до революции жил какой-то русский аристократ. А теперь помещается наш комитет. Здесь же и общежитие актива. Пока что вы поселитесь здесь.

Через распахнутую настежь калитку, возле которой, прикрученная проволокой к решетке ограды, висела доска с надписью: «Всероссийский комитет бывших военнопленных», Гомбаш и Кираи вошли в особняк. Стены просторного полукруглого вестибюля по обе стороны от входной двери были заклеены множеством рукописных и печатных объявлений на разных языках — немецком, венгерском, чешском, словацком, русском. То и дело через вестибюль проходили люди — кто в штатском, кто в военном, немецком и австрийском, но преобладало русское обмундирование — у многих за время плена износилась форма.

— Сюда приезжают наши собратья со всей России, — пояснил Кираи, — отсюда и уезжают на фронты.

— Интересно, сколько сейчас в Красной Армии таких, как мы с вами, товарищ Кираи?

— Подсчитать трудно. Ведь нас около двух миллионов рассеяно по России. Даже у китайской и персидской границ есть наши соотечественники. В Красную Армию вступают многие. Думаю, число добровольцев увеличится до сотни тысяч.

— Из нашего ломского лагеря многие записались в Красную Армию.

— Из других лагерей тоже. На Восточном фронте и на юге действует несколько интернациональных полков и батальонов. И в других красноармейских частях есть бывшие военнопленные — самых разных национальностей. Кстати, не так уж мало и чехов.

— Чехов? Но перебежчиков, как наш Големба, ведь немного… Большинство чехов — с белыми, в корпусе.

— Вы ошибаетесь. В корпусе раньше, до начала мятежа, состояло более двухсот тысяч чехословаков, а контрреволюция сейчас имеет в своем распоряжении не более пятидесяти тысяч. По нашим данным, больше трех тысяч чехословацких солдат отказались воевать против нас и заключены в лагеря. И немало таких, которые перешли на нашу сторону.

— В нашем батальоне из пленных почти все — наши соотечественники.

— Закономерно. Недаром нас прозвали «красными мадьярами» — в России воюем за революцию повсюду… Вы пока располагайтесь, зачисляйтесь на довольствие, отдыхайте с дороги. А я отправлюсь в цека, отчитаюсь о поездке. И узнаю, когда нам можно будет заняться формированием фронтовых редакций. Я вам уже говорил, есть много трудностей: со шрифтами, бумагой. И с работниками, конечно… Но думаю, в ближайшие дни вы уже познакомитесь со своими будущими коллегами.

— Не могу ли я побывать на съезде, товарищ Кираи? Как журналисту, мне было бы интересно.

— Попробую достать для вас пропуск.

Кираи ушел. Гомбаш зарегистрировался как вновь прибывший, получил талоны на питание, койку в общежитии, бросил на нее свой полупустой заплечный мешок. Узнав, что уже наступило время обеда, спустился в подвал особняка, в столовую. Пообедал пшенным супом, в котором попадались кусочки разваренной вяленой рыбы, и водянистой пшенной кашей без масла.

После обеда Гомбаш разыскал агитпункт — он находился в полукруглой комнате с высокими окнами, выходящими в сад, — очевидно, прежде это была гостиная. В простенках между окнами виднелись бронзовые бра в виде пухлых амуров, поддерживающих лампы с розовыми стеклянными абажурами в форме цветов с округлыми лепестками. На голубоватом мраморе стен было прилеплено множество плакатов: рабочий с красным знаменем призывно вздымает руку; красноармеец вонзает штык в толстенного генерала с пышными эполетами; женщина в алой мантии, олицетворение Революции, мечом указывает на дракона с буржуйским цилиндром на голове, из ноздрей дракона валят дым и пламя. Поверх окон, вдоль лепного карниза, висело длинное красное полотнище с надписью на венгерском языке: «Все на защиту Российской социалистической республики!».

На стоявшем посредине круглом столе с гнутыми ножками, окруженном несколькими простыми, некрашеными табуретками, лежало вразброс множество газет. Были здесь и номера «Социалиш форрадалом» — «Социальной революции», центральной газеты на венгерском языке. Гомбаш погрузился в чтение. По дороге в Москву ему доводилось просматривать газеты на вокзальных агитпунктах — он уже давно научился свободно читать по-русски. Но те газеты содержали не очень свежие новости. А здесь на столе была даже сегодняшняя «Правда»!

Он с нетерпением развернул ее. Сообщение об открывшемся вчера съезде Советов. Две трети делегатов — большевики. Обсуждение вопроса о Брестском мире на большевистской фракции съезда накануне его открытия. Доклад Ленина и голосование резолюции. Какое единодушие! Из пятисот присутствовавших на собрании фракции почти все — за, только девять воздержались.

Но левые эсеры, говорил Кираи, яростно выступают против Брестского мира. Да и в газетах об этом есть. Похоже, назревает окончательный раскол между двумя революционными партиями. К чему все это может привести? В Ломске среди офицеров-заговорщиков, с оружием выступивших против Совета, было немало эсеров. И когда их при подавлении мятежа брали в плен, они горделиво заявляли, что сражаются за революционную демократию, против узурпаторов-большевиков. Но то были правые эсеры. А левые до последнего времени были вместе с большевиками. Однако и в Ломске среди заговорщиков были эсеры не только правые, но, хоть и поменьше, и левые.

«Ломск… — дрогнуло сердце Гомбаша. — Как много значит он для меня… Там осознал, за что и как бороться. Там… — И вспыхнула, ожгла горло тоска: — Олек, Олек… Как найти тебя?..»

Снова взялся за газету. Взгляд рассеянно скользнул по строчкам: «Вести с фронтов. Оперативная сводка от 2 июля. Чехословаки… Дутовский фронт. 28 июня казаки повели наступление на ст. Семиглавый мар (к западу от Уральска по железной дороге)… Противник был обращен в бегство…»

И снова всплыло навязчивое: «Казаки… Не они ли изрубили раненых, схватили Ольгу? В кармане гимнастерки ее белая косыночка… Ольгу тащили, сопротивлялась, косынка упала… А потом, что было потом? Может быть, неподалеку от места, где нашлась косынка, где-нибудь в кустах осталась лежать она… И муравьи ползали по ее мертвому лицу…»

Встряхнул головой, отгоняя от себя жуткое видение. И опять, как бы ища спасения от горьких мыслей, стал всматриваться в газетные строки:

«…Западный чехословацкий фронт. Замечен отряд чехословаков, двигающийся от Бугуруслана. Восточный чехословацкий фронт. На ст. Злоказово стычка передовых частей… Получены подтверждения о занятии противником Златоуста, Миасса и Бердяуша. На остальных участках чехословацкого фронта без перемен…»

Рассеянно листал газету за газетой. Взгляд остановился на заметке «Выступления кулаков». «Кулаки с оружием пытались разогнать комитет бедноты, отбиравший у них излишки хлеба. У кулаков найдено и отобрано два пулемета, сто двадцать винтовок…» Где это было, когда? Возле Твери, второго июля. Тверь, это ведь, кажется, совсем недалеко от Москвы. Оказывается, и под Москвой неспокойно. А в самой Москве? Вот еще одна корреспонденция: «Дела контрреволюционеров». В Москве арестованы два чехословака, инженер и торговый агент, обвиняются в организации чехословацких контрреволюционных отрядов. А вот в «Известиях»: «От Президиума Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов. К рабочему населению Москвы».

Какое-то важное сообщение!

Гомбаш, весь внимание, стал читать:

«В течение последних двух дней контрреволюционерами распространяются слухи о производящихся в Москве массовых продовольственных обысках. Темная работа провокаторов ведется главным образом в рабочих кварталах и среди товарищей железнодорожников… Московский Совет считает необходимым заявить, что массовые обыски для обнаружения продовольствия могли бы им производиться только при участии районных Советов, через комиссариат милиции и, конечно, не у рабочих, а только в квартирах богачей.

Долой провокаторов! Все к выдержке и спокойствию!..»

«Как тревожно и здесь, в Москве…» — только теперь понял Гомбаш. — «А я-то думал, что здесь контрреволюция не смеет головы поднять. Верно говорил Ференц, что в революционной войне нигде не может быть спокойного тыла. Фронт проходит не по местности — по сердцам. Всюду. Так было в Ломске. Так и здесь…»

Гомбаш прождал Кираи до конца дня, но тот все не появлялся. «Знал бы, походил бы по Москве, посмотрел, — досадовал Гомбаш. — А то торчу здесь…»

Уже наступили поздние июльские сумерки, а Кираи по-прежнему не было. Вот и совсем стемнело.

После ужина, состоявшего все из той же пшенной каши, овсяного «черного кофе» на сахарине и ломтика черного хлеба, обитатели общежития начали укладываться на свои койки. Улегся и Гомбаш. За часы, проведенные им в комитете, он успел познакомиться с несколькими соотечественниками. Многие жили здесь уже давно. Они занимались агитационной работой среди бывших военнопленных, принимали участие в формировании интернациональных частей, добывали для них оружие и обмундирование, что было нелегко. Некоторые были временными жильцами — приехали по делам из городов, где прежде были крупные лагеря и где осело много бывших пленных. Были и такие, что ожидали назначения на фронт. А кое-кто ждал отправки на родину — уже было известно, что в соответствии с условиями мирного договора отправка должна начаться в ближайшее время. Во всяком случае, слух об этом ходил уже давно.

В этот вечерний час, перед сном, уже лежа на койках, о возвращении на родину говорили, пожалуй, больше всего. Каждый независимо от того, намеревался ли он пробыть в России какое-то время или нет, мечтал о минуте, когда он переступит порог родного дома, обнимет близких.

Слушал-слушал Гомбаш эти разговоры на соседних койках, и ему взгрустнулось. Как и большинство тех, с кем разделял он судьбу пленного, уже много лет не имел он никаких вестей от родных. Живы, здоровы ли отец и мать? Надеются ли еще увидеть сына? А Эржика?.. Кто перед кем виноват? Но что об этом вспоминать теперь…

Уже совсем поздно, когда почти все заснули и Гомбаш тоже задремал, появился Кираи. Он потихоньку прошел к своей койке, стоявшей рядом с койкой Гомбаша, присел, стал стягивать сапоги. Гомбаш услышал, повернулся:

— Что так поздно, товарищ Кираи?

— Я спешил. Но задержали дела. В цека из тех, кто мне нужен, многие на съезде… И очень жалею, что не достал пропуска для вас. Но мне обещали на завтра. Кстати, вам и другим товарищам, которые намечены для работы во фронтовых газетах, нужно будет прибыть на коллективное собеседование в агитпроп.

— Знаете что?.. — медля и колеблясь заговорил Гомбаш.

— Что? — не понял Кираи его замешательства.

— Я вот тут много думал без вас… И понял, что ошибся…

— О чем это вы?

— О том, что согласился уехать…

— Да вы что? — вспыхнул Кираи. — Мальчик вы, что ли, товарищ Гомбаш?! Вы имеете понятие о цене собственного слова? И тем более о дисциплине члена партии? Ваша кандидатура уже согласована в агитпропе Центрального Комитета. И извольте работать там, где будете наиболее полезны партии! Теперь уже поздно переигрывать! Завтра явитесь в агитпроп!

Гомбаш подавленно молчал.

— Слышите? Завтра — в агитпроп!

— С утра?

— Нет, в четыре. С утра товарищи будут заняты на съезде.

— А вы… вы были там сегодня?

— Нет. Но слышал, что уже второй день идет большой спор между большевиками и левыми эсерами.

— По вопросу о мире с Германией?

— Да. Но не только. Лидер эсеров Мария Спиридонова со своими соратниками старается опровергнуть всю политику большевиков, требует отменить диктатуру пролетариата.

— Даже?

— Да. Я как-то слышал ее речь. Оратор она отменный. Впрочем, и другие левоэсеровские вожди в этом искусны. На съезде один из них грозил, что их партия ликвидирует комитеты бедноты в деревне, прогонит оттуда продовольственные отряды.

— Разве эсеры имеют силы для этого?

— А вы не знали? У них свой главный штаб, боевые отряды во многих городах и в Москве.

— Неужели они встанут на путь вооруженной борьбы?

— Не думаю. Все-таки это революционная партия. Эсеры в одних тюрьмах с большевиками сидели… Но давайте о деле. Вам завтра с утра, товарищ Гомбаш, надо будет отправиться с одним русским товарищем и с одним нашим — они найдут вас здесь — в типографию. Там, кажется, есть латинские шрифты. Подберите наиболее подходящие для вашей будущей газеты.

— Очень хорошо, — обрадовался Гомбаш. — Значит, дело с газетой движется!

На следующий день рано утром за Гомбашем действительно зашли двое — уполномоченный Совета, пожилой человек рабочего вида, и солдат-венгр, по профессии наборщик. Втроем они отправились в типографию и занялись подбором нужных шрифтов. Это дело заняло у них всю первую половину дня. Только к двум часам Гомбаш смог вернуться в комитет. Пообедав, он стал ждать Кираи, чтобы вместе идти в агитпроп.

Но Кираи все не появлялся, и Гомбаш начал уже досадовать, что ему опять, как и накануне, придется без толку терять время в ожидании. Минуло четыре. Кираи все нет и нет. Почему он задерживается?

В недоумении Гомбаш сидел на своей койке, покуривая цигарку с отчаянно крепкой русской махоркой. Кроме него, в комнате почти никого не было — после обеда многие разошлись по своим делам.

— Мирбаха убили! — вдруг раздался голос от двери. — Только что!

— Германского посла?

— Кто? Почему?

Все, кто был в комнате, столпились у двери, в которой стоял дежурный по комитету.

Отвечая на расспросы, он мог объяснить немногое:

— Кто убил, пока неизвестно. В Мирбаха в посольстве стреляли и бросили бомбу.

Заговорили наперебой:

— Это могли сделать только те, кто хочет сорвать мир с Германией!

— Да, теперь, пожалуй, наш отъезд на родину задержится…

— Об этом ли сейчас думать! Как бы нам всем не пришлось срочно отправиться на фронт…

— Почему?

— Но ведь немцы в ответ на убийство Мирбаха могут начать наступление…

— А может быть, все еще уладится?

— Надо ждать заявления правительства!

— Товарищи! — крикнул дежурный. — Товарищи! Внимание!

Дежурный поднял руку с зажатым в ней листком.

— Только что получена телефонограмма из Центрального Комитета партии. Ввиду важности событий никому не отлучаться, ждать распоряжений. Звонил товарищ Кираи. Он скоро приедет и разъяснит момент.

Кираи, однако, появился не скоро, только в девятом часу вечера, когда за окнами уже сгущались поздние июльские сумерки. К этому времени в общежитии собрались почти все его обитатели: тревога, распространившаяся по городу, заставила тех, кто был в отлучке, бросить все дела и вернуться в комитет — в их штаб и дом.

— Кираи приехал! — объявил наконец дежурный. — В агитпункт, товарищи!

Полукруглую комнату агитпункта заполнили всю. Кому не хватило места на стульях и табуретках, стояли в дверях и вдоль стен. Было душно, лица блестели: весь день, как и накануне, стояла отчаянная жара. После полудня хлынул ливень, но он не принес облегчения, после него парило ничуть не меньше, как парит перед дождем. Может быть, ливень хлынет вновь?

К заваленному газетами круглому столу вышел Кираи, снял фуражку, положил ее на стол, смахнул ладонью пот со лба.

— Вы уже знаете — убит германский посол, — начал он. — Установлено: это сделали левые эсеры. Зачем? Чтобы сорвать мирный договор. Правительство принимает меры, чтобы как-нибудь смягчить ситуацию. Но это одна сторона вопроса. Другая — левые эсеры только что выступили против Советской власти открыто, с оружием в руках…

Ропот возмущения прокатился по комнате.

— Спокойно, товарищи! — Кираи продолжал: — Эсерами арестован председатель чрезвычайной комиссии товарищ Дзержинский. Арестованы другие партийные и советские руководители. Захвачен телеграф. Но в ответ вся левоэсеровская фракция съезда, включая их вдохновительницу Спиридонову, арестована в здании Большого театра. Однако эсеры продолжают действовать. Ими кроме телеграфа захвачены и другие важные пункты…

— Это что же, открытая контрреволюция?

— Выходит, так… — Кираи оглядел слушающих. — Я знаю почти всех вас. И говорю с вами как с единомышленниками, членами венгерской секции Российской партии большевиков Здесь нет принадлежащих к какой-нибудь другой партии?

— Есть беспартийные, но сочувствующие!

— Знаю. И поэтому объявляю: все коммунисты с этой минуты считаются мобилизованными. Беспартийные могут присоединиться добровольно.

— Когда выступать?

— Где получим винтовки?

— Какая нам будет задача?

— А с кем войска? Они двинуты на предателей революции?

— С войсками сложно, товарищи, — ответил Кираи. — Вам, наверное, известно, что лучшие полки из Москвы посланы на Восточный фронт. Опора Советского правительства в Москве сейчас — латышские полки, они еще в загородных лагерях. На заводах срочно организуются красногвардейские отряды. Но есть опасения, что у мятежников имеются скрытые резервы. В городе затаилось несколько тысяч белогвардейцев, офицеров. У них есть оружие. В любой момент все эти силы могут выступить против Советской власти. Поэтому на защиту ее призываются в Москве все, кому эта власть дорога. Дорога она нам, товарищи?

— О чем спрашивать!

— Давайте команду, что делать!

— Тогда — внимание! — Голос Кираи звучал уже не как голос оратора, а как голос командира. — Всем приготовиться к отправке. Организуется интернациональный отряд. Вещей не брать. У кого есть личное оружие — пистолеты, револьверы, — проверьте исправность. И прежде всего мы должны знать, сколько будет нас, бойцов… — Кираи поискал взглядом Гомбаша. — Вы, товарищ Гомбаш, составьте список. Будьте пока старшим. Сейчас за нами пришлют грузовой автомобиль. — Кираи еще раз обвел взглядом людей, заполнивших комнату. — Надеюсь, что на одной машине уместимся все.

Не прошло и получаса, как с улицы послышалось урчанье грузовика. Мгновенно все собравшиеся влезли в кузов — набились тесно, можно было только стоять.

— Поехали! — скомандовал Кираи, садясь в кабину.

Грузовик, громыхая по булыжнику мостовой, покатил темными московскими улицами, прорезая светом фар необычный для июльской ночи туман. Вызванный, видимо, непроходящей жарой и недавним ливнем, он был так густ, что редкие прохожие виделись в нем неясными силуэтами, окна домов светились совсем тускло. Город казался каким-то нереальным, сказочным, словно бы сотканным из серовато-голубой дымки, из которой призрачно чуть проступали крыши зданий, колокольни и купола церквей…

Вот грузовик свернул влево, стоявший в передней части кузова, возле кабины, Гомбаш внезапно увидел впереди зубчатую стену, острокрышие башни над нею. Грузовик ехал уже по какому-то странному мосту, вместо перил у которого с обеих сторон тянулись кирпичные барьеры с раздвоенными зубцами, такими же, как на стене впереди, а за ними смутно темнели деревья. Вот прямо под башней, к которой вел мост, показались раскрытые ворота.

— Кремль! — сказал кто-то рядом с Гомбашем.

Грузовик въехал на подернутую туманной дымкой широкую площадь, мощенную брусчаткой. По краям площади высились темные громады храмов. Их колокольни и купола, уходящие вверх, едва просматривались сквозь туман. В окнах длинного трехэтажного здания, вдоль фасада которого на высоких каменных ступенях во множестве лежали старинные пушки, светили редкие огни. По площади из конца в конец проходили люди в военной форме. Виднелись небольшие группы бойцов с винтовками, расположившиеся прямо на мостовой, горел небольшой костер. Все это было похоже на военный лагерь.

Свернув в проулок между зданиями, грузовик остановился у подъезда светлого дома с колоннами. Кто-то вышел из подъезда, свет из раскрывшейся двери упал на колонны, осветив и людей, стоявших и сидевших возле них с винтовками в руках.

— Сходите, товарищи, и ждите здесь! — распорядился Кираи, спрыгивая с подножки. — Гомбаш, вы где?

— Здесь!

— Пойдемте со мной! Если задержусь, передадите бойцам дальнейшие распоряжения.

В просторном вестибюле, куда Кираи ввел Гомбаша, толпилось довольно много народа, в основном военных, слышалась разноязычная речь — русская, венгерская, какая-то еще.

— Сейчас формируется интернациональный отряд, — объяснил Кираи. — А это командиры…

— А, товарищ Кираи! Привет! — подошел к ним высокий, стройный молодой венгр в кожаной куртке и в кожаном картузе с красной звездочкой на околыше, с маузером на боку в длинной деревянной кобуре.

— Товарищ Самуэли! И вы здесь?

— А где же мне быть в такой момент, товарищ Кираи?

— Конечно, конечно… — Кираи показал Самуэли на Гомбаша:

— Знакомьтесь: товарищ Гомбаш. Боевой командир с Восточного фронта, и к тому же журналист.

— Вы журналист? — улыбнулся Самуэли. — Значит, мы коллеги.

— Я вас знаю. Помню ваши статьи в «Социалиш форрадалом»…

— Да? Очень рад. Но сегодня мы с вами не журналисты, а бойцы. Писать нам придется, видно, вот такими стальными перьями, — Самуэли положил ладонь на свой маузер.

— У меня тоже есть перо, — Гомбаш дотронулся до кобуры своего нагана. — Семизарядное.

— А где Кун? — спросил Кираи у Самуэли.

— Он только что прошел к товарищу Ленину. Не думаю, что он пробудет там долго. Просил подождать.

— Ну что ж, подождем… — Кираи, Гомбаш и Самуэли отошли к стене, где было поменьше людей.

— Кто такой Кун? — спросил Гомбаш. — Я где-то, кажется, слышал эту фамилию…

— Удивительно было бы, если б не слышали… — усмехнулся Кираи. — Товарищ Бела Кун тоже журналист. Но не только. Он один из организаторов венгерской секции в партии. Как и мы, в Россию попал пленным…

Кираи не договорил — голоса в вестибюле вдруг стихли. Все взгляды обратились на вышедшего из внутренней двери невысокого человека с рыжеватой бородкой. Среди людей в военном, заполнявших вестибюль, он резко выделялся своим штатским костюмом — пиджачной парой с белой сорочкой и галстуком.

«Ленин!» — догадался Гомбаш, и сердце его всколыхнулось.

А Ленин тем временем быстро, чуть наклонясь на ходу, шел к середине вестибюля, что-то говоря своему спутнику, шагающему рядом с ним, — плотному, круглолицему, средних лет, с короткими усами и слегка волнистыми темными волосами, тоже в штатском, со шляпой в руке.

Ленин остановился посреди вестибюля, дотронулся до рукава своего спутника, как бы обращая внимание всех на него, и сказал:

— Товарищи! Товарищ Кун назначен командиром сводного интернационального отряда. Левоэсеры, называющие себя революционерами, покушаются на диктатуру пролетариата, на Советскую власть. Вы знаете, они подняли оружие на нее. Их нужно обезвредить. Центральный Комитет надеется, что вы будете действовать как верные солдаты партии!

— Будьте уверены, товарищ Ленин! — прозвучал в тишине чей-то твердый голос.

— А я и не сомневаюсь! — улыбнулся Ленин. — Не сомневаюсь, что вы с честью выполните свой пролетарский интернациональный долг. — Ленин вновь тронул Куна за рукав: — Командуйте! И не теряйте времени!

Интернациональный отряд, готовый выступить, выстроился в две шеренги на кремлевской площади. Теперь все были с оружием: незадолго до построения на подъехавшем грузовике привезли несколько ящиков винтовок, коробки с патронами. Подсумков почти ни у кого не было, обоймами набили карманы. Гомбаш, с винтовкой у ноги, стоял правофланговым во второй шеренге. Справа от него, в двух шагах от строя, стоял Самуэли, придерживая рукой кобуру с маузером, слева в строю, рядом с Гомбашем, — Кираи, сжимая винтовку с примкнутым штыком. При разбивке, когда Самуэли, назначенный командиром взвода, взял Гомбаша и Кираи к себе во взвод, он сначала хотел поставить командиром отделения Кираи, но тот возразил: «У товарища Гомбаша больше боевого опыта, чем у меня. Я ведь не воевал с пятнадцатого года, с меня хватит быть рядовым».

Самуэли согласился. Так Гомбаш стал командиром отделения, а Кираи — подчиненным ему бойцом.

Кун, по-прежнему держа шляпу в руке, подпоясанный поверх пиджака ремнем с револьвером, прошелся вдоль шеренг, осматривая бойцов. Остановился перед серединой строя, сказал громко, чтобы слышали все:

— Товарищи! Наступление наших сил по всей Москве уже началось. Только что телефонировали из Всероссийской чрезвычайной комиссии — эсеровские мятежники выбиты из ее здания, оно снова в руках чекистов. Наши продвигаются к другим пунктам, где засели мятежники. Сейчас выступаем и мы. Нам поставлена задача скрытно выйти к почтамту и очистить его от эсеровских бунтарей. Захватив телеграф, эти авантюристы шлют по всей России свои депеши, призывают не подчиняться Советской власти. С этим нужно покончить как можно скорее. Вместе с нами на штурм почтамта, только с другой стороны, пойдут латышские стрелки. Они уже двинулись туда. Мы соединимся с ними перед началом штурма. Это факт интернационального единения пролетариев. Мы в одном строю с русскими и латышскими товарищами. Докажем еще раз, что мы, венгры, верные бойцы пролетарской революции! А теперь — вперед!

Плотным сомкнутым строем бойцы интернационального отряда шли по затуманенным ночным улицам, держась в тени, поближе к стенам домов, к оградам. Шли молча с заряженными винтовками, готовые немедленно действовать: Кун предупредил перед выходом, что стычка с мятежниками возможна в любой момент и в любом месте. Но пока все было спокойно. Прохожих почти не встречалось. Раза два-три идущих окликнули красноармейские патрули, убедились, что идут свои. В ночной тишине слышался только глуховатый ритмичный небыстрый звук шагов идущего отряда. Иногда доносился цокот конного дозора, изредка откуда-то издалека слышались то редкие, то частые, вразброс, винтовочные выстрелы.

Оставив позади несколько улиц, отряд вышел на широкую площадь. Гомбаш сразу же узнал ее: та самая, Театральная площадь. Перед фасадом театра тускло сквозь туманную дымку светят несколько уличных фонарей. Неподалеку стоит броневик, в разных местах площади видны пешие и конные бойцы — несут патрульную службу. Вот два конника, наверное, заметив вступивший на площадь отряд, поскакали к нему, в ночной тишине пронзительно звонко цокали по мостовой подковы.

— Кто такие? — крикнул, с ходу осаживая коня, один из кавалеристов.

— Интернациональный отряд из Кремля! — послышался в ответ голос Куна. — Идем к почтамту. А что здесь слышно?

— Тихо пока. Эсеровскую головку из театра не выпускаем. Ихний броневик сюда на площадь прикатил, должно, своих выручать аль в разведку, так мы его взяли — вон стоит…

Вот и Театральная площадь позади. Улица ведет вверх. Справа от нее тянется зубчатая стена. Держась в ее тени, прошли мимо памятника — статуи человека в старинном долгополом кафтане и в шапке, держащего в руке не то свиток, не то книгу. Прошли краем еще одной площади и, все так же держась в тени, вступили в неширокую улицу, где помпезные особняки перемежаются с магазинами, витрины которых наглухо закрыты гофрированными железными шторами.

— Лубянка! — шепнул Гомбашу идущий рядом Кираи. — Вот видите — трехэтажный дом впереди, на противоположной стороне? Это здание вэчека. А дальше рядом — районный Совет.

Было видно: у входа в здание чрезвычайной комиссии стоят и сидят на ступенях подъезда матросы и красноармейцы, оттуда чуть слышно — слов не разобрать — доносится речь. Но можно догадаться, что говорят не только по-русски.

— Кто это с матросами? — спросил Гомбаш у Кираи.

— Латыши. Отличные бойцы. Гвардия революции. А у районного Совета, видите, тоже большая охрана. Рабочие.

Гомбаш посмотрел, куда показывал Кираи, — у дома неподалеку от здания чрезвычайной комиссии толпились люди в кепках и картузах, каждый с винтовкой, возле них на тротуаре — два пулемета.

Снова встречный патруль на пути.

— Кто такие?

— Интернационалисты. К почтамту.

— В добрый путь, товарищи! Добивайте там эсеровскую контру!

…Пройдя немного по Лубянке, отряд сворачивает вправо. Теперь идут не улицами и площадями, а темными кривыми переулками, проходными дворами. Спереди передают шепотом:

— Соблюдать тишину! Не разговаривать! Не курить!

В глухом дворе-колодце, под аркой наглухо закрытых ворот остановились. Заговорили вполголоса:

— Что стоим?

— Вперед разведка пошла. Ждем, когда вернется.

— Покурить бы…

— Покурим в почтамте, как возьмем.

— Тихо! Прекратить разговоры!

В напряженной тишине тянулись минуты. Но вот прошелестело:

— Разведка вернулась!

Все подтянулись, притихли. Кажется, наступает решительная минута…

Шепотом — от бойца к бойцу:

— Командиры взводов — к командиру отряда!

Мимо Гомбаша и Кираи, стоявших рядом, скользнул вперед, к воротам, Самуэли, придерживая маузер на боку.

Минуты через три-четыре он вернулся, шепотом позвал:

— Товарищ Гомбаш!

— Я! — откликнулся тот вполголоса. Самуэли подошел к нему вплотную.

— Наш взвод атакует почтамт с углового входа. Но сначала надо обезвредить броневик, он стоит перед почтамтом, на Мясницкой. Думаю, сделаем это с вашим отделением. Справимся?

— Справимся, товарищ командир!

— Вот и отлично. Сейчас все уйдут на исходные позиции, а вы с вашими бойцами останетесь здесь, со мной. Остальные будут действовать в зависимости от нашего успеха. Сейчас придет разведчик и проведет вас.

Через минуту-другую под аркой осталось только отделение Гомбаша — десяток бойцов, он сам и Самуэли. К ним подошел боец, еще совсем молодой, на голове его лихо сидела примятая русская фуражка со звездочкой на околыше. Вполголоса позвал:

— Товарищ Самуэли! — И когда тот откликнулся, назвал себя: — Боец Хорак. Я был в разведке и выведу вас прямо к броневику.

Цепочкой следуя за Хораком, стараясь держаться в тени, Самуэли, Гомбаш и бойцы его отделения прошли через двор, сдавленный высокими стенами. Узким темным проходом пробрались в соседний двор, такой же тесный, как предыдущий. Но доселе пасмурное, небо, словно сжатое карнизами крыш, уже посветлело, лежавший с ночи туман почти рассеялся, — начинало светать. Слышно было, как где-то далеко, вразнобой, все чаще постукивают винтовочные выстрелы. Приглушенный расстоянием, донесся раскатистый, протяжный гул — похоже, где-то ударила пушка. А вот и рокот пулеметной очереди… Эти хотя и привычные, но всегда волнующие звуки заставили сердце Гомбаша биться учащеннее. Но как всегда перед боем, когда уже знаешь свою задачу и думаешь только о том, как выполнить ее, эта забота оттесняла страх. И все же становилось все тревожнее…

— Пришли! — остановился шедший впереди Хорак. — Глядите, товарищ Самуэли.

Хорак подвел Самуэли к углу дома. Тот, осторожно высунувшись, выглянул, обернулся к Гомбашу:

— Видите?

Гомбаш посмотрел из-за плеча Самуэли: на противоположной стороне улицы длинное трехэтажное здание, в срезанном углу фасада видна широкая застекленная дверь с полукруглым сводом. Неподалеку от нее стоит броневик, два его пулемета нацелены вдоль улицы. В беловатом свете начинающегося утра в просвете между днищем броневика и мостовой заметны две или три пары неторопливо переминающихся ног.

— Надоело сидеть, прогуливаются, — шепчет Самуэли в ухо Гомбашу. — Значит, дверь в броневик открыта. А мы без шума, рывком…

Они вернулись к бойцам, ожидавшим их, наскоро объяснили задачу. Самуэли вынул маузер, молча поднял его, зовя за собой.

Топот ног бойцов, стремительно перебегающих улицу, видимо, услышали возле броневика. Оттуда донесся испуганный, растерянный возглас, что-то лязгнуло — может быть, успели захлопнуть дверь?

Но лишь несколько секунд понадобилось, чтобы пересечь улицу и достичь броневика. Гомбаш подбежал к нему в тот момент, когда внутрь протискивался здоровенный детина в сбившемся набок кожаном картузе. Остальные из команды, видимо, уже успели заскочить в броневик. Несколько рук сразу выдернули детину назад из дверцы… Кто-то из бойцов тотчас же нырнул в нее. Внутри стального короба броневика гулко хлопнул выстрел, раздались крики, послышалась возня. Гомбаш хотел просунуться в открытую дверцу, но туда, опережая его, втиснулся еще один боец. Тотчас же из броневика, сбив Гомбаша с ног, кубарем вывалился на мостовую человек в широченных галифе и в задравшейся на голову гимнастерке. В руке его был зажат наган. Он крутнул им, целясь в еще не успевшего подняться Гомбаша, — прямо в глаза ему смертно глянул черный зрачок револьверного ствола. И тут же руку с наганом отнесло куда-то в сторону — это Хорак успел ударить по ней прикладом. На детину навалились, обезоружили. Гомбаш вскочил.

Сверху из окон почтамта стукнул винтовочный выстрел, другой, третий… Вместе с двумя пленными бойцы укрылись за броней. Увидев рядом с собой Хорака, Гомбаш, еще не переведя духа, сказал ему:

— Спасибо, дружище! Ты меня спас…

— Чего там!.. — улыбнулся Хорак.

Скрежетнув, одна из башен броневика круто повернулась в сторону почтамта, и хлопки винтовочных выстрелов перекрыл оглушительный грохот пулеметной очереди: на счастье, кто-то из бойцов, из тех, что вломились в броневик, оказался пулеметчиком.

— Вперед!..

Самуэли, размахивая маузером, выбежал из-за броневика, устремляясь к подъезду. Гомбаш и Хорак ринулись следом. Туда же, к подъезду, спешили и остальные. А сзади все бил и бил пулемет броневика. И слышно было, как его пули с воем раздирают воздух над головами атакующих. Возле Гомбаша, на камнях мостовой, раз и два громко щелкнуло. Он успел подумать: «Из окон… Добежать бы!..» Вот уже в двух-трех шагах полуоткрытая дверь. В ней мелькнули фигуры в гимнастерках и кожанках, с винтовками. Эсеры! Сверкнул огонь выстрела. Кто-то рядом с Гомбашем с ходу выстрелил тоже. Фигуры в дверях метнулись назад, исчезли. Вскинув винтовку, Гомбаш вбежал в дверь. Возле, слева, промелькнул Хорак, рядом вбегали остальные…

Лестница, ведущая наверх. Впереди, на ступенях, мелькают убегающие ноги в сапогах и обмотках.

— Наверх! Там телеграф! — слышен голос Самуэли. Оглушительно гулко в лестничной клетке раскатываются выстрелы. Скорее на второй этаж! Перескакивая со ступени на ступень, чуть не запнувшись о брошенную кем-то из мятежников винтовку, Гомбаш достиг площадки второго этажа, обгоняя товарищей. Дверь на площадку распахнута настежь, в ней теснятся мятежники, почти все в военной форме, у каждого — винтовка, но на лицах — растерянность, нерешительность… Один из них вскидывает приклад к плечу…

— Сдавайтесь! — первым вырывается к двери Самуэли, рука с маузером вытянута вперед. Мятежника, который целился, кто-то из своих толкает под руку, он не успевает выстрелить.

— Сдавайтесь!..

С гулким стуком падают на каменный пол лестничной площадки винтовки.

— Сдаемся, братки! Сдаемся, товарищи!..

— Хорош товарищ! — бросает в ответ один из бойцов. Вслед за Самуэли и догнавшим его Гомбашем, оттесняя оторопевших мятежников, интернационалисты протискиваются в дверь. Большая комната с высокими окнами на две стороны, на столах поблескивают медью телеграфные аппараты. Телеграфисты, кто в штатском, кто в военном, с тревогой смотрят на ввалившихся в аппаратную бойцов с винтовками, кое-кто из телеграфистов не выдерживает, бежит к двери в дальней стене.

— Спокойно! — Самуэли на середине аппаратной. В руке его все еще зажат маузер, он сует его в кобуру. — Спокойно! Прошу оставаться у аппаратов, вам ничто не угрожает.

В окна заглядывает утреннее солнце. День, наверное, будет ясным.

Гомбаш оглядывает зал. Кажется, все бойцы его отделения здесь. А где же Хорак? Ведь рядом был в дверях…

Где-то снаружи грохает граната, слышится несколько выстрелов. Это не с улицы — со двора… Подбежав к окну, ведущему во двор, Гомбаш толкает створку — может быть, надо поддержать своих огнем отсюда? Нет, уже не требуется, из окна видно: латышские стрелки — рослые белокурые парни, держа винтовки наперевес, собирают в угол двора разномастно одетых мятежников, уже безоружных — их винтовки валяются по двору. Два или три латышских стрелка собирают их, ставят рядком, прислоняя штыками к стене. Значит, все кончено, победа в почтамте полная…

— Вот, полюбуйтесь! — говорит Самуэли подошедшему к нему Гомбашу, протягивая бланк, исписанный размашистым почерком. — Видите? Левоэсеровские главари уже разослали по телеграфу во все города приказ: не исполнять распоряжений Ленина и Свердлова. Отдам эту депешу Куну, пусть покажет товарищу Ленину! А телеграф сейчас начнет передавать ленинские распоряжения!

— Поздравляю с полной победой, товарищи! — слышится громкий, радостный голос Куна, он только что вошел в аппаратную. — Мы уже сообщили о победе по телефону в Кремль, и Владимир Ильич благодарит нас! Кое-кто из эсеровских бунтарей пытался убежать из почтамта на автомобилях, но латышские стрелки их перехватили. Латыши получили новое задание и уходят, а нам поручено остаться здесь, охранять почтамт, — Кун обвел взглядом собравшихся. — Командирам — поставить караулы. Всем свободным от постов — отдыхать!

Лицо Куна посуровело, он снял шляпу.

— Товарищи, победа не далась даром… При штурме убит наш товарищ и соотечественник Антал Хорак…

…Под вечер того же дня Гомбаш, вместе с товарищами по отряду, стоял, сняв фуражку, у могилы, которую они только что вырыли возле Кремлевской стены. Хоронили Хорака и других, погибших в разных местах при подавлении мятежа. Над могилой, растянутое по стене, свисало красное полотнище с черной каймой. Некрашеные, наспех сколоченные гробы стояли на рыхлой земле у края могилы, и на каждом лежала солдатская фуражка с красной звездой. Гомбаш, опустив голову, смотрел на крышку гроба, третьего с края. Антал Хорак… «Меня спас, а сам… А я и не заметил, как это случилось с ним. Может, сумел бы и его выручить…»

Тяжкая, словно свинцовая, висела тишина. Но вот вперед вышел сухощавый пожилой человек в железных очках и черной косоворотке — представитель Московского комитета партии. Снял с головы кожаную кепку, сжал ее в руке, заговорил, неспешно выкладывая слова:

— Советская Россия будет навеки благодарна товарищам интернационалистам, пролившим свою кровь в ее землю, защищая первое в мире государство рабочих и крестьян. Те, кого мы сейчас хороним, отдали жизнь за социализм не только в России — на всем земном шаре!..

Не первые были это для Гомбаша похороны тех, кто пал рядом с ним в бою. Но сегодня он особенно остро чувствовал: «И я мог бы также лежать здесь. Мог, если бы не Хорак…»

Ничто не сближает людей так быстро, как бой, в котором судьба поставила их рядом. После штурма почтамта Гомбаш и Самуэли сделались друзьями. Этому способствовало, наверное, и то, что они были почти ровесниками, что оба любили профессию журналиста. Самуэли был в ней опытнее Гомбаша: еще до войны он несколько лет проработал в газетах. В четырнадцатом году за антивоенные статьи его лишили освобождения от призыва, которое он имел, и направили на фронт, где он и попал в плен к русским.

В тот же день, как было покончено с эсеровским мятежом, Самуэли предложил Гомбашу временно, пока еще не создана редакция, с которой Гомбаш должен был выехать на фронт, поработать вместе с ним в «Социалиш форрадалом» — там тоже требовались сотрудники. Польщенный этим предложением, Гомбаш немедленно согласился, тем более что Самуэли пообещал ему выезды в действующие части, где сражаются венгры-интернационалисты, и в первую очередь — на Восточный фронт, который оставался самым важным. Гомбаш втайне надеялся что-нибудь узнать там об Ольге. Надежды эти были совсем, совсем крохотные: даже если Ольга жива и снова служит где-то сестрой милосердия — как разыскать ее? Но все-таки, все-таки… Мало ли какая может быть счастливая случайность?

На фронт, однако, Гомбашу удалось отправиться не сразу.

Через день после того как был подавлен левоэсеровский мятеж в Москве, стало известно, что вспыхнул мятеж в Ярославле, и Самуэли сказал Гомбашу, что им, возможно, в составе отряда интернационалистов придется отправиться туда.

Однако в Ярославль они не уехали — туда были направлены другие части. Еще через день Самуэли предупредил Гомбаша, что им, наверное, придется в самом срочном порядке отправиться на Восточный фронт: в Москву пришла весть, что командовавший фронтом левый эсер бывший полковник Муравьев изменил Советской власти, арестовывает большевиков и хочет открыть фронт чехословакам и белогвардейцам, которые продолжают наступать.

Но и на этот раз и Самуэли и Гомбашу пришлось остаться в Москве. Гомбаш завидовал Кираи, который вновь уехал на Восточный фронт.

В эти дни для них, как и для других активистов венгерской секции комитета, в Москве нашлось много неотложной работы. Нужно было не только убеждать вступить в Красную Армию как можно больше соотечественников, которых довольно много находилось в Москве и в близлежащих городах. Надо было собрать их, обеспечить оружием, обмундированием, продовольствием, агитационной литературой, наконец — раздобыть вагоны для отправки.

С одним из очередных отрядов пополнения уехал на фронт, под Казань, Самуэли. Через несколько дней, с новым пополнением, уехал и Гомбаш. Он имел то же задание, что и Самуэли, — быть комиссаром при отряде пополнения до момента, пока отряд не вольется в одну из действующих частей; попутно Гомбаш должен был собрать для газеты материал о том, как воюют на Восточном фронте венгры-интернационалисты.

Гомбаш успешно выполнил данные ему поручения. Но узнать хоть что-нибудь об Ольге не смог: слишком далеко оказался от мест, где она пропала. Напрасно в частях Красной Армии, в которых ему приходилось бывать, пытался отыскать людей, воевавших в местах, где случилась беда с Ольгой, безуспешно наведывался в лазареты и госпитали, расспрашивал, не слыхал ли кто об Ольге Кедрачевой, она же Гомбаш. Так и не найдя никакой ниточки, он загоревал: неужели не остается никакой надежды?

Возвратясь в Москву — поездка на фронт заняла больше двух недель, — Гомбаш узнал, что вновь организованная редакция, в которой он должен был работать, уже отправилась в действующую армию на Восточный фронт, куда он так рвался, а его заменили другим и пока оставляют для работы при комитете и одновременно в «Социалиш форрадалом». Он не стал возражать, партийная дисциплина есть партийная дисциплина, но надеялся: вернется в Москву Самуэли и поможет ему уехать на Восточный фронт. Однако даже если это и осуществится, возможностей отыскать следы Ольги стало еще меньше: в последних числах июля белыми взят Екатеринбург, и то место, где исчезла Ольга, теперь далеко за линией фронта.

Шли дни, недели. С фронтов поступали тревожные вести: на юге белые рвутся к Царицыну, на востоке идут тяжелые бои с чехословаками и белогвардейцами. И чем тревожнее становились известия с фронтов, тем чаще возвращался Гомбаш к старым своим мыслям, что он не на своем месте, что ему надо не в редакции сидеть, а быть на передовой. Самуэли уже давно на фронте. Как не позавидовать.

Самуэли появился в редакции, когда его уже перестали ждать. Радостно возбужденный, он не вошел — ворвался, торопливо и шумно поздоровался, оживленно заговорил, обращаясь сразу ко всем:

— А я прямо с дороги к Куну, а потом вместе с ним — сразу в Кремль, к товарищу Ленину, доложить, как наши воюют на фронте. И знаете, товарищи, о чем мы говорили с Владимиром Ильичем потом? Обсуждали положение у нас на родине! Задачи создания самостоятельной Венгерской коммунистической партии! Неотложные задачи!

Самуэли, вокруг которого столпились все сотрудники редакции, рассказал: с Лениным обсуждали последние, такие обнадеживающие вести — австро-венгерская армия разваливается, солдаты «голосуют ногами», уходя с фронта и требуя мира; Габсбургская монархия раскалывается на части — чехи, словаки, сербы, поляки требуют отделения от империи и образования самостоятельных государств; в Венгрии — забастовки, демонстрации, народ требует провозглашения независимости, немедленного выхода из войны, отозвания венгерских частей с итальянского фронта, с Украины австро-венгерские войска уже выводятся ввиду полного нежелания воевать.

— И знаете, что сказал Владимир Ильич? Что, поскольку у нас на родине назревает революционная ситуация, нам пора начать заботиться о том, чтобы вернуться туда и принять участие в событиях. Владимир Ильич, конечно, давно знает о нашей мечте — вернуться на родину и бороться за то, чтобы и у нас, как в России, трудовой народ взял власть. Товарищ Ленин спросил нас: «Готовы ли вы, возвратясь в Венгрию, создать партию коммунистов? Или пока останетесь в своей прежней партии, социал-демократической?»

— И что вы ответили товарищу Ленину? — спросил Гомбаш.

— А как вы думаете? Кун и я сказали в один голос: мы прошли первую школу большевизма здесь, в России, и никакого возврата в социал-демократическую партию, даже из соображений тактики, для себя не мыслим! Мы хотим создать венгерскую партию коммунистов — пусть она будет родной младшей сестрой Российской партии большевиков! Владимир Ильич на это сказал нам: «Правильно. Создавайте. И как можно скорее. А мы поможем вам вернуться на родину».

— Вернуться? — сразу же спросил Гомбаш. — Когда?

— Это будет уточнено позже, — ответил Самуэли. — Наверное, будут использованы разные пути. Потерпите, узнаете…

Этот разговор всколыхнул всю душу Гомбаша. Родина! Теперь все чаще в мыслях он уносился к ней. Оказаться там, увидеть отца и мать, родной Вашварад — эти желания, жившие в нем всегда, желания мучительные, которые могло потеснить лишь другое, более острое желание найти Ольгу, или они могли быть приглушены, когда его захватывало дело, — вспыхнули сейчас с новой силой. Очутиться на родине, строить там новую жизнь, такую, как в России… Как это заманчиво! И вместе с тем сердце словно бы надвое раскалывалось: уехать — значит потерять последнюю надежду что-нибудь узнать об Ольге…

Недели через две после возвращения Самуэли сказал Гомбашу:

— Как ни жаль, а нам с вами придется распрощаться. Видимо, я скоро уеду.

— Куда?

— В Швейцарию.

— Зачем?

— Я только что из цека. Мне сказали, что я должен некоторое время пожить в Берне, наладить связь между русской компартией и венгерской, как только она будет создана, — ведь прямой связи между Россией и Венгрией пока что нет. Мне обещали, что советская миссия поможет устроиться в Швейцарии, а позже, когда позволит ситуация, переберусь в Венгрию.

— Ну что же, пожелаю вам доброго пути, — сказал Янош не без грусти.

— Надеюсь, пройдет немного времени, и мы встретимся с вами в Будапеште, дорогой Янош! Обязательно встретимся! И будем работать вместе в нашей новой партийной газете. Неплохо бы, а?

— Неплохо бы… Но что делать? Пока поработаю в Москве. За себя и за вас. — И вырвалось: — Я вам завидую!.. Вы попадете на родину раньше меня.

— Э, еще неизвестно…

— Наверняка раньше! Я хотел бы передать через вас весточку в Вашварад моим старикам…

— А вы давайте письмо! Из Швейцарии я отправлю сразу же, обычной почтой.

— Спасибо! Сейчас же и напишу…

— Успеете, не торопитесь.

— Нет, нет! А вдруг вы уедете внезапно?

Гомбаш тут же подсел к столу и начал писать.

Но торопился он и в самом деле напрасно. Только через неделю, сердечно распрощавшись с Гомбашем и со всеми сотрудниками редакции, Самуэли уехал. А через некоторое время — уже начиналась осень — венгров-коммунистов, находившихся к тому времени в Москве, собрал Бела Кун.

— Сегодня, уже не в первый раз, мы с Владимиром Ильичем обсуждали положение у нас на родине, — заявил Кун. — Я только что от него. Возможность революции в Венгрии нарастает с каждым днем. Сейчас очень важно, чтобы партия венгерских коммунистов была создана как можно быстрее и своевременно вступила в политическую борьбу на своей земле. Очень важно, чтобы в Венгрии оказалось как можно больше наших товарищей, которые, как и вы, уже приобрели опыт партийной работы в России. Кое-кто из них — уже на родине, цека партии большевиков помог им пробраться туда нелегально. Они многим рискуют, и прежде всего тем, что станет известно, как в России они помогали укрепиться Советской власти. Но истинный революционер не страшится опасностей… Сейчас наступает ваш черед, — продолжал Кун. — В Центральном Комитете меня заверили, что нам будет предоставлена возможность разными путями достичь Венгрии. Одни из вас, те, кто более известен и у кого больше риска быть перехваченным, отправятся кружными, нелегальными путями через Германию и Швейцарию. Кое-кто поедет открыто. Согласно условиям Брестского мира продолжается репатриация военнопленных из России, — вы об этом знаете, сами ведете агитацию среди отправляемых. Некоторых из вас, для кого это не так опасно, отправим с эшелонами. Вы все, если рассматривать формально, подходите к разряду возвращаемых из плена. Есть надежда, что к тому времени, когда вы доберетесь до родины, там уже будут установлены демократические порядки и коммунисты получат возможность действовать открыто. Но пока с каждым из вас могут случиться разные неприятные неожиданности или, можно и так сказать, неожиданные неприятности, когда вы окажетесь на родной земле. Кто не хочет рисковать, скажите прямо. Мы никого не неволим. Тем, кто решит остаться, и здесь найдется дело. Подумайте, товарищи. Отказаться пока еще не поздно.

— Отказаться — значит стать партийным дезертиром! — взлетел голос.

— Едем! Родина ждет.

— Надо ехать! — сказал и Гомбаш. И вновь острым ножичком резнуло по сердцу: «Олек…»

Через несколько дней после этого разговора началась подготовка к отправке. Занималась этим специальная комиссия. Вызывали по одному, беседовали, каждому из отправляемых определялся свой путь.

Он мог бы получить документы на чужое имя и по возвращении в Венгрию жить на нелегальном положении. Но когда в комиссии зашел разговор об этом, он, подумав, решил ехать под своим именем: те, кто знал его в ломском лагере, за исключением товарищей по батальону, которых ему опасаться не надо, в Венгрию в ближайшее время попасть не смогут — через чехословацко-белогвардейский фронт пленных не репатриируют, более того — белые, как известно, загнали их обратно в лагеря.

Выслушав Гомбаша в комиссии, ему сказали:

— Для большей естественности пошлем вас в сборный лагерь, недалеко от Москвы. Там, конечно, никому не говорите, что вы работали в партийной газете, служили в Красной Армии, что вы коммунист. Для всех в лагере вы будете просто унтер-офицер, протомившийся четыре года в плену, далекий от политики. В руководстве лагеря есть наши товарищи, они будут предупреждены. С одним из эшелонов вас отправят на Родину.

На следующий день Гомбаш был уже полностью готов к отъезду в лагерь. Попрощавшись с товарищами в редакции и в общежитии, уже покидая его, на миг остановился в вестибюле перед зеркалом в затейливой бронзовой раме. Непривычно ему было увидеть себя не в гимнастерке с наганом на боку, не в русской солдатской фуражке с красной звездой на околыше, как еще недавно, а в поношенном мундире со звездочками унтера в петлицах и в форменном кепи, на котором не хватало только кокарды. Примерно так выглядел он, когда попал в плен… Только если сопоставить это зеркальное отражение с фотографией, сделанной перед отправкой на фронт, — разница огромная: мальчик — и мужчина. «Солидно выглядите, унтер-офицер Гомбаш! — кивнул он себе и вздернул руку, беря под козырек. — Прилично получается! — похвалил он молодцевато откозырявшего ему в зеркале унтера. — Еще придется, может быть, господам офицерам честь отдавать! Вот еще бы медаль прицепить. Но она куда-то затерялась. И все же что-то от мальчишки еще осталось… — усмехнулся Янош. — А в общем маскарад неплох…»

…Серые бараки — такие же, как в ломском лагере. Редкие, тревожащие сердце гудки паровозов на недалекой станции, со дня на день ожидание: когда подадут эшелон? На лагерном плацу, вечерами на нарах — разговоры, разговоры… Больше всего о том, когда же отправят на родину, не переменится ли жизнь и там?..

Помня о конспирации, Янош старается поменьше участвовать в этих разговорах, чтобы ненароком не проговориться. Сблизился он только с соседом по нарам — Шандором Та́качем. Однажды, разоткровенничавшись, Шандор признался, что уезжает из России с тяжелым сердцем: в селе близ Саратова, где работал на паровой мельнице, он и дочь хозяина полюбили друг друга, но отец девушки, узнав об этом, куда-то отправил ее, а Шандора прогнал, и ему никак не удалось узнать, где его любимая.

— Понимаю тебя! — посочувствовал Янош. — Ведь и я потерял жену… — И тут же спохватился: о Красной Армии — ни слова!

— Как потерял? — спросил Шандор.

Янош нашелся:

— Когда в лагере был — попал в госпиталь, со старой раной. Там познакомились — сестра она. Потом меня на заготовку леса послали. Вернулся — ни госпиталя, ни Ольги моей нет. Переместили куда-то. А тут война меж русскими началась. Так и не разыскал…

Прошло дня три. Однажды Шандор вбежал в барак, сияя:

— Янош! Кажется, нашлась твоя жена!..

— Не может быть… — Во рту мгновенно пересохло. — Где?

— Москва, сортировочный лазарет, возле Казанского вокзала! Земляк один — только что оттуда. Сестра там, Ольгой звать, и потеряла мужа…

…Летел, словно в горячем вихре. Вот и госпиталь. Из дверей выходит женщина в белом халате. Метнулся к ней:

— Послушайте! Мне нужна Ольга!

— Какая Ольга?

— Та, что разыскивает мужа…

Ждал в полутемном коридоре. Руки тряслись — сунул в карманы, чтобы кто-нибудь не увидел, как они дрожат. Пот заливал лицо, и ноги, казалось, отказывались держать.

Но вот в дальнем конце коридора дробно застучали женские каблуки. Янош рванулся навстречу этому перестуку, казавшемуся громовым, — может быть, это стучали не каблуки, а отчаянно, оглушительно колотилось его сердце.

Белый халат, белая косынка с красным крестиком — такая же…

— Вы — ко мне? — совсем незнакомый голос. — Что-нибудь знаете о моем Васе?

— Извините… — смешался Янош. И не успел опомниться, как оказался уже где-то на улице. На глаза попалась водопроводная колонка. Припав к ней, нажал на рычаг, подставил лицо под бурно хлынувшую струю и пил, пил, стараясь утолить нестерпимую жажду и боль…

Стоя вместе с другими у распахнутой двери теплушки, Янош неотрывно смотрел, как проплывают мимо тронутые первым золотом осени придорожные березы, рощицы, серые избы деревень, сжатые поля, необъятные синие дали безбрежных, как море, лесов, смотрел на бледное небо, у дальнего края которого темнеют почти неподвижные ленивые тучки, — и чувство радости возвращения, объявшее его, когда эшелон тронулся, все более заволакивалось грустью, грустью расставания. Здесь, в России, нашел он свое негаданное счастье — Ольгу, здесь же стал беспредельно несчастен, ее потеряв. Только поняв, что надежда отыскать Ольгу иллюзорна, он перестал спрашивать себя: уезжать или не уезжать? Теперь решено. Но сердце щемит и щемит… А ведь когда-то дня расставания с этой страной ждал как самого радостного.

…Громыхали под ногами колеса, прохладный ветер движения овевал лицо, и мысли летели, как этот ветер, — мысли об оставленном и о том, что ждет. Но сейчас Янош даже и предполагать не мог, что там, куда лежит его путь, скоро вернет он себе самое дорогое — встретится с Ольгой, найдет Ефима, что русская земля еще не раз снова и снова примет его, станет ему второй родиной.

Нет, очень непросто теперь покинуть Россию, которая столько дала и многому научила. Большей частью своей души прирос к ней — больно отрывать. Здесь, в русской земле — в Ломске и в Айге, под Камышловом, в Воскресенском, на пути к Екатеринбургу и у Кремлевской стены обрели вечный покой соратники, боевые товарищи — и русские, и соотечественники. Здесь нашел такого друга, как Ефим Кедрачев, — разве можно забыть о нем, не тревожиться о его судьбе? Здесь жизнь счастливо свела с Корабельниковым и Ференцем — с людьми, которые стали наставниками, помогли глубже понять себя, осознать свое место в водовороте событий. Как благодарен им за это! Им же, в огромной мере, обязан и тем, что сумел почти совсем избавиться от прежней своей юношеской запальчивости, научился лучше владеть чувствами, взвешивать возможные последствия своих поступков — этого качества так ему не хватало… С помощью этих и многих других людей здесь, в России, обрел не только опыт журналиста, командира, организатора, агитатора, но и новый для себя опыт отношений с людьми, с которыми неразрывно связан общим делом. Годы жизни в России стали годами возмужания. Здесь, в этой стране, стал коммунистом…

Спасибо тебе, Россия!