© Злотников Р., Остапенко Ю., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

— Скажите мне правду, — сказала Ингёр, дочь ярла Харальда Тьёдмурда с острова Даргор. — Ваш брат хороший человек?

Крутобокое судно широко раскачивалось на волнах, брызги пены перелетали через планшир, оставляя на палубе мелкие влажные пятна. Это нельзя было назвать ни сколько-нибудь сильным волнением, ни тем более приближением шторма, но Брайс все равно не получал от путешествия ни малейшего удовольствия. И дело было не только в качке — первые же проявления у себя морской болезни он успешно подавил с помощью магии — или непрерывно дующем северо-западном ветре, который только мешал их продвижению и заставлял гребцов вдвое сильнее налегать на весла. Брайс слышал глухие, раскатистые стоны с нижней палубы, монотонные, как гул моря, не смолкавшие ни днем, ни ночью. И ему просто хотелось как можно скорее снова оказаться на твердой земле, где не будет этой качки, этого ветра и этих стонов.

И этой женщины рядом, с ее слишком прямыми вопросами, отвечать на которые ему совершенно не хотелось.

— Нет, — ответил Брайс после довольно долгого и не особенно приязненного молчания. — Я не думаю, что мой брат — хороший человек.

Ингёр из династии Тьёдмурд отрывисто и сухо кивнула, словно именно это и ожидала услышать. Она была очень рослой (Яннему это определенно не понравится), сухощавой, со слишком крупными и недостаточно нежными для женщины руками. Однако по канонам и ее родного острова Даргор, и королевства Митрил, куда она направлялась, её можно было назвать красивой: высокие скулы, резкие точеные черты, холодные светлые глаза, густые рыжие волосы, заплетенные в две тугие косы. Брайс смотрел на нее и в который раз пытался угадать, понравится ли она Яннему. И чем дольше смотрел, тем яснее понимал, что, скорее всего, не понравится — вкусы на женщин у них совпадали даже в большей степени, чем Брайсу хотелось. «Что ж, брат, — подумал он, — боги определенно обладают чувством юмора. Из нас двоих не только мне придется делать детей женщине, которую я бы предпочел вообще не видеть в своей постели».

— Благодарю вас за откровенность, — сказала Ингёр, обращая отсутствующий взгляд на пустынную гладь серой воды. Это был, по сути, их первый полноценный разговор наедине, и Брайса поначалу слегка удивило, как эта женщина сразу пошла напролом. Дома, в Даргоре, она вела себя тише воды ниже травы. Но там она находилась под властью отца и братьев — положение женщин в племени даргорян нельзя было назвать завидным. Однако она все же дочь ярла, дочь северных островов, и, пожалуй, считает себя более достойной уважения, чем мужчина из любого народа, живущего на суше.

Да уж, милая. Несладко тебе придется в Митриле.

— Вы не вполне меня поняли, — сказал Брайс. — Я не могу утверждать, что Яннем хороший человек. Но назвать его плохим тоже не могу. Вы дочь правителя и должны понимать, что обычные понятия морали не распространяются на королей. И Яннем не исключение.

— Вы его брат. Вы, возможно, единственный, кто знает его как человека, а не как правителя. Кому еще я могла задать этот вопрос?

— Я знаю его с обеих сторон. И давно перестал пытаться его судить. Или понять.

— Я слышала, что вы с ним довольно близки. Вы единственный, кому он доверяет. Специально для вас он ввел в Митриле новый титул — Старшего Лорда-советника, и…

Брайс коротко рассмеялся. Ингёр замолчала и бросила на него короткий злобный взгляд — решила, что он смеется над ней. Да, этой девице палец в рот не клади. Но это ненадолго, к несчастью для нее.

— Да, я Старший Лорд-советник Митрила. А также главнокомандующий митрильской армией, хотя мы уже пять лет не ведем войн. Но я бы не сказал, что наш владыка король доверяет мне, леди Ингёр. Куда правильнее сказать, что его недоверие ко мне значительно меньше, чем ко всем остальным людям в мире.

— Вы ведь хотели поднять против него мятеж, — сказала Ингёр почти обвиняюще.

Брайс пожал плечами.

— Да, хотел. Хотя все не так просто, это давняя и довольно запутанная история.

— Расскажите мне. У нас много времени, — потребовала она, и Брайс улыбнулся:

— Нет. Вы очень смелы, моя леди, и, я вижу, довольно пытливы. Но хоть вы и станете вскоре моей королевой, всегда будет то, о чем вы никогда не узнаете. И таких вещей будет много. Вам стоит сразу свыкнуться с этой мыслью. К тому же разве на Даргоре жена ярла требует от своего мужа и его братьев отчета в их действиях?

Он был мягок с ней, даже слишком. Возможно, стоило сразу же одернуть ее, указать, где ее место, — все равно это сделает Яннем, и пусть она лучше будет к такому готова. Но почему-то Брайс не мог быть с Ингёр грубым, несмотря на ее вызывающий взгляд, слишком высокий для женщины рост и недостаточно маленькие руки. В нем все еще слишком живо отдавалось воспоминание о рыжеволосой девушке, молчаливой, не поднимающей глаз, которую отец вывел за руку и заставил опуститься перед Брайсом на колени на виду у сотен людей, которые были ее собственным народом. «Возьми эту женщину, она твоя», — сказал ярл Харальд, и это звучало чертовски странно, учитывая все обстоятельства. Брайс ответил, следуя ритуалу: «Я, Брайс Митрильский, беру эту женщину для своего брата, короля Яннема. Она моя, и я клянусь доставить ее к будущему мужу в целости и сохранности. Да помогут мне в этом Светлые боги». Потом он протянул руку, и жрец островитян разрезал его ладонь, Брайс сжал кулак и окропил своей свежей кровью низко склоненную голову Ингёр. Кровь была почти не видна на отливающих медью волосах. «Она моя», — повторил он, и это было так странно.

Снова им с Яннемом приходится делить одну женщину на двоих.

Причина, впрочем, на этот раз была весьма прозаична — обычаи островитян Даргора запрещали незамужней женщине путешествовать морем, если ее не сопровождал отец, брат, муж или брат мужа. Последний, чтобы получить такое право, должен был пройти соответствующий ритуал и принести клятву. Брайса позабавила формулировка этой клятвы — он принимал женщину и просто обещал, что затем передаст ее своему брату. Но, насколько Брайс знал полудикие обычаи даргорян, эта клятва его, в сущности, ни к чему не обязывала. Он мог оставить женщину себе, правда, для этого ему пришлось бы вступить с братом в смертную схватку и убить его. Так что ярл отдавал Брайсу свою дочь со спокойным сердцем — все знали, что принц Брайс когда-то уже вел кровавую вражду со своим братом Яннемом и они могли десять раз убить друг друга из-за трона, власти, магии, но так и не сделали этого. Что уж тогда говорить об угрозе раздора из-за какой-то женщины. Тем более если она такая худая и слишком высокого роста.

— Знаете, мой лорд, я ведь совсем одна, — сказала Ингёр. — Меня продали, как кобылу, за двадцать пять сундуков золота. Продали вам и вашему брату. Возможно, так принято у вас в горах, но на Даргоре браки обычно заключаются иначе. Мы вступаем в союз, чтобы объединить сильные семейства и кланы, чтобы получить воинов и корабли, чтобы заручиться поддержкой на тингах. Но наши мужчины не покупают женщин за золото.

— Однако покупают за него воинов и корабли, — возразил Брайс. — В чем разница?

— Если вы действительно не понимаете, мне вам не объяснить, — с презрением сказала Ингёр и отвернулась от него.

Брайс смотрел какое-то время на ее острый надменный профиль. И впрямь, та еще норовистая кобылка. А может, Яннему даже и понравится. Он что-то совсем в последнее время зачах. Все его фаворитки перед ним лебезили, ничем не отличаясь от куртизанок и шлюх, с которыми он развлекался, когда был еще только принцем, всего лишь третьим в очереди на трон и самым нелюбимым сыном их властного отца. Потом была Серена. А после… Впрочем, не важно. Ингёр права: когда пришло время выбирать для Митрила королеву, Яннем не думал об объединении семейств, престиже или укреплении королевской династии. Он думал только о золоте. И Брайс совершенно не мог его в этом винить. Они оба — единственные оставшиеся в Митриле особы королевской крови, а учитывая то, чем они занимались все пять лет, прошедших после восшествия Яннема на престол, кому-то из них определенно пришлось бы жениться на деньгах. Хотя Ингёр Тьёдмурд изначально была более чем сомнительным выбором — невеста не из Митрила, вообще не с материка, с какого-то никому не известного острова в Долгом Море, из племени грабителей и пиратов, мнящих себя хозяевами вод. Еще несколько лет назад, пожалуй, ее причислили бы к «нечистой крови». Выбор Яннема многих потряс, многие были возмущены, а кое-кто даже и оскорблен. И Брайс знал, что последствия этого решения им придется расхлебывать еще долго. Но в то же время в глубине души он был рад, что подобный жребий выпал не ему.

— Леди Ингёр, что вы вообще знаете о Яннеме?

Она пожала плечами, старательно пытаясь выглядеть равнодушной.

— То, что рассказывал мне отец. И то, что говорили в народе. Он король страны, пять лет назад осмелившейся бросить вызов Империи людей. Между Митрилом и Империей произошла короткая кровавая война, в которой Митрил победил. Это случилось незадолго до гибели императора Карлита, а с императором Эонтеем, который сменил его на престоле Империи, Митрил заключил мирный договор. Отец говорит, что все это свидетельствует о большой военной силе Митрила, а также об искусности ваших дипломатов.

— Не знал, что даргоряне считают дипломатичность положительным качеством.

— Мы не считаем. У нас в чести лишь закон силы. Уловки, хитрость, ложь, компромиссы — это то, что унижает мужчин.

— А женщин?

— Женщину — тоже, если она даргорянка.

Брайс вздохнул.

— Вам придется трудно при митрильском дворе, моя леди.

— Я знаю, — холодно сказала она. — Потому и задаю вам вопросы, чтобы знать, к чему мне следует быть готовой.

— Вы не проживете долго, если будете продолжать в том же духе. Это вы понимаете?

Ингёр взглянула на Брайса искоса, но без страха.

— Значит, он все же скорее плохой человек, чем хороший.

— Этого я не говорил. Но он король. И больше всего на свете он ненавидит, когда ему перечат.

— Вы ему перечите постоянно.

— Да, и именно поэтому он меня арестовал, пытал и собирался казнить. И не скажу, что я этого не заслуживал.

— Эти шрамы, — Ингёр повернулась, встав спиной к борту, и посмотрела Брайсу прямо в лицо — так прямо, как на него давно никто не смотрел. — И ваши седые волосы. Сколько вам лет, около тридцати? И столько седины. Это он с вами сделал?

— Нет, — сказал Брайс. — Я сделал это сам.

Ингёр прищурилась, словно пытаясь поймать его на лжи, понять, что именно он скрывает от нее. Но Брайс не скрывал ничего. Вернее, ничего из того, что она все равно узнает рано или поздно, как королева Митрила и жена Яннема. Но в область знаний, доступных женщине столь высокого статуса, не входили знания о Тьме, темной магии и источнике, который когда-то поселила под Эрдамаром мать Брайса и который они уничтожили вместе с братом пять лет назад.

Шрамы, седина, искалеченная правая рука, вдесятеро снизившиеся магические способности — все это было частью расплаты Брайса только за собственные ошибки. Яннем за свои расплатился сам.

— Леди Ингёр, вы владеете магией?

Этот вопрос следовало задать раньше; по сути, нужно было это выяснить до того, как заключать с Даргором брачный договор. Яннем, разумеется, подсылал к Тьёдмурду шпионов, но те толком так ничего выяснить и не смогли. Даргоряне почти не пользовались магией, разве что в море, но поскольку никто из шпионов не сумел проникнуть на их корабли, это оставалось не более чем догадками. В быту же магию они не использовали совсем. Отчасти магические элементы включались в ритуалы, проводимые даргорянскими жрецами, но по силе это была простая деревенская магия, на уровне заговоров и амулетов. Ингёр была дочерью ярла, но ярл — не король, он не проходит священный обряд коронации, Светлые боги не возлагают на него свои длани и не наделяют его и его потомство исключительной магической силой. Во всяком случае, Брайсу хотелось на это надеяться. Потому что Яннем — первый и единственный из человеческих королей, не владеющий магией совсем, ни на грош. И если окажется, что его норовистая жена более одарена в этом отношении… что ж, тогда Брайс и впрямь не мог поручиться, что она переживет первую годовщину супружества.

— Нет, не владею, — ответила Ингёр на его вопрос после долгого молчания. И, поколебавшись, добавила: — Почти не владею.

— Это хорошо. Дам вам совет: если все же владеете, никогда не показывайте этого при короле. После коронации ваши силы могут возрасти, но вы все равно должны сдерживаться и не использовать магию без самой крайней необходимости.

— Почему он не владеет магией? Что с ним произошло? Это проклятие или болезнь?

Умная женщина. И глупая девчонка. Проклятье, это опасно, когда и та, и другая уживаются в одном существе.

— Никогда не задавайте ему этот вопрос, — сухо сказал Брайс. — И помните: вы в относительной безопасности лишь до тех пор, пока не родите ему первенца. До этого он будет многое вам прощать, но если вы зайдете слишком далеко или не оправдаете его ожиданий, он без колебаний заменит вас на другую.

— Но все же его нельзя назвать плохим человеком, — ядовито бросила Ингёр, и Брайс спокойно кивнул:

— Как и хорошим. Но я могу заверить вас, моя леди, что он хороший король. Вы не могли не слышать от вашего отца, чем был Митрил пять лет назад. Мы жили еще более закрыто, чем вы, презирали всех, кто родился не на одной с нами земле — других людей, эльфов, гномов, идшей. Называли их «нечистой кровью» и заставляли платить специальную подать, если они ступали на нашу землю. Яннем все это изменил. За пять лет он сделал больше, чем наши деды и прадеды посмели бы сделать и за пятьсот. Он отменил все пошлины на «нечистую кровь» и запретил само это понятие, а тех, кто нападает на чужеземцев или оскорбляет их публично, теперь наказывают плетьми. Яннем ввел свободный въезд в Митрил для всех рас и открыл торговлю, снял запрет на моления других народов и позволил идшам построить собственную молельню прямо в центре Эрдамара.

— Но ее сожгли, — тихо сказала Ингёр.

Брайс удивленно взглянул на нее — а девчонка осведомлена лучше, чем он полагал.

— Да, сожгли в первый же месяц. Расизм в нашем народе все еще силен. Но было бы странно, если бы многовековые предрассудки просто взяли и исчезли по щелчку пальцев, по королевскому указу. Это займет время. Но Яннем твердо намерен двигаться выбранным путем.

— Из-за вас? Потому что вы, его брат — полуэльф?

— Отчасти поэтому. Но только отчасти. Яннем не владеет магией, он не выигрывал войн — для него это делал я. Ему необходимо что-то, что сделает его монархом, равным нашему отцу и всем нашим предкам. То, чем он сможет запомниться и прославить свое имя в веках.

— И он решил пойти по пути разрушения, ломая все, что его предки строили до него?

— Вы как будто недовольны, моя леди. Не сломай Яннем эти предрассудки, дочь ярла с острова Даргор никогда бы не стала королевой Митрила.

— Кто вам сказал, что дочери ярла с острова Даргор этого хотелось?

Брайс усмехнулся. Пожалуй, эта дерзкая девочка ему по-своему нравилась. Нужно будет поговорить с Яном, чтобы обходился с ней помягче, хотя бы поначалу.

— Как бы там ни было, вам стоит это ценить. Так же, между прочим, как мы с моим братом ценим честь, оказанную нам вашим отцом.

— Вы лжете, мой лорд. Вам не нужна эта честь, вам нужны только наши деньги.

— Заработанные вами в грабежах и пиратстве, — улыбнулся Брайс. — Моя гордая леди, только не стройте из себя несчастную жертву циничных варваров. Вы такие же варвары, как и мы, только вы с моря, а мы — с гор. И наш король, в отличие от вашего ярла, осознает нашу ограниченность, нашу дикость и что-то пытается изменить.

— Но не слишком-то в этом преуспел, верно? Экономические реформы, которые затеял король Яннем, пока что не привели Митрил к процветанию. Наоборот, скорее, разорили казну. Потому вам и нужно даргорское золото. Он бы даже из идшей взял себе жену, ведь у них еще больше золота. Но это было бы уж чересчур, ведь еще пять лет назад идшей жгли на кострах за то, за что митрильцев всего лишь били палкой по пяткам. Так что вы с его величеством все обсудили и нашли разумный компромисс. Разве не так?.. Почему вы так на меня смотрите? — резко спросила Ингёр, и Брайс, медленно улыбнувшись, сказал:

— Да вот думаю, не стоит ли немного подрезать ваш остренький язычок, пока Яннем не озаботился этим сам. Я бы, во всяком случае, сделал это нежнее, чем палачи Лорда-дознавателя.

— Что ж, попытайтесь.

Брайс шагнул к своей будущей невестке и положил ладонь ей на плечо, укрытое меховой накидкой. Ингёр напряглась, но не отступила и не попыталась отстраниться. Брайс нагнул голову, приблизив к невесте брата свое изрытое старыми шрамами лицо. Придворные маги-целители обещали, что со временем станет лучше, и действительно стало, но не намного. Брайс знал, что вот так, вблизи, на расстоянии поцелуя, женщины больше не млеют перед ним, как когда-то. И почти всегда закрывают глаза.

Ингёр Тьёдмурд глаза не закрыла.

— Было бы лучше, если бы он предназначил вас мне, — сказал Брайс. — Я бы вас не обидел. Дал бы вам время.

— Что ж, может, еще не поздно переиграть? — усмехнулась Ингёр и в этом нервном смешке впервые выдала свои настоящие чувства.

Она напугана. Чертовски напугана. И это правильно. Так она дольше протянет в том змеином кодле, куда он ее везет.

— Увы, — сказал Брайс, убирая руку с ее закаменевшего плеча. — Переигрывать тут нечего. Я женат. А Митрилу нужно даргорское золото. Так что выбора у вас нет, моя леди, как и у моего брата. И поверьте, он рад этому не намного больше, чем вы.

Плавание продлилось две недели. Затем еще неделю они передвигались по суше, от северо-западного побережья Долгого моря через земли Империи людей, через равнины и холмы к Митрильским горам. Их не задерживали — Митрил и Империя заключили бессрочное перемирие, которое, впрочем, само по себе было для Яннема той еще головной болью, — но и никаких пышных встреч и почестей не оказывали. Для Империи Митрил был теперь чем-то вроде отдаленного независимого лена, который однажды войдет в состав Империи, на оговоренных условиях и не прямо сейчас, а пока что можно просто отвернуться и сделать вид, будто этого лена вовсе нет. И так же Империя относилась к народам, населявшим мелкие острова, рассыпанные вдоль северного побережья и воевавшие преимущественно с орками и друг с другом. На материк даргоряне не лезли. Ими правили вполне мудрые вожди.

Всю дорогу Брайс разделял трапезу с будущей королевой, отвечал на ее вопросы, порой дерзкие и нелепые, порой умные и точные, и искренне старался сделать все, чтобы подготовить ее к тому, что ей предстоит.

Но сам оказался совершенно не готов к тому, что предстояло ему.

Они пересекли границу Митрила в последний день зимы. Их встретила делегация из Хронатоса, ближайшего к заставе приграничного города. Встреча была пышной, хотя на Даргор Брайс ездил с совсем небольшой свитой, да и королева Ингёр привезла с собой мало слуг (это было одним из требований Яннема, который в каждом чужеземце упорно видел потенциального шпиона). Так что когда их обступила толпа разодетых придворных вместе с сотней воинов почетного караула, бурно приветствуя на митрильской земле принца Брайса и будущую королеву, Брайс сразу понял: что-то произошло. Их задержали в Хронатосе под тем предлогом, что нужно перековать всех лошадей, сбивших подковы во время путешествия через скалистую равнину; устроили недельный пир, на котором городской глава постоянно и упорно пытался его напоить… А когда пришло время трогаться в путь, оказалось, что почетный эскорт возрос с одной сотни воинов до трехсот. Якобы для охраны драгоценных двадцати пяти сундуков, набитых золотыми слитками — приданого Ингёр Тьёдмурд. И хотя Брайс с трудом мог представить, каким разбойникам в здравом уме могло прийти в голову напасть на их кортеж, даже ради такой немыслимо богатой добычи, городской глава Хронатоса елейным голосом заверил его, что это исключительно меры предосторожности. «Меры предосторожности», — повторил про себя Брайс, не в силах справиться с нарастающей тревогой. Что же случилось? Яннем, проклятье, что ты снова творишь?

За пять лет, прошедших с того дня, когда они оба, израненные и отчаявшиеся, дали бой источнику Тьмы под замком Бергмар и одержали победу, Брайс все чаще задавал этот вопрос. И все чаще — лишь мысленно.

Когда они приблизились к столице на полсотни лиг, он уже знал. Никто не говорил ему; Брайс просто знал, потому что могла быть только одна причина, почему Яннем снова ведет себя так, словно перестал ему доверять.

В столице их приветствовали в меру пышно и в меру радостно: далеко не все одобряли странный выбор короля. Однако, островитянка или нет, королева родит Митрилу наследника, а это в любом случае повод выпить. Так что встреча прошла довольно неплохо, женщины кидали ранние весенние цветы под копыта коня Ингёр — подснежники и эдельвейсы, принесенные с верхних горных плато. Ингёр топтала цветы копытами коня, строгая, неулыбчивая, со спадающими на грудь рыжими косами поверх меховой мантии. Люди кричали ей вслед «Королева! Это наша королева!», и Брайс видел, что она им нравится.

Хотел бы он, чтобы и ему самому в происходящем нравилось хоть что-то.

У замка стоял почетный караул. Наконечники алебард, ставших парадным оружием Митрила после грандиозной победы у перевала Конрада, сверкали на весеннем солнце. Когда процессия ступила на подвесной мост, соединявший замок Бергмар с городом через провал ущелья, Брайс увидел Яннема. Тот стоял у самых ворот замка, его королевская мантия ниспадала до пят, на поясе висел церемониальный меч в тяжелых ножнах, зубья короны сверкали на солнце так же, как и лезвия алебард. Через разделявшее их расстояние Брайс видел, что его брат улыбается, и также видел, что эта улыбка натянута и фальшива.

Брайс спешился в самом начале моста, сделал Ингёр знак спешиться тоже. Протянул руку, не глядя на Ингёр, и она молча вложила ему в ладонь свои крупные холодные пальцы. Он провёл ее по мосту, и почетный караул трижды вскинул алебарды, приветствуя их победным гортанным кличем.

Яннем по-прежнему улыбался, глядя, как они подходят ближе.

Когда их разделяло три шага, Брайс остановился. Преклонил одно колено, и Ингёр вторила его примеру.

— На оба, — сказал ей Брайс, почти не разжимая губ.

Ингёр чуть заметно вздрогнула — так, что едва шевельнулся ворс ее меховой накидки. Мгновение поколебавшись, преклонила второе колено. Опустила голову.

— Мой король, — сказал Брайс, слыша, как звук его голоса подхватывает и разносит эхо над ущельем. — Я привез твою невесту.

Все эти годы он упорно продолжал нарушать церемониальный протокол — вот и теперь опять заговорил первым, хотя по этикету ему следовало дождаться приветствия короля. Улыбка Яннема на миг стала настоящей. Но только на миг. Он шагнул вперёд, взял Брайса за плечи и поднял с колен.

— Благодарю тебя, брат мой, — сказал он, даже не взглянув на стоящую на коленях дочь ярла с острова Даргор. — Ты принес мне радостную весть. Я счастлив, что могу ответить тебе тем же.

Яннем медленно, нарочито, на глазах у наблюдающих за ними солдат, свитой и толпящимся за его спиной двором, обнял своего младшего брата и прижал к груди, как и всегда, защищенной стальным панцирем. Брайс ощутил, как выбитая на панцире чеканка и гербовые цветы из листового железа царапают ему грудь.

— Прими мои поздравления, — сказал король Яннем. — Неделю назад твоя жена родила тебе сына.

«Слишком худая, — подумал Яннем. — Плоская, как доска. Хотя ее мать родила девятерых сыновей, порода должна быть хорошей. Но она рыжая. Тьма забери, рыжая!» Он терпеть не мог рыжеволосых женщин. В этот цвет чаще всего красились шлюхи, которых он посещал в те казавшиеся невообразимо далекими времена, когда старшие братья, Клайд и Рейнар, таскали его по борделям. Хотя с тех прошло не больше семи или восьми лет. С тех пор Яннем питал к рыжим женщинам глухое, необъяснимое отвращение. На портрете, который ему показали, когда он принимал решение о сватовстве, Ингёр Тьёдмурд казалась темной блондинкой. А даргорский посол заливался соловьем, божась, что у дочери ярла волосы цвета спелой пшеницы. Хотя Яннем мог бы уже тогда сообразить, что этот дурак с бесплодных скальных островов просто нигде не мог видеть спелую пшеницу.

Ладно. В конце концов, главное, чтобы она поскорее нарожала ему сыновей. Получать удовольствие от процесса ни ему, ни ей при этом совершенно необязательно.

— Что ж, — вполголоса проговорил Яннем. — В целом мне нравится то, что я вижу.

Ингёр — что за жуткое имя, в самом деле, язык же сломать можно — стояла перед ним, все еще в своих варварских мехах — лисьих, судя по цвету шерсти, что лишь подчеркивало неприятную рыжину ее собственных волос. Высокая, даже слишком, еще и голову задирает так высоко, точно намерена прожечь взглядом собственного будущего супруга. Любопытно. Яннему не терпелось поскорее остаться наедине с Брайсом и расспросить его во всех подробностях о поездке, о его впечатлениях от дочери ярла и ее родичей — как они приняли его, как были настроены и, самое главное, за каким демоном им вообще сдался этот брак. Они утверждали, что ради престижа — Ингёр была младшей дочерью ярла, так что, выдавая ее замуж на чужбину, ярл жертвовал не слишком многим, но в то же время получал уникальную для островитян возможность породниться с истинным королевским родом. Действительно ли ярл Харальд настолько тщеславен, и стоила ли в его глазах такая честь двадцати пяти сундуков с золотом? Яннем задумчиво оглядывал эти сундуки, с распахнутыми крышками стоящие вдоль стен и занявшие все место Малого зала по периметру, словно изощренные вульгарные украшения. Столько золота… слишком много золота за одну плоскогрудую рыжеволосую девчонку. И как раз достаточно, чтобы решить на время проблемы митрильской казны.

Если бы это было все, Яннем, пожалуй, смог бы взять себя в руки и унять неотступно преследующие его подозрения. Но это было не все.

У каждого сундука стоял воин: не меньше шести футов роста, блестящий бритый череп, пустой взгляд, крепко сжатые челюсти, бугрящиеся мускулы на обнаженном торсе (и не малейших признаков, будто кому-то из них холодно в сыром зале, где сам Яннем сидел в соболиной мантии поверх королевского облачения). У каждого на бедре — кривая сабля, которую даргоряне использовали во время абордажа вражеских судов. Эти воины звались авраддилы — элитный отряд личной стражи ярла. Туда отбирали самых крепких и свирепых детей, всегда побеждавших в уличных драках, проводили через десять лет беспощадного обучения в особом корпусе, а когда им исполнялось двадцать и они доказывали как свою доблесть, так и свою верность, допускали до охраны правителя. Этот отряд, числом двадцать пять воинов — ровно по числу сундуков с золотом, — Харальд Тьёдмурд отправил своему будущему зятю в качестве свадебного подарка.

Яннем прекрасно бы обошелся без такой милости со стороны своего тестя. Просто прекрасно обошелся бы, честное слово. Он не верил им ни на грош — ни Харальду, ни его рыжей дочери, ни этим воинам, которые могли прибыть сюда не затем, чтобы охранять его от врагов, а совершенно с обратной целью. И об этом тоже Яннему страшно не терпелось поговорить с Брайсом. Вот только…

Вот только у Брайса теперь есть сын. Наследник мужского пола. А у Яннема, его короля, все еще нет.

И что стоило Катрионе разродиться хотя бы двумя неделями позже? Да, срок подошел, но бывает же, что женщины перенашивают детей, так почему эта сука не могла оказать подобной любезности своему деверю и монарху? Тогда бы это не грызло Яннема так беспощадно, и он, как и прежде, целиком доверился бы Брайсу и обсудил с ним все, что его тревожило.

А теперь не мог. Из-за этого маленького щенка, которого сучка Глендори родила от его младшего брата.

Так. Ладно. Сейчас не стоит об этом думать, а то он начнет терять хладнокровие. Хладнокровие, неспешность и осмотрительность были единственным, что позволяло ему все еще сохранять и власть, и рассудок.

— Они немы, не так ли? — спросил Яннем у Ингёр, и та кивнула:

— Им отрезают языки на первом году обучения. Тем, кто показывает, что действительно подходит для этой службы и достоин ее.

— И как же это проверяют?

— Мальчики шесть месяцев живут и тренируются в казармах все вместе. Потом им дают приказ вернуться домой и убить одного из своих братьев или сестер. Если нет братьев и сестер, то другого родственника, деда или бабку, в крайнем случае — одного из родителей. Если они отказываются, их отпускают. Если нет, им отнимают языки и они становятся авраддилами.

— Любопытно, — сказал Яннем, оглядывая неподвижных воинов с возрастающим интересом. — Бессмысленное варварство, но очень любопытное. И что, многие из мальчиков успешно проходят такую, хм… инициацию?

— Среди тех, кого изначально отобрали — восемь из десяти.

— Где вы только находите столько диких волчат? — улыбнулся Яннем, и Ингёр спокойно ответила:

— Остров Даргор полон доблестных мужей.

«Доблестных мужей, готовых просто так убить сестру или брата, только для того, чтобы стать немым рабом своего вождя. Доблестней некуда», — подумал Яннем. Мда, лорд-Пресвитер был, пожалуй, прав, когда рьяно отговаривал его от этого брака. Но сделанного не вернешь, королевское слово нельзя дать, а потом взять назад. Да и двадцать пять сундуков золота манили своим тусклым блеском, обещая простое решение если не всех, то многих забот. Яннем вздохнул и рассеянно потер лоб под тугим обручем короны — за пять лет он так и не нашел времени отдать ее ювелиру на растяжку, чтобы не так давила.

— Эти воины выглядят впечатляюще. Но они присягали не мне, а вашему отцу. Они умеют писать?

— Разумеется, нет, — прекрасная леди Ингёр была, кажется, изумлена подобным предположением. Яннем тоскливо подумал, а умеет ли писать и читать она сама.

— Тогда им будет несколько сложно принести мне личную присягу. Если ни говорить, ни писать они не смогут, как они дадут мне клятву верности?

— Они клялись отдать свою жизнь за Тьёдмурдов. А значит, и за меня, ваше вели… — начала Ингёр, и Яннем перебил ее:

— В том-то и дело, моя милая. За вас, а не за меня.

Она осеклась. В ее больших светлых глазах — единственное, пожалуй, что в ней вообще было привлекательного, — отразилось удивление. Казавшееся искренним, и девочка слишком молода, чтобы быть опытной лицемеркой, но все же…

— Ваш брат взял меня из дома моего отца, чтобы отдать вам. Я ваша. Значит, и мои авраддилы — тоже ваши.

— У вас так просто и однозначно все звучит, радость моя, — вздохнул Яннем. — Вот станете королевой, тогда поймете, что во дворцах жизнь несколько сложнее, чем в хлеву.

— Я родилась и выросла не в хлеву! Я дочь ярла острова Даргор и…

— Молчать, — вполголоса сказал Яннем.

Ингёр задохнулась. Светлые глаза полыхнули гневом. Яннем снова ощутил укол любопытства, а вслед за ним — вновь острое желание как можно быстрее поговорить с Брайсом. Сесть в креслах друг против друга, вытянув ноги в камину, взять по бокалу доброго вина, открыть ему душу, выслушать его советы, вспомнить прошлые дни, посмеяться вместе, а потом так же вместе принять верное решение…

Но у Брайса теперь есть сын.

Яннем на мгновение сцепил зубы и тотчас же расцепил их. Тяжело уперся обеими руками в подлокотники трона, как делал всегда, и поднялся на ноги. Немногочисленная свита, стоящая за троном (на этом небольшом полуофициальном приеме, устроенном королем для его невесты, присутствовало совсем немного свидетелей), тревожно зашевелилась. Все придворные, приближенные к Яннему достаточно, чтобы находиться в Малом зале в этот миг, знали его достаточно хорошо. И боялись его достаточно сильно.

— Мне придется самому испытать верность этих воинов. Их личную верность мне. Я надеюсь, вы не против, моя леди.

— Разумеется, ваше величество, — сказала его невеста.

Она опустила голову и, кажется, слегка дрожала. Но от страха или от гнева, Яннем бы не смог с уверенностью сказать.

Он усмехнулся краем рта и сошел со ступеней трона. Заложил руки за спину, прохаживаясь мимо шеренги замерших воинов. Их бритые черепа и намазанные медвежьим салом торсы блестели в свете свечей. Словно рабов выбирает на рынке. Так глупо. Яннем остановился напротив одного из воинов, самого рослого и, как ему показалось, свирепого. Попытался поймать его взгляд, но воин упорно пялился в стрельчатый проем окна у короля над головой. Яннем ощутил укол раздражения, вызванный необходимостью смотреть на воина, задирая подбородок, и это поспособствовало окончательному решению.

— Ты, — он повернул голову к воину, стоящему рядом. Указал на мрачного великана пред собой и добавил: — Убей его.

Он не смотрел на свою невесту и не слышал, чтобы она охнула или хотя бы вздохнула. А может, ее вздох потонул в тихом ропоте, поднявшемся среди свиты — и тут же улегшемся. Ингёр тут впервые, но те, кто давно живет при дворе, знают своего короля и готовы к любым его выходкам. Почти к любым. Самое главное всегда заключалось в этом «почти» — быть достаточно жестким и беспринципным, чтобы держать их в постоянном страхе, и достаточно непредсказуемым, чтобы они не воображали, будто страх можно преодолеть.

Что ж, сегодня он преподаст им очередной урок. Все сложилось вполне удобно, если вдуматься.

— Он не понимает, да? — Яннем повернулся к рыжей островитянке и подарил ей одну из своих самых милостивых и обаятельных улыбок. — Но вы отлично говорите на нашем языке, моя леди. Непременно отправлю письмо вашему отцу с признательностью за то, что он позаботился так хорошо вас подготовить. Будьте любезны, переведите, что я сказал.

Ингёр произнесла несколько коротких слов ничего не выражающим голосом. Воин, стоящий рядом с рослым авраддилом, обреченным Яннемом на заклание, выступил вперед. Обнажил меч, взмахнул им. Великан, не сделав даже попытки защититься, вообще не шелохнувшись, окровавленным мешком рухнул к ногам короля.

Яннем отступил на шаг от растекающейся по мраморным плитам темной лужи. Поддернул край своей соболиной мантии, ниспадающей к самому полу.

— Не могли бы вы повторить эти слова, моя леди? Хочу их выучить, — попросил он, все так же улыбаясь, и Ингёр проговорила медленно и четко, выговаривая каждое слово и глядя ему в глаза: «Кархан эктеб».

— Кархан… карх-хан… эктеб… — Яннем прилежно повторял до тех пор, пока она не кивнула, словно учитель, удовлетворенный ответом ученика. Яннем поблагодарил ее очередной улыбкой. Обогнул мертвое тело и вновь пошел вдоль шеренги, скользя взглядом по одинаковым невыразительным лицам с пустыми глазами.

На сей раз он выбрал наугад. Просто досчитал до десяти и остановился. Толкнул стоящего перед ним воина в обнаженное плечо, привлекая его внимание. И когда пустой взгляд светлых, как у всех северных островитян, глаз обратился на него, Яннем выговорил громко и раздельно, чеканя каждый слог:

— Кархан эктеб.

И указал на Ингёр, дочь ярла Харальда с острова Даргор.

В зале стояла тишина. Свита не издавала больше ни звука. «Хорошо, что тут нет Брайса, — подумал Яннем. — Он мог бы вмешаться, особенно если эта девчонка ему понравилась. А она наверняка ему чем-то да понравилась, иначе он бы не допустил, чтобы она оказалась так близко от меня. Значит, он уже хоть немного доверяет ей».

Но это не имело значения.

Воин-авраддил, клявшийся в верности династии Тьёдмурдов, обнажил меч и пошел вперед, на застывшую посреди зала невесту короля.

— Стоять! — отрывисто выкрикнул Яннем. — Ингёр! Как его остановить?

— Харрат, — отозвалась она сиплым, севшим от ужаса голосом. — Хар…рат.

— Харрат!

Воин застыл в шаге от девушки, с занесенным над головой мечом. Медленно опустил руку.

— Значит, он поклялся в верности твоему роду, — сказал Яннем, подходя ближе.

Ингёр бросила на него взгляд, такой же пустой и остекленевший, как взгляд воинов-авраддилов. Она успела проститься с жизнью за эти несколько мгновений, но не кричала, не плакала и не молила о пощаде. Просто готовилась принять свою судьбу, как истинная дочь островов. И как поступила бы истинная дочь гор на ее месте.

А может, это не такой уж и плохой выбор.

— Они клялись служить моему отцу, — выговорила Ингёр наконец. — Мой отец подарил их вам. Теперь они ваши. Я же… я же уже объяснила.

— Лучше один раз увидеть воочию, чем выслушать самые подробные объяснения, — любезно ответил Яннем.

А потом шагнул вперед, взял в руку ледяные пальцы своей невесты, поднес к губам и поцеловал так нежно, как только мог. Так, как не целовал, наверное, ничьи пальцы, с тех пор как…

Стоп. Остановись на этом, Яннем. Харрат.

— Прости меня, — чуть слышно сказал он, и когда она вздрогнула, поднял голову и улыбнулся — уже не только ей, но и свите, выдохнувшей за троном. Буря миновала, они знали это; они знали своего короля.

— Мне не нравится ваше имя, моя леди, — сказал Яннем уже громче, чтобы услышали все. Глаза Ингёр расширились, и он добавил: — Оно слишком неблагозвучно на языке Митрила, который отныне будет вашим новым родным языком. Мы сочетаемся браком как можно скорее, затем вы будете немедленно коронованы и взойдете на трон под именем королевы Ингери. И я уверен, что вы станете славной королевой. Двор полюбит вас. Двор уже любит вас. Я прав?

Свита одобрительно зашумела. Яннем снова улыбнулся оторопевшей Ингёр — теперь уже Ингери, отныне и навсегда, — и повел ее за руку из зала мимо аплодирующих придворных.

Несколько слуг за их спинами выждали, когда король и его невеста окажутся на пороге, прежде чем принялись убирать труп, лежащий посреди Малого зала в луже крови.

— Где мой сын?

Леди Катриона вздрогнула всем телом и вскинулась, неловко пытаясь приподняться на пухлых подушках. Фрейлина, сидевшая в изножье ложа и растиравшая опухшие за время беременности ноги леди Катрионы, вскочила и тут же присела в поклоне. Брайс бросил на нее раздраженный взгляд — окружение жены нравилось ему не больше, чем она сама, — и повторил громче и резче:

— Я спросил, где мой сын.

— В детской, мой лорд, — пробормотала фрейлина, не поднимая глаз. — С кормилицей.

— Я разве к вам обращаюсь, леди Аллена? Или моя жена за время моего отсутствия лишилась языка?

Леди Катриона вжалась в подушки. Светлые боги, как же Брайса бесило, когда она так делала. Он ни разу не поднял на нее руку, ни разу не оскорбил — ни при людях, ни наедине. И все же она постоянно дрожала перед ним, отворачивалась, сжималась в комок, а иногда даже начинала молчаливо реветь, и тогда ему хотелось просто убить ее. Он возненавидел ее с того момента, как надел ей на палец обручальное кольцо, хотя прежде при дворе, изредка встречая ее на балах, не испытывал к ней никакой неприязни — он попросту ее не замечал. Ее нельзя было назвать уродливой — самое обычное, заурядное личико с мелкими невыразительными чертами. Но Брайсу она почему-то напоминала крота, с этими маленькими, почти всегда прикрытыми глазами и невыразительно-серыми волосами. Пугливый подземный зверек, торопящийся нырнуть в нору при виде солнца. За год их мучительного для обоих брака Брайсу до смерти надоело выковыривать ее из этой спасительной норы, чтобы исполнить супружеский долг. Тьма ее забери.

— У меня… у меня нет молока… мой лорд, — прошептала его жена, и ее маленькие невыразительные глаза водянисто-голубого цвета наполнились слезами.

Нет. Только не это. Если она сейчас опять заревет, он начнет ломать мебель.

Брайс круто повернулся и подошел к двери в соседнюю комнату, распахнул ее толчком. Прежде там находился будуар его жены, а теперь там поставили колыбель — видимо, чтобы супруга Старшего Лорда-советника могла спокойно почивать ночью, не потревоженная детским плачем. Кормилица — дородная краснощекая женщина из простолюдинок — сидела у колыбели, оголив необъятную грудь и приложив к ней младенца. Брайс шагнул вперед и остановился, внезапно охваченный не то чтобы робостью, но странным ощущением, словно он грубо вторгнулся в обитель святыни, прервав священное таинство.

Кормилица подняла на него глаза — спокойно, без страха, улыбнулась без суетливости. Брайс подошел и остановился в шаге от нее, глядя на маленький красный комок в толстом шелковом коконе. Ему говорили, что его сын родился с черными волосами, но сейчас проверить это было невозможно из-за слоя пеленок. Брайс видел только, что ребенок крупный, розовый и, похоже, здоровый.

— Как… как он? — с трудом выговорил Брайс, почему-то ужасно робея перед этой толстощекой простолюдинкой, и та ответила спокойно, не понижая голос:

— Хорошо, мой лорд. Я забочусь о нем. Он хорошо ест. Желаете подержать?

Брайс качнул головой. Возможно, позже… Он вышел из детской. Его жена села в постели, отбросив парчовое одеяло, и зябко куталась в пеньюар. Леди Аллена все так же стояла у ее постели, преданно, словно собака, сложив на талии руки и опустив голову.

— Выйдите вон, — приказал Брайс, и фрейлина, поклонившись, подчинилась.

Брайс какое-то время разглядывал сжавшуюся на постели жену. За время беременности она набрала вес и обрюзгла, но это его не слишком огорчило — он и прежде не испытывал к ней ни малейшего притяжения. Он даже опасался, сумеет ли консуммировать брак, но в нужный момент подключил фантазию, благо таинство брачной ночи свершалось в полной темноте, и все прошло как по маслу. Брайс прилежно выполнял свой долг до тех пор, пока Катриона не забеременела — к счастью, это произошло всего через несколько месяцев, — и с тех пор ни разу не прикасался к своей супруге, к несказанному облегчению для обоих. Она боялась его — он не знал, было ли дело в его репутации, его власти, или, может, в его изуродованном лице. Впрочем, эрдамарские куртизанки, скрашивающие Брайсу одинокие ночи, особого отвращения к нему не проявляли. Как-то одна из них даже отказалась брать с него деньги. Он усмехнулся этим мыслям, и Катриона, понятия не имевшая, о чем думает ее муж, приняла это на свой счет и осмелилась робко улыбнуться.

— Я рада, что вы вернулись, — пробормотала она.

Эта женщина никогда не говорила громко и вслух — нет, только шепот, бормотание, хныканье. Он даже не представлял, как звучит ее голос в нормальном состоянии. Да, она была до полусмерти запугана собственным отцом, об этом слухи ходили еще до их помолвки, но, черт возьми, Брайс не думал, что сам заслужил подобное отношение. Рядом с ней он чувствовал себя кровожадным чудовищем, хотя не давал к этому ни малейших оснований.

«Как же она отличается от Ингёр… то есть Ингери. Полная противоположность», — подумал он и усмехнулся снова. И снова Катриона не поняла значения этой усмешки и не заметила мелькнувшей в ней горечи.

— Да, я тоже рад, — сказал он, стараясь немного смягчить тон. — Не люблю море. Я еще не поблагодарил вас за подарок, который вы мне преподнесли, пока я сам ездил за подарком брату. Спасибо вам, моя леди.

Он протянул руку, и его жена, поколебавшись, вложила ему в ладонь короткие толстые пальчики. Совсем не такие, как у королевы Ингери, снова некстати подумалось Брайсу, когда он сухо поцеловал руку жены и тут же ее отпустил.

— Просите у меня все, что пожелаете, — любезно сказал он, как сказал бы любому придворному, оказавшему ему услугу.

Катриона покраснела, что совершенно не шло к ее округлившемуся лицу. Потупилась, и Брайс опять испытал прилив беспричинного раздражения. Светлые боги, жена бесит его даже в тот момент, когда он должен испытывать к ней самые теплые чувства. Ведь она только что подарила ему сына…

И, если начистоту, не это ли было подспудной причиной его отвратительного настроения? Хотя Брайс боялся признаться в этом даже самому себе. Он мужчина и принц королевской крови. Мужчина и принц должен быть счастлив, когда у него рождаются сыновья.

— Мне ничего не надо, кроме вашего милостивого расположения, мой любезный супруг, — прошептала Катриона.

Брайс вздохнул. Как та злая ведьма из сказки, она требовала единственное, чего Брайс не мог ей дать.

— Я никогда и не лишал вас моего расположения, — сказал он, и она вздрогнула от этой лжи, так что ему на мгновение стало по-настоящему стыдно.

Они помолчали, слушая висящую между ними тяжелую тишину, которую ничто не могло заполнить или смягчить. Потом Катриона тихо спросила:

— Вы уже выбрали имя для нашего сына? Я… — она умолкла, и Брайс спросил:

— Вы — что?

— Я думала… может быть… Гарольд? В честь моего деда…

— Ну а почему бы тогда сразу не Айвор, в честь вашего отца? — улыбнулся Брайс.

От этой улыбки, на сей раз намеренно ледяной, бедная леди Катриона задрожала, как заяц за миг до того, как в горло ему вопьются волчьи зубы.

— Простите… я… мне подумалось…

— Ваше дело — рожать детей, моя леди, а не думать. И с этой обязанностью вы справляетесь блистательно. Не стоит отягощать себя лишними заботами.

Ну вот и все, он успешно загнал пугливого крота назад в земляную норку. Прекрасно, Брайс. Ну как, сполна доволен собой? Он сцепил зубы, отворачиваясь и собираясь выйти, когда его жена подала голос из своей норы, глухой и едва различимый:

— Мой отец спрашивал, когда вы удостоите его аудиенции. Ему срочно необходимо вас видеть… мой любезный супруг.

Брайс коротко кивнул и вышел прочь.

Не знай он, какой панический страх его жена испытывает перед собственным отцом, был бы уверен, что она шпионит для него. Впрочем, в этом не было особой необходимости — роль шпионки при Брайсе вполне могла выполнять вездесущая леди Аллена или дюжина других фрейлин Катрионы, привезенных ею из родового замка Корстли. Яннем, разумеется, распорядился заменить почти всех, но в двух или трех они все еще не могли быть уверены и удалить их тоже не могли, потому что Катриона знала этих женщин с детства и была к ним слишком привязана. А лишать последнего утешения бедную женщину, глубоко несчастную в браке с ним, Брайс все же не решался. Они с Яннемом когда-то крепко поссорились из-за этого, и это был один из относительно нечастых случаев, когда Брайсу все же удалось настоять на своем. Яннем всегда прислушивался к нему, всегда принимал его мнение к сведению, но редко ему уступал.

Вообще их отношения за эти пять лет стали несколько… странными. Брайс не кривил душой, сказав леди Ингёр, что Яннем просто не доверяет ему менее, чем другим. Даже если сам Яннем считал иначе. Пять лет царствования изменили Яннема, и не в лучшую сторону. Он повсюду видел врагов, не выходил из собственных покоев без охраны, ел только в присутствии Брайса, полагаясь на его способность определить, не отравлена ли пища — в том числе магией Тьмы, ведь Яннем не понаслышке знал, что это весьма надежный способ незаметно убить человека. Вернувшись с Даргора, Брайс узнал, что за время его отсутствия Яннем ел только яйца, которые варили в его присутствии, и пил воду из родника в полумиле от замка, которую набирал сам. Не то чтобы у него не было совершенно никаких оснований для такой подозрительности — в первый год его правления, когда он только отменил закон о «нечистой крови», его действительно попытались отравить. И это не считая мнимого покушения, организованного его любовницей Сереной, о чем знал Брайс, но так и не узнал Яннем; так что, с точки зрения Яннема, его пытались убить даже не один, а целых два раза только за первый год. Тогда-то его подозрительность и начала тот опасный путь, который в конечном итоге привел молодого короля Митрила к чему-то, опасно напоминающему паранойю. Нет, с Брайсом у них все обстояло отлично: они вместе ели и пили, Яннем поверял ему все свои сомнения и идеи и никогда не подозревал в вероломстве или дурном умысле. Только не после того, через что они прошли вместе в подземелье, когда израненный, харкающий кровью Яннем вел ослепшего Брайса, держа за плечо, через толпу наседающих на них темных тварей. Сильнее этого не могло быть ничто на свете, они знали это оба, и об этом им не требовалось говорить вслух. Но вот что касается всех остальных… Яннем был непримирим и беспощаден в своей нарастающей паранойе, рубил головы направо и налево, безжалостно уничтожал всякого, кто смел косо на него смотреть. Да, поначалу это казалось оправданным — уж таков народ Митрила, что понимает только язык боевой магии и грубой силы. Яннем не был чудовищем, но он слишком хорошо знал свой собственный народ. И разве не это делает правителя истинно великим? В конечном итоге каждый народ получает именно того монарха — благодетеля или тирана, о каком молит богов и какого заслуживает. Митрил заслужил короля Яннема, не больше и не меньше. И Яннем искренне хотел стать для своего народа благодетелем, а если для этого придется заодно стать и тираном — что ж, все имеет свою цену.

Но Брайса, однако, беспокоило то, каким Яннем бывал упрямым. Он не ждал, что брат станет во всем слушаться его советов, это случалось даже чаще, чем можно было ожидать, памятуя о маниакальном стремлении Яннема все делать самому. Иногда казалось, что он упирается чисто из принципа, просто чтобы не позволить Брайсу забыть, кто из них двоих все же король, а кто — всего лишь младший брат короля. Вслух они никогда это не обсуждали. Но годы шли, и Брайс ощущал медленно нарастающее, глухое неудовлетворение от такого положения вещей. Оно не имело смысла: он принял брата как своего сюзерена, не только из чувства долга, но и потому, что не хотел быть королем сам. И однако же мысль, что он на всю жизнь обречен остаться на вторых ролях, в тени трона, под сенью подавляющей воли старшего брата, отдавалась муторным ощущением в животе и горечью во рту. Брайс отчаянно тосковал по временам, когда они воевали с орками и имперцами, когда он вел армии через горы и равнины, крушил врагов, смыкал скалы и уничтожал армии. Не потому, что это давало ему чувство власти или овеивало героическим ореолом, заставлявшим толпу вопить и ликовать при его появлении. Просто тогда он ощущал себя хозяином собственной жизни. Он мог колдовать или биться на мечах в самой гуще сражения, мог повернуть на север или на юг, мог убивать императоров… А теперь все, что ему осталось — это сидеть по правую руку от своего венценосного брата на заседаниях Совета, имея решающее право голоса в тех случаях, когда мнения разделялись, да пить с ним вино в кабинете, сидя рядом у камина, беседуя по-дружески, небрежно, безо всякого официоза. И да, это не так уж мало… но это не то, совсем не то, чего он когда-то хотел.

«Было так жестоко поманить меня всем тем, что ты мне когда-то дал, а потом все это отобрать», — думал Брайс, но был ли такой упрек справедлив? Не по вине Яннема Брайс почти лишился способности к магии. Нет, конечно, он все еще мог колдовать. Мог наслать сонные чары на брата, когда того вконец замучивала бессонница, мог окутать королевский кабинет пеленой, защищающей от подслушивания, мог даже накинуть на свое лицо маску-иллюзию, благодаря которой от него перестала бы шарахаться собственная жена. Но он ни за что на свете не сумел бы больше сомкнуть скалу или удерживать трескающийся лед на поверхности озера. Брайс Митрильский все еще был магом, вполне неплохим, даже хорошим. Но больше не великим.

Такова оказалась его расплата за игры с Тьмой. Всё это — и еще пальцы на правой руке, укороченные на длину первой фаланги.

С лордом Айвором Глендори Брайс встретился в своих покоях. Он занимал целое крыло в восточной части замка, между королевскими покоями и комнатами, отведенными леди Катрионе. Была у него и собственная приемная, у порога которой, дожидаясь аудиенции Старшего Лорда-советника, часами топтались придворные — разумеется, не каждый день, а в строго оговоренное время. Брайса от всей этой придворной бюрократии просто тошнило. Но Яннем считал, что чем строже этикет, тем лучше он дисциплинирует придворных, служа пикантной приправой к острому блюду непреходящего страха. Брайс с ним не спорил. Он дьявольски устал от споров с Яннемом за эти пять лет, если уж начистоту.

Лорд Айвор, на правах близкого родственника, не топтался в прихожей, а прошел в приемную и в ожидании зятя потягивал вино из золоченого кубка. При появлении Брайса он поднялся на ноги, но не слишком поспешно — хоть Брайс и был выше его по положению, однако, будучи мужем его дочери, приходился ему вроде как сыном, потому обязан был проявлять сыновнюю почтительность к новоявленному «родителю». Брайс порой думал, что Яннем категорически не хотел сам жениться на Катрионе именно потому, что не вынес бы этой снисходительности от Айвора Глендори. Конечно, можно его просто казнить, но, Светлые боги, сколько можно рубить головы всем неугодным? Особенно если уж решил с ними породниться. Нет, Яннему пришлось бы терпеть эту едва заметную снисходительность, завуалированные поучения и немногословные упреки, на которые лорд Айвор, как представитель и неофициальный вождь старой аристократии, традиционалист и консерватор до мозга костей, был всегда так щедр. Не менее щедр, чем на тумаки для своей зашуганной дочери. Брайс мечтал, как однажды вырвет из холеных рук тестя трость с малахитовым набалдашником и просто отходит его ею по спине как следует, от души.

Мда, что-то слишком уж часто его тянуло в последнее время на рукоприкладство и разгром мебели. Не слишком хороший знак.

— Приветствую вас, сын мой, и поздравляю от всего сердца с рождением вашего первенца, — елейно изрек лорд Айвор, неторопливо поднимаясь Брайсу навстречу, и раскрыл объятия.

Брайс опять сцепил зубы и вытерпел отеческую ласку, как и всегда, всякий раз готовясь, что, завершив объятие, лорд Айвор воткнет ему в спину отравленный нож. Айвору Глендори было немного за пятьдесят. Это был статный, совершенно седой мужчина с благородным лицом, наводившим на подозрения, не прижила ли его супруга леди Катриону от дворового конюха. Она ничем не походила на отца, так и пышущего здоровьем, силой и благородством. Брайс знал, что он мечтает о троне, все это знали, но лорд Айвор был слишком умен, чтобы надеяться свергнуть правящую династию, даже при поддержке старой аристократии, недовольной Яннемом. Он не собирался затевать мятеж, но продолжал оставаться костью в горле, подогревая неусыпное недовольство в своих сторонниках и не позволяя Яннему просто выдохнуть и править так, как он считал нужным. И после того как Глендори породнились с короной, это почти не изменилось, просто критика и нападки Глендори и его клики стали менее явными, вот и все.

Но что-то определенно изменится теперь, когда у Брайса есть сын. А у Яннема — все еще нет.

— Вы ведь удивлены не меньше моего, правда? — спросил Брайс, беря стоящий на столе графин с вином и наливая себе тоже. — И не меньше Яннема. Как и он, вы считали, что Катриона неспособна родить мальчика. Поэтому так легко согласились, чтобы она вышла за меня, а не за моего брата.

Лорд Айвор задумчиво сощурился, поглаживая набалдашник трости. В первые месяцы после брака он осторожно прощупывал почву, пытаясь выяснить, не появится ли теперь возможность привлечь Брайса на свою сторону, тонко используя зревшее в нем недовольство. Но очень быстро понял, что эти попытки тщетны, и бросил их. Теперь Брайс не сомневался, Глендори возобновит свои поползновения. И был готов пресечь их в зародыше.

— Я так и знал, что вы обо всем осведомлены, сын мой, — протянул лорд Айвор, искоса поглядывая на зятя. — В самом деле, наш придворный маг-лекарь давно предупреждал меня, что моя дочь скорее всего окажется неспособна продлить наш род по мужской линии. Та же неведомая напасть поразила и ее мать, мою супругу. Как вы знаете, у меня нет сыновей, хотя я счастливый отец пяти прекрасных дочерей. И вам отдал прекраснейшую. Мое самое ценное сокровище.

— Которое вы лупили палкой за любую провинность, как и четыре остальных ваших сокровища, — сухо напомнил Брайс.

Лорда Айвора слегка перекосило. Брайс не давал себе труда играть в сыновнюю почтительность, когда они оставались наедине, хотя на людях свято соблюдал этикет — ради брата и отчасти ради Катрионы, а вовсе не ради этого склизкого гада, который называл его «сын мой» с таким видом, словно имел на это право. Брайсу не впервые подумалось, что лорд Айвор чем-то напоминает ему виконта Эгмонтера — то есть теперь уже герцога Эгмонтера, насколько он слышал. Та же елейность, скользкость, абсолютная безжалостность и неразборчивость в методах, когда доходит до достижения поставленных целей.

Но Эгмонтера Брайс в свое время одолел. Справится и с лордом Глендори.

— Прошу заметить, — проговорил лорд Айвор, — что ваш с Катрионой сын — единственный наследник мужского пола, родившийся от женщин Глендори за последние сорок лет. До этого последним был мой младший брат Кевин, умерший во младенчестве. Нам обоим, и вам, как отцу, и мне, как деду, надлежит беречь вашего мальчика, словно зеницу ока. Кстати, могу я узнать, как вы нарекли моего внука?

— Узнаете. На церемонии освящения, как и все. И я не вполне понимаю, на что вы намекаете, мой лорд. Уж не на то ли, что мой брат король может приказать удушить моего сына во сне?

— Ну что-о вы, сын мой, — протянул лорд Глендори, обвивая набалдашник трости длинными и сухими, словно паучьи лапы, пальцами. На костяшках виднелся сухой белый пух, лишь усиливавший подобную ассоциацию. — Все мы знаем, что для нашего славного короля родная кровь — превыше всего. Именно родная, а не чистая…

— Только не начинайте сейчас, — предупредил Брайс. — Мы неоднократно обсуждали это, и я не желаю снова выслушивать ваши жалобы. Митрил изменился, и по-вашему уже никогда не станет. Смиритесь и оставьте меня наконец в покое.

— О, я смирился, — вздохнул лорд Айвор. — Что же еще остается. И в знак моего глубокого почтения прошу лишь о единственной милости. Испросите у короля позволение, чтобы ваш сын прошел обряд освящения в часовне Светлых богов, что находится в замке Корстли.

Брайс внимательно посмотрел на тестя.

— То есть в вашем родовом замке. Как интересно. Зачем?

— Затем, что, как я уже сказал, это великий день не только для правящей династии, в которой родилось новое поколение — пусть и не по прямой линии, — но и для рода Глендори. Если Светлые боги подарят нашему королю и его юной супруге сыновей, то вашему сыну, конечно, никогда не сесть на трон Митрила…

— Разумеется, — очень холодно сказал Брайс. — Как и мне.

— Но ваш сын совершенно точно наследует титул герцога Глендори. Я уже слишком стар, чтобы обзаводиться новой женой, которая, возможно, смогла бы родить мне сыновей.

«Да, а еще ты смертельно боишься кровной мести нынешней леди Глендори, если она тихо умрет в своей постели», — подумал Брайс, но вслух решил этого не говорить. Грубая прямота тоже имеет свои пределы, за которыми превращается не просто в хамство, а в глупость. Брайс терпеть не мог своего тестя, но не хотел делать его своим открытым врагом. Это только повредило бы и ему, и Яннему.

— Что ж, рад за моего сына, — проговорил он. — Он и принц Митрильский, и будущий герцог Глендори, и сын некогда самого сильного в Митриле мага, и племянник короля, который боится проливать родную кровь. Как же ему повезло. Но я его отец, а вы — только дед. Поэтому он прежде всего принц Митрила, а только потом будущий герцог Глендори. И если вы воображаете, что я вам его отдам…

— Что это значит, сын мой? — потрясающе натурально изумился лорд Айвор. — Я вовсе не собираюсь его у вас отнимать! Я лишь прошу, чтобы вы и ваша супруга, моя любимая Катриона, а также, возможно, и его величество, почтили замок Корстли визитом. Обряд может провести сам Лорд-пресвитер. Я прошу, чтобы голову мальчика окропили священной водой на землях моего рода. Быть может, это нарушит горький сорокалетний уклад нерождения сыновей, поразивший мой род… У меня ведь есть еще дочери. Что, если Катрионе удалось сломить лежащее на нас проклятие?

Брайс закусил губу. Отчасти такая просьба была и впрямь понятна. С другой стороны, замок Корстли лежит глубоко в горах, в самом верху плато Хельгери. Это один из наиболее неприступных замков в Митриле. Он прекрасно укреплен, и там стоит крупный гарнизон, — не считая вассалов лорда Айвора, которые по первому зову предоставят ему ополченскую гвардию. Может ли лорд Айвор использовать освящение младенца как предлог, чтобы выманить Яннема с Брайсом из столицы? С одной стороны — да. С другой — что это ему даст? У него нет ни формальных оснований, ни ресурсов для захвата власти. В Эрдамаре сильная армия, лорд Фрамер королю беззаветно верен, да и в своих генералах и капитанах Брайс, как маршал, не сомневался. Даже выманив их с Яннемом из столицы, лорд Айвор ничего этим не выиграет. Однако он может попытаться превратить свой родовой замок в ловушку для короля и его брата, такую возможность тоже нельзя исключать. Убить их обоих и посадить на трон короля-младенца, став при нем регентом… Звучит как полное безумие… почти… но только почти.

«Не на это ли он рассчитывал, выдавая за меня Катриону? Нет, он ведь думал, как и все, что она неспособна родить сына. Что-то здесь не сходится». Брайс молчал, делая вид, будто обдумывает просьбу тестя. Потом неохотно проговорил:

— Отчасти я вижу резон в ваших словах, мой лорд. С другой стороны, вы знаете моего брата короля. Очень вряд ли он даст такое разрешение.

— Именно потому я смиренно прошу вас на него повлиять. Видите ли, сын мой, наш милостивый монарх… он многих беспокоит в последнее время. Я говорю сейчас не только о себе лично и о моем ближнем окружении, но и о многих других, о дворе в целом. Король перестал покидать замок. Он не встретил свою невесту у городских ворот, а только лишь на подвесном мосту замка. Он совершенно перестал выезжать на охоту, опасаясь покушения, подстроенного под несчастный случай. В ваше отсутствие он практически ничего не ел. Я говорил с лордом Вильгельмом, главой над магами-лекарями, и он разделяет мое беспокойство.

— Вы хотите сказать, лорд Айвор, что мой брат сходит с ума?

Эта мысль витала в воздухе последние несколько лет все более явно. И чем жестче Яннем пресекал слухи, чем чаще обрезал языки болтунам и ссылал, а то и казнил сплетников, тем сильнее такие слухи крепились и ширились.

И, проклятье, разве это не логично? Разве Брайсу порой и самому так не казалось, когда он смотрел на Яннема, сидящего у камина с кубком вина в руке, с сухо и болезненно блестящими от многодневной бессонницы глазами?

Что тебя гложет, Ян, что пожирает? Что это за тьма внутри тебя, о которой ты даже мне не говоришь? Я ведь когда-то рассказал тебе о своей.

— Нет, сын мой, я не утверждаю, что наш король безумен или близок к безумию. Но ему определенно не повредит перемена места. Никогда не меняющиеся стены давят, даже если они родные. Король может взять с собой сколь угодно большое войско, любую охрану. Да хоть бы этих диких воинов-авраддилов, которых подарила ему королева Ингери… за что, бедняжка, едва сама не поплатилась.

Брайс поморщился. Он не присутствовал при «испытании» авраддилов, но ему в красках передали произошедшую сцену, и Брайс едва удержался, чтобы не наорать на Яннема позже, когда они остались наедине. Но Яннем выглядел таким напряженным, настороженным и потерянным, что Брайс решил не перечить ему лишний раз. Ингери осталась жива — пока что, — и слава Светлым богам. Удерживать разящую руку Яннема на заносах — часть работы Брайса, в конце концов.

— Я попытаюсь, — сказал он наконец. — Но не обещаю вам ничего.

— Катриона тоже была бы рада съездить домой, увидеть мать и сестер, — добавил лорд Айвор, и вот тут уже едва не перекосило самого Брайса. Лорд Глендори прекрасно знал, до чего неудачно сложился брак, знал, что Брайса из-за этого мучает совесть, и никогда не упускал случая на этом сыграть.

— Я сказал, что обдумаю этот вопрос. Вы свободны, мой лорд! — отрывисто сказал Брайс и коротко кивнул — не поклонился отцу жены, ни в коем случае, скорее, жестом отпустил надоедливого просителя.

Он отвернулся к двери спиной и не видел взгляда, который послал ему его тесть, выходя из приемной. Не видел, но чувствовал спиной. Как отравленный нож в спину.

Однако Брайс действительно передал Яннему просьбу лорда Айвора — просто для того, чтобы тот знал, чего следует ожидать.

И испытал без малого истинное потрясение, когда Яннем коротко улыбнулся и сказал:

— Хорошо. Поедем.

Когда запели стрелы, Яннем дремал. Так странно, с его-то хронической бессонницей, со стремительно нарастающей тревогой, втрое усиливавшейся за воротами дворца — но он действительно соскользнул в сон, словно убаюканный мерным покачиванием портшеза. Ему даже успело присниться что-то, хотя и не слишком приятное: он запомнил только, что стоял по колено в жидкой черной слизи, пытаясь выпростать из нее ногу, и что слизь пузырилась и вскипала вокруг его онемевших щиколоток (на самом деле просто неудобно поджал их под себя во сне). А потом он услышал свист, тонкое, звенящее пение стрелы, рассекающей знойный воздух.

И мгновенно проснулся, сев в портшезе прямо.

Он не мог видеть, что происходит снаружи. Королевский портшез, созданный гномами по специальному заказу, был собран из красного дерева и обит снаружи тремя слоями листового железа. Ставни, также обитые железом, запирались изнутри на широкий засов, и единственным источником света служили два крошечных, узких, похожих на бойницы, окошка, забранных каленым гномьим стеклом. Помимо того, портшез был густо опутан коконом защитных чар, отражающих как железо, так и магию. Эти чары плел, разумеется, Брайс — с помощью группы магов, прошедших специальный отбор и колдовавших под его тщательным контролем. Впрочем, Брайс выполнил свою часть работы без особого удовольствия.

— Ты действительно сможешь ездить в этом гробу? — спросил он Яннема, когда портшез был полностью готов, и тот лишь усмехнулся в ответ:

— То, что для тебя гроб, для меня — передвижная крепость, брат.

Брайс покачал головой, хмурясь, но не прекословя. Все чаще именно так оканчивались их разговоры: Брайс хмурился, но не прекословил. Так вышло и с его женитьбой на Катрионе Глендори, и с поездкой на Даргор. И он, видимо, ждал чего-то подобного, передавая Яннему дерзкую просьбу лорда Айвора. Поэтому искренне изумился, когда Яннем просто согласился с ним.

Иногда нужно просто соглашаться с человеком, если пытаешься сохранить его доверие и доказать, что все еще веришь ему.

Портшез действительно был крепостью и весил столько, что четверо сильнейших мужчин из личной гвардии короля не смогли бы поднять его на плечи. Поэтому его закрепили на спинах двух могучих жеребцов, которых вели под уздцы телохранители короля. Еще двадцать телохранителей окружали лошадей и портшез плотным кольцом, и уже вокруг них, растянувшись цепью, в качестве внешнего круга охраны, ехал отряд авраддилов. Выглядело это, надо сказать, впечатляюще: по-прежнему полуголые, с кривыми саблями на боках, на собственных боевых конях, так, что хвост ехавшего впереди был прикреплен к удилам шагавшего позади. Это был более чем странный боевой порядок, но Ингери объяснила Яннему, что авраддилы не сражаются конными — при первых признаках опасности они спешатся и будут действовать как единое целое. Она могла бы еще много любопытного ему порассказать и, безусловно, скрасить скучные часы в одиночестве в пути (за несколько недель их брака Яннем понял, что его жена далеко не глупа, и пока что не решил, как к этому стоит относиться). Но в последние несколько дней королева Ингери ощущала недомогание по утрам, и хотя лекари пока не могли подтвердить или опровергнуть надежд короля, Яннем все же решил, что ей не стоит понапрасну трястись на горных перевалах. А кроме того, как коронованная супруга монарха, она служила залогом спокойствия в Эрдамаре на время его отсутствия. Его и Брайса. Они впервые за пять лет покидали столицу вместе, одновременно. Леди Катриона, хоть и ослабленная родами, отправилась с ними, в одном портшезе со своим сыном, его кормилицей и одной из фрейлин. Их портшез также защищала магия… но не так надежно, как «передвижную крепость» короля.

Когда засвистели стрелы, Яннем подумал: «Было бы проще… было бы, в самом деле, гораздо проще, если бы…» Он не позволил себе довести до конца эту предательскую мысль; не то чтобы она не мелькала у него бессонными ночами, когда он лежал рядом со своей неподвижной холодной женой, слишком гордой, чтобы плакать после соития, и слишком невинной, чтобы научиться извлекать из него удовольствие. Тьма за окном и тьма в душе наводили на темные мысли, и порой Яннему думалось, в точности вот как подумалось и теперь, что было бы куда проще, если бы какой-то несчастный случай… дерзкое нападение, ограбление на большой дороге…

Но какое ограбление возможно, когда речь о кортеже короля, сопровождаемого братом-магом и двумя сотнями солдат, и это не считая обширной свиты, отряда боевых магов, личной королевской гвардии и воинов-авраддилов? Никто в Митриле не решился бы на такое безумие. Да и за его пределами…

Было удобно, даже комфортно предаваться размышлениям, пока вокруг свистели стрелы, которые, Яннем знал, никак не могут до него достать. Он слышал глухие щелчки наконечников о сталь, которой портшез был обит снаружи: стрелы, без сомнения, заговоренные, причем весьма искусно, раз сумели пробить поставленную Брайсом защиту. Яннем отодвинул бархатную шторку, прикрывающую крошечное окно-бойницу в дверце. Окно было устроено так, что давало ему достаточно неплохой обзор. Кони остановились, но не заволновались — на них наслали надежные отупляющие чары, так что они могли провезти короля через пылающий костер, ступая по горящим углям, и даже не раздуть ноздри. Яннем неподвижным взглядом смотрел, как обнажают мечи его тело-хранители — отборные люди, каждого из которых тщательно проверяли сперва Лорд-дознаватель, потом Брайс, потом он сам. Любой из них не колеблясь отдаст за короля жизнь. И по меньше мере двое из них это сделали, рухнув с седел с пробитой стрелами грудью. Снаружи раздались крики — яростные, встревоженные, испуганные, и поверх этого — громоподобный голос Брайса, велевший сомкнуть ряды и защищать короля и леди Катриону. Сам он был там, защищенный только доспехами, собственной магией и милостью Светлых богов. Яннем не видел его, но легко мог представить его разгорающееся от предвкушения схватки лицо, изувеченную руку с зажатым в ней клинком — Брайс все еще на удивление ловко управлялся мечом для человека с укороченными пальцами, хотя никто уже не поставил бы на него на турнире. Но он все еще мог сражаться и, главное, жаждал битвы. «Это мой подарок тебе, брат. На рождение сына», — подумал Яннем и на мгновение прикрыл глаза, борясь с искушением откинуться на подушки, закрыть лицо руками и сидеть так, пока все это не закончится.

Он подавил этот малодушный порыв и наклонился вперед, выискивая взглядом авраддилов. Как и предрекала Ингери, при первом признаке опасности они спешились. Их кони, связанные в кольцо, волновались, но не слишком — они тоже были хорошо обучены. Яннем с удивлением увидел, что авраддилы, вместо того чтобы развернуться к неведомому врагу, встают к нему спиной, лицом к охраняемому ими портшезу. Каждый из них положил правую руку на холку своего коня, а левую — на плечо стоящего рядом побратима. Яннем услышал какой-то звук: не ушами, нутром, и его укололо неприятным полузабытым воспоминанием. Вот так же, нутром, а не ушами, он слышал голос Тьмы в подземелье под Бергмаром, когда спустился туда вместе с Брайсом. Но то, что он слышал сейчас, не было голосом Тьмы, хотя, безусловно, имело прямую связь с магией. Звук походил одновременно на гудение крепнущего ветра перед бурей, грохот накатывающего обвала и стон земли во время землетрясения. Они колдуют, понял Яннем. Двадцать пять… точнее, теперь уже двадцать четыре воина-авраддила с диких варварских островов, с их нелепыми кривыми саблями и бронзовой кожей, не холодеющей на морозе. Они не воины на самом деле, они боевые маги. Хорошенький подарочек от женушки на свадьбу, нечего сказать. И ведь ни словом не предупредила!

Яннем больше не слышал голоса Брайса, и это заставило его сердце забиться сильнее. Он понял, что сидит, обеими руками вцепившись в церемониальный меч на поясе, и заставил себя разжать руки. Безумно хотелось скинуть корону и соболиную мантию, выскочить из портшеза, обнажить меч и заорать во всю глотку… но это желание исходило из такой крошечной, почти исчезнувшей его части, что Яннем едва успел его осознать. Разумная, рассудительная часть короля Яннема продолжала холодно наблюдать за происходящим из портшеза. Он видел, как бугрились мускулы на вытянутых руках авраддилов и как гуляли по их бычьим шеям кадыки, пока из горла сквозь сомкнутые губы вырывался этот низкий, подавляющий звук, от которого начинало ломить в висках. Гвардейцы Яннема покачнулись, хватаясь за первую попавшуюся опору. И те, кто напали на кортеж — Яннем все еще не видел нападавших, и это было очень хорошо, — без сомнения, последовали их примеру. Яннем ощутил подкатывающую к горлу тошноту и подумал: «Умолкните… Заткнитесь… пусть они замолчат!» Он не спросил у Ингери, как отдать такой приказ на даргорянском, и в этот миг пожалел, что все же не взял ее с собой.

— Харрат, — прохрипел он, приблизив лицо к бойнице. А потом крикнул, еле шевеля языком и не слыша своего голоса сквозь этот чудовищный безмолвный гул: — Харра-ат!

Гул смолк, но не сразу — отдалился и постепенно затих, как уходящая гроза. Яннем, очнувшись, с бешеной силой дернул шелковый шнур, свисающий внутри портшеза, и откинул внутренний засов.

Дверь распахнулась, солнечный свет на мгновение ослепил его. Яннем оттолкнул услужливо протянутые к нему руки и сам спрыгнул наземь.

— Где они? — возбужденно спросил он. — Сколько их было? Покажите мне!

Брайс оказался наконец рядом — по-прежнему конный, только-только успевший вложить в ножны меч, который ему так и не довелось сегодня обагрить кровью. Его лицо выглядело напряженным, даже разочарованным, между бровями пролегла глубокая складка. Он, без сомнения, тоже осознал, что даргорянские воины оказались боевыми магами, и наверняка понял в случившемся больше Яннема. Но это могло подождать. Брайс молча указал Яннему вперед, мимо портшеза леди Катрионы, из которого слышался плач проснувшегося младенца и взволнованные вскрики фрейлины — она кричала, что леди Катрионе дурно. Но ни Яннем, ни Брайс не взглянули в их сторону.

Они оба смотрели вверх, на пологие холмы, окружающие дорогу в том месте, где они сейчас ехали. Место для засады было выбрано отлично: дорога здесь становилась узкой, вынуждая кортеж растянуться на пол-лиги длинной неуклюжей змеей. В момент нападения портшез короля окружали только два отряда телохранителей, а все остальные его люди оказались впереди или позади. На холмах густо рос лес, и хотя, разумеется, вдоль дороги выставили охрану, она не смогла помешать людям, засевшим на деревьях вверху, как белки, и осыпавшим охрану короля градом заговоренных стрел… одна или две из которых теоретически могла попасть в бойницу, но такая вероятность была ничтожно мала. Практически исключена.

Всего стрелков было, как подсчитали позже, сорок восемь человек. Ровно по двое на каждого авраддила. Ни один из которых так и не двинулся с места, пока их немая песнь безошибочно нашла своих жертв, выжгла им разум и остановила сердца. Сорок восемь безымянных наемников валялись под деревьями на холме, точно попадавшие спелые плоды, рядом с собственными луками и стрелами. Все они были мертвы.

Несколько человек из свиты Яннема оказались ранены стрелами, но никто из его приближенных не пострадал, включая и леди Катриону, которая потеряла сознание просто от испуга.

— Недурно, — сказал Яннем, окидывая взглядом своих немых воинов. — Вполне недурно. Брайс, сядь ко мне, поговорим.

Брайс снял перевязь с мечом, отдал оруженосцу и с некоторым трудом забрался в портшез вслед за Яннемом. Места для двоих там было достаточно, хотя закованному в стальные латы Брайсу явно было бы куда удобнее верхом на коне, чем в проседающих мягких подушках. Ничего, потерпит.

Яннем отдал приказ отправляться дальше, дождался, пока Брайс запрет изнутри дверцы и накинет на портшез защитный кокон. Он молчал, глядя в узкое окно на авраддилов, вновь севших на коней и продолживших путь все с тем же каменным, ничего не выражающим выражением, с которым они убивали людей для своего господина.

— Теперь ты, Тьма тебя задери, объяснишь мне, что все это значит? — не выдержал наконец Брайс, и в его голосе Яннем отчетливо услышал с трудом сдерживаемое бешенство.

Брайс стал довольно раздражительным после своей женитьбы. Хотя они спорили теперь меньше, но Яннем видел, как брат от него закрывается, все реже выражая недовольство, но вовсе не потому, что досады становилось меньше. Скорее напротив. Он держал теперь возражения при себе, и до поры до времени это Яннема устраивало. В конце концов, сейчас у них полно других забот. И общий враг, против которого следует обратить объединенные силы вместо того, чтобы собачиться друг с другом.

Яннем холодно посмотрел на брата.

— Тебе действительно нужны объяснения?

— Ну еще бы. Ты приказываешь мне найти полсотни головорезов, достаточно тупых, чтобы напасть на кортеж короля, и достаточно ловких, чтобы осуществить такое нападение. Сам разрабатываешь план, выбираешь место и время, приказываешь мне лично заговорить стрелы, чтобы они пробили мной же поставленную защиту. И отказываешься отвечать при этом на любой из сотни моих вопросов. Очень здорово, Ян, ты опять меня проверяешь, что ли?

— Не злись, — улыбнулся Яннем. — И не строй из себя дурака. Ты же сразу понял. Да, я проверял, но вовсе не тебя. Как тебе такое вообще в голову пришло?

— И то верно. Если бы ты решил проверить меня, то не сделал бы частью плана.

«Возможно, — подумал Яннем. — Или, зная, что именно так ты и решишь, нарочно посвятил тебя в детали, чтобы усыпить твои подозрения». С минуту они безмолвно смотрели друг на друга, сидя в раскачивающемся портшезе, возобновившем неспешное движение между холмами. Без настороженности, без подозрительности, в целом зная, чего друг от друга ожидать.

В целом. В этом-то и проблема.

— Ты проверял авраддилов. Да? Решил посмотреть, каковы они в бою.

— Вот и расскажи мне, каковы они в бою, Брайс. Я искренне люблю этот маленький уютный гробик, но, сам понимаешь, мне не очень хорошо отсюда виден театр боевых действий.

— Они маги, — отрывисто бросил Брайс, и Яннем сердито мотнул головой:

— Это я и сам понял. Но что это за магия? Ты видел раньше подобное?

— Один раз, — подумав, ответил Брайс. — Пять лет назад на озере Мортаг, когда мы с Иссилдором и еще восемью боевыми магами укрепили и держали лед под орками. Мы тогда так же вставали в круг и ментально соединились в единое целое.

— Ты думаешь, они соединяются в одно целое в момент нападения?

— Да, и не только друг с другом, но и со своими конями. Ингёр ничего не говорила тебе об их лошадях?

— Ингери, — сухо поправил Яннем, и Брайс хмуро глянул на него исподлобья.

— Ингери… словом, она могла знать об этом, но могла и не знать. На Даргоре больше всего ценят коней и корабли. Женщин не посвящают в особенности управления и военные тайны. А личный отряд охраны ярла наверняка держит особенности своих тренировок в секрете.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, это не очень хорошо, Ян. С какой стороны ни посмотри. Нет, эти ребята сработали отлично — соединили свои ауры, создали магический концентрат и целенаправленно ударили в тех, кто напал на тебя и угрожал твоей безопасности, не задев никого другого…

— Почти не задев, — поморщился Яннем. — У меня чуть башка не лопнула. Ты слышал этот гул?

— Слышал, и, думаю, сильнее, чем ты, но я мог от него защититься. Хотя не хотел бы я, чтобы эти парни однажды выбрали своей целью меня. В этой магии есть что-то от чар Императора людей, помнишь? Они реагируют на намерения. Соединяясь, они знают, кто желает тебе зла, и уничтожают его. Оружие точечного поражения.

— Но они тебе все же не нравятся?

— Да, потому что они слишком зависимы друг от друга. И от своих коней. Я не знаю, как они будут действовать поодиночке. Хотя в качестве обычных воинов они, бесспорно, тоже хороши, но и не думаю, что так уж исключительно хороши. Но мне не нравится, что рядом с тобой оказалась такая сила. Пусть и преданная тебе.

— Боишься, что я начну натравливать их на своих врагов? Выпущу в город, как бешеных псов, и перебью с их помощью половину Эрдамара?

— Н-нет, — сказал Брайс, но Яннем знал его слишком хорошо и читал его мысли так, словно они были вытатуированы у него на лбу. — Ты ведь еще не окончательно сошел с ума. По крайней мере, хотелось бы в это верить.

Он слегка улыбнулся — шутка, брат, всего лишь шутка. Но не слишком удачная. Яннем не улыбнулся в ответ. Он откинул шторку с окна-бойницы, глядя на покачивающийся неподалеку портшез леди Катрионы. Стоны и всхлипы оттуда уже не доносились, но все еще слышался детский плач.

— Напугали ребенка, — вздохнул он. — Я иногда себя чувствую настоящим злодеем.

— Ты не злодей, Яннем.

— Нет?

— Нет.

На этот раз Яннем улыбнулся. С Брайсом было легко говорить, легко поверять ему свои мысли и легко предполагать, что у него на уме. Яннем умел это ценить.

— Когда стали стрелять, что сделал лорд Глендори?

— Лорд Глендори? — переспросил Брайс — и тут же изменился в лице, поняв, к чему клонит Яннем. — Я… кажется, не посмотрел в его сторону.

— В самом деле? Ты меня удивляешь, Брайс. Очень недальновидно. Ты ведь все просчитываешь заранее на три хода. Или пять лет мирной жизни тебя совсем расхолодили?

— Стоило меня предупредить, чтобы я вовремя отрастил вторую пару глаз на затылке, — огрызнулся Брайс, и Яннем миролюбиво поднял ладонь.

— Ладно, ладно, я же не в упрек. Мои люди все равно за ним проследили и потом мне обо всем в деталях доложат. Просто я надеялся, что ты добавишь к этому собственное впечатление.

— Думаешь, он обрадовался этому нападению?

— Более чем уверен. Оно позволило бы ему оставить собственные руки чистыми.

— Вряд ли он хочет твоей смерти. Тогда ему придется убить и меня. Я не позволю ему мной манипулировать, и он это знает.

— Да, так было до сих пор. Но теперь у тебя есть сын.

Они впервые заговорили об этом. Заговорили? Сильно сказано: Яннем озвучил то, что и так знали они оба, и опять повисла тишина, холодная и колючая.

— Ты заставил меня жениться, — сказал Брайс наконец. — Я не хотел. Тебе стоило обрюхатить Катриону самому.

— Да, стоило. Но кто же знал. Это в прошлом, Брайс, мы должны расхлебывать последствия, а не ломать голову, как можно было их предотвратить. И именно это я сейчас и делаю. Расхлебываю последствия. За нас обоих.

Брайс непонимающе смотрел на него. Неужели и правда не догадался? Непохоже на него. Или он действительно воображал, что его новые родичи, породнившись с королем, обрели полную неприкосновенность?

— Я более чем уверен, — спокойно сказал Яннем, — что лорд Глендори во время нападения возликовал, не попытался прийти на помощь мне, тебе и собственной дочери. И более того — даже подал тайный знак своим людям, которые должны были воспользоваться суматохой, поднятой вражескими лучниками, прорваться через кольцо охраны и убить нас обоих. Именно об этом мне доложили верные люди… вернее, доложат нынче вечером, когда мы встанем на постой.

— Твою мать, Яннем! Ты решил подставить лорда Айвора? Именно для этого все и затеял?!

— А ты думал, я буду сидеть и ждать, пока он зарежет меня во сне и коронует тебя или твоего сына? — холодно спросил Яннем, и Брайс едва не застонал, ударив рукой в латной перчатке по закованному в сталь колену.

— Яннем, ты неисправим. Никто не может зарезать тебя во сне, для этого приняты все меры! И я уже не раз говорил, что никогда не позволю…

— Если это будет зависеть от тебя — да. Брайс, не оправдывайся. Я тебе верю. Ты же знаешь, что верю. Но теперь у тебя есть сын, и это снова сделало тебя для меня опасным. И для себя самого, к слову, тоже. Я уверен, что твой тесть хочет убрать не только меня, а нас обоих. Так что мы должны сыграть на опережение, только и всего.

— И ты поэтому согласился поехать в Корстли? В самое вражье логово?

— Да. А как еще можно правдоподобно инсценировать покушение, да так, чтобы в этом нельзя было заподозрить никого, кроме лорда Айвора? Заодно мы проверили в деле авраддилов. И не думаю, что в Корстли нам будет что-либо всерьез угрожать. Авраддилы ощущают враждебные намерения, как ты говоришь, так что…

— Я не до конца в этом уверен, это просто мое предположение. Я никогда не изучал такого рода магию. В Митриле она не в ходу. — Брайс прочистил горло, отводя взгляд. — Ты хочешь арестовать лорда Айвора сегодня же?

— Нет, — мягко сказал Яннем. — Мы едем на церемонию освящения твоего сына. До Корстли не более двух дней пути. Мы прибудем туда и проведем церемонию, и уже после нее сделаем то, что должны сделать.

«Это мой знак уважения к тебе, брат. Надеюсь, ты его оценишь», — молчаливо добавил он, не желая произносить вслух столь очевидную вещь. Брайс кивнул. Позже, вспоминая тот день и тот разговор, Яннем не мог избавиться от мысли, что виной всему было именно это проклятое, дурацкое уважение — старшего брата к младшему, короля к верному вассалу, мужчины к лучшему другу. Если бы Яннем наплевал на Брайса, на его жену и сына, его новую семью, которую сам же ему навязал, — возможно, все повернулось бы иначе. Он бы арестовал лорда Глендори немедленно, и все бы кончилось, не начавшись…

Но Яннем, что греха таить, был впечатлен мощью отряда авраддилов. Он выслал вперед, в замок Корстли, своих людей, чтобы они все тщательно там проверили, а его свита и сопровождение вдвое превышали число людей Глендори, оставшихся в замке. Он не собирался ничего есть или пить, если рядом не будет Брайса. Нужно лишь приехать в замок и провести церемонию, не просто выразив этим уважение и признательность брату за годы верной службы, но и заодно продемонстрировав недругам, что король ничего и никого не боится. Лорд-дознаватель не щадил самолюбие короля, передавая слухи, носившиеся в народе: его затворнический образ жизни и помешанность на собственной безопасности не нравились людям. Наш славный, сильный король, победивший орков и имперцев, беспощадно разящий врагов — неужели он все-таки трус? Неужели боится собственных родичей, семьи, с которой сам же породнил своего брата?

Нет, Яннем не трус. Он не боится никого. И покажет это всем, спокойно войдя в логово злейшего врага. Разумеется, заранее как следует к этому подготовившись.

— Знаешь, что меня радует? — сказал Брайс. — Что тебе по крайней мере все еще нужен предлог для того, чтобы казнить человека. Пусть надуманный, пусть даже это клевета. Но в тот день, когда ты начнешь казнить людей безо всякого предлога вообще, я…

— Ты — что, Брайс?

Бывали мгновения — нечастые и не сказать что приятные, — когда открытая перед Яннемом книга захлопывалась. Да с такой силой, что чуть не обрубала ему пальцы.

— Ничего.

Снаружи снова раздались голоса. Брайс дернул шнур, приказывая остановить портшез, отбросил внутренний засов. Яннем смотрел, как он выбирается наружу, неуклюжий в своих стальных доспехах, которые так не шли к этому золоченому, затканному шелками «гробу». Точное сравнение, в самом деле. Яннем, не хоронишь ли ты себя заживо — и не только в этом портшезе и в королевском замке, но и в собственных страхах и подозрениях? Если постоянно думать о том, что тебе угрожает, и бороться с угрозами, вымышленными или реальными, то когда править и жить?

Лорд Айвор Глендори подъехал к портшезу дочери и что-то с волнением ей говорил. Брайс приблизился к ним, открыл дверцу, заглянул внутрь, коротко переговорил с женой и ее фрейлиной. Яннем наблюдал за ними со смешанным ощущением: стоя вот там, все вместе, они вдруг показались ему семьей. А сам он — злодеем, убийцей, решившим разрушить эту благостную идиллию… просто потому, что может это сделать.

«Я создал, я и уничтожу».

Брайс вернулся и сказал:

— Сир, моя супруга очень испугалась из-за нападения. Ей дурно, она еще не до конца оправилась после родов. Она просит у вас позволения вернуться в столицу. Наш сын, разумеется, продолжит путь с няней и кормилицей.

Яннем нахмурился. Уступать не хотелось — уж слишком крутился там лорд Айвор, наверняка это его идея. Может ли причинить Катриона Глендори косвенный вред королю, если вернется в Эрдамар? Или оставшейся там королеве? Яннем быстро, но тщательно обдумал эту мысль и отмел ее. Нет. Леди Катриона — серая мышь, безвольная и безмозглая. Ею легко манипулировать, но сама по себе она никакой угрозы не представляет. Даже к лучшему, если она не будет присутствовать при аресте отца, когда они достигнут Корстли — начнет же наверняка реветь, чем непременно взбесит Брайса, который и так не в восторге от всей этой затеи. А Яннему, как ни крути, требовалось, чтобы брат оставался на его стороне. Все, что они делали, удавалось им, только когда они действовали заодно.

— Хорошо. Пусть возвращается, — милостиво позволил он, и Брайс коротко поклонился, без особой, впрочем, признательности.

Яннем проводил его взглядом, снова запер дверь, откинулся на подушки и дернул шнур, веля продолжать путь.

Чистый, прозрачный голос юного певца звенел под сводом часовни. Песня без слов, простое перекатывание немыслимо высоких нот на языке: звуки падали, как жемчужины в чашу с кристально чистой водой. Нельзя было понять, мальчик поет или девочка. Да это и не имело значения: то пело не человеческое дитя, а сами Светлые боги его устами, ниспосылая благословение на другое дитя, лежавшее на руках названого отца, преклонившего колени перед жрецом. Все они провожали новорожденного младенца в истинную жизнь, которая начнется сегодня.

Священником был Лорд-пресвитер, младенцем — сын Брайса, его названым отцом — лорд Айвор Глендори. И больше ста человек наблюдали за этим — все, кого смогла вместить маленькая часовня замка Корстли, где испокон веков освящали отпрысков клана Глендори, когда они приходили в мир, и отпевали их, когда земной путь подходил к концу.

У Брайса потели ладони. Он видел седой затылок своего тестя, смиренно склонившегося у ног Лорда-пресвитера, внимающего благословенным словам обряда с той же кротостью, что и все остальные люди, сгрудившиеся в часовне. Стояла страшная духота, младенец всю церемонию проплакал. Лорд Айвор предложил дать ему немного вина, чтобы успокоить, но Брайс посмотрел на тестя так, что тот чуть не подавился собственным языком.

Хоть бы и в самом деле подавился, честное слово. Так и так ему недолго осталось. Яннем слов на ветер не бросает. И Брайс не мог отогнать мысль, что лорду Айвору о его намерениях известно. И что-то подсказывало Брайсу, что лорд Глендори не станет покорно сидеть и ждать, пока за ним придут, как за бараном, чтоб повести на убой.

Полупомешанный от подозрительности брат с одной стороны. Вероломный, коварный и лживый тесть с другой. И новорожденный, беспомощный сын между ними, как между молотом и наковальней… Брайс не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал такую уязвимость. И такую злость.

Безмолвная песнь Светлых богов постепенно пошла на спад и затихла. Последняя высокая нота прозвенела под сводом и растаяла. Это был знак для Брайса. Он выступил вперед, вынужденный толкнуть в плечо стоящего перед ним Лорда-мага. Шагнул к алтарю, спиной чувствуя взгляд своего брата, и принял с рук на руки своего сына из рук лорда Глендори. Наступал один из важнейших моментов церемонии. Сейчас он, кровный отец ребенка, должен во всеуслышание объявить имя своего первенца.

Лорд-пресвитер забормотал многословную молитву, сопровождавшую эту часть церемонии. Брайс положил младенца на локоть и вдруг подумал, что это ведь первый раз, когда он держит своего сына на руках. В столице, рядом с Катрионой, он так этого и не сделал. И вот теперь в первый раз…

В первый и в последний.

Что это за идиотская мысль? Откуда она взялась? Что у него теперь, предчувствия полезли, как у деревенской бабы? Что за…

— …нарекаю его именем, благословленным Светлыми богами, и имя это…

Жрец остановился, взяв паузу, которую обязан был заполнить Брайс. Что ж. Он давно принял это решение. Отступать некуда, и ему плевать, что на это скажет лорд Глендори.

Или Яннем.

— Алвур, — сказал Брайс. — Нарекаю его Алвур.

Духота в зале как будто еще сильнее загустела от пронесшегося по ней глухого ропота.

— Что?

— Не послышалось?..

— Эльфийское имя?!

Недоумение, негодование, недоверие. Гнев. Да, мои лорды, подумал Брайс, эльфийское имя. Его мать когда-то написала это имя рунами и объяснила знаками, как оно произносится. Одно из древнейших эльфийских имен. Так звали ее брата, единственного, кто протестовал, когда Светлый лес принял решение проклясть и изгнать эльфийку Илиамэль, отрезав ей язык и кончики ушей. Но она могла говорить без языка со своим сыном Брайсом. Теперь он произнесет вслух имя, которое она могла только написать.

Лорд-пресвитер смотрел на Брайса с немым упреком. Яннем наверняка тоже — и всыплет ему еще нагоняй, когда они останутся наедине. И за то, что выкинул такое, и за то, что не предупредил. А Брайс ответит: «Знаешь, Яннем, мне осточертело обо всем тебя предупреждать и за все оправдываться. За каждый мой проклятый шаг. Словно я — не я, а только твоя бессловесная тень. Словно ты мне тоже отрезал язык и кончики ушей. И я перестал быть собой».

Он поднял младенца над головой, слушая торопливое лопотание жреца. Вот и всё. Имя дано, и другим ему уже не быть. Эльфийское имя первому представителю нового поколения правящей династии Митрила, королевства, презирающего нечистую кровь.

Подавитесь и утритесь, сволочи.

Что-то капало ему на лоб. Есть такая пытка: человека привязывают к столбу, неподвижно фиксируя голову, и подвешивают над головой воронку, из которой редко, по одной капле в минуту, капает обычная вода. Вроде бы ничего особенного, но уже через несколько часов жертва начинает выть, вопить и молить о пощаде. А через сутки или двое сходит с ума. Яннем никогда не прибегал к таким пыткам, хотя, говоря по правде, не слишком углублялся в методы Лорда-дознавателя, что нынешнего, что прежнего. Но сейчас он подумал, что, если такая пытка в Митриле в ходу, ее нужно обязательно запретить.

Он оторвал руку от земли и поднес ко лбу, закрывая его пальцами. Новая капля упала на тыльную сторону ладони. Яннем отвернул голову и тяжело перекатился на бок. Попытался приподняться на руках — ладони утонули во влажной колючей траве, — закашлялся и снова рухнул ничком, совершенно не в силах подняться. Но хотя бы капать на голову перестало. Он лежал лицом вниз на земле и с трудом вдыхал всей грудью чистый, свежий, насыщенный ароматом трав воздух, совершенно не похожий на затхлое нутро каменного гроба, в который чуть не превратился для них с Брайсом донжон замка Корстли. Кстати, о Брайсе… где он?

И при чем тут, дьявол его забери, Эгмонтер, которого Яннем успел мельком увидеть в донжоне (как?!), прежде чем произошло то, чего он сейчас, как ни старался, не мог вспомнить.

— Брайс, — хрипло позвал Яннем и все-таки сел, кашляя и сплевывая забившуюся в рот траву.

Он сидел на земле посреди леса, окруженный огромными деревьями, толстыми, чуть ли не как тот проклятый донжон, и высокими, как крепостная стена. Под сенью гигантских крон росли деревья поменьше, тонкие и гибкие, а под ними — буйные заросли кустов, пересеченных морем трав и цветов. Сквозь ветви пробивался янтарно-желтый солнечный свет. Пели птицы, что-то шуршало в траве, легкий ветер играл раскидистыми ветвями. Яннем ошарашенно огляделся. Задрал голову, глядя на дерево, под которым пришел в себя. То, что капало Яннему на лоб, пока он валялся без сознания, оказалось соком, сочащимся из ветки, нависавшей прямо над его головой.

Яннем сглотнул. В горле было сухо, словно он очень долго и громко кричал, хотя ничего такого он припомнить сейчас не мог. Мысли путались, в голове гудело, мышцы мелко подрагивали, словно после чудовищного напряжения. Не думая, что делает, Яннем встал на колени и задрал голову, подставляя открытый рот капающему соку. На язык капнула восхитительная сладковатая прохлада, и он благодарно сглотнул. Что бы это ни было за место и как бы он тут ни оказался, встретило оно его достаточно приветливо…

Так он думал ровно до тех пор, пока прямо у его колен в землю не вонзилась стрела с оперением из туго скрученных зеленых листьев.

Не шелохнувшись, Яннем поднял глаза. Потом, двигаясь очень медленно и не пытаясь оглядеться, поднял руки. Стрелка это не убедило, и вторая стрела, с таким же оперением, впилась в землю возле его второго колена. И еще две — за ногами сзади, словно запирая его в клетке из стрел.

— Я здесь с миром, — хрипло сказал Яннем. — И никому не хотел навредить. Простите, если я вас потревожил.

Слова ворочались во рту, словно грязные сухие камни. То ли живительный древесный сок помог окончательно прийти в себя, то ли просто прочистились наконец мозги. Яннем осознал, что он, король Митрила, стоит на коленях посреди леса с поднятыми руками, в окружении впившихся в землю стрел и наверняка на прицеле, и жалобно молит о пощаде. Кровь ударила ему в голову, но он сцепил зубы, изо всех сил пытаясь сдержать гнев. Он не имел ни малейшего представления, что произошло и куда он попал, но знал совершенно точно, что если начнет сейчас сыпать угрозами и оскорблениями, то следующая стрела полетит ему прямо в глотку.

Поэтому он терпеливо стоял и ждал и нашел в себе силы не обернуться, когда за спиной зашуршали ветви кустов, а потом трава, и раздались мягкие пружинистые шаги.

Эльф — откуда-то Яннем заранее знал, что это будет именно эльф — обогнул коленопреклоненного человека и остановился напротив, выставив перед собой лук с туго натянутой тетивой. Стрела с зеленым оперением и сверкающим на солнце стальным наконечником смотрела Яннему прямо в лицо на расстоянии не более двух футов. Одно движение тонких пальцев на тетиве — и стрела пробьет его голову насквозь.

— Кто ты? — отрывисто спросил эльф.

Он был очень молод, по крайней мере с виду — почти мальчик. Или девочка. Тонкие черты лица, длинные волосы, заплетенные во множество мелких кос и стянутые к затылку, высокий голос не позволяли определить точно. Разве что фигура наводила на мысли, что скорее все же эльф, а не эльфийка. Но, может, просто малолетняя девчонка. С эльфами никогда нельзя наверняка судить о возрасте — как и недооценивать тех из них, кто казался самыми юными. Яннем помнил Илиамэль, мать Брайса, которая выглядела на восемнадцать лет, хотя была, вероятно, старше короля Лотара.

Но так или иначе, этот эльф молод даже по меркам своей расы. Судя по всему, обычный патрульный, охраняющий эти земли. И вряд ли в одиночку. Наверняка мелкая сошка, и стоит ли перед этой мелкой сошкой сразу раскрывать свою личность? У Яннема было не слишком много времени обдумать этот вопрос, и он решил как можно дольше потянуть с ответом:

— Просто человек, оказавшийся здесь против своей воли.

— Ты лжешь, — отрывисто сказал эльф. — Кто ты и как сюда проник?

— Я не знаю. То есть могу только предполагать. Еще минуту назад я находился в совершенно другом месте, полагаю, что за много лиг отсюда. Меня забросили сюда магией…

Коротко щелкнула тетива. Яннем вскрикнул, когда наконечник стрелы чиркнул по его предплечью, вырвав клок ткани вместе с лоскутом кожи.

— Еще одно лживое слово, — сказал эльф, прилаживая к луку новую стрелу, — и я убью тебя.

Он хоть и юн, но непоколебим и упрям, как черт — это Яннем уже понял. Скрипнув зубами, он зажал правой рукой предплечье левой, с которого потоком хлынула кровь. Мясо вроде бы не задето, но посмотреть сейчас толком Яннем не мог. И в любом случае это было чертовски больно. А главное, никак не способствовало поддержанию избранной им тактики осмотрительного выжидания.

— Погляди вокруг меня, — сказал он, едва сдерживая ярость в голосе. — На траву. Прямо вокруг меня. Ничего странного не замечаешь?

Эльф прищурился. «Если ты хочешь меня обмануть, то не выйдет», — читалось в его холодных зеленых глазах, но он все же стрельнул взглядом по сторонам. А потом нахмурился. Юные или нет, все лесные эльфы умеют читать следы.

— Понял? — спросил Яннем. — Трава не примята. Как я мог прийти сюда сам, не оставив никаких следов?

— Это ничего не доказывает, — бросил эльф. — Может быть, ты маг и телепортировался в иэллию нарочно, чтобы причинить вред меллирону или… или даже украсть семя!

Эльф выпалил это и задохнулся, сам пораженный глубиной святотатства, в котором обвинял Яннема.

— Иэллию? — осторожно переспросил Яннем, и чей-то голос ответил за его спиной:

— Священная эльфийская роща. Запретная для человека.

Он оказался прав, эльф патрулировал лес не один. Его напарник, более рослый и явно более зрелый, выступил из кустов, держа в руке опущенный лук. Впрочем, миролюбивым он тоже не выглядел: взгляд был таким же острым, как и стрела, ранившая Яннема. Молодой эльф при этом продолжал держать человека на мушке и тревожно глянул на старшего, словно ожидая его команды.

— Ты пил сок эйкьявы, — сказал старший эльф, подходя ближе и останавливаясь в шаге от Яннема. — Зачем ты это сделал?

Эйкьява? Яннем оглянулся на дерево, которое встретило его куда приветливее своих стражей. Неловко пожал плечами, поморщившись от боли в простреленном предплечье.

— Понятия не имею. Я очнулся от того, что сок капал мне на лицо. Мне хотелось пить. Я совершил преступление?

— Да, — спокойно ответил эльф. — За то, что ты, человек, без позволения проник в иэллию, тебя ждала смерть. Но за то, что ты пил сок эйкьявы, тебя ждет нечто худшее. Однако, испив сока, ты лишил нас права казнить тебя самим. Тяжесть твоего преступления вне нашей компетенции. Теперь тобой должны заняться другие. Вставай.

Молодой эльф, точно приняв это за команду, подскочил к Яннему и злобно пнул его сапогом в поясницу. Яннем чуть не упал, но все же сохранил равновесие, привстал на одно колено, все еще зажимая рану рукой, а потом и на обе ноги. Медленно повернулся к старшему эльфу, глядящему на него холодными невыразительными глазами — как мясник на барана, ведомого на убой.

— Стало быть, я должен понести страшную кару от рук ваших друидов, или кто у вас там казнит преступников, — слегка задыхаясь, выговорил он. — Отлично, я очень рад. Только тебе придется перевязать мне рану. Потому что твой ретивый дружок порвал мне сосуд, и я истеку кровью, если ты не…

— Не истечешь, — спокойно сказал эльф. — Тут идти недалеко. Шагай.

Разумеется, он солгал — или, скорее, мерил расстояния, исходя из своей эльфийской физиологии и подготовки. Для эльфа отшагать три-четыре лиги по густому лесу было раз плюнуть, не то что для раненого человека. Яннем шел между ними — младший спереди, старший сзади, — постоянно ощущая прицел на своей спине, часто спотыкаясь и видя кровавые следы, оставляемые им за собой на яркой зеленой листве. Впрочем, через четверть часа кровотечение как будто ослабло, но Яннем упорно продолжал зажимать рану рукой. У него кружилась голова и покалывало онемевшие пальцы обвисшей правой руки, но он полагал, что рана все-таки не серьезна. Если, конечно, в нее не попадет какая-нибудь зараза. То, что еще час-другой, и любые раны перестанут иметь для него значение, он обдумывать отказывался. Это даже хорошо, что он оказался таким важным преступником, что его нельзя просто пристрелить или повесить на месте. Наверное, они захотят содрать с него кожу или скормить волкам, или как у них тут принято карать за кощунство. Яннем за пять лет неплохо изучил внутреннюю политическую структуру Светлого леса, их экономическую систему и основные культурные традиции. Но он не имел ни малейшего представления об эльфийской религии, их культах и верованиях, и о том, что они делают в глубинах своих священных рощ и лесов, куда и людям, и гномам ход заказан испокон веков.

«Какого хрена Эгмонтер забросил меня именно сюда? — эта мысль, очевидно важная, почему-то в первый раз мелькнула в голове Яннема. — И где, мать его, Брайс? Явно где-то не здесь. Брат, что ты натворил на этот раз?»

Ясно же, что. Спас их задницы из ловушки, в которую, как Брайс справедливо упрекнул Яннема за миг до того, как все это случилось, Яннем сам же их и завлек. Память понемногу возвращалась, и, бредя через непроглядный и как будто бы бесконечный лес, почти ослепнув от слабости и рябящей в глазах зелени, Яннем понемногу припоминал, что именно произошло. Он понял, что Брайс колдует, потом вошел и увидел его в луже крови, а рядом с ним — Эгмонтера, их старого знакомца. Так явно, как наяву, словно Эгмонтер перенесся прямо к ним в донжон. Но на самом деле его там не было. А две когтистые лапищи, принадлежащие бог весть какому демону — были. И они выдернули Брайса и Яннема из донжона, из ловушки, и… вот теперь Яннем здесь. Посреди священной эльфийской иэллии, за осквернение которой своим присутствием человеку положена смерть. Лучшего местечка не придумаешь. Спасибо хоть, не орочье капище на земле Глыхныг.

Вот только где сейчас Брайс? Тоже в иэллии? Или где-то гораздо дальше?

Яннема толкнули в спину, и он, споткнувшись, упал на одно колено. Попытался подняться, и его толкнули опять, не давая встать с колен. Он поднял голову, затуманившимся взглядом пытаясь всмотреться в лицо перед собой — новое лицо. Похоже, это был командир патруля, к которому доставили схваченного нарушителя. Такое же длинное, правильное, молодое и безжалостное, как лица всех эльфов, которых доводилось встречать Яннему.

Эльфы обменялись парой коротких реплик на своем языке. Яннем уловил слова «иэллия» и «эйкьява», и лицо командира патруля помрачнело. Он кивнул, что-то ответил, сделал какой-то знак. Яннема подхватили с двух сторон и поволокли прочь — не иначе как сажать на кол.

— Стойте! — крикнул он. — Неужели вы не хотите знать, как человек мог перенестись в самое сердце вашей священной рощи, да так, что вы даже этого не заметили?!

— Разумеется, хотим, — спокойно сказал командир патруля на общем наречии. — И ты ответишь на все вопросы, которые тебе зададут.

Яннем не успел сполна осознать, что означает для него такое обещание — потеря крови наконец-то взяла свое, и он потерял сознание.

У чада свечей был омерзительный запах: прогорклый, жгучий, тошнотворный. Брайсу помнилось что-то подобное: так пахли люди, которых его отец сжигал на кострах, заставляя своих сыновей за этим наблюдать, хоть бы и сдерживая рвотные позывы. Мерзкий запах горелой плоти и тающего человеческого жира.

Брайс какое-то время разглядывал собственные руки — одна из них с укороченными пальцами, — вжимающиеся ладонями в пентаграмму, начерченную мелом на вычищенном, сухом каменном полу. Вряд ли из любви к чистоте: просто мусор или влага могли повредить меловые линии, а значит, нарушить ритуал. Брайс провел ладонью по меловой линии, но ему не удалось не то что стереть ее, а хотя бы размазать.

— Любопытно, — сказал герцог Эгмонтер. — О-очень любопытно.

Брайс выпрямился. Он стоял в центре пентаграммы, окруженной стеной мерзких синих свечей с жадно подергивающимися на фитилях огоньками. Свечи из человеческого жира, фитильки из конского волоса — Брайс почему-то не сомневался в этом, хотя и не знал, откуда взялась такая уверенность. Подвал был довольно просторным — пентаграмма, легко вмещавшая человека, занимала лишь малую его часть. Почти все оставшееся свободное место занимали несколько огромных столов, на одном из которых громоздилось нечто вроде алхимической установки, на других — ящики и коробки с разнообразным магическим скарбом.

Похоже, герцог Эгмонтер вытянул Брайса из донжона замка Корстли прямиком в одну из своих магических лабораторий. Что, впрочем, совершенно неудивительно.

— Более чем любопытно, — нараспев повторил Эгмонтер, скрестив руки на груди и не сводя прищуренных глаз со своего нежданного гостя. Он мало изменился за эти пять лет — уж точно меньше, чем Брайс, — разве что во взгляде прибавилось уверенности, а в голосе — надменной ленцы. Чувствует себя полным хозяином положения, сволочь, и совершенно же прав.

— Где мой брат? — спросил Брайс.

Он пока что не двигался, чтобы не дать Эгмонтеру слишком скоро понять, что его удерживает пентаграмма.

— Где-то, — небрежно ответил Эгмонтер, махнув рукой через плечо. — Не в том подвале, из которого ты так настойчиво просил вас вытащить, это уж точно. И не в земле Глыхныг, где-то… немного ближе. На материке. Точнее, увы, не скажу.

— Ты обещал вытащить нас обоих.

— И вытащил. Разве нет? Я не обещал, что вы окажетесь в одном месте. Если бы я был способен создавать порталы, перемещающие людей целыми пачками, то давно бы перебросил армию в центр Эл-Северина и захватил императорский трон.

Эгмонтер неприкрыто насмехался, но Брайсу оставалось лишь молчаливо терпеть. Эгмонтер не кривил душой: на этот магический акт он и сам потратил немало сил, соединенных с силами Брайса. И это их обоих несколько измочалило.

— Но знаешь, что всего забавнее? — продолжал веселиться Эгмонтер, ухмыляясь уже неприкрыто, во весь рот, показывая два ряда безупречно белых зубов. — Я сегодня проводил тут небольшой, хм, опыт. По вызову демона. Незначительного, так сказать, мелкого беса, просто чтобы опробовать новое заклинание. И в самый разгар ритуала вклинился ты. Понимаешь, что это значит?

— Не вполне, — сдержанно ответил Брайс, и Эгмонтер расхохотался уже открыто, прямо ему в лицо:

— Ну тогда попробуй выйти из пентаграммы, щенок!

Брайс мысленно выругался. Он знает. Ну конечно. Когда они сплелись аурами, Брайсу пришлось открыться перед ним — не прямо всю подноготную до конца, но достаточно, чтобы Эгмонтер смог увидеть запертую в нем Тьму.

— Источник. Тот, который создала твоя мать и который ты так и не сумел толком использовать. Ты же попытался его уничтожить, да? Вообразил, что силенок хватит, ну-ну. Вижу, покусал он тебя знатно, голыми руками, оказалось, не взять. — Эгмонтер ухмыльнулся, но в его суженных глазах все так же плясала алчность, которую Брайс уже видел раньше. — И ты его кое-как задавил. Может, даже погасил. Но не до конца. То, что осталось, втянул в себя. И каково оно — носить в себе зерно Тьмы?

В последнем вопросе наравне с насмешкой, надменностью и глумлением прорвался неподдельный интерес. Что ж, устало подумал Брайс, это прямо-таки прекрасно. Пока в Эгмонтере удастся поддерживать интерес, он, по крайней мере, останется жив.

— Не очень приятно и не очень легко, — сухо ответил Брайс. — Теперь ты позволишь мне выйти?

— Конечно, конечно, — протянул Эгмонтер, прохаживаясь вокруг пентаграммы. — Но это все равно удивительно. Я хотел вызвать малозначительного демона и сперва разозлился, что ты мне помешал, но… в конечном итоге ты мне помог. Именно мелкого демона я и вызвал. Да?

Он бормотал себе под нос, потирая сухопарые руки, и выглядел слегка помешанным. А ведь когда они расставались в последний раз, Эгмонтеру удавалось искусно изображать совершенную нормальность, благодаря которой никто не мог заподозрить в молодом интригане темного мага, жадного до знаний и смелого на эксперименты. При мысли о том, как окрепло и возросло мастерство Эгмонтера за эти пять лет, Брайсу сделалось неуютно.

Но в то же время… он здесь. И, Тьма все подери, раз так, то надо подыгрывать.

— Приму это как комплимент, — криво улыбнулся Брайс. — Если честно, я очень давно не практиковался. В магии вообще, и в темной — в частности.

— Ну еще бы, я помню твое праведное негодование, когда я тебя попытался наставить на эту великую стезю. Но как приперло, так уж не до чистоплюйства стало, да?

— Да, — согласился Брайс, почти не кривя душой.

В самом деле, он пока что не особенно жалел о том, что все же обратился к ублюдку Эгмонтеру, несмотря даже на то, что все обернулось не самым лучшим образом. Яннем Тьма знает где, но главное — не в лапах Айвора Глендори. А в способность брата постоять за себя Брайс все же верил.

— Допустим, — сказал Эгмонтер, прекратив наконец возбужденно расхаживать и потирать ладони. — Допустим, я позволю тебе выйти. Что дальше? Нападешь на меня?

— Нет, — честно признался Брайс. — Во-первых, я поклялся. Во-вторых, мне просто не хватит сейчас на это сил, и ты отлично это понимаешь.

— Клятвы не на крови гроша ломаного не стоят, — поморщился Эгмонтер. — А вот насчет второго ты прав. Потрепала вас жизнь, ваше высочество, этого не отнять… И тем не менее я спас твою шкуру, вместе с шкурой твоего драгоценного братца. Так что прежде чем выяснить, можешь ли ты вернуть мне должок, мне бы хотелось узнать, будет ли с тебя хоть какой-то прок.

Он щелкнул пальцами, забормотал, выталкивая из горла обрывистые, неразличимые и, как подозревал Брайс, почти невоспроизводимые звуки, явно не предназначенные для человеческого горла. Огоньки на синих свечах задрожали, как и крошки мела на каменном полу, и Брайс ощутил, что незримая хватка пентаграммы ослабевает. Он с трудом оторвал ногу от пола и шагнул вперед, через меловую границу. И тут же с облегчением привалился плечом к стене. Он не соврал, нападать на Эгмонтера он не собирался точно. Уж не сейчас и не здесь, заранее обреченный на поражение и слишком хорошо это понимающий.

Эгмонтер сжал его плечо, почти по-дружески поддерживая. И подтолкнул вперед, к одному из заваленных магическим скарбом столов.

— Я тут разгребал кое-какие старые запасы, — с небрежностью бросил он. — Так, парочка артефактов по мелочи — кое-что у старьевщика раздобыл, кое-что мне по глупости продали маги-недоучки, не соображающие, что оказалось у них в руках. Толком не оценил еще. Погляди и скажи мне, что из этого имеет хоть какую-то ценность.

— Сиятельный магистр изволит меня экзаменовать? — усмехнулся Брайс. — А если выдержу экзамен, буду допущен до ученичества?

— Если выдержишь экзамен, будешь допущен до служения. Может быть. Не спеши, попытка у тебя только одна.

Он отошел от Брайса, незаметно (как Эгмонтер, вероятно, воображал) свернув под складками плаща аркан для атакующего заклинания. Но Брайс действительно не собирался на него нападать, хотя и вполне понимал такую предосторожность. Он повернулся к столу, не в силах подавить всколыхнувшийся в нем искренний интерес. В последние годы практически вся практикуемая им магия сводилась к защитным чарам, направленным на Яннема. Это была светлая, нужная, полезная магия… но до чего же однообразная и унылая, боги. А тут хоть какое-то разнообразие. Брайсу самому было любопытно, сумеет ли он распознать среди сваленных на столе артефактов те, что имеют магическую ценность.

Всего артефактов было четыре. Тяжелый серебряный перстень с тусклым, исцарапанным агатовым камнем. Связка птичьих перьев — судя по виду, вороньих, — перевязанных красной лентой, концы которой заскорузли, скорее всего, от крови. Маленькая коробочка из лакированного дерева, без замка, но, судя по виду, плотно закрытая. И медный ключ, по виду самый обыкновенный, с довольно грубо вырезанной бородкой — такой подделает в два счета даже подмастерье кузнеца.

Именно от ключа (самого неприметного из предметов, на дороге в пыле увидишь — даже не наклонишься, чтобы поднять) исходило нечто, привлекшее внимание Брайса. Не то чтобы явная сила, скорее… аура. Такая же, какая исходит от живых существ — довольно густая, вполне осязаемая, словно ключ обладал собственной личностью или даже разумом.

— Откуда это? — спросил Брайс, указывая на ключ.

Эгмонтер нахмурился.

— Это? Даже и не припомню. Вроде бы нашел в куче другого магического барахла… да, точно, мне доставили ящик скарба одной недавно сожженной ведьмы, это оттуда.

Он лгал, Брайс видел это ясно, и это только подтвердило его догадку. Он наклонился, уперевшись ладонями в колени, втягивая ноздрями воздух над ключом: ему все чудился исходящий от ауры запах — тлена, кладбищенской земли и, разумеется, крови. Брайс протянул было руку, чтобы коснуться ключа, потом поколебался и опустил ее.

— Есть у меня подозрение, — спокойно сказал он, — что тот, кто положил этот предмет сюда, уже не жилец. На нем очень сильные чары, несущие отпечаток человеческой ауры. Сложно сказать, аура мага это или его жертвы. Но на этом предмете лежит проклятие. Стоит к нему прикоснуться, и… не уверен, что именно произойдет, но что-то весьма хреновое.

— Так, — сказал Эгмонтер, с трудом скрывая возбуждение. — А использовать его тогда как?

— Проще всего — подкинуть под порог тому, кого захочешь уничтожить. При этом смирившись с тем, что подкидывающего тоже придется принести в жертву. Потому что ключ хотя и заряжен на конкретного человека, но слишком сильно накачан всякой дрянью и жертву особо выбирать не станет — рикошетом в любого отлетит.

— Возьми его.

Брайс коротко посмотрел на Эгмонтера.

— Странный способ меня убить. Я бы сказал, неочевидный.

— Если бы я хотел тебя убить, сделал бы это сразу… или нет, — осклабился герцог. — Но сейчас я, честное слово, желаю тебе удачи. Если ты возьмешь ключ и сумеешь отразить лежащее на нем проклятие — что ж, я отнесусь к тебе со всем подобающим уважением.

— И возьмешь меня в ученики, — сказал Брайс.

Он не сполна успел обдумать собственные слова. Но уж очень резануло его заявление Эгмонтера относительно «служения». Уж не в рабство ли его герцог решил заполучить? С него станется. А становиться мальчиком на побегушках у темного мага Брайс точно не собирался. С другой стороны, ему необходимо выбраться из этого подвала, этого дома — где бы он ни находился, и из-под надзора Эгмонтера, тягаться с которым Брайс в данный момент, увы, не мог. А кроме того, что бы Эгмонтер ни говорил, Брайс не сомневался, что тот знает, куда именно отправил Яннема… и с какой целью. Что тоже необходимо выяснить, прежде чем выпустить ублюдку кишки. Брайс ненавидел лицемерие, но иногда жизнь просто не оставляет другого выхода.

— Вообще-то я не беру учеников, — недовольно сказал Эгмонтер после довольно длинной паузы. — Столько пустой возни. Да и педагогическим даром, уж так получилось, совершенно не обладаю.

— Я крайне способный, — невозмутимо заверил его Брайс.

— Да, уж в этом я не сомневаюсь. Что ж, хорошо. Если ты возьмешь ключ, сумеешь отразить проклятие и… ну, скажем, отнести вон туда, — Эгмонтер указал на черный шкаф в углу подвала. — То я, пожалуй, подумаю над твоим предложением.

Брайс кивнул. Он пытался подавить волну азарта, поднявшегося в груди — нелепого, абсолютно мальчишеского. Но, Тьма забери, наконец-то он получил вызов! Пусть глупый и смертельно опасный, и если Брайс не справится — это будет самая бессмысленная гибель, какую только можно вообразить. Но если все получится, то это докажет не только Эгмонтеру, но и самому Брайсу, что он еще не окончательно спекся. Не окончательно зачах под непрерывным давлением своего старшего брата. Не превратился в слабосильное и бесполезное ничтожество.

Проклятье, ради такого дела стоило и рискнуть.

— Отойди туда. К двери. И не пялься на меня.

Эгмонтер, на удивление, спорить не стал. Отошел в сторону и остановился, все еще сжимая под плащом аркан и жадно следя за действиями Брайса. Тот постоял минуту, потом закрыл глаза и осторожно вытянул правую руку над ключом. Тусклая аура заклятого предмета подтянулась к его ладони, словно хищная тварь к раненому животному, застрявшему в капкане. Жадная, зараза… давно ничего не ела… охота ей поживиться…

Брайс очень осторожно, бережно тронул запертую дверь внутри себя, за которой последние пять лет, скорчившись, сидела Тьма. Заключенная у него внутри так глубоко, что временами он о ней забывал — или думал, что забывал.

«Эй, милая. Давно не виделись», — позвал ее Брайс, тихо и ласково, словно спящую любовницу. Он понятия не имел, какие отношения с Тьмой у Эгмонтера, но для Брайса она всегда была женщиной — хищной, обольстительной, безумной, ревнивой. Смертельно опасной и желанной до дрожи в ногах.

Он услышал короткий стук меди о дерево: ключ приподнялся над столешницей и сразу же снова упал вниз. Брайс услышал, как Эгмонтер коротко выдохнул сквозь стиснутые зубы, и понял, что герцогу было с самого начала прекрасно известно о свойствах артефакта. Более того: он сам попытался обезопасить эти опасные чары, но не сумел. Эгмонтер сильный маг, очень сильный, очень трудолюбивый и опытный, но Брайс вдруг осознал, что герцогу отчаянно не хватало природных способностей, таланта, которые он пытался компенсировать обширными знаниями и многочисленными экспериментами, как истинный ученый, что с определенной точки зрения не могло не вызывать восхищения. Эгмонтер был сильным магом, но талантлив он не был. Его связь с Тьмой — это связь слепого и поводыря, а не двух страстных любовников, сплетающихся в общем экстазе.

— Иди, дорогая… иди, поешь. Ты голодна, — прошептал Брайс, обращаясь одновременно к своей вечной пленнице, сидящей у него в голове под замком — и к тусклой белесой дымке, поднимающейся над ключом. Остаток источника Тьмы у Брайса внутри и ошметки чужой ауры на ключе, заряженные чистым злом — они были одного рода, одной крови. Нечистой крови. Истосковавшиеся друг по другу сестры.

Мысленным взглядом Брайс увидел, как ключ взмывает в воздух, разворачиваясь бородкой к нему, словно кинжал — острием. Брайс с коротким вздохом раскинул руки, принимая подарок. Ключ подлетел к тяжелому навесному замку, запирающему клетку Тьмы, и мягко вошел в гнездо — так, словно именно для этого и был создан.

А потом повернулся на два оборота, отпирая замок.

Брайс открыл глаза. Ключ лежал на поверхности стола — простая, бесполезная медная безделушка от давно потерянного замка. Брайс взял его, подошел к черному шкафу в углу, выдвинул первый попавшийся ящик и небрежно бросил ключ внутрь.

Потом повернулся к Эгмонтеру.

Эгмонтер кусал губы.

— Ну так что? — спросил Брайс. — Когда начнем первый урок?

В яме было сыро ровно настолько, чтобы промерзали кости и ломило поясницу, но не настолько, чтобы хоть как-то унять жажду. Яннем старательно вжимал ладонь в поросшую мхом земляную стену, но на коже оставался лишь его собственный пот. Первые три дня он еще пытался дозваться стражей наверху — если там вообще кто-то сторожил, — сперва требуя, а затем прося дать ему воды. Но его полностью игнорировали, и в конечном итоге он сдался. Солнце практически не проникало вниз сквозь густые ветви, нависающие над ямой. Куцые солнечные лучи едва просачивались сквозь частую решетку из прутьев, закрывающую яму сверху. В решетке, впрочем, смысла особого не было — яма была в два человеческих роста глубиной, а мох на стенах ямы оказался слишком коротким и слабым, чтобы за него уцепиться. Впрочем, его можно было вырывать из стен и есть, и хотя на вкус он напоминал сухое сено, какое-то количество воды, видимо, в нем все-таки содержалось. Иначе нельзя объяснить, почему после недели, проведенной в этой яме, Яннем все еще оставался в живых.

Впрочем, возможно, прошло и меньше времени, и больше: он отмерял дни по тому, как меркнул и снова разгорался дневной свет, выскабливая ногтем зарубки на земляной стене. Но земля иногда осыпалась, так что приходилось припоминать, сколько зарубок там было раньше, и все начинать сначала.

Когда Яннем увидел силуэт, возникший над решеткой из прутьев, он не вскочил и вообще не пошевелился, только чуть приподнял голову, разглядывая склонившегося над ямой эльфа. Эльф стоял против тусклого солнечного света, и Яннем видел, по сути, только тень и даже не мог быть вполне уверен, что это не игра его воображения, измотанного усталостью, кровопотерей, голодом и жаждой. Зато он не мог пожаловаться на сон, напоминающий, правда, скорее забытье. Но впервые за много лет Яннем не страдал бессонницей, и в этом было хоть что-то хорошее.

— Итак, ты действительно король Митрила, — сказала тень.

Голос вроде бы незнакомый. Мужской, молодой — опять один из надменных эльфийских ублюдков, прислуживающих своей не менее надменной элори. Яннем ничего не ответил.

— Почему ты молчишь? — с любопытством спросил эльф, и Яннем медленно выговорил:

— Если вы действительно признаете меня королем, я не собираюсь вести переговоры с неизвестно кем, даже сидя в вашей поганой яме.

— Переговоры! — фыркнул эльф. — Вы так самоуверенны, ваше величество. Что, впрочем, людям весьма свойственно.

— Можно подумать, что эльфы — образчик вселенского смирения.

— Разумеется, нет, — Яннем услышал в голосе собеседника улыбку и с трудом удержался, чтобы не сорвать с ноги сапог и не швырнуть в него снизу вверх, хотя это и было бы предельно глупо. — Но ты прав хотя бы в том, что я обязан назвать себя, если желаю, чтобы ты снизошел до диалога. Мое имя Алвур. Элори Элавиоль — моя мать.

— Алвур, — усмехнулся Яннем. — Надо же. Мой брат так назвал своего первенца. Весь двор пришел в бешенство.

— Любопытное совпадение. Потому что, видишь ли, эльфийка Илиамэль, Проклятая лесом, до того, как была изгнана, происходила из дома Даврат, который находится в дальнем родстве по женской линии с моим домом. То есть некоторым очень далеким образом твой брат Брайс приходится мне сородичем. Точнее, приходился бы, если бы его мать не была Проклятой. Это разорвало все существующие связи между ней и Светлым лесом, в том числе кровные.

— Как-то слишком легко вы относитесь к кровным связям. Слишком легко их рвете.

— Не так уж и легко. Преступление должно быть действительно крайне тяжким. Во всяком случае, с точки зрения Совета или самой Светлой Владычицы, за которой в спорных случаях остается последнее слово.

— Знаешь, Алвур, — вздохнул Яннем. — Пару недель назад я бы выслушал все это с неподдельным интересом, поскольку искренне пытался лучше узнать твой народ. Но вот прямо сейчас мне плевать. Я тут вроде бы умираю, так что ваши традиции мне до одного места.

— Нет, не думаю, что ты умираешь, — хладнокровно сказал Алвур. — Твои раны затянулись, и в яме достаточно харшайна, чтобы поддерживать в тебе жизнь.

А, значит, этот суховатый мох на стенках ямы зовется харшайном. Крайне ценные сведения. Яннем облизнул губы, мысленно желая Алвуру, его добронравной матушке и всему эльфийскому народу сдохнуть в муках на орочьих кострах. Бросить человека в яму, где растет травка, которую он может грызть, чтоб не сдохнуть, и забыть об этом человеке — добрая традиция, явно свидетельствующая о величии эльфийской души.

— Ты мог бы провести здесь годы, — сказал Алвур, и Яннем невольно вздрогнул. — Не увидев чужого лица и не услышав чужого голоса.

— Ну, твоего лица я и сейчас не вижу.

— Но я говорю с тобой. И ты чувствуешь себя живым. Я могу поставить тебе сейчас любые условия, задать любые вопросы, и ты, как бы ни демонстрировал мне свое презрение, ответишь на все. Лишь бы я не замолкал и не уходил.

— И зачем же ты раскрываешь карты? — хрипло спросил Яннем.

— Затем, что таков был план моей матери. А не мой.

Яннем молча кивнул. Он слышал, что эльфийская община, несмотря на всю свою внешнюю чопорность и закрытость, то еще змеиное гнездо. Главы Великих Домов непрерывно грызлись между собой за власть, престиж, влияние, да и внутри самих Домов постоянно творились склоки самого разного масштаба. О доме Алварин Яннем никогда не слышал, но, судя по всему, Элавиоль занимала в нем лишь второе место, а ее сына, очевидно, снедали собственные амбиции. Это было понятно, естественно и, возможно, полезно; но вот только зачем Алвур все это так открыто Яннему говорит, еще предстояло выяснить.

— Между твоим королевством и моим народом как-то с ходу все не заладилось, — проговорил Алвур. — Это не имело никакого значения, пока вы тихо сидели в своих горах, огораживаясь от внешнего мира. Но пять лет назад вы полезли в долину, в Империю людей.

— Мы полезли?! — не выдержал Яннем. — Да Карлит сам напал на нас, воспользовавшись тем, что на Митрил впервые за полвека напали западные орки!

— Именно. До той поры Империя людей делала вид, будто вас не существует. А теперь, так или иначе, вы оказались втянуты в общую игру. Поначалу вашей приграничной войной, теперь — тем, что перестали вести прежний закрытый образ жизни. Я навел справки, нашел эльфов, которые посещали твою страну за последние несколько лет. Они рассказали много любопытного. В частности, о той роли, которую в происходящих у вас переменах сыграл твой брат и мой дальний родич. Он ведь очень сильный маг, да?

— Да. Очень. Это он забросил меня сюда. И наверняка он и сам где-то неподалеку.

— Я думаю, ты лжешь, — добродушно сказал Алвур. — Если правда то, что я слышал, твой брат не послал бы тебя в самое сердце эльфийской иэллии на верную смерть. Вы воспользовались чьей-то помощью, какого-то другого мага, тоже довольно сильного. И он обманул вас. Ты понятия не имеешь, что с твоим братом. А может, знаешь, что он мертв, и просто тянешь время. Но все это не меняет того факта, что ты — король страны, которая умудрилась сохранить независимость от человеческой Империи и уже пять лет дразнит ее, то и дело безнаказанно дергая волка за хвост. Ты также наладил диалог с Подземным царством и сумел в одиночку противостоять нападениям орочьих орд. Это делает твое королевство как минимум небезынтересным игроком на доске.

— Я могу задать вопрос? — спросил Яннем. Тень вверху, чуть поколебавшись, кивнула. — Брат говорил мне, что любые действия эльфов, включая их внешнеполитические решения, подчинены прежде всего интересам своего Дома и своим лично. Что у эльфов отсутствует расовое самосознание. Что их моральные принципы ограничены рамками кланов, а не народности. Проще говоря, вам плевать на интересы эльфов вообще, вы думаете только об интересах своих Домов.

— В целом да. Твой брат и впрямь хорошо нас знает, хотя и никогда среди нас не жил. Но ключевое слово — «в целом». Бывают и исключения.

— И ты пытаешься меня убедить, что ты — одно из таких исключений?

— Мне ни в чем не нужно тебя убеждать, король Митрила. Если ты, лишенный магии монарх, сумел выжить, победить орков и императора людей и начать изменять собственный народ, то ты и сам знаешь, как тебе следует поступить. И я тебе в этом не указ.

Яннем наконец пошевелился, оторвав онемевшую спину от холодной земляной стены. Наклонился вперед, пытаясь разглядеть лицо своего собеседника сквозь решетку из прутьев. Тот тоже наклонился, словно помогая ему, и Яннем видел наконец его лицо, хотя и смутно. Обычное, в общем-то, эльфийское лицо неопределенно-молодого возраста, спокойное и серьезное. Но без привычной эльфийской ледяной надменности.

— Так, ладно, — сказал Яннем. — И чего ты хочешь?

— Для начала — чтобы ты, выйдя из этой ямы, следовал моим советам.

— А взамен?

— А взамен я внушу моей матери, что король человеческого государства, пусть и небольшого — это совершенно не то же самое, что простой смертный. Это, возможно, спасет тебе жизнь.

— Только возможно?

— Твоих преступлений против эльфийской святыни это не отменит. Но даст основания закрыть на них глаза.

Он точно ищет какую-то личную выгоду, Яннем это понимал. Возможно, соперничает с матерью за титул второго лица в Доме Алварин. Кстати, Яннем до сих пор ничего не знал о первом лице — вряд ли это отец Алвура, иначе он назначил бы своим наместником сына, а не жену. Скорее, дядя или кузен… Но его здесь сейчас нет. Яннему предстоит договариваться именно с этим эльфом и его матерью, которой хватило милости залечить его раны, но которая все еще намерена его казнить.

С другой стороны, если Алвур готов хотя бы временно стать союзником Яннема, пусть и с весьма мутными целями, то за такую возможность нужно хвататься руками и ногами. Ибо Яннему абсолютно не улыбалось провести в этой яме еще пару лет, питаясь мхом со стен и гадая, не сегодня ли его вытащат наверх и потащат на казнь.

— Передай своей матери, что король Митрила желает с ней говорить, — сказал Яннем.

Алвур, негромко рассмеявшись, откинул с ямы деревянную решетку.

— Итак, — сказала Элавиоль, — что Митрил может предложить Светлому лесу?

Надо отдать ей должное, свою позицию и манеру поведения она меняла с молниеносной скоростью, при этом оставаясь внешне абсолютно той же: сдержанной, немногословной, с виду весьма благожелательной эльфийкой средних лет. Безупречность эльфийских черт Яннема больше не обманывала. Проведи он тут пару месяцев, без особого труда смог бы угадывать примерный возраст эльфа по его глазам. Элавиоль была немолода, ее сын — очень юн. При этом, как часто случается, возраст и опыт проигрывали юности в том, что касалось амбиций и гибкости. Алвур, безусловно, чтит свою мать, а возможно, даже любит ее — хотя тут сложно было сказать наверняка, уж слишком недолго Яннем за ними наблюдал. Но Алвур совершенно точно преследовал свои собственные цели. И как далеко он готов зайти, добиваясь этих целей, — можно только предполагать.

— Это зависит от того, что Светлому лесу от Митрила нужно. И что Светлый лес готов предоставить взамен, — сказал Яннем.

Он абсолютно не ощущал себя так, словно вернул контроль над положением — подобные преждевременные амбиции могли быть попросту опасны. Да, его вытащили наконец из ямы, сменили истрепавшиеся повязки на ранах, позволили вымыться и переодеться в чистое. А потом, да благословят этих сволочей Светлые боги, напоили и накормили, так что к моменту переговоров Яннем наконец опять почувствовал себя человеком. Но они сделали все, чтобы он по-прежнему не чувствовал себя королем, хотя вроде бы и признали наконец за ним право так себя называть.

Элавиоль сидела в высоком кресле, напоминающем трон, царственно накрыв руками резные подлокотники. Алвур — на более простом кресле по правую руку от нее. Яннем тоже сидел, но ему достался обычный стул — без мягкой обивки, с жестким деревянным сиденьем и без подлокотников. Между человеком и парой эльфов стоял небольшой низкий столик с фруктами, сладостями и прочим угощением, к которым Яннем, вторя своим гостеприимным хозяевам, едва притронулся, с огромным трудом преодолев укоренившуюся привычку есть лишь те яства, которые предварительно проверил Брайс. Но эльфы тоже ели с этих блюд, а кроме того, у них нет ни малейших причин травить его. Если они желали Яннему смерти, куда проще было сгноить его в той яме или таки предать изощренной казни через сельфрилл. Так что эта символическая трапеза, с одной стороны, свидетельствовала об их добрых намерениях, а с другой — весьма четко указывала Яннему на его место. Даже будучи королем, он оставался в глазах эльфов не более чем послом одного из многочисленных государств людей. Далеко не столь значительным, чтобы допускать до переговоров с настоящим главой Великого Дома, но достаточно важным, чтобы снизойти до диалога вообще.

Яннем обратил внимание, что Элавиоль на этой встрече одета в очень простое платье, вероятно, домашнее. Длинные светлые волосы присобраны на лбу простым серебряным обручем, на руках и шее никаких украшений. Знатная госпожа принимает просителя — с уважением и благосклонностью, но не более того, и сколько еще таких просителей околачивается у дверей, дожидаясь своей очереди…

Да, эльфийские ублюдки умели указать человеку его место, ничего не говоря и при этом сохраняя видимость благопристойности и даже чего-то, что некто, менее искушенный в манипулировании другими, мог принять за уважение. Но не Яннем, разумеется.

— Диалог между нашими державами пока не сложился, — спокойно сказал он, глядя в неподвижное лицо эльфийки с застывшей на нем холодной благожелательностью. — Но со дня моего восшествия на престол я стремился искоренить вековые предрассудки моего народа. И верю, что даже прискорбные недоразумения при должной мудрости можно обратить во благо как наших держав, так и наших династий.

Он говорил это, обращаясь к эльфийке, но сам краем глаза следил за реакцией Алвура. Тот влиял на свою мать куда больше, чем старался показать Яннему во время их первого разговора, однако Яннем не собирался демонстрировать свою осведомленность в таком вопросе. Элавиоль слегка наклонила голову, словно принимая правоту Яннема.

— В таком случае, я полагаю, нам стоит начать заново. Расскажите, король Яннем, какие события привели вас в нашу иэллию. Обещаем поверить вам и судить на основе ваших слов, не подвергая сомнению их искренность.

Она парой реплик перевернула ситуацию с ног на голову, одарила Яннема доверием, выразила готовность к сотрудничеству и заодно, говоря о себе во множественном числе, выдала то, что решение будет принимать вместе с сыном. Яннем мельком бросил на Алвура одобрительный взгляд и поймал его ответную улыбку, чуть заметную, углами рта.

Яннем не торопясь рассказал обо всей истории, связанной с обрядом освящения его племянника. Разумеется, умолчал о провокации, нарочно устроенной им для лорда Глендори по пути. Но не забыл подчеркнуть вероломство своих вассалов, не скатываясь, однако, в жалобы и нытье. Во всяком случае, очень старался не скатываться.

— Что ж, — произнесла Элавиоль, — это в целом соответствует тому, что мы успели выяснить. Судя по официальной версии, король Митрила сейчас гостит у своего родича герцога Глендори в замке Корстли. С ним также и его брат. В столице правит королева Ингери.

— Правит? — резко спросил Яннем. Он не наделял Ингери полномочиями регента и теперь запоздало подумал, а не была ли его новобрачная женушка в сговоре с Глендори с самого начала.

— При поддержке Совета Лордов, — кивнула Элавиоль. — Так, во всяком случае, говорят. Не знаю, какого рода решения она успела принять. В любом случае, похоже, что ваша королевская власть в опасности.

«Ну еще бы. Так ведь и задумывалось, Тьма бы их побрала», — подумал Яннем и холодно ответил:

— Насколько я могу судить, Светлый лес заинтересован в налаживании связей между нами. Хотя бы потому, что Митрил — форпост между материком и западной ордой орков.

— Западная орда не нападала на Светлые расы уже полвека, — заметил Алвур, и Яннем возразил:

— Она нападала всего пять лет назад. Тогда мой брат не пустил орков дальше перевала Смиграт. Вы, возможно, даже не слышали об этом. Но ведь в этом и заключается обязанность форпоста — беречь покой земель, которые он защищает.

— Митрил теперь защитник Светлого леса? — улыбнулась Элавиоль.

Яннем, проглотив надменность, сквозившую в этом вопросе, ответил:

— Только в том случае, если Светлый лес станет защитником Митрила.

Мать с сыном обменялись беглыми взглядами. Даже не особо таясь, и Яннем скрипнул зубами: они все еще не воспринимали его настолько всерьез, как следовало бы. С другой стороны, кто он такой в настоящий момент? Пришелец из человеческих земель, причем даже не из Империи, без реальной власти, с назревающей внутри его королевства смутой. Все его королевские регалии здесь — пустой звук. И ни единого друга, ни единого человека, которому он мог бы верить и на которого сумел бы опереться.

«Так что засунь себе в задницу свою гордость и паранойю, хотя бы на время, Ян», — услышал он голос Брайса в своей голове и чуть не обернулся — проверить, нет ли его брата в самом деле поблизости.

Но Брайса здесь не было. Значит, надо выбираться самому.

— Мы не вмешиваемся во внутренние дрязги людей, — сказала Элавиоль. — И говоря «мы», я подразумеваю не только себя лично и свой Дом, но и эльфов в целом.

— Да, мы слишком заняты нашими личными дрязгами друг с другом, — вполголоса вставил Алвур.

Мать бросила на него укоризненный взгляд, но Алвур лишь усмехнулся в ответ. Этот парень Яннему, пожалуй, почти что нравился.

— Однако это дело не только людей. Мой брат — моя правая рука и, пока сам я не обзавелся сыном, мой прямой наследник. Как и его сын Алвур, — Яннем помолчал немного, давая Элавиоль осознать открывающиеся перед ней перспективы. — Если со мной что-то произойдет, но мой брат останется жив, то, в сущности, Митрил станет наполовину эльфийским государством.

— Фактически, но не официально. Официально вы все еще считаете эльфов «нечистой кровью».

— Ничего подобного. Я еще пять лет назад специальным указом отменил само это понятие.

— Но можно ли указом переписать мысли в головах людей? Ваш народ никогда не примет полуэльфа как своего короля.

— Мой народ уже едва не сделал это несколько лет назад. Вы ничего не слышали об этом, благородная элори? Митрильцы так полюбили моего брата Брайса, что я едва не казнил его.

— Вот как? И почему?

— Из страха и зависти, — вполголоса сказал Алвур, и Яннем, коротко глянув на него, подтвердил:

— Да. Из страха и зависти. Но это было давно.

Элавиоль поглаживала подлокотник кресла длинными тонкими пальцами. В ее прозрачных, непроницаемых глазах плескалось глухое беспокойство. Она боялась допустить ошибку. И в то же время понимала, что союз ее Дома с целой страной, пусть даже раздираемой внутренними противоречиями, может стать существенным козырем в подковерной борьбе эльфийских династий между собой. Сын исподволь подталкивал ее к той же идее, и теперь все зависело от того, не заупрямится ли она и не решит ли проявить свою независимость.

Но ответить эльфийка не успела. В зал вошел слуга, часто кланяясь, скользнул к Элавиоль, что-то зашептал ей на ухо. Она слегка нахмурилась, поворачивая голову к говорящему, но не сводя с Яннема прищуренных глаз. Проклятье, что еще стряслось? Яннем надеялся, что после всех недавних событий заслужил небольшую передышку. Так какого демона?.. Он взглянул на Алвура — тот тоже выглядел непонимающим и не слишком довольным, явно не представляя, о чем докладывают его матери.

Слуга замолчал. Элавиоль подняла ладонь, жестом веля ему их оставить. Когда они снова остались одни, она поднялась со своего кресла и сказала:

— Вы должны немедленно покинуть мой дом. Как и Светлый лес.

— В чем дело? — Яннем тоже поднялся, не слишком поспешно, уж и точно не собираясь покорно следовать приказу без каких бы то ни было объяснений. — Что вы узнали?

— Я не обязана перед вами отчитываться. Будьте благодарны за то, что я, из уважения к дальнему родству между нашими династиями, сохранила вам жизнь.

— Вы можете забрать свой подарок назад, элори, если уж так ставите вопрос. Но довольно обращаться со мной, как со смердом. Я не причинил никакого вреда ни одному эльфу, хотя сам натерпелся достаточно от вас. И не солгал вам ни разу ни единым словом, хотя вы только и делаете, что увиливаете и лжете. Так отвечайте, благородная элори, на каком основании вы указываете мне на порог. Или мне придется вызвать на поединок вашего сына, чтобы он ответил за бесчестные действия своей матери.

Алвур изумленно покачал головой. Элавиоль тоже застыла, потрясенная наглостью Яннема. Но они больше не переглядывались, и это было хорошо — Яннему жуть как надоело быть бесправной пешкой в их игре.

— Вы дерзки и грубы, как и положено человеку, — сказала Элавиоль. — Именно это вы и есть — самый обычный человек. И более не король.

— Что это значит?

— Только то, что я сказала. Мне принесли известие из вашей столицы. Несколько дней назад герцог Айвор Глендори въехал в Эрдамар с вестью, что вы и ваш брат скоропостижно скончались. Он даже привез тела, правда, пока что их не представили народу, и ходят слухи, что эти тела обезображены. Никто не скрывает, что вы и ваш брат были убиты, и никто особенно не возмущается по этому поводу. Лорд Глендори потребовал у Совета Лордов назначить наследником династии его внука, вашего племянника Алвура. И судя по полученным мной донесениям, Совет намерен поддержать это требование.

— А королева Ингери? Моя жена?

— О ее судьбе мне ничего не известно, — сухо сказала Элавиоль. — В любом случае, герцог Глендори сумел воспользоваться временем, которое вы ему предоставили, чтобы захватить вашу власть. И теперь…

— Вы, — сказал Яннем. — Вы ему предоставили это время, продержав меня две недели в вонючей яме. Если бы вы выслушали меня сразу…

— Я вам ничего не должна! — отрезала Элавиоль. — И желаю, чтобы вы немедленно покинули мой дом. Я могла бы вести переговоры с королем Митрила, но вы больше не король. Вы никто, и обсуждать мне больше с вами нечего.

— Дайте мне войско, ваших лучников и магов, чтобы я мог отвоевать мой трон назад.

— Что? Вы с ума сошли? — Элавиоль не засмеялась, но ее глаза чуть расширились, и она обернулась на своего сына, молчаливо стоящего в стороне, словно желая проверить, не рассмеется ли он.

Алвур стоял за плечом матери, задумчиво покусывал ноготь большого пальца. В его взгляде читалось сожаление — и сомнение. Он видел, как возможности, о которых Яннем мог лишь гадать, уплывают из его рук. Но все же не мог открыто противостоять решению матери, выражавшей сейчас волю всего Дома Алварин.

— Если бы, — негромко проговорил Алвур, — в Митриле существовало нечто, представляющее для эльфийского народа истинную ценность… возможно, мы дали бы вам войско. Но я боюсь, что это не так. Потому лишь могу повторить просьбу моей досточтимой матушки и с сожалением прошу вас удалиться… сир.

Яннем с трудом удержался, чтобы не кивнуть Алвуру с благодарностью. Ну конечно. Именно в этом и заключалась проблема. Не в том, что Яннем лишился власти — проклятье, он лишился ее в тот миг, как чертов Эгмонтер зашвырнул его в самое сердце эльфийской иэллии. Проблема была в в том, что Элавиоль не хотела рисковать и не видела в этом смысла и выгоды для себя. Весть о перевороте в Эрдамаре лишь послужила отличным поводом отказать Яннему, но не была главной причиной.

Он принял решение мгновенно.

— Меллирон, — сказал Яннем. — Это ведь самое священное из ваших деревьев? Даже более священное, чем эйкьява?

Он поймал быстро мелькнувшее одобрение в глазах Алвура и в упор посмотрел на нахмурившуюся Элавиоль.

— Я читал о вашей давней традиции, предписывающей вам поклоняться меллирону, как святыне. Любой меллирон священен, и любой эльф должен сделать все, чтобы защитить это древо от гибели, на чьей бы земле оно ни росло и кому бы формально ни принадлежало. Ибо, согласно представлениям эльфов, меллирон просто не может никому принадлежать. Потому что меллирон — часть самой Альвийин, Матери сущего, и одновременно ее храма. Эльфам же Великая Богиня оказала честь быть служителями при них.

— К чему вы говорите мне это? — нервно бросила Элавиоль.

— К тому, что в Митриле растет меллирон. Прямо в самом Эрдамаре. В подвале королевского замка Бергмар.

— Это ложь, — сказал Алвур, но его глаза заблестели от удовольствия, и Яннем прочитал в его взгляде неприкрытое восхищение. — Нашим друидам известно обо всех меллиронах, где бы они ни произрастали.

— Но не об этом, потому что его долгие годы защищала магическая стена. Этот меллирон в Бергмаре посадила Илиамэль. Как подарок для своего сына Брайса.

— Она украла семя! — воскликнула Элавиоль в порыве, как показалось Яннему, совершенно искреннего ужаса и негодования. — Это Проклятая украла семя меллирона и сбежала с ним!

— Ушла в изгнание, а не сбежала, насколько я помню, но в целом да. Это случилось всего двадцать пять лет назад. К тому же она посадила росток на каменистой почве, вдали от Светлого леса и вообще от любого леса, без доступа к солнечному свету. Так что он растет медленно и… я бы сказал, болеет.

— Ты видел его своими глазами? — прошептала Элавиоль, и Яннем ответил абсолютно искренне:

— Да. Видел.

Он действительно видел — иссохший, искореженный, перекрученный ствол, черный и гнилой, запачканный скверной темной магией, так же, как и серебряный меч, воткнутый у его корней. Да, это был меллирон, искореженный и полумертвый. А то, что от него осталось, Брайс уничтожил у Яннема на глазах, когда разрушал темный алтарь, воздвигнутый его матерью и созданный из смеси магии Леса и магии Тьмы. Но все это были нюансы, совершенно не имевшие значения. Говорят, что священное древо эльфов невозможно уничтожить полностью, даже Тьма неспособна на это — меллирон, раз пустив корни, способен возродиться даже из пепла. Яннем не знал, правда ли это, он много лет не вспоминал ту страшную ночь и уж тем более не спускался в подземелье под Бергмаром, где все это произошло. А не зная наверняка — не мог и лгать.

— Меллирон в Митриле, — проговорил Алвур. — Поразительно. Единственный меллирон вне иэллий растет в Эл-Северине. Это древний дар нашего народа Императору людей, как символ нерушимой связи, союза и мира.

— Но меллирон в Митриле таким символом быть не может, — возразила Элавиоль. — Он вырос из украденного семени, посаженного Проклятой! Это… это такое страшное святотатство, что у меня язык не повернется доложить об этом Светлой Владычице!

Элавиоль вдруг побледнела, видимо, осознав, что, повернется язык или нет, а донести все же придется. Потому что это не те сведения, которые можно просто утаить. В ее глазах, прежде почти добрых, сверкнула лютая злоба — похоже, досточтимая элори уже всерьез жалела, что не позволила друиду пустить ростки сельфрилла в теле человека, от которого неожиданно возникло столько ненужных хлопот.

— Кто бы его ни посадил, он там. А вы, эльфы — его слуги. И знаете что, элори? Лорд Глендори — представитель старой традиции, один из самых рьяных адептов догмы «нечистой крови». Почему, собственно, я и женил Брайса на его дочери — на-деялся, что хоть тогда он уймется. Но этот ублюдок уже пошел вразнос. И судя по тому, как далеко он зашел, его ничего не остановит. Едва Совет Лордов прогнется под него, едва Глендори почувствует настоящую власть, как начнет ломать все, что я строил эти пять лет. Он изгонит, а может, даже начнет преследовать все нечеловеческие расы. И когда он узнает про меллирон под Бергмаром — а он узнает, если получит регентскую власть, — то первым делом его уничтожит.

— Уничтожит! — ужаснулась Элавиоль. — Да как он осмелится…

— Запросто, — спокойно сказал Алвур. — Запросто, матушка. Мы же едва не казнили короля людей. Так и люди легко убьют наше священное древо. И нечему тут удивляться. Вы как первый день на свете живете.

Элавиоль беспомощно обернулась на сына. А Яннем мысленно отметил про себя использованное Алвуром слово — он сказал, что люди не задумываясь УБЬЮТ древо эльфов. Убьют, а не срубят или уничтожат. Они и вправду считают эти деревья живыми разумными существами.

И после того, что Яннем видел у проклятого темного алтаря, разве он мог с этим поспорить?

— Дайте мне солдат, — настойчиво повторил он. — Помогите вернуть мой трон и защитить ваш меллирон. А после этого станьте союзниками Митрила.

— Вы вырастили украденное семя, ваши люди грозят уничтожить его, и вы еще смеете просить…

— Я не прошу, благородная элори. Я ставлю вас перед фактом. Если вы откажетесь, если даже передумаете меня изгонять и решите убить, чтобы никто ни о чем не узнал, то сами-то вы будете знать и помнить о том, что сделали. О том, как бросили погибать порождение Матери Альвийин. Помогите мне и положите начало новой эпохе в отношениях наших народов, укрепите положение вашего Дома и сохраните лицо. Откажите мне — и, вполне возможно, ваши сородичи, узнав об этом, однажды проклянут вас саму.

Элавиоль медленно покачала головой. Ее руки поднялись и обхватили локти, словно ей стало холодно. Алвур молчал.

— Вы низкий человек, — проговорила она. — Впрочем, чего ждать от того, кто чуть не убил из зависти и страха собственного брата.

— Но тем не менее вы мне поможете, — улыбнулся Яннем, и Элавиоль из дома Алварин ответила:

— Да. Тем не менее я вам помогу. Но да хранят вас все Светлые боги, если вы нам солгали.

В первый год царствования короля Яннема, вскоре после его возвращения из Эл-Северина и незадолго до принятия первого из законов, касавшихся догмы нечистой крови, королевский двор отправился на охоту. Подозрительность Яннема тогда еще не достигла таких драматичных масштабов, как несколько лет спустя; он перестал опасаться своего младшего брата, а все остальные враги на фоне только что одержанной победы над Императором людей казались мелкими сошками. Это было хорошее время, лучшее время царствования Яннема. Брайс вспоминал его с грустью, так же, как то время, когда они были детьми.

Яннем не особо любил охоту, но строгий этикет, введенный им при дворе, вызывал в придворных глухой ропот, и следовало хоть изредка разбавлять это напряжение, развлекая придворных балами и охотами. Это был большой, помпезный выезд, в сопровождении полусотни егерей, общим числом в восемьсот человек. Для охоты выбрали склон Кармай — одно из любимых охотничьих угодий их отца, где водилось много дичи, но самой ценной добычей в этих местах считались горные орлы, вившие гнезда на скальных пиках над склоном. Скалы здесь были слишком крутыми, и хищные птицы предпочитали летать на собственную охоту ниже, в долину, так что здесь, в собственном логове, никогда не опускались ниже, чем на триста футов над землей. Что делало такой охотничий трофей особенно сложным и почетным.

Яннем и Брайс ехали верхом рука об руку, как и всегда в последнее время. Недоуменные разговоры за их спинами давно стихли — двор смирился с тем, что Брайс из изгнанника и преступника стал вторым лицом в Митриле, и принял это с немой покорностью, как принимал теперь все причуды своего нового короля. Яннем держал у седла арбалет — он предпочитал это оружие всем другим, и Брайс только теперь понял, что это было, возможно, неосознанным проявлением нежелания марать руки. Однако из арбалета его брат стрелял метко, на зависть лучшим стрелкам собственной гвардии. Это было то немногое, в чем король Яннем превосходил своего младшего брата.

Первый выстрел на охоте традиционно принадлежал королю, и когда в небе над склоном закружился орел, неподвижно раскинувший над Кармаем гигантские крылья, главный распорядитель охоты затрубил в рог, подавая сигнал остановиться. Огромная масса людей, растянувшаяся по всему узкому склону, суетливо задвигалась и остановилась. Распорядитель подъехал к королю, церемонно раскланявшись и объявив о породе птицы, предполагаемой высоте и точном направлении и силе ветра. Яннем слушал вполуха, глядя вверх одним глазом и прищурив другой. Его ладонь лежала на рукояти арбалета и неспешно поглаживала его, словно бедро любимой женщины.

— На что спорим, что попаду с первой попытки? — спросил он, не поворачивая головы.

Брайс, усмехнувшись, пожал плечами.

— Даже не знаю. Бочонок сагравийского?

— Ты так дешево ценишь первый выстрел короля?

— Нет, просто не хочу слишком уж тратиться, когда проиграю.

— Когда, а не если? — усмехнулся Яннем. — Ты, вижу, придворной лести научился наконец-то?

— Нет, просто слишком хорошо знаю, на что ты способен.

Брайс не кривил душой. Напротив, в тот день у него на сердце было как-то удивительно легко. Он со скрытым удовольствием смотрел, как его брат неторопливо поднимает арбалет, заправляет болт, ставит приклад на плечо и целится в парящего посреди высокого бледного неба орла, спокойно, без суеты и желания покрасоваться. Яннем целился долго, и Брайс в конце концов перевел взгляд на птицу, тоже щурясь и пытаясь оценить, верно ли егеря прикинули расстояние. Триста футов, но с учетом довольно сильного северо-западного ветра… стреляй он сам, вероятно, просто поберег бы болт. Почти наверняка его отнесет ветром от цели, даже если бы она была неподвижной.

— Что? — вдруг услышал он отрывистый голос Яннема.

Брайс посмотрел на брата. Тот опустил арбалет и смотрел на него, все еще прищурившись, но теперь это был прищур не охотника, а дознавателя. За несколько последних месяцев Брайс успел отвыкнуть от такого взгляда — ему казалось, после совместного похода в логово Тьмы они с братом снова полностью друг другу доверяют. Так что он лишь моргнул от удивления, не понимая, к чему относится этот внезапный вопрос. Яннем повторил:

— Что ты смотришь? Думаешь, промажу?

— Этого я не говорил.

— Но подумал.

— Я только подумал, что сам не стал бы стрелять на твоем месте. Но я стреляю хуже тебя и…

— Почему не стал бы? Слишком высоко? — В голосе Яннема зазвенело напряжение, и Брайс мысленно выругался. Они стояли немного поодаль от свиты, но все же на достаточном расстоянии, чтобы гулкое горное эхо доносило до придворных каждое слово.

Поэтому он попытался быть дипломатичным:

— Да, слишком высоко. Для меня, если бы я стрелял.

— А если бы не стрелял, а использовал магию?

«Твою мать, Ян, — подумал Брайс. — Только не начинай опять». Ему казалось, они это преодолели, разве нет? Впрочем, в тот миг Брайс впервые за прошедшие месяцы осознал, что, возможно, Яннему известно про Серену. Про женщину, которая пудрила мозги и согревала постель им обоим. И обоим разбила сердце. Брайс избавился от этой вероломной женщины, ни слова не сказав брату, но что, если Яннему известно об этом? И что, если их кажущееся доверие все эти месяцы было лишь иллюзией? Попыткой Яннема забыть о прошлом. Они оба продолжали бороться с тенями этого прошлого, пытались верить друг другу. И это у них отлично получалось. Ведь получалось же?

Брайс попытался отшутиться:

— Значит, бочонок сагравийского отдаешь без боя?

— Отвечай на вопрос.

Так, а вот это уже совсем дерьмово. Ледяной тон, стальной взгляд, горделивая королевская осанка. Твою мать, Ян. Брайс ненавидел, когда брат начинал корчить с ним королевскую особу, но хуже всего то, что, похоже, это теперь получалось у Яннема безотчетно и ненамеренно. Он не пытался таким образом унизить младшего брата или поставить на место. Это теперь было для него естественное поведение, закономерное. Яннем вел себя так потому, что ощущал себя вправе, только и всего.

— Если бы я использовал магию, то снял бы эту птичку по щелчку пальцев, — холодно ответил Брайс и, мгновение помолчав, елейно добавил: — Сир.

Какого демона?! Он лишился трех пальцев, поседел, покрылся шрамами от плохо заживших ран, но он по-прежнему самый сильный маг в Митриле. И не он завел об этом разговор.

Яннем опустил арбалет и сказал:

— Что ж, мой лорд, продемонстрируйте нам свою колдовскую мощь.

— Если ваше величество повелит…

— Мое величество повелит.

Брайс беззвучно вздохнул. Под пронизывающим взглядом брата-короля сложил пальцы обеих рук вместе горстью — неловко, потому что иначе теперь не получалось. Но дело было не в его пальцах, а в его мане. Которая потекла между правой и левой рукой, искалеченной и неискалеченной, сплетаясь в тонкий магический узел, истончающийся и вытягивающийся в бесплотную стрелу, острую, как игла.

Брайс закрыл глаза: ему не требовалось целиться, чтобы эту стрелу запустить. Высоко вверху — триста десять футов, как и доложили егеря — сильно и быстро билось небольшое, горячее, жестокое сердце орла. Брайс нашел это сердце, успел ощутить его слепую ярость и бессловесную гордость, успел проникнуться уважением к своей жертве — и выпустил стрелу.

Птица сложила крылья, камнем полетела вниз и рухнула, врезавшись в склон и оставив на нем маслянистый кровавый след.

Конь Яннема слегка гарцевал на месте, удерживаемый за уздцы королевской рукой. В другой руке Яннем все еще сжимал опущенный арбалет.

— Поднеси мне его, — без выражения сказал Яннем.

Брайс резко повернулся к нему.

— Ты же сам приказал…

— Первый выстрел на охоте принадлежит королю. Эта добыча моя. Пойди и поднеси мне ее.

У Брайса потемнело в глазах. Он изо всех сил старался не обернуться, хотя слишком хорошо представлял лица придворных и слишком хорошо понимал, о чем они станут шушукаться по углам в ближайшие несколько дней. Это унижение было тем сильнее и глубже, что казалось внезапным и ничем не спровоцированным. Брат поступал с ним так на глазах всего двора не потому, что хотел намеренно унизить, а просто потому, что считал такое обхождение допустимым.

Брайс спешился. Медленно подошел к мертвой птице, распластанной на камнях. Взял ее за крыло и поднял с земли. Орел оказался действительно крупный: даже когда Брайс поднял руку вверх, на уровень собственного роста, обвисшее крыло птицы почти касалось земли. Покрытая коричневыми перьями грудь была опалена, выжженные перья липли к черному ожогу, оставшемуся там, куда угодила магическая стрела. Брайс сжег этой птице сердце, и последнее, что он испытал к ней, было уважение.

Которого он сейчас совершенно не испытывал к тому, для кого принес эту жертву.

Брайс подошел к Яннему и бросил орла под копыта его коня. Яннем кивнул главному егерю, и тот махнул двум своим помощникам, которые торопливо подобрали птицу и отнесли в сторону. Брайс вскочил в седло. На брата он не смотрел.

— Ты обиделся, что ли? — негромко спросил Яннем, и Брайс, к своему изумлению, услышал в его голосе насмешку. — Полно, брат, я же оказал тебе честь. Первый выстрел на первой большой королевской охоте нового владыки Митрила. И такой славный трофей.

— Засунь себе его в зад, — огрызнулся Брайс и пустил коня вперед, обгоняя короля.

Двадцать лучников. Тридцать пять пехотинцев. Пять боевых магов. И один элор-офицер, командующий ими всеми.

Вот какую мощную и грозную армию милостиво предоставила элори Элавиоль в распоряжение своего нового союзника.

Яннем стоял на небольшой возвышенности над местностью, на которой выстроились эльфийские войска, и кусал губы. Нет, выглядели они неплохо, явно отборные воины, как на подбор (хотя Брайс разбирался в этом лучше и сказал бы наверняка). Маги — разумеется, не друиды — держались в стороне и, судя по тому, что эльфийский офицер избегал рявкать на них, выравнивая строй, не подчинялись ему напрямую, а составляли отдельную боевую когорту. Боевая когорта на пять магов. Смех, да и только.

«Помнится, пару величайших побед в истории Митрила одержал один-единственный маг», — напомнил себе Яннем и вздохнул. Очень вряд ли Элавиоль отдала ему лучших людей из своего Дома — скорее, просто бросила кость, чтобы формально выполнить требования Яннема и свой долг по защите меллирона. Теперь, держа ответ об этом инциденте перед Светлой Владычицей, она совершенно искренне скажет, что вняла просьбам человеческого короля и отправила с ним войско, чтобы отвоевать его трон и спасти священное дерево в Эрдамаре. Ну а получится у него это в конечном итоге или нет — уже не забота элори Элавиоль, верно?

Проклятая эльфийская сука. Вывернулась все-таки. Яннем ею почти восхищался.

— Ваше величество не слишком довольны? — поинтересовался Алвур у него за плечом.

Яннем повернулся к нему, смерил хмурым взглядом.

— Что ж, давайте рассудим здраво, — сказал он. — До Митрила отсюда порядка пятисот лиг пути. Сам Митрил огорожен защитными фортификациями, которые возводили мои предки и всего несколько лет назад надежно укрепил мой брат. От границы до Эрдамара — еще пятьдесят лиг, нашпигованных войсками предателей, перешедших на сторону лорда Глендори. И наконец, в самом Эрдамаре — десять тысяч воинов, если не больше. А у меня пятьдесят человек…

— Эльфов.

— Это так принципиально? Или вы намекаете, что один эльф стоит тысячи человеческих воинов?

— Ну не тысячи, — улыбнулся Алвур. — Десятка. Хотя те, которых мы предоставили в ваше распоряжение, стоят, пожалуй, и двадцати.

— Очень любезно с вашей стороны отдать мне своих лучших воинов.

— Разве я сказал про лучших? Я сказал, что они стоят двадцати людей. Лучшие из эльфов стоят сотни.

— Высокомерный ублюдок, — сказал Яннем, не сдержав улыбки, и Алвур ухмыльнулся в ответ:

— Вот потому мы с вами и спелись, ваше величество: одного поля ягоды.

Алвур нравился Яннему. С ним можно было иметь дело. Стоило ли ему верить — другой вопрос. Но по большому счету за прошедшие пару недель Яннем весьма далеко продвинулся в диалоге Митрила со Светлым лесом, и в этом была немалая заслуга его нового остроухого друга.

— Вы отправитесь сразу в Митрил? — спросил Алвур.

Яннем покачал головой.

— Нет. Сначала придется найти Брайса. Без него ничего не имеет смысла.

— Вы так преданы друг другу?

— И это тоже, — суховато ответил Яннем. — Но если говорить откровенно, то я уверен, что совершенно точно не смогу выиграть эту войну без него. Он побеждал и в более безнадежных ситуациях. И хотя я верю в военный гений вашего элора-офицера, как там его…

— Вириэль. И вам не стоит высказывать сомнения в его способностях, сир, особенно в его присутствии либо при его подчиненных.

— Сам понимаю, — поморщился Яннем. — И все же нельзя отбить трон у толпы мятежников с помощью пятидесяти солдат и одного офицера. Без Брайса — точно нельзя.

— Вы так глубоко в этом убеждены, сир, что одно это делает вас правым.

Яннем обдумал эти слова. Алвур имеет в виду, что он слишком убедил себя, будто без Брайса ни на что не способен? Что ж, может, и так. Хотя ведь сумел же в одиночку разобраться с эльфами, так что остался в живых и даже в определенной прибыли.

— Что ж, — сказал Алвур, все еще глядя на выстроившееся у их ног маленькое войско. — Похоже, нам пора прощаться. Мне хотелось бы сделать вам подарок, в качестве извинения за то, как мы с вами обошлись.

— А это разве не он? — Яннем с усмешкой кивнул на эльфов, и Алвур серьезно покачал головой.

— Это долг, который моя мать отдает священному меллирону и богине Авийин. К вам не имеющий совершенно никакого отношения. Хотя матушка тоже преподнесла вам дар — вашу жизнь. Мой подарок будет куда скромнее, но, полагаю, вы его оцените. — Он помолчал немного и негромко закончил: — Я знаю, где сейчас ваш брат.

Яннем прищурился. Да, они союзники; да, без Алвура он наверняка все еще гнил бы в заросшей мхом яме, медленно сходя с ума от безысходности и истощения. Но повод ли это, чтобы ему доверять? Они совершенно друг друга не знали. А главное — Яннем все еще имел весьма смутные догадки о его мотивах.

— Пока мать собирала для вас войско, я отправил кое-кого на разведку по Империи. Расспросы ничего не дали, но один из моих людей принес любопытную весть. В четырехстах лигах к югу отсюда есть городок под названием Хелсторм, ничем не примечательный. Кроме того, что неподалеку от него находятся останки эльфийской иэллии, сожженной и уничтоженной во время Великой войны. Там уже много веков не наблюдалось никакой магической активности, роща мертва. Однако один старый маг, живущий в лесу неподалеку, в последнее время стал ощущать нарастание силы, идущей именно со стороны иэллии. Он решил наведаться в иэллию и выяснить, что там происходит, о чем сообщил своему ученику. Больше его никто с тех пор не видел. Ученик решил отправиться на поиски учителя, но не смог приблизиться к мертвой иэллии даже на лигу — у него пошла кровь носом и ртом, и он, проявив редкостное благоразумие, повернул назад. И испугался до усрачки, так что когда мой человек стал расспрашивать о необычных проявлениях магии, сам прибежал и обо всем ему рассказал. Он полагает, что его учитель мертв, а то, что он испытал — проявление темной магии.

— В иэллии? — уточнил Яннем.

— В мертвой иэллии. Уничтоженной когда-то именно с помощью темной силы.

Яннем помолчал. Он думал об изуродованном скверной меллироне, который извивался, как живое существо, пока Брайс рубил его у основания покореженным и столь же изувеченным Серебряным Листом. О том, как потом они вдвоем шли во мраке, словно продираясь сквозь лес, состоящий из когтей, зубов и жадных ртов, высасывающих людские души. Вспомнил вкус собственной крови у себя во рту и как не мог понять, откуда эта кровь течет — то ли из носа, заливаясь ему в глотку, то ли из самого нутра.

Да, Яннем хорошо понимал, о чем говорит Алвур.

— Почему вы решили, что мой брат может иметь к этому отношение?

— Потому что, судя по его прежним поступкам, он очень сильный маг. Один из сильнейших, рожденных в этом поколении. А его мать была проклята и изгнана за то, что слишком интересовалась магией Тьмы. Она не раскаялась, когда ее наказали, и, думаю, не могла не поделиться с сыном хотя бы частью своих знаний. Особенно когда поняла, до чего он силен. Она была достаточно беспринципной сукой, чтобы использовать собственного ребенка ради воплощения своих темных целей.

Вот же проклятье, Яннем никогда не смотрел на это так. Брайс всегда утверждал, что темный источник и обрывки знаний, которые передала ему мать, были даром — опасным, но и удивительным. Могла ли Илиамэль на самом деле использовать сына в собственных интересах, надеясь, что Брайс воспользуется источником с той же целью, с которой она этот источник создала? Может быть, отмстит эльфам — их общему народу, который ее осудил и отверг? Возможно… все возможно.

Алвур определенно прав в одном, хотя он никогда и не видел Илиамэль, вторую супругу короля Лотара: она была редкостной сукой.

— Я проверю, — сказал Яннем. — Благодарю вас, элор Алвур, вы действительно оказали мне большую услугу. Я этого не забуду.

— Надеюсь, вы его найдете.

— Я тоже надеюсь.

Он протянул эльфу руку. Эльф улыбнулся и пожал ее. Рукопожатие у него оказалось крепким, ладонь теплой, хотя и по-эльфийски узкой. Яннем попытался вспомнить, когда он пожимал кому-либо руку в последний раз, и не смог.

Он нечасто сожалел о том, что все-таки стал королем, и это была как раз одна из таких минут.

— Можно задать вам личный вопрос, элор? Я пойму, если вы не пожелаете отвечать.

— Спрашивайте, ваше величество.

— В чем ваш интерес? Для чего вы помогли мне и вынудили вашу мать пойти на то, против чего она изначально была настроена? Какая выгода вам в этом всем?

— Решили поучиться эльфийскому искусству интриг? — широко улыбнулся эльф — и внезапно расхохотался. Но смех тут же смолк, и Яннем запоздало понял, что в нем прорвалась неприкрытая горечь. — Боюсь, мой ответ вас разочарует. Я далеко не столь искусен в дипломатии и подковерных склоках, как вы могли решить и как хотелось бы моей матери. Если честно, в определенном смысле я и сам — паршивая овца в Доме Алварин. И все, что мы тут с вами провернули, стало возможно лишь потому, что настоящий глава нашего Дома сейчас в длительной отлучке. Будь он здесь, я не стал бы ничего и затевать. А вы бы, к сожалению, погибли.

— Почему? — спросил Яннем, не на шутку заинтригованный.

— Потому что пока глава дома в отлучке, решения принимает старшая элори Дома, то есть моя мать. Но вести, касающиеся столь значительных вопросов, как спасение священного меллирона, доносить до Светлой Владычицы должен старший мужчина в Доме. На данный момент этот титул принадлежит мне, как сыну старшей элори. Поэтому именно мне поручат поехать к Владычице и сообщить ей обо всем, что здесь произошло.

Он замолчал, глядя на Яннема с насмешкой, в которой все так же сквозило что-то надломленное, даже болезненное. Яннем несколько мгновений не понимал. Алвур затеял все это ради аудиенции со Светлой Владычицей? Только и всего? Вероятно, таким образом он значительно укрепит свои позиции в собственном Доме, но…

И тут до Яннема дошло. Он наконец-то узнал эту надломленную, болезненную, злую улыбку. Видел ее в зеркале после исчезновения Серены.

— Черт подери, — сказал Яннем. — Все ради женщин.

— Да, — кивнул Алвур. — Все ради них.

Власть Тьмы — обоюдоострый клинок.

Она владеет тобой, ты — ею.

Иначе это не бывает.

Брайс стоял в устье мертвого ручья с растрескавшимся дном, выложенным клочьями высохшего ила. В иле копошились странные, отвратительные на вид насекомые, то ли жуки, то ли пауки, выползающие из трещин. Их было не очень много, и они не нападали, словно были здесь полноправными хозяевами и знали об этом, а он, пришелец, чужестранец в незнакомой стране, не мог причинить им никакого вреда. Странно, они даже, казалось, приветствовали его. Откуда-то он это знал.

Брайс сделал шаг, потом другой. Идти оказалось легко, ноги отталкивались от растресканной земли, словно он вот-вот готовился взлететь. По бокам от ручья стоял густой туман, багряно-серый, в нем что-то ворочалось и вздыхало, ухая с утробными стонами, которые могли быть спутниками и упоенного соития, и чьей-то агонии. Брайсу они не нравились, но ему вообще здесь не нравилось.

Это высохшее русло ручья, огороженное живым туманом, походило на тропу. На дорогу. Он не представлял, что может ждать его в конце, но не было иного выхода, как идти вперед, потому что он знал, что если ступит в багряный туман, тот мгновенно сожрет его живьем и перемелет мясо с костями.

Брайс пошел вперед, стараясь не наступать на копошащихся насекомых, лениво расползавшихся в стороны под его ногами. Наступил на одного, услышав под ногой мерзкий короткий хруст, торопливо отдернул ногу и с отвращением двинулся дальше.

Кто-то звал его по имени, настойчиво, нетерпеливо, почти грубо. Кто-то, кто ждал в конце тропы.

У него шевельнулось что-то вроде воспоминания, наполненного гневом и страхом: рыхлая почва, втягивающая его тело в разверзающуюся прямо под ногами могилу, комья земли на лице. Это сделал человек, чьего имени он не помнил. Но также Брайс знал, что этого человека здесь нет — тут было слишком далеко для него, слишком темно. В том месте, где оказался Брайс, люди, возможно, вообще никогда не бывали. Разве что те, кому уже нечего терять и кто согласился отдать всего себя, чтобы получить взамен исполнение всех желаний. Каких угодно желаний.

Иначе это не бывает.

— Брайс. Сынок. Посмотри на меня.

Он оглянулся и увидел Илиамэль, свою мать. Она стояла там, где он только что прошел — высокая, стройная, с прекрасными золотыми волосами, окутывающими ее, подобно драгоценному покрывалу. Совершенно обнаженная, хотя это не сразу бросалось в глаза под золотым ковром ее волос, одна прядь которых была заправлена за остроконечное, еще не отсеченное ухо. Юная, прекрасная. Она протянула к Брайсу руки, которыми качала колыбель и гладила его по голове, когда он подрос, и Брайс помнил, какими теплыми и нежными они были.

Сейчас по ним ползали пауки.

— Милый мой сын. Мой первенец. Моя гордость. Ты стал всем, о чем я мечтала, и даже больше. Почему же ты за меня не отомстил?

— Ты никогда не просила, — ответил Брайс, не сводя глаз с моляще вытянутых к нему рук.

— Конечно, разве я могла? Ты ведь сын своего отца. Полукровка в диком краю, где все ненавидят таких, как ты. Разве я могла подвергать тебя такому риску? Я лишь дала тебе меч, сын, и только ты должен был решать, на чьи головы его обрушить. Ты выбрал не меня.

— Это несправедливо, мама, — сказал он, и Илиамэль рассмеялась. Как же прекрасно звучал ее смех, которого Брайс в реальной жизни никогда не слышал: безъязыкая супруга короля Лотара всегда смеялась беззвучно.

— Я обещала тебе власть и могущество, Брайс. Справедливости я не обещала.

Еще один паук вынырнул из золотистых волос, проворно забираясь ей на темя. Оттуда сполз на лицо, шевеля волосатыми лапами, и накрыл одутловатым черным брюшком рот. Глаза Илиамэль широко распахнулись. В них засверкал гнев.

— Ты обещал! — крикнула она, прежде чем паук просунул лапу ей в рот, цепляясь когтем за язык.

Брайс отвернулся от нее и пошел прочь. Кто-то продолжал настойчиво звать его в конце дороги, но это была не его мать.

Еще через сто шагов он увидел отца. Король Лотар лежал поперек дороги в охотничьем облачении, с поломанной спиной и измазанным кровью ртом. Но он был еще жив. Брайс точно помнил, что когда отец упал со скалы в ущелье, то умер сразу. Тогда он на мгновение успел ощутить себя отцеубийцей — ведь не подхватил, не смягчил падение, хотя мог успеть, должен был успеть…

— Почему ты ничего не сделал? — спросил Лотар, поворачивая к нему голову с вытекшими, выеденными червями глазами. — Неужели ты тоже, как и Яннем, мечтал о моей смерти? Я же любил тебя.

Гной, стекавший по щекам и бороде, казался пародией на слезы. В голосе слышался упрек.

Брайс с трудом сглотнул и качнул головой.

— Прости меня. Я… просто не успел. Если бы у меня было хоть секундой больше времени. Все произошло так быстро.

— Смерть всегда приходит быстро. Ты умеешь ее останавливать. Для меня ты этого не сделал. Ты знал, что пройдет еще год или два, и я возьму себе новую жену. Она родит новых сыновей. И ни у тебя, ни у твоего ублюдочного брата не останется ни малейшего шанса на мой трон. Так что вы с ним сговорились. Это вы убили меня.

— Тебя убила магия троллей и твоя собственная неосторожность!

— Меня убил ты, — сказал король Лотар. — Это сделал ты. И твой брат. Я всегда знал. Нужно было все-таки приказать задушить его в колыбели. После того, как не вышло…

Он вдруг подавился, изо рта у него хлынула кровь, словно кто-то или что-то не дало ему договорить. Тело, лежащее поперек пути, выгнулось, забилось в судорогах, неестественно, словно тряпичная кукла — в теле короля Лотара не осталось целых костей. Только череп и позвоночник… так, как требуется для проведения ритуала.

Брайс в отчаянии посмотрел по сторонам. Багряный туман почти касался головы его отца с одной стороны, и ног — с другой. Не обойти.

Только переступить.

Кто-то звал его, у него оставалось все меньше времени.

— Прости, отец, я никогда не хотел тебе зла. Мне не хватает тебя, я скучаю, — прошептал Брайс и переступил через корчащееся в судорогах тело короля Лотара.

Еще через сто шагов его ждал император Карлит, сидя в каменной ванне, наполненной пузырящейся кровью. Трещины на тропе стали шире, жуки, выползавшие из них, проворно взбирались по стенкам ванны и бегали по краям, оскальзываясь и падая вниз.

— Приветствую тебя, юный принц! — воскликнул Император людей, поднимая кубок с отравленным вином. — Я давно тебя тут поджидаю. Пришел присоединиться? Давай разделим на двоих одну шлюху. Дохлую, сгнившую — как раз тебе под стать.

Брайс невольно взглянул на собственное тело — в первый раз. О чем он говорит? Это все еще его тело, да, порядком потрепанное, с усеченными пальцами, но — его тело. Он живой. Он был почти уверен, что так.

— Не стоило вам лезть в Митрил, ваше императорское величество, — сказал Брайс, и Карлит улыбнулся, показав все свои крепкие белые зубы за истлевшими губами.

— В самый последний миг я понял. Когда уже не мог говорить. Но я понял и проклял тебя, твоего брата и весь ваш род. Знаешь, как сильно императорское проклятие, особенно если император изрекает его в последние мгновения жизни? Вам никогда от этого не отмыться. Ни ему, ни тебе.

— Ну, значит, будем жить в грязи.

— Да. В грязи и в крови, — сказал Карлит и исчез, а каменная ванна раскололась, выпуская потоки темной крови, захлестнувшей ноги Брайса, заполняя русло иссохшего ручья.

Он побрел дальше по колено в этой страшной кровавой воде. Но она хотя бы скрыла тварей на дне, и то хорошо.

«Зови меня, не прекращай», — думал Брайс, понятия не имея, к кому именно обращается.

Через следующие сто шагов не было никого. И через следующие сто. Он брел и брел, вода не убывала, но и не спадала, и идти в ней было тяжело. Брайса беспокоил багряный туман: он как будто стал ближе, понемногу сжимая узкий проход, так что теперь нельзя было даже развести руки в стороны, чтобы пальцы не утонули в кровожадной постанывающей мгле. Брайс прибавил шаг. Вдруг вдалеке послышался гул — словно водопад или… да. Это была толпа. Непостижимым образом она умещалась на крошечном пространстве в русле ручья — пространство тут было так же искажено, как время и реальность, так что там, где Брайс не мог даже развести в стороны руки, уместились сотни людей. Они все кричали в слепом, диком упоении, подкидывали шапки и поднимали над головами зловеще ухмылявшихся детей. Все они кричали: «Яннем! Яннем! Король Яннем!»

Брайс не видел его. Только угадывал далеко впереди, на троне, установленном посреди помоста. По правую и по левую руку от помоста высились колья. И виселицы. И столбы с прибитыми к ним людьми. С содранной кожей, вырванными глазами, отсеченными конечностями. Жертвы короля Яннема и его слепого, черного безумия, которое все же настигло его. И ведь они оба знали, что этот день однажды настанет, и скорее рано, чем поздно.

Брайс попытался протиснуться сквозь толпу, пробраться к нему, но люди стояли живой стеной. Какой-то мальчишка обернулся, увидел Брайса и, скорчив злобную рожу, швырнул в него камень. Брайс почувствовал удар над бровью, кровь потекла по лицу, и он вытер ее, прежде чем в него полетел новый камень.

— Яннем! — крикнул он. — Тьма тебя побери, Яннем! Это не ты!

Яннем его не слышал. Крик Брайса потонул в вое толпы, который из торжествующего стал злобным. Этот вой перекрывал стоны и вопли жертв безумного тирана, которым стал его брат. Народ Митрила боготворил своего безумного короля, и все эти люди жаждали крови. Крови Брайса.

Он увидел вытянутую руку далеко впереди, словно в немом призыве или повелении. Иди ко мне, брат. Они будут отрывать от тебя по куску, пока ты доберешься, но ты все-таки иди. Ты же мне присягал, ты мой вассал. Сюзерен призывает вассала.

— Это не ты, — сказал Брайс.

Рвущие его в клочья руки исчезли. Когда он открыл глаза, ничего не было — ни толпы, ни жертв на столбах, ни помоста.

Брайс согнулся пополам, и его вырвало. Пришлось отдышаться и постоять какое-то время, прежде чем продолжать путь. Но это уже конец, почти конец, Брайс это твердо знал. Ничего страшней его ждать впереди уже не может. Путь труден и долг, но он почти пройден.

Багровые клочья тумана клубились уже у самых его плеч. Брайс случайно коснулся их, и туман выел кровавую рану на его плече, которая сразу же начала чернеть и гноиться. Приходилось ступать осторожнее. И медленнее. Хотя он знал, знал, что надо спешить.

Он сказал бы, что миновала вечность, но здесь ведь не было времени. Когда в конце концов впереди забрезжил свет — яркий, ровный белый свет с желтым отблеском, как солнце, просвечивающее сквозь листву, — Брайс выдохнул и обессиленно рассмеялся. Ну вот, почти дошел. Ты только не переставай звать меня, не переставай. Немного осталось.

До светлого пятна оставалось не больше пяти шагов, когда кто-то взял его сзади за руку.

Брайс обернулся и увидел ее. Серену. Селину. Серри. Может, у нее были еще какие-то имена — много имен, — но ему достаточно было и этих. Ее рука казалась теплой, глаза серьезными и сухими. Точно такими, какими он их помнил.

— Уже покидаешь меня? — спросила она, и Брайс в то же мгновение понял, кто перед ним.

На этот раз она не играла. Не спросила его, желает ли он знать, что сталось с Сереной, когда он ее изгнал, принеся свою единственную любовь в жертву миру между собой и своим братом. Не рассказала о его сыне, которого Серена носила в чреве, и о том, какие муки пережили они оба, оказавшись без защиты в Империи людей. Хотя могла бы сказать все это и гораздо больше — и Брайс бы всему поверил. Но она не хотела больше с ним играть. Время игр для них обоих безвозвратно прошло. Теперь осталась только жизнь или смерть.

— Я же была создана для тебя, Брайс. Ты меня кормил. Ты нуждался во мне, я знаю. Больше, чем когда-либо в твоей Серене. Я взяла сейчас ее лицо, чтобы тебе было проще… проще поверить.

— Она сказала тогда, что любит Яннема, — с трудом выговорил Брайс, и она покачала головой.

— Кто знает? Могла и солгать. Она была вероломной, низкой женщиной, слишком сильно любившей свою родную кровь и слишком мало — себя саму. И ты такой же. Но стоит ли это таких жертв? Был ли в твоей жизни хотя бы один день, когда ты не сомневался в своем выборе? Скажи честно, что был хотя бы один, и я тебя отпущу. Не стану больше просить.

Она все держала его за руку, слегка поглаживая его ладонь пальцами. Она была так красива. И так одинока. И так голодна. Брайс глубоко вздохнул и раскрыл объятия, а когда она прильнула к его груди, обвил руками ее плечи, зарываясь губами в волосы цвета меда.

— Ты думаешь, что любил только Серену, но это не так, — прошептала она. — Мы были любовниками с того мгновения, как я впервые коснулась тебя через меллирон. Мы повенчались с тобой в тот день. Не бросай меня. Я без тебя умру.

Брайс взял ее лицо в ладони и заставил поднять голову. Она смотрела на него широко распахнутыми, залитыми чернотой глазами. Губы тоже были черны, как пепел, но ни одни губы никогда не звали его так маняще. Он наклонил голову, чтобы поцеловать их — в последний раз.

И в этот миг ощутил ростки. Ростки оскверненного сельфрилла, тянущиеся из ее пальцев и прорастающие в его спину.

— Не покидай меня, — попросила Тьма, и Брайс, наклонившись, поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Ты лучшее, что со мной когда-либо случалось. Прощай.

И, отняв руки от ее плеч, коснулся пятна Света за своей спиной.

— То, что у нас всего шестьдесят человек — это просто отлично, — сказал Брайс.

Яннем с сомнением посмотрел на него, пытаясь понять, то ли он издевается, то ли и впрямь помутился слегка мозгами, что было бы совершенно неудивительно. Впрочем, если и так, то Вириэль, похоже, помутился мозгами тоже, потому что согласно кивнул.

— Положение таково, что нам необходимо либо очень много людей, либо совсем мало. Будь у нас армия в десять тысяч, мы бы просто пошли на Митрильские приграничные фортификации штурмом. Будь у нас тысяча, эту затею ждал бы провал, но при этом мы бы не смогли скрыть свое присутствие.

— Шестьдесят человек могут переправиться в Митрил по одному, — пояснил Брайс. — Под видом обычных путников. Нужно сделать им всем подорожные, разумеется, разные, с указанием разных целей путешествия. Элори Элавиоль это обеспечит. Придется подождать пару недель, пока они все переберутся через границу. Потом мы последуем за ними.

— Нас с тобой узнают на границе.

— Не узнают, — улыбнулся Брайс.

Яннем слегка улыбнулся в ответ. Ему нравилось настроение Брайса. Нравилась легкость и скорость, с которой он прикидывал варианты действия и принимал решения, обговорив их, впрочем, с Яннемом и единственным советником, который имелся сейчас в их распоряжении. Брайс действовал быстро и результативно, но никогда не делал этого в одиночку. А если и делал… что ж, это не всегда хорошо заканчивалось.

Они втроем — двое митрильских братьев и эльфийский командир — сидели вокруг костра, потрескивающего в ночи. Лагерем встали у подножия холма, закрывавшего их от ближайшей деревни, до которой было с десяток лиг. После этой стоянки они разделятся на небольшие группы, а те, в свою очередь, потом распадутся, и каждый из эльфов маленькой армии митрильского короля вторгнется в Митрил сам по себе. Да, это могло сработать, в основном благодаря отмене ограничений на въезд эльфов и гномов, которой добился Яннем. Сейчас стоило поздравить себя с такой предусмотрительностью.

— Допустим, это сработает, — сказал он. — Что потом?

— Потом и будем думать, — небрежно сказал Брайс и потянулся, хрустнув суставами, а потом зевнул с риском вывихнуть челюсть.

Он когда-то сказал Яннему, что не умеет мыслить стратегически, и это была правда, но лишь наполовину. В военных кампаниях он часто импровизировал, извлекая максимальную выгоду из тех обстоятельств, с которыми сталкивался по ходу дела. Но в то же время просчитывал свои действия на несколько шагов вперед, и Яннем это знал. Он мельком глянул на Вириэля, который, поняв недвусмысленный намек, встал и откланялся: на сегодня совет закончился.

Когда Брайс и Яннем остались наедине, Яннем сказал:

— Ты действительно не знаешь, что мы станем делать в Митриле?

— Есть пара идей. Но все зависит от того, с чем мы там столкнемся. Мы же понятия не имеем, что происходит в Эрдамаре. Может быть, лорд Айвор уже короновал Алвура.

— Если это позволила ему твоя жена.

— Моя жена, — тяжело сказал Брайс, — это глупая, запуганная курица с мозгами, как у божьей коровки, и заячьим сердцем. А кроме того, она мать. Глендори наверняка ее запугал и сказал, что ты, как только вернешься, тут же казнишь моего сына.

— И она бы в это поверила?

— Светлые боги, Яннем, и ты еще спрашиваешь? Разумеется, да. Я бы и сам поверил.

Яннем кивнул. Он подумал о своей невестке — и впрямь, вечно испуганной, вечно заплаканной (при дворе шептались, будто Брайс ее поколачивает, что было, разумеется, полной чушью). А потом — о своей жене, с которой провел так мало времени и которую совсем не успел узнать. Но успел, похоже, не раз обидеть. Он практически не сомневался, что она уже мертва — лорду Глендори не было ни малейшего смысла оставлять в живых королеву, коль скоро он объявил о смерти короля. Еще одна невинная жертва на его совести.

Но Брайс определенно прав: они знают слишком мало, и планировать что-либо, не проникнув в Митрил и не выяснив все обстоятельства, пока преждевременно. Яннем провел ладонью по лицу и вздохнул: они выехали из иэллии с рассветом и встали на привал к ночи, он полдня продремал в седле и действительно валился с ног.

Они молча принялись укладываться по разные стороны костра. Разумеется, его королевскому величеству выделили личную палатку, но Яннем хотел видеть небо. Высокое, ясное, с яркими россыпями звезд, светящихся во тьме. Странно, он настолько привык в последние годы прятаться по замкам и передвижным крепостям, что почти забыл, как выглядят созвездия. И каким маленьким себя ощущаешь, когда смотришь на них с земли.

Он уже стал засыпать, когда услышал негромкий голос Брайса:

— Может, все-таки поговоришь со мной?

Яннем открыл глаза. Ему не нужно было смотреть на своего брата, чтобы увидеть выражение его лица: напряженное и встревоженное. Точно такое, каким оно часто бывало раньше, когда Яннем начинал творить то, что Брайс решительно не одобрял и не желал слушать никаких советов и возражений. И это не изменится и впредь. Даже забавно. Сколько бы они ни спасали друг другу шкуру, через что бы им ни пришлось вместе проходить, но некоторые вещи между ними так и останутся недоговоренными и неразрешенными. Это не имело отношения к дружбе или доверию, только к ним самим — каждому из них и тому, что он тщетно требовал от другого.

Может, все-таки поговоришь?..

— Нет, — сказал Яннем, завернулся в плащ и отвернулся от костра.

Утром они продолжили путь, в составе заметно уменьшившегося отряда, в который входили трое магов, двое лучников и один пехотинец. Вириэль с частью остальных последовали по другой дороге. Следующие несколько дней отряд Яннема продолжал редеть. Эльфы сворачивали к деревням, чтобы проехать сквозь них и снова выехать на большую дорогу, ведущую к митрильской границе. В конечном итоге Брайс и Яннем остались одни. Они не путешествовали вдвоем с тех пор, как вместе возвращались из Эл-Северина, где убили Императора людей. То есть это Брайс его убил, но он вряд ли бы сделал это без Яннема.

Они почти не разговаривали друг с другом. Яннем не имел ни малейшего представления, о чем думает его брат. Ему было вполне достаточно того, как он выглядит. Он выглядел, как… ну… эльф. С юным, будто у двадцатилетнего, лицом, с которого исчезли все старые шрамы, с заново отросшими черными волосами без следа седины, с сильными, снова целыми руками. И с глазами старика. Теперь Брайс куда больше напоминал того же Алвура, благодаря которому Яннему удалось договориться с эльфами. Именно эльфы и эльфийские святыни стали тем, что вернуло Брайсу жизнь. Поэтому тот, кто ехал теперь с Яннемом рядом, чтобы помочь вернуть его королевство, не был в полной мере тем самым Брайсом, с которым они вместе это королевство создали.

И Яннем никак не мог избавиться от чувства потери.

— Я виноват.

Это были первые слова, сказанные Брайсом с самого утра. Яннем коротко посмотрел на него и промолчал. Они ехали верхом шагом по безлюдной дороге, солнце светило им в лица.

— Перед тобой, — продолжал Брайс. — Перед своим сыном и Катрионой. Перед всем нашим народом. Но больше всего — перед самим собой. За то, что предал все то, за что держался годами. То, что было для меня свято. Предал Свет.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — сказал Яннем.

Брайс прищурился. А чего он ждал — утешений, прощения? Что Яннем скажет: «Да ладно, брат, просто забудем об этом»? Яннем мог так сказать, но это была бы ложь. Ни один из них не забудет.

— И главное, ты ведь все-таки оказался прав, — продолжал Брайс с каким-то глупым упрямством. — Когда ты меня арестовал пять лет назад, ты ведь уже тогда знал, на что я в итоге окажусь способен. Тогда я удержался на краю, но это был вопрос времени. И теперь это снова вопрос времени. Мы приедем в Митрил, найдем способ подавить мятеж, вернем твой трон, а что будет дальше?

— Решил, что пора все-таки отрабатывать стратегическое мышление? — сухо поинтересовался Яннем.

Брайс с досадой натянул поводья, разворачивая коня к нему. Яннему тоже пришлось остановиться, хотя он абсолютно не хотел продолжать этот разговор. Ни сейчас, ни потом.

— Я опасен, — настойчиво повторил Брайс. — И всегда буду опасен. Меллирон очистил меня от Тьмы, но, проклятье, кто меня очистит от… тебя?

— Никто, — сказал Яннем все так же сухо. — Теперь уже никто.

— Ян, просто скажи мне, что там произошло. Я почти ничего не помню с того момента, как Эгмонтер поймал меня в ловушку в иэллии. Потом какие-то урывки, кровавые ошметки. Стоит начать думать про это, и сразу раскалывается голова. Скажи, что ты сделал, мне нужно знать.

«А мне не нужно», — подумал Яннем и едва не сказал это вслух, но прикусил язык. Крепче сжал поводья нервно переступающего коня.

— Алвур нашел тебя по источнику темной силы в иэллии. Я поехал туда. Ты стал… да я до сих пор не знаю, чем ты на самом деле стал, Брайс. Уже не человеком, это точно. Я забрал тебя оттуда.

— Как? В моем теле пророс сельфрилл, это я точно помню.

— Пророс, да. Я его обрезал.

— Просто взял и обрезал?

— Заговоренным кинжалом, который мне дали эльфийские маги.

— Я тебе не верю, — отрывисто сказал Брайс. — Должно быть что-то еще. Тьма не отпустила бы так легко ни тебя, ни меня. Что ты сделал, Яннем? И какого черта потом забрался в треклятое эльфийское дерево?

Яннем издал короткий сдавленный звук, похожий на стон. Брайс осекся и в удивлении посмотрел на брата. Проклятье, похоже, им все-таки придется поговорить об этом. Один раз. Только один проклятый раз и все, и никогда больше.

— Когда я принес тебя эльфийским магам, они отказались иметь с тобой дело. Тогда я повез тебя к Элавиоль. Ее друиды тоже поначалу пришли в ужас. Но потом отвели нас обоих к меллирону. Они говорили, что он поет. Я ничего не слышал. Увидел только, как дерево размыкает кору, и меня как будто какой-то силой туда затянуло, как в трясину. Сам бы я… не знаю… не пошел. Он был таким огромным и мощным, и таким… в нем…

— Не было добра, — подсказал Брайс, и Яннем с трудом кивнул.

— Да. Свет был, а добра не было. Я ничего не знал о его намерениях, но у меня было такое чувство, как будто меня хотят живьем сожрать. Почти как с Тьмой, только она действовала грубее. Знаешь, я подумал тогда, что когда тебя засасывает магическая сила, в тысячи раз большая, чем ты сам, то не имеет никакого значения, Свет это или Тьма. Разница между ними не в том, что Свет есть добро, а Тьма — зло. Разница только в том, что с помощью Тьмы зло творить проще и приятнее. И, может быть, Тьма честнее.

Он замолчал, собираясь с духом. То, что следовало сказать дальше, до сих пор плохо укладывалось в его голове. Яннем все время думал, что это можно отложить на потом — когда они достигнут Митрила, когда победят в войне, когда он снова окажется под защитой толстых стен родного замка, в окружении двойного кольца телохранителей и защитных чар… Но ни телохранители, ни чары больше не спасут его от того, что он узнал. Это навсегда останется с ним.

И всегда будет причинять боль.

— Я не помню, что случилось внутри меллирона, Брайс. Не помню себя внутри него. Но я тебя видел. То, что от тебя осталось, и то, как оно снова становилось… тобой, — с сомнением добавил Яннем. — Меллирон возвращал тебя, но в то же время… это сделал не он.

— А кто? — спросил Брайс, и Яннем вздохнул:

— Ну, кажется, я.

Брайс молча ждал, когда он продолжит.

— Когда меллирон позвал меня, я сначала решил, что от меня не будет никакого проку, потому что я не маг. А меллирон на это возразил. И рассказал мне. Показал… Не знаю, как это лучше назвать. Словом, теперь я просто знаю. Я должен был родиться магом, как и все особы королевской крови. Не выдающимся, как ты, слабее, но и не полным бездарем. Достойным королем, которого охотно принял бы наш народ. Но мой отец однажды приказал сжечь женщину из идшей, которая промышляла идшским колдовством и считалась провидицей. И перед смертью она сказала ему, что он зря так старается истребить нечистую кровь — его преемник уничтожит все результаты его стараний, как и стараний всех наших предков. Она сказала, что преемник короля Лотара отменит догму нечистой крови и затмит земную славу своего отца. Он спросил, кто это будет, кто из сыновей наследует ему. Женщина ответила, что это будет его третий сын. На тот момент у Лотара сыновей было двое.

Яннем замолчал. Слова приходилось выталкивать, как камни. И груз от этого не становился легче.

— Вскоре королева Кламилла забеременела. Сперва маги уверяли, что у нее родится девочка, но на шестом месяце у нее низко опустился живот, и стало понятно, что будет сын. И тогда Лотар приказал моей матери сбросить плод. Хотя срок был уже большой, и это могло стоить ей жизни. Но она подчинилась. Она… подчинилась, понимаешь? Я почти ничего не знаю о своей матери, но мне всегда говорили, что она была доброй женщиной и славной королевой. И, оказывается, очень послушной женой. Не знаю, о чем она думала, да и что могла сделать, не сбежать же из собственного дворца. Наверное, она решила, что ей в конечном счете достаточно тех двух сыновей, что у нее уже есть. Словом, она подчинилась. Призвали лучших магов, использовали запретные заклятия и зелья. Лотар очень старался сохранить ей жизнь, тогда еще он любил ее. Хотя и ненавидел за то, что она вот-вот родит его врага. Но любил все-таки больше. Поэтому, когда несмотря на все усилия магов моя мать так и не смогла сбросить плод, отец не убил ее. Она доносила меня до положенного срока и родила. Только оказалось, что я калека. Те обряды уничтожили всю магию, которая во мне была. Наверное, я, еще в материнской утробе, каким-то образом сумел бессознательно использовать свою силу, чтобы спастись. И мне это удалось. Первое и последнее великое колдовство в моей жизни.

Яннем усмехнулся, только теперь подумав, что в этом есть своеобразная ирония. Брайс смотрел на него, словно онемев, недоверчиво раскрыв глаза — слишком старые для его двадцати пяти лет, но все еще способные удивляться. И ужасаться.

— Подонок, — выплюнул он. — Старый подонок! Да как у него рука поднялась…

— Мне на него грех нарекать. Когда я все же родился, отец мог приказать удавить меня в колыбели, это разом решило бы все его проблемы. Но моя мать умерла в родах, и перед смертью заставила отца поклясться, что он не причинит мне вреда. Она страшно жалела о том, что позволила ему сделать, и считала собственную смерть расплатой за попытку детоубийства. Она и Лотара запугала — мол, если ты все же убьешь сына, то это проклятие падет и на тебя. Думаю, поэтому он и не решился. Да и я лишился магической силы, какой из меня после этого король? Та гадалка ясно сказала, что Лотару наследует третий сын. А мне королем, по мнению отца, было никак не стать — стало быть, и угроза миновала.

— За что же он тебя так всю жизнь ненавидел? Он должен был чувствовать вину.

— Он ненавидел меня за то зло, которое сам же мне причинил. Так же часто бывает, Брайс, ты сам знаешь. Это одна из тех ловушек, что подстраивает нам Тьма.

Брайс кивнул. В самом деле, теперь многое в отношении отца к третьему сыну становилось куда более ясным. А еще это значило, что каждый миг своего существования при жизни отца Яннем провел с мечом над головой. Лотар мог со временем забыть о данной клятве, перестать бояться проклятия, передумать. Но потом родился Брайс, и отец совсем перестал видеть в Яннеме претендента на трон, а стало быть, и угрозу. Яннема спасло от гибели то самое увечье, которое он получил из-за трусости и тщеславия своего отца-короля.

— А потом, в мертвой иэллии, — продолжал Яннем, — когда я увидел, что с тобой сделала Тьма, что-то во мне пробудилось. Я не смог уловить момент, когда это произошло. Даже не понял этого, по правде. Но нет другого объяснения, почему Тьма меня не убила и почему я смог тебя у нее вырвать. Я так сильно не хотел тебя там оставлять, так боялся того, во что ты начинал уже превращаться… Наверное, что-то подобное я испытывал только один раз — когда моя собственная мать попыталась исторгнуть меня из своей утробы. Тогда я ей не позволил. А теперь — решил, что не позволю тебе. Когда тебя предает тот, кому ты больше всего веришь, это злит просто адски, Брайс. Я был зол на мать еще до своего рождения. И я был страшно зол на тебя, из-за того, до чего ты докатился. И эта злость…

— …пробудила в тебе Свет, — закончил Брайс.

Яннем, усмехнувшись, развел руками.

— Странно все это работает, согласись. Потому я всю жизнь магию и ненавидел. Ни черта в ней не разберешь.

— И потом в меллироне, — добавил Брайс, не ответив на его кривую улыбку, — ты снова выпустил это из себя? Эту подавленную магическую силу?

— Не то чтобы намеренно, но похоже, что да. А может, меллирон сам ее во мне почувствовал и выкачал ее из меня, что ли, чтобы передать тебе.

— Он увидел связь между нами. И послужил посредником, катализатором. Ты же сам не мог влить в меня силу. Да и очистить от Тьмы не сумел бы, ты же в магии ничего не смыслишь…

— А тебе обязательно напоминать мне об этом при каждом удобном случае.

Они посмотрели друг на друга. И вдруг расхохотались. Они очень давно не смеялись вместе, да и поодиночке — Яннем вспомнить не мог, когда в последний раз слышал собственный смех. Или смех своего брата.

— Знаешь что? Тебе придется теперь пойти в школу, — заявил Брайс, когда они отсмеялись. — В школу магов при Первом круге. Тебе нужно научиться управлять этим, и я даже не представляю, как, это же в детстве проходят. Сядешь за парту вместе с десятилетками из знатных родов, а когда будешь криво плести арканы, маг-наставник станет лупить тебя линейкой по пальцам.

— А ты с удовольствием придешь на это полюбоваться, да?

— С превеликим!

Посмеялись еще. Потом Яннем сказал:

— Брайс, тебе не в чем себя винить. Ты отдался Тьме, но если бы ты этого не сделал, я бы так никогда и не узнал, кто я. И что со мной когда-то произошло. Не вернул бы… да я сам не знаю, что это такое, и не уверен, что мне это вообще надо. Но это часть меня, пусть и не вся. Я двадцать семь лет был как будто обрубком от самого себя, книгой с вырванными страницами. А теперь я опять… ну… целый. Остались только раны. Но они, наверное, зарастут.

— А если не зарастут?

— Если нет, то, значит, буду жить с ними. Я понимаю, — добавил Яннем, поколебавшись, — тебе тяжело жить в моей тени. Быть младшим братом короля — это не то, для чего ты рожден. Но я понятия не имею, для чего рожден сам, что уж мне говорить за тебя. Мне тоже приходится нелегко. Мы не можем с тобой быть формально равными. Не можем править вдвоем, ты всегда это знал, и я тоже. Но я не думал, что это окажется для тебя настолько невыносимо. И что твой протест доведет нас обоих до такого. Так что твоей вины здесь нет. Ну, почти нет. Моя уж точно не меньше.

Брайс снова тронул коня и поехал шагом. Яннем нагнал его, вышел на полкорпуса вперед, просто по привычке — королю положено ехать впереди своей свиты. Так было и будет всегда.

— Я рад, что ты мне все-таки рассказал, — вздохнул Брайс. — И просто… просто рад, правда, Ян. Может быть, тебе теперь полегчает.

— Может быть, тебе тоже.

— Даже не сомневайся. У меня опять десять пальцев на руках, о чем еще мечтать-то, — усмехнулся Брайс.

«Что мы будем делать, когда вернемся?» — подумал Яннем, но вслух этого так и не сказал.

Они просто ехали дальше — король, овладевший потерянной некогда магией, и его младший брат, прошедший сквозь Тьму, на полкорпуса позади.

Леди Катриона, принцесса Митрила и невестка короля, сидела на бархатной скамье в замке Эрдамар, в тысяче лиг от своего мужа, и качала колыбель. Алвур плакал, он все время плакал — громко, гневно, совсем не жалобно, словно был не новорожденным ребенком, а детенышем зверя, которого бросили родители.

— Перестань, перестань, замолчи, — твердила Катриона.

Но дитя ее, конечно, не слышало. Она совершенно не ощущала с ним никакой связи, даже когда держала на руках и клала рядом в свою холодную постель. У нее по-прежнему не было молока, и Алвур успокаивался только в руках кормилицы, нянчившей его с первого дня на белом свете. Но кормилица уже несколько дней как занемогла, а от всех прочих нянек толку было не больше, чем от самой Катрионы. Так что в конце концов она просто прогнала их всех и села у колыбели сына сама, хоть у нее и разламывалась голова от его неумолчного плача. Но зато этот упрямый, гневный плач хотя бы помогал прогнать все мысли. Она так устала думать. Даже больше, чем плакать и бояться.

— Тише, тише, замолчи, — монотонно повторяла Катриона, тряся колыбель и глядя поверх нее в распахнутое окно. Небо над крепостной стеной королевского замка посерело и вспухло тучными облаками. Скоро осень. А там и зима. Отец сказал ей, что все так или иначе должно быть кончено к зиме. Все лето она уговаривала себя, что до зимы еще далеко, что многое может произойти, что король вернется… и Брайс вернется… И она сама не знала, что пробуждалось в ней от таких мыслей: ужас или надежда.

Катриона ничего не знала о заговоре, устроенном ее отцом. Он не посвящал ее в свои планы и даже намеком не выдал своих намерений, видимо, полагая — и справедливо полагая, — что она перепугается до смерти и все разболтает мужу. Своего мужа Катриона боялась почти так же сильно, как и отца. Она сама не знала, почему. Брайс не был злым человеком. Никогда ее не обижал, и в постели с ним ей не было больно, даже в самый первый раз, несмотря на все кошмарные рассказы ее старших сестер, вышедших замуж раньше. Он был с ней обходителен, щедр на подарки, не лез в душу и даже искренне обрадовался ее беременности. Но все-таки всякий раз, когда Катриона смотрела в его лицо, у нее кровь застывала в жилах. Не из-за шрамов — по правде, на шрамы Брайса Катриона вообще не обращала внимание, в ее глазах они вовсе его не уродовали, — а из-за чего-то, что она всякий раз угадывала в глубине его зрачков. Там пряталось НЕЧТО, так глубоко, что Брайс, должно быть, и сам не подозревал об этом. Хотя иногда она видела, как он стоит у зеркала, оперевшись на столик обеими руками и словно выглядывая что-то на дне собственных глаз. Что-то или кого-то. Катриона ничего не знала о своем муже, то есть знала не больше, чем любой придворный в Эрдамаре. Но она чувствовала нутром, что внутри человека, с которым ее соединил династический брак, живет что-то еще. Какая-то иная сущность. И вот эта-то иная сущность и заставляла Катриону дрожать и покрываться холодным потом, когда Брайс даже просто смотрел на нее, и особенно — когда к ней прикасался.

Но в то же время Катриона понимала Брайса, может быть, лучше всех, за исключением его брата-короля. Всю беременность она неистово молила Светлых богов о дочери. Но Светлые боги сочли ее молитвы недостойными и наказали ее — их обоих, — ниспослав сына. Все рухнуло в тот же миг. Король поздравил ее, но улыбался при этом так жутко, что Катриона проплакала потом всю ночь. И Брайс, вернувшись из своей поездки за Долгое море, тоже не пытался скрыть досаду. Не у него должен был родиться сын. Это посеяло раздор между братьями, и Катриона холодела, понимая, что она, как виновница этого раздора, рано или поздно понесет кару.

Но и предположить не могла, что эта кара окажется такой… изощренной.

Ее отец поднял бунт. Он решил посадить сына Катрионы на митральский трон — разумеется, не спросив, хочет ли этого она. Катриона не хотела. Не потому, что ее страшила власть — хотя и это тоже, — но потому, что она знала: Брайс такого ни за что не потерпит. Он никогда не позволит использовать ни себя, ни своих детей против короля Яннема. Его преданность брату была безграничной, неистовой, почти слепой. Хотя Брайсу не нравились многие действия Яннема, особенно когда доходило до арестов и казней, но он все равно не пошел бы против брата, хотя по-прежнему смел ему возражать — только он один и смел. Катриона могла лишь гадать, успели ли зародиться в Брайсе отцовские чувства к сыну: он видел ребенка лишь несколько раз, а на руках держал, как ей потом сказали, только во время обряда освящения. И имя выбрал такое, что Катрионе было стыдно произносить его вслух… Нет, она не знала, успел ли Брайс полюбить их сына. И понятия не имела, как он поступит, когда — и если — вернется. Будет ли защищать свою семью любой ценой или снова встанет на сторону брата, как преданный вассал, пожертвовав ради сохранения власти Яннема всем, что есть у него самого…

Когда он вернется. Если он вернется. Об этом думала Катриона, дрожа под распахнутым окном и тряся колыбель с плачущим сыном.

Стукнула створка двери. Катриона испуганно оглянулась — каждый раз при этом стуке она ждала, что в ее спальню ворвется муж или деверь с мечом наголо, — и увидела свою фрейлину, леди Аллену.

— Моя леди, здесь лорд Айвор, он желает…

— …видеть свою драгоценную дочь и не менее драгоценного внука, что же еще, — протянул лорд Глендори, бесцеремонно отодвигая в сторону замешкавшуюся фрейлину. На его красивом, нестаром еще лице играла сладкая улыбка, слегка скисшая от звуков младенческого рева. — Леди Аллена, заберите моего внука и успокойте.

— Но мой лорд, мы уже все испробовали, он никак не…

— Так дайте ему вина. Или макового молока. Или позовите магов, чтобы навели сонное заклятье. Мне объяснять вам, как нянчить детей?

— Но, мой лорд…

Катриона сделала фрейлине быстрый знак. Та умолкла, и, бросив на лорда Айвора осуждающий взгляд, подошла к колыбели и взяла на руки надрывающегося Алвура.

— Он скучает по отцу, — проговорила леди Аллена, тяжело глядя на герцога Глендори, и тот ответил очаровательной улыбкой, до сих пор разбивающей вдребезги женские сердца:

— Вы, я вижу, тоже скучаете по принцу Брайсу, моя леди. Как это печально.

Леди Аллена вышла, унеся младенца. Катриона какое-то время слушала затихающий в коридорах детский плач. Лорд Айвор постоял у порога, поигрывая своей излюбленной тростью с малахитовым набалдашником.

— Избавься от нее, — сказал он, когда все окончательно стихло. — Давно надо было это сделать.

«Я — законная супруга принца Брайса. Я — принцесса Митрила», — подумала Катриона и глубоко вздохнула.

— Аллена мне нужна, отец, — проговорила она. — Алвур к ней привык.

— Если привык, почему она не может заткнуть этого щенка? Заметь, я даже не спрашиваю, почему на это неспособна ты. Он орет уже сколько, сутки? Он спит вообще?

— Ему неспокойно. И мне тоже.

— Ну еще бы. А уж как неспокойно мне. Но разве это кого-то волнует? Разве кто-то здесь ценит все, что я для вас сделал?

Лорд Айвор прошелся по комнате, постукивая по полу тростью. Катриона сидела неподвижно, сложив на талии руки и чуть заметно сжав складки на юбке подрагивающими пальцами.

«Я — принцесса Митрила».

— Мы вас об этом не просили, — очень тихо сказала она.

Лорд Глендори, круто развернувшись, метнул в дочь презрительный взгляд.

— Разумеется, не просили. Дай тебе волю, ты бы так и провалялась на перинах, забившись в угол и рожая детишек, как наседка. Не худший вариант, впрочем, если бы ты только сумела прибрать своего муженька к рукам.

— Мой супруг не из тех, кто позволил бы женщине прибрать себя к рукам, отец.

— А ты, я погляжу, осмелела! Вот говорила бы ты так с ним, может, и прибрала бы. Ну да теперь уже все равно. Все обернулось не так уж плохо. Но мне не нравятся настроения при дворе, а поддерживают его такие, как эта сучка Аллена. Чтобы больше я ее здесь не видел, ты меня поняла?

«Я — принцесса Митрила. Я жена принца Брайса, а ты — только герцог. Ты ничего мне не сделаешь!»

— Она всего лишь верит, что мой муж жив. И я… я тоже… верю в это.

Лорд Айвор посмотрел на дочь с нескрываемым изумлением. Угол его рта дернулся в недоверчивой усмешке. Хищные пальцы привычно сжали малахитовый набалдашник трости — о, как хорошо Катриона знала этот жест. И эту трость. Каждый мускул ее плечей, спины и ягодиц знал эту трость. Она сжала складки платья крепче, выкручивая их в руках.

Но теперь она — принцесса Митрила.

— Ты действительно веришь, что он вернется? — с сомнением переспросил лорд Айвор. — Я знаю, конечно, что ты дура, но не до такой же степени, Кэт?

— Вы не убили его. Ни его, ни короля. Вы не видели их мертвых тел, а то, что вы показали Совету…

— Да, да. Теперь вижу, было ошибкой сообщать тебе об этом. Как и отправлять тебя с полдороги обратно в Эрдамар. Стоило тебе тоже поехать в Корстли и своими глазами все увидеть. Своими ушами услышать, как эти двое щенков уговаривали меня пойти на переговоры и молили о пощаде. Я предложил им легкую смерть, они отказались — что ж, моя совесть совершенно чиста. Но я думал, что ты будешь полезнее здесь. Что твое присутствие сдержит первые волнения, когда мы объявим о смерти короля и его брата и все поймут, что ты теперь — королева-мать. И с этой задачей ты справилась. Так что подумай хорошенько, что ждет тебя, если твой муж в самом деле жив и вернется. Станет ли он выслушивать твои оправдания, поверит ли, что ты ни о чем не знала. — Лорд Айвор сделал драматичную паузу, позволив Катрионе сполна проникнуться ужасом от такой перспективы. Потом добавил: — Но он не вернется, Кэт. Он использовал неизвестное колдовство, чтобы выбраться из донжона вместе с братом, и они оба при этом погибли. Иначе уже объявились бы. Прошло уже три месяца, деточка. У них все еще предостаточно сторонников. Какой смысл столько ждать, позволяя нам накопить еще больше сил и завербовать еще больше союзников? Проклятье, да если бы не эта сучка Ингери, мы бы уже десять раз успели короновать Арнольда!

Арнольд — такое новое имя дал лорд Айвор своему внуку. Он заявил, что лично вырежет язык любому, кто посмеет называть будущего короля Митрила поганым эльфийским именем. Поэтому Катриона звала так сына только мысленно. Вряд ли бы отец отрезал язык и ей, но вполне мог вытянуть тростью по спине, как в старые добрые времена. И его ничуть не смутило бы то, что она — принцесса Митрила и будущая королева-мать, а он — всего только герцог.

Лорд Айвор подошел к дочери вплотную и накрыл ладонью ее голову, слегка погладив по волосам. Катриона потупилась.

— Бедная, бедная моя девочка. Бедная дурочка. Я знаю, все это слишком тяжело для тебя. Но таков твой жребий. Таков жребий всего нашего рода — восстановить поруганную честь и достоинство Митрила, очистить от скверны, привнесенной нечистой кровью. Король без магии и его брат-полуэльф — я с самого начала знал, что они принесут нашей несчастной стране одни беды. Кто-то должен помешать им, не позволить больше марать славную историю нашего королевства, доченька. Так пусть это будем мы. Я, и ты, и твой прекрасный сын. Мы сделаем это все вместе, потому что мы семья. Я очень тебя люблю, ты же это знаешь?

Он говорил и гладил ее по голове, как в детстве, и понемногу она успокаивалась. Когда рука отца скользнула с ее затылка на шею, Катриона робко подняла глаза и несмело улыбнулась. Отец улыбнулся ей в ответ.

— Ты все еще моя послушная девочка, Кэт?

«Он ничего мне не сделает, я — принцесса Митрила, я жена Брайса, я… я…»

— Я все еще ваша послушная девочка, батюшка, — прошептала она, и лорд Айвор удовлетворенно кивнул.

— Очень рад это слышать. Потому что у меня есть для тебя поручение. Серьезное поручение, но я думаю, что тебе оно по силам.

— Если вы про то, что сын плачет, то я…

— Нет, нет, тут ты не виновата. Ох уж эти младенцы… Я говорю о другом. О королеве Ингери.

Катриона вздрогнула. Королева Ингери. О ней запрещалось говорить, да Катриона и не горела желанием вести такие разговоры. С невесткой они толком не успели познакомиться, лишь несколько раз виделись на официальных приемах — Катриона вместе со всем двором преклонила перед Ингери колено после ее коронации. И больше ни разу они не оказывались не то что наедине, а хотя бы в одной комнате. Катриона совсем не знала эту рослую, надменную женщину, хотя, пожалуй, немного жалела ее. Судя по тому, как вел себя с ней король, и по слухам, долетавшим из королевских покоев, этот брак оказался не намного счастливее, чем собственный брак Катрионы. Как и все несчастные женщины, Катриона испытывала инстинктивную симпатию к другим женщинам, которым так же не повезло. Другая на ее месте могла бы позавидовать — ведь Ингери все-таки стала королевой. Но Катриона знала, что она несчастлива, так что завидовать тут было, на ее взгляд, нечему.

Когда из замка Корстли пришла весть о внезапной гибели Яннема и Брайса, поднялся переполох. О королеве вспомнили не сразу. А когда вспомнили — не смогли отыскать. Ингери исчезла, как сквозь землю провалилась. Но ненадолго: на следующий день оказалось, что она, в первые часы после прибытия недоброй вести сумев выбраться из дворца, укрылась в главном святилище Светлых богов, в самом сердце Эрдамара. Она бросилась в ноги жрецам, заявила, что ее венценосный супруг убит, а она свергнута с трона, и испросила заступничества. Лорд Глендори заручился поддержкой значительной части двора, Лорда-мага и Лорда-дознавателя. Лорд-пресвитер присутствовал при резне в замке Корстли и выжил — отнюдь не чудом, — что стало его ценой за поддержку притязаний рода Глендори на королевский престол. Однако в тот момент Лорд-пресвитер все еще находился в замке Корстли, а его заместитель, оставленный в Эрдамаре на время отсутствия Верховного жреца, ничего о заговоре не знал. Так что он, выполняя клятву верности, торжественно пообещал королеве Ингери заступничество от лица Светлых богов. Такую клятву нельзя было просто взять назад. Хотя Лорд-пресвитер, вернувшись в столицу, рвал и метал, и говорили, что у него теперь другой заместитель.

Но королева Ингери так и осталась в храме. На священной земле, где мог попросить убежища любой преступник — и ни один из митрильских солдат не дерзнул бы переступить порог этого убежища. Ситуация выглядела патовой, но лорд Глендори, побуйствовав немного, на время с ней смирился. В конце концов, Лорд-пресвитер на его стороне, а ставить палки в колеса, сидя в добровольном затворничестве, королева Ингери никак не могла.

Герцог так думал, потому что плохо знал женщин. Во всяком случае, таких женщин, которые не дрожали и не опускали голову, когда он замахивался на них своей тростью с малахитовым набалдашником.

— Я практически убедил Совет лордов короновать Арнольда, а меня назначить при нем регентом, — сказал лорд Айвор, и Катриона снова вздрогнула. До сих пор отец говорил об этом лишь как о ближайших планах. — Ты получишь статус королевы-матери. Но править конечно же буду я — пока твой сын не подрастет. Совет уже готовился официально огласить это решение, когда вдруг пришла весть из Храма. Королева Ингери утверждает, что беременна.

Катриона распахнула глаза. Встретилась взглядом с отцом — и тут же опять потупилась, но успела заметить в холодном взгляде лорда Айвора, наравне с раздражением и решимостью, легкую тень страха. Это было так… так странно. Она никогда не думала, что ее отец может чего-то бояться.

— Ее уже осмотрели лекари?

— Конечно! Что за идиотский вопрос! Разумеется, они сразу же ее осмотрели. Но говорят, что пока не могут с уверенностью ни подтвердить беременность королевы, ни опровергнуть. И как только это стало известно, Совет тут же пошел на попятную. Мол, а что, если Ингери родит сына — ведь тогда это получится законный наследник короля Яннема! И Арнольд потеряет все права. Ты понимаешь, что происходит, девочка?

Катриона не понимала. Во всяком случае, ничего, помимо того, что смертельная угроза, уже несколько месяцев висящая над ней и ее сыном, никуда не пропала, но стала лишь еще серьезнее. Катриона сглотнула и ответила:

— Да, отец. Я понимаю.

— Очень хорошо. Ты должна пойти к ней.

— К ней?

— Ну да, к королеве Ингери. Ни меня, ни кого-либо из моих людей жрецы не пропустят. Но ты, детка, — лорд Айвор тронул дочь за подбородок, приподнимая ее голову, — ты, чистая моя душа, невинна, как светлый дух. И сама только недавно стала матерью. Естественно, что тебе захочется проведать свою невестку, которая тоже в тягости, да еще при таких прискорбных обстоятельствах. Думаю, она не откажется тебя принять. Ведь она знает, и все знают, что ты бесполезная клуша.

— Вы желаете, батюшка, чтобы я ее отравила?

Лорд Айвор взглянул на дочь с удивлением, словно совершенно не ожидал такого вопроса.

— Нет. Нет, хотя это было бы, конечно, лучше всего… но ты все равно не сумеешь. А если и сумеешь, всем сразу станет понятно, что это ты, а я не хочу лишний раз настраивать против нас народ. У нас и так достаточно недругов. Я лишь хочу, чтобы ты выяснила, действительно ли она беременна. Если нет, о ней можно просто забыть. Рано или поздно она все равно выйдет из этого проклятого храма.

— Отец! Вы богохульствуете!

— Да, да, — рассеянно отозвался лорд Айвор, выпуская ее подбородок. — Так было бы, конечно, лучше всего. Я думаю, она лжет и просто тянет время, надеясь, как и твоя треклятая леди Аллена, что Яннем вернется с того света. Но если это не так, и Ингери впрямь беременна… тогда следует хорошенько подумать, что нам с этим сделать. Очень хорошо подумать, Катриона. Не спешить. Срок у нее небольшой, даже если это и правда, так что время у нас еще есть. Ты все поняла?

— Да, батюшка.

— Славная моя девочка, — лорд Айвор снова погладил Катриону по волосам, наклонился и тронул ледяными губами ее пылающий лоб. — Умница. А от Аллены все-таки избавься. Я пришлю тебе человека, чтобы сделал все тихо.

Лорд Айвор Глендори не был плохим человеком. Он не был вероломен. Он не был даже тщеславен. Светлые боги подарили ему троих дочерей, и вскоре после рождения младшей его жена покинула этот мир. Лорд Айвор женился снова, и новая молодая жена принесла ему близнецов — снова девочек. Больше того, все дочери лорда Айвора — те, которые уже стали достаточно взрослыми и согревали постели своих мужей, — продолжали рождать одних только девочек.

Это что-то да значило. Лорд Глендори не скупился, призывая к себе лучших магов из Митрила и даже из Империи людей (разумеется, только тех из них, в ком не текло нечистой крови), не уставая испрашивать совета о том, как умилостивить богов. Один из этих магов сказал, что отсутствие наследников — это не кара, а знак. «Первое дитя мужского пола, родившееся в роду Глендори, будет овеяно великим благословением и облечено великой миссией», — так сказал этот маг, и лорд Айвор отсыпал ему полпуда золота. Потому что это был если и не ответ, то хотя бы какое-то утешение.

Поэтому когда Катриона, его маленькая глупышка Кэт, его любимица (лорд Айвор искренне так считал и очень удивился бы, если бы кто-то сказал, что он обращается с дочерью дурно), наконец родила ему внука, лорд Айвор понял: вот он, знак. Тот самый знак, которого он ждал десятилетиями. У него были младшие братья, у некоторых из них даже рождались сыновья, но все они умерли к тому времени, когда малышка Кэт стала принцессой Митрила, соединившись с принцем-полукровкой. Немалая цена, но лорд Айвор, скрепя сердце, согласился ее заплатить. И был вознагражден за свое смирение.

Его внук, первый мужчина, рожденный от семени рода Глендори за тридцать пять лет, пришел на эту землю с особой миссией. И лорд Айвор в точности знал, какой именно.

То, что Арнольд (лорд Айвор даже в мыслях не произнес бы богомерзкое эльфийское имя, которым так дерзко и легкомысленно нарек его внука треклятый принц-полукровка) является человеком лишь на три четверти, и на четверть — эльфом, не слишком смущало герцога Глендори. Скорее, напротив, герцог усматривал в этом еще один знак. Сын эльфийки, присланной своим коварным народом в Митрил, дабы замарать и осквернить столетиями выпестованную чистоту породы, соединился с женщиной из самой чистокровной семьи в Митриле. Дитя, родившееся от этого союза, неся в себе каплю нечистой крови, станет тем, кто искупит святотатство. Что пришло от проклятых эльфов, то и уйдет с проклятыми эльфами — круг замкнется. Лорд Глендори не сомневался, что король Лотар, глядя на него из чертога Светлых богов, всецело одобряет его решение. Они были когда-то дружны, особенно в юности, когда Лотар сам был еще только наследным принцем. Вместе охотились, ходили по борделям, интриговали против своих отцов, строили планы на будущее. После восшествия Лотара на престол лорд Айвор рассчитывал на место в Совете, но он был, вероятно, слишком умен, мыслил слишком широко и независимо, и, по молодости лет, неосторожно дал это почувствовать своему венценосному другу. Так что Лотар, едва став королем, подарил ему новый надел земли на перевале Герден, в ста лигах от столицы, и отправил туда в бессрочную ссылку. С тех пор прошло почти полвека. Лорд Айвор был достаточно мудр, чтобы принять ссылку с достоинством и смирением, благо правление Лотара полностью устраивало и его, и все те старинные семейства, что он со временем объединил. Лотар был силен, отважен и свято чтил тысячелетние традиции Митрила — о чем еще могли мечтать его верные вассалы?

Когда король умер, не оставив достойных наследников, лорд Айвор, разумеется, обеспокоился, но в конечном итоге решил просто выжидать. Хотя он и прожил большую часть жизни вне двора, но шпионы исправно докладывали ему обо всем, что там происходит. Поэтому лорд Айвор примерно представлял и даже предвкушал, какая грызня начнется между третьим и четвертым сыном Лотара. Так и произошло. Герцог наблюдал со стороны за их противостоянием, в конце концов перешедшим в войну, и ждал победы одного над другим, чтобы затем, со временем, аккуратно и без хлопот устранить победителя. Жди, пока враг ослабеет, и не торопи события — такая стратегия всегда оправдывала себя, и лорд Айвор верил в нее и теперь.

Он не учел одного: что братья в конечном итоге поладят и станут править фактически вместе, что уже само по себе было беспрецедентно и даже возмутительно. Лорд Айвор не сомневался, что все инициативы об отмене догм нечистой крови исходят от Брайса, а Яннем просто идет у него на поводу. Хотя король Яннем и не из тех, кто позволил бы надеть на себя повод кому бы то ни было. Но какая еще могла быть причина, почему он, хотя и калека, но все же человек, предал все, во что его предки верили веками, и открыл Митрил осквернителям чистой крови?

Лорд Айвор был не единственным, кому все это не нравилось. Недовольных нашлось немало. Яннем быстро и ловко устранял их, прореживая свой двор от недовольных, как огород от сорняков, пока они не успели его заполонить. Поэтому лорд Айвор держался подальше от двора. И искренне удивился — более того, поначалу даже разгневался, — когда король прислал к нему гонца с просьбой отдать принцу Брайсу руку Катрионы. Просьбой? Уж скорее, приказом, даже практически не завуалированным. Этот мальчишка слишком много себе позволял. Оба эти мальчишки.

Лорд Айвор решил, что выжидал достаточно. Он осторожно выведал настроения своих соратников и, получив их столь же осторожное одобрение, стал строить планы.

А потом Катриона родила ему внука.

Внука лорда Айвора Глендори, а не сына Брайса Митрильского.

Он подготовился как следует, его планам не смогли помешать даже варвары-телохранители короля, подаренные ему дикаркой-королевой. С этой женщиной вообще не ожидалось никаких хлопот — верный Глендори человек должен был проследить, чтобы ее величество тихо отошла к богам, вслед за своим мужем и деверем. Проблема в том, что король и его брат не пожелали взять и тихо отойти к богам. Они сперва отбились от нападения, потом сбежали из Корстли. И хотя с тех пор о них не было ни слуху ни духу, лорда Глендори всерьез беспокоило, что верный ему маг не смог обнаружить никаких следов магии, использованной Брайсом в донжоне, и уж тем более определить, что это была за магия. Сам лорд Глендори особыми талантами в колдовстве похвастаться не мог, да и в битву тоже вперед других не лез. Его излюбленным оружием всегда оставались не заклятия и не меч, а ум, осмотрительность и умение выжидать. Он разослал шпионов по Империи людей, чтобы вовремя узнать, если братья все же выжили и решат просить помощи у Императора Эонтея (в чем Глендори сомневался, но совершенно исключать такую возможность не следовало). Донесения не предоставляли поводов для беспокойства: Яннем и Брайс словно под землю провалились. И лорд Айвор искренне полагал, что туда им и дорога.

Оставалось лишь короновать Арнольда и пожинать плоды своего многотерпения. По крупицам восстановить то, что эти двое молодых негодяев успели разрушить почти до основания всего за пять лет.

Однако все еще оставалось препятствие. Даже два.

О первом ему сообщила Катриона.

— Королева Ингери действительно ждет дитя, — сказала она отцу, вернувшись из святилища.

— Ты уверена? — нахмурился лорд Айвор: по правде, он надеялся на другую весть.

— Да, батюшка, уверена. Мы с ней так славно поговорили. Она там совсем одна и напугана… сильно напугана. Она просто хочет жить, как и мы все. И сохранить свое дитя.

— Да, как и любая женщина, — раздраженно бросил лорд Айвор.

Ладно. Это могло подождать. Неизвестно еще, может быть, у Ингери родится дочь. Или она вообще не доносит до положенного срока. Лорд Айвор уже несколько недель обхаживал Лорда-пресвитера, уговаривая его поспособствовать наилучшему для королевства разрешению этой проблемы. Но тот, узнав о беременности королевы, точно рогом уперся и только и талдычил, что не дерзнет поднять руку на законного наследника. Словно забыл, как его заботливо окружили магическим щитом, пока вассалы Глендори рубили в капусту королевскую свиту. Лорд Айвор решил, что непременно припомнит это своему нерешительному союзнику. Чуть позже.

Пока же коронация Арнольда снова откладывалась. И, точно Светлые боги не желали, чтобы их смиренный слуга сидел без дела, тут же возникло второе препятствие. Быть может, еще посерьезнее первого.

На Митрил напали эльфы.

Когда об этом донесли лорду Айвору, он рассмеялся. Нет, действительно, славная шутка, а герцог не страдал отсутствием чувства юмора. Однако гонец не улыбнулся в ответ, и смех лорда Айвора быстро смолк.

— Вы это всерьез? — переспросил он, и гонец с молчаливым поклоном подал ему донесение, которое вез от приграничной заставы, загнав двух коней.

Согласно донесению, третьего дня группа лучников атаковала святилище Светлых богов, стоящее на распутье у трех деревень к югу от Линеррака. Их было всего около десятка, они пришли на вечернее богослужение и смешались с толпой. А когда жрецы затянули славословие, извлекли из-под плащей луки и выпустили одновременно десяток стрел под купол храма. Заговоренных стрел, вонзившихся в золоченую парчу, которой были затканы стены над алтарем. Через миг стены вспыхнули ярким зеленым пламенем — колдовским пламенем, которое, впрочем, полыхало и распространялось, как самое обыкновенное.

С той только разницей, что не гасло от воды.

Храм сгорел дотла меньше чем за час. Прихожане успели разбежаться, никто не погиб, кроме одного жреца, до последнего пытавшегося спасти священные реликвии, хранившиеся под алтарем — он не успел выбраться, и его погребла под собой рухнувшая крыша. Зеленое пламя горело до утра, и когда стало ясно, что вода его не берет, люди разбежались, в ужасе передавая друг другу, что на Митрил напала Тьма.

Но это была, конечно, не Тьма. К утру зеленый костер догорел, оставив серо-белое пепелище с остовом покосившегося алтаря посередине. Тогда еще никто не знал, что это сделали эльфы — очевидцы говорили лишь, что видели людей в накинутых капюшонах, которые достали одинаковые луки и стали стрелять одновременно.

Когда они повторили то же самое через три дня в другом храме, в пятидесяти лигах от первого, уцелевшие уже с уверенностью утверждали: эльфы. Один из них отбросил с головы капюшон, чтобы лучше прицелиться, и свидетели ясно видели его остроконечные уши с заправленными за них серебристыми волосами.

Поджигатели исчезли в толпе прежде, чем кто-то успел осознать произошедшее. Одного из эльфов успели схватить, но он откусил себе язык и умер, захлебнувшись собственной кровью до того, как его успели допросить.

Еще три дня и еще один, третий поджог. Снова — храм, снова — при наибольшем скоплении в нем людей.

Это была война.

Неужели Брайс и впрямь выжил и сумел выклянчить помощь у своих проклятых сородичей из Светлого леса? По правде, сама эта идея приводила лорда Глендори в ужас. Но сильнее ужаса была ярость. Митрил столетиями отражал нападения западной орды орков, и всегда успешно. Но нападение эльфов, нечистой крови, казалось герцогу еще более унизительным. Орки — звери, как волки, медведи, или тролли, их атаки продиктованы звериным инстинктом и ничем более. Но эльфы разумны, и их атака на горное королевство людей была не просто проявлением враждебности, но и дерзостью. Как они только посмели?!

Неужели Брайс…

Лорд Айвор снарядил разведывательный отряд и отправил к южным границам, велев прочесать все окрестные города и деревни в поисках эльфов. А заодно заставил Совет временно вернуть в силу закон, запрещающий въезд в Митрил представителям иных рас — тот самый закон, который отменил король Яннем и который позволил этим треклятым эльфам просочиться в Митрил, как вода просачивается в решето. Но эти меры слишком запоздали. Эльфы уже были здесь. Это определенно была не армия, а лишь разрозненные отряды — но действовали они, похоже, руководясь указаниями из единого центра. Лорд Айвор велел своим людям любой ценой выяснить, где этот центр и кто им руководит.

На удивление, ответ на этот тревожный вопрос принесли ему не шпионы, а его собственная дочь, маленькая глупая Катриона.

Она прибежала к нему (лорд Айвор из скромности пока не занял покои, приличествующие регенту, и довольствовался всего одним крылом в восточной части замка), дрожащая, перепуганная — как, впрочем, и всегда. Но на этот раз в ее смятении читалось нечто вроде возбуждения, чего прежде лорд Айвор за ней не замечал.

— Батюшка, помогите! — воскликнула Катриона, падая в ноги отца и хватая его за ножны ритуального меча. — Спасите нас!

— Кого спасти? От кого спасти? Во имя Светлых богов, встань, идиотка! — рявкнул лорд Айвор, и сам не на шутку встревоженный таким непривычным поведением дочери.

Ему следовало заподозрить что-то уже тогда — из Катрионы была никудышная интриганка, лгать она не умела даже в детстве, а сейчас и подавно. Но он и сам напряженно ждал дурных вестей и не удивился, получив их именно от нее.

— От них… от их мести, — простонала Катриона. — Мой Алвур, они пытались его убить. И его, и меня!

Лорд Айвор так оторопел, что даже не заметил, что дочь назвала сына Алвуром.

— Как убить? Кто посмел? — закричал он.

Катриона содрогнулась — вот дура, нашла еще кого бояться, в такой-то момент!

— Не знаю, какой-то эльф. Он проник в мои покои с кинжалом, приставил мне к горлу. Сказал: «Это за нашу кровь. За Брайса». Он…

Катриона всхлипнула, и Айвор только теперь заметил царапину на ее шее, прямо под подбородком. Ну вот, и так никогда не была красоткой, а теперь еще и со шрамом придется щеголять. Невезучая девка, что и сказать.

Лорд Айвор лизнул кончик пальца и бережно отер струйку крови, стекающую по шее дочери. Катриона закрыла глаза. Герцог смотрел, как она сглатывает, и облизнул палец, ощущая металлический привкус родной крови во рту.

— Его схватили?

— Нет. То есть да, но он откусил себе язык.

— Арнольд цел?

— Да, при нем была кормилица. Тот человек… то есть эльф… хотел сначала расквитаться со мной. Думаю, — Катриона содрогнулась, — он хотел убить меня и похитить моего сына. Кровь за кровь. Так он сказал.

Она глубоко вздохнула — и разрыдалась, громко и безудержно, как баба на поминках. Про Брайса ходили разные слухи, но лорд Айвор знал, что жену он не колотит, и неизменно поражался, как ему это удавалось.

Многотерпение лорда Айвора никогда не распространялось на членов его семьи — ведь нельзя быть совершенным во всем.

Он коротко, без замаха ударил дочь по щеке. Потом еще и еще раз.

Катриона подавилась рыданием, широко распахнув от боли глаза и рот, свалилась мешком к отцовским ногам, продолжая вздрагивать.

Тупая курица. Что с нее взять.

— Тише, доченька, тише, — сказал лорд Айвор, поднимая дрожащую дочь с колен. — Ну, вот так. Утри слезы. Конечно, тебе ничего не грозит. Я приставлю к тебе и Арнольду охрану. Никто больше не потревожит вас. Только скажи, ты точно все правильно поняла? Этот эльф сказал, что мстит за свою кровь?

— Брайс мертв, — всхлипнула Катриона. — Он мертв, отец, вы были правы. Ни он, ни король не пережили того заклинания. Брайсу не хватило сил. Он пытался телепортироваться в Светлый лес, но их обоих разорвало в клочки, когда они уже достигли цели. На глазах у эльфов, которые собирались им помочь.

Значит, это было все-таки заклинание телепортации. Что ж, как и предполагали служившие лорду Айвору маги. Очень отрадно наконец-то, спустя все эти недели и месяцы, получить подтверждение их догадок — и свидетельство того, что оба отродья Лотара наконец отправились на тот свет. Хоть одна гора с плеч. Но что с этими проклятыми эльфами, что им теперь-то надо? Что за глупая болтовня про кровную месть? Им столетиями не было до Митрила никакого дела, а тут вдруг загорелись праведным негодованием? Впрочем, лорд Айвор не слишком вникал в подробности внешней политики короля Яннема. Возможно, тот успел наладить настоящую дружбу со Светлым лесом. Может, даже строил планы нового брака. Как знать, не собирались ли малышку Катриону пустить в расход, чтобы снова женить Брайса, на сей раз на какой-нибудь эльфийской девке из знатного Дома? Да, такое вполне возможно. И очень в духе Яннема, смотрящего на людей чистой крови, как на расходный материал, жертвующего всем в угоду поганым полукровкам.

Лорд Айвор заскрежетал зубами. Если все и впрямь так, ситуация очень осложнится. Существенно осложнится. Эльфы, очевидно, не могут пойти на Митрил открытой войной — вполне вероятно, что это действия представителей только одного Дома, не согласованные со Светлой Владычицей. Однако им достаточно проникнуть через границу и начать жечь храмы, чтобы нанести ощутимый вред. Они уже начали это делать. Нужно немедленно выяснить, кто ими руководит, и уничтожить эту новую угрозу, растоптать искру, пока она не разгорелась в полыхающий костер. И это накануне коронации его внука!

Лорд Айвор не учел одного. Не будучи ни королем, ни официальным регентом, имея под своим началом лишь небольшую армию собственных вассалов и вассалов семейств, которые поддержали переворот, он не обладал ресурсами требуемого масштаба. Герцог мог затоптать одну искру, две, три. Но не дюжину и не полсотни.

А именно столько костров и разгорелось вдоль границ Митрила менее чем за месяц. Всегда эльфы, всегда лучники, всегда зеленое пламя, не боящееся воды. Всегда в разных местах.

Лорд Айвор распорядился, чтобы все богослужения проходили в присутствии местной гарнизонной стражи, а прихожан обыскивали до входа в святилище. Это сильно не понравилось простому люду — а толку не принесло никакого. Потому что после первого же такого обыска эльфы прекратили нападать на храмы.

Теперь они нападали на ярмарки. В это время, в начале осени, ярмарочные недели устраивались по всему королевству. И по всему королевству загорелись ярмарочные шатры, полыхая болезненно-тусклым зеленым пламенем.

Эти чертовы эльфы были как осы — налетали роем, жалили и исчезали, чтобы вернуться и укусить снова.

Лорд Айвор созвал совет — свой личный Совет регента, как он негласно его называл и который действовал в оппозиции к Совету лордов, которые, увы, все еще обладали определенными полномочиями в глазах двора. На Совете регента присутствовала дюжина лордов, поддержавших переворот. Все они были встревожены эльфийским вторжением, недовольны проволочками с коронацией Арнольда и, что хуже всего, упрекали лорда Айвора в нерешительности. Лорд Айвор поймал себя на том, что вынужден оправдываться перед своими разгневанными и, что греха таить, несколько напуганными соратниками. Пока в Митриле нет короля, дело может обернуться как угодно, и всякий из них может как войти в новый королевский Совет, так и оказаться на плахе. Во многом это будет зависеть от того, сын или дочь родится у королевы Ингери. А также от того, насколько далеко намерены зайти эльфы в своей кровной мести. Может статься, даже если у погибшего короля Яннема и родится сын, к тому времени уже просто не останется трона, который он мог бы занять.

Айвор пытался их успокоить. Он говорил, что эльфов явно мало, либо у них есть причины действовать скрытно, что до боя в открытом поле не дойдет… И это-то и скверно, кричали его соратники, дали бы мы им бой в чистом поле, так наши конники и пикинеры раскатали бы этих тщедушных лучников по всей долине! Так и следует поступить! Нужно требовать открытой схватки! Нужно дать им бой в поле!

Еще одна вещь, которую не учел лорд Айвор, затевая мятеж, — большинство его соратников и сообщников не разделяли осмотрительности и терпеливости своего предводителя. Гордая горячая кровь горцев не терпела выжидательной позиции. Конечно, своим вассалам герцог мог просто повелеть, чтобы слушались. Но не все сообщники Глендори были его вассалами, вот в чем беда.

Они проспорили до середины ночи, часть ораторов при этом охрипла, а лорд Ксендери и лорд Востерс вообще подрались прямо за столом. Лорд Айвор подозревал, что за эти несколько часов на голове у него прибавилось седых волос. Он уже собирался объявить о закрытии заседания — которое, как ни прискорбно, абсолютно не прояснило ситуацию, — когда в зал ворвался очередной гонец с очередным донесением. Разумеется, об очередном нападении эльфов — на сей раз на деревню под городом Ренри.

В двадцати пяти лигах от Эрдамара.

Это стало последней каплей. Советники герцога заговорили все разом, и даже те из них, кто были склонны разделять выжидательную позицию лорда Айвора, на сей раз взбунтовались против него.

— В конечном итоге, — выкрикнул разгоряченной дракой молодой лорд Ксендери, — регентом при короле Арнольде необязательно должен стать именно его дед! Найдутся и иные, не менее достойные и более компетентные кандидатуры!

Этот щенок не был вассалом Глендори и, к несчастью, его род по знатности и военной силе не уступал роду лорда Айвора. Поэтому крик Ксендери поддержали. Лорд Айвор физически ощущал, как с таким трудом обретенная власть буквально утекает между его пальцев.

Он встал с кресла, поднял руку, требуя тишины. И огласил свое решение. К которому его вынудили эти сволочи, Тьма бы их побрала.

Через три дня объединенная армия мятежников — или, как они предпочитали себя называть, реставраторов старого порядка, — выступила за пределы Эрдамара. Она состояла из двух тысяч воинов — довольно могучая сила, учитывая, что полноценной армии ей не противостояло. Возглавлял ее самолично лорд Айвор. У него не было очень уж большого боевого опыта, не считая нескольких стычек с орками лет сорок назад, когда он сам был еще желторотым юнцом. Но при сложившихся обстоятельствах казалось немыслимым поручить командование кому-то другому — тому же лорду Ксендери, который что-то уж очень рвался на первые роли в последнее время, а главное, имел определенную поддержку среди сторонников герцога. В рядах сподвижников Глендори назревал раскол, и это было, пожалуй, еще опаснее, чем кровная война, объявленная эльфами. Нужно как можно скорее решить проблему, потом вернуться в Эрдамар и придушить проклятую девку Ингери, пусть даже лорду Айвору придется сделать это своими руками. Только коронация Арнольда и занятие лордом Айвором поста регента спасут Митрил от междоусобной войны.

Поэтому лорду Айвору пришлось поставить на карту все. Буквально все.

Он разослал отряды во все стороны, велев любой ценой привезти ему живого эльфа, а лучше нескольких. Ему нужно было знать, сколько их, кто ими командует и каковы их дальнейшие планы. Но из отправленных отрядов вернулся только один, и тот с пустыми руками. Остальные просто сгинули, видимо, найдя то, что искали, но потерпев полную неудачу.

Наконец, когда герцог начинал уже втайне отчаиваться, а в застоявшейся на месте двухтысячной армии начал постепенно спадать боевой дух, небеса словно смилостивились над ним. Эльфы вышли на него сами.

Их было пятеро: один ехал в центре, четверо составляли свиту. Не стоило ни малейшего труда схватить всех пятерых и пытками добиться ответов, но один из четверых телохранителей вез знамя с белым флагом. А у лорда Айвора, мнившего себя благородным человеком, имелись весьма консервативные представления о чести. И в конце концов, ведь можно схватить парламентеров уже после того, как переговоры будут завершены.

Делегация остановилась в полете стрелы от лагеря митрильцев. Лорд Айвор, поколебавшись, направился к ним лично, разумеется, взяв с собой охрану, включавшую несколько магов, готовых отразить предательское нападение в случае чего. В то, что у грязных эльфов тоже есть собственные представления о чести, герцог не верил ни капли.

Когда делегаты поравнялись друг с другом, эльф приветствовал лорда Айвора наклоном головы. На нем был капюшон, и лорд Айвор видел лишь часть его лица — глаза оставались в тени, — но все равно это не имело особого значения: эльфийские выродки со своими холодными тонкими чертами были для лорда Айвора все на одно лицо. Одно он знал точно: это явно не принц Брайс, потому что на лице, обрамленном складками капюшона, не виднелось ни единого шрама.

— Что вы хотите? — отрывисто спросил герцог, не снизойдя до ритуального обмена приветствиями и, разумеется, даже не подумав вернуть приветственный кивок.

— Обсудить условия капитуляции, — вполголоса ответил эльф, и лорд Айвор приободрился.

— Вот как! Что ж, если вы немедленно уберетесь прочь с нашей земли, то, вполне вероятно, Митрил согласится обсудить со Светлым лесом размер контрибуции за ваше гнусное вторжение.

— Вашей капитуляции, мой лорд, — перебил эльф и улыбнулся — без презрения, скорее, с жалостью, словно говорил с ребенком или умственно отсталым.

Лорд Айвор побагровел. Надменно выпрямился в седле.

— У меня за спиной две тысячи воинов и стены столицы. А что есть у тебя, эльфийский выродок? Сотня-другая стрелков? Если бы вы могли дать нам бой или захватить хоть одну жалкую деревеньку, вы бы уже сделали это.

— Если бы ставили себе такую цель — да, непременно, — покладисто кивнул эльф, продолжая жалостливо улыбаться. — Но цель стояла иная. И она нами сполна достигнута. Потому я и предлагаю вам сдаться, мой лорд, пока еще не стало слишком поздно.

— И что же это была за цель? — спросил лорд Айвор, стараясь говорить насмешливо, но не в силах побороть закопошившейся в груди тревоги.

— Выманить вас за пределы Эрдамара, конечно, — сказал эльф и откинул с головы капюшон.

Лорд Айвор смотрел на него несколько секунд, не понимая. Потом заморгал. Потом выпучил глаза.

— Б-б… Брайс?!

— Конечно, — улыбнулся тот — проклятье, как это может быть Брайс? Ни шрамов, ни седины, и рука, откинувшая капюшон с головы, была целехонька, со всеми пятью пальцами! Как такое возможно?! — А вы думали, батюшка, что вам и впрямь все это сойдет с рук? Что я прощу вам надругательство над моей честью и монаршей властью моего брата? Позволю использовать моего сына?

— Катриона сказала, ты мертв, — беспомощно выговорил лорд Айвор, и Брайс холодно ответил:

— Катриона дура. Вам ли не знать. Но я не предполагал, что и вы тоже дурак. Впрочем, яблоко от яблони обычно падает недалеко. Вы могли отнять трон у Яннема, но не у меня. Вы ведь прекрасно знали, что он правил все эти годы только потому, что я ему это позволял. Я добровольно ушел в тень, потому что любил своего брата. Но вас, батюшка, не люблю ни капли. Так что сдавайтесь сейчас, и тогда, возможно, я убью вас быстро.

Лорд Айвор лихорадочно соображал. Его ублюдочный зятек-полукровка жив, что ж, досадно; но он говорит о своем брате в прошедшем времени. Стало быть, Яннем и вправду мертв. Уже кое-что. Что до Брайса, то он уже не тот могучий маг, каким был прежде, да и сильной армии у него явно нет. Хотя весьма в его духе явиться требовать митрильский трон для себя, имея за спиной жалкую сотню лучников. Мальчишка всегда был возмутительно самонадеян.

— Убейте его, — коротко сказал лорд Айвор.

Брайс вздохнул и качнул головой. Щелкнул пальцами, окружая себя и своих спутников защитным щитом — за миг до того, как в него посыпались стрелы и заклинания людей Глендори.

— Что же ты такой дурак, — с сожалением сказал Брайс. — Как же скучно с тобой. Я надеялся на славную, захватывающую войну, как в старые добрые времена. Но ты не имперский генерал Доркаст и даже не орочий вождь, увы. С теми хоть голову поломать пришлось.

— Убейте этого щенка, немедленно! — заорал лорд Айвор, багровея от гнева.

Он обернулся к своей армии, намереваясь дать сигнал к атаке — если две тысячи воинов ринутся на пятерых, то сомнут их и затопчут, несмотря ни на какие магические щиты.

Но стоило лорду Глендори обернуться, и команда к атаке застыла у него на губах. Они отъехали от стен Эрдамара на три лиги, но местность здесь была пустынной, без леса и перевалов, поэтому ничто не мешало обзору.

Лорд Айвор увидел дым, поднимающийся над стенами Эрдамара высоко вверху. Густой, плотный черно-сизый дым.

Столица Митрила горела.

Лорд Айвор круто обернулся к Брайсу — но тот исчез, словно провалился сквозь землю. Снова заклинание телепортации? Это уже не имело значения. Они как-то проникли в Эрдамар, хотя уже несколько недель ни один эльф не мог пройти в ворота столицы без риска быть немедленно схваченным. Может, Брайс подослал туда своих воинов еще до запрета, и они все эти недели просто выжидали? А может, попросту телепортировал их за стену — он ведь явно способен на это! На что он еще способен?

Лорд Айвор развернул коня и поскакал обратно к своему лагерю. Там уже тоже заметили дым, и по всему лагерю разносился тревожный гомон.

— Назад к столице! — приказал лорд Айвор.

Сейчас главное — погасить пожар любой ценой, иначе ему нечем будет править.

Лагерь снялся с места со всей поспешностью, на которую только способны две тысячи воинов — хорошо хоть среди них было всего двести рыцарей, а основную массу составляли пикинеры. Армия герцога Глендори двинулась обратно к городу. Лорд Айвор опасался, что эльфы успели пробраться к воротам, вырезать стражу и запереть город, но на подходе к стенам кто-то из авангарда крикнул:

— Ворота открыты!

Это было хорошо — и в то же время невероятно скверно. Еще одна ловушка? Брайс пять лет назад прославился своим умением подстраивать ловушки своим врагам. И, как запоздало вспомнил лорд Айвор, численное превосходство врага не имело при этом абсолютно никакого значения.

— Стойте, — сказал лорд Ксендери, ехавший рядом с Глендори. — Остановитесь! Нельзя входить в город.

— Это мой город! — рявкнул лорд Айвор, и Ксендери так же злобно ответил:

— Еще не ваш. А хотите полезать туда — вперед. Вас там зарежут, как свинью. Лично я ничего не имею против!

Они подъехали еще ближе и вынуждены были остановиться — не потому, что лорд Айвор внял увещеваниям юного выскочки, а потому, что дым здесь стелился еще ниже и гуще, целиком скрывая из виду южную часть стены. У городских стен было не слишком много зданий. Что же это там может так полыхать?

— Слышите? — снова влез со своим бесценным мнением Ксендери. — Слышите треск пламени? И я не слышу. Что это, мать их, горит вообще?!

И впрямь, пламя не трещало, красные отблески не озаряли небо над стеной. Был только дым. Очень густой и вонючий — так пахнут, сгорая, не деревянные стены, а сырые зеленые ветви…

Как эльфы могли проникнуть в Эрдамар? Как умудрились поджечь его изнутри?

Никак. Они этого и не делали.

Они просто обложили стены города снаружи сырым хворостом и подожгли его, имитируя поджог.

Лорд Айвор хотел отдать новую команду, но не успел. В воздухе засвистели стрелы — сотни стрел с заговоренными наконечниками. И потом он услышал песню. Эльфы пели: он видел их, не больше пятидесяти человек, выстроившихся в ряд в полулиге от бестолково топчущейся на месте армии Глендори. Все стояли как один, припав на колено, вскинув луки, и пели своим стрелам. Кто-то говорил, будто эльфийские песенные заклинания звучат как прекрасная музыка, но для лорда Айвора это был самый отвратительный звук на свете. Если бы он мог, он бы повырывал языки им всем.

Митрильцы подняли щиты, маги стали плести защитные заклинания, спасаясь от тучи эльфийских стрел. Лорд Ксендери, не дожидаясь, пока лорд Айвор придет в себя, отрывисто выкрикивал команды — и люди слушались его, проклятье, они его слушались, пока лорд Айвор безуспешно пытался перекричать поднявшийся крик. Большая часть митрильских пикинеров бросились на эльфов. Лорд Айвор тщетно пытался удержать их, нутром понимая, что настоящая опасность — не там, она в раскрытых воротах города, едва видневшихся сквозь густой, устрашающий, но совершенно безвредный дым от сырых ветвей. Так что он просто стоял, повернувшись спиной к собственной армии, и смотрел в открытые ворота, словно знал, просто знал, кто появится в них через минуту.

И чутье его не подвело. Он увидел воина в латах, на гнедом коне, а за ним — отряд конных рыцарей. Эльфам вход в Эрдамар был строго воспрещен, но людям — нет. Ведь вплоть до сегодняшнего дня лорд Айвор не сомневался, что и Яннем, и Брайс мертвы, а его враги — чужеземные эльфы.

А не его собственные рыцари из гарнизона столицы.

Которые, разумеется, без колебаний сделали свой выбор, когда к ним вернулся их законный король.

Яннем ехал впереди отряда и еще на подвесном мосту перешел в галоп. Рыцари — их было около сотни — последовали за ним. Они неслись на оторопевшего лорда Айвора от городских ворот, сохраняя идеальный боевой порядок. Прямо на его армию, бросившуюся на маленький эльфийский отряд, который сделал еще несколько залпов и поспешно отступал теперь в поле, утягивая за собой пикинеров, разгоряченных предвкушением легкой победы, а потом далеко не сразу услышавших конский топот за спиной.

Когда кто-то из них обернулся и предупреждающе закричал, уже было поздно — рыцари во главе с Яннемом ворвались в расшатанный строй пехоты, сминая пикинеров конями. Кто-то успевал еще вскидывать алебарды, но большинство воинов были вооружены простыми пиками или мечами — ведь они думали, что им предстоит сражаться с пешими лучниками, а не с конными рыцарями. Лорд Ксендери какое-то время еще выкрикивал приказания истошным голосом, а потом замолчал. Все смешалось, вокруг развернулась кровавая резня, и лорд Глендори, на удивление, все еще не сраженный рыцарским мечом, лишь удивленно озирался, пытаясь понять, как так вышло, что в считаные минуты от его армии не осталось почти ничего. Что-то мелькнуло впереди — ослепительно-яркая алая вспышка, за ней еще и еще. Лорд Айвор увидел Брайса, с неподвижным лицом швыряющего файерболы в гущу пикинеров там, где их еще не смяли конники. Никто не мог ему помешать: немногочисленные боевые маги из армии Глендори пытались отразить атаку эльфийских магов, которых тоже было немного, но как раз столько, чтобы занять магов-митрильцев и не позволить им нейтрализовать магию Брайса. А эта магия была… сильной. Такой или почти такой, как пять лет назад.

— Лорд Айвор Глендори!

Герцог обернулся. К нему ехал король с воздетым мечом: неторопливо, словно на прогулке, а не в гуще боя. На нем был шлем, но он поднял забрало, и лицо его было суровым и каменным. «Он больше не мальчишка, — запоздало подумал лорд Айвор. — Он мужчина, давно им стал, и почему я думал, что все это сойдет мне с рук?» Яннем уничтожил всех своих врагов, но главное — он уничтожил собственного отца. Стер в порошок все, во что Лотар верил и чего добивался.

«Видят Светлые боги, я пытался возместить ущерб, и более ничего», — подумал лорд Глендори, и это стало его последней связной мыслью.

— Лорд Айвор Глендори, ты виновен в измене и нарушении вассальной клятвы, вероломстве и мятеже. За это я, твой законный король, приговариваю тебя к смерти через удушение. Приговор будет приведен в исполнение немедленно!

Громоподобный голос Яннема звучал так, как никогда прежде — как будто его усиливала магия. Но как? Брайс и эльфийские маги все еще были слишком заняты, помогая эрдамарским рыцарям добивать пехотинцев. Но этот голос отвлек всех от бойни: люди опускали оружие и оборачивались. Не все успели заметить, что Яннем жив и тоже участвует в битве, и по залитому кровью полю прокатился удивленный гул.

Лорд Айвор, криво улыбнувшись, поднял меч. Что ж, его величеству придется немного попотеть, чтобы привести в исполнение свой высочайший приговор. Он все еще ухмылялся, когда его пальцы вдруг сами собой разжались. Ноги дернулись, выползая из стремян. Не понимая, что происходит, лорд Айвор посмотрел вниз. Он больше не сидел в седле, а парил над ним, болтая ногами на уровне головы собственного коня. Потом его подняло еще выше. Он в панике задергался, как жук, пришпиленный к доске дотошным естествознателем, и примерно с тем же успехом. Выпученными от ужаса глазами посмотрел вниз, на короля Яннема, который, отведя в сторону меч, вскинул свободную руку с растопыренными пальцами, так, что лорд Айвор видел его ладонь в латной перчатке, слегка подрагивающую.

Из ладони короля лился свет. Бледно-зеленый. Как солнце, пробивающееся сквозь листву.

Лорд Айвор понял, что задыхается, и схватился за горло. «Но как? Что? Почему? Нечистая кровь…» — только и смог подумать он, а потом был только крик, который он пытался и не мог вытолкнуть из неумолимо сжимающейся глотки.

Две тысячи воинов мятежников и полторы сотни воинов короля — вернее, то, что осталось к тому времени от тех и от других, — стояли посреди залитого кровью поля брани и смотрели, как король Яннем поднял лорда Айвора высоко в воздух, и там, в десяти футах над землей, душил его, не прикасаясь к нему даже пальцем.

Он делал это с помощью одной только магии.

Руки лорда Айвора наконец выпустили исцарапанное горло и обвисли плетьми. Яннем встряхнул его в воздухе несколько раз, словно тряпичную куклу.

— Так будет с каждым, — проговорил он уже обычным своим, не усиленным магией голосом, но его услышали все. Многие к тому времени уже стояли на коленях, шепча молитву Светлым богам, и большинство коленопреклоненных были пехотинцами, поддержавшими мятеж. Лорд Ксендери не встал на колени, но был страшно бледен, так что кровь, текущая по его лицу из раны на лбу, казалась черной.

Прошла минута, наполненная запахом дыма и крови, стонами раненых и звенящим потрясенным молчанием. Потом Яннем опустил руку. Тело лорда Айвора с грохотом рухнуло наземь, и все услышали, как с хрустом ломаются его кости.

Брайс подъехал к Яннему, придержал рядом с ним коня и посмотрел на переломанный труп своего тестя.

— Это должен был сделать я, — вполголоса проговорил он. — Он подверг опасности моего сына.

— Он подверг опасности мой трон, — холодно ответил Яннем. — Можешь сжечь его труп, если хочешь.

Брайс коротко посмотрел на своего брата — на того, с кем они вместе прошли через Тьму, через Свет, через множество битв. Всегда вместе, всегда плечом к плечу. Но один — всегда на полшага позади другого.

Брайс повернулся к мертвому телу лорда Айвора и зажег костер, последний за этот длинный день и за эту короткую войну.

Народ не издавал ликующих криков и не бросал цветов под копыта его коня — все произошло слишком быстро. Еще утром жители Эрдамара думали, что король мертв, и тревожились за судьбу митрильского престола, над которым никак не желали расходиться сгустившиеся тучи. Яннем ехал улицами своей столицы почти в полной тишине, но люди высыпали на улицы, как в день его коронации, забив тесные мостовые. И там, где он проезжал, становились на колени — кто в молчаливом благоговении, кто — бормоча под нос благодарственную молитву Светлым богам.

Король вернулся. И вернулся еще в большей степени королем, чем был когда-либо.

Слух о том, как именно умер лорд Айвор Глендори, пронесся по столице будто смерч. Многие не верили; другие верили, но не сразу. Если бы не множество свидетелей, вернувшихся в город — Яннем не покарал ни одного из пехотинцев, примкнувших к мятежу, хотя распорядился арестовать всех лордов и офицеров, — от слуха бы попросту отмахнулись.

Но Яннем отпустил простых солдат именно для того, чтобы они, еще час назад поднимавшие меч против своего законного короля, подтвердили не только его возросшую силу, но и его милосердие.

Митрилом снова правит король-маг. Пятилетнее смутное время кончилось.

По правде, Яннем до конца сомневался, что все это дело выгорит. Это была идея Брайса, конечно — чья же еще? Об осаде Эрдамара нечего было и думать — слишком мало сил, слишком велико тактическое и численное преимущество врага. У них не было ни осадных орудий, ни возможности контролировать окрестные селения, да и неизвестно, насколько само население столицы поддерживало мятеж.

— Надо выманить лорда Айвора из Эрдамара, — сказал Брайс во время очередного совета. — Любой ценой. Уберем его, и мятеж развалится сам собой.

— Почему ты в этом так уверен? — хмурясь, спросил Яннем. — У Глендори полно сторонников, иначе он бы не осмелился на измену.

— Да, но ни у одного из этих сторонников нет внука, которого можно легитимно посадить на престол, не вызвав возмущения народа и жрецов. Лорд Айвор получил столько поддержки именно потому, что решился на переворот, а не узурпацию. Мой сын — его ключ к тронному залу. У других мятежников такого преимущества нет.

Яннем в конце концов согласился. Впрочем, им вряд ли бы удалось выманить Глендори из столицы, если бы внезапно не подоспела помощь, которой они совершенно не ждали. От тех, на кого ни Яннем, ни Брайс совершенно не рассчитывали.

Им не стоило недооценивать своих жен.

Когда Катриона прислала к ним вестника, Яннем сперва решил, что это очередная ловушка, расставленная ее отцом. Было невозможно поверить, что запуганная и бессловесная супруга Брайса могла взбунтоваться против своего властного отца, которого боялась больше всего на свете. Но даже в слабой, забитой женщине страх однажды может перерасти в ненависть. Особенно если дать такой метаморфозе существенный толчок, поставив под угрозу ее первенца.

Катриона умудрилась отыскать в Эрдамаре эльфа (хотя почти все они были изгнаны, когда Глендори захватил столицу). Этот эльф оказался довольно сильным магом и без особого труда сумел выйти на своих сородичей, составлявших маленькую армию Яннема. Он сообщил с подозрением слушающему королю о текущей обстановке в столице, о колебаниях лорда Айвора, не желающего покидать хорошо укрепленный Эрдамар, а также о положении королевы Ингери, из-за которого младенец Алвур все еще не мог быть коронован. В тот миг Яннем впервые испытал к своей жене настоящую признательность, а весть о ее вероятной беременности заставила дрогнуть что-то у него внутри, в такой глубине, о которой он и сам прежде не подозревал.

Обсудив ситуацию с Брайсом, Яннем решил все же довериться посланнику Катрионы. Брайс тоже сомневался в жене, но достаточно хорошо это скрывал. И в любом случае, у них обоих не было особого выбора. Набеги эльфов на храмы, ярмарки и деревни не оказывали должного эффекта, и к тому времени стало очевидно, что герцог Глендори не сунет нос за пределы столицы, если не будет полностью уверен, что ему ничего не грозит. А уверен он будет в этом, только если получит точное подтверждение смерти обоих своих врагов — и из таких уст, которые не дадут ему усомниться.

Запуганная мышка Катриона, которую лорд Айвор избивал всю ее жизнь, прекрасно подошла на эту роль.

Теперь она ждала их — и она, и королева — у ворот королевского замка Бергмар, стоя на подвесном мосту. Яннем увидел их издали: две маленькие женские фигурки, обе одетые в белое, и одну от другой отличал лишь блеск золотой короны в волосах. День выдался ясным, и, подъехав ближе, Яннем увидел солнечные лучи, сверкающие не только на золоте королевского венца, но и на меди волос. Его жена стояла там, сурово сжав губы, со строгим, торжественным лицом, напряженная и даже печальная, словно встречала не мужа, считавшегося погибшим, а его хладный труп на погребальной повозке.

Катриона, стоящая с королевой рядом, была так же напряжена и бледна, но Яннем невольно отметил, что впервые не видит в ее глазах глухого звериного страха.

Обе женщины, стоя в окружении свиты, ожидали, когда король и его брат приблизятся к ним. Забавно, свита королевы Ингери была сейчас больше, чем свита короля: от отряда, подаренного Яннему элори Элавиоль, осталась едва дюжина эльфов, включая тяжело раненного Вириэля. Когда они подъехали, Ингери преклонила колено и опустила голову, а следом за ней Катриона и весь двор, высыпавший встречать возвратившегося монарха.

Яннем взглянул на Брайса, и тот слегка усмехнулся. Ничего не говоря, Яннем спешился, шагнул к жене и, взяв ее за плечи, поднял с колен.

Ингери вскинула на него напряженный взгляд. Она все еще не улыбалась.

— Ваше величество, — проговорила она надтреснутым голосом. — Я так рада вашему возвращению. Все мы рады. Мы верили, что…

Яннем наклонил голову и зажал ей рот поцелуем на глазах у всех. Веки он не опустил, с любопытством глядя в светло-голубые глаза, изумленно распахнувшиеся, а потом прикрывшиеся дрогнувшими ресницами. Ингери слабо выдохнула Яннему в рот, и ее руки легли на его латный панцирь, все еще забрызганный чужой кровью. Яннем сгреб ее рукой за талию и притянул к себе, так, что она охнула. И долго, долго целовал, смакуя эти губы, прежде сухие и сжатые, а теперь изумленно приоткрытые. Очень долго.

Наконец он отпустил жену и, ни слова ей не сказав, повернулся к невестке. Та все еще стояла на коленях, низко опустив голову. Яннем взял Катриону за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

— Ваш отец мертв, леди, — сказал он. — Казнен мной собственноручно во время битвы.

— Я слышала об этом, сир, — прошептала Катриона, не пытаясь высвободить голову. — Я… очень этому рада.

Яннем усмехнулся. А девочка и впрямь осмелела. Самую малость, ровно настолько, чтобы сделать правильный выбор между предателем-отцом и своим сыном.

— Встаньте, моя леди. Вы ни в чем передо мной не повинны, даже напротив. Не бойтесь меня, — мягко добавил Яннем и, видя, что Катрионе словно отказали ноги, взял ее под локоть и помог подняться. Она слегка покачнулась, ухватилась за плечо короля, покраснела до ушей и торопливо отпрянула. Да уж, с ней придется быть терпеливым. И Брайсу в том числе.

— Мой сын, — выдохнула она. — Мой сын Алвур тоже ни в чем не повинен, ваше величество. Он же всего лишь дитя! Найдется ли хоть капля сострадания в вашем сердце?

Яннем, уже отвернувшийся от невестки, вновь удивленно на нее обернулся. А потом посмотрел на Брайса, все еще сидящего в седле за его спиной. Брайс больше не улыбался. Его лицо стало таким же напряженным, как лицо Катрионы. Проклятье, неужели… ох, брат. Ты правда думал, что я окажусь на такое способен? После всего, через что мы оба прошли?

— Моему племяннику от меня не грозит никакая опасность, — сказал Яннем громко и четко, нарочно повысив голос так, чтобы его услышали все. Поднял голову и окинул притихших придворных тяжелым взглядом. — И я жестоко покараю любого, кто попытается причинить Алвуру вред… пусть даже из лучших побуждений. Моя родная кровь — то, что наиболее свято для меня. И это никогда не изменится.

Катриона забормотала слова благодарности, но Яннем уже отвернулся от нее и пошел прочь — в свой замок, в свой дом.

«Как он вырос», — подумал Брайс, глядя на своего спящего сына.

Теперь это уже не был тот сморщенный, красный, упрямо ревущий комочек хрупкой плоти, который Брайс взял на руки и нарек эльфийским именем в часовне замка Корстли. С тех пор прошло всего три месяца, но ребенок за это время стал, кажется, вдвое больше, вдвое толще и уж точно гораздо спокойнее. Его уже не кутали в сотню пеленок, и Брайс видел теперь, что его сын действительно родился с волосами, черными, как у него самого и у Яннема — волосы митрильской королевской династии. Интересно, унаследовал ли он способность митрильских принцев к магии? Наверняка да. Ведь эта способность есть у всех, даже у Яннема. В их роду не было никакого изъяна. А если что-то и было не так, то разве что в головах отдельных его представителей.

«Спасибо, отец, что наглядно мне показал, каким родителем ни при каких обстоятельствах нельзя становиться», — подумал Брайс и криво усмехнулся. Он сомневался, что из него самого получится такой уж хороший отец. Но был твердо намерен попытаться.

Алвур шмыгнул носом, не открывая глаз, и сердито захныкал — не слишком громко, но более чем требовательно.

— Пора его кормить, — сказала Катриона.

Брайс неохотно передал ей ребенка, глядя, как жена, в свою очередь, вручает их сына кормилице. Прежде чем вложить хнычущего младенца в толстые руки дородной простолюдинки, Катриона нежно поцеловала сына в лоб, смахнув с него жиденькую темную прядку.

Кормилица вышла в будуар и устроилась там, негромко напевая.

— Ее голос его успокаивает, — сказал Катриона, словно извиняясь. — А мой — нет. Он плачет, что бы я ни делала, даже когда я его качаю. И петь я не умею…

Она умолкла, словно опомнившись. Да уж, удивительно длинная и смелая речь для его маленькой мышки-жены. Катриона напряженно смолкла, искоса поглядывая на Брайса, и он не смог сдержать улыбки.

— Что? Изменился, да? — мягко спросил он, и его жена ответила на это нервным коротким смешком.

— О да, мой лорд. И нет. Я именно таким вас очень хорошо помню. Я же вас часто видела при дворе, когда еще вы были сыном короля, а не его братом. Видела, как вы танцевали на балах, любая дама мечтала составить вам пару. А я стояла в углу вместе с сестрами и думала о том, как же им всем повезло.

— Но вы перестали так думать, когда стали моей женой. Я вас пугал.

— Очень, — прошептала она, кажется, впервые в жизни взглянув Брайсу прямо в глаза — Очень сильно пугали.

— Но теперь это позади, — Брайс взял ее за руку, и Катриона ее не отняла. Он сжал ее ладонь своими заново отросшими пальцами. — Так необычно, правда? У меня снова целая рука. И целое лицо. Опять придется заново к себе привыкать.

— Дело совсем не в этом, мой лорд. Меня никогда не пугали ваши увечья. Дело было… в чем-то… другом.

Она неуверенно замолчала — не от своей вечной робости, а потому что вправду сама не понимала сполна, о чем говорит. Да и Брайс, кажется, только теперь это по-настоящему понял. Его робкая жена, которая так его бесила, доводя своим молчаливым ужасом едва ли не до ненависти, боялась не того уродства, которое обезобразило тело Брайса, а того, которое запятнало душу. Она чуяла в нем искру Тьмы, глубоко запертую, но живую и беспощадную. Этой Тьмы она и боялась. И этой Тьмы, наверное, боялся его собственный сын. Брайсу вспомнилось, что раньше ребенок всегда начинал истошно плакать в его присутствии, но теперь это вдруг прошло.

Похоже, его сын по меньшей мере обладает даром ощущать чужую ауру. Остальное покажет время.

— Я излечился, — сказал Брайс. — Катриона, прошу, поверь мне. Все было очень плохо, но теперь это прошло.

— Если вы так говорите, мой лорд, то я вам верю.

Если он так говорит. А знает ли он, что говорит? Магия меллирона в самом деле его очистила, соединившись с магией Яннема, который наотрез отказался отпускать своего беспутного младшего брата к Темным богам. Почему отказался? Потому что считал, что Брайс нужен ему, чтобы вернуть свой трон? Или чтобы сдерживать, уравновешивать его собственную внутреннюю тьму? Которая, как и годы назад, не имела прямого отношения к темной магии — но от этого была ничуть не менее опасна и для Яннема, и для всех, кто его окружает.

«Справится ли он без меня?» — спросил себя Брайс и не смог дать ответа на этот вопрос.

— Если бы я позвал тебя, — проговорил он, глядя мимо своей жены в окно, где за толщью дворцовой стены волновался город, — позвал и не сказал, куда мы идем и когда вернемся, если вернемся вообще. Ты бы со мной пошла?

— Вместе с нашим сыном?

— Да. Конечно. Вместе с нашим сыном.

— На край света, — сказала Катриона очень спокойно.