Пиво здесь всегда было холодное и неразбавленное. Шиманов еще год назад пиво не пил. Но, вернувшись из Чечни, прямо на аэродроме, в Чкаловском, выдул трехлитровую банку, принятую из рук встречающих. После этого не то чтоб полюбил, а и не отказывался от приглашений заглянуть в бар.

А в тот день сам сюда зашел. Только успел поставить на стойку бокал, только присыпал его кромку крупной солью, как услышал:

— Толик? Ты с каких это пор по таким заведениям лазить стал?

Оказалось, окликнул его Игорь Аксаков. С этим парнем полковник милиции Шиманов познакомился еще лет шесть-семь назад, когда тот тоже носил погоны. Считали его перспективным, подающим большие надежды, умницей, словом, но два года назад Игорь ушел из органов. По этому поводу ходили разные разговоры. Одни говорили, что Аксакова обвинили в корыстных связях с лоточниками и предложили тихо, без скандала, покинуть органы, другие были уверены, что он поступил так по своей инициативе — нашел интересную работу с хорошим окладом и перспективой на получение жилья…

И вот неожиданная, как поначалу показалось Шиманову, встреча с бывшим сослуживцем в пивбаре. Но когда последовало приглашение заглянуть в кабинет Бена, Анатолий понял, что Аксаков его «пас». О Бене Москва наслышана: Бронислав Евгеньевич Наставший, крупный торгаш, кажется, с бандитами якшается. Темноватая, в общем, личность.

— Пойдем, — сказал, улыбнувшись, Игорь.

И они пошли.

У Бена, сидевшего за столом, было темное вытянутое лицо и тяжелая квадратная челюсть. «Как у лошади» — это сравнение сразу пришло на ум Шиманову. Сходство добавляли полные губы и выпуклые добрые глаза.

— С волками живу, по-волчьи вою, — невесело пошутил тот, помешивая серебряной ложечкой кофе. — Выполняю, как партизаны в войну говорили, задачи Центра, но если, не дай Бог, проколюсь… В общем, лучше не прокалываться. А для этого надо создавать сильную команду, а ее у нас пока нет.

— А как же… — начал было Шиманов, но Бен понял его с полуслова и тут же прервал:

— Да, людей меня много окружает, но они свято верят, что я всего лишь удачливый предприниматель и бандит из числа тех, кого милиция никак не возьмет за жабры. Об истинном назначении нашей конторы знают единицы, к ним вот с сегодняшнего дня и тебя причисляю. Однако для нас плохо, что ты в погонах, лучше бы тебе аморалку какую-нибудь пришили и уволили с треском…

— Благодарю за такое пожелание.

— Ладно тебе, не сердись. Но конторе действительно нужны те, кто более свободен в своих действиях. Поскольку ты служишь, мы тебя не сможем использовать на полную катушку, понимаешь? Тебя свои же за связи с Беном заклюют.

— Но увольняться я не собираюсь, Бронислав Евгеньевич.

— Потому и будешь пока на положении, так сказать, нелегала.

Кофе Шиманову не понравился: очень густой аромат. Вот если бы под коньяк такой… Но говорить об этом он не посмел, спросил о другом:

— Ясно, конечно, что в пивбаре мы с Игорем не случайно встретились. Не пойму только, почему вы именно на меня вышли?

— Из-за твоего рапорта, естественно. Который ты написал после возвращения из Чечни. Не забыл еще?

— Уже можно было бы и забыть.

— Извини. Проверка у нас нешуточная, так что…

Этот рапорт Шиманов написал на имя вышестоящего начальства сразу по прибытии с войны. Он в Чечне вышел на тех, кто продавал оружие дудаевцам, и понял, что его оперативных стараний для борьбы с торгашами недостаточно, что может взять или уничтожить только «стрелочников». Все эти соображения и изложил Шиманов в рапорте. Ответа на него не получил. Подумал уже, что ушла бумажка под сукно или попала к лицу заинтересованному. И такое могло случиться. Вопрос шел о громадных деньгах, а на них и генералы падки. Тогда даже перестают понимать, для каких целей оно тут нужно, оружие.

Бен допил кофе и вытащил сигареты.

— С тобой, можно сказать, мы определились. И еще вот эти кандидатуры рассматриваем, — он протянул Анатолию список. — У товарищей есть еще силы, есть тот опыт, который тут нужен, попробуем с ними поговорить. Это те, кто недавно ушел на пенсию, о ком мы слышали, как о толковых мужиках. Никого из них не знаешь?

Шиманов окинул взглядом список, сразу остановился на одной фамилии:

— Макаров. В нем можете быть уверены. Чечню прошел, да и вообще…

В разговор вступил Игорь:

— Кое-что о нем мы и сами знаем. А ты, Толик, об этом «вообще» нам и поведай. Как он себя после ранения чувствует, что у него с семьей… Слышали, не все ладно, да?

— С семьей у Олежки действительно такое, что ни одна бумага не расскажет. Пока он по войнам кавказским мотался, жена загуляла, по пьянке сбила человека, решила это скрыть. Более того, сделала все так, чтобы ее саму погибшей считали, и уехала с любовником из Москвы. На ее след вчера только вышли, хотели взять, но она пустила себе пулю в висок… Об этом, кстати, еще и сам Макаров не знает, он ночью в калужские края уехал. А я со следователем успел переговорить.

Бен с Игорем обменялись взглядами, и Шиманов нахмурился:

— Но у нас же не тридцать седьмой год, да? Это тогда были члены семьи врагов народа. Сам Макаров, поверьте, порядочнейший человек!

Наставший приоткрыл ящик стола, покопался там, вытащил листок, просмотрел его, отложил в сторону:

— О тридцать седьмом давай не будем, мы людей проверяем по несколько иным причинам, как ты понимаешь. Надо и их сохранить, и самим сохраниться, а в этом деле мелочей для нас нет. Вот тут написано, — он кивнул на листок, — что ходят слухи, будто у Макарова есть сын. Прояснишь?

— Да, я в курсе, — сказал Шиманов. — В Карабахе Олег с женщиной одной познакомился, с медработником, прапорщицей…

— От одних знакомств детей не бывает. Переспал с ней твой идеальный Макаров, так?

— Он уже тогда был с женой на грани развода, так что торопиться осуждать его не следует…

— Мы, Толик, не осуждаем, — заговорил Игорь. — Мы только хотим все знать о человеке.

— Макаров от сына не отказывается, наоборот, он хочет перевезти в Москву и его, и Лесю — так ту женщину зовут. Они сейчас живут в Калужской области, в маленькой деревне. К ним Макаров и отправился вчера.

— Ну вот, — Бен взял листок и снова спрятал его в стол. — Таким образом, выясняется, что пока Макарову не до работы у нас. С одной стороны — самострел жены, с другой — открытые вопросы с сыном и его матерью, так? Минимум полгода пройдет, чтоб все утрясти, вот тогда к этой кандидатуре и вернемся. А пока обсудим наши проблемы, по оружию…

— Еще вопрос перед этим можно, Бронислав Евгеньевич?

— Валяй.

— Теперь о вашей конторе я хоть что-то, но знаю. Все, конечно, мне и знать не надо, но пошли по Москве слухи о «белом стрелке», снайпере, который авторитетов, крупных жуликов, воров в законе отстреливает, — это не ваших рук дело?

Бен с Игорем опять переглянулись.

— Я пойму, — продолжил Шиманов. — Пойму, потому что война всегда без правил.

— Нет, Толя, мы играем по правилам. — Игорь выключил закипевший электрочайник и стал разливать по чашкам кофе. — Наше дело — и до этого самого «белого стрелка» со временем добраться, но пока займемся оружием, идущим на Кавказ. Повтори еще раз, что ты засек в Чечне…

Дорога из Москвы в калужские края была долгой, и Макаров, человек не словоохотливый, даже молчаливый, несколько неожиданно для себя разговорился.

Для начала они познакомились…

Водителя звали Павлом, фамилия — Базаров. Засветло он работал на одну торговую фирму, развозил барахло, вечерами занимался частным извозом. Зарабатывал не больно много, но, как он сам сказал, на чистую водку и хорошую закуску хватало. Женат, детей пока нет, но скоро ожидается. Кто — неважно, важно другое: как только жена возвращается из роддома, Павел завязывает с куревом, сразу и напрочь. Он бы давно дымить бросил, да повода толкового не было. А тут — ребенок есть ребенок, куда как не повод.

— У вас-то детишки имеются?

«Может, и самому курить бросить», подумал Олег, а вслух сказал:

— Вот еду к сыну. Его зовут так же, как и меня, Олег. Олег Олегович получается.

— Ясно, — сказал Павел. — В разводе, значит, живете. Вы в Москве, а пацан в деревне.

— Не совсем так.

— Да я понимаю. Всяко в жизни бывает, иногда никто и не виноват, что разводятся.

— У меня другое. Такое, что я сам не все понимаю. А ты говоришь…

— Чего другое-то?

— В двух словах не объяснить. Но кое-что могу тебе рассказать…

Некоторое время ехали молча. Потом вновь заговорил Базаров:

— Если у вас с женой детей не было, то Олежка, к которому едете, приемный, что ли?

— Мы с Тамарой жили своими жизнями, нас только штампы в паспортах и объединяли. А Леся… Она в санчасти работала, вскоре после того, как у нас с ней это произошло, уволилась, уехала жить к родителям, и я до последних дней не знал, что у меня есть сын, представляешь?

Павел хмыкнул, приоткрыл окно, выбросил сожженную до фильтра сигарету, потом показал глазами на бардачок:

— У меня там термос с чаем, давай по паре глотков выпьем, Олег Иванович.

— Признаться, не очень хочется.

— Давай-давай. Мне это надо, чтоб носом не клевать, ночь все-таки, а ты компанию поддержишь.

Чай был хороший, настоянный на травах, заготавливаемых тещей.

— Она тебе отраву сюда не подмешает? — спросил Макаров.

Павел рассмеялся:

— У нас с тещей дружба и полное взаимопонимание. Она в школе работает, завучем. А все лето сидит в деревне, под Владимиром. Вот там травы и собирает. Дочка ее, Лариса, ну, жена моя, единственный ребенок, и она ради нее… Ну и ради меня, понятно. Родов ждет, наверное, больше, чем мы, по этому поводу уже жизнь свою определила. Через год уходит на пенсию, уезжает в деревню с внуком или внучкой, кто там будет. На козье, значит, молоко и свежие продукты. Там у нас сад, ягодник.

Макаров вспомнил своего Олежку. Не больно ему фрукты-ягоды на пользу идут: худенький мальчишка, прозрачный. На море свозить его надо, мясом откормить, закалить как следует. С завтрашнего же дня по утрам он устроит ему пробежки, обливание холодной водичкой…

— Олег Иванович, это, конечно, не мое дело, но вот если б жена твоя… если б с ней ничего не случилось, и ты узнал, что у тебя сын растет. Я б тогда тебя, наверное, не вез в деревню?

— Не вез бы, Павел. Я бы сам сюда приехал, сразу после госпиталя.

— Да, дела…

— Я же тебе говорил — все непросто.

Трасса была почти пустой. «Москвич» ехал небыстро, тем не менее, уже долгое время никто их не обгонял, и фары встречных не били привычно по глазам. Поэтому, наверное, Макаров и обратил внимание на «восьмерку», севшую им на хвост.

Некоторое время она шла метрах в шести сзади, затем догнала их, пару минут шла параллельным курсом. Павлу это не понравилось, он сбавил скорость, потом нажал на газ, но точно то же проделал и водитель «Жигулей».

В освещенном салоне сидели трое мужчин, все почему-то с любопытством пялились на «Москвич», переговариваясь при этом.

— Что им надо? — спросил Макаров.

Павел пожал плечами:

— Черт его знает. Если бы горючее, так просемафорили бы. Да и заправочную мы только что проехали.

Лампочка в салоне «Жигулей» погасла, после этого машина сбавила скорость, но далеко не отстала, вновь пристроилась метрах в десяти.

— Были бы там пацаны, подумал бы, что дурью маются, девок выискивают, — сказал Павел. — Но вроде солидные мужики…

Только он произнес это, как «восьмерка» резко набрала скорость, рывком обошла их и неожиданно вильнула, подставив бок под удар. Как ни быстро среагировал на это Павел, но «Москвич» его, так и не погасив скорость на скользкой заснеженной дороге, ткнулся бампером в заднее крыло чужака.

— Они что там, офонарели? — Павел открыл дверцу, вышел наружу, тотчас закрыл ее за собой, чтоб салон не выстудил порывистый северный ветер.

Макаров остался сидеть. В шоферских разборках ему делать нечего, а если ожидается не просто разборка, то надо понять, чего хочет преследовавшая их троица. Для этого пока необязательно играть мускулами. Любой бой вначале проводят на картах.

Все трое из «Жигулей» подходят к Павлу, поочередно и лениво при этом бросив взгляд на Макарова. В желтоватом свете фар неплохо видны их лица. Не пацаны, конечно, но все в соку, лет по двадцать пять — тридцать. Спокойные, не злые и не обескураженные происшедшим. Но такое спокойствие не всегда к лучшему.

Так, кажется, начинается базар. Они выглядят хозяевами положения, а Павел скис, только головой трясет. Пора выходить и самому разбираться, что к чему.

— Что произошло, ребята?

У всех троих — квадратные плечи и широкие шеи. Одеты они так, словно собрались на официальный прием в Кремль. Двое в бабочках, один при галстуке, и все то ли в длинных куртках, то ли в коротких пальто из дорогого темного материала. Кажется, кашемир, хотя Макаров в этом разбирается слабо.

Который при галстуке, стоит ближе к Олегу, он и проясняет ситуацию:

— Ты, отец, садись, где сидел, тебя это дело не касается, понял?

— Понял, сынок.

Макаров мог бы ответить и не так и уже собирался это сделать, но тьму впереди прорезал синий проблесковый маячок: очень кстати подъехала милиция. Гаишники. Человек в длинном тулупе с помятыми капитанскими погонами выскочил на трассу, несколько секунд разглядывал машины, профессионально оценил обстановку и только тогда, многозначительно хмыкнув, заговорил:

— Капитан Шахворостов. Это с чего же «восьмерка» такие кренделя выписывает? Встречных машин вроде не было… Кто водитель «Жигулей»? Давайте в документы заглянем.

Тот, что был в галстуке, спокойно и лениво спросил:

— А больше никуда не хочешь заглянуть, господин хороший? Могу тебе одно местечко показать, может, понравится.

Лицо милиционера, круглое, красное от ветра, как показалось Макарову, вытянулось и побелело. Рука дернулась, потянулась к кобуре:

— Не понял.

— Поймешь, если я тебе привет передам, — это уже сказал один из тех, что в бабочке. Из троицы он был, пожалуй, самым молодым и, вполне возможно, самым крепким. И сейчас застыл в стойке, словно готовясь принять или нанести удар. — Не шустри, капитан, если не горишь желанием поговорить с Беном.

Гаишник прищурил глаза, прикусил губу, застыл так на некоторое мгновение, будто раздумывая, не пустить ли все-таки пулю в лоб нахальному молодцу, но потом, совершенно неожиданно для Макарова, обмяк, ссутулился и потопал к своей машине.

— Товарищ капитан, вы куда? — спросил Олег, действительно ничего не понимая.

— Разбирайтесь сами, — не оборачиваясь, сказал тот, тяжело уселся за баранку, и машина его, взвыв, как от удара, развернулась почти на месте и рванула с бешеной скоростью.

— Подействовало, — улыбнулся молодой и теперь уже обратился к Павлу. — Ну что, водила, надеюсь, ты все понял, вопросов лишних не имеешь, и мы расстаемся до скорой встречи?

— Но за что? Скажите, за что? — только и спросил Павел.

— Ха! Было бы за что — мы бы совсем другой разговор с тобой повели. А так — все мирно и ладно. Гони техпаспорт, права.

Павел полез в карман за документами, но Макаров остановил его:

— Погоди. Объясни, в чем дело.

Тот в ответ натянуто улыбнулся:

— Да вот, говорят, свою машину мне дарят. За восемь тысяч баксов. А мою хотят забрать, поскольку я их стукнул.

— Все понял, папаша? — это опять подал голос тип в галстуке. — Если понял, то линяй быстренько. Садись в «москвичок», жди, когда мы переговорим с твоим Пашей, и у него всеми подробностями сделки интересоваться начнешь. А нам некогда на тебя слова тратить.

— Все-таки придется это сделать. Я непонятливый что-то сегодня.

— Дай я ему объясню. — Молодой при бабочке шагнул в сторону Макарова. — Так объясню, что его длинный язык не скоро ворочаться начнет. Нашелся умник…

Макаров ударил нападавшего коротко и точно. Тот еще не приложился как следует к земле, а следом за ним по тому же маршруту отправился в полет человек в галстуке. Дело свое Олег знал хорошо, и вот уже двое из тройки уткнулись мордами в заснеженный асфальт, а третий, не проронивший за время всей беседы пока ни слова, смотрел то на лежащих, то на Макарова.

— Поехали, Паша, — сказал Макаров. — Инцидент, я так думаю, исчерпан. — И обратился уже к молчуну: — Хамов не люблю, понимаете? А ваши товарищи — хамы. Жить они, конечно, будут, но в машину вам придется их перетаскивать, придут в себя нескоро.

Третий молчал.

Нет, испуган он не был, глаза его оставались холодными и спокойными. Спокойствие это Макарову очень не понравилось, надо было бы, конечно, объясниться и с этим типом, но Павел уже сидел за баранкой и нервно перегазовывал, ожидая своего пассажира.

Отъехали примерно всего с километр, когда справа от дороги показался пост ГАИ. На освещенном пятачке у своей машины стоял капитан Шахворостов. Он удивленно взглянул на их «Москвич», приподнял было жезл, чтоб тормознуть, но в последнюю секунду передумал и даже отвернулся от трассы.

— Ну вот все приключение и позади, — сказал Макаров.

— Это ты так думаешь, Олег Иванович.

— И правильно думаю. Неужели ты боишься, что эти твари будут торчать на трассе и ждать твоего возвращения? Так они ведь и не знают, что ты должен возвращаться.

Павла эти слова ни капли не успокоили, он выглядел, пожалуй, еще озабоченней, чем тогда, когда разговаривал с троицей.

— Ты, Олег Иванович, чувствую, этот народ мало знаешь.

— Я с этим народом воевал больше года.

— Так не здесь ведь. Наши бандиты — они не такие. За ними на танке не угонишься и пушкой их не возьмешь. Ты, Олег Иванович, год тут не жил и многое уже не поймешь. За год многое изменилось. И люди, и, вообще, атмосфера.

Макаров взглянул на Павла:

— И ты?

Тот чуть пожал плечами:

— А что ж, и я. Боязливый теперь. После того, как одни знакомые калеками стали, а другие… Других вообще похоронил. Прямо как на войне.

— Войну не тронь, — не зло сказал Макаров. — Это все-таки иное — война.

— Так и я о том же — иное.

Некоторое время ехали молча. Разговор возобновил Олег.

— Так что они все же хотели?

— От машины своей избавиться, чего же еще. Кузов у ихней «восьмерки» проржавел, вот они и выехали на трассу, чтоб лоха поймать и подставиться. Отдают свою рухлядь и забирают нормальную тачку. «Крутые», с ними не поспоришь. Видел, как капитана уели? Все схвачено и повязано.

— И что, если б мы им морды не набили, ты бы выложил деньги за металлолом?

Павел вздохнул:

— Если только они номера запомнили, то я, можно считать, вообще пропал. Это ведь люди Бена, у него и магазины свои, и заправочные станции, и ремонтные мастерские, говорят. Не слышал о нем?

— Не приходилось.

— Ну вот, я же говорю, что здесь беспредел теперь полнейший. Просто удивляюсь, почему нас из автоматов не расстреляли. Могли бы запросто. Не ожидали, наверное, что… Смотри, Олег Иванович, огни сзади. Не они ли догоняют, а? У меня движок хороший, сам перебирал его, но по такой мерзкой погоде рискованно в догонялки играть.

Павел все же прибавил газу и сразу понял, что на скользкой дороге мчаться с такой скоростью опасно. К тому же машина, идущая следом, не отставала, а уверенно приближалась к ним. Макаров тронул водителя за локоть:

— Сворачивай на обочину, тормози. Есть в салоне хотя бы молоток?

— Что ты с ним сделаешь? Если у них с собой оружие…

— Молоток давай! И быстро с насыпи вниз спускаемся. Лес рядом, не станут же они по нему ночью бегать и нас разыскивать.

Макаров с Павлом едва успели отбежать за кусты, как мимо почти беззвучно пронеслась «Вольво». Больше горящих фар в ночи сзади видно не было. Макаров почувствовал себя неловко, тихонько ругнулся, сказал:

— Ну вот, и я труса сыграл. Довел ты меня, Паша, своими рассказами.

— А что, я ведь ничего не выдумывал. Если милиционеры от них убегают…

К дому Леси подъехали почти перед рассветом. Павел был настроен сразу же возвращаться в Москву, его всем семейством еле уговорили остаться тут, выспаться. Уехал он часов в девять, после завтрака.

А еще примерно через час к Котенковым подкатила милицейская машина из местного РОВД и Олегу Ивановичу Макарову передали просьбу следователя Чехотного как можно быстрее возвращаться домой.

— Это по поводу гибели жены, — объяснил он Лесе. — Чехотный ее дело вел. Видно, что-то серьезное нашел, если сюда дозвонился.

— Я все понимаю. И вообще, Олег Иванович, вы словно оправдываетесь передо мной. Не надо. Вы ни в чем не виноваты.

Макарова резануло это обращение на «вы». Леся сидела перед ним за столом спокойная, сдержанная, чужая.

«Все образуется, все образуется, — попробовал успокоить он себя. — Конечно, только появился и сразу уезжаю — кому это понравится? Но ведь не могу же не ехать».

Олежка, окружив себя новыми игрушками, спросил:

— Значит, война у тебя не закончилась? Ты никак к нам насовсем не приедешь.

— Приеду, сынок, думаю, теперь уже скоро насовсем приеду.

Жена, Тамара, погибла, оказывается, как сообщил Чехотный, не от рук кавказцев и не в мае, когда Макаров валялся в госпитале, а пару дней назад, пустив себе пулю в висок из пистолета любовника.

Трудно осмыслить это. При всех недостатках Тамара была вроде не такой, но, может, прав Павел? Может, действительно в необустроенном дурацком мире человек деградирует не по дням, а по часам? А жену Олег из-за этого кавказского бардака в последние месяцы лишь изредка навещал. Ни разу с ней и не поговорил толком. Дело ведь шло к разводу, и серьезный разговор откладывался до лучших времен…

Хорошо, что рядом оказался Зырянов, бывший его подчиненный, приехавший в столицу заказывать протез и остановившийся жить у него: помог с похоронами, решал все бытовые вопросы. Потом, уже после похорон, вытаскивал его то в парк, то на дачу. От таких прогулок и путешествий, оттого, что был рядом верный и надежный человек, легче переносилась головная боль. Хотя, конечно, раны давали о себе знать, ночами ныл затылок, багровым казался летящий за окнами снег.

В один из таких снегопадных вечеров, завершив «круиз» по магазинам, они готовили на кухне сугубо мужской ужин: отваривали картошку, крупно нарезали лук, потрошили жирную селедку. И тут зазвонил дверной колокольчик. Открывать пошел Олег. На пороге стояла пожилая женщина, худенькая, темная, ни дать ни взять — цыганка. Зная, что в таких случаях говорят попрошайки: погорела, из больницы, внуков кормить некому, он быстро вынул из кармана пятитысячную и протянул деньги женщине. Та удивленно взглянула на Макарова:

— Чего это вы?

— А вы?

— Я человека ищу. Мне нужен полковник Олег Иванович Макаров. Тут вот адрес, — она протянула Олегу бумажку.

Олег взглянул на листок: знакомый почерк, очень знакомый.

— Простите, Бога ради. Я думал…

— Вы думали, я попрошайка? Оно конечно, так выгляжу… Но я по этому вот адресу приехала. Не ошиблась же?

— Нет, я Макаров.

— Я так сразу и подумала.

Он все еще смотрел на листок. Этот почерк он уже видел, и не раз…

— Кто вам написал это?

— Митяев Александр Викторович. Он говорил, что вы его хорошо знаете.

Майор Митяев, Саня Митяев, штабист. Вот такими аккуратненькими буковками он составлял документы. Погиб, когда вовсю уже шли разговоры о выводе войск из Чечни и когда эти войска бросили все-таки под Бамут…

— Митяев? Но когда и где это было?

— А там, в Чечне. Летом еще. Хороший такой мальчик был, царствие ему… Мне потом сказали, он в танке сгорел.

Макаров только теперь сообразил, что они по-прежнему стоят на лестничной площадке — из разбитого окна тянет собачий холод. Он пригласил женщину пройти в квартиру, помог ей снять легкое пальтишко, поинтересовался, как она попала в Чечню и что там делала.

— Сына искала. Как перестали от него письма приходить, так и поехала искать.

Из кухни вышел Женька. Видно, он слышал весь разговор гостьи с командиром, уже понял, в чем дело, и сразу спросил:

— Как фамилия сына?

— Сокольцов, Слава Сокольцов, он у вас сержантом воевал. Красивый такой мальчик, высокий. Бой был под Гехи, название села такое, — всю ночь до утра стрельба стояла. А утром, значит, боевики отошли, наши стали своих собирать, кого раненого, кого убитого. Славы среди них не было. В плен его, значит, забрали.

Макаров бросил взгляд на Женьку, тот чуть пожал плечами.

— Проходите на кухню, поужинаем… Как ваше имя-отчество?

— Мария Ивановна. Меня так зовут, что никогда не забудешь. А кушать, спасибо, я не буду, у меня в Москве сестра живет, я у нее остановилась, и только что из-за стола.

— А сами откуда, Мария Ивановна?

— Тверь. Правда, не из города, а там, рядом… — Она опустилась на краешек стула, расправила юбку на коленях. — По вашему начальству вот в Москве ходила. Просила, чтоб сына моего нашли и обменяли на кого-нибудь. А мне говорят: ждите, комиссия специальная по пленным создается. Я-то сама Чечню всю облазила, не нашла Славика. Были матери, которые своих находили, выкупали, а я не нашла. Решила было комиссию эту ждать, да тут записку в почтовый ящик мне кинули. Я из-за нее, из-за записки, и пришла к вам. Мне покойный Александр Викторович советовал: если помощь нужна будет, то к вам обратиться. Да и Слава писал, что у лучшего командира служить начинает… Я долго говорю, да?

— Пойдемте, Мария Ивановна, все-таки на кухню, хоть чаю попьем.

— Нет, меня сестра ждет, волнуется. Я теперь коротко все скажу. В записке, значит, было написано, что один мужчина в Москве знает, где находится мой сын, и готов помочь его выкупить. У него и документы Славика, и письма, что я ему писала, — он мне их потом показал, когда мы встретились. Пятьдесят миллионов просит, это еще божеская цена, если дом продам да сестра с мужем дачу… Муж у нее хороший, понятливый. Только вот этот-то, который помочь обещает, — вдруг обманет, а? Он мне повторил разов десять, что если только я в милицию обращусь, то сразу исчезнет, а без него я Славика не найду. И все же деньги чужому человеку вроде доверять страшно, так? Что посоветуете делать?

Макаров вздохнул:

— В этом, Мария Ивановна, я не советчик. Хотя, конечно, в милицию не мешало бы обратиться. Откуда этот человек вашего сына знает — хотя бы это выяснить. Но — решать вам.

— Так я и пришла к вам только из-за этого! Он ведь что мне сказал? Что был офицером у Славика и тоже в плену сидел, Славик ему домашний адрес и дал, когда Николай бежать собрался. Николаем его зовут, который денег-то от меня ждет, а фамилии он не назвал. Убежал он, значит, из плена, а сынок не смог, потому что в ногу ранен. Так я хотела про этого Николая вас и расспросить. Рыжеватый он, высокий, шрам маленький на подбородке, от осколка, он сказал. Лет тридцать, может, поменьше. Мне только знать надо, не обманет ли. Оно, конечно, офицер, не должен обмануть, но я еще решила у вас о нем разузнать.

Олег прислонился затылком к холодной стене, пытаясь сосредоточиться. Николай, рыжий Николай, офицер, тридцать лет. Бежал из плена. То, что он просит у женщины деньги, — в порядке вещей, не свои же ему выкладывать за сержанта Сокольцова. Сумма громадная. Хочет помочь. И хорошо. Но как это сделает? Поедет с миллионами к тому полевому командиру, от которого сбежал? Хотя тут могут быть и другие каналы…

Головные боли, затихшие было после похорон жены, возобновились. Вот и сейчас трудно сосредоточиться на нужной мысли. Не в выкупе дело, не в полевых командирах. Тут что-то другое…

— Командир, — негромко сказал Зырянов, — я всех перебрал, — не было у нас такого офицера. Чтоб в плен попал, бежал, чтоб рыжий и тридцать лет. Все в одном человеке… Ну нету такого, командир!

Боль отступила от затылка. Да, конечно, в этом все дело.

Нет такого.

— Мария Ивановна, может, он в другой части служил, а с вашим сыном в плену познакомился?

Женщина покачала головой:

— Нет, Николай мне сказал, что Слава его подчиненный. Хвалил еще, мол, сержант храбрый, исполнительный, когда вернется из плена, орденом его должны наградить.

— Вы по какому адресу сыну письма писали? — спросил Зырянов. — После номера части какая буква шла?

Женщина сказала.

Макаров представил лица офицеров теперь уже конкретного подразделения. Рыжих там не было. И Николаев тоже.

— Вы где с ним должны встретиться, чтоб деньги передать?

— Он сначала позвонит по домашнему телефону сестры, спросит, нашла ли я деньги, и потом уже укажет, куда с ними подъехать. Мне, может, сообщить ему, что я с вами разговаривала? Вдруг он захочет повидаться…

— Нет, — Макаров прищурился, скрестил руки на груди. — Но когда будете на его вопрос отвечать, обмолвитесь, что деньги привезете не сами, а с родственником: сумма все-таки большая, ее по Москве возить рискованно.

Сокольцова опечалилась:

— Да где же я родственника возьму? Муж сестры вряд ли сможет. Он мужик, конечно, хороший, но работает в частной фирме, а там за прогул и уволить могут. Как ему отпроситься, если неизвестно, когда назначит встречу Николай?

— Вот когда назначит, сразу мне звоните. Я с вами поеду.

— Ладно. Если к тому времени, конечно, деньги соберу.

— Даже если не соберете! — Это сказал уже Зырянов. — Мы, думаю, подъедем и договоримся с ним, как-никак сослуживцы. — При этом он хмуро улыбнулся. — Как думаешь, командир, договоримся?

— Во всяком случае, попробуем. Хоть в глаза ему посмотрим.

Макаров вышел с женщиной в коридор, проводил ее до лифта.

— Я уже и верить перестала, что Слава жив, — сказала она. — Вот хоть и мать, а перестала. По Чечне этой ходила, столько навидалась всего, что уже и потеряла надежду сынка увидеть. А тут… Господи, хоть бы все получилось! Ну не обманывает же он меня, ваш Николай, а?

— Хотелось бы так думать, — ответил Макаров. — Если только он с вами свяжется, дайте знать.

Улица была неуютная, неухоженная и потому, наверное, безлюдная. Через огромное грязное окно универмага Зырянов видел битый, залитый февральской талой водой тротуарчик, голые серые деревца вдоль него, автобусную остановку.

На нее он поглядывал чаще всего. Автобус тут ходил одного маршрута, потому Женька ждал, что кто-то из пассажиров будет торчать под навесом, не поспешит впрыгнуть в салон «Икаруса», и тогда можно будет предположить…

Но его ожидание не оправдывалось — никто на остановке не задерживался.

По тротуарчику прошла женщина в красных резиновых сапогах, с детской коляской. Перебежали улицу пацаны со школьными ранцами. У пустой бочки, где летом продают пиво, остановился мужик в желтом бушлате, в желтой же строительной каске на голове, пристроив на плече моток проволоки. На человека, описанного Сокольцовой, он мало походил, разве что возрастом. Нет, это не Николай, конечно. Зачем ему маскировка?

— Молодой человек, хотите у нас манекеном поработать?

Женька сразу же понял, что этот вопрос обращен к нему. Оглянулся. Сидящая за кассой женщина улыбнулась и продолжила:

— Вы так интересно стоите, не шевелясь. Как когда-то солдаты у мавзолея. Вот я и подумала: оденем вас, поставим в витрину.

— Я девушку жду, — сказал Женька. — Договорились тут встретиться.

— Да я не против, ждите.

Покупателей в магазине почти не было, торчать в зале одному не хотелось, и Зырянов решил идти к выходу, напоследок все же взглянув в окно. Мужик в каске и с проволокой уже отходил от пивной бочки в сопровождении своего двойника: одетого так же, но держащего в руках консервы и поллитровку.

— Ой, мне прямо неудобно: оставайтесь, я же вас не прогоняю.

Кассирша теперь виновато смотрела на Зырянова. Это была полноватая женщина лет сорока с роскошными рыжеватыми волосами.

— Спасибо. Я, кажется, подружку дождался, вон машина подъехала, — он кивнул на давно стоявшую за автобусной остановкой легковушку.

Она не поленилась привстать из-за кассы и тоже посмотреть на улицу:

— Это где же? Вон тот «Москвич»? Так это вроде новая машина Крашенинникова, а он никого никогда не подвозит. Это сосед мой, этажом ниже живет, мы из хрущевки пятиэтажной. «Москвича» он недавно с рук купил, а свои «Жигули» продал.

Здесь была окраина города, скорее даже компактный поселок, оторванный от суетливой жизни и больших магистралей. Шесть-семь пятиэтажек, почта, школа, этот магазин… Ничего удивительного, что люди знают друг друга и любят с каждым поговорить по простоте душевной.

«Москвич» выглядел сиротливо и заброшенно. Точно на таком Женька не так давно мчался ночью в глухую деревеньку, как ему думалось, спасать любимую женщину, Аллу. Он разговаривал с ней из Москвы по телефону, когда услышал, что Алла вскрикнула, и связь сразу же оборвалась. Пришлось остановить частника и лететь черт-те куда. Но там не произошло ничего страшного. На плите закипел чайник, Алла потянулась к нему и разбила телефон…

Да, у того частника была точно такая машина. Потом на ней поехал к сыну Макаров. Те же марка и цвет, только окна у этой тонированные. Не определить, сидит в салоне кто или нет. Вряд ли, конечно…

В Женьке проснулся разведчик:

— А хозяин ее не военный? Фамилия знакомая, Крашенинников. У меня командир в армии был — Николай Крашенинников. Из Москвы, и с машиной.

— Нет, его Володей зовут, а эту машину он на днях приобрел. И не служил никогда. «Купи-продай» — вот чем занимается.

Зырянов вышел на улицу, не увидел ничего нового. Тот же унылый пустынный пейзаж. Ни одного человека, на котором можно было бы заострить внимание. Двое строителей примостились на ступенях недостроенного, но уже разрушающегося здания, разливают водку по пластиковым стаканам, открывают консервы. Женщина с коляской свернула за угол дома. Пожилой мужчина повел на металлическом поводке пса.

А строители, между прочим, сидят так, что им хорошо видна автобусная остановка, та, на которой скоро, минут через десять, должны появиться Мария Ивановна и Макаров. Женька специально приехал на полчаса раньше, сразу же после звонка Сокольцовой, «зачистить» территорию, присмотреться на всякий случай, что здесь и как. Угадать того, кто должен получить деньги от женщины.

Но или нюх подводит, или человека, назвавшегося Николаем, здесь нет. Остается понаблюдать за строителями. Лет по тридцать, плотные, низенькие, краснощекие. Похоже, их интересует только выпивка, они даже не смотрят, кто сейчас выходит из подъехавшего автобуса.

А выходят Олег Иванович и Сокольцова. Остаются на остановке, крутят головами, говорят между собой о чем-то. Женьке к ним спешить незачем. Он тоже смотрит по сторонам, пытаясь угадать, откуда появится сослуживец или тот, кто выдает себя за их сослуживца. Никого не видно.

Строители чокаются, спешно выпивают, тут же опять заполняют стаканы.

Человек с собакой на металлическом поводке останавливается, но лишь потому, что псина присаживается на подсохшем бугорке, справляет нужду.

К стоящему «Москвичу» подходит худая высокая женщина, садится в салон, и машина резво трогает с места.

Мальчишка лет двенадцати идет в ботинках прямо по лужам, жует булку.

Время вышло. Конечно, минут десять-пятнадцать можно подождать, но Зырянов уже на все сто процентов уверен, что ловить нечего: когда идут за деньгами, притом за большими деньгами, то не опаздывают.

Ровно пятнадцать минут Макаров и Сокольцова топчутся на автобусной остановке, потом Олег Иванович подает знак Женьке. Да, можно уезжать. Или не приехал Николай, или…

Вот об этом «или» и пошла речь. Макаров попробовал разложить все, так сказать, по полочкам. Мария Ивановна уехала к сестре, а Олег с Зыряновым домой не спешили, тихо брели по сумеречной улице.

— Этот, сослуживец наш хренов или кто он там на самом деле, знал ведь, что Сокольцова приедет не одна, а с родственником. Она же по телефону сказала ему об этом. А раз так, Николай не должен был меня испугаться. Ты согласен, Женя?

— При одном условии, Олег Иванович: что он вас не знает и действительно принял бы за родственника Марии Ивановны.

— Вот! — Олег сжал пальцы в кулак и звонко шлепнул им по другой ладони. — Я тоже так думаю. Значит, тому, кто приходил на свидание, моя рожа знакома. А знакома она может быть только кому-то из наших, понимаешь? Ну кто еще меня в Москве знает? По стадионам и театрам я не ходил, по пивбарам не шлялся, в рестораны не заглядывал.

Женька покачал головой:

— Но, командир, нашего бы я узнал! Я засветиться не мог, я стоял у окна в пустом магазине, меня никто не видел, а передо мной — все как на ладони. На улице никого не было, командир! Строители и женщины не в счет, дети с собачником тоже… Я бы своего вычислил. Но даже вычислять не из кого было, хоть полчаса глаза рвал.

— В том-то и дело! — сказал Макаров. — Я тоже чуть голову не открутил, пока на остановке стоял. Только сейчас понял, что лопухнулись мы: кто-то за деньгами все-таки приезжал!

У Женьки вытянулось лицо:

— Что значит, «лопухнулись»? Неужели, Олег Иванович, хочешь сказать, что нас засекли? Тогда докажи, с чего ты это взял.

Макаров вздохнул:

— «Докажи»… У меня не доказательства, у меня всего лишь интуиция, предположение. Я взгляд на себе чей-то чувствовал, понимаешь? Бывает ведь и у тебя такое?

— Ну! Особенно когда ночью в разведку вылезали. Я даже чувствовал, с какой стороны душманы на нас смотрят, представляешь? И когда пулю схлопотал, тоже, кстати, за секунды до этого уже просто уверен был, что сейчас нарвусь на неприятность, аж озноб по телу прошел. А что делать — не знал. Вот и потерял кисть, — Женька взглянул на изуродованную руку.

— Вот и я чужие глаза на спине почувствовал, — сказал Макаров. — И лишь сейчас дошло, что меня могли видеть только из машины, — стоял «москвичок» рядышком с остановкой, заметил? Тонированные окна. Из него кто-то на меня полюбовался и дал газу.

— Не совсем так, командир. Из дома вышла женщина, села в машину и уехала.

— Женщина, Женя, села не за руль, а на место пассажира. Значит, водитель был за баранкой.

— Ну и что? Он же просто ждал эту, длинноногую. Машиной и я интересовался. Даже фамилию владельца знаю. Водитель, между прочим, в том районе и живет, «Москвича» приобрел недавно, а что он отъехал после того, когда вы вышли из автобуса, так это скорее всего совпадение.

— Да понимаю я все. Но говорю же тебе, что у меня башка на грани наития работает. Я сразу, когда еще только легковушку эту увидел… Царапнуло внутри что-то. Подумалось, что это «Москвич» Павла, того парня, который меня под Калугу возил. Цвет такой же, диски колесные. Номер я, конечно, не запомнил, но и цифры вроде знакомые.

Зырянов даже присвистнул.

— Олег Иванович, веришь, я об этом же подумал, когда на машину смотрел. Но потом мне объяснили, кто ее хозяин. Не Павел. Местный мужик, в пятиэтажке живет, которая рядом с остановкой. Торговлей, кажется, занимается, в армии не служил. Откуда ему тебя знать? Если это он разговаривал по телефону с Сокольцовой, то у него не было причин сматываться от вас. Так?

— Ты все верно говоришь, Женя. — Макаров остановился, вытащил сигарету, долго разминал ее, но, так и не закурив, убрал обратно в пачку. — Никто из командиров сержанта Сокольцова не бежал из чеченского плена, это мы уже выяснили, никто не мог меня узнать на окраине Москвы, но как-то же разыскали Марию Ивановну, а? И кто-то не захотел взять у нее сегодня деньги лишь потому, что просек, с кем она пришла. Я, конечно, понимаю, что за нами из любого окна в бинокль могли смотреть. Но опять-таки смотрел тот, кто меня знал. Из любого окна… Однако я все же думаю о машине.

— Да красных «Москвичей» у нас — как собак бродячих, Олег Иванович!

Словно бы в подтверждение Женькиных слов машина именно такой марки и окраски притормозила рядом с ними на красный свет светофора. За рулем сидела женщина. Она посмотрела на Макарова, улыбнулась и почему-то подмигнула ему. Олег не разделил ее хорошего настроения.

— А знаешь, мне Павел телефон свой оставил, — сказал он. — Надо бы позвонить, поинтересоваться, как он домой добрался, когда из Калуги возвращался. Я же тебе рассказывал, какое у нас ночью приключение вышло.

— Давай позвоним. У меня тоже его координаты имеются. Он просил, если карета понадобится, обращаться. Но нам она вроде пока ни к чему, а, командир?

Они пришли домой, поставили на плиту чайник, выпили по стопке водки. Потом Олег не утерпел-таки и накрутил номер телефона Павла. Трубку подняли сразу же, словно ждали звонка и сидели рядом с аппаратом.

— Я слушаю.

Это был женский голос.

— Добрый вечер. Я могу поговорить с Павлом?

Пауза, потом настороженный вопрос:

— Это кто звонит?

— Знакомый. Павел меня недавно к Калуге подвозил…

Опять пауза и опять вопрос:

— Вы что-то хотели ему передать?

— Я хотел бы поговорить с ним.

— Его нет дома.

— Он что, позже приедет?

Что-то вроде всхлипа в ответ. Женщина говорила тихо, наверное, сама себе, но Олег расслышал ее слова: «Господи, все равно…» Потом уже громче, в трубку:

— Он пропал… Вы не из милиции, нет?

— Нет, хотя, если надо…

— Ни в коем случае! Но… Мне нужно хоть с кем-то поговорить, иначе же с ума сойти можно! Вы не подъедете сейчас?

Тещу Павла звали Таисией Александровной. Дома она была одна. Дочь легла в больницу, на сохранение, — ей рожать скоро.

— Я ей еще не говорила, что с Павликом произошло, но долго же скрывать не смогу, она ведь ждет, когда он придет.

— А что все-таки с Павлом?

— Его схватили, деньги требуют… Три дня назад он домой не вернулся. Раньше, когда задерживался, всегда звонил, а тут — ни его, ни звонков. Только на следующее утро вести от него дождалась…

Сначала Таисия Александровна услышала голос чужого человека. Тот сказал, что, если она хочет получить своего зятя живым, пусть готовит пятьдесят миллионов, а если мертвым — пусть заявляет в милицию. Потом трубку взял Павлик, попросил об одном: чтоб теща не беспокоилась, в органы ничего не сообщала, он через несколько дней вернется.

Женщина слышала, как чужой голос советовал зятю: «Ты ей о деньгах скажи», на что Павлик ответил: «Ее этим не беспокойте, откуда у учительницы миллионы. Сам что-нибудь придумаю».

— А машина его где, Таисия Александровна?

— Я вам сказала все, что знала. Но если бандиты с Павлика такие деньги требуют, то и «Москвич» они, конечно, отобрали. Он нам так тяжело дался! Павлик два года ни одного выходного дня не имел. И вот… За что, почему?

Когда Макаров и Женька уже выходили из квартиры, Таисия Александровна еще раз предупредила:

— Только в милицию не сообщайте. Знаю, там есть и такие, которые с бандитами одним миром мазаны. А раз так, то и Павлику будет хуже, и до дочери в роддом эти подлецы смогут добраться.

— Вот вы говорите, что знаете… — начал было Зырянов, но женщина, угадав его вопрос, покачала головой и ответила коротко:

— Знаю, и все.

Макаров с Женькой опять поехали туда, где несколько дней назад видели рядом с автобусной остановкой «Москвич» Павла Базарова. Им захотелось поближе познакомиться с тем, кто выдавал теперь себя за владельца этой машины.

Крашенинникову Владимиру Георгиевичу недавно исполнилось двадцать восемь лет. В свое время он закончил техникум мясомолочной промышленности, два года работал технологом на комбинате, потом ушел продавцом в магазин, потом разделывал туши на рынке… Ныне коммерсант, занимается реализацией продуктов питания. Женат вторично.

О нынешней жене, Тихониной Анастасии, оставившей себе девичью фамилию, мало кто знает. Привез он ее из Омска, она старше его лет на пять, род занятий: выгуливание собаки, ротвейлера. Неконтактна. Детей у Крашенинникова нет.

Живет Владимир вроде безбедно. Только за один прошлый год приобрел две иномарки — «Опель» и «Тойоту». Но водительского опыта у него — никакого, и потому подсовывали ему туфту: проржавленные «консервные банки». Одну он разбил, другую угнали, на старую «Тойоту» позарился, видно, какой-то пацан, а не профессионал-угонщик. Теперь Крашенинников обзавелся «Москвичом».

Он выпивает, и тогда соседи слышат его выкрики. Но жену вроде не гоняет и посуду не бьет. Вообще вдвоем с женой его никогда не видят, там каждый гуляет сам по себе. Она — с собакой, он — с друзьями. Друзья к нему наезжают с виду солидные, тоже, по всей видимости, с бизнесом связанные. В клубных пиджаках, но сморкаются в кулак.

Все это стало известно Макарову ближе к вечеру следующего дня (в Чечне приходилось пить водку со столичной милицией). И пили ребята неплохо, и воевали нормально, и не забыли, слава Богу, те дни.

«Скажи только, зачем он тебе, Иваныч? Если хочешь бизнесом заняться и в компаньоны его взять, то не советуем».

«А почему?».

«Ну хотя бы потому, что мы, как видишь, имеем на него кое-какую информацию. Скользкий тип, судя по всему, наш потенциальный клиент».

«Спасибо, ребята, учту».

«Спасибо — много, нам бы бутылку… Когда еще в гости ждать?».

Итак, о Крашенинникове кое-что известно. Сказал бы еще только кто-нибудь, где он отирается в этот вечер, почему не стоит у его дома знакомый «Москвич».

Вышла на вторую уже прогулку с ротвейлером Анастасия Тихонина. Во время первой Зырянов долго звонил в дверь ее квартиры. Никто не отозвался, потому было решено, что хозяин отсутствует.

— Мне опять идти звонить, командир? Но в подъезд за эти три часа нашего бдения никто из рыжих и высоких не заходил.

— Я тоже это заметил, потому не стоит в пустую квартиру стучаться.

— И я так думаю. Может, сбегать хотя бы пивка купить? И на зуб чего-нибудь? Кто знает, сколько ждать придется.

— Нет, Женя, ты пойдешь сейчас и попросишь, чтоб Тихонина мужа домой вызвала. По крайней мере, сделаешь такую попытку.

Женька воспринял эти слова совсем без энтузиазма, покачал головой:

— Олег Иванович, это несерьезно, честное слово. Ради первого встречного, думаете, собачница начнет Крашенинникову вызванивать? И потом, что я ей скажу? Чтоб позвала мужа, поскольку я хочу морду ему набить? Да и тот — он просто не приедет. Зачем ему подставляться?

Макаров вынул авторучку, вырвал из блокнота листок и принялся писать на нем:

— Ничего ты ей, Женя, говорить не будешь, а поднимешься сейчас к их двери и пристроишь где-нибудь там, но так, чтоб Тихонина сразу же увидела, записку. Содержание вот такое составим… Сейчас дам прочесть… Клюнет рыбка, нет — это уже другое дело, но удочку мы закинем.

Записка была короткая, написана торопливым неровным и крупным почерком:

— Без подписи? — спросил Женька и тут же понял, что смолол чушь.

— Можешь поставить: «офицер спецназа Зырянов». — Олег улыбнулся. — Я, конечно, понимаю, что все это чушь собачья, но вдруг сработает, а? Вот я бы такую галиматью получил, подумал бы над ней минут пять, а потом, вполне возможно, приехал.

Зырянов почесал затылок:

— Но если ему почерк покажется незнакомым…

— Брось, Женя! Ты хорошо знаешь почерки своих знакомых? Я, например, совсем не знаю. Но дело даже не в этом. Записку по телефону прочтет ему жена, а сам Крашенинников сможет взять эту бумажку в руки только после того, как мы с ним побеседуем. Ладно, не будем терять времени, вдруг ротвейлеру быстро домой захочется. Действуй.

Олег как в воду глядел. Едва Зырянов отнес записку и вынырнул из подъезда, как Анастасия Тихонина проследовала с псом мимо автобусной остановки, на скамейке которой и сидел Макаров.

Она была далеко не красавицей: на широком лице — маленькие глазки, сведенные в бесцветную точку губы, неожиданно большой римский нос. Но зато Анастасия имела осанку королевы или по крайней мере гимнастки: спина ровная, плечи развернуты, подбородок вздернут. Это значит, никакого комплекса от своей некрасивости женщина не испытывает, оценивает себя по высшему баллу, а раз так, то и не замечает ничего вокруг. Посему можно предположить: Тихонина вряд ли обратила внимание на тот факт, что и три часа назад, то есть во время предыдущей своей прогулки, на скамейке автобусной остановки уже сидел мужчина в обычном неброском плаще, такой же шляпе.

По крайней мере, Макаров хотел этого и не желал бы ошибиться.

Он смотрел в спину Тихониной до тех пор, пока та не исчезла в подъезде дома. Женщина вышагивала той же гордой походкой и ни разу не то что не оглянулась, но даже не посмотрела по сторонам.

Клюнула рыбка.

«Москвич» с темными окнами подъехал к металлической «улитке» гаража, а это могло означать, что Крашенинников заглянул домой не на минутку. Едва он вышел из машины, как игру начал Женька:

— Володя? Я тебя уже битый час жду. Ты где это пропадал?

Естественная реакция на слова незнакомца: новый хозяин «Москвича» пялит глаза на подходящего к нему Зырянова. Тот по мере возможности искренне улыбается и продолжает:

— Гараж можешь не открывать, мы еще покатаемся немного.

Крашенинников одного роста с Олегом, но в плечах поуже. Макаров мягко подходит к нему со стороны спины, говорит негромко:

— Привет, Николай. Или Владимир все-таки?

Тот резко поворачивается, и теперь уже Макаров чуть вздрагивает от неожиданности. Перед ним — один из тех, кто останавливал машину Павла на пути к Калуге. Это его Олег вырубил вторым ударом. Понятно, почему Крашенинников не вышел к Сокольцовой за деньгами. Сквозь тонированное стекло он узнал того, с кем уже встречался на ночной трассе. И не просто встречался…

Встреча на трассе — одно дело, там налетчики просто не подозревали, что Макаров знает толк в рукопашной, а здесь, у своего дома, этот рыжеватый тип может повести себя по-другому. Инициативу в его руки отдавать нельзя.

— Не дергайся и садись за баранку, это твой шанс уцелеть.

Макаров выговаривает слова негромко, спокойно, при этом не вынимая рук из карманов. Именно на карман Крашенинников и косится, боится, наверное, что оттуда в его грудь направлен ствол.

Зырянов первым садится в салон «Москвича», а Олегу приходится повторять свои слова, но уже грубей и резче:

— За баранку, я сказал!

Это подействовало. Крашенинников, так пока ни слова и не проронив, открыл дверцу, неловко, спиной вперед, втиснулся в машину, продолжая смотреть на упрятанную в карман пальто руку Макарова.

— Оружие есть? — спросил Женька.

— Да, — наконец-то раскрыл рот рыжий. Сказал — как проблеял.

ТТ оказался в наплечной кобуре, дешевый, китайский.

— Я не имею к стволу никакого отношения, я могу все объяснить…

— Чего ж тут объяснять: мальчику дали игрушку поиграть, чтоб не плакал. Поиграет — вернет. Так? — Макаров сел впереди, рядом с Крашенинниковым, повертел пистолет в руках, потом небрежно бросил его Женьке. — Сохрани как память о встрече. А ты, мальчик, трогай, выезжай… Ну хотя бы на Калужскую трассу, она ведь тебе знакома.

— Я туда не поеду! — голос коммерсанта был действительно, как у плаксивого ребенка. — Почему вы вывозите меня за город?

— Ну, не мы тебя вывозим, ты сам рулить будешь — начнем с этого. А продолжим тем, что вопросы, даже такие глупые, оставь при себе. Ты не задавать, а отвечать на них будешь, понял?

И Макаров красноречиво постучал огромным кулаком по своему колену.

Крашенинников понял.

Машину он вел неплохо, лишь однажды, уже при выезде из города, пошел под светофором на красный свет, тут же сбросил скорость, ожидая, очевидно, что гаишник тормознет его, но тот лишь проводил «Москвич» ленивым взглядом.

— Китайский ствол — дерьмо, конечно, но один раз может и выстрелить, — сказал Женька. — Я ясно говорю? Так что кончай свои фокусы.

Крашенинников судорожно вздохнул.

Километров через пятнадцать-двадцать вырулили на крохотную стоянку, где вокруг грубо сколоченного стола стояли отполированные задами темные пни. Крашенинников очень неохотно вылез из машины и со страхом покосился на подступающий черный в сгустившихся сумерках лес.

— Вот теперь поговорим… Я не помню, тогда, в первую нашу встречу, ты в галстуке был или в бабочке? Вроде посмелей выглядел.

Коммерсант посчитал, что на этот вопрос можно не отвечать, и только облизал губы.

— Чем вам машина Павла так приглянулась? То под Калугой ее остановили, то вот в Москве уже забрали… Теперь не молчи, мальчик, теперь у нас уже разговор начался.

— Он залупился, а мы запомнили, — неохотно сказал Крашенинников.

— Залупился тогда, как ты говоришь, не он, а я. И было отчего, если вы кучу денег потребовали. Ну как тут вам морды не набить. Так меня бы разыскали и со мной бы счеты сводили. Логично?

— Командир, — не выдержал Женька, — ты с ним беседу ведешь как в приемной посольства. Дай я потолкую. Где сейчас Павел Базаров?

Зырянов до этого сидел в машине, свесив ноги на землю, сейчас же резко и быстро встал, вплотную подошел к рыжему, несильно толкнул в плечо, угрожающе переспросил:

— Где? Ну?

— На даче у Эдуарда Пилявина… Не убивайте!

Последнюю фразу Крашенинников почти прорыдал, слезы уже чувствовались в голосе, и Женьку это развеселило. Он хмыкнул, взглянул на Макарова, подмигнул ему и сказал:

— Уговорил, пока не будем убивать. Где эта дача, по какой дороге?

— Так по этой же. Точнее, не дача, а дом в деревне, там тесть с тещей жили, умерли уже, а дом остался.

— Если ты врешь… — начал было Женька, но коммерсант даже не дослушал до конца угрозу.

— Деревня Топчино, это от трассы еще километров двенадцать, зеленый штакетник. А чего мне врать? Я же понимаю: не отпустите, пока не проверите.

— Что там у нас, командир, еще на повестке дня? — Женька повернулся к Макарову. — Вопрос по Чечне, кажется?

Олег кивнул, сказал негромко:

— Но прежде я еще один вопросик ему задам. Кто такой Пилявин? Он был в ту ночь на трассе, когда я вам рожи чистил?

— Да.

— Это тот, которого я не стукнул?

— Он.

— Понятненько. Дальше продолжай допрос ты, Женя, у тебя это неплохо получается.

— Есть, командир. Итак, первый вопрос — по Чечне. Уточнять надо или и так все понял, кавказский пленник? Колись, каким образом ты смог выйти на Сокольцову?

Крашенинников, кажется, на самом деле удивился, растерянно захлопал глазами:

— На какую Сокольцову?

— На мать сержанта, документы которого оказались у тебя. Дурака не надо валять. Ты на днях у своего дома ожидал ее в машине, чтоб деньги забрать.

— Когда конкретно?

— В прошлый четверг.

— Не было такого. В четверг я с утра уехал по делам в Зеленоград и был там до вечера, кого угодно спросите!

— Нет, командир, наверное, надо его пришить. Врет и не краснеет. — Женька вытащил ТТ, покачал на ладони. — В четверг во второй половине дня вот этот самый «Москвич» стоял у твоего дома, ты сидел за рулем, потом в машину села и твоя жена, ты включил зажигание, тронулся… Будешь продолжать утверждать, что не помнишь такого?

Крашенинников поднялся с пенька, молитвенно положил руки на грудь:

— Чего мне помнить? Я был в Зеленограде, поехал туда электричкой, а «Москвич» стоял в гараже. Если только Тихонина никуда на нем не моталась. Но она мне об этом не докладывала.

Так, подумал Олег, атака с ходу не получилась. Хуже всего то, что коммерсант, кажется, не врет. Если уж со страха все про Павла Базарова выложил, то что ему стоило сознаться и в том, что он женщину решил одурачить? Узнал случайно о ее беде и…

— Жена умеет водить машину? — спросил он Крашенинникова.

— Умеет. Но в «Москвич» еще не садилась.

— А кто, кроме тебя, мог сесть в «Москвич»?

— Ну, мало ли… Если бы Тихонина кого-то из наших попросила, то тогда кто угодно. Хотя у них у всех свои колеса.

— Командир, — неуверенно сказал Женька, — да он же лапшу нам вешает.

Олег потер подбородок. Возможно, Зырянов и прав. Но Крашенинников ведь не законченный дурак, он понимает, что любую его информацию нетрудно проверить. По той же деревне, к примеру. Вот сейчас сесть и рвануть туда. А что…

Макаров поднес к глазам часы, но стрелок не увидел, ночь наступала темная, безлунная, потому спросил:

— Женя, на твоих золотых сколько?

Тот включил в салоне машины свет:

— Сейчас посмотрим.

Топот ног, треск сухих веток.

Женька пулей вывернулся из «Москвича», рванул вслед за скрывшимся в зарослях молодого густого ельника Крашенинниковым.

Олег бежать не стал. Он лишь досадливо сморщился и сказал сам себе: «Дохлый номер». Ловить человека в ночном лесу бесполезно. Надо было не упускать его, но кто же мог подумать, что рыжий проявит такую прыть, даже машину бросит. Не соображает, дурак, что если надо будет, то теперь, зная место жительства, его в любую минуту разыскать можно.

Вернулся Зырянов, тяжело и недовольно сопя, опустился рядом, на соседний пень.

— Олег Иванович, он ведь немедленно своим рассвистит, что мы Пашей интересовались. Его перепрятать могут.

— А могут и похуже что-либо выдумать.

— И что делать будем?

Макаров встал, направился к «Москвичу»:

— Так спрашиваешь, будто действительно не знаешь, что делать. Деревню Топчино искать, что же еще. Посмотри, в бардачке машины дорожный атлас не лежит случайно?

— Лежит, командир.

— Раскрывай, бортинженером поработаешь.

Топчино спало, и если бы возле одного из десятка домов деревни не горел на столбе тусклый желтый фонарь, ее можно было вообще проехать и не заметить. Рубленые избы располагались по одну сторону от дороги, причем стояли на взгорье, спрятавшись от любопытных глаз за частоколом рябин и березок.

Дорога сюда шла неухоженная, видно было, что она давно не знала колес, и только возле самой деревни появились следы подводы. Шли они от приземистого длинного здания без окон (видно, тут когда-то была ферма) до фонаря и дальше терялись в темноте.

Макаров остановил машину, не доезжая до крайнего дома, заглушил мотор. Наступила такая тишина, что Женька даже поежился:

— Как в могиле, черт! Тут что, и собаки не водятся, что ли?

— Если так, то хорошо: не помешают.

Но Женька был недоволен:

— А как, интересно, дом Пилявиных найдем? Зеленый штакетник. Ни хрена ведь не разглядишь сейчас, где вообще штакетники стоят. И спросить не у кого.

— А если бы было у кого? Тут ведь, Женя, не Пилявин жил, а его тесть с тещей, у них, надо полагать, другая фамилия была… Да и не стоило бы все равно разговоры с местными заводить.

Видно, спросонья залаяла и тут же стихла собака. Обычно на ночное соло откликается целая свора друзей и подруг, но сейчас лишь вдалеке, в лесной чаще, ухнул филин.

— Что предлагаете, Олег Иванович?

— Положить в бардачок карту и взять оттуда же фонарик, если у него батарейки не сели. Машину оставим здесь, повзводно разбиваться не будем, пойдем вместе. Неужто тут все штакетники зеленые? Ну не может же такого быть!

Первый дом стоял не только без забора, но и без стекла в окне. Полоса снега лежала на голом столе. Было ясно, что жильцов в нем нет, по крайней мере, с осени.

— Закон подлости, Олег Иванович. То, что ищем, будет в самом конце.

Зырянов ошибся. Уже второй дом был огорожен зеленым штакетником. От калитки к крыльцу вела стежка следов. Следы были вроде свежими.

— Идем на штурм, командир?

Макаров осмотрел двор. Машины не видно, помещения, куда бы можно загнать ее, тоже. Значит, или Эдуарда Пилявина завезли дружки и он безвылазно живет тут, или Павла уже вывезли отсюда, или это не единственный в деревне зеленый забор, или…

Черт, вариантов больше чем надо!

— Женя, давай поступим, как все цивильные люди: постучимся. Ты, если память не изменяет, как-то уже срывал двери с петель, и ничего хорошего из этого не получилось.

— Согласен, командир, согласен. Но где гарантии, что после стука хорошо получится?

— Гарантий ему захотелось! Их сейчас и Сбербанк не дает. Ну ладно, приступим.

На стук довольно быстро отозвался мужской сиплый голос:

— Щас! — Громыхнуло в сенях пустое ведро, послышался длинный мат, но свет так и не зажегся. Потом кто-то зашарил по той стороне двери руками, звякнул крючок и наконец-то раздался вопрос, который ожидался с самого начала: — Эдик, ты, что ли?

— Если тебе так хочется, — сказал Женька, помог плечом открыться двери и, безошибочно поймав пальцами горло сиплого, перешел на полушепот: — Кто еще в доме?

Хозяин всхрапнул, то ли оттого, что дыхание перехватило, то ли от страха, но не задергался, кулаками не замахал, вытянулся в струнку, и шея его оказалась тонкой и длинной, как у тушки общипанного цыпленка:

— Вы чо? Чо вы?

Луч фонаря осветил худое щетинистое лицо. Человеку было лет шестьдесят.

Женька отпустил старика и повторил:

— Кто в доме?

Тот так и застыл по стойке смирно, в огромных галошах на босу ногу, в несвежих кальсонах и байковой рубашке внакидку.

— А кто ж еще может быть… Тут и меня нет… В смысле, не живу я тут. Эдик попросил, чтоб печь протапливал, ночевал, когда мог. И чтоб никого, значит, не пускал.

Олег прошел через сени к двери комнаты, быстро открыл ее, резанул лучом фонаря от стены к стене, увидел все, что надо. Стол, на нем недопитая бутылка водки, порезанное сало, хлеб, один граненый стакан, банка с маринованными огурцами. Старый, в царапинах, холодильник, на нем — транзисторный приемник с изогнутой антенной. Дальше — печь, возле нее кровать. Все.

Павла в комнате нет. Но надо осмотреть чердак и подпол.

— Чисто, командир?

— Чисто. Спроси старика, только повежливей.

— Обижаешь. Отец и без всяких фокусов скажет, где пленник содержится. Скажешь?

— Какой пленник? Вы чего?..

Женька тут же начал массировать пальцы здоровой левой руки, и человек в кальсонах понял, зачем он это делает:

— А-а-а… Все, я понял. Павел, что ли? Вы Павла ищете? Так он в подполе. Только не я его туда сажал. Друг Эдьки привез, сказал, значит, что хозяин в курсе, да, я это позже узнал, соврал: Пилявин не знал ничего. Крашенинников вообще трепло. А я за парнем присматриваю: и воду давал Паше, и хлеб, и молоко, пока он ел…

— Что значит, «пока»?

Женька, видно, забылся, пошел на болевой прием, потому что старик взвыл, опять матюгнулся, теперь уже коротко, и тотчас пояснил:

— Он сегодня только не кушает. А дверца в подпол — там, за печкой.

Макаров ногой отбросил истертый грязный коврик, увидел люк с металлическим кольцом, рванул его. Снизу повеяло кислой сыростью. У пустого сваренного из металлических уголков стеллажа на сером кожухе лежал человек. Вокруг шеи — металлический обруч, от него грубая тяжелая цепь — на таких держат злых псов во дворах.

Человек был белый, страшно худой и бородатый. Он, не мигая, смотрел на Олега, как тому показалось, неживыми уже глазами.

Макаров спрыгнул вниз. Зрачки лежавшего переместились на него.

— Павел, ты слышишь меня?

Базаров некоторое время лишь беззвучно шевелил губами, потом все же нашел силы ответить:

— Неужели отмучился?

И покачал головой.

— Когда должен приехать Пилявин?

Старик уже опомнился, для чего выпил полстакана водки, и отвечал более-менее связно.

— Эдик-то? Так обещал завтра, ближе к обеду. А если, значит, чего тут случится, то я ему должен сразу позвонить. У нас телефона в деревне нет, а в четырех километрах отсюда есть Спицевка, большое село…

— Значит, его московский телефон ты знаешь? — спросил Женька.

— Нет.

— А куда же звонил бы?

Старик покосился на кулак Зырянова:

— А, забыл! Правильно, раз позвонить должен, значит, знаю номер. Но он просил его никому не давать.

Женька шумно вздохнул, и старик тотчас вытащил из кармашка рубахи визитную карточку, протянул ее Зырянову:

— Эдик просил незнакомым не давать, но вы, вижу, его знаете.

Визитка была сделана на европейском уровне: черный фон, золотое тиснение, цветная фотография, текст на двух языках. Из этого текста следовало, что Эдуард Тимофеевич Пилявин является заместителем генерального директора ТОО «Тракс». Кое-что следовало и из самой фотографии: Пилявин был действительно тем самым молчуном, единственным из троицы, кого Олег не послал в нокаут на ночном шоссе.

Старика уже малость развезло, но он выпил опять и почти не протестовал, когда Зырянов сопроводил его в подпол, только взял с собой бутылку и остатки закуски.

— Ты идти можешь? — спросил Макаров Пашу. Тот сидел на стуле и поглаживал заметно дрожащие ноги. — Хоть до своего «Москвича» сам дойдешь?

— У меня уже нет машины. — Павел, несмотря на освобождение из заточения, выглядел хмурым, не отрывал глаз от пола. — Я им пока доверенность на вождение подписал, но они заставят меня и дарственную оформить…

— Очнись, Паша, ты уже не у них в подвале. И твой «Москвич» стоит тут неподалеку, тебя дожидается. Ходит, между прочим, по-прежнему хорошо. Послушай, почему они именно к тебе прицепились, а? Ты раньше имел с ними дело?

— Нет. Тогда, когда мы в Калугу ехали, я их в первый раз увидел. Они номер машины запомнили, вычислили меня. А идти я могу, сколько надо. Только почему-то дрожит все. Меня кололи вчера. Понимаешь, Олег Иванович? Кололи, накачали чем-то. Если бы не это, я бы ничего им не сказал.

Они уже миновали длинный двор, когда Макаров спросил:

— И чего же ты им сказал такого? И с какой стати ты им вообще понадобился? Ну поймали они тебя, ну автомобиль забрали, а держать-то в подвале зачем? Это же беспредел: и колес человека лишить, и деньги вымогать.

Павел остановился и поднял глаза на Олега:

— Они меня из-за тебя ведь взяли.

— Из-за меня?

— Ну да. Сказали, что не прощают обид. Требовали твой адрес сообщить, но я им наплел, что ты просто в городе проголосовал, пообещал нормально заплатить, и я тебя повез под Калугу. Тогда они начали интересоваться, по какому точно адресу я тебя отвез. Я сглупил, мне надо было сочинить, что ты в Калугу торопился, вышел, допустим, возле вокзала. Но я проговорился, я сразу сказал, что в деревню мы ехали. Вот они…

Макаров понимающе кивнул.

— Крашенинников условие поставил: или деньги с меня, или твои координаты. Я молчал, честное слово, но вчера, после уколов… Не помню сейчас точно, но я, кажется, все им выложил. Это как в бреду было. Если бы не уколы, я бы никогда этого не сделал, ты веришь мне? Никогда!

— А что, разговаривал с тобой Крашенинников? Не Пилявин?

— Пилявина я только вчера увидел. Со мной он почти не общался, а на тех двоих, которые меня сюда приволокли, шумел. Не знаю, за что, они наверху были, но и сюда крики долетали.

— «Почти не общался» — это как понять, Паша? Что-то, значит, и от тебя он хотел?

— Ему нужен был только адрес, по которому я тебя отвозил той ночью.

Макаров на миг представил невеселую картинку: у забора деревенского дома стоит высокий тридцатилетний балбес и наблюдает за играющим во дворе Олежкой. Тут же знакомая уже тупая боль стала раздирать затылок и висок, не давая возможности спокойно соображать. Женька взглянул на командира, все понял: он только по одному взгляду уже научился определять состояние Макарова.

— Пойдемте в машину, у нас еще будет время обо всем поговорить.

— Но я не виноват, вы верите мне?

Женька кивнул:

— Ладно, Паша, забудь. Тебя же никто и не винит. — И уже тише спросил: — Ты за руль сесть в состоянии? Олег Иванович, похоже, отключается. Он от ранения никак не отойдет.

Макарову больше всего хотелось сейчас, чтоб «Москвич» помчал его к Лесе. Зырянов словно бы прочел желание командира, сказал:

— Сейчас бы, конечно, в калужские края махнуть, но не будешь же там жить в ожидании, когда на нас нападут, так? Есть предложение: сыграть на опережение. Пилявин обещал завтра к обеду сюда приехать? Вот тут с ним и поговорим: в тиши, на природе, можно даже в том самом подвале, где Паша сидел, и цепь ту же ему на шею накинем. Годится, Олег Иванович?

К Макарову вернулась способность соображать. Боль ушла. Боль подступала, как страх в бою: когда не знаешь, прикрывает ли кто твою спину, начинаешь психовать, но когда уверен, что удара с тыла не будет, успокаиваешься. Вот и тут: хорошо, что рядом Зырянов. Говорит он не совсем верно, но направление мыслей правильное.

— Это, Женя, можно было бы сделать, если бы не убежал в лес Крашенинников. Думаю, он уже успел вернуться в Москву, а значит, Пилявин в курсе случившегося. Если он не дурак, то сюда не сунется. А дураком он мне не показался.

— Логично, командир. — Женька виновато погладил чубчик. — Забудем про цепь, прокололся я. И что ты предлагаешь?

— Пока ехать домой. Павел пусть забирает свою машину…

Базаров затряс головой:

— Ничего мне не нужно! «Москвич» они все равно у меня отберут, и, кроме того, опять неприятности начнутся. Касались они бы только меня — я бы, может, и повоевал, но и теща под удар пойдет, и жена… Ей же рожать вот-вот. Черт с ней, с этой машиной! Получится — другую наживу.

— А если и другую отнимут? — вполне серьезно спросил Зырянов.

Павел помолчал, потом, не поднимая глаз, виновато произнес:

— Все равно я в эту игру не играю.

— Может, жалеешь и о том, что мы тебя из подвала выпустили?

Базаров, чуть скривив губы от Женькиного вопроса, ответил:

— Зачем вы так… Я бы в том подвале дуба дал, не вышел бы оттуда, чувствую. Но раз вышел… Мне есть теперь что терять, понимаете? Не «Москвича», а женщин своих. Лариса родит — сразу отвезу их всех куда-нибудь подальше от столицы, и потом уже…

Он замолчал, и так, не проронив ни звука, прошел от двора до стоявшей на обочине пустынной дороги машины. Сел за баранку и только после этого закончил фразу:

— Потом, может, и сквитаюсь кое с кем.

— В милицию идти не собираешься? — спросил Макаров.

— Если бы тачку ночью от дома угнали, тогда можно было и пойти, а так… Бену менты ничего не сделают, мне в лучшем случае тоже, а в худшем… Худшего я не хочу.

— Успокойся, Павел. Гарантирую, что на машину твою никто из этой троицы уже зариться не будет. Смело гони ее домой.

Макаров промаялся всю ночь. Через каждые полчаса вставал с кровати, подходил к большим настенным часам. Стрелки на них двигались на удивление медленно.

Он ждал, когда они покажут восемь, но не дождался, за четверть часа до этого уже набрал номер телефона детского сада, где работала Леся. «Конечно, там еще никого нет», ругнул себя за невыдержанность, но после первого же гудка трубку сняли и женский голос сказал:

— Слушаю.

— Мне Леся Павловна Котенкова нужна.

— И кому же это я так нужна?

— Мне.

Он почувствовал неловкость из-за того, что не узнал ее голос. Впрочем, она, вероятно, испытала то же самое. Возникла пауза.

— Как вы там? Олежка не болеет?

— Спасибо, все нормально, Олег Иванович.

Она его всегда так называла, но именно сейчас это воспринялось больнее всего. Он почему-то надеялся, что отчуждение исчезнет хотя бы в разговоре по телефону, но… Хорошие слова, придуманные им ночью, исчезли, и казенным командирским голосом он попытался объяснить ей причину своего звонка.

— Леся, бери сынишку и приезжай ко мне, хорошо, если это сделаешь прямо сегодня же.

— У меня отпуск только в августе, Олег Иванович, сейчас просто не отпустят с работы. В это время детишки болеют, знаете, как? И потом, Олежке лучше все-таки побыть сейчас на природе, чем среди дымов и асфальта.

— Леся, ты не поняла меня. Я ведь тебя к себе не на время отпуска зову. Бросай все и приезжай. Навсегда.

Нет, она все прекрасно поняла и ответила не задумываясь:

— Олег Иванович, я очень этого хочу, но вот так, сразу… Не смогу я так. Мне нужно время, чтоб не чувствовать себя чужой рядом с вами.

Олег меньше всего хотел ее сейчас пугать, рассказывать о Крашенинникове и Пилявине, о том, что в Москву надо ехать ради безопасности ребенка и ее собственной, и он выдавил из себя опять неживые, холодные слова:

— И все же так надо, Леся! Просто необходимо, чтобы вы с Олежкой хотя бы некоторое время пожили здесь. Я не могу все объяснить, это не телефонный разговор…

— Конечно, не телефонный. Вы же пока не работаете? Вот и приезжайте в деревню в любой день, мы будем рады.

Проснувшийся Зырянов, определив по хмурому лицу командира, чем закончился его диалог с Лесей, грустно улыбнулся:

— Что-то не везет нам в последнее время на понимание со стороны женщин, Олег Иванович. То мы их не понимаем, то они нас.

— Тебе-то чего жаловаться? — все еще глядя на замолчавшую телефонную трубку, сказал Макаров. — Или с Аллой поссорился?

— Не то чтобы поссорился, но — все, туда я больше не ездок.

Нет, ссорой это действительно нельзя было назвать. Зырянов приехал в Москву из родных ростовских степей малость передохнуть после войны и заказать подходящий протез вместо потерянной кисти: ее отрубил Женьке топором чеченец, когда спецназовец попал в плен. В план отдыха входила и любовная программа. Реализуя ее, Женька познакомился с женщиной, свободной во всех отношениях. Алла жила на содержании любовников. В последнюю встречу она сказала: «Ты ведь знаешь, кто я и какая, потому не устраивай мне разбор полетов, ладно? Некоторое время мы не сможем с тобой встречаться, потому что приезжает один из моих богатеньких стареньких дружочков, тот, чья бритва в черном футляре».

На полках ее ванной лежали три электробритвы. Хозяева их, прибывая по коммерческим и прочим делам в Москву, останавливались у Аллы, веселой, красивой, не связанной мужьями и всякими предрассудками женщины. Женьку она выбрала на роль заполнителя пауз. Как бы он хотел собственноручно отнести эти бритвы на свалку, бросить их там под гусеницы бульдозера, однако… «Женечка, ты славный, ты умный, ты порядочный, я еще не встречала таких мужиков, вот тебе мое тело, Женечка, но большего у нас с тобой просто не может быть! Ты пока не знаешь, что я тебе не пара, ты пока не знаешь, что у нас не может получиться семья, но я это уже знаю, я мудрая, как всякая ломаная жизнью баба, и не хочу своей мудростью злоупотреблять. Эти бритвы я не выброшу, Женечка, по крайней мере, пока не выброшу, хочешь — называй меня циничной и расчетливой, хочешь — б…ю, но вот такой принимай меня или не принимай: переделываться не буду…».

«Думаешь, если я потерял кисть руки в плену у чеченцев, то не смогу тебя обеспечить? Я найду нормальную работу».

«Не надо комплексовать, прошу. Дело не в тебе — во мне».

Вот так они и поговорили при последней встрече, неделю назад.

— Не хочет Леся сюда ехать, да?

— Пока боится. Да оно и понятно: мы же почти не знаем друг друга. А я не могу покинуть Москву. Надо тут с бандитами этими рассчитываться, понимаешь? Прийти и сказать: если я вам что-то должен, то вот он я, а моя семья тут ни при чем. Как ни при чем и семья Базарова.

— И по морде им, и по морде!

— Ну, там уж как получится. Хотя, думаю, получится. Ты не помнишь по Чечне подполковника Шиманова, омоновца московского? Он мне уже и тут кое в чем помогал…

— Шиманов? Ну как же, он заезжал к вам. Нормальный мужик, мы с его ребятами совместную операцию проводили, две ночи по горам лазали, так я от них наслышался, как он воевать умеет.

— Шиманов недавно вернулся оттуда, звонил уже, хочет встретиться. Втягивать его в это дело не больно хочется, но посоветоваться можно.

— А что советоваться, Олег Иванович? Будто ты сам не знаешь, как врагам морды бьют.

— Это мне знакомо, конечно. За себя я всегда постоять смогу. Но Паше Базарову помочь надо? Надо. Не исключаю ведь, что на него опять наезжать начнут. А он сейчас испуганный, значит, слабак. И с Сокольцовой — пока не представляю, как этот вопрос решить.

— Какой вопрос? Думаешь, командир, что сын ее живой?

— А почему бы мне так не думать? Крашенинников или тот, кто поджидал нас в его машине, вышел ведь как-то на следы сержанта, если мать разыскал. Он, безусловно, знает меня, раз удрал сразу же…

Женька прошел на кухню, и через минуту аромат кофе выплеснулся в прихожую, где все еще стоял у телефона Макаров.

— Командир, на твою долю яичницу с колбасой поджарить? А может, и супец разогреть? Лично я хочу плотно позавтракать, поскольку денек будет непростой. Ты, Олег Иванович, столицей займешься, а у меня несколько иные планы.

Макаров и сам хотел об этих планах поговорить с Зыряновым. Он прошел к холодильнику, вынул брус сыра, немного подумав, достал и початую бутылку водки. По рюмашке можно, не больше.

— Ты, выходит, программу на сегодня себе уже наметил? — спросил он Женьку.

Зырянов разложил по тарелкам яичницу и украсил блюдо зеленым горошком из банки.

— Да. И не только на сегодня. Мне надо к вашим Котенковым ехать, Олег Иванович. Черт его знает, что на уме у Пилявина. Тем более, если он почувствует, что ты им заинтересовался.

Макаров наполнил рюмки:

— Женя, веришь — нет, но я тебя хотел об этом же просить.

Лифт стоял открытым, все кнопки в нем были сожжены, и в подъезде еще витал запах горелого пластика. На седьмой этаж пришлось топать своим ходом. Всего год назад для Макарова это было бы легкой разминкой, даже не разминкой, а так — баловством, на одной ноге все ступени проскакал бы. Но то — год назад. Теперь же, пока дошел до нужной двери, утомил ноги и задышал чаще обычного.

Дверь была обита темным дешевым дерматином, на котором нож, скорее всего юного вандала, оставил неровный порез. Кнопка звонка держалась на честном слове, и Олег даже подумал, что она вообще в нерабочем состоянии. Но после того, как он дважды нажал ее, не сразу, с заеданием, провернулся ключ в замке, и на пороге показался небритый, с красными воспаленными глазами мужчина.

— Здравствуй, Михаил. Узнаешь?

Майор Кобозев, комбат-два, один из лучших его комбатов, болезненно улыбнулся, вытянулся перед Макаровым, как на строевом смотре:

— Товарищ полковник! Вот честное слово: минуту назад за ваше здоровье… это самое… рюмочку. Да вы заходите!

— Зайду, Миша, зайду.

— А мне из части позвонили, сказали, что вы меня спрашивали. Но я не думал, что придете.

— Пришел вот. Ты один?

— Сын в школе, жена на работе. Один.

На кухне стол был завален грязными тарелками, пивными и водочными бутылками, успевшими зачерстветь пластинками сыра, сигаретным пеплом. Кобозев виновато потер затылок:

— У меня… это… И в комнате бардак. Лада ушла, а я еще спал. Не прибрал за собой. Вы присядьте, я сейчас шмон наведу.

Через пять минут стол уже был застлан скатеркой, на нем стояли чашки для чая, а умывшийся Кобозев выглядел более сносно.

— Ты что, сегодня не на службе?

— Да куда идти с такой мордой. Позвонил, сказал, что сердце прихватило. Врать я научился, товарищ полковник, как видите.

— Не научился. Раскусили там тебя. По крайней мере, мне по секрету сообщили, что ты в очередной запой ушел.

Кобозев хмыкнул:

— Заложили.

— А чего закладывать, я пришел к тебе не нотации читать.

— Тогда, может, выпьем?

— Давай по рюмашке, но не больше. А ты же вроде совсем к водке не прикасался?

— Ну, не совсем так. По чуть-чуть выпивал, когда грипповал или еще что болело. Теперь все болит… — Он, не закусив, потянулся к пачке «Явы». — Ладно, точка. Вас, слышал, сержант Сокольцов интересует?

— Интересует, Миша.

— Вот сижу, после телефонного звонка и вспоминаю его, и поминаю. Я Сокольцова не знал почти. Даже лица сейчас не вспомнил бы. Он всего неделю и повоевал. А убили парня, можно сказать, у меня на глазах, возле Гехи. Граната под ногами рванула — и все.

— И все — это что? В Ростов, в «холодильник» отправили?

— Нет. — Кобозев жадно глотал сигаретный дым, три-четыре затяжки — и в пальцах его остался только фильтр. — С сержантом не так вышло. У «духов» в тот вечер снайперы хорошо работали — головы нам поднять не давали. И когда убили Сокольцова, а потом еще двоих, мы думали, хоть ночью тела вытащим — хрен там! Прицелы ночного видения у «духов» были, и потому наши убитые для них как приманка, это мы уже проходили. А потом, перед рассветом, поступила команда отойти, чтоб свои же «Градом» нас не накрыли. «Град» заработал, думали — точка, а получилась запятая. Уцелели «духи». Утром наши с ними торговаться начали. Без меня уже. Меня контузило тогда очередной раз, по темноте еще к медикам отволокли… Давайте по половинке выпьем?

— Нет. — Макаров решительно отодвинул от себя рюмку. — Чай лучше сообрази. «Торговаться» — ты что под этим имеешь в виду?

Кобозев встал из-за стола, принялся заваривать чай.

— Ну, что… Ясно, что. Так спрашиваете, товарищ полковник, будто не знаете. Трупами меняться стали, баш на баш. Мы пятерых «замочили», а у них наших шестеро оказались. Лейтенант Баранов к соседям бегал, попросил в долг одного жмурика. Ну, и все, и точка. Поменялись.

Чай был густой и терпкий. Пили его без сахара и прочих сладостей, хоть Кобозев и поставил на стол банку джема.

— Значит, тело Сокольцова вы все-таки забрали?

Кобозев пододвинул к себе рюмку, налил половину, выпил.

— Нет. Сокольцов седьмым бы был.

— Почему «бы»?

— Крепкий бой шел, вот почему. Очень крепкий. Утром там, где сержант лежал, ну точно на том месте — ребята мне потом уже рассказали, когда я в строй вернулся, — воронку обнаружили. И ни следа от парня. «Град» ведь работал, я же говорил вам. Ничего не осталось.

Помолчали.

— Миша, а «духи» не могли его к себе утащить до обстрела?

Комбат ответил не сразу, по инерции потянулся опять было к бутылке, но тут же резко отдернул руку, потер лоб:

— Так ведь поменяли бы, если б утащили. Зачем он им? В плен здоровых таскали, а этот весь в крови лежал, я же сам видел.

— И о Сокольцове ты больше ничего не знаешь?

— А что еще знать: надо вносить в списки боевых потерь. Сразу это не сделали, разгильдяи. А может, и не разгильдяи, может, надежда у кого была. Только это напрасно.

— А если бы тебе сказали, что он жив?

Кобозев закачал головой:

— Во-первых, не поверил бы. Я ведь с вечера в бинокль его ловил: какой там живой… Во-вторых, я тогда действительно не мог ничего сделать, чтоб вытащить его.

Опять наступила пауза. Макаров почувствовал, что комбат хочет что-то сказать, но медлит. Решил помочь ему.

— Есть и в-третьих?

— Я, товарищ полковник, вот так получилось, за всю войну ни капли крови не потерял, хоть меня и четыре раза контузило. И если меня обвиняют в неоправданных потерях…

— Миша, тебя никто ни в чем не обвиняет, речь идет совсем о другом.

— Ну да, не обвиняют! Еще как обвиняют! Я ночами спать не могу. Они все приходят… — глаза Кобозева наполнились слезами. Макарову стало не по себе от этого взгляда. — Когда мы в следующий раз пойдем на Чечню, а мы туда обязательно пойдем, я покажу, как надо воевать. Меня пацифисты уволить хотят, насильно в госпиталь уложить, точку на мне поставить, но вот им хрен! Я еще отомщу за каждого, и за Сокольцова…

У комбата мелко задрожали пальцы.

Макаров знал, что на Кобозева уже оформляют документы — собираются увольнять по состоянию здоровья. Контузии не прошли бесследно.

Комбат закусил нижнюю губу, недвижно посидел несколько секунд, кажется, успокоился, глаза его прояснились.

— Вы, товарищ полковник, матери Сокольцова помогаете, это правильно… Но помогите и мне.

— В чем я могу тебе помочь, Миша?

— Хочу в войсках остаться…

С Павлом Павловичем, отцом Леси, Женька нашел общий язык сразу же.

— Олег Иванович говорил о тебе. У нас тут хорошо, отдохнешь, подкрепишься.

— Я для этого привез кое-что с собой.

— Так и у меня есть. Олег Иванович тут оставлял, да и самогоночка с калганом…

— Ее попробую попозже, а сейчас прогуляюсь немного, заодно съезжу в садик, за Лесей и Олежкой. Как их там найти?

Когда они вернулись из садика, все сели за стол, где стояли самогонка с калганом, коньяк, водка и… Потом Павел Павлович усадил Женьку рядом с собой и принялся разучивать услышанную от него современную походную песню. Лихо тянул ее первым голосом:

Легко подружился Женька и с Олежкой. К Лесе попробовал было поначалу обращаться на «вы», но та с ходу зарубила такую его дипломатию:

— Я что, так старо выгляжу, да?

Вечером, когда Зырянов уже напился парного, сразу после дойки, молока и курил, сидя на длинной деревянной скамье теплой веранды, они объяснились. Павел Павлович посвистывал во сне за печкой, Филипповна укладывала внука, так что говорить им никто не мешал.

— Женя, Олег Иванович неспроста ведь тебя прислал. Он звонил сегодня, и я поняла…

— Это скорее всего ложная тревога, Леся, так что не волнуйся.

— Уговаривать меня ехать в Москву пока и не старайся, с Олежки я не буду спускать глаз, что еще мне делать?

— Не противиться тому, что я вас буду сопровождать в садик и из садика.

— Конвоировать. — Она улыбнулась, но тотчас согнала улыбку с губ. — У Олега Ивановича новые неприятности? Кто-то за ним охотится? Он не может приехать сюда, чтоб нас не подставить?

— На все вопросы я коротко отвечу: да.

Следующий день начался планово: поездкой с Лесей и Олежкой в садик. Торчать возле него до вечера не имело смысла. Женька вернулся, чтоб заняться прекрасной работой: сбивать масло в деревянной маслобойке, потом пить пахту. Павел Павлович начал было соблазнять его на другие напитки, но Женька проявил удивительную стойкость, и старику пришлось вскоре петь в одиночестве:

— В пещере каменной нашли бочонок водки… Женя, а под бочонок какая там, в походной твоей, закусь шла?

На вечернем автобусе Зырянов поехал встречать Лесю и Олежку. Остановка была недалеко от садика, дорожка туда хорошо просматривалась.

Леся вышла точно в условленное время, держа сына за руку. Кажется, все нормально.

Стоп! Из-за ограды садика показался высокий мужчина, он смотрит точно в спины женщины и ребенка, прибавляет шаг, наверняка желая догнать их…

— Олежка! — Женька выбежал на дорожку, раскинул руки навстречу пацану, но при этом не сводя глаз с того, кто шел следом за Лесей.

— Дядя Женя! А мы сегодня из пластилина драконов делали!

Высокий мужчина резко остановился, потом развернулся и пошагал в обратную сторону. Свернул за тот самый угол, откуда и появился.

Леся уловила настороженный взгляд Зырянова, лицо ее тотчас стало строгим, она быстро обернулась, но никого уже не увидела.

— Ты что-то заметил? — спросила тихо, чтоб не услышал сын.

— Нет. Просто излишнее рвение проявляю.

Автобус оказался заполненным наполовину. Пассажиры, почти не скрывая любопытства, косились на Женьку.

— Этим маршрутом одни и те же ездят, — пояснила Леся. — Все друг друга знают, вот новенького и рассматривают.

— А кроме меня незнакомых в салоне нет?

— Нет.

Женька прикрыл глаза, пытаясь вспомнить лицо на фотографии с визитки Эдуарда Пилявина, которую им отдал старик, охранявший Павла. Точно утверждать, конечно, трудно, но схожесть с этим, сегодняшним, кажется, есть. Надо быть на стреме.

— Ты не заснул, Женя? Наша остановка…

Вечер выдался тихим и снежным.

Зырянов после ужина вышел во двор, выбрал очень удобную позицию у забора: сам оставался в тени, но хорошо видел в оба конца улицу, освещенную редкими фонарями.

На дороге со стороны города показались огни машины. Не доезжая до крайнего дома, та остановилась на обочине: точно так же поступил и Макаров, когда они накануне ездили в Топчино. Марку легковушки можно разглядеть. Кажется, «Жигули». Нет, «Таврия».

Лампочка на миг осветила салон и тотчас погасла. Приехал один человек. Вот он вылезает, высокий, лет тридцать… Тот самый, который хотел догнать возле детского садика Лесю. Так, подходит к калитке их дома, смотрит в окно. Конечно, можно подождать и посмотреть, что он собирается сделать дальше, но очень уж удобно стоит этот тип, всего в трех шагах. Остается перемахнуть через забор…

— И до Москвы, небось, слух уже дошел, как я там погорел?

— Погорел? На чем?

— На естественном отборе! — Шиманов засмеялся, включил правый поворот и въехал в тихий узкий переулок. Остановился почти сразу же, взглянул на часы. — У нас с тобой есть минут десять, так что можем поболтать на вольные темы. Значит, не слышал, как я в Чечне фраернулся?

Макаров покачал головой.

— Ночью пошли мы на операцию. Разведка с вечера донесла, что «духи», бля, гранатометчиков посадили там, где на следующий день наши должны были пройти. Ну, пяток зеленых гвардейцев с «шайтанками» мы взяли без шума и пыли, а у одной точки завязалась перестрелка, и двоих моих ребят не очень сильно, но осколками посекло. В кровищи они… Возвращаемся мимо вертолетной площадки, «Ми-8» уже лопастями воздух рубить начинает, я туда: возьмите, мол, раненых. И тут прапор, бля, нарисовался: не могу, груз ценный везу, посторонних на борту не должно быть. Я хотел уже рукой махнуть, а мой боец шепчет: «Товарищ подполковник, я уже рассмотрел этот ценный груз: телевизоры, холодильник, ящики с консервами… Мы все там разместиться при желании сможем». Я к прапору: ты совесть-то имей, бля. А у того морда лоснится, от значимости своей светится. Это, говорит, генерала, и фамилию называет, имущество, и прошу сюда не соваться. Это прапор мне, подполковнику, говорит и в зубах при этом спичкой ковыряет: чихал, мол, я на вас.

— Интересно…

— Чего ты интересного в этом увидел?

— А то, что ты чихи стерпел.

— Кто тебе об этом сказал? Ты же меня, Олег, знаешь, я тонкий дипломат, я прапору с особым почтением стучу по сытой морде, при этом прошу передать генералу мои уверения в том, что телевизоры его от задержки не прокиснут, произвожу, как сам понимаешь, естественный отбор, то бишь все эти коробки, бля, выбрасываю на траву, усаживаю в вертушку раненых бойцов… А на следующий день на меня собак спустили. Приехал хрен один и чуть ли не погоны с меня срывать начал. Про субординации, про уставы беседу повел. Ну я ему, бля, и высказал. Одни, говорю, тут кровь проливают, а для других, значит, война — мать родная, место, где поживиться можно. И на понт его взял: уже, мол, об этой истории журналистам известно, а они ребята дошлые, обязательно докопаются, чья аппаратура была в вертушке и куда шла. Хрен-то этот побелел, позеленел. Считай, орет, что ты уже не служишь, а сам быстренько в машину — и ходу… Так что я скоро тоже могу пополнить ряды пенсионеров, и будем мы с тобой сажать картошку по веснам.

— Ты так говоришь, будто эта история не закончилась, — сказал Макаров. — Думаю, тот генерал забыл уже о тебе.

— Дай-то Бог. Тогда и я его забуду. Хоть все это и подленько, конечно, но спишем на войну. Не все, правда, списать можно.

— Это точно. Видишь, документами убитых торгуют, твари.

— И оружием для убийц.

Олег поднял глаза на задумавшегося Шиманова:

— Ты о чем это?

— Да так… Тоже долгая история. Будет время — расскажу.

— А сейчас можешь хотя бы намекнуть, к кому ты меня все-таки привез?

— Могу, но не хочу, чтоб голова у тебя потом болела от разных мыслей.

— Но надо же хотя бы знать, как к человеку обращаться.

Шиманов заулыбался:

— Объясню тоже после, все переговоры буду вести я, ты, Олег, только сопи в две дырочки и ни во что не встревай. Ситуацию я в общих чертах понял…

Макаров знал пока только одно: человека, к которому они сейчас приехали, звали Игорь. До этой поездки они сидели в кабинете Толика Шиманова, наверное, с час. Олег рассказал ему о Павле, о ночном приключении возле ГАИ, о поездке в деревню Топчино, о том, почему уехал под Калугу Зырянов.

«Говоришь, Бена эти фраера упоминали? Ну-ну. Если так, попробуем кое-какие вопросы решить. Тем более, что на ловца бежит зверь».

«Это в каком плане?»

«А в прямом. Но сейчас ты все равно не поймешь, объясню в другой раз».

После этого Шиманов взялся за телефон, дозвонился до какого-то Игоря и договорился с ним вот об этой встрече.

Он смотрит на часы:

— Все, пора идти. Тут дисциплина похлеще, чем в кремлевской роте. Значит, ты понял, Олег: удивляйся молча и улыбайся, как вежливый японец, несмотря ни на что. Я бы мог приехать сюда и сам, но хочу, чтоб он твою физиономию увидел и запечатлел в мозгу. Авось, когда-нибудь и ему, и, главным образом, тебе это пригодится.

Через железную калитку вошли во двор, в глубине которого застыл особнячок из красного кирпича. И возле калитки, и у подъезда стояли амбалы в галстуках. Вежливо спрашивали, куда Шиманов держит путь, по сотовым телефонам шептались с кем-то и лишь после этого давали добро на дальнейшее продвижение омоновца.

— Я думал, тебя каждая собака знает, — проворчал Макаров. — Оказывается, нет: заставляют процедуры проходить.

— Это у них ритуал. У Ленина, если ты в детстве книжки читал, тоже часовой пропуск возле Смольного требовал. По аналогии, кстати: сейчас женский батальон увидишь.

В подтверждение его слов, едва они стали подниматься, на лестнице появилось длинноногое создание в камуфлированном наряде такой длины, что снизу можно было разглядеть даже конфигурацию пупка. У девочки была фигура манекенщицы и подчеркнуто холодные глаза, но все же она снизошла до того, чтоб чуть кивнуть Шиманову. Еще две красавицы в таких же костюмах и с тем же независимым, гордым видом прошествовали мимо, пока Макаров с Анатолием не поднялись на нужный им третий этаж.

— Связистки, что ли?

Шиманов ответил загадочно:

— И связистки.

— Слушай, скажи, в конце концов, что это за контора? Забегаловка от ФСК? Непохоже.

— В этих стенах не принято задавать вопросы. Что касается прекрасного пола, то ты с ними поосторожней, — сказал Шиманов. — Эти пташки, бля, карате знают, стрелять умеют.

— И с парашютом в тыл к немцам прыгают?

Шиманов засмеялся:

— Представь себе, и парашютный спорт в программу занятий включить хотят. Но все это баловство, конечно. Из девочек персональных телохранителей готовят. В трудную минуту они могут прикрыть тебя грудью.

— Вот груди у них для этой цели как раз-таки не ахти.

— Не скажи, есть великолепные экземпляры. Но — отставить хаханьки, товарищ полковник, к высокому начальству входим.

Они попали в кабинет, в один из таких, к каким Макаров привык за долгие годы службы. Сейф, кожаное кресло за массивным, вызывающим невольное уважение, столом, ряд стульев вдоль стены, только вместо трафаретного портрета вождя государства или партии висела в богатой рамке фотография незнакомого мужчины. Такие фотографии надо бы делать поменьше и хранить в семейных альбомах: невыразительные глаза, тяжелая квадратная челюсть и прекрасно гармонирующие с ней полные губы и маленький прямой нос.

Хозяин кабинета выглядел иначе. Он был примерно одних лет с Макаровым, может, чуть моложе. По осанке в нем безошибочно угадывался военный.

Шиманов по-свойски подошел к нему, протянул руку:

— Привет, господин Игорь.

— Привет, товарищ Анатолий.

— Знакомься: это тот самый Макаров, о котором мы с тобой говорили по телефону.

Последовали рукопожатия и густой рокот хозяина кабинета:

— Располагайтесь кто где хочет. Коньяк, ребята, могу предложить только вам, у меня еще пара деловых свиданий.

Он взглянул на часы, и Шиманов понимающе улыбнулся:

— Предлагаешь нам быть краткими? Ты не корректен, и намеки твои грубы. А наш президент хочет видеть тот класс господ, который он растит, не только, бля, богатым, но и воспитанным.

— Иди ты, товарищ, знаешь, куда? — Игорь нажал на сложной панели телефона какую-то кнопку, сказал, не поднимая трубки: — Наташа, перенеси на час встречу с этими, из Ижевска. А нам — чай, конфеты, коньяк. И никого на порог.

Шиманов расцвел в улыбке:

— Вот теперь ты товарищ, теперь тебя узнаю.

Игорь жалобно сморщился, даже бас его приобрел просительные нотки:

— Толя, я действительно зашиваюсь. Давай к делу переходить, а?

Вошла очередная длинноногая телохранительница с подносом в руках, и Макаров понял, что ранее встреченные на лестнице — дурнушки. Пепельные короткие волосы, большие серые глаза, высокая шея, ниже — ноги. Ни улыбки, ни словца. Это — школа, отметил про себя Олег, и очень даже понятно, что школа не общеобразовательная.

Шиманов конспективно излагает суть дела, причем все фамилии называет правильно, хоть услышал их из уст Олега только сегодня и один раз. Макаров, как и договаривались, сидит молча, пьет кофе, рассматривает полировку стола и хозяина кожаного кресла. Взгляд у того вовсе не внимательный, а отсутствующий, можно подумать, что мысли Игоря сейчас заняты Наташей, а не теми проблемами, о которых говорит Шиманов. Значит, до лампочки Игорю проблемы Макарова.

Пауза. Все сказано.

Игорь разливает коньяк в крохотные рюмки, берет свою, выпивает без тостов и чоканий. Спрашивает, обращаясь к Макарову:

— Что на визитке у Пилявина было написано?

— Что он является заместителем генерального директора ТОО «Тракс». Да она у меня, кстати, с собой.

Игорь покрутил в пальцах красивую картонку:

— Я могу ее забрать?

— Да Бога ради.

— А его телефон вы запомнили или переписали в свой блокнот?

Макаров кивнул:

— Переписал.

— Ну и славненько. Тогда начнем разговаривать. Вас интересует мой комментарий ко всему или достаточно только обещания, что я приложу усилия для того, чтоб ваша любимая женщина и ребенок были вне опасности? Кстати, такое обещание, говорю с вами, Олег Иванович, вполне откровенно, не есть гарантия. Допускаю, что Пилявин и Володарский уже выехали из Москвы под Калугу…

— Не Володарский — Крашенинников, — поправил Игоря Макаров.

Шиманов на это легонько пнул его ногой и показал кулак, а хозяин кабинета продолжил, словно и не услышал поправки:

— Если Пилявин и Володарский выехали, то вмешивается в дело фактор времени: мы можем просто не успеть их остановить… Ладно, попытаемся, во всяком случае, предпринять все возможное.

— Там, у Котенковых, сейчас мой товарищ, Женя Зырянов, — сказал Макаров. — Он спецназовец, постоит и за себя, и за них, но не хотелось бы крайних, так сказать, мер.

— Возраст, приметы?

— Молодой, двадцати пяти еще нет. Кисть правой руки в плену чеченском потерял.

— Учтем. И попробуем помочь. Теперь, если нет ко мне вопросов…

— Ты же комментарий обещал, Игорь, — сказал Шиманов.

— Я не обещал, я спросил, нуждаетесь ли вы в нем. А комментировать тут, собственно, и нечего. Машину у вашего Базарова троица изъяла по накатанной уже и отработанной другими схеме. Что на хороший кулак нарвались — накладка, с кем не бывает, можно хотя бы понять. А дальше — полный непрофессионализм. Назначать встречу если не у своего дома, то рядом с гаражом машины, которая уже засвечена, — или глупость несусветная, или Крашенинников тут действительно ни при чем. Заложника держат в доме родственника. Оставляют свои координаты, — при этом он опять взглянул на визитку. — От Пилявина, признаться, этого не ожидал. Он, как мне казалось, не такой дурак, чтоб совершать явную уголовщину и оставлять следы… Ну, и много еще проколов сделано, перечислять все не хочется.

— Да уж, не дурак Эдик, если работает замом генерального, — сказал Шиманов.

— «Тракс», думаю, фикция, на визитке ведь все нарисовать можно, лишь бы звучало красиво и солидно. Эдуард любил порисоваться. Я ведь знал его, он мне где-то нравился. Потом под крутой откос пошел… И, говорите, уже родителей убитых бойцов шантажировать начал? Если так, то, что ж, ответит за это по полной программе.

— А Крашенинников? — спросил Макаров. — И я не понял, кто такой Володарский. Догадываюсь, это тот третий, который ночью на нас напал, но откуда вы его знаете?

Он поймал на себе осуждающий взгляд Шиманова, вспомнил, что тот просил не задавать никаких вопросов, и легонько пожал плечами: извини, мол, не вытерпел.

Недовольно поморщился и Игорь:

— Что значит «откуда»… Работаем, вот и знаем. Но давайте все-таки я буду вопросы задавать. Кроме сказанного, что вы еще можете добавить по хозяину «Москвича», Базарову? Он физически хорошо развит? Оружие у него какое-нибудь, в том числе и холодное, видели? Он правша, левша?

Вопросы эти показались Макарову дурацкими, не имеющими никакого отношения к делу, но свое мнение он теперь держал при себе. Олег понял, что перед ним сидит профессионал высокой пробы, аналитик, и стал говорить обо всем, что знал. Оружия у Павла не видел. Знаком с ним поверхностно, знает лишь, что ложку тот держит в правой руке. Силен или нет? Черт его знает, но после отсидки в подвале шофер еле на ногах стоял, это факт.

— Скажите, а мог бы он убить кого-нибудь? Ну, скажем, Крашенинникова? Не высказывал, кстати, таких мыслей? Повод ведь есть: отомстить за отобранную машину, за подвал…

Макаров просто обалдел от такого вопроса:

— Это вы к чему? Убить… — Он вспомнил слова Павла о мести, но тут же решил, что озвучивать их сейчас ни к чему. — С Крашенинникова хватит, думаю, того, что он ночью по лесу поплутал.

Игорь поднялся:

— Ладно, я вашу просьбу понял, постараюсь помочь. Не хотите на пару минут пройти в наш холл? Там есть на что посмотреть. Это дальше по коридору и направо. Впрочем, Наташа вас проводит. А я должен переговорить с вашим другом, товарищем Шимановым. — Он чуть улыбнулся. — А то в последнее время все с господами дело иметь приходится.

Красавица Наташа непонятно каким образом получила распоряжение Игоря и ждала Макарова у двери. За пределами строгого кабинета она уже могла себе позволить играть и женскую роль. Улыбнулась, чуть покачала коленкой:

— Хотите еще коньяку?

— Если только с вами на брудершафт.

— Я пью исключительно вина, хорошие вина, желательно испанские. И под хорошие фрукты.

— Это мне надо на всякий случай запомнить?

Улыбка стала еще откровенней:

— А почему бы и нет? Я на службе лишь до восемнадцати.

Повернулась, пошла чуть впереди, покачивая бедрами.

Макаров совершенно неожиданно для себя вдруг подумал о том, что уже много месяцев кряду, да что месяцев — около года, не чувствовал женских ласк. Однажды, правда, когда он приехал к Лесе, ее родители ушли на ночь из дома, оставили их двоих, но и тогда они легли в постель вроде как не по любви, а по обязанности…

«Черт, — ругнул он себя, — нашел где мыслить на вольные темы!»

В холле от них он отвлекся сразу. Здесь стоял аквариум, во всю стену, с гротами, диковинными водорослями, в которых змееподобное, похожее на мурену, страшилище — а может, это и была мурена — выслеживало более мелкую добычу: разноцветных, порхающих, словно бабочки, рыбешек. Рыбки были умны и держались стайкой подальше от водорослей.

Макаров даже не заметил, как ушла Наташа. От аквариума его оторвал тихий окающий голос:

— Наше окно в природу всех очаровывает. Я на день сюда по нескольку раз захожу. Прекрасный подбор рыб, не правда ли?

Обладатель волжского говорка был примерно одного возраста с Олегом, пониже и потолще, с бесцветными глазами на блеклом лице. Такие лица бывают у тех, кто не вылезает из кабинета.

— Это мурена? — спросил Олег, показывая на хищницу, сцапавшую все-таки одну из рыбешек.

На тусклом лице собеседника выделялись только полные губы. Они были красными и блестели словно от помады.

— Я в этих тварях не разбираюсь. А если бы мне и сказали их названия, через минуту забыл бы. Память сдает. Вот вы пришли сюда с товарищем… Я его знаю, видел, встречался, а фамилию запамятовал. Он у Игоря сейчас сидит…

Человек вопрос не задал, но смотрел сейчас на Макарова, явно ожидая ответа. Олегу это не понравилось.

— Она что, тварь эта, тем и живет, что рыбешек хватает?

Блестящие губы расплылись в улыбке:

— Хорошо от темы уходите! Шиманов ваш, впрочем, такой же. Чекист, ничего не скажешь… — И тут голос его полностью преобразился, потерял мягкость. — Поможем вашему горю, чем сможем. Я сегодня же сам людей подберу на выезд, Олег Иванович. Рад был с вами познакомиться.

Он резко развернулся и исчез из холла.

Почти тотчас появился Шиманов:

— Ну что, поехали? Или поглядим, что есть закон джунглей? Как эта проклятая бандитка, бля, обывателей пожирает.

— Я насмотрелся, — сказал Макаров. — А кто это со мной сейчас беседовал?

Анатолий удивленно взглянул на него. Макаров пояснил:

— Красногубый такой. Ты с ним в коридоре должен был встретиться.

— Ни с кем я не встречался… А, красногубый! Это наверняка тебя тут Борщев обхаживал. Толстый, лицо серое.

— Ну да!

— Федор Сергеевич. Он у них вроде как штабист. Игорь его недолюбливает. Суется и туда, куда ему не надо.

— У начштаба до всего должно быть дело.

— В этой конторе — нет. И потом, ты невнимательно меня слушал: он не начальник штаба, а «вроде как» — это разные вещи.

Вышли на улицу.

— Олег, ну какого черта ты с вопросами соваться начал? Я же просил…

— Мне показалось, что он фамилию спутал, Крашенинникова назвал Володарским.

Шиманов хмыкнул:

— Жди, он спутает! У Игоря такая голова!.. Он же в органах служил, перспективы у человека на лбу написаны были, но… Плюнул на все, сказал, что с детства испытывал тягу к предпринимательству, мечтал стать свободным художником… И ушел вот сюда, в частную охранную структуру и одновременно коммерческое предприятие. На жизнь не жалуется, хлеб с маслом жует… Впрочем, масло его мало интересует. Он спец до мозга костей, кайф от работы получает. Таких ныне редко встретить можно.

— Это точно, — согласился Олег.

— Вот только с кадрами Игорю не везет. Он меня что задержал-то? Предлагал должность.

— А ты?

— А что я? Сказал, что если выгонят в скором времени со службы, то согласен с его красавицами физподготовкой заниматься. Шучу, конечно. Но люди ему действительно нужны проверенные. А то видишь, какие попадаются? Бандиты. И получают вроде неплохо, а чем занимаются? Все эти Пилявины, Володарские. Правда, конкретно их он выгнал недавно, те на двух господ работать попробовали. Продавали соперникам экономическую информацию. Вернее, продавал Володарский, а Пилявин знал и молчал. Покрывал своего дружка.

Макаров остановился, пораженный услышанным.

— Толя, я не понял…

— А чего понимать? Игорь — один из первых помощников набирающей бешеные обороты черной лошадки по имени Бронислав Евгеньевич Наставший. Ты видел фотографию в кабинете? Это он и есть, собственной персоной. Тоже когда-то погоны носил. До осени девяносто третьего.

— Но Пилявин же числится на службе у какого-то Бена. А Бен, я слышал, чуть ли не главный мафиози столицы.

Шиманов заулыбался:

— Мафиози — это которые в черных очках, с пистолетами и любовницами. А которые в кабинетах — их по-другому называют: уважаемые люди. Ты на таких по телевизору иногда смотришь, они учат тебя, как надо честно жить. Они берут столько, что неподсудны, вот какое дело… Но мы о Бене говорим, да? Раньше, когда Бронислав Евгеньевич первые свои палатки открывал, на него мелочевка уголовная наезжать пробовала. Теперь в его дела шушера не суется. У него почти вся охрана из профессионалов. И войсковики там, и армейцы, и эфэсбэшники. Приторговывает, готовит охранные кадры коллегам по бизнесу… Так что ныне Бен — фигура большого масштаба. По начальным буквам его только за глаза называют, а так — по имени, отчеству и действительно с уважением.

Человек под Зыряновым слабо трепыхнулся и затих. «Это мы проходили, — отметил Женька. — Усыпить думаешь? Чтоб потом извернуться? Ну попробуй, попробуй…». Правда, его сразу же удивило то, с какой легкостью соперник позволил завалить себя, какими слабыми оказались его руки, и сейчас, идя на болевой прием, Зырянов все же сделал поблажку: рванул чужой локоть не так сильно, как надо было.

— Пустите, — провыл незнакомец. — Чего вам надо? У меня кошелек в правом кармане пальто.

Вообще-то валяться в деревне перед забором дома не стоит, решил Зырянов. Хоть и поздний вечер уже, но на шум борьбы могут выскочить Котенковы или соседи, а это и лишние разговоры, и ненужная нервотрепка для Леси.

— Сейчас мы встаем и шагаем к твоей машине, — сказал Женька. — Прошу без фокусов: предупредительный выстрел делать не буду, завалю сразу.

Человек поднялся. По его испуганному лицу Женька понял, что этот тип на фокусы долго еще будет не способен.

Прошли к «Таврии», уселись в тесный салон. Старенькие обтертые чехлы на сиденьях, переднее стекло в паутине трещин. И еще: на машине немосковские номера. В деревенском доме Пилявин машину не держал, и почти невозможно предположить, что на такой рухляди ездил по столице заместитель генерального директора какой-то там фирмы. Да и сам он одет хоть аккуратненько, но без лоска. Трудно представить его в бабочке. Но схожесть с фотографией, той, которая на визитке, все же есть. Или кажется?

— Пилявин?

— Как?

Ну вот, он даже не понял, о чем его спрашивают. Ошибочка вышла. Курьез. А может быть, и нет, если предположить, что этого типа подослали выманить Лесю из дома. В таком случае Пилявин должен быть где-то поблизости.

— Я говорю, чего под чужими окнами торчишь?

— Я… Я не торчал, я хотел нормально войти и постучаться в окно. Мне надо было поговорить с Лесей Павловной.

— О чем?

— А почему я должен перед вами…

Зырянов схватил его за отворот пальто и сильно тряхнул:

— Должен! Тебя кто сюда послал и что пообещал за это?

— Да не трогайте же меня! — Человек по-бабьи, неуклюже, попытался освободиться от железной хватки бывшего спецназовца, но не добился своего и тут же затих. Попросил теперь уже жалобно: — Не трогайте. Вы, я так понимаю, родственник Леси Павловны, я видел, как вы их сегодня у детского сада встречали, а я там преподаю музыку. И… И вот.

Женька отпустил музыканта, наконец-то расслабился и откинулся на спинку сиденья. Вот оно что, личная жизнь! Леся столько лет одна в деревне, с мальчишкой на руках. Не могла она предугадать, что Макаров узнает о рождении сына, найдет ее, захочет быть рядом. Не могла! Не в монастырь же записываться молодой женщине.

Это можно понять. Олегу Ивановичу он ничего не скажет, пусть они сами как-нибудь разберутся с этим. Дело Женьки — уберечь сейчас Лесю с Олежкой от беды, вот и все.

— Вы давно с ней встречаетесь?

— В каком смысле?

— В прямом. Сюда давно ездите?

— Как это… Что вы! Я полгода назад только переехал в эти края, жил в Тамбове, там жену похоронил, а тут у меня мама живет… Леся Павловна, я знаю, одинока, мы, правда, ни разу не говорили с ней на эту тему… А сегодня я вот отважился и приехал. На работе не та атмосфера, чтоб можно было объясниться.

— Тут тоже не та, — невесело улыбнулся Зырянов. — Видишь, как я тебя встретил…

— Понимаю, вы ведь переживаете за нее. Вы очень похожи. Брат, наверное? Я не знал, что у нее есть брат.

— Теперь будешь знать, — сказал Женька. — У Леси не только брат есть, но и муж, соображаешь? Олежкин отец. Они когда-то расстались, но теперь решили быть вместе. Это тебе о чем-то говорит?

Музыкант вздохнул:

— Я не знал. Я просто вижу, что она такая грустная и одинокая…

— Тихо! — сказал Женька. — Тихо!

Зеркало, укрепленное у окошка со стороны водителя, вспыхнуло желтоватым светом. По дороге беззвучно шла машина. Даже зимними ночами в привычное бездорожье увидеть едущую через деревню иномарку ныне не диво, но Зырянов подобрался, не отрывая настороженного взгляда от зеркала, еще раз повторил:

— Тихо! Молчи, что бы ни происходило.

Серебристый «Форд» медленно проехал мимо «Таврии», потом вообще сбросил скорость и остановился. В его салоне, Женька это увидел отчетливо, сидели двое. Один, который за рулем, так и остался в машине, второй вышел, не спеша направился в их сторону.

Номера «Форда» были московские.

Ловить удары в тесной «Таврии» не хотелось. Зырянов открыл дверцу, словно бы нехотя ступил на снег, встал, чтобы спиной ощущать металл машины. Земля скользкая, отталкиваться, если что, будет плохо, а так какая-никакая, а все ж опора.

Человек из «Форда» остановился метрах в двух от Женьки. Правильная дистанция, чтоб вести серьезный разговор. Правая рука его в кармане. Китайский ТТ, изъятый у Крашенинникова, у Зырянова лежит так, что в любую секунду можно выхватить, но это лишь в крайнем случае.

Подошедший на Пилявина не похож, ему лет сорок, он невысок. Жаль, отсюда не разглядеть того, кто остался за рулем.

— Товарищ, где здесь дом Котенковых?

Ну вот, похож не похож — это уже не имеет значения. Хорошо хоть то, что немного пришлось повозиться с музыкантом — мышцы разогрелись.

— А зачем вам Котенковы?

Вообще-то они действуют не совсем правильно: какого черта остался в «Форде» второй? Надо подходить вдвоем, брать в «клещи»…

Взгляд незнакомца чуть задержался на правом рукаве куртки. Смотри-смотри, подумал Женька, вряд ли тебе от этого будет намного легче. Ты ведь не знаешь, что я от рождения левша.

— Вы Евгений Зырянов?

Так, хорошо, что за спиной хоть какая, но машина, можно к ней прислониться, чтоб не упасть от неожиданности.

Мужчина вынул руку из кармана. Пачка «Явы». Протянул ее Женьке:

— Угощайтесь.

Тот сделал шаг навстречу, все еще готовый к нападению, собранный, сгруппировавший нужные мышцы. Взял сигарету.

— Вам поклон от Олега Ивановича Макарова.

Женька чуть кивнул.

— Мы не нашли пока Пилявина, — мужчина щелкнул зажигалкой, поднес огонь к лицу Женьки, потом закурил сам. — Но не думаем, что теперь он сюда сунется. Во всяком случае, мы постарались сделать так, чтобы он понял это.

— А если не поймет? — Женька жадно глотнул дым и только теперь чуть расслабился.

Мужчина холодно улыбнулся:

— Будем растолковывать. Мы — со своей стороны, вы — со своей. И без всяких церемоний. Спецназ, да еще разведка, краем уха слышал, — его улыбка стала теплей, — не очень любят церемониться, так? Особенно с негодяями.

«Форд» бесшумно и очень ловко ухитрился развернуться на узкой дороге, мужчина подмигнул Женьке, сунул ему в руку пачку сигарет, сел на заднее сиденье, и через минуту серебристая машина исчезла, будто ее и не было.

Музыкант, мышкой затаившийся в кабинке во время Женькиного разговора с незнакомцем, теперь приоткрыл дверцу, поинтересовался:

— Чего они хотели?

— Хотели угостить меня сигаретой. Из Москвы для этого приехали.

Хозяин «Таврии» помолчал, понял, что Женька не намерен с ним разговаривать, и задал очередной вопрос:

— Ну а что же мне делать?

— Учить детей музыке.

— Я по поводу Леси Павловны.

— Лучше не давать повод для того, чтоб в следующий раз из Москвы приехали намылить шею тому, кто сюда по ночам ездит.

— Я ведь все объяснил, у меня нет плохих мыслей, Леся Павловна даже не знала, что я приеду, вы верите этому?

— Верю. Пусть она никогда и не знает об этом — мой совет.

«Таврия» долго пятилась задом, развернулась, только добравшись до развилки, но потом поехала шустро.

Женька направился к дому, уже открыл калитку, когда навстречу ему с крыльца спустился Павел Павлович:

— Ты не против по пять капель пропустить, а?

— Так мы весь вечер это и делаем. Филипповна уже ругается, наверное.

— Нет, теперь она ругать не будет. Она понимает, я же на радостях пью. У дочки все нормально вроде образуется, и у внука, понятно. Олег Иванович серьезным человеком оказался, не отрекся от ребенка, и нас уважает.

— Ну, за него можно выпить.

— Так я ж и говорю. Только давай разольем тут, на крылечке. Я и закусь взял, банку с грибочками. Хлебушек держи… Бабка хоть ругать и не будет, но лучше, чтоб не видела.

Утро Макаров начал так, как и положено пенсионеру: с кефира и чтения свежих газет. Кефир был холодный, отдавал смородиновым листом. Газеты были разных политических толков и отдавали сплетнями коммунальной кухни. Мутанты Чернобыля. Убийца-людоед. Вспышка гепатита. Разборка на улицах Москвы: трое убитых. Очередная жертва «белого стрелка», отстреливающего по Москве бандитских главарей. Зловещий характер кометы. Компаньона зарезал его лучший друг.

Ну ничего нет под кефир — все аппетит портит.

Олег уже отбросил в сторону очередную газету, однако в последний момент глаза поймали вроде бы знакомую фамилию. Это там, где про компаньона с ножом.

Кефир потерял вкус смородины.

Макаров раза три кряду перечитал заметку.

Газета вышла сегодня, труп Крашенинникова обнаружен вчера утром и вчера же, в районе обеда, шеф частной охранной структуры расспрашивал Олега о том, способен ли Павел Базаров убить человека. Сейчас Макарова удивляло не то, что Игорь был в курсе: видно, с милицией у него прочные рабочие связи, и поскольку Эдуард Пилявин — человек его конторы, то и интерес к убийству очевиден. Удивляло другое. Расспросы о Павле. Профессионал от нечего делать такие бы вопросы не задавал.

Значит, Игорь не верит в то, что Крашенинникова убил Пилявин. Почему? Ведь есть же во всем этом логика: рыжий, убежав от них в лес, подождал, пока Олег и Зырянов уедут, добрался до электрички, вернулся в Москву, сразу же решил встретиться с Эдуардом, чтоб рассказать ему о происшедшем, тот психанул, схватился за нож… Кстати, если судить по номеру телефона, Пилявин живет как раз в районе Текстильщиков…

Что-то все же не укладывалось в эту схему, но опять навалилась головная боль, мешая соображать. Олег проглотил сразу две таблетки, прилег, на короткое время провалился в сон, а проснулся от телефонного звонка. На проводе был Толик Шиманов.

— Слушай, ты — выпить не дурак, я — выпить не дурак, а тут мои мальчики в результате тщательно продуманной операции раздобыли и доставили мне на квартиру литр коньяка.

— Продались, значит, за две бутылки? — спросил Макаров.

— Олежка, ты просто скверно думаешь о нашей службе! Стыдись! Я уверен, они продались не меньше чем за ящик. — Омоновец засмеялся. — Закуска, кстати, тоже есть, и есть предмет для разговора. Дома ты у меня еще не был, потому записывай адрес и не вздумай покупать цветы: я холостякую.

Жена у Анатолия преподавала в школе английский, каникул сейчас не было, и предположение об отпуске отпало.

— Тебе моих цветов жалко…

— Нет, я серьезно говорю: к теще уехала, на Волгу. Приболела теща… Ну да это к нашим с тобой делам почти не относится.

— Что такое «почти»?

Шиманов запнулся, потом уже не таким веселым голосом сказал:

— Приезжай… Ты вот что: чтоб не блуждал по нашим новостройкам, садись в головной вагон метро, а я тебя на платформе буду ждать. Надо и мне немного пройтись по свежему воздуху.

Встретились они точно в назначенное время. Не спеша потопали по пустынному тротуарчику. Мел снег, сухой, колючий, несмотря на полдень, крепчал мороз, обещая к вечеру превратить пока еще слякотную дорогу в каток.

— Под коньяк будем о девочках говорить, а сейчас на свежую голову потолкуем о деле. Не знаю, Олег, читал ли ты сегодня газеты…

— Читал, читал. Половину там, правда, журналисты наврали. Крашенинников отъезжал от дома не с Пилявиным.

Шиманов непонимающе взглянул на Олега, потом хмыкнул:

— Мы немного о разных публикациях говорим. Эту, твою, я, кстати, тоже видел. Но больше меня другая публикация заинтересовала. Чеченцы признаются, что оружие в основном у наших же командиров покупали. Даже цены называют.

— Были такие гады, — сказал Макаров. — У меня тоже один негодяй, контрактник, припрятал автомат, три рожка, снаряженных под завязку, хранил все в развалинах дома. Если б он не загремел в госпиталь, я бы его…

Шиманов покачал головой:

— Целых три магазина?

— Да, представь себе.

— Я-то представил, Олег, да ты, вижу, представлять всего не хочешь. У чеченцев сейчас тяжелая техника есть, какой в России всего с десяток, не больше. Нового оружия поставлено столько, что каждому желающему ствол дать можно, и патронов больше семечек. А ты о контрактнике.

— Да, — согласился Макаров. — Есть мерзавцы и покрупней в чинах.

Шиманов остановился, перешел на шепот:

— Я сел на хвост им, Олежка! У меня, бля, несколько ребят там навсегда остались, и я за них… Я раскручу это дело, гадом буду, раскручу! Если, конечно, меня они раньше не раскрутят.

— Кто «они»?

Шиманов в ответ лишь махнул рукой.

— Допускаешь, что ты у них на хвосте, а они — у тебя, да?

— Все, Олежка, может быть. Но эту тему закрываем. Если что, думаю, ты мне поможешь, так?

— Можешь не сомневаться.

— Да я и не сомневаюсь. Сомневался бы — к Игорю не водил.

— А Игорь тут при чем?

— Закрываем, закрываем тему. Расскажи лучше, что журналисты в газете наврали.

— Ну, не сами журналисты, они ведь пишут, что им говорят.

— Тут ты прав. Только знать бы еще, кто именно говорит и с какой целью… Но не буду тебя перебивать.

Макаров продолжил:

— Жена Крашенинникова якобы заявила, что видела в окно, как вечером ее муж отъезжал от дома с Пилявиным. Но он отъезжал с нами!

— Это может быть и не враньем: в сумерках не разобрала, а поскольку Пилявин тоже, как и ты, мужик нехилый, приняла одного за другого.

— Нет, — не согласился Макаров. — Во-первых, я не один был, а с Зыряновым, во-вторых, окна их квартиры не во двор, где гараж стоит, а на улицу выходят. Не могла Тихонина даже при всем своем желании нас увидеть. И еще. Я же записку писал, чтоб она вызвала мужа. Почему об этой записке Анастасия ни слова никому не сказала?

— Ну, кому-то, может, и сказала, не всю же информацию прессе выбалтывать можно… — Шиманов вынул из пачки сигарету, начал разминать ее, но не рассчитал силу, и она расползлась, табак высыпался на ладонь. — Вот черт! Психовать уже начинаю. Надо, Олег, быстрее садиться и выпивать, я виноват перед тобой, поэтому каяться начну сразу после первой же стопки.

— А до первой нельзя?

— Так договаривались же вроде о девочках только за коньяком говорить, а речь как раз о них пойдет. — Шиманов вытащил другую сигарету, закурил. — Ладно, за столом о более прекрасной представительнице этого пола вспомним, а сейчас… Сейчас, как и обещал, время каяться. Тебя заложили, Олег. Наши заложили, и мне.

— Это как? — спросил Макаров.

— Как у нас и положено. Ты тут бурную деятельность развел, пока я в Чечне с позором для наших политиков Грозный, бля, сдавал. Мне доложили задним числом, что Макаров звонил общим знакомым, выяснял, кто есть Крашенинников, кто есть его супруга, Анастасия Тихонина. Когда я вернулся и тоже этой мадамой заинтересовался, тут мне о тебе и шепнули. Я, естественно, хотел с тобой встретиться без всяких подоплек и паскудных мыслей, но когда узнал, что есть еще и этот повод, так сразу трубочку телефонную и снял: скучаю, мол, жду встречи… Короче, подоить я тебя хотел по поводу Тихониной.

С тротуара свернули на тропку, пробитую через маленький парк. Ботинки то проваливались в грязь, то скользили по уже схваченным морозом кочкам. Зато снег бил не в лицо, легче дышалось и можно было разлепить глаза. Хотя смотреть было не на что. Тропка метров через тридцать обещала влиться в очередной тротуар, а тот вел к одинокому дому-свечке, стоявшему среди приземистых по сравнению с ним девятиэтажек. Макарову почему-то захотелось, чтоб Анатолий жил именно в этом доме.

— А зачем тебе Тихонина понадобилась? — спросил он.

— По тому самому делу о поставках оружия на Кавказ. Отец ее… Впрочем, мы же эту тему закрыли. Вправо сворачивай. Вот мой подъезд.

Девятиэтажка. Грязная дверь, лестничная площадка, усеянная рекламными листками, выброшенными из почтовых ящиков, расписанный вандалами лифт, вдобавок пахнущий мочой.

— Ничего, сейчас коньяком продезинфицируемся… — утешил Олега Шиманов, нажав на кнопочку с восьмеркой. — Чтоб уж за столом о гадостях не говорить, тут еще на пару вопросов ответь, пожалуйста. Ты, насколько я знаю, видел Тихонину в лицо. Что она собой представляет?

— Не красавица. Высокая, фигурка ничего, но лицо страшненькое.

— Но умное или глупое?

— Я не физиономист. Хотя, по моему мнению, далеко не дура.

— Так. Что еще добавить можешь? О ней, о нем?

— Собаку они держат, ротвейлера. А Крашенинников немного лапшой был. Жену, кстати, почему-то только по фамилии называл, когда нам с Зыряновым о ней рассказывал.

— Ну, это более или менее ясно…

Лифт, визжащий, громыхающий, наконец остановился, двери «подумали», открываться им или нет, но, хоть и с задержкой, все же распахнулись.

Шиманов вынул из кармана пальто ключ, возясь с замком, решительно произнес:

— Все, теперь о делах ни слова. Коньяк, шоколад, кофе, праздные беседы. Что еще хочешь сюда добавить?

— Думаю, мы не сможем, чтоб ни слова, — сказал Макаров.

Шиманов открыл дверь и обреченно согласился:

— Это точно, не сможем. Но будем стараться, по крайней мере.

Под Калугой тоже мел снег. Видимость была нулевая, автобус еле тащился по дороге, уже с трудом преодолевая свежие наметы. Пассажиров на этот раз было больше обычного: на выходные возвращались по своим деревенским домам студенты.

— Леся Павловна, Олежке можно бананы кушать? — спросила усевшаяся впереди девушка в очках. При этом рассматривала она больше плечистого рослого Зырянова, а не мальчишку, расположившегося у него на коленях.

— Можно, — серьезно ответил Олежка. — У меня аллергии от них не бывает.

Все рассмеялись.

— Тогда держи. Один — тебе, один — дяде. У дяди тоже аллергии не бывает?

— Мы с Катей в одну школу ходили, — пояснила Леся, указывая на девушку. — Она нам, выпускникам, последний звонок давала. У меня есть фотография, где я ее на руках держу.

— Было такое, Леся Павловна, было. — Студентка уселась боком на сиденье, чтоб удобней было разговаривать. — А теперь вот уже четвертый курс заканчиваю, если будут места, в нашу же школу и вернусь.

— А я что-то в деревне и школы не видел, — сказал Женька.

— Школа в соседней деревне, это от нашей еще два километра.

— Рядышком, — пояснила Катя. — Я к вам заскочу сейчас, Леся Павловна? Вы мне давно обещали журналы мод дать полистать. Хочу к весне себе сшить что-нибудь…

Пошли женские разговоры, и Зырянов незаметно осмотрел салон автобуса. Из новых лиц — молодежь, старик в старом брезентовом плаще с поднятым воротником, в намокшей кроликовой шапке. Палочка в руках, авоська с кефиром и хлебом на коленях. Он сидит как статуя, не шевелясь, глядя в залепленное мокрым снегом окно. А на заднем сиденье, в углу, дремлет мужчина помоложе, голову свесил на грудь, лица не разглядеть. Кажется, высокий. Фасонное пальто…

— А Женя тебя потом домой проводит. Проводишь Катю, Жень?

Девушка в очках смущенно улыбнулась:

— Да я и сама добегу.

— Вы категорически против такого провожатого? Жаль, — сказал Женька.

— Нет, я совсем не против… Валя, — крикнула Катя подружке, сидевшей сзади, — забеги к нашим, скажи, что я часа через полтора буду дома: у Леси Павловны задержусь.

— Хорошо. Только ты мне тогда дай сейчас конспекты по истории…

Пока студентки разбирались с книгами и тетрадками, Леся зашептала:

— Такая девочка — рукодельница, красавица, а вот в личной жизни не повезло. Ждала парня из армии, а он не вернулся.

— Чечня? — хмуро спросил Зырянов.

— Нет, что ты. Это перед Чечней было. Служил на Севере, познакомился там с одной, у нее и остался. А Катя так ни с кем и не встречается…

— Намек понял. Но я, кажется, стар для нее.

— Не выдумывай. И вообще, разница в годах ничего не значит, если люди друг друга понимают, это прописная истина.

— Вы с Олегом Ивановичем понимаете друг друга?

Лицо Леси сразу стало серьезным, и Женька пожалел о своем вопросе.

— Все, — сказала она. — Подъезжаем. Пора готовиться к выходу.

Автобус остановился посреди деревни, почти рядом с домом Котенковых. Сошли пять женщин. Женька напоследок бросил быстрый взгляд в угол салона. Ему показалось, что незнакомец исподлобья тоже посмотрел на него, но тут же еще сильнее наклонил голову.

— Кто это там, сзади, сидел? — спросил он Лесю, когда они уже поднимались от дороги к калитке.

— Граков, директор районного Дома культуры. Райцентр километрах в шести отсюда, такая же деревня, только чуть больше.

— Спился, говорят, — сказала Катя. — И сейчас пьяный.

— А старик в брезентовке, что впереди сидел, из какой деревни?

Старика, оказывается, раньше здесь не видели. Может, в гости к кому приехал, может, бомж или просто больной человек.

…Через полтора часа журналы мод были просмотрены. И Зырянов пошел провожать Катю. Успокоился ветер, унялся снег, очистилось небо. Высыпали на крепчающий мороз чистые звезды.

Девочка начала было расспрашивать его о войне, но он быстро сменил тему разговора: о войне можно говорить только с воевавшими. А с подружками надо просто трепаться. Этому он научился еще с курсантских лет: обо всем и ни о чем одновременно.

К ее дому подошли быстро.

— А зайдемте к нам? У мамы сегодня блинчики с творогом.

— Да я вам и так надоел уже, наверное.

— Ой, что вы! Вы так интересно обо всем рассказываете! И вообще…

— Нет, Катя, сегодня не могу, поздно уже, но в следующий раз на блинчики приду обязательно.

— Слово офицера?

— Слово.

— Тогда завтра я вас буду ждать… Ну, в два часа, договорились?

— Договорились.

По прямой расстояние между деревнями было таким, что хозяева крайних домов, наверное, могли бы перекликаться, но поросший березняком холм лишал их такой возможности. Зато с вершины его — а дорога проходила как раз через вершину — хорошо различались освещенные окна обеих деревень.

Впрочем, Зырянов смотрел сейчас не на окна. Навстречу ему по середине трассы семенил старик, тот самый, который ехал сегодня с ними в автобусе. Он опирался на палочку и нес в руке все ту же авоську с кефиром.

Старик шел мелкими шажками, взгляд устремился вдаль, и у Женьки появилось такое ощущение, что старик его вообще не видит, хотя они почти поравнялись. Несомненно, это был больной человек. В автобусе он проехал дальше, а сейчас опять топает в ту же сторону. Как маятник двигается туда-сюда, без цели.

Уже спиной, затылком Зырянов почувствовал опасность. Уходя от удара, присел, потом в прыжке завалился на спину, ругнул себя, что далеко упрятал пистолет. Нападавший совсем не по-стариковски, легко, как на борцовском ковре, менял позицию, держа безопасную дистанцию, пробовал зайти со стороны головы.

Женька все же ухитрился, дотянулся до него ногой, и хоть удар получился слабым, но на скользкой дороге человек не удержался, упал. Женька, как ни старался вскочить молниеносно, но все же чуть замешкался, а когда поднялся, увидел направленный точно в свою переносицу ствол. Это был не китайский самопал, а «Вул» — новейший отечественный бесшумный пистолет. Такой видел Женька лишь однажды: в Чечне у армейского разведчика. Тому он достался в качестве трофея.

— Не дергайся, — сказал незнакомец. — Поверь, что у меня нет никакого желания стрелять. Если бы я тебя хотел убить, уже давно курок спустил бы, без всяких спектаклей.

Свободной рукой он сорвал с себя бороду и парик, сунул их в карман плаща.

— И чего же тебе надо, Пилявин?

— Можно, значит, не представляться. Правда, не знаю, как тебя зовут, но это неважно. А надо мне поговорить с тобой. Вставай и топай прямо в лес, там заброшенная ферма стоит. Моя резиденция. Только не дергайся, еще раз прошу. У меня такое положение, что пульну не задумываясь, хоть и не хочу этого. Но своя шкура дороже.

— Часто пулять приходится?

— А, читал, значит, прессу.

Зырянов газет в деревне не читал, не продавались они там, а киоск, расположенный возле работы Леси, был постоянно закрыт. Но Пилявину он ничего не сказал, и тот продолжил:

— Убийцей меня сделали… А я никого не убивал, понимаешь? Не убивал!

Макаров коньяки никогда на цвет не рассматривал и вообще разбирался в них слабо. Когда был выбор, предпочитал водку, и потому с некоторым удивлением смотрел на то, с каким наслаждением смаковал содержимое бутылки омоновец.

— Ты где научился это пойло пить? — спросил, не выдержав.

— Где, где… Мы же договаривались: о службе ни слова.

Макаров рассмеялся:

— Понял. Что там у нас на повестке дня застолья — женщины?

— Точно. Одна из них, кстати, не далее, как сегодня, передавала тебе привет и просила твой номер телефона. Я не решился это сделать без твоего благословения. Давать, нет?

— Если женщина хорошая…

— Эффектная, во всяком случае. И ты ей очень понравился.

— Тогда зачем спрашиваешь? Если я еще кому-то нравлюсь…

— Заметано. — Шиманов вновь наполнил рюмки. — Она, кстати, ждала, что ты подъедешь за ней после пяти вечера к конторе. Ты обещал, да?

Макаров только сейчас понял, кого имеет в виду Толик. Наташа, длинноногая секретарша из охранной фирмы. Ничего он ей конкретно не обещал, но почему бы действительно не встретиться?

— Ты что, опять был у Игоря? Он вроде ничего парень, да?

Шиманов передернул плечами:

— Смотря для кого. Но любому постороннему человеку одно могу сказать: дел с ним лучше не иметь, обведет вокруг пальца.

— А своих? Вы же служили вместе…

— Ну, у нас, предположим, с ним другие отношения, мы одно дело делаем, а потому друг друга не обманываем… Так, опять сбились с курса. Выпьем за женщин!

— За тех, которые у Игоря? Я, кстати, так толком и не понял, чем они там занимаются?

— Я же тебе говорил: постигают азы военной подготовки и техники любви, готовятся стать телохранителями и секретаршами.

— А кроме шуток?

Шиманов широко улыбнулся:

— Ну ты даешь! Не веришь в широкие возможности слабого пола? Ну-ка, друг, объясни, почему женщина не может стать телохранителем?

— Телохранители сейчас вообще не нужны. Снайпер при желании снимет тебя где угодно и когда угодно, а при помощи ножа и кулаков сводить счеты мода прошла. Разве что идиот какой найдется, вот тогда мордоворот его и должен остановить.

— Все верно. Для этих целей по мордовороту те, кто тело свое охраняет, держат, а вот длинноногие красавицы в камуфляже — вроде золотой цепочки на шее. Престиж. А раз есть спрос, то почему бы не обеспечить и товар? До этой идеи, между прочим, Игорь додумался. Она с двух сторон хороша: и деньги приносит, и свои люди в чужие организации попадают, а это — пополнение нужной информации. Игорь — голова… Впрочем, я это тоже говорил…

Макаров сейчас думал не об Игоре, а о Наташе. Опять представил ее идущей чуть впереди по светлому коридору: высокую, стройную, длинноногую. Неужели она действительно спрашивала о нем? Шиманов, стервец, мог и соврать… Хотя он ведь не знал, что Олег по пути к холлу обменялся с Наташей парой фраз. О хорошем вине с фруктами и о том, что после восемнадцати она бывает свободна. Вино. Что такое хорошее вино? Она, кажется, упоминала испанское. А фрукты — это яблоки и апельсины? Или красивые женщины предпочитают нечто другое? Господи, как он, оказывается, темен в этих делах!

— Если, Олег, тебе придется как-то общаться с Игорем, ты все-таки помни, о чем я сейчас говорю. Он, помимо всего прочего, еще психолог, умеет разбираться в людях, и ты ему понравился. Если надоест отдыхать и вздумаешь устраиваться на работу…

— Шиманов, лучше скажи, под вино какую закуску принято подавать?

Тот, наверное, ожидал всего, чего угодно, но только не такого вопроса. Очумело посмотрел на Олега, потер шею:

— Под красное, под белое? Сухое или десертное? Или ты подкалываешь так, что я не пойму, в чем подкол?

— Нет, я серьезно, Шиманов. Под вино подают фрукты, так? Какие?

— Виноград… Да иди ты к черту, Макаров! Ты просто меняешь тему разговора, да? Я опять о серьезном говорю, хотя обещал вести лишь светские беседы. Понял, наливаю.

«А что лучше, пригласить Наташу в ресторан или привести домой сразу? Черт возьми, ну не евнух же он в конце концов и не беспомощный старец! Леся далеко, да и не получается пока с ней любовь, он все еще командир для нее, все еще Олег Иванович, и не прикажешь же ей залезать в кровать. Все со временем, конечно, образуется, но пока…».

У Шиманова, похоже, на душе так наболело, что светская беседа никак не вытанцовывалась.

— Прости, Олег, но понимаешь, какое дело? Нападает на меня иногда хандра. Ты помнишь, наверное, как я в Чечню последний раз уезжал: серьезно думал, что не вернусь, потому как хорошо знал, куда еду. И вот сейчас… Сейчас все наоборот: ничего со мной тут случиться вроде не должно, а выговориться хочется, как перед кончиной. У тебя никогда такого не случалось?

Да, мы уже хлебнули лишнего, подумал Макаров. Ну и что ж, с самого начала ведь это самоцелью было: выпить, разрядиться, поплакаться в жилетку. Чай, не железные!

— Понимаешь, Олежка, мы же всю эту сволоту московскую знаем назубок: кто притоны содержит, кто фарцует, кто машины угоняет, кто… Все, бля, знаем! Но ничего сделать не можем.

— Сил мало?

— Сил бы хватило. Ты знаешь, почему невозможна очередная мировая война? Вот все пугают ею друг друга, пугают, а она невозможна.

— Открывай секрет.

— А тут нет никакого секрета. И политики, и военные понимают, что произойдет гарантированное взаимоуничтожение. Никто не спасется, победителей не будет. Вот и у нас так же. Мы все до того повязаны — депутаты, министры, артисты, преступники, шлюхи, банкиры, участковые… Друг от друга кормимся. Ничего поделать нельзя! По-настоящему потянешь эту ниточку — и все: и силовые, и властные структуры вдрызг разлетятся, великий бардак в России начнется. И захватит тот бардак и левых, и правых, и господ, и товарищей… Потому никому он не нужен. Вот и выходит, что по поводу борьбы с преступностью мы способны только болтать. Можно еще, правда, использовать неконституционные, как говорят, формы, но это, сам понимаешь, — тот же бандитизм. А бывает ли бандитизм во благо? Я сам и отвечу, только ты не удивляйся: бывает. Возьмем господина-товарища Робина Гуда…

Шиманова потянуло на философию, отметил Макаров и решил, что пить хватит. Ему захотелось домой. Вдруг действительно позвонит Наташа? Нет, конечно, она не позвонит. Но разговор на общие темы о мировых войнах не воспринялся им. Войну он видел и знал. В Чечне не хватило стойкости и профессионализма у больших командиров, позволивших политикам помыкать собой, отсюда и неудачи. Так же, наверное, обстоит дело и у тех, кто занимается бандитами…

— Если б не потерял пацанов на Кавказе, если б не дал слово посчитаться за них, то и сейчас бы плюнул на все, закрыл глаза. Я, Олег, одному тебе скажу: я Лену, жену, специально к матери отправил, потому что игра ожидается… Без правил игра. Есть у меня ты, есть еще пара ребят…

— Тоже Чечню прошли?

— Им и тут работы хватало. И вообще, давай нас не делить: прошли не прошли. Будто одна война — мерило порядочности.

— Ты прав, Толик. Познакомь меня со своими, я с удовольствием помогу вам всех этих Бенов на чистую воду вывести.

— Бена? Бронислава Евгеньевича? А вот его трогать как раз не надо.

Макаров скривился:

— Потому что на работу взять обещает? Лучший свой ларек доверит? И товарищей из органов у себя пристраивает?

Шиманов чуть нахмурился, рассердился, видно, на себя и ответил:

— Все не так просто. Через пару дней на трезвую голову об этом поговорим, а сейчас давай наполним наши рюмашки.

— По последней, — сказал Макаров. — Мы уже не о женщинах, а о службе и политике речь повели. Значит, упились.

— Хорошо, по последней. Твое здоровье!

По пути домой Макаров, воровато оглянувшись, зашел в универсам, почему-то испытывая неловкость, словно при покупке презервативов в аптеке, взял две бутылки испанского вина, несколько огромных кистей винограда, коробку конфет. Ему показалось, что кассирша догадливо ухмыляется, выбивая чек, и он старался не смотреть не нее.

Уже у входа в заброшенное, без оконных рам и двери, помещение Зырянов попробовал-таки освободиться от опеки конвоира, но тот оказался начеку. Ушел от Женькиного удара ногой, воспользовался тем, что спецназовец потерял равновесие, и сбил его на землю. Тотчас поставил пистолет на предохранитель, убрал в карман.

— Вижу, ты не профан, но и я не вчера из яйца вылупился: спецподготовка за плечами. Не рискуй больше с одной рукой чего-нибудь добиться. Не знаю, есть ли у тебя оружие или нет, но у меня, как ты видел, есть, и очень даже неплохое. Выстрела никто не услышит, только мне незачем тебя убивать, как и тех, кого ты тут охраняешь.

Женька поднялся с земли, уверенный, что больше ударов от незнакомца не последует.

— Зачем же ты меня тогда караулил? Услышал в автобусе, что я пойду провожать девочку, и решил встретиться со мной, так?

Пилявин включил маленький фонарь, узкий луч света остановился на тюках старой соломы, сваленной у стены помещения:

— Так, естественно. А зачем — это в двух словах не объяснить. Потому и привел тебя сюда. Придется тебе присесть и послушать.

Пилявин начал рассказывать.

До недавнего времени он служил в той конторе, где хоть погон не носят, но субординацию блюдут. Попасть туда непросто, а вот вылететь — запросто. Он вылетел.

— Так получилось, что обвинили меня в пособничестве дружку. Я уж было хотел доказать, что они ошиблись, да еще один… — Пилявин сделал небольшую паузу, видно, подбирал слово. — Еще один дружок, сука, как я теперь понял, вмешался. «Все равно не отмоешься, так хоть других не топи, я тебе работу найду…». Он моим непосредственным начальником в этой конторе был, и я только недавно понял, что утечка экономической информации — его рук дело. Он вообще в той конторе засланный казачок. На других, иуда, работает, своих с потрохами сдает. Но это я задним умом все понял…

В обязанности Пилявина в той самой конторе с субординацией входило обучение телохранителей и сходных с этой профессией категорий кое-каким премудростям…

— Что за категории такие? — спросил Женька.

— Это тоже потом. И постарайся не перебивать, вопросы только по сути задавай, а то до утра беседа наша продлится, как бы тебя искать не кинулись. Так вот, я, значит, обучал и смотрел на человека с точки зрения его профессиональной пригодности: как он будет вести себя в нештатной обстановке. Попросили меня присмотреться и к Крашенинникову: мол, не пацан зеленый, есть опыт коммерческой работы, мускулы накачаны… Я пообщался с ним пару дней, доложил: дурак дураком. А мне: «Готовь, дурь из него выдави, за это тебе и деньги платят». Вообще-то к моему мнению в конторе всегда прислушивались, но случай с Крашенинниковым особый: он, как оказалось, машину свою, иномарку, отдал, чтоб только попасть в отряд обучающихся. А всем сказал, что ее угнали.

— Взятка? — спросил Зырянов.

— А ты что думал? Что взятки только в госучреждениях берут? Впрочем, это я тоже позже понял, машина как раз-таки и пошла этому моему хреновому начальничку.

— Зачем ему надо было так дорого платить? Понимаю, что элитным охранникам оклад хороший положен, но Крашенинников и так жил небедно.

— Одно знаю, с его же слов: жена Крашенинникова на этом настаивала. А ей зачем это надо было — не спрашивай.

Пилявин за годы службы привык лишних вопросов не задавать и тем, что ему не надо, не интересоваться. Поручили натаскать человека, он и натаскивал, хоть человек этот оказался мешком с дерьмом.

— Я ему сказал: нет теперь у тебя машины, так заимей ее, считай это заданием. — Поймав удивленный взгляд Зырянова, Пилявин криво улыбнулся. — Да, милый, да, и этому мы людей учили, и многому другому, чего нет в школьных программах. Так вот, спрашиваю, назови несколько вариантов, как можно добыть колеса. Он с угона начал. А угон — это чтоб продать технику и деньги поиметь, на ворованной ведь ездить не будешь. Тогда он, день подумав, список предложений мне подал. Ну совершенно идиотских: от «ограбить банк и купить» до того варианта, который он осуществил на Калужской трассе. Я не вносил туда никаких коррективов, я сел рядом с ним и поехал смотреть, так ли Крашенинников хреново действует, как и думает.

— В «Жигулях» вас было трое, — уточнил Женька.

— Да, третий — Володарский. Мастер спорта по стрельбе. Как раз тот самый мой дружок, из-за которого я и полетел. Ну да ладно, не о нем пока речь. Что случилось на трассе, ты знаешь. После того как Крашенинников очухался от нокаута, я сказал ему, что задание он не выполнил.

— А что было бы, если б Макаров стукнул и тебя? — спросил Женька.

— Я был готов к удару. Так вот, мы развернулись и поехали в сторону Москвы с заездом в Топчино, где подвели, как говорится, итоги. Я сказал Крашенинникову: не знаю, мол, парень, точно, зачем ты в нашу структуру рвешься, но своего благословения я тебе не дам. А он заныл: «Подождите, я еще покажу себя: и обидчиков накажу, и машину отберу». Я ответил: «Ловлю на слове. Действуй, после этого и поговорим».

— На том расстались и больше не виделись?

— Если бы. Идиотизм Крашенинникова оказался безграничным: он запомнил номер машины, разыскал Базарова в Москве и припер его в деревню. Меня в это время как раз уволили из конторы, я злой был и потому чуть не убил этого придурка, когда приехал в деревню. Хотел сразу отпустить пленника, да решил все-таки хитрый укольчик сделать, тот, после которого языки развязываются. И узнал, что Макаров, ну, тот пассажир, который на ночной трассе моим доблестным ученикам морды набил, полковник, с МВД связан… Павел, ясное дело, рассказал бы ему все о нас, о подвале с цепью. Потому я узнал адрес Макарова, хотел договориться с ним, чтоб дело замять без шума. А шум мог быть, так же?

— Обязательно!

— Ну вот. Поэтому сразу отпускать водителя я не решился.

— Мы все равно нашли Базарова.

— Я же и говорю, что опоздал. Хотел с утра выйти на твоего полковника, будь он в Москве или в той деревне, где его Павел высадил… Разыскал бы все равно, попытался бы найти с ним общий язык. Но как раз тем утром прочел, что Крашенинников убит и что на меня собираются повесить труп этого идиота. И еще я узнал, что Тихонина, жена его, ничего из окна квартиры не видела, ни милиции, ни газетчикам обо мне не говорила. Тут ветер с другой стороны дул. Я к тому моменту уже имел информацию о своем шефе: он, скажем так, очень интересными делами заниматься стал. И поняв, что я в курсе, решил избавиться от свидетеля. Сделал так, что вина за убийство Крашенинникова на меня легла, а потом вызвался, так сказать, доставить меня куда надо живым или мертвым. Но живым я ему не нужен.

— У тебя что, нет алиби по Крашенинникову?

Пилявин горько улыбнулся:

— Кому оно нужно, мое алиби. Я же тебе сказал уже: погорел я до этого на пустяке, не донес на дружка, хотя надо было донести. Веры мне в конторе не было, и помощи оттуда ждать бесполезно. Потому у этого типа уже готовый приговор в мою честь был. У меня нет возможности ни перед кем оправдываться, он при первом же удобном моменте просто пришьет меня. Или убедится, что я приемлю его правила игры. Но это страшные правила.

— Что значит, «страшные»? — спросил Зырянов.

— А то и значит: надо изрядно испачкаться, чтоб уже не было возможности добиваться правды. В дерьме жить позволят. А может, и нет… — Пилявин неожиданно насторожился, перешел на шепот. — Ты ничего не слышал?

Женька в разведке научился предчувствовать опасность, как говорили ребята, нутром. У него выработалось такое наитие, которое бывает у умной собаки, предчувствующей завтрашнее землетрясение. Вот и сейчас слух не уловил ничего, но одновременно с собеседником он взглянул в темный дверной проем. Поверх деревьев горела голубая звезда. Далеко-далеко гудел самолет.

Пилявин понизил голос:

— Показалось, наверное. Ну кто тут может быть? А вопросов, мой совет, задавай не так много. Я не могу тебе всего рассказать, по крайней мере, сейчас и делаю это ради твоей же безопасности. Чем меньше знаешь, тем целей — у вас так не говорили?

Зырянов кивнул.

— Мне сейчас надо одно: добраться живым до твоего Макарова, рассказать, что и как произошло с захватом водителя, и одновременно доказать свою невиновность по Крашенинникову. Только для этого я вычислил тебя и вот встретился.

— Так ты не за женщиной тут охотился, не за Лесей? Но как ты тогда узнал о моем существовании?

— Твой Макаров встречался с бывшим моим шефом по конторе, переживал, что мы будем за него мстить Котенковой, просил помочь. Мне это передали надежные люди. У меня и в мыслях ничего подобного не было — мстить. Но нет худа без добра. Теперь надо, чтоб Макаров поверил мне и рассказал об этом Игорю, то есть тому человеку, с кем встречался. Напрямую к Игорю я не прорвусь, не позволят мне это сделать. А Игорь — это тот, кого я как раз подвел, он меня справедливо вытурил. Но если Макаров согласится на роль посредника, думаю, он мне поверит в конце концов… Все же кто-то идет сюда.

Он встал, и тотчас в руке его опять оказался пистолет.

— Встретимся здесь завтра, часа в три дня. Они вряд ли додумаются…

Он опять не договорил фразу, шагнул за порог и тотчас три выстрела кряду почти слились в один.

Острая щепа отлетела от бруса и полоснула Зырянова по лбу.

Теперь уже топот ног снаружи слышался явственно. Пару минут ломались сухие ветки, из неразборчивых голосов слух поймал лишь одно: «Попробуй сам управиться». Потом луч фонаря ударил по глазам, и тот, кто держал фонарь, крикнул:

— Сюда, Лис, тут раненый.

— Кавалеры приглашают дам? Или нравы у нас изменились настолько, что теперь дамам надо приглашать кавалеров?

— Наташа?! — Макаров никак не мог прийти в себя от ее звонка.

Он только отмыкал дверь, когда зазвонил телефон. Схватил трубку, все еще удерживая в другой руке пакет с покупками. Когда мечтаешь вроде бы о чем-то несбыточном, а оно тут же осуществляется, поневоле теряешься. Вот и Олег растерялся. Он совершенно не знал, что ответить, и опять повторил: — Наташа…

— При желании и ты мог бы узнать мои координаты, не так ли? Я в курсе, что машины у тебя пока нет, но покатались бы на моей. Если, конечно, есть такое желание. Но можно было рассмотреть и другие предложения.

Макаров поставил пакет у ног, при этом бутылки тихо звякнули, и ему стало почему-то страшно неловко от этого. «Пацан!» — ругнул себя, присел на стул, потер виски, но понял, что соображать лучше от этого пока не стал.

— Наташа, ты прости, я немного пьян.

Она засмеялась:

— Это же хорошо! Пьян — значит, раскован, немного — значит, не будешь делать глупостей.

— Приедешь?

— Если ты этого хочешь.

— Мы только что с Шимановым говорили о тебе.

— Догадываюсь, что именно. Наверняка болтали о том, что я обаятельная и сексуальная. Шиманов — твой друг, но, если я приеду, мы вряд ли будем говорить о Шиманове. Мы найдем другие темы. Только я все-таки не услышала главного: мне приезжать?

Макаров неуверенно оглядел холостяцкий бедлам, царящий вокруг: рубашки, свитера на стульях, пустые бутылки у стола, грязная пепельница на подоконнике, — и бодренько сказал:

— Конечно, приезжай.

— А ты успеешь навести идеальный порядок в квартире минут за двадцать? Мне ехать примерно столько.

Олег краем глаза покосился на открытую дверь спальни. Он всегда заправлял кровать, а сейчас, как назло, даже там бардак. Ковер надо обязательно пропылесосить. И чашки помыть: от заварки черными сделались. И плиту на кухне отдраить. И…

Мать честная! Да как же он тут все запустил!

— Не успею, — честно признался Макаров.

Наташа вновь засмеялась:

— Знаешь, о чем это говорит? В недалеком прошлом у тебя не было женщины. И в ближайшем будущем ты ее не ждешь. Я этому почему-то рада. Не надо ничего убирать, кроме пустых бутылок: они наверняка валяются на кухне. Вот это я ненавижу.

В дверь она позвонила ровно через двадцать минут: на часах было десять вечера.

В городе, в толпе он бы ее такой ни за что не узнал. Изменилась одежда: чудесные ноги упрятаны в джинсы, все, что выше, потеряло формы в пушистом свитере из ангорки. Да, он бы не узнал ее, но внимание все равно бы обратил: огромные серые глаза, пепельные волосы, наверное, всегда теплые от этого. Удивительно красивое лицо. Женщин с такими лицами он всегда считал неприступными, созданными для иных мужчин.

За прошедшие двадцать минут, носясь как угорелый по комнатам, распихивая по полкам вещи, Олег успел расписать сценарий встречи Наташи. Она войдет, нерешительно остановится у порога, он тут же поцелует ей руку — никогда такого не делал, но если получится неуклюже, то можно списать это на легкое опьянение. Потом он поможет ей снять шубку или пальто, опять-таки с наглостью выпившего положит свои ручищи на ее оголенные плечи: «Чувствуй себя как дома. Я сейчас поставлю музыку. Любишь Вивальди?».

И вот весь сценарий сразу полетел к черту. Нет ни пальто, ни шубки. Или в машине оставила, или вот так приехала из дома. Нет оголенных плеч. И нерешительности нет.

Она вошла будто к себе домой, огляделась, скорее не любопытным, а хозяйским взглядом:

— Ты все-таки успел прибраться или такой примерный домохозяин?

Говорить о Вивальди стало не к месту.

— Я только и успел, что выбросить пустые бутылки.

— А полных нет?

Макаров жестом показал на журнальный столик, стоящий в зале. В центре его красовался подсвечник с уже горящими свечами.

— Прошу! Вино белое, красное, фрукты… Все, как было заказано.

Наташа как-то нехорошо улыбнулась:

— Полный интим. Музыки только не хватает. Ты не хочешь поставить музыку?

— Вивальди, — сказал он, понимая, что сморозил глупость. Надо было промолчать или отшутиться, но шутки не шли на ум.

Она прищурила глаза, пристально посмотрела на него, прежде чем заговорить снова.

— Олег, я не за этим сюда приехала. Меня не надо обрабатывать. Понимаешь?

Он не понял и на этот раз промолчал.

— Не понимаешь. Я увидела тебя и захотела. Вот и все. Я весь вечер тебе звонила и потихоньку сходила с ума оттого, что никто не поднимал трубку. Когда ты поднял ее, я уже успела совсем сойти с ума. Я как была одета, так вскочила и побежала к машине. Налей мне водки, я выпью прямо здесь.

Макаров пошел на кухню к холодильнику, и Наташа поспешила за ним. Он достал початую бутылку, нерешительно взглянул на полку, где стояли рюмки: какие выбрать?

— А что за наперсток здесь стоит? — Она взяла металлический колпачок от сигнальной ракеты.

— Из таких пили там, в Чечне.

— А тут ваша посуда имеет ритуальное значение? Из нее пьют только фронтовики?

— Не только. Но мы будем пить из рюмок.

— Но я бы хотела…

— Нет.

К Макарову вдруг вернулись уверенность и сила. Он почувствовал себя самим собой и прочел создавшуюся ситуацию. Все очень просто. Все невероятно просто. Девочка открыта и честна. Она сказала то, что хотела. Он ведь тоже этого хочет, но почему-то старается соблюсти при этом массу условностей: вино, музыка, танец, словно бы нечаянное соприкосновение щек, поцелуй… А девочка чихать хотела на такие условности! Она уже выросла из брачных игр.

— Если ты за рулем, то после водки сегодня уже не уедешь отсюда, — сказал он.

— Я бы не уехала, если бы добиралась сюда и на метро. Не затем тебе весь день звонила. — Она выпила по-мужски, залпом, не чокаясь. — Налей еще по половинке. Я дрожу.

Он налил.

— Вот так. — Она перевернула рюмку, словно показывая, что в ней не осталось ни капли, поставила ее на край стола. — Все. Теперь обними меня, только покрепче, так, чтоб косточки за… хру… Ой…

— А вот этому уж не учи, — он обнял, потом легко поднял ее на руки…

Много времени спустя, когда можно было уже заваривать утренний кофе, она сказала:

— Знаешь, я больше всего на свете боялась обмануться. Боялась, что не дозвонюсь, потом — что все не так получится, что ты окажешься размазней, что будут ненужные разговоры и объяснения… Да-да, я боялась этого!

— И не напрасно, — Макаров погладил ее мягкие волосы, они были действительно теплые.

— Я и многого другого боялась. К примеру, ты просто посчитаешь меня обыкновенной шлюшкой и выставишь за дверь. А я вовсе не шлюшка. Ко мне мужики не подходят, представляешь?

— Они боятся к таким подходить, — сказал Макаров. — Я тоже побоялся бы. У тебя вид сказочно красивого, но неприступного замка.

— Ну да? — Наташа удивилась. — С тобой, к примеру, при первой же встрече мы заговорили о винах и возможности будущего флирта.

— Вот именно. Когда разговор так протекает, то ничего толкового от него обычно и не ждешь. Треп остается трепом.

— Но ты все-таки верил, что мы встретимся, да? Скажи, верил?

— Ну, во всяком случае, надеялся и боялся.

— Боялся?

Макаров промолчал.

— Нет, ты все же объясни, почему боялся. Потому что я — замок, это объяснение меня не устраивает: мужики штурмов никогда не боятся.

— Хорошо. Я долго не был с женщинами, а это мужику не на пользу идет.

— Тебе — на пользу, на пользу! Не напрашивайся на комплименты.

— И потом, я уже старик. У меня морщины. У меня могла быть такая дочь, как ты.

Она закрыла ладошкой его рот.

— И я боялась еще одного. — Села, убрав ноги под себя, пристально посмотрела на него, словно стараясь в темноте разглядеть лицо. — Ты ведь знаешь, из какой я конторы, и мог подумать, что меня просто подослали к тебе с каким-то заданием. Скажи, только честно: ты так не думал?

— Что-что, а это и в голову не приходило. Контора ведь мне нужна была, а не я ей.

Наташа легко вздохнула, наклонилась, поцеловала его в шею.

— Мне с тобой очень нравится заниматься любовью. Но в зале в вазе лежит виноград. Можно, я притащу его сюда?

— Лежи. — Олег встал, пошел за виноградом, уже оттуда крикнул:

— Как быть с вином? Ты ведь говорила, что любишь вина. Может, заодно и кофе поставить или чай?

— Тащи сюда все, что можешь притащить! Я уже видела, что ты купил. Я действительно люблю испанские вина. И подай мои джинсы.

— А вот джинсы, мне кажется, еще далеко не к спеху.

— Я тоже так думаю и их пока надевать не собираюсь. Но притащи все равно.

Макаров погрузил бутылки и закуски на маленький передвижной столик, сняв с него уже ненужный подсвечник, покатил в спальню. По дороге сделал остановку на кухне, поставил на огонь чайник.

На пороге комнаты остановился.

Краски от занимающегося рассвета уже проникали в окно через неплотно задвинутые шторы. Тело Наташи было словно прорисовано опытным художником на белой простыне: идеальное очертание без полутонов.

— Олег, ты действительно не подумал о том, что меня к тебе подослали?

— Брось говорить глупости! К тому же ты повторяешься. Так, есть вино светлое, есть темное. Какое будешь? Вернее, с какого начнем?

Наташа потянулась за джинсами:

— Значит, я непохожа на ту, которая бы кого-то предавала?

— Несмешно! Я наливаю светлое.

— Несмешно. — Она вытащила из кармана джинсов обычный серый канцелярский конверт. — Хочешь посмотреть, что там?

Открыла его, положила на простыню несколько фотографий.

На каждой из них был запечатлен Макаров на фоне огромного аквариума с муреной.

Кто-то топтался снаружи, за глухой стенкой, пыхтел, словно бревна ворочал, а двое вошли в помещение, где полулежал на соломе Женька. В темноте лиц их совершенно не было видно, да еще фонари били в глаза, но вот один заговорил, и Зырянов сразу признал в нем того, кто угощал его ночью сигаретой, выйдя из серебристого «Форда».

— Привет, спецназ. Ранен?

— Так, царапина.

— Не успели мы немного. Я тебя тогда забыл предупредить, с кем дело придется иметь. Пилявин — самбист, на Европе призы брал. И вообще, артист. Гримироваться и переодеваться любит. Мы его и потеряли поэтому.

— А как же здесь нашли? — спросил Зырянов.

— Это было просто. Тебя как живца использовали. Он за тобой охотился, мы — за ним. Вы на дороге, на свежем снегу, столько следов своей борьбой оставили… Чего он от тебя хотел?

Мужчина спросил это словно от нечего делать, лениво прищурив глаз, и Женька ответил с той же безмятежностью:

— Я ему не нужен был. Он хотел разыскать Макарова и спрашивал его московский адрес.

Лис теперь уже недоверчиво засмеялся:

— Эдуард не мог это выяснить в столице и приперся сюда?

— Он думал, Макаров здесь, и караулил его.

— Ну ладно, пусть будет так. О чем вы еще говорили с ним?

— А о чем можно говорить под дулом пистолета? Вы, я так понял, Пилявина не взяли?

— Ушел. В ночном лесу искать его опасно, нарваться на пулю можно запросто. Что у него за ствол?

— «Вул».

— Серьезная игрушка.

— Серьезная, — согласился Зырянов. — Надо было не мазать, когда он отсюда выбегал.

— Учи ученых. Я же тебе еще раз говорю: ночь темная, мы не сразу даже рассмотрели, что он из сарая этого выходит.

— Я бы не промахнулся.

— Кабы рука целая была?

— Это не мешает, я левша.

Вышли под темное безлунное небо. Женька горстью снега стал стирать кровь со лба. Лис спросил:

— Царапина тоже стрельбе не помешает?

— Хочешь проверить?

— А почему бы нет? — Он повернулся к напарнику, вглядывающемуся в сторону ельника, который начинался сразу за фермой. — Не рви глаза, Савва. Он не дурак, чтоб себя выдать.

— Кто? — Савва вроде как удивился. — Пилявин? Так его же…

— Его же мы упустили, но нападать он не будет. Один против трех… — Посмотрел на Зырянова. — Против четырех даже. Зачем ему подставляться? Знает же, тем более, что не с кроликами дело имеет. Тут кое-кто даже в снайперы записывается… Ну-ка, Савва, поищи пенек метрах в двадцати от нас, поставь там свои часы. Они у тебя не швейцарские, случаем?

— Все равно золотой корпус, — недовольно пробурчал тот, кого звали Саввой. Но все же возражать не стал, добросовестно порыскал вокруг. Не найдя в округе пня, укрепил часы на ветке сосны.

Из-за постройки вышел третий человек, почему-то в обсыпанном снегом пальто, будто только что попал в метель. Он тоже направил свой фонарик на дорогую мишень. Лис протянул Зырянову пистолет:

— Центральный бой, спусковой очень мягкий. Поскольку ты его не пристреливал, разрешаю три выстрела.

У Лиса был «Макаров», из такого ствола Женька на спор в копейку попадал. Он был лучшим стрелком училища, еще на первом курсе стал кандидатом в мастера спорта.

После первого же выстрела расстроенный Савва побежал искать остатки часов под деревом. Лис хмыкнул, повернул голову к третьему:

— Никита, рискни своими командирскими. Если что — возмещу.

— Лучше ты своими, — сказал Никита.

— Да нет у меня часов. Не ношу.

Тот шумно вздохнул, подошел к той же сосне, надел браслет на мохнатую ветку.

— На канонаду милиция местная не сбежится? — поинтересовался Женька.

— Нет, там в курсе. Хотя о милиции ты не зря спросил. Мой совет: что бы в ближайшие дни ни произошло, не суйся туда, ладно?

— А что может произойти?

— Ну, мало ли…

Зырянов вскинул руку и выстрелил, почти не целясь. Часов на ветке не стало. Никита даже не пошел к дереву: зачем металлолом искать? Лис забрал у Женьки пистолет, сказал уважительно:

— Вот он у меня, оказывается, какой. В золото метит точно. А в тире придуривается, больше восьмидесяти из ста не хочет выбивать.

Савва, видно, не поняв юмора, засмеялся:

— Лис, ты серьезно думаешь, что пули соображают? Это ты так плохо целишься!

— Да, — сказал Лис. — Не только, оказывается, пуля — дура, есть кое-кто и кроме нее.

Никита хохотнул, закрутив головой. И Савва продолжал посмеиваться, явно не понимая, что смеются над ним:

— Есть, ага, есть!

— Ладно, — прервал веселье Лис. — Нам пора ехать. Если хочешь, спецназ, садись, можем аж до Москвы подбросить.

— Нет, — сказал Женька. — Пока Пилявин здесь, мне из деревни уезжать нельзя.

— И напрасно. Если он тебя один раз не пристрелил, думаешь, и во второй раз повезет?

— Теперь умней буду.

Лис прикусил губу, пристально глядя на Зырянова. Потом обратился к Никите:

— Садитесь в машину, поезжайте, мы до деревни своим ходом пройдемся.

Вышли на дорогу. Место за рулем «Форда» занял Савва.

— Стреляет, между прочим, не хуже тебя, — сказал Лис, когда машина уже отъехала. — И баранку крутить умеет — я таких водил еще не видел! За это и держим, хоть дурак дураком.

— Где держите? — спросил Зырянов. — Что за контора у вас?

Лис чуть пожал плечами:

— Нормальная контора. Если хочешь туда попасть послужить, могу слово замолвить, фронтовиков берут с удовольствием.

— Только не одноруких, — нерадостно усмехнулся Женька.

— Это для нас не главное, не на ринге же выступать будешь. Ты подумай, я не шучу. В свою команду зачислю с ходу… И вот еще что, спецназ. Эдуард сегодня понял, что за ним охотятся, потому он слиняет отсюда, это гарантия. А раз так, за Котенковых будь спокоен, ничто им больше не угрожает.

Предложение тотчас отправиться в Москву было, конечно, заманчивым, но хотелось все же еще раз встретиться с Пилявиным. Он многого недоговаривал, но обещал вроде на будущее быть более откровенным. У Пилявина Женька хотел узнать одно: кто мог сидеть в машине возле дома Крашенинникова и ждать Сокольцову с деньгами? Кое-что более подробно можно было расспросить и о конторе, где служит Лис: а что, если действительно устроиться туда на работу? Возвращаться домой, в деревню, и сидеть там на пенсии — много ума не надо. Денег, конечно, хватит, обузой он никому не будет, но это все равно что ставить крест на себе. Нет, надо поговорить с Пилявиным. Да и к Кате прийти обещал…

— Я все-таки день еще здесь побуду. Олегу Ивановичу можете передать, что послезавтра обязательно приеду. Скорее всего, вечерней электричкой.

Лис кивнул:

— Передадим, хоть я его лично и не знаю. Но слышал, вроде железный мужик. Может, тебя все же на всякий случай вооружить?

— Спасибо, есть ствол, — Женька достал из кармана ТТ, отобранный у Крашенинникова.

Лис скривился, как от зубной боли:

— Считай, что я тебя уважать меньше стал. С каких это пор профессионалы стали обзаводиться китайским ширпотребом? — Он вытащил из наплечной кобуры «Макарова». — Ты его уже проверил в работе, бери, и магазин снаряженный даю. А эту гадость выбрось на свалку. Впрочем, если не жалко, отдай мне, я своим курсантам буду наглядно показывать, чем рогатка от пистолета отличается.

Лис брезгливо, двумя пальцами, взял ТТ, сунул его в карман:

— Даже если бы кобура к этой гадости и подходила, я бы ее поганить не стал… Самопал. Ему место в заднем кармане, поближе к заднице. Ну ладно, значит, ты еще на день тут задерживаешься, так?

— Послезавтра к вечеру приеду. А как мне вас найти в Москве? Надо бы поговорить по поводу работы, если это не шутка.

— Не шутка. Я тебя сам разыщу. Ты же у Макарова остановился? Впрочем, давай свидание назначим, скажем, у фонтана на Пушкинской, через три дня, в четыре часа. Пойдет?

— Договорились.

— Теперь мне нужно надевать джинсы?

Олег молча смотрел на фотографии.

Наташа вздохнула:

— Понимаю: когда говорят «А», надо говорить и «Б». Снимки делают только с тех, кого в холл привожу я. Фотограф снимает, а проявляю пленки и распечатываю кадры тоже я. И навязываюсь в гости к тем мужчинам, к которым меня посылает начальство.

«Господи, — подумал Макаров, — сейчас заноет затылок, и я перестану соображать».

— Вот и к тебе меня начальство послало.

Он собрал фотографии и уложил их в тот же серый конверт. Ему нечего было сказать, даже спрашивать Наташу было не о чем. Оставалось только сидеть на краешке кровати и слушать ее.

— На тебя теперь заведено досье, обычная папка со шнурками, там — негативы, снимки, естественно. Анкета с общими данными — я, кстати, вчера прочла ее. Плюс еще информация, вложенная в компьютерный банк данных. Но туда я допуска не имею и не знаю, что там хранится.

Макаров молчал.

— Теперь можешь называть меня сучкой и выгонять из дома. — Наташа села на край кровати и начала одеваться.

— Странная у вас контора, — сказал вместо этого Олег. — Даже когда я сидел в кабинете Игоря, нас, оказывается, прослушивали. У аквариума один человек рассказал мне о том, о чем мы беседовали за закрытыми дверями.

— Борщев, — скривилась Наташа, будто на зуб ей попалась зеленая виноградина. — Ему положено. Игорь, когда надо, нажимает там одну кнопочку.

— А чем он у вас занимается?

— Борщев? В дерьме копается. Называет себя специалистом по нюансам. Сбор информации — это как раз его дело: кто с кем спит, кто кому должен, у кого какие счета на книжках.

— Зачем я все же вам понадобился? — спросил Макаров.

— Нам? Это очень растяжимое понятие. Что касается начальства, то тут слишком ломать голову не надо: оно берет на заметку каждого второго, кто переступает порог нашего заведения. К примеру, досье на Шиманова тоже есть.

— Ты вот так же к нему приходила?

Она, уже в джинсах, свитере, встала, глянула на себя в трюмо:

— Давай не будем.

— Но все-таки? — упрямо спросил он.

— Я не многостаночница, я подобные задания вообще получала очень редко. И потом, если не ошибаюсь, твоего Шиманова такая проверка миновала.

Он подошел к шторам, раздернул их. За рекой-Москвой вырастала новостройка. Солнце от земли начало медленно карабкаться вверх по огромному подъемному крану.

— Зачем ты пришла — ясно: начальство прислало. Но почему со снимками?

— Если бы я тебе сейчас начала заливать, что влюбилась в тебя с первого взгляда и потому решила открыться, ты бы поверил?

— Нет, — ответил Макаров.

— Вот я этого и не говорю. И сделаю честное признание, даже не интересуясь, как ты к нему отнесешься. Тебя я случайно выбрала, абсолютно случайно. В тот день с утра решила: кто бы ни пришел, это будет последний человек, которого я предам. Ты никогда не занимался этой гадостью? Ни за кем не следил, ни на кого не доносил?

— У меня была иная служба, — сказал Олег.

— А у меня иной не было. Завалила экзамены в институт, начала искать в столице работу. И нашла вот… «Идет набор в экспериментальную группу женщин-телохранителей» — не попадалось тебе в газетах такое объявление?

— Не помню. Я, наверное, просто не обращал на такие внимание.

— А я обратила, потому что там была приписка еще: выпускники курсов обеспечиваются работой с хорошим окладом. Так вот, в эту ночь я должна была задать тебе кучу вопросов и завтра занести твои ответы в специальную анкету. — Она усмехнулась. — Это у меня было бы вроде преддипломной практики. Если бы я справилась с заданием, то получила бы корочки и распределение. Или у Бена в конторе осталась бы секретарствовать, или какому другому жулику и бандиту чаи с бутербродами подавать стала. Господи, как же это противно!

— Значит, твой выбор — воля случая? — спросил Макаров.

Она кивнула:

— Прости, Олег, это действительно так.

— Ты бы могла не пить со мной водку и не лезть в постель, а сказать обо всем сразу, еще вчера.

— Легче в постель, чем признаваться в таком… И потом, я же видела, что ты меня хотел, да еще перед этим анкету прочла…

— И пожалеть решила?

— Нет, решила не отказывать себе в удовольствии. Я действительно получила удовольствие, тут не вру. Ты славный человек, Олег. А я ужасный циник. Ну да ладно, все, что думала, сказала, теперь выгоняй меня, если больше нет вопросов.

— Что они хотели обо мне узнать? — спросил Макаров.

— Борщев-то? С кем пьешь, с кем из бывших сослуживцев контакты поддерживаешь, даже в каких магазинах отовариваешься… Это будет долгое перечисление.

Макаров разлил по бокалам вино:

— Давай выпьем.

— Давай. С такими оторвами и стервами не приходилось еще, небось, время проводить?

— Ты сейчас уйдешь от меня и что будешь делать?

— Пойду в контору, напишу о тебе то, что в голову придет. Потом дотяну до получки и уеду отсюда в свою Сибирь к мамочке. Все, бывай!

Она еще раз взглянула в зеркало, поправила прическу, пошла к выходу.

— Погоди, — сказал Олег.

Наташа остановилась почти уже у двери, взглянула на него.

— Знаешь, я нисколько не жалею, что ты приходила. Все было нормально. Сколько дней ты еще пробудешь в Москве?

— До получки — неделя. А что?

Он подошел, хотел было положить ладони на ее плечи, но Наташа отстранилась, нахмурилась.

— Ты не хочешь больше со мной встретиться?

— Если тебе просто нужна на ночь женщина…

— Нет! Я еще не знаю, почему, но мне нужна именно ты.

— Я знаю, — ответила она. — На безрыбье и рак рыба, так говорят. У тебя долго никого не было, даже шпионок…

— Зато мне теперь легко будет с тобой разговаривать. Я тебе обязательно позвоню…

— Нет, — сказал Павел Павлович, отец Леси. — Катя, конечно, девочка хорошая, но не про тебя. Тебе, не обижайся, баба с тремя руками нужна, понимаешь? Мужик ты, вижу, крепкий, однако по хозяйству сам не управишься.

— Я левша, отец. И левая у меня целая.

— Оно правильно, конечно. Морду, может, кому и разобьешь, а вот лопатой работать не сможешь. Как в том же базу почистишь? Нет, тебе только в городе жить надо, а Катя деревенская, она в ваши асфальты не поедет.

— Да я к ней, отец, и не сватаюсь, просто обещал заглянуть, понимаешь?

— Что значит, «просто обещал»? У нас ни с того ни с сего на блины не ходят.

Разговор этот проходил в заснеженном саду, у забора, где Зырянов с хозяином меняли подгнившие штакетины. По поводу окончания этой ударной работы Павел Павлович предложил причаститься, а Женька поведал о том, что его ждут в гостях.

Ему и в голову не приходила мысль приударить за студенткой, красивой и умненькой деревенской девочкой. По сути, разница в годах у них была несущественной, но после всего пережитого он чувствовал себя несравненно старше Кати, настолько старше, что даже не ощущал большого различия между нею и Олежкой. Дети и дети.

Конечно, Павел Павлович прав: не хрен было обещать вчерашней попутчице, что он придет. Но если уж пообещал, то куда деваться! Надо заскочить хоть на пять минут. Да, визит будет коротким. Он пойдет туда, как и договаривался, к двум, а в три уже встретится с Пилявиным. Вот после этой встречи можно будет и выпить с Котенковым, на прощание, так сказать. Посидеть вечер за столом, а днем отбыть в Москву. Нечего тут больше делать: Пилявин никого не хочет убивать…

Завалил-таки его вчера Эдуард. Проклятая рука… И в этом Павел Павлович прав: калека есть калека. И с лопатой не управиться, и картошку не почистить, и рубаху не выстирать… Только рюмку удобно держать. Где, интересно, Лис все-таки служит? Может, и вправду возьмет его к себе? А то совсем печально на душе становится.

— Ладно, мы вечером забор обмоем, ты только, Женя, не засиживайся там. У Кати батька, правда, странный мужик, не больной, а не пьет, да и болтать не очень любит. Так что ты пару блинов съешь — и домой сразу топай…

Так оно и вышло. За столом все сидели несколько чопорно, испытывали неловкость, словно какое-то недоразумение свело их, таких разных, в одну компанию. Мать Кати постоянно косилась — или это только казалось Женьке? — на его изуродованную руку, отец раз за разом извинялся, что не пьет, и пытался наполнить рюмку отказывающегося от водки Зырянова, Катя, гневно поджимая губы, метала недовольные взгляды на любую нетактичность родителей…

«Посидите еще…». — «Нет, спасибо, дела ждут…». — «Приходите, всегда будем рады…». И всем стало легче, когда гость пошел к калитке.

Катя проводила Женьку до крайней избы деревни. Падал тихий редкий снег, она отгоняла его от лица варежкой, как мух:

— Вот так и живем здесь. Скучно, да? Ты ведь столько испытал, столько видел, а я — лишь стены дома и института.

— Еще многое увидишь. И потом, я не знаю, на что лучше смотреть — на стены или…

Дорога полезла под горку, Женька остановился:

— Спасибо, Катя, все было хорошо.

— Мы еще увидимся?

— Я завтра уезжаю в Москву. Но чем черт не шутит…

Дальше он пошел один. Снег стал сыпать гуще, но на нем еще ясно виднелись вмятины от его схватки с Пилявиным. Вот колея, оставленная серебристым «Фордом». Вот следы от дороги до заброшенной фермы. Ель, на которую, как игрушечные украшения, вешали часы. Дверная рама, от нее пуля отколола вчера острую щепу…

Тоже стрелки нашлись! «Савва стреляет не хуже…». Мазила он, Савва. Ночь не такой уж и темной была, белый снег всегда немного подсвечивает. А если еще фонари в руках… Фонари вспыхнули одновременно с выстрелами, до угла этого строения Пилявину надо было бежать метра четыре, любой спецназовец в таких бы условиях не промахнулся.

А свежих следов на снегу не видно. Значит, не пришел еще Эдуард, хотя уже три часа. Интересно, почему его решили подставить свои? Хотя, возможно, он врет, и не кто другой, а Пилявин всадил нож в Крашенинникова? За что вот только?

Женька заглянул в проем двери: внутри помещения никого не было. Увидел припорошенные свежие следы Никиты, тянущиеся за постройку, от нечего делать пошел по ним.

Так, здесь, от угла, Никита что-то волок рядом с собой. Волок к островку молодых елей, стоявших метрах в восьми-десяти от фермы. Под низкими густыми лапами снежный холмик.

Зырянов успел наглядеться на трупы в Чечне. Он не испугался, не вздрогнул даже, увидев мертвого человека.

Две пули вошли Пилявину в лоб. Значит, Лис не соврал: люди его стреляли неплохо.

Непонятно только одно: почему они оставили убитого здесь? Надо же, наверное, было прокурора вызвать, медиков, сделать все, что полагается. Это в Чечне не всегда мертвых с поля боя забирали, но там такая обстановка была…

Почему Лис скрыл, что Эдуард убит?

Олег набирал номер телефона генерала и вспоминал свою последнюю встречу с ним.

Было это на окраине Бамута в тот день, когда чеченские пули сбросили Макарова с брони. Но в засаду он угодил ближе к вечеру, а с Борисом Романовичем толковал днем. Нехороший разговор получился. В недавних боях полковник потерял чуть ли не треть офицерского состава, только-только пришла замена, среди которой много необстрелянных солдат, а генерал, прекрасно зная все это, пригласил его пройти в вертолет, развернул там карту: «Завтра поведешь людей в бой…».

Кого вести? Они еще толком не знают, как промедол себе колоть, еще «чичиков» в глаза не видели, и бросать их в мясорубку? Макаров так и сказал генералу, своему бывшему сокурснику по академии, но тот возражений не хотел слушать: «Это приказ, а не просьба…».

На том расстались. Макаров, устроившись сверху на броне, возвращался к себе, вот тогда и скосила его пуля.

Больше с генералом они не встречались и не общались. Правда, Борис Романович приветы через третьих лиц передавал, но самолично позвонить не удосужился. Не было причин делать это и Олегу…

— Слушаю.

Голос его он узнал: знакомые нотки уставшего и одновременно обремененного властью человека. Впрочем, они исчезли, когда генерал понял, с кем говорит.

— Олег, что-то потеряли мы друг друга. Но я, поверь, в курсе твоих дел, знаю, ты жену потерял, прими соболезнования. Это не телефонный, конечно, разговор, надо бы нам встретиться, пообщаться по-человечески. Правда, сегодняшний день отпадает, до ночи загружен.

— Еще встретимся, — сказал Макаров. — А пока, Борис Романович, просьба у меня к тебе.

— Догадываюсь, иначе бы не позвонил. Грузовичок, небось, нужен, на дачу вещи вывезти?

— Да нет, следы одного своего воина я потерял. То ли погиб, то ли в плену… И не могу сейчас ни от кого ничего добиться.

— Какого воина, когда?

— Когда я в госпитале лежал.

— А, ну тогда твоей вины нет.

— Я ведь не виноватого ищу, а человека, товарищ генерал.

Тот, Макаров почувствовал это, скривился, но выдержал миролюбивый тон:

— Опять ты со своими уколами. Есть в части списки погибших, надо в них заглянуть, а коли он уж в плен угодил, то сам знаешь, какая сейчас обстановка с этим. Самостоятельно оттуда человека не вытащить, но при президенте, ты слышал, наверное, есть комиссия по военнопленным, есть временная группа от этой комиссии, которая там, в Чечне, работает. Хорошие ребята, у нас с ними нормальные контакты…

— Ребята они, верю, хорошие, но работают уже с готовыми списками. В этих списках сержанта Сокольцова нет. И среди погибших он не значится. А мать его вот ко мне обратилась…

— Почему к тебе? — спросил генерал.

Макарова складывающийся разговор стал понемногу раздражать.

— Я могу дать ей и ваш телефон. Поможете женщине? Только без перефутболивания, она устала бегать по инстанциям.

Генерал оставил очередной выпад Олега без ответа и комментариев.

— Послушай, только не горячись. Если сержант пропал после того, как ты слег в госпиталь…

— Я не слег, меня туда свезли, а это большая разница.

— Ладно, Макаров, не заводись. Я вот что хочу спросить. Какой идиот дал женщине твой адрес? Ты в то время был уже не у дел…

— Мой адрес дал Сокольцовой майор Митяев.

— Знакомая фамилия.

— Майора Александра Викторовича Митяева сожгли под Бамутом в бэтээре за несколько дней до того, как войска стали выходить из Чечни.

— Да, конечно, — после некоторого замешательства сказал генерал. — Прости, не удержишь же все в памяти. Тут как раз еще с одним твоим бывшим разбираюсь — с Кобозевым.

— Мой комбат-два. У него сержант Сокольцов и служил.

— Вот-вот, твой комбат. Сдвиг по фазе произошел, рвется опять в Чечню воевать. Плюс алкоголизм. Ничего не остается делать, увольнять надо, хоть и хороший был командир. Ты встречался с ним? О бойце своем спрашивал?

Макаров ответил уклончиво:

— С Мишей сейчас трудно разговаривать. Ему кажется, что Сокольцов погиб, а тела его не нашли, потому что снаряд лег прямым попаданием…

«Но при этом никаких документов не уцелело бы», отметил Олег про себя.

— Сокольцов твой мог и дезертировать, были такие. А комбат, чтоб лишних неприятностей не наживать, сказку тебе рассказал.

— Сокольцов наш, а не только мой. И Кобозев тоже наш. Ты ему, Боря, — Макаров неожиданно даже для себя обратился к генералу по имени, — перед увольнением дай подполковника. Лишний рубль к пенсии не помешает. А ему лечиться надо.

— Подумаю, — быстро ответил генерал. — А вот по сержанту — не знаю, что тебе ответить. Ты же должен понять, даже в списки потерь его не занесешь. Если живой окажется, скандал будет на всю Россию: «Бездушные, не разобрались…». Ты же знаешь, как это бывает. Надо немного выждать. Может, комиссия что-то накопает.

— Скандал вам, конечно, не нужен, легче парня в дезертиры зачислить.

— Легче со стороны шпильками колоться, как это ты делаешь. Тебе сейчас хорошо. К тебе сейчас одна мать Сокольцова приходит, а у меня подобных проблем, знаешь, сколько?

— Нет человека — нет проблемы.

— Поговорили, называется, по душам, — уже зло сказал генерал. — Ну тебя к черту!

И бросил трубку.

Женька вспомнил удивленные глаза Саввы той ночью, когда Лис говорил ему, что Пилявин убежал. Савва, конечно, знал, что он не промахнулся. Савва знал, что делает Никита за сараем…

— Женя, а кто слова ей придумал?

Зырянов непонимающе взглянул на Павла Павловича, разливающего по стопкам водку. Женщины и Олежка улеглись уже спать, при них прощальный ужин проходил благочестиво и пристойно, коллективно выпили по стопке, и хозяин теперь наверстывал упущенное. Женька пил без всякого желания, градусы не брали его, мысли все время вращались вокруг увиденного в лесу, у фермы.

— Какие слова?

— Ну, эти, походной песни: «В пещере каменной нашли бутылку водки…». Хо — рошая песня! Ну-ка, давай на два голоса…

— Мы Олежку разбудим.

— А, да-да. Вот выпьем, выйдем на улицу — там споем. Так не знаешь, кто ее сочинил? Пушкин или Маяковский?

— Да нет, не они — это точно.

— Значит, народная. Мне теперь кажется, я ее сто лет знал.

— Так мелодия же известная. Бородин, «Князь Игорь». В училище ее все время сержант Боря Булгаков пел. Сейчас он в налоговой полиции служит.

— Не знаю такого, — покачал головой Павел Павлович. — Ни Бородина, ни Булгакова. Но за душу песня берет. Сюда, что интересно, даже свои слова вставлять можно… Ты чего-то пьешь плохо. Расстроился, что у Кати не так приняли, да? Так я ж предупреждал…

И Лис предупреждал: «В милицию не суйся». Лис, наверное, не исключал варианта, что Женька увидит спрятанный труп. «Не суйся…».

Надо ехать в Москву, обо всем рассказать Макарову, потом поговорить откровенно с Лисом, послезавтра у фонтана возле памятника Пушкину… А в Москве он будет завтра к вечеру. И все, хватит балдеть. Надо заняться протезом, устроиться на службу, если условия там приемлемы. Хотя, ему ли эти условия ставить…

Да и, конечно же, обязательно надо разобраться с Сокольцовым. Если парень действительно живой, постараться вытащить его из ада…

Но Крашенинников убит, Пилявин убит и непонятно пока, как без них выйти на того, кто сидел в машине у дома неудачливого коммерсанта. А может, кто-то из этих двоих как раз и сидел, тогда вообще ниточка обрывается. Жаль, так и не успел он поговорить с Пилявиным на эту тему.

— Женя, ты вот завтра уедешь… Ты приезжай к нам опять, ладно? Дела свои сделаешь — и приезжай. Да еще с Олегом Ивановичем. Мы тут все разместимся, а лето настанет, так в саду прямо кровать поставим, под яблонями…

Черт, неужто нельзя было раньше догадаться: ведь в ту машину садилась Анастасия Тихонина, жена Крашенинникова. Уж она-то наверняка знает, кто был за рулем «Москвича»! По приезде в Москву надо сразу же повидаться с ней, если только Макаров этого уже не сделал.

Водка не лезла в глотку, и Зырянов отставил в сторону недопитую стопку:

— Все, Павел Павлович, с меня хватит. Пора ложиться спать.

— Давай только малость на улицу выйдем, перекурим. Я все ж хочу песню с тобой попробовать.

К столу подошла Леся:

— Папа, ложись, дай человеку отдохнуть.

— Дак, а я что… Только покурим.

— Ложись. Мне надо с Женей поговорить, понимаешь? Он ведь завтра к Олегу Ивановичу уезжает.

Павел Павлович без дальнейших слов потопал за печь, к своей кровати, а Леся присела на его стул, отодвинула подальше от себя бутылку.

— Женя, все как-то не хватало времени поговорить нам… Скажи, как Макаров там поживает?

— Неважно, — сказал Женька. — Без тебя — неважно. Он очень хочет, чтоб ты приехала к нему.

Леся покачала головой:

— И хочется, и боязно. Не перестроюсь никак. Он для меня все еще командир, понимаешь? Вот и комплексую. Иногда кажется, что он меня не помнит, не любит, а звонит и приезжает из чувства долга, поскольку тут его сын. Мне на работе говорят: дура, не упускай шанс, а я и не знаю, есть он у меня вообще, этот шанс.

— Ты напрасно так думаешь, Леся. У Макарова вы одни на всем свете остались. Он только о вас и говорит.

— Ты так думаешь? Он видел нашу деревенскую убогость, грязь, и отец, как назло, выпивать начал… Ну зачем, по большому счету, мы ему нужны? Неужели он москвичку там не найдет?

— А он тебе нужен? — спросил Зырянов. — Ты сама как к нему относишься?

— Хороший вопрос… Я, Женя, знаешь, сколько всего за эти годы натерпелась? А теперь — вроде как в сказке: пошла в зимний лес, а там зеленый луг с цветами. С одной стороны — петь хочется, а с другой — страшно. Знаю ведь уже, что цветы среди снега только в сказке. Если я в их реальность поверю, а они возьмут и пропадут, не выдержу ведь… Нет, выдержу, мы, бабы, народ сильный, но как же, Женя, разочаровываться не хочется!

— Ты в Макарове никогда не разочаруешься, это я точно тебе говорю.

— Мы с ним ни разу и не поговорили-то по-человечески. А я хочу этого. Он мне даже ночами снится, как девочке.

Леся сказала это и смутилась, видно, слова вырвались против ее желания. Потянулась за сигаретами.

Они вышли на крыльцо. С неба сыпал тихий печальный снег. Далеко-далеко чуть слышно пронеслась электричка.

— Ты помог мне хотя бы советом, как с этой Тихониной разобраться.

— Не суйся к ней, — неожиданно резко ответил Шиманов. — Это дама, бля, козырная, не твоей колоды, понял?

— Моей, — не согласился Олег. — Я должен найти бойца или хотя бы узнать о нем все. Как документы Сокольцова попали в чужие руки? Тихонина садилась в машину на место пассажирки, а за рулем был тот, кто имеет сейчас эти документы и знает меня в лицо. Так что на Тихонину я все равно выйду, что бы ты мне ни говорил.

Друзья прогуливались по берегу пруда, на льду которого сидели мормышники и гоняли шайбу мальчишки. Рыбаки на хоккеистов не шумели, поскольку клева все равно не было, а водку можно было пить и под крики азартной пацанвы.

— Олежка, — уже более миролюбиво заговорил Шиманов, — я не знаю, как тебе все это объяснить… Тут большая игра, Олежка. Узнать, что случилось с сержантом, тоже, конечно, важно, не спорю, но…

— Что значит «тоже»? Хотел бы я тебя послушать, будь ты на месте матери моего сержанта.

— Я с оперативниками поговорю, они сделают, что смогут. Но только не суйся, бля, к Анастасии, прошу тебя. Сам ты ничего не добьешься, а вот делу навредишь.

— Понимаю, потому и жду от тебя помощи.

— Я же сказал: поговорю со своими. Кстати, кое-что уже прояснилось. Крашенинников в тот день, когда вы с Сокольцовой приехали деньги неизвестно кому вручать, действительно был в Зеленограде. Вряд ли находился в «Москвиче» и Пилявин: не те у него взаимоотношения с Тихониной, чтоб вместе какие-то дела делать.

— Остается третий, Володарский?

Шиманов пожал плечами:

— Начну с того, что Володарский никогда в Чечне не был, следовательно, в плену у горцев не сидел и его пути с Сокольцовым там не пересекались. А это значит, в деле замешано, как минимум, еще одно лицо. Лицо это может быть злым чеченом, или сослуживцем сержанта, или тем, кому, может быть, даже случайно, попали документы твоего бойца.

— Чеченца можно исключить, — сказал Олег. — Чеченец не узнал бы меня, вышел бы из машины и взял деньги.

— Не скромничай, Олег. Ты на Кавказе воевал долго, там даже листовки с твоей физиономией выпускали, обещали немалую сумму за твою голову. Это во-первых. А во-вторых, кавказец, бля, мог сидеть в «Москвиче» с тем же Володарским, а Володарский тебя хорошо запомнил, поскольку ты начистил ему рожу. Парень этот злопамятный и нервный, как все великие спортсмены. Он ведь и на международных соревнованиях по стендовой стрельбе выступал, даже награждался там как-то. Списали его как раз из-за дурного характера.

— Ладно, — согласился Макаров. — В машине, значит, мог сидеть чеченец. Мог — сослуживец…

— Не обязательно сослуживец. Скажем так — сокамерник. Тот, кто действительно встретился с Сокольцовым в плену и был освобожден или бежал. Узнать он тебя, конечно, не мог, если бы рядом с ним не был Володарский. По той же причине я не исключаю, что вместе с бывшим спортсменом глазел на тебя через лобовое стекло «Москвича» мародер, вытащивший документы убитого сержанта, когда того засыпали с другими бойцами в какой-нибудь траншее. Вот сколько у нас вариантов.

— Останется один, если припереть к стенке Тихонину. Она-то видела, кто находился в машине!

Кто-то из бомбардиров так стукнул по шайбе, что та вылетела со льда на берег и упала под ноги Шиманову. Омоновец молниеносно вдавил ее в снег, тут же носком ботинка засыпал сверху и пошел дальше как ни в чем не бывало. Растерявшиеся хоккеисты недоуменно вращали головами, не поняв, куда делась их шайба.

— Ты чего это? — спросил Макаров.

— А ничего, бля. Следственный эксперимент. Кто докажет, что я эту шайбу брал? А я могу сказать, где она, а могу и не сказать. Ты — мой друг, человек заинтересованный и меня не сдашь, правильно?

Мальчишки, ковыряясь в снегу, отходили все дальше от цели. Шиманов нагнулся, достал шайбу и бросил ее на лед.

— Спасибо, дядя!

— Видишь, меня еще и поблагодарили, вместо того, чтоб обматерить. Так вот, Олежка, Анастасия Тихонина шайбу тебе не кинет. Она может сказать, что вела машину сама, а ее манера садиться за руль со стороны сиденья пассажира никого, бля, не касается. Она может еще сказать, что в тот день вообще не выходила из дома. И еще она может обвинить тебя в преднамеренной клевете, если ты начнешь ей толковать о каком-то там мужчине, сидевшем в салоне «Москвича». В конце концов, и скорее всего, эта женщина просто откажется отвечать на твои вопросы. Ты не подумал о таком варианте?

Некоторое время шли молча, потом заговорил Олег:

— Ерунда какая-то получается. Случайная встреча на ночной трассе — и посмотри, какой снежный ком из нее накатался.

— Никаких случайностей — все закономерно, Олежка. История ведь началась немного не с того, о чем ты говоришь. Ты решил набить морды подлецам. А подлецы никогда и никому этого не прощают, иначе бы они не были подлецами. Отсиделся бы тогда в салоне — и все бы утряслось.

— Не все. Базаров бы машину потерял.

— Ну, мы сейчас не о нем, а о тебе говорим. О твоих проблемах.

— А ты бы что, остался на моем месте в салоне сидеть?

— Я, Олежка, на своем месте, как уже говорил тебе, совершил нечто подобное. Вышвырнул из вертолета багаж высокого начальства. Хотя это к делу не относится. Вернемся к твоему Сокольцову. Скажи, он не мог просто драпануть с поля боя?

— Ну вот, — нахмурился Макаров. — Вы с моим генералом одинаково мыслите. Тот тоже такое предположение высказал.

— Я рад, что мыслю на генеральском уровне. Впрочем, как представлю, что ты ему ответил, так сразу хочется стать рядовым. Но со мной говори, пожалуйста, без эмоций. Ты ведь этого бойца совсем не знал?

Макаров нехотя согласился:

— Так получается. Он только прибыл к нам из школы сержантов. Его и комбат-то, можно сказать, лишь мельком видел.

— Значит, теоретически допускается, что Сокольцов, растерявшись в первом для него бою, дезертировал, так?

— Комбат утверждает, что сержант скорее всего был убит…

— И его перетащили к себе «чичики»?

— А почему бы и нет?

— Маловероятно. Ну сам подумай: зачем чеченцам мертвый боец? Чеченцы отдали бы его труп в обмен на своего. Тем более что, ты рассказывал, наутро после боя такой обмен как раз и происходил.

— А если сержанта ранило, контузило, его захватили в плен…

— У чеченцев большая охота была возиться с нашими ранеными бойцами? Рабы для сельхозработ им нужны сильные и здоровые. Слабых они или меняли, или продавали нам же. А о Сокольцове никому ничего не сообщили. Где логика?

— Есть еще одна версия. Сокольцова накрыло «Градом», а это такой снаряд, что может от человека и косточки не оставить.

— Косточек, значит, не осталось, а документы сохранились, да? Интересная у тебя версия.

— У тебя не лучше, — пробурчал Макаров. — Если сержант перебежал к «чичикам», то, что же, он теперь у родной матери деньги вымогает?

— Это запросто может быть, — спокойно произнес Шиманов. — Как и то, что пятьдесят миллионов рублей захотели получить его новые хозяева. Кто-то из них приехал в Москву, позвонил матери, выдав себя за сослуживца сына…

— Но тогда при чем тут Тихонина? Зачем чеченцам вообще нужен был посредник? Толик, на эти же вопросы только Анастасия и сможет ответить!

Шиманов остановился, внимательно взглянул на Макарова:

— Все верно, но, Бога ради, не приближайся к ней даже на выстрел, Олежка! Если бы дело только в Сокольцове было… Ты лучше еще раз со своими офицерами потолкуй…

До райцентра Зырянов добирался на одном автобусе, оттуда до ближайшего железнодорожного вокзала — на другом, и всю эту дорогу сопровождала его Катя. Если ей верить, лекции в институте в этот день обещали быть скучными, и она решила прошвырнуться по книжным магазинам.

— Ты не слышал еще? У нас — кошмар! Убитого на краю деревни нашли, там, где ферма была. Милиция там сейчас, «скорая».

— Кого-то из местных убили? — спросил Женька, стараясь говорить без волнения.

— Нет, бродягу, видно.

— Как же, бродягу, — повернулась к ним женщина, сидевшая впереди, — мне Маросева сказала, что на убитом только сверху старый плащ, а так — хороший костюм, свитер дорогой. У Маросевой племянница за милиционером, она врать не будет.

— Да, — закивала головой бабка справа. — Шпион это переодетый. А обнаружили его еще вчера вечером. И золото при нем, и оружие…

— Не бреши, Михайловна! — это уже голос сзади. — Никакого золота не нашли, а у убитого усы приклеенные были, это точно…

— Я же и говорю: шпион, раз усы не свои…

— Вот так и живем, — сказала Катя, когда Зырянов уже садился в электричку. — Такие у нас развлечения. Наверное, у тебя нет больше желания посетить наши края?

— У меня такое предчувствие, что мы еще увидимся, — улыбнулся он. — Хотя и не знаю, будет ли это к лучшему.

— Почему?

Женька вспомнил одноклассницу, давнюю первую любовь, обещавшую ждать, но испугавшуюся того, что таким вот, одноруким, вернулся он с войны. Потом была Маша, предавшая его, по сути, сдавшая на убийство. После Маши — Алла, хорошая ласковая женщина, беда лишь в том, что в ее ванной комнате уже лежат три электробритвы. Он может принести свою, четвертую, но не хочет быть просто очередным…

— Так почему? — переспросила Катя.

— Это долгая история. Все, сейчас двери закроются. Бывай!

Вагон попался грязный, холодный, двери в тамбур не закрывались и оттуда остро воняло мочой.

Женька сидел у покрытого трещинами окна. Настроение его соответствовало тому, что виделось вокруг. Хреновое настроение. Да и каким еще оно должно быть, если как от взрыва порушилось то немногое, что накопилось за спиной. Нет сейчас ни собственного угла — будучи офицером, жил в офицерской гостинице при части, ни дела — кому на службе такой нужен? В части обещали, правда, взять его вольнонаемным, но это вроде как евнухом в гарем, как горькая милостыня, которую подают инвалидам. Теперь что-то предлагает Лис… Но кто он? Зачем пристрелил Пилявина, и пристрелил именно так, будто бандитскую разборку произвел? На бандита Лис не похож, ведь приехал в деревню помочь ему, Зырянову, по поручению Олега Ивановича…

Ладно, на этот вопрос уже сегодня вечером можно получить ответ от Макарова. С ним же и посоветоваться, как жить дальше. То ли идти на службу к Лису, то ли возвращаться домой, на Дон, где спокойно получать пенсию и так же спокойно спиваться, то ли согласиться все же на роль евнуха и сесть за канцелярский стол в родной части.

— Пресса! — мужчина лет тридцати, упитанный, краснощекий, как младенец с диатезом, прошел по проходу, размахивая над головой газетами. — Есть кроссворд, есть секс, есть убийства — каждому найду публикации по желанию. Газеты вчерашние, сегодняшние и даже завтрашние!

Продавец чуть припадал на правую ногу, и Зырянов почему-то решил, что мужчина должен быть обязательно инвалидом, — иначе с чего бы он занимался таким несерьезным делом.

— Присядь, — сказал Женька.

Человек лишь поставил тяжелую сумку на свободное рядом с Зыряновым место:

— Спасибо, но сидя много не заработаешь. Что брать будем? На любой вкус…

— Ногу не в Чечне потерял?

— Ногу? — тот непонимающе взглянул на свои полусапожки. — А, ты вон о чем. Нет, обувь новую купил, пятку растер до крови. Скажешь тоже, в Чечне. Что я, дурак, чтоб туда соваться?

Тут глаза его остановились на правом рукаве Женькиной куртки, и продавец с опаской подхватил ношу, намереваясь двинуться дальше.

— Стой, — Зырянов взял из его сумки первую же попавшуюся газету. — Расплатиться надо.

— Да ладно!

— Чего «ладно»? Ведь говоришь же, что не дурак, а деньгами швыряешься. Если каждый бесплатно по газете возьмет…

— Восемьсот рублей, — скороговоркой произнес продавец, всем своим видом показывая, что желает одного — побыстрее отвязаться от нежелательного собеседника.

— Держи без сдачи. А за Чечню мы еще рассчитаемся. Впереди расчет, с теми, кто совался и кто не совался, запомни!

Женька и сам не понял до конца смысл своих слов, но резанула его обида, задела за живое, столько ее накопилось, что сейчас он даже зубами заскрежетал. И готов был уже поговорить по душам с этим диатезным здоровяком, получающим, небось, не меньше ротного, с процентами за боевую обстановку, но все же сдержался. Конечно, продавец ни при чем. Ему, продавцу, война была не нужна. А если и нужна, то лишь потому, что с материалами оттуда газеты лучше раскупали. Но можно подумать, что Женьке хотелось воевать…

Зырянов прикрыл глаза, успокоился. Ладно, хватит на сегодня отрицательных эмоций. Надо переключиться. Открыть, к примеру, газету и прочесть что-нибудь веселенькое.

Газета была, как сказал продавец, завтрашней: датирована днем, который только наступит. Уже в этом крылся юмор.

Первая полоса, однако, ничего смешного не содержала: информация там была, судя по заголовкам, сплошь криминальная. Женька хотел уже пролистать ее, но знакомая фамилия задержала взгляд.

Дальше Зырянов газету читать не стал. Он сложил ее и сунул в карман. Сразу же вспомнил Лиса: как аккуратно тот брал из его рук китайский ТТ: наверняка для того, чтобы сохранить на нем отпечатки пальцев. Потом этот пистолет подбросили поближе к трупу Пилявина…

Но ведь все написанное дальше — чушь! Эдуарда убивали из «Макарова», у того калибр девятка, а у ТТ — семь шестьдесят два. Каким же безграмотным экспертом-криминалистом надо быть, чтоб не увидеть разницу!

Или в газету специально запустили такую информацию? Для Женьки? Показать, что на него открыта охота? Но кто и для чего ее открыл? Тот же Лис, который подбросил пистолет к ферме? Так если бы он захотел, то ему проще было в ту же ночь убрать Зырянова, и все. «Бандиты застрелили друг друга» — так написали бы в газетах… Лис этого не сделал. Наоборот, он нормально разговаривал с Женькой, даже пообещал его устроить на работу…

Развеялся, называется, развеселился.

Непонятно, почти ничего непонятно.

Кроме одного: Женька — на крючке, кто-то и с какой-то целью использует его как живца. А раз так, можно петь боевые гимны и готовиться к сражениям. Надоело быть только наблюдателем и пулять по елочным украшениям в виде часов. Побыстрее бы только прояснить ситуацию. Ну, это они с Макаровым попробуют сделать.

Ближе к вечеру Олега потянуло к телефону: ему захотелось позвонить Наташе. В баре красовалась бутылка вина, в холодильнике лежал виноград, оплывшая свеча в подсвечнике — куда бы он ни взглянул, все напоминало ему о вчерашней гостье. Казалось, в воздухе витает еще даже запах сладковатых духов. Олег подошел к окну в спальне, чтоб открыть форточку. На подоконнике, в пепельнице, остались окурки со следами губной помады. На кровати подушка хранила отпечаток ее головы.

Олег бы, наверное, уже позвонил, но у телефона стояла фотография его сына. У мальчишки был суровый недетский взгляд.

Макарову ничего не оставалось, как одеться и выйти на улицу.

Тихий чистый воздух тоже как бы запах духами, но Олег вскочил в переполненный автобус, где нафталин теплых одежд смешался с парами бензина. Мысли о Наташе тотчас пропали.

Макаров решил еще раз навестить Кобозева.

Теперь дверь ему открыла худая печальная женщина, через силу улыбнулась:

— Олег Иванович? Проходите. Мы с Мишей только что о вас говорили.

— Как он? — тихо спросил Макаров.

Та чуть пожала плечами:

— Неважно. Опять выпил лишнего. На кухне сейчас сидит.

Кобозев появлению Макарова, кажется, не удивился. Поздоровался и сразу же поставил перед ним чистую рюмку.

— Ты по какому поводу меня вспоминал, Миша?

Комбат скривился:

— По нехорошему. А может, и по хорошему. Не разобрал еще. Вот сейчас вмажем по стопке…

— Я пить не буду.

— А я буду. И мне, Олег Иванович, вы теперь не указчик. Хотя я вас очень уважал и уважаю, но у меня есть повод нажраться.

— И серьезный повод?

— Серьезней некуда. Звезду еще одну мне на погон бросать думают. Откупиться хотят и уволить. Погладить по головке и вытолкнуть в шею. Я жене по этому поводу сказал, что вы бы так никогда не поступили. А они — запросто.

Макаров вспомнил недавний разговор с генералом. Значит, тот все-таки прислушался к его совету.

— И я бы так поступил, Миша. Потому как только получишь очередное звание, я поздравлю тебя от всей души.

Комбат улыбнулся одной стороной рта, улыбка эта вышла болезненной:

— Вы бы не вышвырнули меня. Вы же знаете, что я за звездочки не продаюсь. И вообще, на мне рано ставить точку. За мной боевой опыт, и когда мы очередной раз пойдем на Чечню, я уже буду знать, какую тактику применять там. — Он сжал губы, как ребенок, боящийся выдать тайну. Взгляд при этом стал тоже по-детски бессмысленным.

— Тебе надо сначала вылечиться, Миша, — сказала жена, входя на кухню. — Лечь в госпиталь, отдохнуть от всего, что было…

— В психушку упрятать хочешь? Хрен вам всем! Я быстрее в петлю голову суну, чем соглашусь, чтоб меня дуриком признали! Нас всех, воевавших, списать хотят, чтоб и памяти не осталось о великом кавказском походе. Но мы не можем уйти! Не можем, так ведь, Олег Иванович? Пока не разберемся с ихней и нашей сволотой…

Кобозев заскрипел зубами, закачал головой.

— Разбираться никогда не поздно, — сказал Макаров. — Я уже начал разбираться. Помоги мне.

— Хорошо, Олег Иванович, я подниму своих ребят, тех, кого надо…

— Не надо никого поднимать. Ты просто должен вспомнить, Миша, — вспомнить бой под Гехи.

Кобозев сжал ладонями виски, потом с силой помассировал щеки, подбородок. Он, кажется, приходил в себя, посмотрел на Макарова так, будто только что его увидел.

— Олег Иванович, простите, что-то с головой у меня. Не болит, зараза, а отключается — и точка. Соображать перестаю. Но кое-что понял. Вы опять насчет Сокольцова пришли, да?

— В принципе, да. Но ты ведь о нем рассказал все, что знал, так?

— А чего мне таить? Конечно, все.

Олег подошел к окну. Там, словно тушью на светлом фоне снега, были нарисованы черные деревья. Голубоватый фонарь не освещал ничего, горел мертвенным светом сам по себе, как огромная звезда. Так горят сигнальные ракеты.

— Миша, у меня к тебе дурацкий вопрос: ночь, когда тот бой шел, темной была?

Кобозев ответил не сразу.

— Кабы он один у меня был, бой… Погодите… Темной! Точно, темной. Я же хотел послать ребят, чтоб своих вытащить, а потом передумал. Никаких ориентиров, местность незнакомая, потерял бы еще бойцов. У меня боец Насонов такой был, полез вперед на свой страх и риск туда, где Сокольцов лежал, но ни с чем вернулся. И сержанта не нашел, и сам чуть не заплутал.

— Насонов? Рыжий, со шрамом на подбородке?

Человек с именно такими приметами встречался с матерью сержанта и показывал женщине документы и письма сына.

Кобозев удивленно взглянул на Олега:

— С чего вы взяли? Волосы у него нормальные и никаких шрамов. Отчаянный пацан был. Позже на «озээмку» налетел, чеченцы такие мины на растяжки ставили. Посекло его осколками тогда.

Тому, кто встречался с Сокольцовой, было около тридцати. Конечно, рядовой Насонов под такой возраст никак не подходит.

— Миша, а кто у тебя в батальоне из офицеров, прапорщиков рыжим был, а?

Комбат ответил не задумываясь:

— Не числились такие. Лысые были, под «ноль» оболванивались, модная эта прическа «Смерть вшам» называлась. А рыжих не водилось. — И без всякой паузы он спросил: — Олег Иванович, я что, действительно дуриком стал? Выгонять меня из войск надо?

— Ну почему выгонять, — сказал Макаров. — Ты что, считаешь, что меня выгнали?

— У вас — другое, у вас ранения серьезные и выслуга уже есть. А мне — тридцать с копейками. Точку в этом возрасте неохота ставить.

— Ты все же ложись в госпиталь, подлечись, подожди, что врачи скажут.

— Да знаю я, что они скажут! — Кобозев сощурил глаза и побледнел. — Меня туда навсегда упечь хотят, понимаете? Я теперь знаю новую тактику действий в горах, ее у меня захотят выманить…

Олег заметил, как закусила губу жена Михаила, как наполнились слезами ее глаза.

Слежку за собой Зырянов вычислил, когда добирался от вокзала к дому Макарова. Человек в сером пальто с маленьким стоячим воротником вскочил на подножку отходящего уже автобуса, кольнул взглядом Женьку, усевшегося у окна, и тотчас отвернулся.

Женька видел этого мужчину на платформе Киевского вокзала, потом — в длинном переходе метро на Павелецкой. Конечно, это мог быть и просто попутчик, но Зырянов решил все же сойти на пару остановок раньше. Он не спешил вставать с кресла, пока автобус не остановился и не открыл двери, и только потом рванул с места и спрыгнул на серый грязный снег.

Двери автобуса уже начали закрываться, когда через них протиснулось и серое пальто. Опять короткий, украдкой, взгляд на Женьку. Потом человек достал сигареты, щелкнул зажигалкой, отвернулся, словно защищая огонек спиной от ветра…

Но ветра ведь нет!

Женька пошел через дорогу, затылком ощущая чужой внимательный взгляд.

Хвост. Незачем вести его за собой к Макарову.

Как по заказу, прямо перед ним вылезают из такси пассажиры, в салоне «волжанки» никого не остается. Водитель стоит у открытого багажника.

— Отец, свободен?

— Нет, зависим. От денег клиента.

Таксист был толстый, мрачный, вроде шутил, но не улыбнулся при этом.

— Тогда поехали.

— Поехали. Хоть в Магадан. Только это будет дороже, чем в Люблино.

Женька невесело улыбнулся: а и вправду, лучше бы махнуть в Магадан. Он хотел уже сесть на заднее сиденье, но услышал:

— Рядом садись. Сзади удавочку на шею накидывать легче.

Такси рвануло с места, и Зырянов только успел увидеть, что его преследователь в сером пальто застыл на обочине дороги с поднятой рукой.

Он остановил машину за квартал от дома Аллы, таксист не захотел брать чаевые, отсчитал ему сдачу с сотенной до рубля. Женька уже отходил, когда водитель спросил:

— Слышь, парень! Руку в Чечне потерял?

— В Чечне.

— Ясно.

— Что ясно-то?

— Племяш мой там остался, сын сестры. В спецназе служил, во внутренних войсках. С Сибири призывался.

— А я донской. Тоже спецназовец.

— Суки они, — сказал водитель, не став уточнять, кого именно имел в виду. — Столько наших пацанов загубили…

Женька ничего не ответил, глядя на дорогу, по которой только что ехали, — в этот вечерний час она была пустой, значит, человек в сером пальто потерял его.

— Слышь, — опять заговорил водитель. — А чего ты из автобуса да ко мне сел? Может, переночевать тебе негде? Так это устроим.

— Спасибо, отец, все нормально.

— Понял. Значит, ищешь, не где спать, а с кем. Не все, значит, тебе отшибло на войне, слава Богу.

Серьезный таксист развернулся и поехал в сторону остановки метро, а Женька, пройдя по аллее до густых зарослей шиповника, остановился и вновь оглядел трассу. По ней спокойно мчались машины. Если в одной из них и сидел человек в сером, то Зырянова он, безусловно, потерял.

Алле, конечно, стоило бы предварительно позвонить, но Женьке было не до поиска жетонов в темном городе. Уже в лифте он сообразил, что надо было взять хотя бы шампанское и конфеты, но лифт остановился напротив нужной двери, и рука непроизвольно потянулась к звонку.

Дверь открылась тотчас:

— Входите, Алексей Никола… Женя? Женечка! Вот уж кого не ждала!

— Я некстати, да?

Алла поцеловала его в щеку, взяла за рукав, завела в комнату:

— Брось выдумывать, ты всегда кстати. Просто сейчас у меня квартирует один из постоянных, краснодарец. Позавчера приехал. Вот и подумала, что он вернулся. А он, между прочим, может сегодня вообще не прийти.

— Я очень огорчен, — мрачно сказал Зырянов. — Так хотел познакомиться…

Алла подвела Женьку к дивану, усадила, покачала головой:

— Не заводись, Женечка! Мы сто раз уже говорили с тобой на эту тему. Да, ко мне приезжают и у меня останавливаются мужчины, мои отношения с ними тебя не должны волновать, как не волнуют они их. Тот же краснодарец спокойно отнесется к тому, что ты пришел ко мне в гости, понимаешь?

— Пришел и остался в твоей постели до утра. А он свечу бы держал, да?

Алла закусила верхнюю губу, чуть помолчала, потом ответила:

— Ну, специально злить Алексея Николаевича, может, и не стоит, это, Женечка, не в моих правилах, я не та дама, которая обожает рыцарские турниры в свою честь. Хотя никогда не забуду, как ты мчался из-за меня ночью за город, когда подумал, что на меня в дачном доме кто-то напал…

Она опустилась у его ног, положила подбородок ему на колени:

— Женечка, если я кого-то люблю, то только тебя, честное слово, ты мой лучший друг, лучший любовник, ты вообще… Но я никогда не стану ничьей рабыней, никогда! И всегда буду жить только так, как хочу! Даже если это не нравится лучшему другу и любовнику. Ты понимаешь меня?

А на что, собственно, еще нужно рассчитывать, подумал Зырянов. Ну не семью же с Аллой создавать. Он что, разве сможет на свою пенсию содержать эту женщину? Да и вообще, зачем он ей, такой красивой, такой уверенной, умеющей самостоятельно решать проблемы? Зачем? Он даже картошку не сможет почистить… Она честна, Алла, и спасибо ей за это. Спасибо хотя бы за возможность встреч…

Женька вымученно улыбнулся, и Алла, заметив это, сказала:

— Вижу, что понимаешь. Потому будем сейчас пить с тобой чай, и ты расскажешь, почему явился не запылился без предупреждения, на ночь глядя и такой взбудораженный.

— Давай чай, — сказал Женька.

Зазвонил телефон. Трубку сняла Алла:

— Слушаю!.. Алло, Алло! — Пожала плечами, положила трубку на место, пояснила: — Наверное, кто-то номером ошибся. Но мог бы извиниться, а то сопит и ничего не говорит.

Едва она ушла на кухню, звонок раздался снова.

— Послушай, — попросила Алла.

— А если это твой краснодарец?

— Я тебе уже сказала: я независимая женщина, и мои гости это усвоили. Алексей Николаевич, кстати, о твоем существовании знает.

Женька не слишком охотно подошел к аппарату:

— Да!

— Зырянов, — раздался незнакомый голос, — ты не захотел вести за собой моего человека к Макарову, но не пожалел женщину, подвергая ее опасности. Или ты думал, что сможешь оторваться от «наружки»? Это несерьезно. Советую не задерживаться и покинуть уютное гнездышко. Женщине, мне кажется, не нужны неприятности.

Тотчас пошли короткие гудки.

— Кто там? — спросила из кухни Алла.

— Ты права, кто-то ошибся номером. — Зырянов вышел в прихожую. — Но чай не ставь, я… Мне надо срочно уйти.

Вышла встревоженная Алла, мельком взглянула на телефон:

— Это из-за звонка?

— С чего ты взяла? Трубка молчала.

— Неправда, ты слушал ее слишком долго. Из-за звонка или из-за меня? Тебе не нравится то, что я сказала?

— Мы как-нибудь вернемся к этому разговору. — Женька уже открывал дверь. — Сейчас мне действительно надо уходить.

Ну вот, думал он, спускаясь в кабине лифта, сейчас все и прояснится. Ведь, по сути, его вызвали из квартиры, значит, ждут. Что скажут, интересно? Как-то объяснят, для чего пистолет с его пальчиками был подброшен к трупу Пилявина?

Возле подъезда Зырянова никто не встретил. Он не спеша прошел по аллее до самого метро, часто останавливался, оглядывался. Прохожих в этот час было мало и Женькой никто не интересовался. Только недалеко от входа в метро, там, где находилась стоянка такси, уже знакомый водитель высунулся из окошка и крикнул:

— Быстро ты управился, податливая, видать, попалась.

— Послушай, — сказал Женька. — Ты говорил что-то насчет ночевки…

— Так у меня квартира пустая. Жена в отъезде, к матери, теще моей, отправилась…

Конечно, подумал Зырянов, предполагать можно разное. Даже то, что таксист оказался на автобусной остановке не случайно и он заодно с человеком в сером пальто. Но откуда таксист мог знать адрес Аллы? И зачем звонить, вызывать из квартиры? Таксисту проще было бы сразу доставить клиента куда надо. Ничего пока не понятно!

И Женька пожал плечами, усаживаясь на место рядом с водителем.

А Алла в это же время набирала номер телефона Макарова:

— Я слушаю, Наташа, — сказал ей знакомый голос после первого же гудка. Макаров, видно, сидел у аппарата и ждал от кого-то звонка.

— Олег Иванович, это Алла.

— О, прости, ради Бога. Я просто ждал звонка… Делового…

— Если ждали, то, значит, не звонили мне только что? Не разговаривали с Женей? Не пойму, что с ним случилось…

Возвращаясь от комбата Кобозева, Олег все же зашел в гастроном и купил бутылку красного испанского вина. На покупку эту надо было настроиться, и он уговорил себя, что вино приобрел без всяких там задних мыслей, что Наташе звонить не собирается, что просто вот придет домой, культурно усядется за стол и выпьет с одной целью: понять, чем оно нравится красивым женщинам.

Но дома бутылку он поставил в бар, себе вскипятил чай и думать начал совсем о другом.

Некто рыжий и со шрамом встречался с Марией Ивановной Сокольцовой. Из рыжих Макаров знал только Крашенинникова, но тот, кто вымогал у матери сержанта деньги, выглядел иначе, хотя, скорее всего, хотел, чтоб его спутали с коммерсантом.

Бездействие — страшная штука. Олег уже давно попытался бы многое выяснить через Анастасию Тихонину, она ведь садилась в машину к тому, кто прибыл на встречу с Сокольцовой, но Шиманов запретил к ней даже приближаться. Другие варианты того, как выйти на рыжего, пока не приходили в голову.

В «Москвиче» мог еще быть Володарский. Но как в столице найти человека, которого лишь мельком видел однажды ночью? В непонятной конторе Игоря, где, кажется, трудился Володарский, о нем вряд ли что скажут — не та это контора, где посторонним говорят о своих сотрудниках. Ничего о нем Олегу неизвестно, даже имя.

Впрочем, почему это — ничего? Есть зацепочка. Если Володарский — стрелок и ездил на соревнования разных рангов…

Спецназовцам одно время давал уроки по огневой подготовке член олимпийской сборной тогда еще Союза, многие годы он был тренером-«селекционером», теперь уже не у дел, но может же хранить в памяти фамилию того, кто вроде бы подавал надежды? Понятно, что их, подававших эти самые надежды, было много, и все-таки попытка не пытка.

Фамилия его на «З», Зимин, телефон есть, теперь бы еще повезло с тем, что олимпиец оказался дома и согласился помочь.

Зимин был дома. Володарского он помнил.

— Ну как же, Ленечка. Негодяй. Почему негодяй, это я говорить тебе не буду, но если придется с ним контачить, то просто имей в виду, что он непорядочный человек. В нашей команде двое таких было дружков, мы от них избавились. Дальнейшую судьбу Ленечки я не отслеживал, мне это не нужно было, координат его, естественно, не держу.

— А кто может держать?

— Кто может, кто может. Только такой же негодяй, как он сам, и может. Кстати… Сейчас посмотрю… Ты знаешь, совершенно случайно у меня остался телефон его дружка. Тот помоложе чуть был, может, образумился, хотя лично я не верю в это. Ты записываешь? Георгий Насонов, а номер у него, значит, такой…

Что-то помешало Олегу накрутить с ходу семь цифр, продиктованных Зиминым. Сразу он даже не понял, что именно. А когда понял, то позвонил уже по другому телефону.

Насонов… так комбат-два назвал того солдата, который ночью пробовал добраться до тела сержанта Сокольцова. Фамилия, конечно, обычная, но почему бы и не поинтересоваться, не имеет ли боец родственников-спортсменов.

Кобозев даже не выслушал до конца вопрос:

— Какие родственники? Он сам мастер спорта, выступал раньше за «Динамо», потом там неприятность какая-то с ним произошла, отчислили его…

— Постой, Миша. Насонов у тебя в рядовых ходил, если не ошибаюсь? Так когда же это пацан успел всего добиться?

— Пацан? Да Насонов лишь немногим моложе меня, Олег Иванович. Он по контракту служил, понимаете? Наемником. У, зверем был! Я приглашу его, когда мы опять туда пойдем…

Олег нахмурился, но перебивать Кобозева не стал, выслушал его тираду по поводу продолжения кавказской войны и только тогда спросил:

— Ты контакты с ним не поддерживаешь?

— Я же вам говорил, его легко ранило, на растяжку он ночью наскочил, в госпиталь угодил. А потом контракт закончился, Насонов его не продлил. И все. Я лишь слышал, что он работает или служит в каком-то военном ведомстве, но вот в каком именно и в качестве кого — не знаю.

— Он не рыжий был, а?

— Вы уже спрашивали, Олег Иванович. Про шрам на подбородке и про цвет волос. В батальоне вообще не было рыжих. Это меня сейчас хотят рыжим сделать, вышвырнуть из войск, точку на мне поставить, и даже вы не решаетесь заступиться. Мафия избавляется от лучших…

Дальше пошло непонятное бормотание, обрывки диалогов, потом трубку взяла жена Михаила:

— Простите его, Олег Иванович. Он уже не соображает, что говорит.

Олег хотел было как-то поддержать ее, ободрить, но она всхлипнула и положила трубку.

Макарову надо было бы сделать еще один звонок, рассказать о солдате-контрактнике Шиманову, но он решил, что в этот вечер с телефонными переговорами и так выходит перебор. И потом, он покосился на бутылку вина, вдруг кто-то захочет позвонить и ему, а аппарат все время занят.

Эта его мысль сразу же была кем-то подслушана (телефон зазвонил), и Олег даже не терялся в догадках, кем. Он тут же схватил трубку, сказал опрометчиво:

— Я слушаю, Наташа.

Но звонила Алла. Она спросила его о Зырянове…

— Ты, отец, лучше подбрось меня к ближайшей гостинице.

— Не выдумывай. Деньги лишние, что ли, чтоб на ветер их выбрасывать?

— Деньги у меня как раз есть.

— Вот и береги их. Молодой ведь еще, сгодятся. Это мне осталось только на похороны отложить… Спать тебе никто не помешает, говорю же, что дома у меня никого нет.

— Ты отчаянный, отец. А если я соберу в сумки все твое барахло и вынесу?

Таксист покосился на Женьку:

— Одной рукой много не утащишь. И потом, я за свою жизнь научился в людях разбираться. Домой редко кого приглашаю.

Белая «пятерка» уже довольно долго шла за ними от самого метро, выдерживая постоянную дистанцию метров в сорок. Женьке это не нравилось, но таксисту он ничего не решался сказать. Тот, однако, преследование заметил сам.

— Кто это к нам, елки зеленые, прицепился? Не знаешь эту машину?

— Я в Москве пока вообще мало чего знаю.

— Тогда помотаем ее малость.

Таксист сбавил скорость, потом неожиданно газанул, свернул, не включив поворот, в ближайший переулок, вновь выскочил на основную трассу. «Жигули» шли за ним как привязанные.

— За выручкой охотятся, суки, — сделал вывод водитель. — Хорошо хоть ты рядом, вдвоем — оно не так страшно, хоть и… — он покосился на его правую руку. — Надо нам, парень, в центр рулить, там милиции побольше, они отцепятся.

«Чтоб они отцепились, надо тебе, отец, меня высадить, — подумал Женька. — Я им нужен, а не твоя выручка. Но если я скажу тебе об этом, подумаешь, что я струсил, бросаю тебя в такой момент».

— Они бы тормознули уже нас, если бы захотели, — сказал он вслух. — Район этот глухой, никого вокруг — чего ждут?

— А черт их знает, чего.

Таксист утратил привычное спокойствие, на крупном его лице выступили капельки пота.

— По пути переулок один есть, где дворами можно проехать. Если там от них не оторвемся, рулим к ближайшему посту ГАИ.

Водителем он был классным и дорогу знал назубок: вырубив фары, свернул с узкого переулка под арку, запетлял в слепом слаломе меж деревьями, мусорными баками, «улитками»-гаражами, заглушил мотор возле одного из подъездов.

Преследователей видно не было.

Так, в полной тишине, они просидели минут десять, потом таксист сказал, почему-то шепотом:

— Я выйду, взгляну в переулок. Мало ли что, может, там нас караулят.

— Вряд ли, — не согласился Женька. — Для грабителей это сложная игра. Если б они только были уверены, что у тебя мешок денег, тогда бы, может, и караулили.

— Сейчас жизнь такая — за копейку удавят. — Таксист бесшумно открыл дверцу машины, попросил: — Ты только не выходи никуда, ладно?

Вернулся он быстро и впервые улыбнулся, хотя улыбка была натянутой:

— Чисто все. Ну, попали в переплет! — Он тихонько тронул машину. — А я, грешным делом, подумал, что ты от страха сбежишь, бросишь меня. Не бросил, оказывается. Ты не офицером был? По возрасту вроде на солдата не совсем похож.

— Старший лейтенант. В отставке.

— Вот я и гляжу. Наш-то погиб — бриться еще не начал. Хороший у меня племяш был…

Ехали недолго, остановились у пятиэтажной хрущевки, обсаженной старыми тополями.

Квартира таксиста была на третьем этаже. Он включил свет в коридоре и на кухне, сразу же направился к холодильнику:

— После таких гонок можно и по пятьдесят граммов выпить, я сегодня за руль уже не сяду. Сейчас закуску приготовим, котлеты разогреем. Может, и супец похлебаешь?

— Нет, спасибо. — Женька подошел к окну, выглянул на улицу. Конечно, хозяину не надо было сразу включать свет, тот, кто хочет, элементарно вычислит по загоревшейся лампочке квартиру. Но вроде все спокойно снаружи.

— Иди к столу, давай первую стопку за знакомство выпьем. Меня Степаном Ильичом зовут.

— А меня Женей.

Выпили, закусили хрустящими огурцами и соленой капустой.

— Капусту сам заготавливаю, сам шинкую. По огурцам жена специалист, но и они ничего получились… Пока, Женя, котлеты разогреваются, давай курнем. После таких вот передряг больше тянет к сигаретам, а не к водке.

Вышли на балкон.

У дома стояло несколько машин. Таксист прошелся по ним внимательным взглядом.

— Мать твою… Совсем запугали старика.

— Что случилось, Степан Ильич?

— Да я ведь все наши легковушки знаю, где чья. А вот, видишь, белая «пятерка» стоит, точно такая, которая за нами гонялась. В доме никто такую не держит. Может, в гости к кому разве что на ней приехали.

— Скорее всего, в гости.

— Да?

— Грабители не останавливали бы машину под вашим балконом. И потом, мы ведь подъезжали к дому по трассе, и дорога сзади была пуста.

Степан Ильич помолчал, потом сказал угрюмо:

— Все, может быть, и так. Но когда мы с тобой входили в подъезд, «пятерка» тут не стояла, это я точно говорю.

У дома не было ни одного человека. В поздний час по мерзкой сырой и холодной погоде не находилось любителей прогуляться. Но чутье разведчика, не утраченное еще, подсказывало Зырянову, что из темноты, из-за густого частокола голых зарослей сирени, надо ждать опасности.

Едва видимый огонек блеснул там, будто кто-то коротко и с силой затянулся сигаретой. Глухой хлопок. Недалеко от головы Зырянова, в кирпичную стену, ударила металлическая капля.

Степан Ильич втянул голову в плечи, юркнул в комнату, позвал Женьку:

— Быстрее сюда!

Когда Женька оказался рядом, он опять неизвестно зачем перешел на шепот:

— Из рогатки шариками подшипников стреляют, что ли?

— Может быть, — кивнул Женька.

Но он-то знал, что это стреляли из пистолета с глушителем.

Макаров плохо спал ночь, все ждал, когда придет Зырянов, но Женька не появился до утра. Впрочем, не было его и утром. Не питавший особой любви к телефонам, Олег все же опять, как и вчера, принялся накручивать номера.

Леся сказала, что Зырянов выехал накануне автобусом с таким расчетом, чтоб успеть на послеобеденную электричку. Это означало, что именно ею Женька вчера вечером приехал в Москву, но почему-то поспешил сразу не на квартиру Макарова, а к Алле. Там повел себя тоже непонятно, поздоровался и исчез. Кто мог испугать его телефонным звонком?

Какие-то новые нотки улавливались в словах Леси. Может, Олегу показалось, но она была рада его звонку, говорила не так сухо и скупо, как всегда. Впервые звала его не по отчеству, а просто по имени. «В гости не собираешься? Мы скучаем по тебе». Такое из ее уст он раньше не слышал. Захотелось тотчас бросить все и отбыть в деревню.

«Через неделю рассчитываю приехать, ждите!»

Через неделю.

За это время надо разобраться с Насоновым, с Володарским, прояснить, что все-таки случилось под Гехи с сержантом Сокольцовым.

Но первым делом надо все-таки разыскать Женьку. Кого-то он мог встретить на вокзале или в электричке, вот потому и не приехал сюда. У Аллы появился не по делам сердечным, это ясно. Был расстроен, все же собирался пить чай, но убежал сразу после непонятного звонка…

И еще надо все-таки дожать Толика Шиманова относительно Анастасии Тихониной. Эта женщина может объяснить многое, если не все. Надо было вообще о ней не заикаться, действовать самому, и все. А скажи ему сейчас о Насонове, то же произойти может: «Не лезь к нему, это не твое дело…» По большому счету ведь и не дело ОМОНа, эти милицейские отряды иным занимаются…

А действительно, какой интерес у Шиманова к мадам Анастасии? В какой игре она козырь? Он что-то о торговле оружием говорил, но такими проблемами РУОП, наверное, озабочен, а не черные береты. У них работа оперативная…

Нет, о Насонове Олег никому ничего не скажет. С ним он поговорит сам: как-никак бывший подчиненный. В «Москвиче» он не сидел, поскольку не рыжий и без шрамов.

У Насонова надо узнать все о Володарском. Вполне возможно, они до сих пор поддерживают приятельские отношения.

Тот, кажется, растерялся, услышав по телефону голос своего командира.

— Товарищ полковник? Вы как меня разыскали?

— Через Интерпол, — рассмеялся Олег. — А без шуток, могу рассказать, как и зачем, но лучше не сейчас, а при встрече.

— Вы просто чудом до меня дозвонились, это ведь дом родителей, я тут редко появляюсь, живу по другому адресу и сейчас бегу в свою контору, на работу опаздываю.

— Я могу подъехать и в контору…

— Нет, — быстро ответил Насонов. — С приемом посетителей там сложности. Рядом с конторой небольшой парк есть, а в парке — прудик. Я выйду к нему часов в десять, скажем. Вас это устроит?

— Вполне. Только… — Олег чуть замялся. — Только я честно признаюсь: в лицо тебя не помню.

— Это ничего. Я-то вас несколько раз видел. Да и парк — не танцплощадка, людей в этот час там будет немного. Как бородатого увидите…

Бородатого. Значит, шрама на подбородке у него Сокольцова видеть не могла. Не он охотился за деньгами женщины.

Расспросив, как попасть в этот самый парк, Макаров положил трубку и взглянул на часы. Поездка предстояла неблизкая, времени у него оставалось только на то, чтоб съесть бутерброд и выпить кофе.

Кофе он еще не успел допить, как зазвонил телефон. Наконец-то Женька объявился, подумал Макаров, но ошибся.

— Олежка, привет! Не разбудил тебя?

Он уже открыл было рот, чтоб сообщить Шиманову о своей ближайшей поездке, но в последний миг решил, что делать этого все же не надо.

— Ну что ты! Я уже в пальто и сапогах.

— Куда намылился?

— В булочную за кефиром.

Шиманов чуть помолчал, словно обдумывая, правду ли говорит друг, потом бодренько сказал:

— Вот и отлично, кефир — это рядом с домом, так же? Попьешь его и сразу мчись ко мне, есть неотложное дело.

Олег скривился и еще раз взглянул на часы:

— Сразу — это как? Тебя полдень устроит?

— Меня устроит, если ты кефир будешь пить за моим столом. Дам тебе к нему сухарей, горчичных. Это — лучшие, если ты в них понимаешь толк.

Уловка с кефиром не прошла, и Макаров вынужден был приоткрыть карты.

— Толя, я приеду лишь к обеду. У меня деловое свидание, отменить его не могу.

— Да я ведь тебя тоже не только на сухарики приглашаю.

Насонов наверняка уже ушел в свою контору, подумал Макаров, так что звонить и отменять встречу просто невозможно. Был бы хотя бы его рабочий телефон… Нет, все равно с ним надо встретиться, и лучше встречу не откладывать.

— Толя, если получится, буду раньше двенадцати, но сейчас — ты меня прости! Как только освобожусь, с ближайшего же автомата тебе звякну.

— Ну-ну…

Парк был действительно тихий, прудик небольшой, даже с аэрационной трубой, темная незамерзшая вода дала пристанище стае диких уток. Малыш с берега бросал им куски белой булки.

Сюда Макаров добрался на удивление быстро, до встречи с Насоновым оставалось еще пятнадцать минут. Но Олега, оказывается, уже ждали. Симпатичный улыбающийся парень подошел к нему:

— Олег Иванович?

— Он самый. — Олег протянул ему руку. — А вы Георгий, значит?

Тот ответил на рукопожатие, и улыбка его стала еще шире:

— Нет, Георгий у нас с бородой и посолидней. Я так — мальчик на подхвате.

«Черт, — ругнул себя Макаров, — и точно, Насонов же говорил про бороду».

— Пойдемте, машина ждет.

— Куда? Мы вроде договорились здесь с ним встретиться…

— В наше время договоры ничего не стоят. Насонов ждет вас в своем кабинете.

— А как же пропускной режим? У меня даже паспорта с собой нет.

Молодой человек начал проявлять нетерпение, тихонько дернул Макарова за рукав:

— Все эти вопросы улажены. Вас уже ждут, даже кофе горячий на столе.

— Ну, если кофе горячий…

Сели в сияющий, ухоженный «Форд». Шофер был чета тому парню, который встретил Макарова: и по возрасту, и по веселым глазам. Только молчун: пока ехали, не проронил ни слова.

А ехать пришлось долго. Макаров даже удивился этому:

— Насонов по телефону говорил, что контора рядом с парком.

— Мы крюк делаем, Олег Иванович. На машине иначе туда не подъедешь.

Остановились у подъезда жилого дома — длинной девятиэтажки, где не было ни площадки для парковки автомобилей, ни вывесок.

— Небогато живете.

— Неброско, — вновь улыбнулся сопровождающий. — А это, знаете ли, разница.

— Знаю, знаю. У вас тут аквариум с муреной не стоит, случайно?

Парень сузил глаза, но ничего не ответил, лишь жестом пригласил Макарова зайти в открывшиеся двери лифта.

Поднялись на шестой этаж, вышли на обычную лестничную площадку, где была приоткрытой одна из четырех дверей, через которую действительно просачивался запах кофе.

— Где тут ваши горчичные сухари? — сказал с порога Олег. — Кофе я уже чувствую.

— Хрен тебе, а не кофе, — ответил ему Шиманов, появляясь в коридоре. — Кефир, бля, будешь лакать, ты ведь по утрам только кефир пьешь. Хотя я бы и его тебе не налил. Спутал, понимаешь, нам все карты… А когда ты догадался, что ко мне едешь?

— На полдороги…

— В переплет, однако, попали мы, — зашептал таксист. — Главное, не могу понять, почему меня «пасти» начали. Не было еще такого. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

— Котлеты на кухне сгорят, Степан Ильич, — сказал Женька.

— Что? — не сразу понял тот. — А… Да шут с ними, с котлетами. Тут бы в живых остаться. Я в чем и перед кем провинился, а?

Эти же вопросы задавал себе и Зырянов. Пока он был уверен в одном: если его преследует Лис со своими людьми, то хочет не убить, а напугать. Промахнуться с близкого расстояния в человека, да еще стоящего на фоне освещенного окна, ни Савва, ни Никита не могли. И потом, пулю в него проще было вогнать там, в деревне.

Люди из белых «Жигулей» знают Макарова, знают адрес и телефон Аллы. Это еще одна загадка, и нет даже вариантов ответов.

— Еще хорошо, что жены дома нет, — таксист говорил все так же шепотом. — Она бы панику уже подняла… Может, и нам надо все же в милицию сообщить, а? Только вот телефон у меня отключен, за неуплату. Чуть просрочил — и все.

Зырянов нахмурился:

— Жаль, хотел командиру позвонить. А милицию пока беспокоить нечего. О чем ей заявлять?

Степан Ильич подумал и согласился:

— Действительно, не о чем заявлять. Ехали следом, из рогатки стрельнули… Все действительно так и было, а что-то не по себе. Меня пробовали душить даже как-то в машине, два молокососа с удавочкой сели, наверное, до сих пор в больнице лечатся: хорошо я им бока намял. Но тогда я даже испугаться не успел. А тут — не по себе что-то. И ведь жизнь стала такая: попробуй соседей на помощь позвать — никто не откликнется. Что делать будем?

— Котлеты жевать, — сказал Зырянов.

Таксист после этих слов немного успокоился, даже попробовал улыбнуться:

— А и вправду, другого ведь ничего не остается. Садимся за стол. Черт, хорошо, что есть еще у нас фронтовики.

Котлеты действительно успели малость подгореть, но Степан Ильич этого даже не заметил, он с опаской поглядывал в сторону балкона.

Гул заработавшего двигателя они услышали одновременно: кто-то перегазовывал на холостом ходу. Таксист метнулся к окну, глянул в щель шторы:

— «Пятерка» отъезжает. Белая «пятерка», ну, та самая… Гады, машут мне на прощание, представляешь? Во, гады!

Зырянов тоже подошел к окну: может, удастся разглядеть лица преследователей? Но машина уже отъехала из освещенного фонарями у дома пространства в темноту.

— Ты не видел, как они выглядели?

Степан Ильич покачал головой:

— Нет. Который впереди рядом с водителем сидел, лишь руку высунул в окно и… До свидания, мол.

— Свидания с ними ни к чему…

Разговор их прервал звонок у двери. Короткий, больше не повторившийся, хотя Зырянов и таксист выждали с минуту.

— Жена не могла приехать? Или соседка за хлебом прийти?

— Так никто не звонит. Да и какой хлеб в двенадцать ночи?

— Глазок в двери есть?

— Есть. Но чего в него смотреть? Не будем открывать, и все.

Зырянов мягко, кошачьим шагом, все же подошел к двери, взглянул в глазок. Никого он там не увидел, но от этого ему легче не стало.

Глазок Степан Ильич врезал хороший, с большим обзором, и Женька без труда усек тонкую нить провода, идущего чуть наискосок от верха дверной коробки вниз, скорее всего, к ручке.

— Кто там? — спросил таксист.

— Не кто, а что.

Женька отодвинулся, давая возможность хозяину квартиры обозреть лестничную площадку.

— Ничего нет.

— А провод? Он у вас что, все время висит?

— Провод? Ага, теперь вижу. Неужто бомбу под дверь подвязали, гады?

— Примерно так. Растяжку поставили.

Зырянов опять прильнул к глазку. Или наспех работали мальчики с белой «пятерки», или они совсем не профессионалы. Зачем провод натягивать так, чтоб его было видно? И не только в проводе дело: если очень постараться, можно разглядеть даже рубашку гранаты, прикрепленной к внешней ручке двери. Хорошая граната, на славу ахнет, если…

— Я позову сейчас через балкон соседей, — сказал таксист. — Пусть милицию вызовут.

— Погоди, Степан Ильич.

Зырянов накрыл ладонью уставшие глаза. Надо все попробовать рассмотреть во взаимосвязи, как учили в училище.

Топорно действовал тип в сером, поэтому Женька его вычислил.

Не лучше вели себя преследователи на белой «пятерке». Их заметил не только он, разведчик, но даже таксист.

Далее — выстрел в стену. А пистолет действительно ведь не рогатка, оружие имеют те, кто мало-мальски хотя бы им умеет пользоваться.

Теперь вот — растяжка. Точнехонько через дверной глазок пролег провод. И граната укреплена так, что ее видно. Очередная их промашка? А не много ли?

Перебор получается с халтурой, явный перебор.

Не остановили, не подстрелили.

Значит, и не взорвут.

— Степан Ильич, ты на всякий случай отойди подальше. На кухню, к примеру. Поставь чаек.

У таксиста округлились глаза:

— Ты что делать хочешь?

— Разминированием заняться.

— Так, а… Мина-то с той стороны двери!

— Мне это до лампочки.

— А мне — нет, парень. Если рванет, на всей площадке двери у соседей вылетят.

— Да черт с ними, с соседями. Тем более, ты же говоришь, что они, в случае чего, и на помощь не придут.

— Не шути так, Женюша…

Но увидев, что Зырянов взялся за ручку двери, Степан Ильич, не говоря больше ни слова, пошел на кухню.

А Женька начал колдовать с дверью. Отщелкнул замок, медленно провернул круглую скользкую ручку. За нее, ясное дело, впопыхах растяжку не закрепить, устройство, если это не туфта, сработает, когда дверь будет открываться и натянет провод.

Хорошо говорить — если. Вот бабахнет сейчас…

Так, маленькая щель есть, дверь поддается без напряга. Уже можно просунуть руку, пощупать, что там и к чему.

Растяжки, как таковой, оказывается, не существует. Вниз от гранаты провод не идет. Саму гранату Женька еще не видит, но уже ощущает всю ее пальцами. Не тот вес.

Муляж.

За спиной — уже более решительный, но по-прежнему испуганный голос таксиста:

— Женя, я все же решил к соседям стучаться. Давай не будем рисковать. А то ведь еще и поплатимся за это, как пить дать!

Зырянов открыл дверь настежь, снял проволоку, бросил ее под ноги, потом поднял:

— Возьми, авось в хозяйстве пригодится. Я же, если не возражаешь, «феньку» прикарманю.

— Граната? — уважительно спросил Степан Ильич.

— Игрушка. Топорно, кстати, сработанная. А теперь, хозяин, давай спать. Никому мы не нужны, никто нам и ничего не сделает.

У Шиманова действительно нашелся кефир и горчичные сухари. Сам он пил черный кофе и брезгливо смотрел на кружку Олега:

— В тебе нет ничего аристократического. Променять, бля, напиток богов на скисшее молоко…

— Боги нектар пили.

— Если и нектар, то его собирали с цветов кофейного дерева.

— Ладно, Толя, не пудри мозги. Что случилось? Чем я тебе опять не угодил, собравшись встретиться с бывшим сослуживцем?

Шиманов словно и не слышал вопроса, блаженно вдыхая аромат кофе.

— Толя, хватит дурачиться. По какому праву вы меня подслушиваете?

Шиманов сделал удивленное лицо:

— Мы, тебя?

— А ты что, совершенно случайно позвонил мне сразу после того, как я переговорил с Насоновым?

— Не случайно, Олежка, ты прав: отнюдь не случайно. Но одна неточность в твоих словах есть. Я позвонил не сразу, что очень даже существенно. Я позвонил лишь тогда, когда меня некоторые товарищи попросили об этом. И, кстати, предоставили для встречи с тобой вот эту, бля, комнатушку. Кефир оплачен ими. Улавливаешь суть?

— Конторой Игоря?

Шиманов хмыкнул:

— Так тебе все и скажи!

— Но одно хоть сказать ты можешь? Наташа приходила ко мне и для того, чтоб по просьбе Борщева «жучок» в телефон вставить?

Омоновец удивленно взглянул на Макарова, оторвал чашку с кофе от губ, поставил ее на ладонь, тотчас сморщился, обжегшись:

— Ну, бля… Так значит, эта длинноногая пава к тебе приходила? Слушай, ты не свистишь? Мне ой-ой-ой какие люди жаловались, что как только не уламывали ее, а не уломали. Я, конечно, твой телефон давал, но думал, он ей нужен для рабочих целей. А она на твой краповый берет клюнула! Или на что другое?

Макаров ответил с горечью:

— Ты же теперь сам понимаешь: с рабочими целями приходила. Прислали ее ко мне с дружеским визитом. В этом — призналась, а что в телефон «жучок» поставила, не сказала.

Шиманов поставил чашку с кофе на стол, согнал с лица веселость.

— Не спеши, Олег, с выводами, не надо. Я так понял, что прослушивали не тебя, а телефон Насонова, и ты на чужой крючок попался.

Макаров не выдержал, ругнулся, потом зло сказал:

— Если и Насонов не в ладах с законом, то что же получается: по макушку дерьма вокруг, что ли? Куда ни ступишь…

— Да ты просто в одно болото вступил, ходишь вдоль берега, волны делаешь. В одно болото, бля, понимаешь? Поскольку ты дюже настырный оказался, мне позволили кое-что тебе разъяснить. У спортсменов термин такой существует — уровень игры. Есть уровень дворовых команд со своими чемпионами, а есть — элитная высшая лига. В элитной играют большие профессионалы, и это только кажется, что правила пишутся одни для всех. У них свои правила. Так вот, ты, сам того не ведая, на другой уровень с низшего вышел, на тот, куда тебе выходить не следует, Олежка. Крашенинников, Пилявин — это как раз дворовые игроки… Кстати, ты уже знаешь, что Пилявина мертвым нашли недалеко от той самой деревни, куда твой Зырянов уехал?

— Мертвым? Не слышал.

— Ну да. В газете написали, что его убили из китайского ТТ, стреляли с левой руки, на оружии остались отпечатки пальцев… У Зырянова случайно не левая рука — действующая?

Олег промолчал, переваривая свалившуюся на него информацию. Шиманов продолжил:

— Все написанное — липа, конечно… Но вернемся к нашим баранам. Все шло более или менее мирно и гладко до той поры, пока один из элиты не свалял глупость. С жиру сбесился, не иначе. У него очень серьезная, ответственная, высоко оплачиваемая работа была, с перспективой роста, а он еще решил и шабашкой заняться. Ты можешь себе представить, к примеру, директора коммерческого банка, продающего еще и воблу у пивного ларька?

— Представить, может, и могу, но не пойму, зачем ты такое длинное предисловие делаешь. Меня банкиры и вобла сейчас мало интересуют.

Шиманов вновь взял чашку с кофе, спросил:

— Олежка, у тебя как башка, по-прежнему болит, когда психовать начинаешь?

— А что, есть повод нервничать?

— Может быть. Я, к примеру, не представляю, как ты отнесешься к тому, что твой человек, человек, которым ты командовал, которого воспитывал, которого видеть сейчас хочешь, подлец из подлецов.

— Это ты о Зырянове? — Олег встал из-за стола. — Тот китайский самопал я ему дал, я, понимаешь? Но все равно надо еще доказать, что Женька стрелял. И даже если он стрелял…

— Погоди-погоди, — Шиманов махнул рукой. — Я же сказал, что все написанное — липа. Убили Пилявина из «Макарова», вогнали в тело три пули из трех разных стволов. В газету же кто-то и зачем-то запустил дезинформацию. Не о разведчике твоем сейчас речь. — После этого приложил палец к губам и покачал головой: мол, язык за зубами надо держать, дружок. Тем самым дал понять, что комната прослушивается. — «Воблой», то бишь, бля, документами сослуживцев, решил приторговывать твой контрактник Насонов. Он вышел на своего давнего дружка, Володарского, с которым в старое доперестроечное время валютными операциями занимались и из-за этого были отлучены от большого спорта.

— Я из-за Володарского и хотел с бойцом встретиться, — сказал Олег.

— Так вот, Насонов в Чечне раздобыл документы двух погибших ребят, уж как он это сделал, не знаю, но сделал. Пятьдесят миллионов за них выманил у одной семьи, столько же просил и у Сокольцовой, но тут появился ты, и сделка не состоялась. Как тебе нравится такая информация, Олежка?

Макаров немного подумал, погладил ладонью затылок, лишь потом сказал:

— Я и этот вариант проигрывал. У меня не получилось. С Сокольцовой встречался рыжий человек со шрамом на подбородке. Комбат-два Кобозев, у которого служил Насонов, сказал однозначно, что шрамов у него не было. И рыжим он не был.

— Я думал, ты сейчас начнешь доказывать, что Насонова не воспитывал, своим не считаешь. Тут бы я с тобой полностью согласился. А вот по остальному… Разве комбат не говорил тебе, что Насонов в госпиталь попал, нарвавшись на растяжку? Вот тогда его и посекло осколками, а после госпиталя Кобозев с контрактником не встречались. Сокольцова его безбородым видела, потому шрам заметила, но это ведь две недели назад было, и за такое время даже я под Льва Толстого смогу подделаться.

— И волосы покрасить?

— С волосами несколько иная история. Ты ведь мне рассказывал о своей беседе с Кобозевым, о том, что многие солдаты носили прическу «Смерть вшам». Вот я поначалу и подумал, что лысым Насонов ходил, оттого никто и не знал цвет его шевелюры. Но потом наши ребята аккуратненько в вещах его покопались — были на то причины — и нашли рыжий парик… Еще вопросы по этому поводу есть?

— Один, — сказал Макаров. — Не пойму я чего-то, почему в таком случае Насонов еще не в кутузке? Если у вас имеются доказательства по краже им чужих документов…

— Бумаги на сержанта Сокольцова до сих пор у него, наши ребята их только сфотографировали. Родители, которым он обещал вернуть из плена сына, но отдал лишь документы, письма в обмен на деньги, а потом слинял, узнали Насонова по фотографиям. Но арестовывать его никто пока не собирается. А почему — не спрашивай. Не нашего это ума дело.

Заметив, что Макаров все же пытается открыть рот и спросить, Анатолий опять приложил палец к губам. Сделав паузу, продолжил:

— Скажи спасибо, сегодня мы уберегли тебя. Кто знает, что было бы, если бы он почувствовал, что ты его подозреваешь? Речь бы у вас зашла о Сокольцове, так же?

— Без сомнения.

— Тогда просчитываются плохие варианты. Первый: он бы тебя, как человека, интересующегося не тем, чем надо, элементарно шлепнул. Второй: он бы испугался и исчез из поля зрения соответствующих органов. Это не устраивает ни органы, ни, думаю, тебя… Ладно, что-то мы разговорились. Давай я тебя провожу немного да примусь за работу.

Они вышли на улицу, отошли пару кварталов. И только тогда Шиманов ответил на вопрос, заданный Макаровым.

— Я знаки тебе делал — ты понял их? Чужая контора, вполне возможно, в ней все пишется и прослушивается господином-товарищем Борщевым. А раз так, то тебе не надо тут баллы набирать. Теперь о Насонове. Если ты, Олежка, переживаешь, что эта, бля, тварь останется безнаказанной, то выбрось из головы такие мысли. Как только нынешние начальники Насонова узнают, чем хлопчик занимается, они вынесут ему такой приговор, что он был бы рад любой срок в тюрьме отсидеть. И даже арестуй мы его, на следующий день Насонова нашли бы в камере или с петлей на шее, или с резаными венами и уже холодного.

— С ним бы разобрались из-за мародерства?

— Не смеши! Ты знаешь, чем сейчас занимается твой бывший солдат?

— Точно — нет. Вроде в какой-то армейской структуре служит…

— Вроде! Служит! Мы уже говорили с тобой по этому поводу: в Чечне были случаи, когда наши оружие «чичикам» продавали: кто гранату, кто автомат… А контора, где числится Насонов, поставляла и поставляет сейчас туда стволы партиями. И танки, и снаряды, и цинк с патронами. Все хитро делает, через третьих лиц… И кто же позволит, чтоб Насонов предстал перед судом и заговорил?

— У бандитов такие руки длинные, что в тюремную камеру долезут?

— У бандитов? — Шиманов горько улыбнулся. — Олежка, чего-то ты никак не поймешь главного. Неужели я неясно говорю? Люди, продающие оружие, носят красивые такие, шитые золотом, погоны, соображаешь? А на вырученные деньги кормятся и строят дачи не только они, но и политики с громкими именами. Процесса над Насоновым им никак нельзя допустить, иначе… Ну, я же тебе растолковывал, почему новая мировая война невозможна: гарантированное самоуничтожение систем произойдет. Так и тут: полетят к черту и думцы, и правительство, и козыри генштабные… Кто-то посодействовал, кто-то недосмотрел, кто-то осознанно решил на этом деле руки нагреть… Деньги они делили, а ответственность — не захотят. Потому все спустят на тормозах.

— Так что же, ничего не делать? — Макаров в растерянности даже остановился.

Шиманов пожал плечами:

— Почему — ничего? Видишь же: соответствующие органы «пасут» подлеца, отслеживают ситуацию, в нужный момент на Насонова «капнут» его же боссам и того уберут. Там это умеют делать. Много любителей хотело или пристроиться к этой кормушке, или правду о ней написать… Одних с почестями хоронили, о смерти других и не узнал никто. Вот в таком мире, бля, мы и живем, Олежка.

— А Крашенинникова, Пилявина почему убили? Они тоже с оружием были связаны?

— Нет, тут другое. Крашенинникова убрали люди твоего контрактника. Насонову не удалось на мякине провести Сокольцову, он увидел с нею тебя, испугался и стал избавляться от свидетелей. Крашенинников как раз знал, что он выдавал себя за сослуживца погибших бойцов и пытался выкачивать из родственников этих погибших деньги. Вот бизнесмену-неудачнику и всадили ножичек, причем все обставили так, чтоб подозрение упало на Пилявина. Теперь рассчитались с Пилявиным, и концы ушли в воду. А если не в воду, подозрение падет на третье, совсем постороннее лицо… Все будет сработано профессионально.

— Толя, ну откуда вы все это знаете?

— Знаем. Есть в окружении Насонова типчик один. С виду ничего, но хлипкий. Дает всю информацию.

— Володарский?

Шиманов присвистнул:

— Ты это… Знаешь много, дружок. А количество знаний обратно пропорционально длине жизни. Так что фамилию Володарского лучше забудь.

— Толя, и что будет дальше? Оружие так и будет уходить на Кавказ? Даже если эти продавцы и покупатели с засветившимся Насоновым разберутся?

Шиманов замедлил шаги, спросил в свою очередь:

— А чего ты мне такие глупые вопросы задаешь? Я что, бля, всемогущий Христос? Так и тот систему не победил. Вокруг оружия, Олежка, крутятся такие деньги, что никакой страх не заставит торгашей от них отказаться. — Он остановился, пристально посмотрел на Макарова. — Против системы на белом коне и с шашкой наголо скакать не хрен. Но я там столько пацанов потерял… Тоже, как и ты, не могу и не хочу с этим мириться. Потому свой план есть. Возможно, и с тобой его на досуге обсудим, но не сейчас. Сейчас у меня действительно нет времени.

— Толя, последнее. Ты о третьем лице говорил, на которого можно списать убийство Пилявина. И спрашивал, не левша ли Женя Зырянов. Ты знал, что его подставили? Он позавчера еще из деревни уехал в Москву и пропал.

— Как пропал? Слушай, давай вечерком встретимся, обсудим эту тему. А до этого ты позвони подчиненному своему бывшему, придумай повод, почему на свидание не явился. Ну там ногу подвернул, сифилис срочно подхватил… И на ближайшие два-три дня о новой встрече не договаривайся.

Пушкин надел на кудрявую свою голову белый снежный башлык. На плече его, как ручная, сидела ворона и с любопытством смотрела на прогуливающегося вокруг заметенного фонтана человека. Ворона, наверное, вспоминала те золотые дни, когда тут толпились люди с цветами и мороженым, когда у скамеек можно было найти семечки и недоеденные булки. Человек у фонтана время от времени швырял под ноги лишь окурки, но их птица терпеть не могла.

Женька который раз взглянул на часы. Пора, наверное, уходить. Впрочем, если бы было куда, он бы уже и ушел. Половина пятого. Лис, скорее всего, не придет.

Зырянов несколько раз порывался позвонить Олегу Ивановичу, и каждый раз, подержав жетон на таксофон в кулаке, опускал его в карман. Ну что он мог сказать Макарову? Выручай, командир, я опять влип, на меня труп хотят повесить… У Макарова и без Женьки своих проблем хватает.

Плохо, что за все дни, проведенные в Москве, так и не удалось заказать протез. Ну да ладно, черт с ним. Он ведь все равно руку не заменит.

Без двадцати пять.

Таксист, Степан Ильич, вел речь о том, что Женька может неделю, пока не приехала жена, пожить у него, но это не решение проблемы. Хватит стеснять и его, и Макарова. Надо прямо сейчас ехать на Казанский, брать билет до Ростова, возвращаться в родной дом… Господи, там-то чем заняться? Деревне однорукий человек всегда обуза. Одной рукой можно только стакан держать, эта мысль приходит ему уже не в первый раз. Пенсия есть, но не в деньгах дело. Нашлась бы там хоть какая работа для него…

Без четверти пять.

Все. Пора выбросить последний окурок, зло сплюнуть и топать к метро.

— Зырянов?

Ну вот, еще бы миг, и они разминулись. Лису надо хотя бы извиниться за опоздание, но он лишь чуть лениво улыбается:

— Не замерз?

— А я уже собрался уходить.

— Напрасно. Я с неплохими новостями… Ты не хочешь перекусить? Тут есть заведение одно, хорошие блинчики подают.

Женька в этот день успел лишь позавтракать за столом таксиста. До утра их никто уже не беспокоил, но сон все равно был паршивым, таким же был и аппетит: бутерброды в горло не лезли. Однако и сейчас, уже вечером, чувство голода к нему не пришло. Женька шел рядом с Лисом и лишь обдумывал, как ему начать разговор — об убитом Пилявине, о человеке в сером пальто, о выстреле в кирпичную стену, растяжке… Зачем это понадобилось Лису?

— Так вот, Зырянов, повторюсь: неплохие новости тебе принес. Будет тебе и работа, и жилье. Кроме того, когда шеф узнал о твоей беде с рукой, сразу же поговорил с кем надо, расходы взял на себя и добыл австрийский протез. Должность твоя — инструктор спецотряда по огневой подготовке, оклад — пока тысяча долларов, есть перспектива роста. Годится?

Женька сразу забыл о том, что Лис опоздал почти на час, забыл, что собирался задавать волновавшие его вопросы. Если будет работа, будет место в гостинице или общежитии… Да почему если? Ведь Лис же говорит, что вопрос решен…

— А гостиница — в Реутово?

Лис хохотнул:

— Гостиница? Тебе по гостиницам да по общагам жить еще не надоело? Выделили тебе, конечно, не хоромы, но нормальную однокомнатную в районе Павелецкого вокзала, с телефоном и холодильником, в котором, кстати, на первое время даже еда есть. Можешь хоть сегодня девочку приводить… — Он повернулся к Зырянову, не сбавляя шага. — Это, кстати, не возбраняется, но любовь можно крутить только с девочками отряда, понимаешь? Никаких шлюх, никаких уличных знакомств, каждый контакт с неизвестным лицом должен согласовываться с руководством. С телефоном тоже не все просто. Признаюсь по-дружески: он прослушивается. Все разговоры личного характера запрещены, так что сам никуда не звони. Зато холодильником пользуйся как тебе заблагорассудится. Там, кстати, стоит бутылка… Слушай, дались нам эти блины! Едем к тебе, новоселье, так сказать, справим.

Комнатка оказалась что надо! Чистая, будто специально отремонтированная к заселению Зырянова, с удобной мебелью, телевизором, даже с гантелями у широкой аккуратно застеленной кровати. Лис небрежно подкинул вверх связку ключей:

— Держи, теперь они твои.

— До какой поры? — Женька поймал их, положил на край кухонного стола.

Было три ключа: один маленький, судя по всему, от почтового ящика, два — от входной двери.

— Это ведомственная квартира со всеми вытекающими отсюда последствиями. Пока будешь у нас, будешь тут и жить. И год, и пять… Впрочем, через пять, если дела пойдут нормально, можешь приобрести и кое-что посолидней. А если повезет и примешь участие в спецоперациях, то мешок денег сразу отхватишь.

— Я на деньги не жадный, — сказал Зырянов.

Лис эту его фразу никак не прокомментировал, достал из холодильника нарезку мяса, свежие помидоры, петрушку, налил по полрюмки водки.

— С соседями тоже контактируй поменьше. Они тут, правда, не любопытные, но если придется, скажешь то, что есть почти на самом деле: квартиру тебе выделила войсковая часть, в Москве занимаешься оформлением пенсии по инвалидности. В город выходи пореже: тут есть целая видеотека, около сотни кассет на самые разные вкусы, так что смотри и в любую минуту жди телефонного звонка. Порой и день, и два никому не понадобишься, но если шефу приспичит, а тебя не будет на месте… В общем, сиди в квартире, хотя бы первые дни, пока не привыкнешь к нашему укладу. Это, пожалуй, единственное неудобство в твоей новой службе…

Женька не скрыл улыбки:

— Я мечтал отлежаться. И потом, неудобство — это когда по тебе стреляют, когда на пятки наступают. Зачем вам понадобилось обкладывать меня вчера красными флажками?

Лис, как показалось Женьке, с недоумением посмотрел на него, пожевал губами, выпил водку и только потом сказал:

— Чтоб ты знал: я отныне являюсь твоим непосредственным начальником, а с начальством у нас говорить можно на любые темы, но вопросы задавать не надо. Однако… Что ты имеешь в виду? Какие красные флажки?

Зырянов коротко рассказал о прошедших событиях. Лис ни разу не перебил его, сидел, сощурив глаза, глядя в темное окно. Выслушал до конца, смачно выругался, потом сказал:

— Можешь в деталях описать этого, в сером? Жаль, что не разглядел остальных. После моего ухода этим займешься: бумага, ручки в столе лежат… Послушай, если за тобой организован «хвост», то мы могли его сейчас привести и сюда?

— Я утром, когда от таксиста ушел, специально по всему городу помотался: был и на рынках, и в магазинах, из автобуса в автобус пересаживался. Если кто-то меня сегодня и пас, то он скорее всего сбился со следа. Но кому же я все-таки понадобился, а?

Лис встал из-за стола, подошел к окну, зачем-то задернул плотные шторы.

— Не знаю, Зырянов, в курсе ли ты… В общем, погиб наш общий знакомый, за которым мы охотились под Калугой: Пилявин. Слышал об этом, нет? Кто-то пристрелил его возле того самого сарая, где мы в последний раз встречались.

— А разве Пилявина — не вы?..

Опять недоуменный взгляд:

— С чего ты взял?

— Но ведь возле трупа нашли пистолет, тот китайский ТТ, который ты у меня взял!

— А, да, в газете так было написано. Ты газету читал? Ты еще веришь газетам?

Женька развел руками:

— Но журналисты же не могли выдумать про этот ствол? Про то, что убийца был левша? Милиция же нашла ТТ с отпечатками моих пальцев? Тот самый ТТ, который принадлежал когда-то Крашенинникову?

— Тот самый? — Лис словно неожиданно вспомнил о чем-то, прошел быстрым шагом в коридор, где оставил свой кейс. — Тот самый… Я его так никуда и не пристроил, представь себе. — Он открыл кейс, и Зырянов увидел в нем лежащий среди бумаг и газет пистолет. — Ты о нем ведь говоришь?

— О нем.

Зырянов не мог ошибиться, это был действительно тот самый ствол, с чуть заметной царапиной на рукоятке.

— Забирай, если хочешь, стирай отпечатки своих пальчиков, можешь вообще его уничтожить, как вещдок. Только возле трупа Пилявина он не лежал, ты имей это в виду. И так же имей в виду, что кому-то ты страшно небезразличен, а поэтому меры безопасности, о которых я тебе толкую, — не простые слова. Пока не выясним, кому и зачем ты понадобился — никаких встреч и разговоров с Макаровым. Ты ведь понимаешь, что можешь просто подставить его. И с женщиной своей тоже на время завяжи. Не терпится — найдем тебе подружку. Но близкими рисковать не надо, это, если хочешь, наш неписаный закон.

Зырянов кивнул.

— Теперь вот что. Я тебя предупредил насчет вопросов, ты и молчишь, но наверняка хочешь знать, чем занимается спецотряд, и долго будешь над этим ломать голову. Поскольку голова эта тебе еще пригодится, скажу… Хотя, нет, прежде спрошу. Ты веришь, что наши любимые власти всерьез борются с коррупцией и хотят покончить с мафией?

— Если они сами воруют…

— Это полдела. При власти ведь есть и люди честные. Они бы, может, и рады хоть немного порядок навести, арестовать бандитов, да кто же им это позволит сделать? Пойдет процесс за процессом, пойдут такие признания и обличения, что наверху никто не удержится. Это с одной стороны. А с другой — связи криминала с партией власти настолько очевидны, что у людей тоже интересненькие вопросы скоро могут возникнуть. И что же остается делать?

— Что? — спросил Зырянов.

— Тебе, военному, и непонятен ответ? Как вы с врагами в горах поступали? Или ты считаешь, что те, кто народ обворовывает, в страхе его держит, не враги? И не надо с ними бороться?

Женька промолчал.

— Короче, решено применить к врагам нетрадиционные методы наказания: только так можно обезглавить верхушку преступных группировок и тех, кто занимается экономическим разорением страны. Вот зачем создан наш спецотряд «Белый стрелок». Работенка опасная, неблагодарная, о нашем существовании не знают массы, но знает уже криминальный мир. Не исключено, что кто-то из его представителей внедрен в отряд, идет утечка информации… Видишь, я лишь с руководством о тебе переговорил, а за тобой уже слежка установлена.

— Знали, что ты меня хочешь устроить к себе, только Савва и Никита.

— Не только, Зырянов. Повторю, что я с начальством разговаривал, причем в присутствии некоторых лиц… В общем, ты должен понять, что не в бирюльки играть тебя приглашаем, и потому решай сейчас: или остаешься, или отдаешь ключи.

— Это дело по мне, — сказал Женька. — Не пойму только, что такое «нетрадиционные методы».

— Без привлечения адвокатуры, — хмыкнул Лис. — А подробней потом растолкую. Сейчас бежать домой надо, бывай.

Зырянов провожать гостя не вышел, но прильнул к окну и видел, как тот прошагал тротуаром до угла дома и скрылся за ним. За углом, Женька знал это, была остановка трамвая.

Но Лис пошел не к ней. Он сел в припаркованную, ничем не приметную машину с тонированными стеклами, и водитель тотчас услужливо протянул ему трубку телефона:

— Шеф уже на проводе.

Лис взглянул на часы: нет, с докладом он не опоздал, все идет пока четко по графику.

— Что у тебя? — спросила трубка.

— Встретился. Подождал, пока он занервничал, собрался уже сматываться, и только тогда вышел к нему…

— В деталях завтра расскажешь. Дай мне общую картинку.

— Все прошло, как я и предполагал. Наивный болванчик, лапшу на уши вешать позволяет, моей версии по Пилявину поверил. Вчерашний хвост, естественно, заметил, так что не совсем дурак.

— Он очень даже не дурак, ты имей в виду, что в спецназе дураков офицеров не держат.

— Понимаю, и это еще одна причина того, что выбор пал на Зырянова. С задачей, я просто уверен, он справится.

— Канители многовато будет…

— Дорого он нам не обойдется, операцию затягивать не будем. И потом, своих людей терять не хочется. А этот по всем параметрам подходит. Умеет стрелять, есть особая примета. И мотивация для тех, кто займется следствием, налицо: чеченский синдром, ненависть к зажравшимся…

— Все, это не телефонный разговор.

— Да, я понимаю. Завтра с ним не хотите встретиться?

— Лис, знаешь, почему я на такой должности долго живу? Потому что не дурак. Ни завтра, ни вообще до конца операции я с ним встречаться не буду. Веди сам переговоры, плати ему, протез вручай. Мне, кстати, продемонстрировали: сигнализатор в протез нормально вмонтирован, захочешь увидеть — не увидишь. С этим — порядок. Но про дешевизну или дороговизну даже не думай и события не форсируй. В шею нас никто не гонит, коммунистический лозунг «пятилетку за три года» давно отменили. Дело надо чисто сделать, понимаешь? И это — главное.

Связь прекратилась, водитель с той же почтительностью положил трубку на место и плавно тронул машину…

Женька всего этого не видел.

Он еще раз заглянул в холодильник, включил телевизор, пробежал по всем программам, бегло просмотрел видеокассеты. Потом упал спиной на широкую кровать и загорланил песню:

«Думай, — сказал себе Олег, — думай».

В деревне ничего страшного с Зыряновым не случилось, поскольку он прибыл-таки в Москву и посетил Аллу. Кто вызвал его из квартиры женщины по телефону — этого пока не узнать. Милиция Женьку не задерживала…

Нет, куда он девался — вопрос последний. А первый — почему не приехал с вокзала домой, то бишь на квартиру Макарова.

Пока у Олега на этот счет одна версия. Женька по дороге в Москву прочел в газете о Пилявине, китайском пистолете, левше, испугался, решил, что его здесь уже поджидает милицейская засада. Что следует дальше? На вокзал он не пойдет, грамотный: знает, если человека ищут, то прежде всего на вокзалах. Значит, надо остаться в Москве и доказать свою непричастность к убийству. Как? А хрен его знает, как…

И тут тупичок.

Где Зырянов мог ночевать? Не лето, в парке на скамейке не перекемаришь. А в городе знакомых у него нет никого. Если, правда, не считать Пашу Базарова, водителя, из-за которого вся эта история и началась.

Макаров открыл блокнот, нашел его телефон. Надежд, конечно, мало, но…

Трубку поднял сам Базаров.

— Олег Иванович? Ты как чувствовал, что позвонил. Я сам собирался с тобой связаться сегодня.

Неужто можно так вот — ткнуть пальцем в небо и угадать? Или у Павла другая причина, а Зырянов здесь ни при чем?

— У меня, Олег Иванович, дочь родилась! Надо бы как-то… это… Так что приглашаю на сегодня. Бери Женю, записывай мой адрес… Да нет, что я говорю! Я заеду за тобой!

— Жени сейчас нет, он в гостях под Калугой, — сказал Макаров.

— Да? Жаль. У меня, кстати, еще один повод был тебе позвонить, как раз из-за него. Тут мужик один, тоже частным извозом занимается, травил среди наших историю, что его ночью преследовали и взорвать квартиру хотели. Он как раз парня однорукого возил, который в Чечне воевал, вот я и вспомнил Женю.

— Мы можем прямо сейчас встретиться? — спросил Олег.

— А чего же…

Оказалось, Москва — не такой уж и огромный город, чтоб в нем невозможно было найти нужного человека. Правда, Базаров не ленился расспрашивать коллег, те давали наводки, и вот уже Степан Ильич во всех подробностях пересказывает Олегу историю ночных злоключений.

— Представляешь, не испугался, сам взялся дверь разминировать. А я уж хотел милицию вызывать. Толковый парень оказался…

Макаров не сомневался: речь шла о Зырянове.

— Он когда гранату-то с проволокой снял, только тогда признался, что, оказывается, не за мной, а за ним охотились. Утром сказал: «Я с ними разберусь…» А с кем — черт его знает.

— Никаких фамилий не называл?

— Нет… Кажется, нет. Правда, заикнулся, что догадывается, чьих это рук дело. Или, говорил, хитрой лисицы, или третьего. Я еще спросил, какого такого третьего, а он — «двое погибли уже, а этот же был с ними наверняка связан».

Для Макарова стало ясно, что под третьим Женька имел в виду Володарского. Фамилию его он не знал, был лишь в курсе, что «Москвич» на Калужском шоссе останавливали трое.

— Может, третьего Зырянов как раз и называл лисицей?

Таксист был категоричен:

— Нет, я запомнил. Или, говорит, третьего, или лисицы.

— Почему же он мне не позвонил?.. — сам у себя спросил Олег.

— А он хотел. Не знаю только, вам или кому другому. Но я оплату просрочил, телефон и отключили. Сегодня и по старым счетам заплатил, и заодно на месяц вперед. Плохо без телефона. Даже милицию не вызовешь.

Больше от Степана Ильича никакой интересной информации узнать не удалось.

Возвращались дорогой, которая проходила почти рядом с домом Шиманова. Базаров вовремя заметил пробку впереди и милиционеров на обочинах, свернул и поехал узкими переулками. Но и здесь была милиция. Машины ползли медленно, по-черепашьи, стражи порядка цепкими взглядами всматривались в каждую, но не останавливали.

Макаров высунулся из окна, спросил оказавшегося рядом старшего лейтенанта:

— Что тут у вас случилось?

Тот замахал жезлом:

— Проезжайте, проезжайте!..

— Опять, наверное, кого-то или взорвали, или сожгли, — заключил Паша. — Дым на трассе впереди видел? Горело что-то. Мне этих «крутых» и не жалко, если честно. Сам от них натерпелся. Бог их наказывает.

Лисица пусть пока, как Райкин говорил, на ум пойдет. А Володарского Женька разыскать захочет. Вопрос — как? Он, Олег, вышел на Насонова. У Женьки связующее звено, объединяющее троицу, — только Анастасия Тихонина. Женщина, к которой Шиманов не советует даже приближаться.

Но теперь-то обстоятельства изменились. Теперь с ней пожелает встретиться Зырянов и может наломать дров.

— Ты теперь, Олег Иванович, мной располагай, в том плане, если машина нужна или другая помощь. Раз такое случилось, лета я дожидаться не стал, жену в деревню отправил, там ей с малышкой спокойно будет. Продукты привожу, а так — и газ есть, и вода подведена. Не хочу, чтоб она тут нервничала. Ведь правильно же?

— Правильно, Паша, правильно.

— Теща тоже там, до понедельника. Так что нам никто посидеть не помешает.

Макарову пить не хотелось, настроение было далеко не застольное, но отказываться от приглашения сейчас было неудобно. Человек ведь полгорода исколесил, пока не нашел Степана Ильича…

— Я только, Паша, всего часок посижу, у меня встреча назначена на вечер.

— Да мы хотя бы символически, Олег Иванович, дочку-то отметим. Найдется Женя — уже тогда капитально засядем и засадим.

Пока Базаров накрывал на стол, Олег попробовал дозвониться до Шиманова. Ни служебный, ни домашний телефоны не отвечали.

Жаль. Договаривались ведь на вечер встретиться. Но люди в погонах — существа подневольные, это Макаров по себе знает. В самый неподходящий момент начальство устраивает летучки, совещания…

— Картошку поставим отваривать?

Стол у Базарова получился на славу: тут и икра, и розовая нерка, и отварное мясо, и хрен с горчицей, и даже торт.

— Не надо, обойдемся холодной закуской.

— Тогда я наливаю.

Хороший коньяк. Тягучий и ароматный. Легко пьется. Надо запомнить название, взять бутылочку, повезти в деревню Павлу Павловичу… Или лучше Наташу на дегустацию пригласить?

Черт, какие мысли дурные. Хотя, чего тут дурного: не евнух же. Просто хочется женщину. Вот если бы Леся…

Хватит, одернул себя Олег.

Он извинился. Опять потянулся к телефону. Долгие гудки. Наверное, Шиманов вот так же названивал ему домой, чтоб предупредить о задержке.

— «Новости» посмотрим, Олег Иванович? Я «ящик» редко включаю, но футбол и информацию почти никогда не пропускаю.

— Включай.

Олег опять набрал номер омоновца. Трубку никто не брал.

Диктор читала текст, бесстрастно глядя в глаза телезрителей. Макаров скорее не услышал, а догадался, что говорит она о чем-то важном. Он отвел трубку от уха.

— …рядом с домом была взорвана машина подполковника милиции Шиманова. Взрывное устройство сработало, когда водитель повернул ключ зажигания. По предварительным данным, милиционер скончался на месте, незначительные ранения получили несколько прохожих…

Бетонный бункер тира располагался прямо под спортзалом, но Лис поначалу повел Зырянова не туда, а к матам, на одном из которых без особого усердия топтались два парня: светленький, пониже, и высокий, с тонким торсом и черным ежиком волос.

Светлый заулыбался, оставил соперника и шагнул навстречу им:

— Привет, часовых дел мастер!

Только тут Женька узнал Савву, часы которого расстрелял на ветке ели.

Второй назвался по кличке — Жук. Он был неулыбчивым, серьезным, и пока они стояли все вместе и разговаривали ни о чем, исподлобья бросал внимательные взгляды на Зырянова.

— Размяться хочешь? — спросил Лис и кивнул на мат.

Женька невольно взглянул на покалеченную руку, и Лис тотчас добавил:

— Драка на равных.

Он сам ремнем от кимоно привязал к торсу руку Саввы, пока Женька раздевался. Хрупкий на вид Савва оказался мускулистым, жилистым. Но Женька сбил его секунд за двадцать.

Жук ступил на мат, сразу пошел в атаку, и Женька от неожиданности пропустил удар: жесткий, почти боевой. Сбилось дыхание, он с трудом уклонился от выпада левой ноги и понял, что если бы не сделал этого, ребрам было бы больно. Жук знал толк в драке. Потому его надо было не просто завалить — его надо было завалить красиво. Для этого придется пострадать: пропустить еще один удар, сделать вид, что поплыл, только так, чтоб рефери Лис не остановил бой за явным преимуществом, а потом…

Зырянов подставился, и соперник клюнул на эту в общем-то детскую уловку: кинулся добивать врага, забыв об элементарных правилах обороны. Не хватает парню школы.

Удар с разворота наружной стороной ступни в ухо получился, Женька себе поставил за него «пятерку». Жук упал, не успев собраться, сгруппироваться, но, ошеломленный, все же тотчас вскочил на ноги. Лучше бы он этого не делал…

Лис молчал, глядя, как совсем уже неуверенно, со страхом в глазах вновь становится в стойку соперник, и тогда сам Зырянов решил прекратить бой:

— Брэк! На пальчиках гарцуй, а не на пятках. На пятках тяжело маневрировать.

Лис, словно соглашаясь с этим, покачал головой, потом сказал:

— Если тебе, Зырянов, будет нетрудно, ты и в этом виде погоняй парней… Ну что, теперь в тир пойдем? Сознаюсь, я ведь специально тебя чуть помотал, хочу посмотреть, как ты после нагрузки ствол в руках держать умеешь.

Женька давно не тренировался, мушка чуть плясала, но пробные три выстрела все же удались: «десять», «девять», «восемь». Жук и Савва, как сговорившись, выбили по двадцать пять очков.

— Хорошо, — сказал Лис. — Очень хорошо. Ладно, на сегодня хватит, поднимайтесь с Саввой на свежий воздух, а мы с Жуком тут порядок наведем.

Женька поднялся по бетонным ступенькам, опять попал в спортзал и, естественно, не слышал разговора, состоявшегося между Лисом и черноволосым парнем.

А разговор был интересным.

— И как он тебе? — спросил Лис.

Парень чуть пожал плечами, вскинул руку и, почти не целясь, выпустил одну за одной три пули в мишень. Все они кучно легли в «десятку».

— Но драться он умеет, Лис, это без дураков.

— А в стрельбе у него долго не было практики. Да и с собой не равняй: тут он хоть и спецназовец, а любитель. Ты же не знаешь, наверное, куда медали, полученные на соревнованиях, девать, так?

Жук, соглашаясь, кивнул.

— И потом, нам ведь надо, чтоб он всего-навсего в человека попал, а тот побольше «яблочка», ты согласен?

Жук опять кивнул.

— А еще надо, чтоб ты не промазал. Все должно пройти по сценарию. Зырянов поражает объект, оставляет ствол, собирается уходить, но тут его вроде бы случайно замечают, указывают на него, менты — а менты там будут — естественно, откроют огонь… Но за них я ответственности не несу. Они и сплоховать могут, а вот если ты…

Жук вогнал в пистолет новый магазин и опять выстрелил трижды. Крякнул, не глядя на мишень.

— Последнюю пулю сорвал, «шестерка» или «семерка», в лучшем случае.

Лис на секунду прильнул к окуляру:

— «Семерка». Итого — двадцать семь. Для Зырянова это нормально, для тебя — недостаточно.

— Не промахнусь, — усмехнулся Жук. — Сам же говоришь: человек — не мишень.

— Дай Бог. А до этого пусть Зырянов живет как в раю. Глядите ему в рот, танцуйте перед ним, исполняйте все прихоти. Так, а этот пистолет, из которого он сейчас стрелял, я беру. Его обнаружат опера возле одного из трупов. И вообще, в ближайшее время пойдет серия убийств, совершенных левшою.

— Так ведь уже пошла. У нас же Савва — левша и работает исправно, «мочит» кого надо.

— Вот мы Саввины грехи на однорукого и спишем. Когда на чердаке найдут его труп рядом со снайперской винтовкой, «белого стрелка» не станет совсем. Придумаем что-то новое. Может быть, чтоб больше левую руку не светить, дальнейшим отстрелом Никита займется или ты. А правоохранительные органы, — Лис улыбнулся, — пусть отрапортуют наверх, что покончили с одноруким дьяволом, и кто-то из них, что вполне можно допустить, получит орден и новые погоны. Пусть, нам не жалко.

— А если Тихонин все же согласится на наши условия и его не надо будет убивать? — спросил Жук.

— Ну, у нас еще время есть, присмотримся к Зырянову… Хотя, мне кажется, его все же убирать придется. Приметный он больно, мы на эти приметы два-три дела успеем списать. Не хочешь же ты сказать, что лучше ментам Савву отдать или Никиту?

— Я вообще ничего говорить не хочу, это не мое дело — говорить.

Новые три выстрела, три «десятки».

Знакомые по Чечне приятели из милиции приглашали в гости, на рыбалку, но дружно отказывались отвечать на вопросы. У Макарова, конечно, вопросы были далеко не простые. Кто и почему убил Шиманова, как продвигается следствие.

«Старик, если б мы знали… Всего день прошел, о каких результатах можно говорить?.. Давай сменим тему… Не будем об этом…»

Еще категоричней они были, когда Олег хотел хоть что-то узнать о Володарском или Анастасии Тихониной:

«Дружба дружбой, но такие вопросы не задавай… Не суйся в это дело… Не рекомендую…»

Зато кое-что, самую малость, удалось прояснить по гибели Пилявина. Как и говорил Шиманов, Эдуард был застрелен не из ТТ, в теле его остались пули, выпущенные из «Макарова». Это означало, что стрелял в него не Зырянов.

Сам Женька так и не объявлялся.

Позвонила Леся: «У тебя там что-то нехорошее происходит, да? Я это чувствую».

Он бодренько старался убедить ее в обратном, но она, скорее всего, не поверила его словам.

Макаров попробовал играть в сыскаря. Представляясь спортивным журналистом, он обзвонил всех Володарских, записанных в телефонном справочнике. Никто из них к стрелковому делу отношения не имел.

Оставалось единственное: опять посетить особнячок, где щерит зубы на гостей мурена в огромном аквариуме. Но Игорь номера телефона не оставлял, звонить не просил, и вообще, туда, похоже, с улицы соваться не стоит: не пропустят охранники. Тем более, Макаров даже не сможет сказать, к кому идет: ни фамилии, ни должности бывшего сослуживца Шиманова он не знал.

Зато появился повод позвонить Наташе.

— Олег, после того, что ты обо мне узнал, я была уверена: мой телефон для тебя не существует, — сказала она.

— Ты решила вопрос с увольнением и отъездом?

— Почти. Я честно доложила начальству о причинах ухода: не могу и не хочу шпионить за мужиками. Игорь тут же предложил мне стать «чистой» секретаршей: только возиться с бумагами, заваривать кофе и водить гостей нашей конторы на экскурсию к мурене. Кстати, и оклад обещал увеличить. Но я, скорее всего, все же уйду. Все вокруг говорят, что наш Бен — бандит из бандитов, что раньше или позже его все-таки или шлепнут, или посадят, а нас разгонят, так чего же ждать такого конца?

— Я хотел бы тебя увидеть, — сказал Макаров.

— Серьезно? Встречи со шпионами обычно обходятся дорого.

— Ничего, за ценой не постою.

Женщина рассмеялась:

— Много же тебе от меня надо, раз ты даже не торгуешься.

— Кажется, ты права, — обреченно согласился Макаров.

Она его пожалела:

— Ладно, я все же чувствую, что встретиться ты со мной хочешь не только по делам службы и испанское вино купил до того, как появились проблемы. Или нет вина?

Макарову почему-то стало неловко. Бутылка стояла на виду, за стеклом, он тотчас отвернулся от нее и промямлил что-то о театре и прогулке по зимнему пустынному парку. В ответ раздался опять смешливый голос:

— Ты всерьез думаешь, что если кровать — повод для разглашения служебных секретов, то таким же поводом могут стать театр или парк?

— У меня, может быть, очень простой вопрос, никак не связанный с тайнами.

— Твое «может быть» мне пока нравится, — сказала Наташа.

Разговор вела она, и так, что Макаров терялся, не находил нужных слов. Он чуть было уже не положил трубку, но пересилил это свое желание, вспомнив о пропавшем Зырянове.

— Мне надо встретиться с Игорем, но я не знаю, как это сделать. Вот и хотел тебя попросить помочь.

— Это запросто. Я зайду к шефу, скажу, что некоторым образом связана с одним из наших клиентов, хотя это очень даже не поощряется, и прошу устроить ему аудиенцию, хотя это опять-таки… — она прервалась, почувствовав, наверное, состояние Макарова, и продолжила после небольшой паузы уже совсем в другом тоне: — … в театр лично мне собираться долго, для зимнего парка я не такая уж восторженная натура, потому заваривай, наверное, кофе. Твой вопрос не такой простой, как кажется, чтоб отвечать на него по телефону. И потом, я действительно хочу тебя видеть. И сама собиралась тебе позвонить.

Она появилась на пороге квартиры совсем не такой, как в первый раз. Костюм облегал ее красивую фигуру, не прятал ни стройных ног, ни достаточно полного для высокого роста бюста. Но если тогда намерения и желания женщины были ясны, запах молока и весеннего луга исходили от нее, то теперь дверь открыла классная дама строгих устоев и снисходительно посмотрела на оробевшего ученика:

— Ты неважно выглядишь.

Сама Наташа выглядела великолепно. Если бы она не приехала так быстро после их телефонного разговора, Олег не сомневался бы, что она только что посетила «Салон красоты». И сейчас она была из тех красавиц на подиуме, которые умело выдерживают дистанцию с зеваками, собравшимися в зрительном зале.

— А как выгляжу я — не говори. Я неотразима. На мне отличное английское белье, которое ты сегодня увидишь, если захочешь.

Она подставила ему щечку для братского поцелуя, но в самый последний миг вскинула голову, сама прильнула губами к его губам.

Дистанция испарилась, исчезла, как исчезает в обвале великого землетрясения казавшаяся неприступной холодная крепость.

— Погоди… Англия — потом. Сначала решим твои вопросы.

— Вино на столе.

— Я за рулем и сегодня должна уехать домой.

— У меня пустует рядом с домом гараж, а от метро тебе, если не ошибаюсь, идти немного.

— Но тогда просто неизбежна третья встреча, когда надо будет забирать машину. — Наташа чуть улыбнулась и села в кресло за журнальный столик, уставленный тарелками с легкой закуской. — Ладно, с ней как-нибудь разберемся. Наливай. И рассказывай, зачем тебе понадобилась встреча с моим шефом.

За все время Наташа перебила его лишь однажды, когда Олег поведал ей о несостоявшейся встрече с Шимановым.

— Он часа за два до гибели был у нас, представляешь? Причем встречался с самим Беном, поскольку Игоря в тот день не было. Я узнала об этом только потому, что замещала заболевшую секретаршу Бронислава Евгеньевича и приносила в кабинет кофе.

— Какие же у Толика могли быть общие дела с вашим предпринимателем?

Наташа пожала плечами:

— Не знаю. Наставший, правда, тоже ведь когда-то был милиционером, до подполковника вроде даже дослужился, лишь потом уволился и занялся бизнесом. Может, они знакомы еще с тех времен… Но мы отвлеклись: рассказывай о своем Зырянове.

Или Наташа действительно не знает, чем на самом деле занимается Бен, или она хорошая актриса, отметил Макаров. Но второе тут же отмел: вряд ли секретарш посвящают в такие тайны.

Он начал говорить о Зырянове. О том, как потеряв сознание от ранения, Женька оказался у «чичиков», как там отрубили ему кисть руки, как бежал из плена, приехал к Олегу сюда, в Москву, как охранял Лесю…

— Что-то в деревне произошло. Там кому-то понадобилось списать смерть Пилявина на Женю. Я думаю, поэтому он не появился у меня.

— Это я понимаю. Теперь объясни, зачем тебе надо встретиться с Игорем.

— Не обязательно с ним, можно с Борщевым. Если я правильно понял, то именно Борщев посылал кого-то в деревню по нашей с Шимановым просьбе. Наверняка эти люди встретились там с Зыряновым. Это — первый вопрос. А второй — я бы хотел побольше узнать о вашем бывшем сотруднике, Володарском. Для этого есть две причины. Володарский замешан в деле с документами моего бойца Сокольцова. И потом, на него наверняка будет искать выход Зырянов.

Помолчали. Испанское вино показалось Макарову безвкусным. Вернее, он просто не ощущал его вкуса. Для этого вина нужна особая атмосфера, где есть место свечам и легкой музыке.

— Олег, — сказала Наташа и отставила в сторону недопитый бокал, — хоть мой вопрос об уходе из конторы решен, но уйти я хотела бы красиво, без скандала, во всяком случае. Нам действительно не разрешают по своей инициативе встречаться с теми, на кого заведены досье. Шеф неплохо ко мне относится, но я не могу зайти к Игорю и похлопотать за тебя. У Игоря сразу появятся ко мне вопросы. Телефон его можешь, конечно, записать, но тогда при встрече он первым делом поинтересуется, кто тебе продиктовал эти цифры. Но может и не поинтересоваться: поймет все без твоих объяснений.

— А где я могу с ним столкнуться, скажем так, случайно? Он не ходит на скачки, на хоккей? Может, на работу на метро ездит?

Наташа улыбнулась:

— Мне кажется, он никуда не ездит, а живет круглосуточно в кабинете, исчезая из него время от времени в командировки на несколько дней. Он фанат, Олег, понимаешь? Для него не существует ни женщин, ни спорта. И Игорь, наверное, не знает, что такое общественный транспорт: у него есть машина, начиненная спецаппаратурой.

— Странно, — проворчал себе под нос Олег.

Наташа все же услышала его:

— Что ты видишь в этом странного?

— В небольшой частной лавочке такая мощная охранная структура. Сколько у вашего Бена торговых точек? Пять, десять?

— У нас еще готовят квалифицированных охранников для всех, кто хочет ими обзавестись, это, а не магазины, стало основой бизнеса Бена. Мы — дорогой товар, — без тени иронии сказала она. — Но сменим тему. Лучше подумаем, как помочь тебе.

— Ты ничего не сказала о Борщеве.

— Он — главный хранитель секретов. Он знает все обо всех, но мы о нем — ничего. У меня нет его координат.

— Ну и ладно. Тогда будем пить вино и смотреть английские моды.

Наташа встала из-за стола.

— Олег, давай сегодня обойдемся без показа английского белья, а? Не тянет что-то на секс, слишком рабочая и товарищеская у нас обстановка. Ты только не обижайся, но мне действительно хорошо сейчас просто общаться с тобой. А переспим в следующий раз.

— Машину загоним в гараж? — спросил Макаров.

— Нет, я почти не пила, уеду на ней. Оставь нам эту бутылку, мы ее прикончим после. И вот что: будь завтра вечером дома, обязательно. Хорошо?

— Завтра не будем говорить о делах, зажжем свечи, как тогда…

Наташа перебила:

— Скажи еще, стихи читать начнем… Не сентиментальничай, это тебе не идет. Если ты думаешь, что я приду только для того, чтобы переспать с тобой, то ошибаешься.

— Ну ты циник! — улыбнулся Олег.

— Нет, я просто сильный человек, как и ты, впрочем. Я не скрываю желаний и говорю всегда то, что думаю. Два сильных человека никогда вместе не уживутся, но могут стать хорошими друзьями. С постелью, без — это не так важно.

Макаров промолчал. Но отметил, что Наташа права и формулирует мысли очень конкретно.

— Ты, Олег, можешь к вечернему приему даже не готовиться, скорее всего, я приглашу тебя к себе.

— У меня так неуютно? — спросил он.

— Нет, что ты. Для холостяка ты содержишь жилье образцово, у меня в квартире бардак больший, да и кровать у тебя шикарная, на неофициальную часть завтрашней встречи сюда подадимся. А для официальной части у тебя не хватает одной важной вещи. Какой — секрет, завтра и узнаешь.

Женька невольно остановился перед зеркалом, скрестив руки на груди. Протез правой кисти почти ничем не отличался от настоящей левой, даже вены были очерчены. Сама рана, затянутая неестественно розовой кожей, еще не огрубевшей, чувствительной к любому прикосновению, спряталась теперь в удобное мягкое гнездо.

Зырянов был пока доволен всем. Тем же протезом, работой, отношением к себе нового руководства и тех, кто поступил под его начало. В принципе из руководства он был знаком только с Лисом, но когда тот от имени высокого начальства, чьих имен и званий лучше не упоминать, вручил ему протез, потом спортивный костюм, потом пригласил расписаться в ведомости и получить очень даже приличную сумму подъемных, Зырянов поплыл: сладко закружилась голова и захотелось загорланить любимую свою песню.

— Ты ведь был разведчиком, — сказал ему Лис. — За дополнительную плату будешь вести и спецподготовку, лучших практиков нам не найти. Как думаешь, твой бывший командир, Макаров, не согласится у нас потрудиться? Работу по душе мы бы ему нашли.

— Да он с радостью… — начал Женька, и Лис тотчас прервал его:

— Сам ему и предложишь. Но не сейчас. Я ведь говорил уже, что сейчас просто рискованно выходить тебе с ним на связь. Потерпи. Глядишь, вместе и пахать будете. Надо только нам справиться с задачей, поставленной на ближайшее время.

— Какой?

— Опять вопросы задаешь? Напоминаю еще раз: в «Белом стрелке» это не принято. Придет время — узнаешь. А пока — пока жди сегодня вечером гостей. Не мешает чуть «оттянуться», как молодые сейчас говорят. За стол не переживай, о выпивке и закуске есть кому побеспокоиться.

Разговор этот состоялся еще в полдень, а после группа из шести человек выехала в лес, на кросс. Маршрут пролег прямо по снегу, через черные поваленные деревья, сквозь плотный ельник, краем не замерзшего болота… От нагрузочки ликовали мышцы, добрый воздух гулял в легких, и даже не хотелось, чтоб кросс заканчивался. Потом их ждала баня, настоящая, рубленая, пахнущая сосной, с березовыми вениками и холодным квасом.

— В спецназе после тренировок так же парятся? — спросил Савва.

— Ага. В Чечне из бань не вылезали.

У Саввы с юмором было плохо, он воспринял Женькины слова за чистую монету:

— А по телевидению трепались, будто вши там.

— Так со вшами главным образом мы и сражались.

Из парилки прыгали в теплый бассейн, потом пили холодную водку под разнообразные бутерброды (Женька раньше думал, что такие подают гостям только в Кремле), потом серебристый «Мерседес», подъехавший к чудо-баньке специально за его персоной, отвез Зырянова домой.

Дверь квартиры была открытой. В комнате стол уставлен бутылками и снедью. На кухне нарезала еще дымящееся отварное мясо стройная девушка в цветастой, по-детски короткой юбочке. Увидела Женю, встряхнула челкой:

— Ну вот, немного не успела. Меня попросили тут похозяйничать.

— Лис?

Она кивнула.

— А похозяйничать — это как? Встречать вместе со мной гостей?

— Нет, у меня, скорее, обязанности кухарки. Накрыть на стол и потом прийти убрать и перемыть посуду. — Девушка взглянула на часы. — Через пять минут я уже должна исчезнуть отсюда. Успеваю. Осталось отнести в комнату хлеб и мясо.

— Я отнесу. — Женька открыл холодильник, вынул оттуда бутылку водки, наполнил рюмки. — Но нельзя же хозяину не познакомиться с хозяйкой…

Девушка рассмеялась:

— На брудершафт предлагаешь?

— Есть возражения?

— Никаких!

Она первой выпила, подставила губы для поцелуя. Поцелуй получился затяжным, девушка обвила Женьку за шею руками, прильнула к нему всем телом. Женька положил уже ладони на ее упругие ягодицы, кажется, даже через протез ощутил жар и трепет чужого тела, и тут она чуть отстранилась от него:

— Ах! Сладенький ты мой! Я чуть не задохнулась. Мне бежать надо.

— Ты больше не придешь?

— Приду. Мыть посуду.

— Мы так и не познакомились.

— Тебя зовут Женя, я знаю. А меня — Лена.

— Я еще хочу целоваться.

— И только? — Она рассмеялась, взглянула вновь на часы. — Все, убегаю.

— А как тебя потом найти? Когда гости уйдут?

— Меня не надо искать…

Зырянов проводил ее до двери и здесь остановился, глядя в зеркало.

Все хорошо, все очень хорошо! Спецотряд, борьба с бандитами, квартира… Кому-то нужна практика, полученная им на Кавказе, за это — уважение и отличная оплата. Со временем сюда придет Олег Иванович, может быть, другие сослуживцы, которые ныне оказались вне строя. А Женька немного оботрется, зарекомендует себя и вместе с отрядом обязательно разберется с делом сержанта Сокольцова. Если жив боец, то найдет его, если мертв, то установит того, кто выкрал документы…

И еще одно дело есть. Узнать, кто все-таки преследовал его по Москве — в сером пальто, на белых «Жигулях». Кто хотел подставить Зырянова в связи с убийством Эдика Пилявина: откуда в газете появилась информация о китайском пистолете и о стрелке, стреляющем с левой руки? Женька сразу подумал… Ну конечно, нелепость — подозревать Лиса. У него было там иное задание: помочь Зырянову охранять Лесю, и Лис справился с ним…

Кто же убил Пилявина?

Да тот, кто стрелял по балкону таксиста и ехал вслед за Женькой от Киевского вокзала… Пока тут не за что даже зацепиться, но он разрешит эту задачку, обязательно разрешит…

— Здесь обмывают должность инструктора по спецподготовке?

Это пришли Жук, Савва и три девочки. Девочки сразу стали размещаться за столом. Савва успел разлить по рюмкам водку, когда Жук и Женька еще стояли в коридорчике.

— Угадай, какая твоя, — сказал Жук.

Женька внимательней взглянул на гостей. Хохотушка-блондинка с голубыми глазами, вторая тоже беленькая, с мушкой на щеке, в очках. Третья чем-то похожа на ту, из родной деревни, которая ждала его, а потом отвернулась. Черные длинные волосы, высокая, гибкая, серьезная. Подружки над чем-то хохочут, а она лишь чуть улыбается, и улыбка печальная. Надо развеселить ее. Доказать, что не все плохо в этом мире.

— Они все хороши…

Но Жук уже проследил за взглядом Зырянова и все понял:

— Твоя — темненькая, Лена. Впрочем, если не нравится…

Лена. Сегодня везет на Лен. И не только на них. Теперь надо выпить за то, чтоб не только сегодня везло.

— Она тоже из спецотряда?

Жук сдержал улыбку:

— Да, из спецов. Но Лис тебя разве не предупреждал? Никаких вопросов, если они хоть в малой степени касаются дела.

— Понял.

Женька занял место возле той, которая напомнила донскую казачку, она сразу же благосклонно улыбнулась ему, заговорила… Мягкий, певучий голос:

— За тебя.

— За тебя, Лена.

Спадало напряжение, копившееся многие и многие дни. Легко пилось, о делах и проблемах никто не говорил. Травили анекдоты, хохотали, танцевали. Блондиночки обнажали груди, позволяя кавалерам целовать их не только в губы. Лена оказалась нравов более строгих.

— Я так не могу, при всех, — шепнула, когда Женька попробовал под волшебные звуки танго расстегнуть на ней платье. — Зайдем куда-нибудь.

Зашли в ванную. Там она сама сняла с себя не только бюстгальтер. Была покорной и страстной одновременно.

— Ну ты и мужчина!..

Гости сделали вид, что не заметили отсутствия Зырянова, но при появлении его засобирались домой, налили на посошок. Женька не отговаривал их: главное — Лена оставалась у него до утра.

Выпили и распрощались с уходящими.

Широкая кровать показалась им тесной, сбросили на ковер перину и подушки.

— Я тебя научу любви, — шептала она, вгоняя коготки в его кожу…

Совершенно неожиданно кто-то отомкнул входную дверь, не зажигая света, спросил:

— Не помешаю?

Это была девочка, с которой Женька пил на брудершафт перед приходом гостей. Она пришла мыть посуду.

— Не помешаешь, Ленка, — сказала черная казачка. — Раздевайся, иди сюда! Тут такой классный мужик — двоим хватит!

— Сейчас посмотрим…

Женька блаженно прикрыл глаза.

— Теперь понимаешь, почему я тебя пригласила сюда? — Наташа подошла к компьютеру, включила его, заработала на клавиатуре. — У тебя нет такой игрушки, а я принесла с собой дискету. Вот… Володарский. Остается считать информацию.

Информация на Леонида Леонидовича Володарского была обширной. Домашний адрес… Телефон… Семейное положение — холост. Возраст — тридцать один год. Мастер спорта… Был кандидатом в сборную страны по стрелковому спорту. Бывший подчиненный группы Л-4. Характеристика: не лидер, быстро попадает под влияние других, жаден к деньгам. Вместе с тем обладает профессиональными навыками, физически крепок, хотя нередко теряется в критических ситуациях. Уволен за нечистоплотность, предоставив закрытую информацию конкурирующей фирме. Вне работы контакты поддерживал с 5, 10, Л-4, 13. Имеет подружку, проживающую в пригороде, по адресу… К операции «Транзит» был причастен лишь косвенно, в суть и детали ее не посвящен. Наблюдение за ним прервано.

— Что это за Л-4? — спросил Макаров.

— И что означают другие цифры, операция «Транзит», суть нечистоплотности господина Володарского, да? — Наташа погасила монитор, вынула дискету. — Олег, я в конторе… для того, чтобы заваривать кофе и делать простейшие технические работы. Я стараюсь не влезать в дела, которые мне не нужны. Я хочу, чтобы меня по-доброму уволили, а не выгнали оттуда.

— Прости.

— Впрочем… Л-4 — это, кажется, Лисовский. Повторяю: кажется. Знаю лишь, что Володарский был в его подчинении.

— Володарский действительно негодяй?

— Потому что работал на другую фирму? — Она покрутила дискету в пальцах, небрежно бросила ее на стол, повернулась к сидевшему на кресле Макарову. — Я тоже сейчас работаю на сторону. Не так ли? Того хоть понять можно, тот ради денег старался, а я?

Олег не нашелся, что ей сказать. Напрасно, конечно, напрасно втягивает он в историю женщину, это не кончится добром…

Наташа ответила сама:

— А я вдруг поняла, что кому-то нужна. — Губы ее дрогнули в болезненной улыбке. — Тому, кто держит дома мое любимое вино. Мы в конце концов прикончим эту бутылку?

Володарский вышел из машины с женщиной, чего Олег не предусмотрел.

Он, признаться, вообще ничего не предусматривал. Приехал по адресу, где жил бывший стрелок, и надавил кнопку звонка у двери его квартиры. Звонил минут пять, уже будучи уверенным, что хозяина нет дома. Потом побеспокоил соседей. Женщина преклонного возраста не слишком любезно поговорила с ним:

— Этот возвращается не раньше восьми вечера. Вы дружок его?

— Вместе на соревнованиях выступали, — соврал Макаров.

— Вот-вот, на соревнования ездил, а возле мусоропровода гадит все время.

— Как это? — удивился он.

— А просто. Ведро выносит и сыплет мимо люка. Вы бы ему как друг подсказали, я уже устала. А окурки прямо у порога бросает. Прямо не сосед попался, а наказание.

Володарский, оказывается, поселился в этом старом доме всего полгода назад, поэтому напрасно искал его Олег по телефонной книге.

— Разбогател мой дружок… Сколько же он за жилье отвалил, не знаете?

Женщине никогда нельзя говорить, что она чего-то не знает.

— Квадратный метр у нас по тысяче долларов, у него двухкомнатная, общей площадью, как и моя, пятьдесят два метра. Вот и считайте. И ведь нигде толком не работает!

— А откуда же он после восьми возвращается?

— Ну, это вы можете, конечно, работой называть. Сейчас все дозволено. А раньше за спекуляцию сажали. И правильно делали! Да и вообще: где видано, чтоб мужик с тряпками возился? Рейтузы женские бегал соседям предлагал?

— Так, значит, он в торговле работает?

— В торговле — за прилавком стоит. А если ты мужик, гвозди и цемент продавай, а не лифчики. Мы ему тут все высказали, конечно, притих малость. Но за мусор все ж напомните, хоть советскую власть и отменили, а рабов у нас нет, чтоб за ним лестничную площадку прибирать…

Володарский подъехал к дому на красном корейском «Дэу», судя по внешнему виду, не из подержанных, новеньком.

Женщина тоже выглядела отнюдь не уличной шлюшкой: богатая шубка, такая же шапка. Пока Володарский вытаскивал с заднего сиденья картонную коробку и замыкал машину, она дважды успела поднести к глазам руку с часами.

«Кореец» остался у подъезда. Вряд ли у такой машины нет гаража или постоянной стоянки, заключил Олег. И потом, не зря красавица в шубке следит за временем. Значит, есть надежда, что бывший стрелок еще выйдет с ней подышать вечерним морозным воздухом. Плохо только, если он опять уедет на красном красавце: процесс бездеятельного ожидания Макарова утомлял.

Олег давно уже вычислил окна Володарского. Вот в них зажегся свет. Сколько времени он, интересно, будет гореть? Раздевание, одевание, сам процесс… Во всяком случае, решил он, можно не спеша зайти в универсам и в уютном уголке, там, где оборудован кафетерий, выпить чашечку…

Хотя, почему бы и не рюмочку? По такой холодрыге водка не помешает.

Всего ничего посидел Макаров за маленьким, почти игрушечным пластмассовым столиком, однако, когда вышел из магазина и взглянул на нужные окна, света в них уже не было. «Процесс идет», подумал он было, но тут заметил, что нет и машины экс-спортсмена. Оставалось крепко, от души ругнуть себя. Утешало одно: Володарский наверняка выходил с женщиной, и, значит, разговора с ним у Олега не получилось бы.

Но все же злость на себя появилась.

Загрохотало железо там, где стояли в ряд металлические гаражи. Какой-то автовладелец опустил двери и теперь запирал их. Олег пошагал туда.

Он пока видел только спину этого человека, но уже твердо решил, что это Володарский. На всякий случай окликнул его по имени-отчеству:

— Леонид Леонидович!

Тот отозвался:

— Да?

Злость так и не прошла и диктовала дальнейшие действия. Макаров без замаха, прямым ударом послал Володарского в нокаут, тот упал в простенок между гаражами. Олег шагнул туда же. Тут было довольно узко, чтоб махать руками, да лежавший и не собирался этого делать.

— Послушайте, — сказал он, не делая даже попытки подняться. — Вы напрасно думаете, что я и ваша жена… У нас с Верой была чисто деловая встреча, мы только на минуту поднялись в квартиру, я даю слово, между нами ничего не было…

В простенке было не только узко, но и темно, свет фонаря, висевшего у подъезда, не проникал сюда, и Володарский принял Олега за ревнивого мужа женщины в шубке. Макаров еще не понял, хорошо это или плохо, сделал шаг вперед, и стрелок снова заговорил:

— Давайте все обсудим цивилизованно, что мы, как мальчишки, драку затеваем.

«Пожалуй, он прав, — подумал Макаров, — морду я ему всегда успею набить, но надо же и кучу вопросов задать».

— Давай обсудим.

Володарский без резких движений подобрал под себя ноги, чтоб подняться. Олег внимательно следил за всеми его действиями, ожидая подвоха. Нет, нападать тот не собирался.

— Вот и хорошо. Зайдем сейчас ко мне. Мы ведь, кстати, незнакомы, Вера просто говорила о вас…

— Что говорила?

— Ну… Муж хороший, но ревнивый. — Он натянуто улыбнулся. — Только вы напрасно ревнуете. Вера зашла на минуту, подписала документы, и я ее тут же посадил в такси. Так поднимемся ко мне?

Макаров, стараясь оставаться в темноте, недовольно проворчал:

— Уговорил. Веди. Первым иди.

Володарский медлил, очевидно, боясь, что на него могут напасть сзади.

— Иди, не трону.

Только в лифте, лицом к лицу, Володарский рассмотрел наконец того, с кем имеет дело, и заметно побледнел.

— Узнал? — спросил Олег.

Тот не ответил.

— Но программа все равно остается та же. Поговорим цивилизованно. Мне эта твоя мысль понравилась.

— О чем поговорим?

— О том, что отходы надо аккуратней в мусоропровод спускать и окурки у двери не разбрасывать. Рабство в России отменено.

— Простите, я ничего не понимаю.

— Соседи на вас жалуются, Леонид Леонидович. Сорите, спекулируете…

Володарский часто захлопал глазами: он был явно растерян. В сложной обстановочке он действительно ориентировался неважно. Такие испуганные легко колятся.

— И все же не понимаю…

— Сейчас поймешь. Ты сидел с Насоновым в «Москвиче», когда я с Сокольцовой приехал к нему на встречу? Учти, будешь юлить — я тебе на практике докажу, что в рукопашной спецназовец сильнее снайпера.

— Сидел.

Лифт остановился.

— Где сейчас Женя Зырянов? Парень, у которого нет правой кисти.

— Этого я не знаю.

— Допустим. Кто… Ты не стой истуканом, открывай дверь. Вот так. Кто убил Пилявина? Или и этого не знаешь?

Володарский, кажется, уже пожалел, что заикнулся о цивилизованных путях диалога. Он тяжело вздохнул и понуро шагнул через порог в комнату.

— Я знаю только то, что, наверное, и вы. Эдуарда искал Лис, ну, Лисовский…

— Лис?

Когда Олег считывал информацию с дискеты, фамилия эта уже тогда чем-то заинтересовала его, он не понял, чем. И вот сейчас… Таксист же приводил Женькины слова о хитрой лисице. Таксист мог чуть ошибиться — речь шла о хитром лисе. А если так, Лисовский и Зырянов встречались…

— Ну. Я же уже давал о нем вашим, из органов, информацию.

Это хорошо, что он и меня считает действующим сотрудником, подумал Макаров. А вслух сказал:

— Еще раз все повторишь, ничего с тобой не случится.

— Я в принципе и ожидал этого, — сказал Лис. — И последние переговоры с Тихониным окончились ничем. Платить он отказывается, а значит, считает наши угрозы пустыми и думает, что мы его просто берем на пушку.

Жук никак не прореагировал на слова шефа, сидел за столом, крутил перстень на пальце.

— Жаль, — продолжил Лис. — Если бы все получилось как надо, каждый из нас поимел бы столько, что можно было бы сразу становиться честным человеком. — Он улыбнулся. — Но коль случился облом, будем работать с друзьями Тихонина, и они должны знать, что мы не шутим, когда ставим условия.

Жук продолжал возиться с перстнем, будто только он его сейчас и интересовал.

— Он наглец, кроме всего прочего, наш Тихонин, — Лис открыл верхний ящик стола и бросил перед собой веером несколько фотографий. — Морда благообразная, а наглец. Попросил помочь зацепиться в Москве — на тебе Москву, дочери жениха нашли, теперь она столичная, живет — радуется. Молодая вдова — чего же лучше желать?

— Вдовой не мы ее сделали, — вставил реплику в длинный монолог Лиса Жук.

— Зато мы ее сделаем сиротой. Отец не оценил нашу помощь, захотел копейками отделаться, а нам нужен твердый процент от сделок и мы не отступим от своего. Где этот губошлеп однорукий? Накатался в сметане?

— Да уж. Получал все удовольствия, что мог. Но что ты ему скажешь?

— О, я знаю, что ему сказать! Тихонин, на наше счастье, делает бизнес на продаже оружия, не знаю, идет ли оно в Чечню, пусть сей факт Бен с Игорем выясняют, но Зырянова в этом убедить будет нетрудно, и он согласится торгаша голыми руками задушить, вот увидишь.

— Вызвать его сюда?

— Да. Пусть будет у меня часа в четыре, машину за ним пошлите. И постарайтесь в оставшиеся дни почаще выгуливать в четвертом квадрате. Пусть его запомнят зеваки, лоточницы, мальчишки… Ты понял, к чему я это говорю?

— Не совсем. Он ведь с чердака не уйдет все равно, я его там оставлю.

— Все верно, Жук. Но когда будут опознавать, пусть свидетели скажут: «Видели, ошивался тут, заранее, видно, к преступлению готовился». Такой поворот дела нас ведь устроит?

— Шеф, ты где логике учился?

— Старые университеты кончал. Тогда, скажу тебе, учили основательно…

Женька внимательно рассматривал фотографии высокого носатого мужчины лет пятидесяти пяти. Лицо его никак нельзя было назвать красивым. Верхняя губа чуть поднята, постоянно видны широкие зубы. Подбородок узкий, почти острый. А вот глаза — большие, круглые, можно сказать, привлекательные. На иконах такие рисуют.

— Человек этот, Женя, продавал чеченцам оружие. Мы можем, конечно, арестовать его в любой момент. Но! Ты не догадываешься, что будет после ареста?

— Ну а чего гадать? Суд будет.

— Сомневаюсь. Есть высокие покровители, есть языкастые защитники. Обвинение рассыплется, хотя мы на сто процентов уверены, что Тихонин поставляет и поставлял в Чечню оружие, из которого были убиты сотни бойцов федеральных сил. Эти сволочи наживались на солдатской крови, понимаешь?

Глаза Тихонина показались теперь Женьке волчьими. Он отодвинул от себя фотографии.

— И какие будут предложения?

— А это не предложения, Женя, а решение. — Лис кивком головы показал на стену, где висела огромная карта Москвы. — Тихонин сейчас здесь, в столице, хотя постоянно живет в Сибири — приехал, как мы выяснили, по вопросам своего бизнеса. Так вот, мы изучили его постоянные маршруты, знаем, где он делает покупки, где стрижется, в какой бане моется. И на одном из этих маршрутов мы просто уберем его, приведем, так сказать, неозвученный, но справедливый приговор в исполнение.

Зырянов встал, подошел к карте, внимательно посмотрел на нее, будто старался угадать, какими улицами ходит по городу продавец оружия.

— «Белый стрелок» уже проводил подобные операции? — спросил он.

— Да, конечно. А ты что, хочешь познакомиться с подробным отчетом о проделанной организацией работе? Думаешь, мы храним архивы и пишем мемуары об этом?

Женька повинно погладил чубчик:

— Прости, Лис. Но почему вопрос возник… Я просто не раз читал о гибели столичных авторитетов, удивлялся, почему никогда не находят снайперов, уложивших их. Вот и подумал сейчас…

Лис хмыкнул, собрал со стола фотографии. Бросил их в ящик:

— Думай что хочешь, но того, кто прикончит Тихонина, милиция искать не будет.

— И торговец оружием обойдется без адвоката…

— Это точно.

— И сотоварищи его поймут, что поставлять бандитам автоматы нехорошо.

— Тогда они действительно это поймут, Женя. Если бы Тихонин вышел сухим из воды, а он бы вышел, поскольку за спиной большие чины стоят, это был бы сигнал для его, как ты говоришь, сотоварищей: такой бизнес не страшен. А когда они его в гробу увидят, то иные мысли в голову придут… Я рад, что ты это понимаешь и что мне не надо политбеседу с тобой проводить.

Женька посмотрел на карту:

— Стрелять в Тихонина должен я?

Лис ответил не сразу. Он не думал, что разговор с бывшим спецназовцем пойдет так легко и его не придется ни запугивать, ни задаривать обещаниями. Но Лис решил все же лишний раз подстраховаться.

— Такая задача стоит перед твоей группой. Тебе решать. А если хочешь знать мое мнение, я его выскажу. У тебя боевой опыт, у тебя хоть и одна рука, но твердая, и ты, как никто другой, понимаешь, какая мерзость — Тихонин.

Зырянов кивнул.

— Я, Женя, на Кавказе тоже много друзей потерял, и если бы был уверен в том, что не промахнусь… Но рисковать нельзя: он уйдет в глухое подполье, и мы потеряем его след. А оружие в Чечню все равно будет поступать.

— Лис, я все понял. И теперь хотел бы знать маршруты его передвижения.

— Это лишнее, Женя. Вся подготовительная и организационная работа наша. Исполнителю останется только нажать на спусковой крючок, сесть в машину и убраться подальше вот от этого места. — Лис ткнул пальцем на карту. — Улица Пятидольская, тридцать семь. С одной стороны, баня с сауной, с другой — чердак старого нежилого дома и пожарная лестница. Дом давным-давно определен под снос, но сейчас о нем все забыли… Окончательное решение за тобой, можешь искать и предлагать лучшие варианты. Но этот, поверь, неплох, над его разработкой мы не один день провели. Поезжай туда с Жуком завтра, пощупай, так сказать, все сам.

Зырянов вернулся к столу, попросил еще раз показать ему снимки.

— Тихонин и живет где-то здесь, поблизости?

— Не совсем. Он остановился в гостинице «Космос», но большую часть времени проводит у дочери, а это почти за городом, вот здесь…

Зырянов проследил за пальцем Лиса. Знакомая география. Быть не может такого совпадения!

— Его дочь зовут Анастасией? Она жена погибшего Крашенинникова?

Теперь уже неподдельно удивился Лис:

— А ты откуда об этой семейке слышал?

— Так Крашенинников же знакомый Пилявина!

— Это-то я знаю, а дальше что?

— А жена Крашенинникова каким-то образом связана с теми, кто раздобыл документы сержанта Сокольцова… Впрочем, ты, наверное, в курсе? Слышал эту историю, когда под Калугу ехал?

— Нет, меня тогда только Пилявин интересовал, — сказал, нахмурившись, Лис. — Что за история?

— Долго рассказывать.

— Ничего, время терпит…

— Понимаешь, Лис, — заключил рассказ Зырянов. — Мне обязательно надо узнать, кто сидел в той машине, кроме Анастасии, откуда взялись в Москве документы Сокольцова.

Лис выслушал Женьку не перебивая, потом положил руку ему на плечо:

— Да, такое безнаказанным оставлять нельзя. И мы все выясним. С нашими возможностями это элементарно, Женя. Займемся твоим делом сразу же после ликвидации Тихонина.

— Я от вас ничего не скрываю, абсолютно ничего! — Володарский даже театрально заломил пальцы. — Вы же знаете, я всегда оказываю вам помощь, но тут… О Сокольцове мне нечего сказать, честное слово. Я даже не интересовался, откуда у Насонова появились документы на солдата…

По словам Володарского, все вышло просто. Старый друг по спортивной команде, Насонов, предложил подзаработать. «Мне одна гражданочка деньги должна передать, хорошую сумму, но придет на встречу с родственником. Вдруг тот возникать начнет… В общем, помоги».

Такой между дружками разговор состоялся. А Володарский как раз без рубля в кармане. Потратился на квартиру, машину…

— Откуда на такие покупки деньги взял? — спросил Макаров.

— Так… копил. И потом, когда от Бена ушел… Ну вы же знаете… Мы ему сорвали закупку крупной партии товара, а за это нам неплохо заплатили. Правда, с работы пришлось уйти, но игра стоила свеч.

— Сколько тебе Насонов обещал дать за помощь?

Володарский смутился, даже покраснел, как девица:

— Мелочь, и говорить не стоит. Миллион всего. Но я действительно почти на безрыбье, вот и согласился. Мне ведь по-новому раскручиваться надо, многие связи от старой работы порвались…

— И он заплатил тебе, не обманул?

— Не заплатил, конечно. Документы остались у него. Я через стекло машины узнал вас… И Насонов потом узнал, позвонил наверх, Тихониной, чтоб она вышла к «Москвичу», и все, уехали мы.

— А Насонов что, и с Крашенинниковым дружил? Он знал Анастасию?

— Нет, Крашенинникова Анатолий совсем не знал, это точно. Они у меня познакомились в ночь, когда Крашенинников погиб…

Насонов просто заглянул к другу в гости, на бутылку. Решили с горя, что не получилось с женщины деньги взять, выпить бутылку. И тут за полночь уже Крашенинников вломился, чушь начал пороть: мол, в лес его вывозили, убить хотели, вернулся он домой, а в доме полно оружия…

— Ну, бред, в общем, с испугу нес. «Дом в арсенал превратили, я сидеть не хочу, я пойду куда надо и все расскажу…» Насонов вызвался его домой проводить, я их на такси посадил… Анатолий потом мне сказал, что он Крашенинникова у подъезда дома высадил, но тот, видно, домой все-таки не пошел, и утром его мертвым нашли. Я так думаю, крыша у него поехала, вот он и нарвался с дуру на кого-то.

— А откуда Насонов знал Тихонину?

Володарский пожал плечами:

— Не интересовался. Но ее он действительно знал, даже в щечку чмокал. Еще спрашивал, когда отец приедет… Видно, это давнее знакомство.

— Послушай, — спросил Макаров, — у Насонова есть машина?

— А как же. «Ауди», не новая, правда. Анатолий собирается от нее избавиться и приобрести такую «тачку», как моя.

— Вы оба на колесах, а у дома Крашенинникова уселись в чужой «Москвич» — это как понимать? На метро и автобусах туда добирались, что ли?

— Еще чего! — фыркнул Володарский. — Мы подъехали на моем «корейце», но оставили его метров за четыреста. Так Насонов решил: не надо, говорит, светиться. Дальше пешком пошли, Анастасия специально для нас выгнала из гаража «Москвич», припарковала недалеко от остановки… Вот и все.

— Если бы все, — проворчал Макаров.

Из разговора он узнал мало что нового. Контрактник Насонов завладел документами Сокольцова, решил нажиться на них. Что с самим сержантом, неизвестно. Игорь послал в деревню под Калугу какого-то Лисовского, Лиса. Вполне возможно, именно тот убил Пилявина, раз у них были личные счеты. Но Макарова заботит не это. Куда делся Зырянов?

Володарский уже потихоньку стал приходить в себя, предложил даже кофе, коньяк. Макаров от застолья отказался.

— А спросить можно? Зачем вы меня ударили?

— Когда?

— Ну, не тогда, на трассе, а сейчас, возле гаража. Я ведь всегда давал вам нужную информацию, говорил, что знал.

— Кому это — вам?

— Как, то есть кому? Вы же полковник из эмвэдэ? А я вашим сотрудникам и про фирму Игоря все говорил, и про то, что знал о смерти Крашенинникова, и про Тихонину… Сейчас только кое-что повторил.

— Ты ценный сексот, — сказал Макаров.

Володарскому это слово, видно, не очень понравилось, он решил мягко поправить Олега:

— Секретный сотрудник… Я не сотрудник, я никогда не просил и не ждал… компенсаций, так сказать, просто мое кредо — ничего не скрывать.

— Значит, тридцать серебреников тебе не надо… А то взял бы, а? Ведь многим же рискуешь. Продал Лисовского, Насонова, Тихонину. Как бы они тебе темную не устроили.

Володарский покраснел:

— Зачем вы так? Я ведь действительно рискую. Я когда узнал, что в машину вашего сотрудника бомбу подложили, сразу позвонил, сказал…

— Какого сотрудника? — Боль сразу же подкралась к затылку, притихла, но Макаров ощущал ее, чувствовал, что она готова в любой миг броситься в атаку.

— Как какого? Шиманова. Насонов мне сказал: «Взлетит этот гад не сегодня-завтра на воздух, лезет не в свои дела». Я поначалу думал, что Анатолий пошутил, но все-таки позвонил, предупредил. И не моя вина, что подполковник не поверил, взорвался.

Боль пока не выстрелила, голова еще не отказывалась соображать.

— А разве Насонов и ты знали, что Шиманов интересовался документами Сокольцова?

— Да нет, документы тут ни при чем. Просто Насонов на днях спросил, знаю ли я подполковника Шиманова, который начал вроде бы проявлять интерес к его фирме. Толя ведь в курсе, что я с ментами, так сказать, контачил. И ему кто-то шепнул про Шиманова.

Олег удивился:

— В курсе того, что ты всех и всем закладываешь? Это интересно.

У Володарского опять зарделись щеки:

— Нет, он знал, что я работал у Бена, а там почти все бывшие из органов. Кого выгнали, кто сам ушел. Ну, естественно, разговоры и службы касались, и люди в погонах часто к нам заходили. Шиманов — тоже, уж не знаю, зачем.

— Давай лучше о Насонове поговорим. Чем он занимался раньше?

— О, у него было занятие. У сербов воевал, в Приднестровье, в Абхазии, в Чечню добровольцем пошел. «Солдат удачи». Только не надо смотреть, что солдат, у него в знакомых и генералы ходят. Он мне сам говорил, что в нынешнюю фирму его пристроил один из тех, кто двери в кабинет министра обороны ногой открывает.

— А чем эта фирма занимается?

— Откуда мне знать? Насонов, правда, обещает, что как только немного раскрутится, к себе возьмет. Потому я пока и не спешу на работу устраиваться. Так, мелочами перебиваюсь, все больше в качестве посредника. Сегодня, к примеру, помог одной женщине товар пристроить.

— Панталоны, небось?

— А почему бы и нет? Товар есть товар.

Женщины и товары Макарова не интересовали. Так и не прикоснувшись ни к кофе, ни к бутылке, он пошел к выходу.

— Я тоже спущусь, — сказал Володарский. — Так ведь и не успел гараж замкнуть. Послушайте, может, вас подбросить на машине?

— Спасибо, на троллейбусе и метро доеду. Мне еще в магазин заскочить надо…

— Как знаете. Хотя, я возле любого магазина бы остановился.

— Пешком надежней.

— Напрасно отказываетесь. По нашему маршруту троллейбусы плохо ходят.

— Подожду.

— Вам виднее. Но все-таки скажите: почему вы меня стукнули?

— На всякий случай. Чтоб разговорчивей был. Да, нелегкая у тебя жизнь…

— В каком плане?

— Всех вокруг продаешь. Неужто этот твой талант никто не раскусил?

— Если бы раскусили, я бы имел жилье не здесь, а на кладбище. И потом… Не надо так. Я ведь в действительности бескорыстно сотрудничаю только с вашей фирмой.

— Ну еще бы ты с милиции деньги брал!

В лифте они уже не разговаривали, молчали. Без всяких прощальных слов Олег повернул за угол дома и направился к остановке троллейбуса.

Он успел только подойти к ней, как сзади раздался взрыв.

Олег побежал назад.

Во дворе заснеженного дома факелом горел гараж. Чуть дальше, отброшенное взрывной волной, лежало нечто черно-красное, дымящееся, развороченное, которое даже нельзя было и назвать телом.

Створки окна были приоткрыты, через них хорошо просматривался дворик у входа в то помещение, которое Жук назвал баней.

— А почему там никакой вывески нет? — спросил Зырянов.

— Хорошие вещи в рекламе не нуждаются. А что это хорошая вещь, ты сейчас убедишься. Для нас там готовят пар.

Женька парился в бане теперь регулярно, изматывал себя на физподготовке, а потом восстанавливался на самой горячей полке и в прохладной воде бассейна. Сейчас, намерзшись на холодном ветру — он с Жуком обошел все соседние дворы, примыкающие к бане, изучал обстановку, — Зырянов с удовольствием бы повторил понравившуюся процедуру…

Он уже знал, что у Жука за спиной был факультет журналистики. В свое время он мечтал стать спортивным комментатором, и это была не просто мечта: еще студентом ездил на соревнования. Писал он неважненько, в эфир вообще боялся выходить, но зато в спорткомитете работал на высокой должности дядя. В ходе перестройки дядю «списали с корабля», Жук, лишившись поддержки, поменял профессию — пошел в бармены. Потом занялся мелкой коммерцией: открыл свой тир, где пацаны стреляли из воздушек. Отсюда и пригласил его к себе Лис…

Баня… По сути, Зырянову делают сейчас идиотское предложение: «засветиться». Хотя и до этого они с Жуком поступали неумно: хождение по дворам, где у каждого подъезда торчат женщины с острыми любопытными глазами, с точки зрения военного разведчика, тоже прокол…

«Или я стал паниковать?»

Женька еще раз прикинул: а и действительно, ну что страшного в том, что его увидит, к примеру, сегодня банщик? Этот банщик ведь не будет знать, кто в ближайшую среду займет место у окна холодного чердака.

Жук спросил:

— Ну что, остановимся на этом варианте? С чердака хороший обзор, есть шансы быстро и незаметно уйти. Мне все это нравится.

— Пожалуй, остановимся.

В операции должно быть задействовано трое: водитель, стоящий с машиной на параллельной улице, Жук и Зырянов. Первый выстрел будет за Женькой. Жук в это время занимает позицию справа: там веером расходятся старые трухлявые доски, ствол сквозь них можно просунуть и стрелять с упора.

Тихонин, конечно, негодяй и смерти заслуживает. В бою Женька, не задумываясь, загрузил бы его свинцом, но вот так, из укрытия бить по безоружному…

«Или я стал паниковать?» — опять возникла та же мыслишка.

Он взглянул на часы:

— Спускаемся и быстро топаем к машине. Засекаем время.

Металлическая лестница тоже была ветхой, но нагрузку еще выдерживает, не подведет. От земли она заканчивается сантиметрах в восьмидесяти, тут надо спрыгивать. Высота пустяковая, но под снегом оказываются разбитые тарные ящики, битые бутылки… Надо будет завтра все прибрать, потому что по закону подлости в среду можно поскользнуться на стекле или споткнуться о вмерзшую доску.

Да, уходить надо именно этим маршрутом, пусть он не самый короткий, не по прямой пролег, но зато минует «улитки»-гаражи, где всегда торчат автолюбители, и тротуар, где гуляют мамаши с колясками. Бежать не стоит, крики от бани сюда уже вряд ли донесутся, спокойненько надо вышагивать, ничем не привлекать внимания местных…

— Ну чего она тебе сделала!

Жук совершенно неожиданно снежком запустил в бегающую лохматую собаку, ризеншнауцера. Взвизгнули пес и хозяйка, все в радиусе действия крика повернули в их сторону головы.

— В намордниках надо таких сук водить.

— Тебе самому намордник надеть надо! Она никого в жизни не тронет, она умная в отличие от тебя…

Начинается обычный в таких случаях гвалт, женщина, ясное дело, не скоро успокоится, но это ее проблемы, в перепалку Женька вступать не намерен…

Машина, старый знакомец серебряный «Форд», стоит в условленном месте, мотор работает, дверца открыта, поехали…

Четыре с половиной минуты ушло на дорогу.

— Дура, — возмущается Жук. — Я псов вообще ненавижу, а эта без намордника и следом бежит, как не отогнать, а? А она лай подняла.

Жук, наверное, ожидает, что Зырянов как-то прокомментирует происшествие с собакой, но Женька решил по-другому. Пусть это просто на ум пойдет. Ризеншнауцер был в стороне от них, копался себе в снегу и дела ему не было до двоих прохожих. Жуку зачем-то понадобилось, чтоб на них все обратили внимание…

«Или он действительно без всяких мыслей запустил снежок? Или я стал паниковать?..» Одна и та же фраза все чаще лезет в голову.

— Все, приехали. Вот он, вход в баньку. — Жук посмотрел на чердачную дверь, едва видную отсюда. — Мыться с Тихониным будет один из наших, он же организует перекур, постарается, чтоб объект стоял вот здесь, на этом самом месте.

Жук стал справа от входа, у ствола небольшого тополя.

— Нет, — сказал Зырянов. — На фоне дерева не пойдет, в четыре уже начинает смеркаться, мы увидим сплошное серое пятно.

Двери бани открылись, выпустили трех краснолицых распаренных мужиков.

— Как вода? — спросил Жук, вытаскивая пачку сигарет.

— О, блин! — Один из них потянулся к предложенной сигарете. Жук словно бы случайно поскользнулся, сделал пару шагов вправо. Любитель покурить задарма таким образом тоже поменял позицию и стоял теперь на фоне белой стены. — Что надо — и вода, и сервис. Мы уже решили, теперь будем только сюда ходить.

— Мы тоже, — сказал Жук.

— Дороговато, — буркнул другой из троицы.

— Да брось, блин, тебе бы плакаться о деньгах, — презрительно бросил любитель курить чужие.

Третий тоже вмешался в разговор:

— Дешевле, конечно, из шайки на себя кипяток горстями плескать и чтоб родная жена Маша спину мочалкой терла. А тут…

Дверь снова открылась, вышел низенький абсолютно лысый человек в белом халате. Посмотрел на Женьку, Жука, сказал:

— К вашим услугам. Там уже все готово.

Своих клиентов, подумал Зырянов, он, наверное, угадывал безошибочно. А может, просто знал Жука, знал, в какое время тот придет и с кем.

Парилка была так прокалена, что поначалу у Женьки захватило дух. Через минуту пот стекал уже по нему ручьями.

— В среду в четыре дня Тихонин будет стоять точно там, где я зафиксировал краснорожего, годится? — спросил Жук.

Фиксировать курильщика было не обязательно. Если эти люди станут постоянными клиентами парилки, то они обязательно узнают, что здесь произошло в среду, им покажут даже место, где наверняка упадет Тихонин. И тогда один из них вспомнит, что стоял точно там и с кем стоял…

Женька подумал это про себя, а вслух сказал:

— Годится.

— Мальчики, к вам можно? — в парилку вошли две девицы, обнаженные, крепкие, улыбающиеся. — Тайский эротический массаж. Мы вам массируем спины. Вы нам — все остальное.

Они говорили это вместе, смеясь и перебивая друг друга. Одна была азиаточкой, смуглой, с черными глазами, другая русая, зеленоглазая.

— Что? — спросила азиатка, поймав на себе взгляд Зырянова. — Не знаешь, какую выбрать? Не переживай, мы меняться будем. Ах ты хорошенький мой…

Минут через пятнадцать девочки убежали накрывать на стол. Жук сказал:

— Ты, смотрю, растерялся немного. Если о расходах думаешь, то не переживай: за проституток заплачено, как и за все остальное.

— Хорошо, — сказал Женька.

— Конечно, хорошо. Живем так, как и надо жить, а будем — еще лучше. Неужто не заслужили?!

Зырянов вспомнил, что там, на Кавказе, приходилось днями не умываться — не хватало воды. Кровь, своя и чужая, впитывалась одеждой. Женщины даже не снились, потому что не до снов было на войне. Все это теперь — позади. Жить действительно надо вот так, и ведь опять-таки он действительно заслужил такую жизнь. А разве нет?

— Лис не говорил тебе, что нас после операции ожидает?

Женька закачал головой, ленясь даже разлеплять глаза.

— На две недели едем на Кипр. Девчонок лучше брать отсюда, там с этим не то чтоб напряженка, но опасно — подцепить что угодно можно. Можешь из сегодняшних любую выбрать, можешь пригласить Ленку, с которой мы в гости к тебе приходили.

— Тогда у меня две Ленки было.

— Бери лучшую. Хорошие «бабки» получим, на любую красавицу хватит.

Из парилки они прыгнули в холодный бассейн, потом вошли в зальчик с сервированным столом и удобными диванами. Прислуживали им две девочки, одетые только в крохотные кокетливые переднички.

О допущенных промахах Жука забылось напрочь, и Зырянов, может, и не вспомнил бы о них, но на пути к дому он остановился у киоска и купил несколько газет. Читать их стал уже лежа на кровати, при свете желтого торшера.

Криминальная хроника была обширной.

Одну заметку он перечитал несколько раз, настолько любопытной показалась она.

Неприятности дня для Макарова, как оказалось, смертью Володарского не закончились.

Трель телефона он услышал, когда еще открывал дверь квартиры. Шагнул к аппарату, даже не включив свет.

Звонил дежурный по части.

— Олег Иванович? Я по поручению командира, он весь вечер пытался с вами связаться…

— Мог бы и без поручений, Святослав Григорьевич, — Макаров по голосу узнал Кудряшова, «старика», седоголового, спокойного, хорошего политработника в те времена, когда еще этот институт действовал в войсках. Даже Чечня не изменила «старика»: он по-прежнему не умел ругаться.

— У нас большая беда, Олег Иванович.

— Что случилось?

— Кобозев погиб.

Рука Макарова уже тянулась к выключателю, но после этих слов опала. Он прислонился к стене.

— Как это произошло, Григорьич?

— Миша написал записку, большую, на два листа, и сегодня днем, когда дома никого не было, выбросился из окна.

Макарову стало нестерпимо душно, он снял шапку, оттянул горловину свитера.

— Если вы, Олег Иванович, хотите знать, что написано в записке…

— Мне до лампочки это, — сказал он.

— Мне тоже, хотя там есть и обо мне, и о вас. Но из-за этих двух листков… Понимаете, мы хотели его похоронить со всеми почестями, чтоб бойцы простились… А выходит, Кобозев — самоубийца, и их хоронят по-другому.

— «Выходит» для кого?

Кудряшов помолчал, не решаясь назвать фамилию, потом уклончиво ответил:

— Ну, вы же сами знаете, кто у нас начальство большое.

— Генерал, Борис Романович?

Кудряшов опять не ответил конкретно, только попросил:

— Они с вами все-таки считаются, вы бы переговорили с ними, Олег Иванович. Наш командир человек новый, у него диалога с генералами не получится. А Кобозев ведь не ангиной болел, у комбата отклонения из-за Чечни и пошли, так чего же теперь на записку ссылаться…

— Переговорю, Святослав Григорьевич.

Вот так. Кто это сказал, что война закончилась? Кто сказал такую глупость?

Макаров, не раздеваясь, не зажигая света, долго еще сидел возле утихшего телефона.

Утром он зло поговорил с генералом о покойном Мише Кобозеве, о войне и политике, поговорил так, что Борис Романович не выдержал и тоже начал материться, но в конце концов согласился с доводами Олега, обещал помочь в организации похорон.

Заряд зла не прошел. Потому Макаров оделся и решил выйти на улицу. На лестничной площадке встретилась соседка:

— Олег Иванович, вы не в магазин? Возьмите мне булку хлеба.

— Только если это не к спеху. Хочу прогуляться вдоль реки.

— Ну к обеду же вернетесь?..

Льда на воде почти не было, только в одном месте закраина уходила метров на восемь от берега, и там сидел рыбак. Возле лунки, как это ни странно, лежали несколько довольно крупных плотвичек. Одну старик вытащил при Олеге.

— И это можно есть? — спросил Макаров.

Старик поначалу обиделся, сердито взглянул на него, выдержал долгую паузу и ответил, только когда нанизал на крючок нового мотыля и опустил его в пахнущую керосином воду:

— Которые привыкли осетрину жрать, те, конечно, брезгуют.

Он нагнулся, поправил поплавок и добавил уже более миролюбиво:

— Вообще-то я и сам ее не ем, если честно. И кошка, гадина, брезгует. Но главное — процесс, понимаешь?

Макаров постоял еще немного возле старика, основательно промерз на ветру и только потом пошел обратно, к домам, по тропке, протоптанной вдоль высоковольтных столбов. Обычно здесь выгуливают породистых собак субтильные дамочки с жадными на мужиков глазами, но сейчас мела поземка, не думал ослабевать случившийся ночью мороз, и потому вокруг не было ни души. Даже по дороге, кажется, совсем перестали ездить автомобили.

Только Олег подумал так, как увидел, что к обочине прижимается и замедляет ход бежевая иномарка. До нее уже было метров сто, и можно рассмотреть того, кто вышел из салона машины…

Олег сразу узнал его, хоть и не видел раньше. Узнал, наверное, потому, что, идя пустырем, гадал, кто мог расправиться с Володарским. Кандидатов было трое: Тихонина, Лисовский, Насонов.

Если верить Володарскому, Толю Шиманова взорвал «солдат удачи». В «горячих точках» наука обращения с минами — одна из главных. Насонов ее освоил, это безусловно. Направленным взрывом ликвидировал и товарища по спортивной команде. Оба убиты после встреч с Олегом. Конечно, это может быть совпадением. Если Олег так опасен для своего бывшего подчиненного, то Насонов уже бы давно расправился с ним. Хотя, согласись Макаров на предложение Володарского и подойди вместе с ним к гаражу…

И вот теперь они наконец встретились.

Насонов, держа руки в карманах пальто, не спеша двинулся по той же тропке навстречу Олегу. Олег приостановил шаг, оглянулся. Сзади — река с рыбаком, и никого вокруг. Он прислонился к металлической опоре высоковольтной опоры. Конечно, контрактник будет стрелять. Для того чтобы попасть в цель от бедра, дистанция пока великовата, даже для хорошего стрелка. Он еще сделает метров двадцать.

Никакого укрытия от пули. Остается только блефовать.

Макаров быстро сунул руку в карман.

Насонов замер. Уже можно было рассмотреть его круглое лицо с короткой, недавно отросшей бородкой. Он наверняка сейчас прикидывает, есть ли оружие у Макарова. Прикидывает, решает, что вряд ли, и медленно, осторожно, продолжает приближаться. Насонов не будет тратить времени на разговоры, понял Олег. Макаров стал для него опасен, Макаров знает, кто изъял документы у убитого Сокольцова.

Так, еще метра два и он начнет стрелять.

— Олег Иванович, где тебя черти носят?

Нет, это кричит не бывший контрактник. От дороги, от остановившейся другой машины, прямо по снегу к нему спешат двое. Дорога в этом месте делает изгиб, и получается, что нежданная пара в одинаковых теплых синих куртках приближается к нему справа, почти со спины.

Макарову трудно держать в поле зрения их и Насонова. Но на последнего, кажется, можно уже не пялиться. Он резко разворачивается, почти бежит к темной «Ауди». Машина срывается с места…

Все, можно посвободней вздохнуть и начать соображать, что надо этим двоим, по сути, спасшим его. Они уже рядом. Один высокий, худощавый, с тяжелой квадратной челюстью, тонкие губы кривятся в улыбке. Лицо знакомое, но сразу не вспомнить, где Макаров с ним встречался. Кавказ? Может быть, хотя вряд ли… Второй помоложе, и тридцати наверняка нет, его Олег не видел никогда.

— Олег Иванович, не холодно гулять по такому ветру? — это спросил тот, который постарше.

— Жарко, — ответил Макаров и действительно ощутил выступивший на лбу пот.

Молодой коротко рассмеялся.

— Теперь можно улыбаться, — совсем не весело сказал ему худощавый. — А вот опоздай мы на пару минут…

— Так не опоздали же, Бронислав Евгеньевич.

— Твое счастье.

— Не столько мое, сколько Олега Ивановича.

Макаров понял, что эти люди появились здесь и в эту минуту совсем не случайно.

Тот, которого назвали Брониславом Евгеньевичем, вытащил сигарету, закурил, прищурив глаза, посмотрел вслед умчавшемуся Насонову, так и не переводя взгляда, спросил:

— Что, товарищ полковник, как говорится, есть вопросы, да?

— Хотя бы один для начала. Вы кто? И как здесь оказались?

— Это уже не один, а два, если быть точным… Давайте так поступим: мы вас домой на машине подбрасываем, вы нам за это чай горячий наливаете и за столом поговорим.

Ехали молча, так же поднялись на лестничную площадку. Тут их встретила соседка:

— Олег Иванович, а к вам еще какой-то мужчина недавно приезжал, спрашивал, когда придете. С бородкой.

— Спасибо, — сказал Макаров.

— Спасибо слишком много, мне бы булку хлеба, — заулыбалась та. — Забыли купить, да?

Макарову, конечно, было не до магазинов, но объяснять же это женщине было сложно. Настроение его понял Бронислав Евгеньевич, повернулся к своему спутнику:

— Костя, смотайся в булочную и к чаю заодно что-нибудь возьмешь. А то ведь, чувствую, у хозяина и заварки приличной не найдется. Они, окопники, привыкли чифирь глотать.

Олег еще раз кинул взгляд на худого и вспомнил, где его видел.

Это было вовсе не в Чечне.

Портрет худощавого человека висел в кабинете Игоря в учреждении, где находится огромный аквариум с муреной.

В бетонной коробке тира выстрелы получаются гулкими, ощущается волновой ход тугого воздуха. Женька положил на стойку опустевший пистолет, прильнул к окуляру трубы. Вполне приличный результат: девяносто шесть очков из ста. Он взглянул на мишень Жука. Восемьдесят девять. Очень правильный разброс от центра, будто специально пули улеглись вокруг «десятки».

— Все на сегодня, — сказал Лис. — Тем более Зырянов собирался еще сам пройтись по маршруту Тихонина и посетить чердак. Не знаю, зачем это ему нужно, но — его дело. Не раздумал?

— Нет, конечно.

— Тогда бери машину — и вперед. Мы тут без тебя порядок наведем.

Женька поднялся из подвала тира в спортзал, сел на узкую длинную скамейку, стоящую вдоль стены. Время еще есть, спешить некуда. Он по инерции взглянул на руку, где всегда носил часы, сейчас не увидел их, улыбнулся. Часы он оставил в тире, снял перед стрельбой. Специально снял, но возвращаться за ними пока рановато.

Захлопали пять выстрелов подряд. Сюда их звуки доносятся глухо, но все-таки отчетливо. Жук, как всегда, решил пострелять без него, при одном Лисе. Это, конечно, стреляет Жук. У Лиса почерк другой: он долго целится, паузы между выстрелами получаются в полминуты.

Так, слышны голоса, парочка идет сюда, пора одеваться.

— Ты еще не ушел? — спросил Лис.

— Особо торопиться некуда, — Женька вновь вскинул руку, огорченно охнул. — Черт, «командирские» свои в тире оставил. Вы замкнули его?

— Держи ключ.

Женька спустился по лестнице, отомкнул дверь. Часы лежали на том же месте, где он их и оставил. Но Зырянов в первую очередь взглянул на мишень Жука. Тот стрелял пять раз. Четыре «десятки» и… Да, линия задета, можно сказать, пять десяток. Вот так. А с десяти выстрелов до этого было всего три таких попадания. Ладно…

Он вновь поднялся в спортзал. Жука там уже не было, Лис, сидя на скамье, зашнуровывал высокие теплые ботинки.

— Так ты берешь машину? — спросил он.

— Нет, я, пожалуй, пешком пройдусь.

— Как знаешь. Прогуляйся. Протезом доволен?

— О лучшем не мечтал.

— Небось, и на ночь не снимаешь?

— Разве только на ночь и снимаю. И в бане еще.

Лис довольно кивнул:

— Погоди, после операции по Тихонину добудем тебе такой протез, что лучше настоящей руки будет. За ценой не постоим.

На улице сеял мелкий снег, дорога была в заносах, троллейбусы стояли. На остановке накопилось человек двадцать.

— Я бы тебе все же советовал взять «Форд». Долго будешь своим ходом добираться.

— Не хочу, чтоб машина там мелькала. Мы на ней дважды к бане подъезжали.

— Правильно, — тут же согласился Лис. — Я как-то не подумал об этом.

«Это вряд ли, — отметил Женька. — Профессионал — и не учел такой явной промашки». Но вслух он ничего не сказал, кивнул Лису и пошел к подъезжающему к остановке переполненному автобусу.

К чердаку он прошел уже знакомой ему дорожкой. Непогода разогнала всех по квартирам, у подъездов не было ни души. Хорошо, что идет снег, отметил он. Под лестницей хочешь не хочешь, но придется потоптаться, убирая из-под ног доски, битые кирпичи. Снег заметет все следы.

Он расчистил площадку, еще раз попробовал на прочность ржавую лестницу. Должна выдержать. Потом залез на чердак, присел на том самом месте, откуда в среду надо будет целиться в торговца оружием.

Захотелось пить. Женька собрал чистый слой снега, отправил его в рот. Уже сейчас начинается непонятный мандраж. В Чечне он стрелял и убивал. Убегая из плена, уложил на веки вечные своего охранника, проломил тому камнем висок. И до сих пор не испытывает ни жалости, ни раскаяния от того поступка. Потому что война. Потому что худой злой чеченец, избивавший его, в любую минуту прикончил бы Женьку, если б не рассчитывал продать или обменять русского офицера.

С Тихониным дело обстоит иначе. Он гад, раз продает врагу оружие, он должен быть наказан «Белым стрелком», раз может купить судей и оправдаться. Женька не промахнется, конечно…

Но что-то тут не так и не то.

В газете появились заметки об одноруком стрелке, тоже левше. Даже для огромной Москвы такое совпадение странноватое. Но есть в публикации еще одна интересная сторона. Несколько раньше в таких же криминальных хрониках описывался убийца, в котором узнал себя Эдуард Пилявин. При последней встрече Пилявин говорил Женьке, что его подставили, что он не убивал Крашенинникова.

Подставили.

Теперь почти та же ситуация. Но кому и зачем надо подставлять Женьку? Лису это, понятно, не надо, но кроме него, кто знает о том, что однорукий стрелок, левша Зырянов готовится к акту возмездия за своих пацанов, погибших в Чечне? Лис говорит, что он работает то ли от эмвэдэ, то ли от службы безопасности. Значит, там идет утечка информации и зачем-то создается легенда об одноруком стрелке?

А может, все проще? Может, действительно, такой же, как Зырянов, левша отстреливает преступников столицы?

Но есть еще одна непонятная деталь. Жук классный снайпер. Зачем это надо скрывать? Лис не хочет Жуку доверить ликвидацию торговца оружием, потому попросил того посылать пули мимо «десятки»? Если так, то он напрасно это делает. Женька бы понял простое объяснение: у парня нет боевого опыта, он ни разу не стрелял в человека, может в ответственный момент сдрейфить…

Так, опять вспомнился Пилявин. Он боялся своего бывшего сослуживца. Сослуживец оказался подонком, Эдуард узнал это и потому схлопотал пулю. Пилявин числился в подобной же структуре, возможно, тоже в «Белом стрелке». Он был знаком с Лисом. Лис устроил на него охоту, вызвался найти его, и там, в лесу, возле заброшенной фермы…

Лис. Конечно же, это он убил Пилявина и включил в непонятную пока игру его, Зырянова. Подбросил пистолет к трупу, преследовал по городу, потом выступил в роли добродетеля. Лису нужен исполнитель, на которого можно будет повесить всех дохлых кошек. Дохлых кошек на мертвого исполнителя. Вот зачем за его спиной будет в среду стоять на чердаке Жук. Вот зачем Жук затеял скандал во дворе дома и водил Женьку в баню: Зырянова опознают, свидетели доложат, что он и раньше крутился тут.

И публикациям в газете есть объяснение. Если Жук работал в журналистике, у него наверняка остались связи. Материалы об одноруком истребителе бандитов — на его совести.

Так, что же может произойти в среду? Женька выстрелит в Тихонина, Жук — в Женьку и уйдет дворами к машине.

Вообще-то его тоже видели женщины. На его месте Женька избрал бы другой путь, чтоб уйти с чердака незамеченным. Есть, интересно, отсюда этот другой путь?

Зырянов спустился на землю. Снег теперь шел гуще, лежал ровным, не выделяющимся слоем там, где спецназовец несколько минут назад расчищал площадку под лестницей.

Отсюда на улицу вела все-таки одна дорога — мимо дома, где Жук швырнул снежком в собаку и устроил ссору с женщинами. Заброшенное здание окружено старым каменным забором, проход — только аллейкой, по которой они и шли накануне.

Женька оглядел забор. Верх его в одном месте был разрушен, тут же, внизу, намело сугроб: видно, лежали выпавшие с кладки камни. Он поднялся по этим камням. Здесь ничего не стоило спрыгнуть вниз и оказаться на тихой улочке, где сейчас не было видно ни единого человека. Женька спрыгнул и через пару минут вышел на магистральную улицу.

На углу стоял таксофон. Женька снял трубку и начал набирать номер Олега Ивановича. Все, надо узнать, дома ли он, ехать туда и вместе думать, что делать дальше. Игра в «Белого стрелка» закончена, да, скорее всего, и нет никакого «Белого стрелка», есть лопух Зырянов, который чуть было не клюнул на дешевую приманку…

Женька успел набрать только три цифры, когда палец его застыл на диске. Через стекло таксофона он увидел серебристый «Форд» Лиса.

— Мне представиться?

Макаров поставил чайник на плиту, потом сел за стол и ответил:

— Думаю, не надо. Бронислав Евгеньевич Наставший, хозяин магазинчиков и одновременно руководитель фирмы, которая готовит телохранителей. Впрочем, если я не прав…

— О, женщины! — сказал непонятную для Макарова фразу Наставший. — Ничтожество вам имя. Хотя, если бы не они, мы бы так и не познакомились.

Олег насторожился. Женщины вроде никак не были замешаны в том, что сегодня у него произошло две встречи: с Насоновым и Беном.

— Я не ханжа, — продолжил Наставший. — Я хоть и ругаюсь для вида, но совсем не против, если наши красавицы встречаются и даже спят с нормальными мужиками. Против природы не попрешь. Но когда они начинают продавать меня…

Макаров нахмурился, и собеседник это заметил:

— Да, Наталья Горбатова с сегодняшнего дня безработная.

— Но о вас она не давала мне никакой информации, поверьте.

— А кто давал?

Оставалось закладывать Шиманова. Ему, мертвому, конечно, все равно… Но Олег не смог произнести ни слова и молчал.

Выдержав длинную паузу, вновь заговорил Бен:

— Дело, Олег Иванович, не только лично в моей персоне. Наталья Горбатова совершила и более серьезный проступок. Она не оценила талант хранителя секретов господина Борщева. Когда работала у компьютеров с дискетой, то не учла, что и в пустом кабинете есть глаза. Более того, мы не просто увидели, как Горбатова списывает закрытую информацию: мы даже узнали, что именно ее интересует. Точнее, вас. Леонид Леонидович Володарский. Жил на земле до вчерашней ночи такой человек. До встречи с вами, Олег Иванович.

Макаров почувствовал себя препротивно. Он даже не поднялся, чтоб выключить закипевший чайник, за него это сделал гость. Он же снял с полки чашки, сахарницу, поставил все на стол. Потом спросил:

— У вас есть чай? Я предпочитаю только свежую заварку, уж простите гурмана.

— Я не убивал Володарского, — сказал Олег.

— А в этом никто и не сомневается. Володарского, естественно, убили не вы.

— Так чего же вам от меня нужно?

Бен улыбнулся:

— Чай нужен, Олег Иванович. А Володарского убил ваш бывший солдат. Я вовсе не хочу вас этим уколоть, Насонов прошел большой армейский путь, служил не только во внутренних войсках, но именно в Чечне произошло как раз то, из-за чего он прирезал Крашенинникова, взорвал своего бывшего дружка, стал охотиться на вас и, поверьте, не вмешайся мы, наверняка подстрелил бы.

— И это все из-за документов погибшего сержанта, Сокольцова?

— Документы были поводом. Не в пятидесяти миллионах, которые он рассчитывал получить, дело, вернее, не только в них. Все гораздо серьезней, Олег Иванович.

Куда уж серьезней, подумал Макаров. Куча трупов, ножи, пистолеты, бомбы, наконец. Дикий Запад, а не столица.

Наставший угадал его мысли:

— Все серьезней, поверьте, хотя и тут речь о смертях идет. Но это, если можно так сказать, один уровень. А есть другой, где иные ценности, иные действующие лица, которые знать не знают ни нас с вами, ни Сокольцова с Володарским…

Пришел Костя, выложил на стол бутылку водки, банку килек в томате, сыр, колбасу, тут же принялся нарезать бутерброды. Макаров вытащил из холодильника порезанную уже жирную ставриду, банку с маринованными огурцами.

— Водки мало под такую богатую закуску, — весело сказал Костя. — Может, еще одну взять, Бронислав Евгеньевич?

Тот словно и не услышал парня, продолжил прерванный разговор.

— Вы, Олег Иванович, слишком уж рьяно в большую игру вторглись, до того рьяно, что пришлось мне кое у кого испрашивать консультации, как быть. И этот кое-кто обматерил меня, вас, всю нашу великую державу и в конце концов разрешил раскрыть карты… Костя, мне килечку откупорь, я человек старорежимный, люблю пить с граненого стакана под луковицу и кильку. Бурную участковую юность так вспоминаю. В том смысле, что участковым служить начинал.

— Стакана нет, — виновато сказал Макаров. — А луковицу разыщем.

— И то ладно… Эх, не та водка пошла. И кривиться не после чего. Так, ладно, про ваш уровень рассказывать или вы, Олег Иванович, во всем уже разобрались?

— Наверное, не во всем.

— Тогда с нулевого цикла и начнем. Насонов в поле зрения милиции попал потому, что приторговывал оружием, так, мелкими партиями…

— Милиции? А ваша контора тут при чем?

— Об этом немного позже, ладно? Когда про другой уровень речь зайдет. Так вот…

К Насонову только присматривались, чтоб не вспугнуть и просчитать весь путь, который проделывают стволы через такую крупную перевалочную базу, какой является Москва. Пистолеты и жесть с патронами бывший «солдат удачи» хранил на даче и у знакомой женщины, Анастасии Тихониной. Отец ее, Тихонин, был одним из тех, кто поставлял оружие в столицу. Бизнес давал возможность Насонову безбедно существовать, но у него, видно, были свои понятия о бедности и богатстве. Из Чечни он привез документы и бумаги двух убитых бойцов. Вышел на их родителей, соврал, что солдаты живы, находятся в плену, нужны лишь деньги на освобождение. Одна семья отдала ему тридцать миллионов, с матери Сокольцова Насонов потребовал уже больше, пятьдесят, и тут в дело вмешался Макаров. «Солдат удачи», наверное, знал, что полковник не отступится от своего, потому решил убрать и его, и подельника — Володарского. И это просто счастье, что Макаров отказался от того, чтоб Володарский его подбросил на своей машине…

— А за что Насонов убил Крашенинникова?

— На этот счет у нас только версия: Крашенинников, напуганный, кстати, вами, чем-то пригрозил Насонову. В ночь, когда бежал от вас, он встретился с Насоновым и сказал, что выдаст милиции Анастасию, которая хранит оружие.

— Это вам Володарский поведал? Он что, на всех работал?

— Парчушка, — кивнул Костя. — Ссученный, чтоб понятней было. Зеки так говорят.

Бен развел руками:

— Ну что значит «на всех»? Милиция его давно уже прижала, он делился информацией, не всей, конечно, но и ценное кое-что выбалтывал.

— Про мину в машине Толика Шиманова он действительно сообщил?

Наставший хмыкнул:

— Олег Иванович, мы как-то перескакиваем с одного на другое. Последовательности в разговоре нет, понимаете?

— Простите, Бронислав Евгеньевич. Но мы с Толиком были друзьями, и такая вот смерть… Если вы знали о мине и не спасли его…

Бен перебил Макарова:

— Шиманов и нам был не посторонний, но это — тоже другой уровень, о нем речь впереди. Здесь-то все ясно?

Олег кивнул:

— Кажется. После вчерашнего взрыва вы начали следить за Насоновым, увидели, что он сегодня поехал ко мне, вот потому-то и оказались здесь. Не дали, так сказать, помереть. Я прав?

— В целом, да.

— За правоту надо выпить, — сказал Костя. — Я уже налил.

Бен поморщился:

— Ты забываешь, я пью один раз. Потому и просил в стакан наливать. Но шутки в сторону. Знаешь, Олег Иванович, почему так перепугался тебя Насонов и стал заметать следы?

— Чего ж тут не знать. Кому охота в тюрьму садиться.

Бен ответил без улыбки:

— Я думаю, этот человек как раз бы с удовольствием и сел. Тюрьма не могила, все ж в живых остался бы. Но суть в том, что до скамьи подсудимых дойти у него шансов нет. Его уберут прежде, чем он уляжется на тюремные нары: не допустят, чтоб дал хоть какие-то показания.

— Тихонин уберет? — спросил Олег. — У него такое влияние и такие связи, что вы не можете ничего с ним поделать?

Костя не слишком весело засмеялся:

— Мы-то как раз можем, Олег Иванович.

— Мы можем, — повторил Бен. — Только дело не в Тихонине. Тех стволов, что хранятся на квартире его дочери, хватит на какую-нибудь некрупную московскую банду. Насонов занимался их продажей на свой страх и риск. В Приднестровье он воевал вместе с добровольцами из Омска, вот те и познакомили его с Тихониным. Но это — семечки. А вот уже через свою фирму Насонов приложил руку к тому, чтоб шли в ту же Чечню и партии нового стрелкового оружия, и боевая техника, и «Мухи», и мины. Все то, чем нас там лупили, Олег Иванович. Вы не задумывались, откуда у «волков» столько боеприпасов? Федералам нечем было рожки автоматов снаряжать, а чеченцы позволяли себе и в воздух салютовать не холостыми. Бывало, конечно, и у них трудности случались, но тогда быстренько наступало перемирие, при котором вы кое-как зализывали раны, а они довооружались.

Макаров помолчал. Эта тема была больной для него. Официально бытовала версия, что в Чечне остались склады с оружием с тех времен, когда войскам пришлось покинуть республику, — это в начале девяностых произошло. Но уже в ходе боевых действий его ребята не однажды обнаруживали тайники с автоматами, минами, на которых стояла свежайшая маркировка. Находили у чеченцев и оружие новейших разработок, еще не поступавшее спецназовцам.

— Что, Насонов такой великий человек, который заведует у нас арсеналами? — спросил Олег.

— Он «двенадцать на два», Олег Иванович, — ответил Костя. — Мальчик на побегушках.

— Ну нахватался словечек, как блох, — Бен даже поморщился. — Впору спросить, в какой колонии срок мотал… Но по сути Костя верно сказал. В госпитале Насонов сошелся с одним офицером. Фамилия его… Впрочем, это не обязательно. Суть в том, что офицер сделал твоего вояку одним звеном длинной-длинной цепочки. Оружием распоряжаются политики и генералы, тут спору нет, но чернорабочие, исполнители им, крути не крути, нужны. Бумаги, деньги взять, передать… Свои же руки пачкать не хочется.

Бен отставил опустевшую чашку, шумно выдохнул, потянулся:

— Уж и не знаю, что еще к сказанному добавить. Эти, которые с чистыми руками, при таких погонах и должностях, что их ни одно наше силовое министерство побеспокоить не может. Пешки иногда нам попадаются, как, к примеру, тот офицер, что Насонова завербовал. Но с ним товарищи всего пару дней и имели честь беседовать, на третий он скоропостижно окочурился: проглотил цианид. Только не спрашивайте, как яд в изолятор попал, ладно? И какими путями он попадет туда же, если вдруг на нары сядет Насонов.

— Что значит «вдруг»? — не понял Олег. — Насонова могут не арестовать? Он же не только оружие продавал, не только бизнес на мертвых солдатах делал. На нем — кровь Шиманова.

Бен непонятно улыбнулся, сузил глаза, помолчал. Потом сказал решительно:

— Ладно, и эту карту открою. Не знаю, может, вам говорил Шиманов: в Чечне он самостоятельно вышел на странные вещи. К примеру, установил факт переговоров полевого командира и гостя из Москвы в генеральских эполетах. Переговоры касались поставок оружия и, естественно, огромных денег. Шиманов — омоновец, у него своя специфика и свой круг обязанностей, потому, после возвращения из командировки, обратился в соответствующие инстанции и сам, к великому сожалению, кое-что копать начал. Выяснил, к примеру, что тот генерал патронирует небольшую фирму, в которой как раз и работает Насонов. И мы эту фирму уже разрабатывали. Так пути наши и пересеклись. Но когда Толик еще в одиночку работал, он засветился. Мы это вовремя поняли.

Макаров покачал головой:

— Когда вовремя понимают, люди остаются в живых, Бронислав Евгеньевич.

Бен кивнул:

— Мы вовремя поняли, я же и говорю. Мы знали, в какой день Насонов подложит мину в машину Анатолия. Все так и случилось.

— Не успели предупредить самого Шиманова?

Бен опять улыбнулся:

— Я думал, вы будете задавать вопросы… Скажем так, более общие. Ну, например, каким образом пересеклись пути омоновца, на свой страх и риск взявшегося разыскивать продавцов оружия, и частной фирмы, занимающейся торговлей окорочков, круп, прочей снеди и готовящей секретарш и телохранителей… Вы выпейте с Костей-то, водка от стояния в рюмках вкуснее не становится.

— Нет, мне тоже пора на чай переходить. Я действительно не пойму… Ваш бизнес, значит, тоже как-то связан с оружием?

Бен потер подбородок:

— Наш бизнес, как я уже сказал, связан с окорочками. Но тут дело не в нем. Скажите, Олег Иванович, будь вы до сих пор в погонах и при должности, увезли бы Крашенинникова в лес за город, а? Записки бы Анастасии Тихониной в дверь подсовывали?

Макаров понял, к чему клонит Наставший. Значит, предпринимательство — это вывеска, а фирма работает под патронажем одной из силовых структур. Так у нее руки развязаны: может пройти и туда, куда «пущать не велено».

— Я так понимаю, что ваша кооперация фикция, а придумали вы ее для того, чтоб легче выходить за рамки закона.

— Почему же это фикция? Она нашу контору кормит, между прочим. Мы хорошо торговать научились, процветающие. На первых порах самые настоящие бандиты нам «крышу» предлагали, и пришлось кулаками доказывать, что мы сами мальчики не промах. Теперь у нас репутация «крутых», моим именем уже шантрапу пугают. А вот кто мы фактически… Скорее, нелегалы. Нелегалы в своем Отечестве. Интересно, да? Но что делать! — он горько улыбнулся. — Когда преступают закон государственные мужи и высшие чины, легального способа бороться с ними нет. Они тогда так за законность болеть начинают, такой контроль за нами устраивают, что и шагу сделать не дают. А так — нельзя сказать, что руки развязаны, но что-то уже предпринимать можем. Враг, к примеру, своих людей на юрфаки и в военные училища пристраивает, а мы ему — наших телохранителей всучиваем. Обмен любезностями происходит. И потом, сидим не на бюджетных деньгах, сами себя кормим и пашем, как говорится, только за совесть, на результат. Вам вот сегодня шкуру от ненужных дырок уберегли.

— А что можете сделать с теми, кто занимается поставкой оружия?

Наставший потянулся к чайнику, опять заполнил свою чашку густой ароматной заваркой:

— Главное ведь сейчас не с ними что-то сделать, а сделки сорвать, так? Наказания — дело второе, хоть и неизбежное… А сделками вплотную занимаются Игорь, с которым, я знаю, вы уже знакомы, и ваш хороший товарищ Толя Шиманов.

Макаров затих, побоялся, что ослышался, не понял что-то, но Бен тут же пояснил:

— Машина его накрылась. У нас иного выхода не было, иначе бы покушения на Шиманова продолжались до победного конца. А так — они уже сбросили его со счетов… Олег Иванович, разрешите телефончиком вашим воспользоваться. Надо же участь Насонова решать, так? Сегодня он в вас не выстрелил, а завтра…

— Погодите… Ну его к черту, Насонова! Шиманов что, жив?

— Живее всех живых! Чего и нам желает. Правда, тяжко ему сейчас приходится.

Олег, не спрашивая, наполнил рюмки, Бен неодобрительно посмотрел на это, вздохнул, но все же выпил.

— Анатолий живой, — сказал он. — Но чтоб завтра друзей не оплакивать, надо прямо сейчас заняться вашим спасением. Есть ныне такая — служба спасения по телефону, не слышали?

— Не приходилось.

— Сейчас услышите. Мы службе этой о Насонове кое-что поведаем. Ему ведь «оружейники» хорошие деньги платят, в том числе и за то, чтоб он вел себя подобающе, не светился, фирму не подводил. Они серчают крепко, когда их подводят. А он в их обход с Тихониным связался… — Тут Бронислав Евгеньевич приложил палец к губам: видно, кто-то взял трубку. — Косаев, Федор Николаевич? Здравствуй, это Бен говорит… Спасибо, ничего здоровье. Слушай, у вас есть хлопчик такой, Насонов… Нету? Ах, жалость какая. На нет и суда нет, но дело очень интересное… Какое, спрашиваешь? Хлопчик этот по малому «галками» да «горохом» приторговывает, хочу у него несколько стволов прикупить, да не знаю, можно ли ему доверять. Сомнение есть. Тут поступил сигнальчик, что он из Чечни документы на мертвых солдат вывез, пристроить их за хорошие деньги хочет, а милиция на хвост садится. Я же, как ты знаешь, не люблю с органами ссориться… Значит, нет у вас Насонова. Ну, извини…

Он бережно, на вытянутых пальчиках, положил трубку на место и хлопнул в ладоши.

— Сделано одно дело.

— Так я же понял, нет у них Насонова, — сказал Макаров.

Бен впервые засмеялся:

— Еще есть, но скоро, это точно, не будет. Я Косаева давно знаю, он лиса хитрая и страшная. Изувер. За чистоту своих рядов борется похлеще, чем в эмвэдэ. Недаром Насонов так боялся, чтоб о делишках его в фирме не узнали… Ладно, Олег Иванович, засиделись мы. Я, кажется, рассказал все, что мог, теперь вы просьбу мою получше воспримете: езжайте в Калугу, к сыну, на море, в Африку — куда угодно, но к Анастасии Тихониной не приставайте, там работа ведется соответствующими органами.

— Но мне надо разыскать друга, Зырянова.

— Вот о нем ничего не знаю, честное слово.

— А я могу с вашим Лисом повидаться?

Бен, кажется, удивился:

— С Лисовским?

— Ну да. Он ведь ездил под Калугу, Игорь его посылал. Я знаю, что Лис встречался там с Женей. Может, он о нем что-то и сейчас знает?

Бен опять потер подбородок:

— Лисовский в отпуск отпросился, на несколько дней. Думаю, его нет сейчас в Москве. Хотя… — он обратился к Косте. — Ты возьми это на себя. Что-то он часто отпрашиваться начал. И вообще…

Наставший не договорил, стал благодарить за чай, поднялся, протянул руку:

— Я оставлю вам один телефон, если что, по нему звоните.

— У меня последний вопрос, Бронислав Евгеньевич, сказал Олег.

— Слушаю.

— Даже не вопрос — просьба.

— Касательно Натальи Горбатовой?

Макаров кивнул:

— Понимаете, она ведь все равно собиралась уходить от вас… Но если вы ее уволите, то она даже денег не получит.

— Олег Иванович, вся штука в том, что уходить она не собиралась, а разыгрывала перед вами спектакль, сочиненный нами. И снимки отдавала с нашего согласия. Мы хотели посмотреть, как вы себя дальше вести будете, был у нас интерес такой… А вот к компьютерам девочка полезла уже по своей инициативе. То есть стала заниматься шпионажем в моем ведомстве. Этого нельзя прощать. Думаю, вы меня понимаете.

Едва Женька вошел в квартиру, как раздался телефонный звонок. Звонил Лис. Он поинтересовался, как прошла последняя рекогносцировка. Зырянов подробно рассказал ему о том, как он расчищал площадку под лестницей, попросил, если можно, чтоб люди, с которыми будет в среду мыться Тихонин, вышли из бани раньше шестнадцати часов.

— Сейчас быстро темнеет, а если еще погода будет, такая, как сегодня…

— Все в наших руках, — сказал Лис. — Существенных замечаний больше нет?

Женька решил, что водитель «Форда» был послан шпионить за ним и видел, как он перелезал через забор.

— Есть одно. Это касается маршрута. Я нашел другой путь с чердака на улицу, короче и неприметней. Через пролом в заборе.

Лис знал это. Сигналы датчика, вмонтированного в протез Зырянова, приняла аппаратура, установленная в автомашине, стоявшей поблизости от бани, и эта же умная техника выдала всю информацию Лису. Тому оставалось только карандашиком по карте проследить путь, который проделал Зырянов. Парень пока не врал, значит, ничего не подозревает и готов к выполнению операции.

— Назавтра физподготовка, тир и прочие занятия для тебя отменяются, — сказал он. — Отдыхай. Пригласи девчонок, посмотри видео.

— У меня вопросы. Как на чердак доставить винтовки?

— Это мои проблемы. Конечно же, вы с Жуком поедете налегке, без оружия: риск надо исключить полностью. Винтовка, кстати, будет одна, для тебя. Я уверен, что ты не промахнешься. Жуку достаточно и пистолета с глушителем.

— Он же неважно стреляет, а там все-таки расстояние…

Лис чуть замялся с ответом, но потом нашелся:

— В человека легче попасть, чем в мишень. К тому же пули будут отравленными, так что для Тихонина и царапины окажется достаточно. Но главное — я рассчитываю, что ты все же не промахнешься.

— Мне надо еще поработать с винтовкой, получше привыкнуть к ней. Пожалуй, я займусь этим завтра. Тир будет открыт?

Опять небольшая заминка.

— Понимаешь, у меня назавтра другие планы, а тир мы арендуем, там личностные отношения… В том смысле, что я должен прийти и договориться…

— Жаль, — сказал Женька. — Завтра уже вторник, больше просто не будет времени. Жаль. Мы бы с Жуком позанимались в последний раз.

— Хорошо, — решился Лис. — Я договорюсь с товарищами по телефону. Но Жука тоже не будет. Тебе часа хватит?

— Думаю, хватит.

— Тогда приходи туда к десяти, тебя уже будут ждать.

— Это то, что надо.

Пока действительно получалось то, что надо. В тире не будет Лиса и Жука. А в пирамиде будет стоять пистолет, которым Жук всегда пользуется, и с ним он наверняка займет позицию за спиной Зырянова в среду. Надо сделать так, чтоб пистолет не выстрелил. Для этого существуют маленькие хитрости…

После Лиса позвонил Жук, наверняка по совету шефа. Полчаса трепался ни о чем, хотя обычно из него слова не вытянешь.

— После операции махнем на Кипр. Не решил, кого взять в попутчицы? После твоей Чечни это будет славный отдых…

На этом строился весь разговор. По замыслу Лиса, Женька, наверное, должен расслабиться и пустить слюни.

Пусть так и будет!

— Жук, я жду не дождусь, когда мы сядем в самолет! На Кипре какая погода, что надевать?..

Потом Зырянов долго не мог заснуть, даже выпив в качестве снотворного граммов двести водки. Голова не дурманилась, мозги работали слишком четко.

Даже когда он наконец заснул, ему снилось будущее. Снилась среда, чердак. Жук давил на спусковой крючок, а пистолет не стрелял. Жук даже не мог снять «Макарова» с предохранителя, потому что Женька капнул в нужное место каплю клея. Жук психовал, а Зырянов сидел на раме чердачной двери, болтал ногами и смеялся.

Он проснулся вовремя, успел выпить горячего чаю с бутербродом и принять прохладный душ. Ровно в десять был уже у дверей тира.

Его ждал там недовольный парень в камуфляже.

— Тебе ровно час выделили, — и он демонстративно посмотрел на часы.

Винтовка лежала на столе. Пирамиды с другим оружием были замкнуты и опечатаны.

— Послушай, — сказал Зырянов. — А нельзя ли из пистолета пострелять? Если хочешь, на спор, на бутылку.

— Не пью, — недружелюбно изрек парень. — И стрелять не люблю, чистить ствол потом. Да и вообще: видишь же, пирамиды опечатаны, какой может быть по этому поводу базар?

— Не в руку сон, — сказал сам себе Женька. — Что же делать теперь?

Посадку еще не объявляли, женщина, у ног которой стояла огромная черная сумка, стояла и мерзла на платформе. Людей было немного, так что Макаров увидел ее сразу, как только выскочил из здания вокзала на перрон.

Наташа до того удивилась его появлению, что даже не поздоровалась, только ресницами захлопала:

— Ты как меня нашел?

— Случайно, — ответил Олег. — Пришел товарища проводить…

— А вот и врешь. В этой шубке ты меня еще никогда не видел, а узнал сразу и издали, я это заметила. Значит, ты знал, что я здесь.

— У тебя женская логика, — не скрыл улыбки Макаров. — Но ты права. Соседка мне выдала тайну твоего местопребывания. У тебя, кстати, разговорчивая соседка.

— И что же она сказала?

— Что ты оформила отпуск и уезжаешь навестить приболевшую мать.

Наташа кивнула:

— У меня хорошая соседка.

— А хороших ведь грех обманывать. Я уже знаю, что Бен уволил тебя и ничего не заплатил.

— Я действительно еду к матери.

Двери вагона раскрылись, полная пожилая проводница попросила приготовить билеты и документы, но тут же перешла на доверительный тон и сказала, что это можно будет сделать и в купе:

— Холодина на перроне.

— Войдем, согреемся, — Олег приподнял кейс. — Есть испанское вино и виноград. Не зря же я это все тащил сюда.

— Не зря, конечно. Чтоб проводить товарища. — Она улыбнулась. — Ладно, у нас еще полчаса до отправки, согреемся вином.

Макаров подхватил ее сумку, она чуть придержала его за локоть:

— Я специально сюда раньше пришла. Почему-то надеялась, что ты придешь.

— Наташа, — Олег тоже не спешил входить в вагон, — послушай, давай все разыграем по-другому. Давай подумаем…

Она улыбнулась:

— Давай. Думать всегда полезно. Ты чувствуешь свою вину, предлагаешь выбросить билеты, ехать к тебе. Я знаю, ты именно это хочешь сказать. Но я не люблю мужчин, которые каются. И не люблю сидеть у окошка и ждать их. А ты такой, у тебя всегда масса дел. И еще сын, и еще мать сына. Я никогда не соглашусь, чтоб ты делал выбор между ними и мной. Если ты понял меня, то пойдем пить вино и говорить о том, что ныне очень паршивая зима. Если не понял, то поцелуй меня в щечку и позвони примерно через месяц, я вернусь не раньше.

— У тебя какое место? — спросил Макаров.

— Тринадцатое.

— Ну естественно. Мог бы и не спрашивать. Пойдем. О зиме потолкуем. Нормальная, кстати, зима. Просто у нас что-то не ладится.

Вино не пилось. Разговоры о зиме не получались. Наташа поцеловала его, попросила, чтоб он ушел, не дожидаясь отправки поезда. И он ушел. Уже у входа в подземелье метро оглянулся: состав бесшумно набирал скорость.

Людей на вокзале было на удивление мало. В переходе стояла старушка, продавала газеты. Макаров купил одну просто по инерции, читать не хотелось, он бросил ее в кейс.

Поднимаясь на эскалаторе, он вдруг услышал:

— Олежка, бля, не дергайся, не крутись и не ори, договорились?

Макаров, конечно, сразу понял, кто это шепчет ему в затылок. Он с трудом сдержал себя, чтобы все-таки не дергаться и не орать.

— Предлагаю сесть в головной вагон, там обычно людей побольше толпится. Тебе ведь, кстати, в головной и надо?

Шиманова Олег увидел только в вагоне. На омоновце была потертая турецкая куртка, темные джинсы, серая кепка. На улице Макаров мог бы задеть его плечом, извиниться и не узнать.

— Ты как меня нашел? Все равно ведь не поверю, что случайно встретились.

— Элементарно, Ватсон. Когда от порядочного человека уезжает любимая женщина, то он обычно провожает ее.

— От порядочных не уезжают.

— Это нам так хочется. Уезжают, Олежка. Даже чаще, чем… Чем надо. Теперь поздравь меня с воскрешением, бля, и спроси, не как, а зачем я тебя нашел. В отличие от первого этот вопрос не праздный.

Головной вагон, против ожидания, был тоже почти пуст, и можно было не только найти места для сидения, но и разговаривать, не боясь, что слова их достигнут чужих ушей.

— Считай, что уже спросил.

— Олежка, я в курсе, что ты встречался с Беном, кое-что уже знаешь. Так вот, завтра должна состояться сделка, большая сделка. В результате ее в Чечню пойдет партия оружия. Огромная партия. Его может хватить еще на одну такую кампанию, которая недавно прошла.

Макарову стало зябко. Он почему-то вспомнил покойного Кобозева: «Когда мы в следующий раз пойдем туда…»

— Толик, как же так? Там же все закончено, они же братаются вовсю.

— Да, и там еще трупы в траншеях лежат, и наши у них по колодцам сухим в плену сидят… Ты эмоции, бля, отбрось. Дело не в мире и не в трупах. Сделка больно хороша. Миллиардами пахнет. Для господ этот запах ныне — определяющий.

— И вы их не можете взять? Господ?

Шиманов тихо хохотнул:

— Кто же их возьмет, они же памятники. Охраняются государством. Мы еще можем взять того, кто пистолет китайский продает, но если речь о бронетехнике и снарядах заходит… Тут торгаши солидные, с военно-политической «крышей». Соваться сюда никому просто не велено. Одному Бену все — не указ, как частному лицу. Он на свой страх и риск может и должен еще что-то предпринять.

— Должен? — спросил Макаров.

— Должен. И я тоже должен, и ты. Потому что у нас особый счет к тем, кто на смерти бойцов деньги делал. Так?

Немного помолчали. На очередной остановке в вагон вошли две девицы, сели напротив, поигрывая коленками. Девицы явно хотели общения, бросали на мужиков откровенные взгляды, то и дело облизывая губы, но Шиманов в свойственной ему манере вежливо прервал любовную игру:

— Сгиньте, телки. Не до вас, бля.

Место напротив тотчас опустело.

— У нас, Олежка, свои счеты. Мы потеряли много и многих и продолжаем терять.

— Да, — сказал Макаров. — На днях Кобозев из окна своей квартиры выбросился, мой комбат. Такой хороший офицер был…

— А Бен вчера помощника своего потерял. Игоря. Тоже золотая голова. Да что я тебе об этом говорю, ты ведь должен помнить его.

— Игоря?

— Зарезали, бросили у пивбара, чтоб выдать за жертву пьяной разборки, даже нож в руку сунули. А он не пил, пиво так вообще терпеть не мог. Игорь вышел на этих самых господ, чисто вышел, но есть подозрение, что кто-то из своих же его заложил. Из-за этого Бен ограничил круг лиц, которые должны принять непосредственное участие в операции «Транзит».

— «Транзит»? — Макаров вспомнил, что встречал это слово на дискете, которую приносила Наташа.

— Да. Оружие с заводов-изготовителей через Москву идет на Кавказ, так что название операции отвечает сути на все сто. Но проблема вот в чем: завтра сделка, а у меня нет ни людей, ни, сам понимаешь, времени.

— У Бена мало сотрудников?

— В его конторе сотрудников много, но все они занимаются бизнесом и свято верят в то, что для этого Наставший и пригласил их на работу. Готовят для других фирм телохранителей, технических шпионов, гетер-секретарш… И за это получают деньги. Они не знают и даже не должны знать, какая на самом деле цель стоит перед крутым Беном. Я не могу привлечь никого из них. Потому разыскал тебя.

— Я готов, Толик.

— Погоди, ты же еще не знаешь, что предстоит сделать.

— Я готов.

— Тогда слушай. Завтра в двенадцать дня Мусаргов, это представитель стороны, покупающей оружие, выезжает на своей машине со стороны поселка, где расположены правительственные дачи, в сторону Юго-Запада. Черная «Вольво», номера известны, примерный маршрут тоже — он, по крайней мере, дважды следовал им. Нам бы тоже где-нибудь добыть легковушку…

Вечером Олег позвонил Павлу Базарову, тому самому, с кем когда-то ехал по ночному шоссе в сторону Калуги и кого вызволял из плена в подвале деревенского дома. Тот был рад звонку:

— О чем речь, Олег Иванович! Конечно, помогу. Теперь уже две монтировки с собой обязательно прихвачу! Где встречаемся?..

Только после этого Макаров сел за чай и чтение газеты.

Из подборок информации на первой полосе он сразу выбрал одну.

— На одну доску поставили, негодяи, — Макаров отбросил в сторону газету и потянулся к ожившей телефонной трубке. — Написали так, что Насонова хоть в святцы заноси. А ведь его наверняка с этой крыши скинули.

Звонила Леся. Рассказала об Олежке, о погоде, о том, что отец настоял самогонку на дубовой коре, напиток получился лучше любого коньяка.

— Не пьет, тебя ждет. Мы с сыном тоже скучаем. Но я понимаю: если бы у тебя появилась возможность приехать, ты бы был уже здесь. Так?

Он чуть не назвал ее Наташей, сдержался лишь в последнюю секунду. С силой зажмурил глаза, постоял так мгновение, и только тогда ясно всплыло в памяти лицо Леси.

— Думаю, мы уже скоро увидимся.

Не угадал Зырянов: среда выдалась ясной и не слишком морозной. Видимость была отличной, для стрелка лучшего и желать не надо.

На «Форде» добрались до соседней с баней улицы. Жук молча глядел в окно, у Женьки тоже не было желания разговаривать. Вышли из машины и пошли к чердаку по старому маршруту: через двор. На хорошую погоду из подъездов высыпали женщины с колясками. Кто-то из них наверняка узнал проходивших по прошлому скандалу.

Жук и Зырянов были одеты почти одинаково: в яркие оранжевые, видные издалека куртки и спортивные шапочки. На Женьке была светлая, на Жуке — синяя. Темные брюки заправлены в высокие берцы. Оба несли на плечах спортивные сумки.

— Перед отъездом на Кипр надо бы костюмы купить, — прервал долгое молчание Женька.

Жук не ответил, только губы чуть дрогнули в улыбке.

— Думаю, надо взять строгие белые костюмы, раз мы «белые стрелки», согласен?

— Да, — нехотя процедил Жук.

— У нас сегодня общая работа. Я думаю, после этого мы станем друзьями. Нам нечего делить и нечего скрывать друг от друга, так?

Женька ждал, что напарник все же раскроется, но опять увидел на его лице ироничную улыбку.

До начала операции оставалось полтора часа.

Женька первым залез на чердак, огляделся еще раз с высоты, потом подал знак Жуку.

— Давай!

На минуту они присели рядом возле чердачной дверцы.

— Ты неплохой парень, — сказал Женька. — Только молчаливый больно. Неужто тебе сказать нечего?

Жук прищурил глаза, взгляд получился жестким, холодным:

— Я не говорю, я действую.

— Все ясно, — вздохнул Зырянов. — Значит, будем действовать.

Они одновременно сняли куртки, вывернули их. Теперь те стали под цвет брюк. Вязаные шапочки отправились в спортивные сумки, оттуда же были извлечены меховые шапки. Опустевшие сумки легко свернули и сложили в пластиковые пакеты.

Жук недоуменно посмотрел на затянувшего любимую свою походную песню Зырянова, но ничего не сказал. А Женьке под песню лучше соображалось.

Винтовка, как и было обещано, лежала, упакованная в мешковину, под темным мокрым куском фанеры. Даже если бы кто-нибудь и залез случайно на чердак, вряд ли бы его фанера заинтересовала: только руки испачкаешь гнилью.

Так, винтовка в порядке, магазин снаряжен. Женька, возясь с оружием, старался не выпускать из поля зрения Жука. Конечно, стрелять сейчас он не будет, он подождет, когда Зырянов завалит Тихонина. Тихонина ведь им все равно надо убивать, и тогда придется оставлять пальчики на винтовке. Скорее всего, его «Макаров» сработает сразу же, как только Женька нажмет на спусковой крючок. Все поначалу кинутся к упавшему «оружейнику», Жук в этот момент спрыгнет вниз, пробежит к забору, перемахнет через пролом…

Да, его не заметят, если не подведет какая-нибудь чепуха. Если, к примеру, прыгая через забор, не натолкнется на случайного пешехода.

А почему, собственно, Жуку надо будет ждать выстрела Зырянова? Черт, вот что значит лихорадочная работа мозга. Вчера вечером, обдумывая все, он исключал такую возможность, при которой молчун может пустить в ход пистолет в любую минуту. А сейчас понял: может. Понял, когда Жук стал натягивать перчатки, тонкие, холодные. Рук они не согреют, но не помешают нажать на спусковой крючок и не оставят следов на оружии.

Да, Жуку незачем ждать. Будет меньше суеты и спешки, когда придется ставить последнюю точку: выстрелить в Тихонина и уйти кратчайшим путем в тихий переулок.

Так, перчатки надеты, Жук начинает заходить со спины. Драку устраивать не стоит, здесь не спортзал, соперник не проявит рыцарство и пустит в ход обе руки. Значит, все надо решать одним ударом. Таким, чтоб не просто сбить с ног, а капитально вырубить, лишить его хотя бы на короткое время возможности действовать и соображать.

— Жук, смотри!

Женька занимает такую позицию, что Жуку невольно надо стать под левую, чтоб выглянуть в чердачный проем: что там интересное заметил напарник? Удар…

После этого он вынул из кармана моток тонкой и прочной капроновой нити, связал ею Жуку руки, ноги. И принялся делать то, что наметил еще вчера. Закрепил винтовку, наведя ее на окно бани, капроновую нить привязал к спусковому крючку, перекинул ее через рейку, конец спустил вниз.

Вот так. Теперь все произойдет, как в детской сказочке: дерни за веревочку — стеклышко и вылетит. Винтовка без глушителя, ее обязательно услышат, прибегут сюда…

Заворочался Жук. Женька сунул руку в карман его куртки. «Макаров».

— И кому предназначалась первая пуля?

Жук отвел мутный взгляд от Зырянова, уставился в потолок.

— Сколько же трупов, интересно, вы хотели на меня повесить? На однорукого стрелка?

— Тебе это действительно интересно?

Жук не выглядел испуганным, говорил спокойно.

— Представь себе. С левой по убитым коммерсантам стрелял ты? И за что, кстати, вы их убирали?

— Жадные были, делиться не хотели. Информацию на них добывал Лис, он в серьезной конторе работает… А стрелял не я. У нас есть левша — Савва. Он, правда, с обеих рук одинаково стреляет, но когда решили тебя подставить… Почему бы и не списать покойников на чужой счет?

— И что дальше будем делать? — спросил Зырянов.

— Чего же тут непонятного. Пистолет с глушителем, сейчас ты пристрелишь меня и смоешься.

Женька взглянул на часы. Через пятнадцать минут у входа в баню появится мужская компания, появится и торговец оружием.

— Тихонин действительно переправляет оружие в Чечню?

— Нужны Чечне его стволы… Они расходятся на внутреннем рынке, правда, он и с этого имеет хороший навар… Так, все, что-то я перед смертью разговорился.

— А если я тебя отпущу, Жук?

Тот помолчал, но потом глухо ответил:

— Это не по правилам. Ты этого просто не сделаешь, я же тебя хотел…

— Ладно, — сказал Женька. — Мне некогда с тобой базарить. На пистолете своих отпечатков я, кажется, не оставил, так что опускаю его обратно к тебе в карман. И прощаюсь. Не хочется мне больше с тобой встречаться.

Жук повернул в его сторону голову. В темных глазах был не страх, а вопрос: «Ты что, действительно оставляешь мне жизнь?»

Женька спустился вниз, увидев людей, выходящих из бани. Сделать по глотку свежего воздуха им захотелось очень вовремя, минута в минуту, как и рассчитывал Лис. Шапки закружились на пятачке перед дверью, в результате одна, потемней, оказалась именно там, где должен был остановиться Тихонин. Черт с ним, пусть живет.

Зырянов дернул капроновую нить, звук выстрела сменился звоном разбитого стекла, потом к этому присоединились невнятные крики. Но это уже было, когда Женька перемахнул через забор и топал прочь от бани и чердачного окна.

Он вышел на знакомую широкую улицу с телефонной будкой на углу. На том же месте, что и накануне, стоял серебристый «Форд». Водителя не было. Скорее всего, Жук должен был сам сесть за руль и убираться с этого места.

Женька перешел улицу, впрыгнул в троллейбус, проехал остановок пять, сошел, увидев в окно ряд телефонов-автоматов. Отсюда уже можно было звонить Макарову.

Длинные гудки. Нет дома Олега Ивановича. Вполне возможно, и в Москве нет — уехал под Калугу. Что остается делать?

Женька решил позвонить чуть попозже, и если командир не отзовется, ехать на вокзал, покупать билет на Ростов, возвращаться домой. Хватит с него московских приключений.

Есть не хотелось, но лишь для того, чтобы убить время, он зашел в кафе, взял блины со сметаной, кофе. За окнами темнело, уже зажглись неоновые фонари. На улице прибавилось людей, наверное, будет больше желающих и позвонить, а в очереди к телефону стоять не хотелось.

Он успел сделать всего пару шагов от крыльца кафе, как с удивлением почувствовал, что в ягодицу его укусил комар. Укус был не больной, но почему-то захотелось тут же присесть: ослабли ноги. Кто-то, видно, почувствовав, что человеку стало плохо, взял его под локоть.

Зырянов скосил глаза.

Рядом стоял Лис.

Кроме Павла и Олега, в машине еще сидел молодой паренек, назвавшийся Сашей. Впрочем, молодость его была относительной: двадцать два. Саша о себе ничего не говорил, задавать ему вопросы личного плана Олег считал неэтичным, и разговор шел на самые отвлеченные темы до тех пор, пока тоненько не сработал зуммер: вышел на связь Шиманов.

Мусаргов уже ехал по трассе, пора было заводить двигатель.

И здесь тихий румяный мальчик преобразился.

— Паша, дистанция от заднего колеса — метр, не больше. Только по моей команде давай газ, иди впритирку, пусть даже вильнет, пусть стукнет: Шиманов обещал, что на ремонт машины деньги найдет. После столкновения он должен остановиться, не остановится — подрезай, дави к обочине. После этого, Олег Иванович, вы должны его хоть на несколько секунд вытащить из салона…

Дети давно не инструктировали полковника, но Олег не обиделся:

— Все понял, Саша.

Вновь вышел на связь Шиманов, сообщил о маленькой накладке: Мусаргова едут встречать и, кажется, сопровождать по городу. «Волга», белый цвет, за рулем штатский, рядом — полковник. Хорошо бы с чеченцем «поговорить» до того, как машины пойдут в спарке. Впрочем, чего там — «хорошо», просто необходимо это сделать.

— Откуда едет машина? Сколько у нас времени? — спросил Саша.

— Откуда, откуда… Лучше не спрашивай. Минут пять-шесть у вас.

— Мусаргов вызвал подмогу? Он догадался, что его ведут?

— Нет, их разговор мы контролируем. Со стороны военных это просто профилактическая мера. Но не вовремя она, черт возьми!

Саша был спокоен:

— Как идет черный?

— Я не рядом с ним. Сейчас, погоди немного… Около семидесяти, но сбавить должен. В вашем районе гаишников много, мы с ними общий язык нашли, они подъедут с маленьким опозданием.

— Черную «Вольво» вижу.

— Так, все, ребята, счастливо!

Паша лихо вырулил на трассу из переулка, без труда нагнал черную иномарку, действительно сбросившую скорость, пристроился на соседней полосе в метре от нее. У Саши, выбравшего место на заднем сиденье, в руках оказалась штучка с длинным стволом и крохотным прикладом, мало похожая на пистолет. Она потерялась в его кулаке, высунувшемся из салона через опущенное стекло.

— Теперь газуй, — сказал он спокойно, и в тот же миг Макаров увидел, как разлетается в клочья левый задний скат «Вольво», а саму машину резко ведет под их «Москвич».

Павел интуитивно хотел уклониться от удара, но парень с заднего сиденья уже совсем не добродушно рявкнул:

— Вперед! К нему прижимайся!

Удар получился несильным, скользящим. Чеченец был неплохим водителем, сумел быстро погасить скорость у ослушавшейся машины. Павел тоже затормозил под передком иномарки. Он вместе с Олегом выскочил из «Москвича», заорал на высовывающегося из «Вольво» Мусаргова:

— Ты что, падла, выпил, что ли? Куда рулишь? На тот свет захотел?

Побледневший чеченец попытался оправдаться:

— Не надо так, господа! У меня лопнуло колесо. Мы сейчас все уладим.

— А чего ладить! — Павел оказался просто артистом. — Чего, спрашиваю, ладить? Пойди посмотри, что с красавцем моим сделал: весь бок стесал. А я кузов только недавно отрихтовал и покрасил.

Он силой потащил упиравшегося чеченца к «Москвичу», Макаров в тон ему тоже выговаривал, идя чуть сзади и закрывая Мусаргову видимость:

— Сейчас ГАИ вызовем, дыхнешь в трубочку. Распоясались вы, «крутые». Гоняете черт-те как, а из-за вас страдай.

Мусаргову не хотелось встречаться с гаишниками, объясняться и терять время.

— Господа, я не пьян, я вообще не пью, говорю же, с колесом что-то случилось, гвоздь, наверное, поймал. И не надо никого вызывать, я все компенсирую. Пятьсот долларов хватит? У вас же только небольшая царапина…

— Царапина? — Павел, кажется, действительно рассвирепел. — Это ты царапиной называешь?

— Я даю тысячу долларов. И разъезжаемся, вы согласны?

Он сунул деньги в руку Павла.

Рядом с ними затормозила белая «Волга», из нее выскочил одетый с иголочки полковник:

— Что здесь происходит? — Он орлом налетел на Павла. — Я спрашиваю, кто здесь базар разводит?

Павел оробел, стушевался, но в разговор вступил Макаров:

— А твое какое дело, полковник? Ты чего права качать выскочил? Езжай куда надо. Разберемся без тебя.

Тот сжал кулаки, но вовремя одумался, оглядев ладную фигуру Олега. Олег был на голову выше его и пошире в плечах.

Подкатил «жигуленок» с синей полосой на борту: гаишники. Офицер, подходя к стоящим, козырнул:

— Капитан Дроздов! Что тут у вас?

Полковник опять расфуфырился:

— Капитан, все нормально. Ты этого человека отпусти, — он показал на чеченца. — Видишь же, жертв нет, техника целая…

На милиционера ни форма, ни слова полковника не произвели никакого впечатления:

— Я не капитан, а товарищ капитан, и давайте не тыкать, товарищ полковник. А кого отпускать или нет, я разберусь сам.

За короткое время армеец получил две чувствительные оплеухи. Наверное, он занимал немалый пост и привык к тому, чтоб перед ним вытягивались в струнку, поэтому сейчас не сдержался:

— Мне что, Анатолию Сергеевичу позвонить, чтоб он тут порядок с вами навел? Я могу, но вы тогда поплачете.

На лице капитана не дрогнул ни один мускул, он только спросил:

— Кто это — Анатолий Сергеевич?

— Это ваш министр, Куликов. Я его лично знаю. Поэтому не вынуждайте меня…

Гаишник не дослушал, повернулся к водителю, остававшемуся в «Жигулях»:

— Андрюша, свяжи товарища полковника с министерством, он с нашим министром Куликовым поговорить хочет.

— Сейчас сделаем, — откликнулся тот.

А капитан спросил:

— Как доложить, товарищ полковник? Как фамилия ваша?

Полковник побагровел, он явно не ожидал такого поворота дела, и ему на выручку пришел Макаров:

— Мы малость поцарапались, товарищ капитан, но в принципе никто не виноват, что колесо у иномарки лопнуло. С каждым такое случиться может. Сами разберемся, претензий ни у кого не будет.

— Что другая сторона скажет? — спросил гаишник.

Мусаргов задергал головой, явно довольный тем, как начинает поворачиваться разговор:

— Все точно так, госпо… товарищ капитан, и у меня никаких претензий.

— Ну так не стойте, разъезжайтесь тогда.

Раздосадованный полковник, который, оказывается, совершенно напрасно тратил весь свой пыл, первым поспешил к машине. Потопал к черной «Вольво» и чеченец, едва дошел, как вскрикнул:

— Дипломат! У меня на сиденье дипломат лежал! Теперь его нет!

Полковник застыл возле уже открытой дверцы. Капитан, собравшийся тоже уезжать, опять лениво пошел к Мусаргову:

— Где лежал? Как он выглядел? Что в нем было?..

Чеченец закусил губу:

— Нет, это мелочи…

— Нас, надеюсь, ты не подозреваешь? — спросил у него Олег. — А то, пока милиция здесь, пусть в «Москвиче» все проверят… Хотя мы ведь от тебя не отходили.

— Да, — Мусаргов теперь говорил тихо, еле слышно, и сам он, еще минуту назад выглядевший респектабельно, стал похож на печеное яблоко. — Вы от меня не отходили. Претензий нет.

И добавил что-то не по-русски, наверное, заругался.

— Черт возьми, — сказал Павел, когда они уже отъехали от места столкновения. — Этот парень, Саша, толково сработал, да? Я не видел, ни как он из нашей машины вышел, ни как в «Вольво» проник. Раз — и все сделал. Профессионал.

Макаров добавил, улыбнувшись:

— Я думаю, ты еще и потому радуешься, что машина цела осталась.

— А чего же, — согласился Павел. — И поэтому. Делов с ремонтом — на ломаный пятак.

— А тебе тысячу долларов дали. Так что в накладе не останешься.

— С кем бы еще на таких условиях стукнуться…

Поворот, еще один поворот.

На том самом месте, где они и договорились встретиться, уже стояла машина — «жигуленок». Из нее вышел Шиманов:

— Ну, ребята, о лучшем нельзя было мечтать. Все прошло как по нотам. Осталась самая малость — и можно считать, что мы сделали стоящее дело.

— Какая малость? Мы для нее сгодимся? — спросил Павел.

— Нет, мне нужен лишь курьер, а эта роль, я убедился, для вас мелка.

Из дома, возле которого они остановились, вышел Саша с дипломатом в руках. У него вновь был вид скромного старательного студента.

— Все в порядке, Саша?

— А как же. Снимки, кстати, получились очень замечательные. Мусаргов и полковник рядышком. Я еду в логово возвращать им дипломат, так?

Прочтя вопрос во взгляде Олега, Шиманов пояснил:

— Все эти бумаги нужны нам были лишь для того, чтоб дать им понять: мы в курсе. Им ведь, Олежка, ничего не стоит и новые расписки написать, и новые документы оформить. Но когда они узнают, что их шаги контролируются кем-то, что факты о продаже оружия могут быть озвучены врагами, а врагов сейчас у каждого хватает, то я не уверен, что они бездумно согласятся оформлять по-новому все эти бланки. Разразится скандал огромного масштаба. Добро бы он разразился, когда они уже деньги за оружие получили, им тогда плевать на скандалы, покупай домик в Италии или Бразилии и живи в свое удовольствие, но сейчас они могут потерять не только деньги…

— А что они будут делать сейчас?

— Мы им отдаем, естественно, ксерокопии, они захотят получить оригиналы и гарантии того, что мы будем молчать, хотя бы на то время, когда они станут проворачивать сделку и разбегаться…

— Я поехал, — сказал Саша. — Олег Иванович, Павел, спасибо, вы мне здорово помогли.

Автомобиль резко набрал скорость, выскочил на трассу, тут же затерялся в массе себе подобных.

— Ты думаешь, — спросил Макаров, — что от сделки они все-таки не откажутся?

— От больших денег просто так не отказываются, для этого нужна очень серьезная мотивация. Они захотят выяснить, что мы имеем против них и что от них хотим получить. На это уйдет некоторое время. А там — глядишь, хоть что-то изменится, воров начнут вычислять не только по количеству унитазов в квартире.

— Значит, вы только время и выигрываете. Вся ваша операция ни к чему не привела, сделку они все равно будут проворачивать?

Шиманов пожал плечами:

— Черт их знает, но думаю, будут. Как только пройдет первый испуг. Найдут другой канал, других исполнителей, эти бумаги и эти подписи тогда станут хороши лишь для распаливания костра. Да и сейчас… Жаль, ты не видел документы. Если судить по ним, вся вина ляжет на таких, как твой Насонов. И в принципе никакого толку не будет от того, что мы арестуем, выведем из игры пешки.

— Но от них же, если потянуть за ниточку…

Шиманов скривился:

— Олежка, да кто же даст тянуть-то! Я же говорил тебе о невозможности третьей мировой. Все наши насоновы, если клубок начнет разматываться, свалятся с крыш высотных домов, или другие несчастные случаи их подстерегут. Соль не в этом. Короли всегда целыми останутся. Но мы сорвали их планы, сейчас оружие на Кавказ не пойдет. Дай Бог, и следующую попытку сорвем… Ты чего, бля, улыбаешься?

— Да так, — сказал Макаров. — Деда одного недавно на Москве-реке видел. Плотву ловил. Рыбу, говорит, есть нельзя, но мне сам процесс ловли важен. И у вас так?

— Ага, — согласился Шиманов. — Несъедобная рыбка. Но одну я все же поджарю, чего бы это ни стоило. Видел «Вольво», на которой полковник сегодня к вам подрулил?

— Видел, естественно.

— А на водителя, конечно, внимания не обратил?

— Да не нужен он мне был.

— Бывший офицер госбезопасности. Не смотри, что за баранкой сидит. Он один из разработчиков, так сказать, заказного проекта, по которому должен был идти обмен денег на оружие. Лично, бля, убрал Игоря. Тот слишком близко к нему подошел. Но я подойду еще ближе!

— Человек ты мой дорогой! — Лис усадил Женьку на переднее сиденье и сам сел за руль. — Неужели ты всерьез думал, что можешь уйти от меня? После всего, что наделал?

Зырянов молчал. Слова доходили до него в странном звучании, тут же дублируясь эхом, но мышцы тела были до того расслаблены, что невозможно было даже пошевелить языком.

— А наделал ты много, парень. Из-за тебя пришлось Жука пристрелить, как когда-то Эдика Пилявина. Можно было, конечно, их и оставить, но Бог береженого бережет, я этому правилу свято следую, потому и живу еще. А ты, прости, уже не жилец, и тут я не хочу никому перепоручать, лично тебя шлепну, чтоб не волноваться. Протез только сниму. Хороший у тебя протез, по нему я тебя и нашел, милый. Но больше ты сигналов не подашь, да они и не нужны мне уже.

Лис вырулил машину на ночное шоссе, и Женька понял, что они едут за город. Спидометр показывал около шестидесяти. Дорога не была загружена, но гнать с большей скоростью по покрытому ледком асфальту не рисковал никто.

— Хорошее место для тебя там бы нашлось, под Калугой, где ферма. Но далеко рулить, ты расхода горючего не стоишь. Мы поближе что-нибудь найдем. К утру снег обещают, так что отыщут тебя, если повезет, к весне. «Подснежничком» станешь… Но где же мы фраернулись, как ты раскусил нас, а? Игорек — и тот не раскусил, а ты вот…

Дома на обочинах сменились лесом.

Женька почувствовал легкие покалывания в пальцах руки, будто от прикосновения к хвойным иглам. Но сила еще не возвращалась в тело. И вряд ли теперь вернется, невесело подумал он.

— Тихонин остался не наказан, более того, теперь мне к нему подойти будет труднее. Ты не понимаешь, вояка, как у нас смотрят на тех, кто терпит поражение. Их элементарно закладывают, от них избавляются. Вот и мне Борщев сказал: даю сутки, что хочешь делай, меня это не волнует, а Тихонина и свидетеля убирай. Свидетель — это ты, понятно говорю?.. Так, тут где-то проселочная дорога должна проходить.

Лис занял место в левом ряду и ехал теперь совсем тихо. Женька увидел знак перекрестка, он уже ждал, что Лис повернет направо, туда, где проходила грунтовка между полем и лесом, но тот, чуть поколебавшись, продолжал ползти прямо:

— Снежная колея там, застрять могу. Считай, повезло тебе крупно, дорогой ты мой: минут пятнадцать лишних поживешь.

Говоря это, Лис с нескрываемым беспокойством покосился в зеркало заднего вида.

Их перегоняли все попутные машины, и это было вполне объяснимо: легковушка Лиса ползла по-черепашьи.

Но с такой же скоростью двигался метрах в десяти от них темный «жигуленок»: за ним Женька следил уже минут пять. Наверняка видел преследователя и Лис, но ничего по этому поводу не говорил.

— Ладно, проскочим немного дальше, поищем дорогу почище.

Он рывком вклинился в поток левого ряда, даже на обгон пошел, стрелка спидометра поползла к девяноста. Если бы Зырянов мог улыбаться, он бы сделал это, потому что темный хвост не прозевал маневр, и дистанция меж ними почти не увеличилась.

Лис наконец увидел, что Зырянов не отрывает глаз от зеркала со своей стороны, нервно и коротко рассмеялся:

— Неужели рассчитываешь на то, что кто-то тебя спасать взялся? Этого просто быть не может. Ты ни с кем не встречался, никому не звонил, я тоже все отработал чисто. И потом, так топорно вести слежку… Нет, это просто псих какой-то.

Впереди трассу пересекала узкая асфальтовая полоса. Лис свернул на нее на большой скорости, помчался по черному ухоженному полотну. Тот же маневр повторил темный «жигуленок». Лис тихо выругался, теперь без всяких комментариев, достал из наплечной кобуры пистолет и положил его на колени.

Так проехали километра полтора. Там, где дорога делала поворот от леса вправо, к виднеющимся редким огонькам деревушки, он затормозил, сказал сквозь зубы:

— Ладно, пора прояснять ситуацию. Ужасно не люблю загадок.

Не выходя из машины, держа пистолет в руке, он уставился в зеркало. Темный «жигуленок» на этот раз изменил себе и тихо подполз ближе, остановился метрах в пяти. Открылась дверца, но лишь для того, чтобы до Зырянова и Лиса долетел женский голос:

— Лисовский, только не надо дурить, понял?

Это его не успокоило, он, кажется, узнал говорившую, только спросил:

— Чем обязан?

На это ответил уже мужчина:

— Выходи, потолкуем.

Лис вобрал голову в плечи, сказал тихо, сам себе:

— Сколько же там их? — А вслух произнес другие слова: — Костя, я не знаю, зачем ты за мной увязался, но на всякий случай предупреждаю: ствол держу у виска своего гостя. Если ты захочешь качать права, я шлепну его, не задумываясь. А потом уже поиграем в догонялки с тобой.

— Пока живет Зырянов, живешь и ты, а потому лучше молись на него. Он — твой единственный шанс вообще уцелеть. Ты же понимаешь, Лис, что никаких догонялок у нас не получится, мы просто изрешетим машину вместе с тобой.

Лис, безусловно, поверил в реальность угрозы, задышал шумно, глубоко.

Из темной машины вышел мужчина, на фоне ночного неба Женька рассмотрел лишь его силуэт. Но по силуэту что определишь?!

Мужчина шел тихо, мягко, держа растопыренные пальцы по сторонам, явно демонстрируя, что оружия при нем нет.

— Выйдешь? — спросил он, остановившись в метре от дверцы со стороны водителя.

Женька теперь не видел его, поскольку все еще не мог даже головы повернуть.

— Нет, мне и здесь хорошо. — Лис не выпускал пистолет. — С чем пожаловал?

— О бизнесе твоем потолковать хочу, может, в долю возьмешь. «Белым стрелком» зачислишь.

— И кто же это меня заложил, если не секрет?

— Секреты закончились, Лис. Никита сдался сам, Савва трепыхаться решил, сейчас в госпитале. Колятся ребята со страшной силой, и все грехи на тебя валят.

— Вы хотите, чтоб я оправдываться начал?

— Это у тебя вряд ли получится. Но и чужую вину на свои плечи зачем взваливать?

Лис опустил ствол пистолета:

— Ты что имеешь в виду?

— Сдается нам, «Белого стрелка» не ты придумал. Что на это скажешь?

Лисовский скривился:

— А тут и ум особо напрягать не надо было. Контора Бена собирает банк данных на тех, кто добывает большие деньги незаконными и даже преступными методами, информация эта лежит мертвым грузом, нам говорят, что она пригодится якобы для дальнейших разработок или для тех, кто захочет эту информацию купить. Но это то же самое, что сырье в полцены продавать. А экспроприация экспроприаторов — святое дело.

— Ты ведь их убивал, а не грабил, — поправил Лиса тот, кого звали Костей. — И хотел подставить при этом совсем невиновного человека.

— Я убивал только непослушных. Они, кстати, и заслуживали смерти.

— Тем, что не делились с тобой деньгами?

Лис сделал вид, что не услышал последней фразы, и продолжил говорить:

— Что же касается Зырянова… В итоге он ведь Тихонина не убил, и несовершенное преступление приписывать мне не стоит.

— Ты плохой юрист, — сказал Костя. — Но не будем об этом. Вернемся к главному вопросу: кто придумал идею создания «Белого стрелка»?

— Я.

— Ты готов отвечать за это?

— Перед кем? — Лис постарался, чтоб голос его звучал искренне. — Перед властями, которые сами разворовали все, что могли? Перед законом, на который плевали и сами законники? Перед вами? Лично перед Беном? А вы по закону поступаете? Брось, Костя, ни законов, ни Бога ныне нет, и мне, может, орден надо давать, что я, как санитар…

— Хватит трепаться, — негромко, но так отчетливо произнес Костя, что Лис тут же замолчал. — Болтать ты умеешь, это мы знаем.

— Это не болтовня, Костя. Да, я зарабатывал деньги, но я занимался черным благородным трудом, а он должен соответственно оплачиваться.

— Если ты такой благородный, то, может, скажешь, куда Зырянова вез?

Лис замешкался, не находя слов, и продолжил вновь Костя:

— Вот и все твое благородство. Хотя попробовать оправдаться у тебя будет возможность. Когда последнее слово предоставят. А сейчас пусть Зырянов пересаживается в мою машину… Ты что, действительно его на мушке держишь? Почему он молчит? Женя, ты в норме? Я товарищ твоего бывшего командира, Олега Ивановича Макарова.

— Да в норме он, — нехотя пояснил Лис. — Только я ему укольчик сделал… Через пару часов придет в себя. А меня что, в милицию доставить хочешь?

— Нет, к Бену, в контору.

— Ты что? — в голосе Лиса, может быть, впервые за все время разговора появились испуганные нотки. — Он же меня там просто «замочит», и все!

— Бен?

— При чем тут Бен!

— А кто? Кого и почему ты боишься?

Из темных «Жигулей» вылез еще один человек, пошел к машине Лиса, недовольно и громко спросил:

— И долго мы еще тут торчать будем? Ты, Костя, антимоний меньше разводи, сколько тебя учить. Устроил тут, понимаешь, дискуссионный политический клуб.

Человек этот безбоязненно прошел рядом с дверцей, за которой сидел, по-прежнему сжимая пистолет, Лисовский, обошел машину спереди, замедлил шаг у капота, глянув в лобовое стекло:

— Доигрался, иуда? Здорово же ты нас дурачил. Хорошо, хоть в панику не впадаешь. Есть, значит, шанс…

Он подошел к дверце, сказал:

— Не делай глупостей. Я сейчас открою машину и выведу из нее Зырянова, понял? А ты пока сиди, как сидел.

— Федор Сергеевич, — спросил его Костя, — о каком шансе вы говорите?

— О таком… — Мужчина открыл дверцу, одной рукой обнял Женьку за плечи. Во второй его руке Зырянов увидел пистолет. Увидел в тот самый миг, когда из ствола вырвался огонек и страшной вспышкой осветил и обжег висок Лиса.

— Вы что, Федор Сергеевич, — рванулся к нему Костя. — Зачем?

— А Лис что, иного приговора достоин? — вопросом на вопрос ответил мужчина. — И потом он со стволом сидел, и кто знает, как повел бы себя дальше. Да и в конце концов, что нам с ним в конторе делать? С этим ублюдком? К таким надо относиться жестко, Костя. Они не просто предатели, они идею губят. Помоги мне лучше Зырянова вытащить, только так, чтоб не наследить в салоне, не оставить пальчиков. С этой стороны заходи, там — кровь.

— И что теперь делать с Лисом?

— Оставим здесь, в машине. Выстрел произведен с близкого расстояния, на коже наверняка даже пороховой ожог остался, так что может сойти за самоубийство. По такому случаю я ему свой «Макаров» в руку вложу, а его ствол заберу… Вот так. Милиция версию о самоубийстве «съест»: помощников Лиса, Савву и Никиту, взяли, когда те Жука добивали, и они наверняка выдадут своего шефа. Шеф это понял и пустил пулю в висок. Все логично и честно.

— Не думаю, что Бен будет доволен…

— И не думай. Это уж мне предоставь: я с ним поговорю.

— И потом, Федор Сергеевич, Лис мог сказать, кто подал ему идею создания «Белого стрелка»…

— Будь реалистом, Костя. Во-первых, у нас нет причин не верить ему, когда он говорил, что это его идея. Во-вторых, даже если это не так, то вряд ли он выдаст своего идейного вдохновителя. И в-третьих, что тоже немаловажно: мы не можем превращать контору в тюрьму, держать там предателя и убийцу. Передавать же его органам — значит, допускать утечку информации о своей конторе. Пусть Лис о наших настоящих делах знает не так много, но все равно…

За рулем темного «жигуленка» сидела изящная красивая женщина. Она никак не реагировала на диалог мужчин, не повернула даже головы, чтоб посмотреть на Женьку, и Зырянов назвал про себя ее роботом. К своему великому удивлению, он произнес это слово вслух, наверное, не очень четко, потому Костя, усевшийся рядом с ним на заднее сиденье легковушки, переспросил:

— Что ты сказал?

— Неважно, — тяжело ворочая языком, ответил Зырянов. — Я уже могу говорить. Я знаю… Знаю, кто у Лиса шеф. Он проговорился, когда мы ехали.

— Что? Очень интересно. — Сидевший рядом с водителем-амазонкой Федор Сергеевич повернулся к ним, полез в карман, видно, за носовым платком. — И какую же фамилию Лис назвал?

— Руки! — крикнул Костя и впечатал ствол пистолета в лоб впереди сидящего человека. — Руки из карманов! Протяни их вперед, положи на бардачок! Вот так! Катюша, забери у него пистолет и посмотри по другим карманам: он запросто может и два ствола с собой носить. А тебя, Борщев, предупреждаю: грохну не задумываясь!

— А ты не боишься, что придется отвечать за такую выходку? Немедленно убери свою пушку!

Катя быстро, со знанием дела проверила одежду рядом сидящего. Из кармана пальто изъяла тот пистолет, который он забрал у Лиса, из наплечной кобуры — еще один. Оружие положила в свою дамскую сумочку, бросила ее к Женьке, на заднее сиденье. И спросила буднично, без всякого волнения в голосе:

— Что, Костя, можно разворачиваться? Едем в контору?

Женька затратил много сил на разговор, он чувствовал, как по его щекам начинает катиться пот. Холодный пот по холодным щекам. Но он все же собрался и произнес в общем-то уже ненужную фразу:

— Его фамилия Борщев.

Мурена пялила бессмысленные рыбьи глаза на трех мужчин, сидевших за маленьким столиком у огромного аквариума. Одного из них она видела впервые. Он был в строгом костюме, в очках с благородной оправой, его можно было бы назвать очень интересным, но общее впечатление портила красная лысина, редькой выпирающая из венца седеющих волос.

Мужчина говорил спокойно, медленно, будто постоянно прислушивался к своим словам.

— Вы сорвали нам крупную сделку, и потому мы заинтересовались вашей конторой. Признаюсь: так и не выяснили пока, какое ведомство обеспечивает вам «крышу».

— Мы сами себе хозяева, — сказал Шиманов.

На пороге показалась длинноногая девочка, одарила всех чарующим взглядом:

— Кофе подать?

Шиманов взглянул на гостя. Тот покачал головой.

— Спасибо, Света, пока не надо.

Девочка работала на месте Наташи. Макаров невольно сравнил их. Представил себя вот с этой, рыженькой, за столиком с испанским вином и виноградом. Не получилось.

Наташа звонила вчера. Сказала, что вряд ли вернется в Москву, что Бен все же порядочный мужик и от его имени ей уже предложили неплохую работу.

«Я думаю, постель не испортила наших отношений и мы остались друзьями?».

«Плохо, что ты говоришь об этом в прошедшем времени».

Она рассмеялась: «Могу и в настоящем: приезжай на пару дней. Но не больше. Ты будешь самым лучшим и долгожданным моим гостем».

«Ты меня воспринимаешь только в образе гостя?»

Она ответила уже серьезно: «Только. Но согласись, нам обоим большего и не надо. Это как время подснежников. Чумеешь, когда видишь их в лесу. Но если бы они цвели все лето, их бы так не ценили…»

Макаров с трудом прервал воспоминания и попробовал вникнуть в то, о чем говорят Шиманов и человек с красной лысиной.

— «Сами хозяева»? — повторил, ухмыляясь, гость слова Шиманова. — Ни один театр художественной самодеятельности профессионально «Гамлета» не поставит, даже если есть там и актеры-самородки. Такому театру, как минимум, нужен высококлассный режиссер. Мы — профессионалы, но вы эту партию сыграли лучше нас. Хотите убедить, что мы проиграли дилетантам?

— Профессионалы-торговцы? — спросил Шиманов.

— Как и вы. Разница лишь в том, что сегодня мы считаем убытки, вы — барыши. А встретились мы затем, чтобы, как я это вижу, в дальнейшем перестать быть конкурентами и находить общий язык.

— Мы тоже считаем только убытки, — ответил Шиманов. — И я лично, и мой друг, — он показал глазами на Макарова, — мы в Чечне потеряли лучших своих товарищей. А туда, бля, опять хотят поставлять эшелоны с вооружением.

— Не надо эмоций и политики, — быстро сказал гость. — На кавказском рынке есть потребность в оружии, а раз есть потребность, то оно туда все равно придет, не от нас, так с Востока, с Юга.

— Вы не были там, не воевали?

— Это опять эмоции. И потом, господа, вы же понимаете, что я представляю интересы, так сказать, фирмы-посредника. Перед нами поставили задачу сбыть товар, и задачу эту ставили, между прочим, люди, обремененные такой властью и такими званиями, о которых всем смертным только мечтать приходится. Но в итоге они потеряли миллионы долларов, мы — свой процент от сделки. Плюс к этому еще масса неудобств: надо дополнительно работать со средствами массовой информации, чтоб через них не «утекли» документы, похищенные у Мусаргова.

— Тут можете дать отбой, «ноги» этим документам мы пока не приделали, пусть ждут своего часа.

Лысый, кажется, удивился:

— Но со временем бумаги потеряют ценность, на чем же вы тогда будете делать свой бизнес?

— Нам трудно понять друг друга, — сказал Шиманов. — Мы продолжаем оперировать еще таким понятием, как нравственность, а этого слова в вашем лексиконе уже нет.

— Ну почему же нет? Нравственно все то, что выгодно.

— Не утрируйте.

— И не думаю. Это действительно лозунг современной политики… Анатолий, вы ведь умный мужик, вы же должны понять, что наша неудача временная. Сегодня не получилось, но завтра-послезавтра и бронетехнику, и установки залпового огня, и стрелковое оружие в тех объемах, в каких надо, мы все равно продадим кому пожелаем, потому что у нас, как вы понимаете, надежная «крыша» есть…

— А вашей «крыше» очень нужен большой скандал? Мы ведь опять в самый нужный момент уведем у вас чемоданчик.

— Я так понимаю, что ваш Бен с нашим генералом сейчас как раз и договариваются о том, сколько будет стоить ваше невмешательство в наши дела.

— Вряд ли договорятся. У нас большие идеологические расхождения.

— Сегодня идеология вроде одна…

— А завтра? Вдруг восторжествуют иные, порядочные принципы, а?

— Но существуем-то мы пока в дне сегодняшнем. А это значит, что если не подпишем сегодня мирный договор…

— На ваших условиях не подпишем, это я гарантирую. Так что будем воевать с вами. Хотите без войны — продавайте свое оружие в Верхнюю Вольту или куда-нибудь еще дальше.

— Да, было бы проще, если б мы знали, от имени какого ведомства вы действуете. Вас бы просто поставили по стойке «смирно»…

— Так, как поставили вас? Или вы, бля, по зову сердца хотите, чтоб в стране продолжилась бойня?

Опять вошла рыжая девочка:

— Бронислав Евгеньевич просит всех зайти к нему.

Поднялись, пошли по длинному широкому коридору. У одной из дверей Шиманов приостановился:

— В этом кабинете работал хороший мой друг, Игорек. Его убили.

Гость кивнул, словно знал эту историю:

— Если мы когда-нибудь встретимся на нашей территории, я покажу вам кабинет человека, который вроде бы беспричинно бросился с крыши дома вниз головой. Я краем уха слышал, что он имел какое-то отношение к смерти вашего Игоря.

В кабинете Бена сидел незнакомый человек с прямо-таки неестественно прямой спиной. Он ни с кем не поздоровался, у Макарова создалось такое впечатление, что он даже не видит никого. Холодные глаза его были устремлены в одну точку: в пепельницу на столе Наставшего.

Бен жестом пригласил сесть вошедших, сказал:

— Я одного гостя уже познакомил с кое-какими результатами нашей деятельности, теперь повторю это еще раз, для всех присутствующих. — Он погладил ладонью папки, лежащие перед ним. — Ныне мы сорвали один из проектов переброски крупной партии оружия на Кавказ. Но это — не главное в сегодняшнем разговоре. У нас есть неопровержимые доказательства того, что существуют по крайней мере еще два варианта, предусматривающих поставку вооружения в эту зону. Причастны к разработке этих вариантов политики и военные с такими громкими именами, что обнародование фактов может привести к непредсказуемым политическим потрясениям. Именно поэтому вы, как посредники, чувствовали себя вроде бы в безопасности: большие люди никогда не тонут, а потому не дадут утонуть и вам. Но это, оказывается, заблуждение. Я уже доказал это товарищу генералу, и он согласился, что мои доказательства весомы. Документы в этих папках недвусмысленно говорят о том, что если факты продажи оружия на Кавказ станут достоянием общественности, то сильные мира сего не захотят делить ответственность с вами. Они выйдут из воды сухими, более того, они уже сейчас, до заключения сделки, обезопасили себя и юридически вывели из-под удара. Главными коррупционерами и представителями партии войны окажетесь вы. Политики даже наберут на этих процессах выигрышные баллы, что важно в приближающейся избирательной кампании.

— Можно посмотреть материалы папок? — спросил человек с красной лысиной.

— Естественно. Мы заготовили вам копии.

— Суки, — сказал генерал с прямой спиной. — Они готовы нас сдать с потрохами, это действительно так, я уже кое-что полистал. Если все обойдется, нам — жалкие проценты, если не обойдется, то лучше застрелиться. Нам уготованы процессы врагов народа. Нашли «шестерок», суки. А сами останутся на белых конях.

— Правильно, — кивнул Бен. — Потому сейчас не столько в наших, сколько в ваших интересах не допустить того, чтоб оружие ушло на Кавказ. Об этом и надо подумать…

— Павел, делай что хочешь, но только не останавливай машину до самой деревни, понял? Даже если голые девки голосовать будут — не останавливай! Хватит с нас приключений! Мы едем отдыхать, пить деревенскую самогонку и жарить шашлыки в снежном лесу. Все!

Павел лишь улыбался, выслушивая инструктаж Зырянова. Тот сидел рядом с водителем, пил из горлышка пиво и просматривал по диагонали кипу газет, купленных специально для того, чтобы было что читать между шашлыком и самогонкой.

Макаров занял место сзади. Он всего час назад говорил по телефону с Лесей. «Я действительно соскучилась по тебе. Сама от себя этого не ожидала». — «Если ничего не помешает, то мы сегодня выедем в деревню», — ответил он.

Павел с Женькой в это время уже уложили вещи в багажник и накачивались кофе перед дальней дорогой, а он обтекаемо и осторожно выговаривал слово «если». Жизнь приучила к тому, что надо предполагать, а не располагать.

У Макарова впереди… десять вольных дней. Потом его ждет работа: в конторе Бена.

Женьке надо отдохнуть побольше, ему, бедному, досталось за эти дни…

— Олег Иванович, хочешь посмеяться? Статья любопытненькая. Я вслух прочту, хорошо?

— Вы это тоже поняли, Олег Иванович, Паш?

— Ну а чего же не понять, — ответил Макаров. — Тут тоже есть доля правды. Другой уровень только взят.

— Другой уровень, — невесело повторил Зырянов.