© Злотников Р., Остапенко Ю., 2018

© Оформление ООО «Издательство „Э“», 2018

Королю Лотару, владыке Митрила, не следовало умирать. Это был крайне безответственный, крайне безрассудный поступок с его стороны.

В тот день двор выехал на последнюю охоту в преддверии Зимнего Поста. Стояли редкостно погожие дни на исходе осени, землю еще не сковал лед, хотя по утрам ее схватывало изморозью, а озеро Мортаг уже затянулось прозрачной коркой у берегов. Плохое время для охоты, если искать необременительных развлечений, и отличное время, если охотник желает бросить добыче вызов. А король Лотар слыл именно таким охотником, поэтому последние дни охотничьего сезона были его излюбленной порой. И самой ненавистной порой для королевского двора, который он безжалостно таскал за собой по скальным ущельям и горным тропам, забираясь с каждым разом все глубже, потому что с приближением зимы добыча уходила в горы, к своему логову. И именно это распаляло в короле азарт. Именно на такой охоте он мог сполна показать своим подданным, как много в нем все еще силы.

Потому что только по-настоящему сильный воин и маг рискнет вести охоту на троллей глубоко в горах в преддверии зимы.

«Безрассудно», — подумал Брайс, глядя на облачко пара, вырывающееся из губ при дыхании. В городе он этого не замечал — там слишком много людей, высокие стены защищают от стылого ветра с южной равнины, а горный хребет — с севера. Эльдамар, столица королевства Митрил, лежит в пади, надежно укрытый со всех сторон и от непогоды, и от врагов, так что настоящий холод приходил туда позже. Но здесь, высоко в горах, на краю широкой расщелины, ныряющей в толщу скал, ветер свободно срывался с вершин и пробирал до костей. Придворные ежились, кашляли, глухо ворчали, но, разумеется, никто не посмел и пикнуть, когда Лотар после оживленного диалога с егерями приказал двигаться в расщелину, уводившую еще дальше в горы — дальше, выше и глубже. Эта расщелина соединяла Митрильское плато со Скальным Зубом. Здесь никогда не селились люди, но нередко сюда забредали тролли: в толще скал залегало одно из их поселений. Эта бесплодная каменистая земля принадлежала им, а не людям — люди были тут самозванцами и знали об этом. Лотар обожал охотиться именно в таких местах, где добычу не надо подолгу дразнить и выманивать, потому что она бродит вольготно и черпает в горах силу. Здесь легко выследить тролля и намного сложнее одолеть его.

Брайс услышал, как Яннем рядом с ним что-то пробормотал — как и следовало ожидать, без тени почтения к отцовским забавам. Брайс перехватил недовольный взгляд брата и насмешливо выгнул бровь. Да, он и сам только что мысленно назвал их венценосного отца безрассудным. Но вовсе не в упрек. Скорее, с восхищением. Королю Лотару исполнилось семьдесят два года, он был худ, жилист, его длинные волосы и борода поседели много лет назад, но сил и задора ему все еще не занимать. Это даже не нуждалось в доказательствах: о недюжинной мощи старого короля наглядно свидетельствовала та яростная решимость, с которой он вел государственные дела, никому — ни Совету, ни жрецам, ни даже своим наследникам — не уступая и пяди власти. Не далее как на прошлой неделе он приказал выпороть и прогнать через весь город голышом придворного, посмевшего слишком громко критиковать политику короля в отношении светлых рас. Лотар наблюдал за экзекуцией лично, стоя на крепостной стене королевского замка Бергмар, и весело хохотал, словно мальчишка на ярмарочном представлении. Нет, он вовсе не собирался сдавать. Возможно, отчасти именно этим и вызвано недовольство Яннема — его старшего сына.

Но младшего сына, Брайса, бесстрашная удаль отца приводила в невольное восхищение. И еще он очень любил наблюдать, как отец колдует.

У короля имелись при себе меч и рогатина, но на охоте он использовал их лишь в самом конце, чтобы добить добычу. Нападал он всегда только магией. Это была грубая, прямолинейная магия: выдрать с корнем толстое дерево и швырнуть троллю под ноги, столкнуть на голову гигантский обломок скалы, нависающий над обрывом, расколоть почву у тролля прямо под ногами. Король Лотар колдовал так же, как охотился и правил, так же, как уничтожал своих врагов: с бешеным напором, безо всяких колебаний. И не считаясь ни с каким риском для себя или для людей, которых вел за собой. На таких охотах неизменно кто-нибудь погибал, но чаще не в зубастой пасти и когтистых лапищах разъяренных троллей, а от примененной королем магии, слишком разрушительной, а потому и не очень меткой. Только в этом сезоне на охоте погибли трое, придавленные оползнем, который Лотар вызвал, чтобы завалить особенно крупную троллью тушу. Лотар остался в восторге от той охоты, голова его жертвы до сих пор кровожадно скалилась с почетного места в Трофейной оранжерее.

Но сегодня, похоже, короля Лотара ждал еще более внушительный трофей. Уникальный.

— Это шаман, ваше величество, — посовещавшись между собой, сообщили егеря.

Известие вызвало в рядах придворных ропот, на лице Яннема — очередную кислую гримасу, а Брайса заставило резко выпрямиться в седле.

Шаман! И вправду редкостная добыча. Они почти никогда не удаляются от своих поселений. Брайс не мог припомнить ни одной охоты, когда бы им удавалось не то что убить, а хотя бы встретить шамана. Лотар тоже оценил сообщение: его темные, совершенно не выцветшие глаза засверкали в предвкушении.

— Чудный подарок преподносят мне Светлые боги в преддверии Поста, — хриплый, но все еще звучный голос старого короля разнесся по ущелью, отдаваясь эхом в горах. — Отличная работа, Герберт. Зайдешь к казначею, когда вернемся в столицу.

— Ваше величество, — старший егерь подобострастно склонился в поклоне.

— Отец, — голос Яннема прозвучал не так громко, как голос Лотара, но так же твердо. — Вы точно уверены, что это хорошая идея? Это же не просто тролль…

— В том-то и дело, что не просто тролль, — грубо перебил Лотар сына, и от его слов повеяло таким холодом, что Брайс невольно поежился, хоть отец обращался и не к нему. — И, слава богам, во мне достаточно маны, чтобы радоваться этому, а не поджимать хвост. А ты, Яннем, можешь спрятаться за спину Брайса. Тебя все поймут.

Это было жестко. Лотар редко унижал старшего сына в присутствии посторонних — хотя, Брайс знал, постоянно делал это, когда они оставались наедине. Кровь отхлынула у Яннема от лица, он шевельнул губами, но благоразумие удержало его от ответа. К тому же Лотар отчасти прав. Яннем — неважный охотник. В этом нет его вины, но факт остается фактом. Брайс, младший из принцев Митрила, только за этот охотничий сезон собственноручно убил двух троллей и вместе с отцом участвовал в загоне еще трех. Яннем, старший сын короля, за всю свою жизнь не убил ни одного тролля. А уж против шамана у него нет вообще ни малейшего шанса.

Потому что Яннем, принц Митрила, с самого рождения был абсолютно, начисто лишен способности к магии.

— Не волнуйся, Ян. Я прикрою, если что, — подбодрил его Брайс и улыбнулся.

Он сказал это достаточно тихо, и в улыбке совсем не сквозило издевки — по крайней мере, самому Брайсу так казалось. Но несколько голов повернулись к ним, а бледность Яннема стала просто-таки мертвенной. Он резко дернул повод коня и демонстративно отъехал в сторону от брата, но не прочь от ущелья, а ближе к нему. Придворные опять зашушукались, но тут внимание переключилось на Лотара, который направил коня прямо в ущелье, жестом велев егерям уступить ему путь. Расселина, прорезающая скалу насквозь, почти отвесно уходила вверх. Стальные подковы заскрежетали о валуны, вниз посыпались мелкие камни, пока конь короля с усилием вскарабкивался по крутому склону. Он был отменно тренирован для этого, к тому же Лотар поддерживал его магией, и все равно у Брайса захватило дух, пока он смотрел, как темная фигура его отца с развевающимися седыми волосами взбирается на скалу по такой дороге, которую не смог бы преодолеть никто другой…

Ну, разве что кроме самого Брайса. Он тоже хорош в магии. Очень хорош.

И все же не он, а Яннем попытался спасти их отца в те краткие мгновения, когда еще оставался шанс его спасти.

Все произошло быстро. Ужасающе быстро. Брайс был еще очень юн и не знал, что именно так происходят наиболее важные события в жизни людей и королевств — с молниеносной скоростью, когда побеждают не самые сильные, а самые быстрые. И, конечно, те, на чьей стороне обстоятельства — и сила богов. Иногда Светлых, иногда Темных. И никогда не знаешь заранее, какие на этот раз победят.

Шаман возник из расселины внезапно, словно нарочно поджидал в засаде. Тролли отличались изрядным тупоумием, однако недостаток смекалки сполна компенсировали гигантским ростом и чудовищной силой. Но шаман оказался и мельче, и проворнее, и хитрее тех громадин, с которыми охотники обычно имели дело. Он дождался, пока король Лотар взберется на небольшой уступ в верхней части расщелины, там, где она окончательно ныряла вглубь горы и терялась во тьме. Даже будучи мелкой особью, шаман оказался выше сидящего верхом короля на добрых пять футов и поначалу решил не растрачивать ману попусту, поэтому просто ударил всадника громадным кулаком. Невидимый защитный барьер вокруг короля легко отразил удар. Брайс рванулся вперед, чтобы поддержать отцовский барьер, ослабленный этой первой атакой. Но Лотар почувствовал, как к нему тянется магия младшего сына, и, не оборачиваясь, предостерегающе вскинул ладонь.

— Брайс, нет! Я сам! — крикнул он. Вой ветра почти заглушил его голос, но Брайс все понял. И отступил. Он послушался и отступил, и много раз потом спрашивал себя, что случилось бы, поступи он иначе.

Отец встретил шамана троллей впервые за много лет и решил убить его в одиночку, на глазах у почтительно взирающей свиты. Это должно было погубить его. Тщеславие всегда губит людей, и еще вернее оно губит королей.

Лотар вскинул перед лицом меч, перехваченный двумя руками — ритуальный клинок, служивший королю амулетом для боевых заклинаний. Мгновенный, стремительный, ошеломляюще красивый пасс… Брайс узнал его: заклятие на дрожь земли. Сейчас гора пойдет рябью, содрогнется и сомкнется, перемалывая шамана в труху. Одно из самых эффектных, но и наиболее энергозатратных заклятий, даже Лотар нечасто его применял. Оно не просто затрагивало отдельный предмет или направляло сгусток энергии, оно взывало к самой природе, к толще земли. Лишь помазанным королям доступны заклятия такой силы. У Брайса мелькнуло сожаление, что сам он никогда не сумеет сотворить ничего подобного, и в то же время мысль, что как-то мелочно растрачивать такую силу для простой охоты, пусть даже и на шамана…

И пока он думал об этом, ничего не произошло.

Вообще ничего.

Земля не содрогнулась. Нет, что-то похожее на движение под ногами Брайс ощутил, но только на миг — так слабо, словно кто-то хотел прокричать во весь голос, а смог лишь выдавить жалкий писк. Брайс непонимающе вскинул голову. Лотар все еще стоял в позе заклятия, Брайс видел, как вибрирует лезвие ритуального меча, заклинание работало — и… ничего не происходило.

И тогда Брайс впервые в жизни увидел улыбку тролля. Потом она часто являлась ему в кошмарных снах.

Шаман вскинул громадные лапы, соединив кончики когтистых пальцев. Прошамкал что-то на скрежещущем языке. Не было ни грома, ни грохота, ни тьмы. Совсем простое заклинание. Шаман не пожелал тратить маны на какого-то жалкого человека. «Барьер, — мелькнуло у Брайса, — отца защитит барьер…»

Но заклинание шамана пробило барьер, как нож пробивает масло. Оно отшвырнуло короля Лотара вместе с конем от тролля на десяток ярдов. Вниз, в пропасть.

— Отец! — закричал Брайс.

Если бы он потратил это мгновение не на крик, а на то, чтобы сплести воздушную подушку и смягчить падение, его отец остался бы жив. Но Брайс не сделал этого. Просто не успел. Слишком велик оказался шок от увиденного. От того, что могучая магия короля Лотара почему-то внезапно перестала работать.

В следующий миг Брайс увидел две вещи. Первой был арбалетный болт, торчащий из глаза тролльего шамана. Шаман медленно повернул голову в сторону выстрела. Брайс машинально проследил взглядом за ним и увидел Яннема, прижимающего к плечу арбалет. Яннем попытался. Слишком поздно, но он хотя бы попытался.

Второй вещью, которую увидел Брайс, было мертвое, изломанное тело отца на камнях внизу.

Несколько бесконечных мгновений никто не шевелился. Потом все задвигались, заговорили разом. Егеря и придворные бросились к тому месту, где лежал король рядом со своей искалеченной, но все еще живой, истошно ржущей лошадью. «Кто-то должен добить ее, — подумал Брайс. — Добейте ее, пусть она прекратит». Мысль была на удивление спокойной и совершенно бессмысленной. Он с трудом пробрался сквозь толпящихся придворных к тому месту, где упало тело его отца. Лекарь, неизменно сопровождавший Лотара на охотах, стоял рядом, и по ужасу на его лице Брайс понял, что сделать ничего нельзя. Он опустился перед отцом на колени, взял за руку, пытаясь ощутить хотя бы последнее пожатие. «Почему я не сделал внизу подушку? Почему не смягчил падение?» — спрашивал он себя и не находил ответа. Такого ответа, который не делал бы его почти предателем. Почти отцеубийцей.

Гомон вокруг понемногу стих. Все уже поняли, что Лотар мертв. И все забыли о шамане. Брайс поднял голову, выискивая тролля взглядом, но шаман исчез, не стал тратить лишние силы и ману на букашек, столь самонадеянных, что бросили ему вызов. Это казалось странным. Что-то было во всем этом неправильное, невероятное. Ничего из того, что здесь случилось, нельзя объяснить простой случайностью. И в то же время некого обвинить.

И тогда Брайс увидел Яннема. Тот стоял с арбалетом в опущенной руке, словно не решаясь приблизиться, хотя все расступились и ничто не мешало Яннему подойти к брату, опуститься на колени и оплакать отца вместе с ним. Но Яннем не подходил. Он стоял и смотрел на своего мертвого отца и коленопреклоненного брата.

— Отец умер, — проговорил Брайс, все еще сжимая неподвижную руку владыки Митрила. Ветер утих, и эхо гулко отразило его голос над ущельем, далеко разнося в повисшей мертвенной тишине.

— Да. Отец умер, — сказал Яннем негромко, почти буднично. Без торжественности и без горечи. Просто сказал.

Их взгляды встретились, и Брайс понял.

Отныне они — не братья. Отныне они — враги.

В первый день зимы, совпадавший с первым днем Поста, а также с днем похорон короля Лотара, в замке Бергмар состоялся королевский Совет.

Это был очень особенный Совет по целому ряду причин. Во-первых, он никогда ранее не собирался в Пост, если только дело не касалось вопросов чрезвычайной важности — мятежа черни или внезапных нападений орков, которые, однако, редко случались зимой. Во-вторых, даже собираясь, Совет никогда ничего не решал. Так повелось последние пятьдесят лет, когда Митрилом правил король Лотар, в первые же годы своего царствования забравший всю власть в чугунный кулак и не делившийся ею ни с кем. Да, он созывал Совет на заседания; да, он выслушивал Лордов-советников; да, порой он даже дипломатично делал вид, будто отчасти считается с ними, но решения всегда принимал сам, и часто они шли вразрез не только с мнением Совета, но и со здравым смыслом. Это продолжалось многие годы, и теперь, оказавшись перед лицом внезапной свободы решений, Совет рисковал встать в тупик. Это были люди, собиравшиеся, чтобы создать видимость деятельности, а вовсе не для деятельности как таковой.

И вот теперь у них нет короля. Более того, именно то, что у них нет короля — та самая причина, по которой они здесь собрались.

За прямоугольным столом стояло шесть кресел, но одно место пустовало. Лорд-хранитель умер в прошлом месяце, и замену ему подыскать не успели, а теперь было не до того. Впрочем, это скорее упрощало дело, чем усложняло его. Число шесть считалось символичным и формально играло в интересах монарха: если бы мнения Лордов-советников разделились поровну, голос короля стал бы решающим. А теперь их пятеро, и в любом случае большинство решит, что делать дальше. Какого короля дать внезапно осиротевшему Митрилу?

Ибо ответ на этот вопрос был далеко не очевиден.

— Ну? — раздраженно сказал Мелегил, Верховный жрец Светлых богов, носивший в Совете титул Лорда-пресвитера. Он нервничал больше всех и безостановочно барабанил толстыми пальцами по подлокотнику кресла. — Кто-нибудь начнет наконец? Или так и будем пялиться друг на друга?

По правую руку от Лорда-пресвитера сидел Лорд-казначей, Адалозо. Он выглядел намного спокойнее — впрочем, за внешней невозмутимостью могло скрываться что угодно, ибо Лорд-казначей слыл великим лицемером и человеком весьма осторожным. В ответ на выпад Мелегила он озабоченно нахмурился и качнул головой, явственно отдавая инициативу кому-то другому. Предложением никто не спешил воспользоваться. Все напряженно молчали.

Наконец Фрамер, носивший титул Лорда-защитника, встал с места и грохнул по столу кулаком в латной перчатке. В отличие от Лорда-казначея, это был предельно прямодушный человек.

— Чтоб все это побрали Темные боги! — рявкнул он. — У нас нет короля! Нам немедленно нужен король! Для кого-то это неясно?

— Это как раз совершенно ясно и очевидно, друг мой. Неочевидны лишь наши дальнейшие действия, — подал голос Дальгос, именуемый Лордом-дознавателем. Его манеры сочетали в себе мягкость Адалозо и открытость Фрамера. Но мало кто обманывался на его счет, потому что в ведении Лорда-дознавателя находилась тайная канцелярия, шпионская сеть и башня пыток. Покойный король Лотар выделял его среди прочих и даже порой прислушивался к нему, что было вообще уже исключительным делом. Но теперь Лотар мертв. И многое неизбежно изменится.

В ответ на слова лорда Дальгоса лорд Фрамер грохнул вторым кулаком и навис над членами Совета, уперевшись в столешницу так, что стол накренился в его сторону.

— Что тут неочевидного, лорд Дальгос? У нас есть наследный принц. Коронуем его. Завтра же. Все.

— У нас два принца, — вскинулся молчавший до сих пор Верховный маг, он же Лорд-маг, по имени Иссилдор. — Два, попрошу не забывать!

— Полтора, если уж на то пошло, — холодно бросил Лорд-пресвитер. — Или вы считаете грязного полукровку правомочным наследником тысячелетнего трона Митрила? Вы это что, всерьез?

Над столом повисла зловещая тишина. Роковое слово прозвучало. Полукровка. Именно полукровкой являлся Брайс, второй из оставшихся в живых сыновей Лотара. Рожденный двадцать лет назад от эльфийки Илиамэль, которую король Лотар, всю жизнь презиравший любые иные расы, кроме людей, отчего-то полюбил с неимоверной страстью и даже сделал своей женой. Женой, но не королевой. Илиамэль так и не удостоилась коронации по целому ряду причин, оспаривать которые не посмел даже Лотар. Он подавлял своей волей любые протесты, и ему удалось заставить Верховного жреца провести венчальный обряд, но вынудить Лорда-пресвитера помазать Илиамэль на царство он так и не смог. Когда Лотар наткнулся на нее в горах во время одной из своих любимых охот, она не могла даже объяснить, кто такая и откуда пришла. Потому что у нее не было языка. Он оказался отрезан, как и заостренные кончики ушей. Так эльфы клеймят тех, кого проклинает и изгоняет Светлый лес.

Некоторые говорили, что, возможно, именно поэтому Лотар и принял Илиамэль. Следуя многовековой традиции Митрила, Лотар презирал эльфов, равно как и гномов, и вообще любые другие расы, кроме людей. Но Илиамэль отверг ее собственный народ. Враг врага может стать другом. А может — любовницей и женой. Говорили также, что Илиамэль попросту приворожила Лотара, но в это мало кто верил, учитывая, какой могучей магией владел король. Возможно, отчасти поэтому он относительно легко примирился с тем, что его новой избраннице не позволили стать королевой. Во время обряда помазания на царство Илиамэль обрела бы дополнительную магическую силу, а Лотар не собирался делиться властью ни с кем, даже с женщиной, которую полюбил. Первая его супруга, королева Кламилла, сильными способностями к магии не отличалась и всю жизнь провела в тени своего венценосного супруга. Так что эльфийка Илиамэль так и осталась женой короля, но не королевой.

И поэтому было крайне затруднительно четко определить статус ее единственного сына, Брайса.

— Может, он и полукровка, — заметил лорд Адалозо. — Но, по крайней мере, он владеет магией. Вы, лорд Фрамер, руководите внутренней безопасностью, потому привыкли полагаться больше на закон и физическую силу, чем на колдовство. Но вам прекрасно известно, что испокон веков короли Митрила — могучие маги. Как вы представляете на троне принца Яннема, который не способен даже пользоваться амулетами?

Это была правда. Жестокая правда, принесшая немало страданий молодому принцу. Он был всего на два года старше Брайса — его мать, королева Кламилла, умерла, рожая своего последнего ребенка, Яннема. На свое счастье, потому что благодаря этому она не увидела эпидемии чумы, унесшей двух ее старших сыновей — Клайда и Рейнара. То были сильные, умные, отважные юноши, в равной мере владевшие и мечом, и магией, очень похожие на своего отца. Клайда официально объявили наследником, когда ему исполнилось пятнадцать; Рейнар, по очередности рождения, считался вторым. Принц Яннем значился в очереди только третьим. Никого особо не волновало его странное увечье (ибо отсутствие магических сил в королевском потомке являлось не чем иным, как увечьем, вызывавшим презрение и жалость). Никому не приходило в голову, что однажды Яннем может стать главным претендентом на престол. И когда несколько лет назад Клайд и Рейнар умерли от чумы, один за другим, король Лотар наотрез отказался обсуждать в Совете официальное назначение нового наследника. Одно упоминание об этом ввергало его в ярость. «Я проживу еще пятьдесят лет и зачну еще дюжину сыновей!» — в бешенстве кричал он, когда кому-то доставало дерзости поднять эту тему. Но еще пятьдесят лет он не прожил. А из сыновей остались только двое, выбирать между которыми было немыслимо: настолько неприемлемыми выглядели обе кандидатуры.

И это понимали все Лорды-советники, каждый из них. Потому так и нервничали, переругиваясь друг с другом, не в состоянии прийти к единому мнению.

— Милорды, — сказал наконец Дальгос, прервав напряженную тишину. — Кто-то из нас должен сказать вслух правду, которую знаем мы все. Ни принц Яннем, ни принц Брайс недостаточно хороши, чтобы занять тысячелетний трон Митрила. Но правда также в том, что других претендентов у нас нет. Если мы отвергнем обоих, это будет означать смену династии, и не мне вам объяснять, к какой кровавой междоусобице это приведет. Мы на пороге зимы, начался Пост, нет никакой нужды топить Митрил в крови. Нам придется выбрать одного наиболее достойного из двух недостойных, и хотя этот выбор труден, я полагаю, что он тем не менее очевиден…

— Прекрасная речь, Лорд-дознаватель. В первую очередь своей откровенностью. Отец всегда наиболее ценил в вас именно вашу прямоту.

Лорды-советники обернулись к дверям. У входа в зал стоял принц Яннем, скрестив руки на груди. Угол его рта слегка подергивался — то ли в саркастической усмешке, то ли просто от волнения. Рядом с ним, в точно такой же позе, стоял принц Брайс. Они были одинаково одеты — в черное, еще не успев переоблачиться после прошедшей этим утром церемонии похорон. И, возможно, из-за этого казались едва ли не близнецами. Оба рослые, темноглазые, темноволосые, оба слабо похожие на отца, но неуловимо напоминающие друг друга. Только у Брайса черты были тоньше, мельче, и его уши отличались вытянутой формой — не такие острые, как у эльфов, но и слишком длинные для человека. Он с детства привык стесняться их и старательно прятал под волосами, спадающими на виски. Яннем стриг волосы коротко, чтобы казаться старше, хотя и не слишком в этом преуспел — весь его облик дышал юностью, неопытностью, неуверенностью, которую он безуспешно прятал за надменной улыбкой.

Впрочем, в его словах, прозвучавших весьма твердо, недвусмысленно читался вызов. А удивительнее всего было то, что Яннем вошел сюда рука об руку со своим братом. Хотя они не выглядели так, словно решили держаться вместе — наоборот, сохраняли дистанцию. И одновременно посмотрели на пустующий королевский трон во главе стола.

Ни один из них не сделал движения, чтобы его занять.

— Ваше высочество. — Лорд-дознаватель отвесил церемонный поклон. — Прошу простить, что собрались здесь без вашего ведома. Однако мы сочли, что некоторые вопросы стоит обсудить до того, как обременять ими вас.

— Вы имеете в виду вопрос, кому из нас быть королем? — отрывисто спросил Брайс.

Он тоже заметно нервничал. Внимательный наблюдатель — а большая часть Лордов-советников были весьма внимательны — мог подметить, что Брайс не осознает, до чего они с Яннемом похоже выглядят и держатся. Оба напряжены, но готовы сражаться, оба совершенно не представляют, с чем им придется столкнуться. Не знают ни своих друзей, ни противников. Что они оба знали точно — это то, что королем станет только один из них. А место другого навсегда останется в тени трона… и это в лучшем случае.

— Я полагаю, — вздохнул Лорд-пресвитер, — нам следует проголосовать.

— Вот еще! — вскинулся Лорд-маг. — Вопросы такой важности нельзя решать простым большинством голосов.

— А как их еще прикажете решить? Поединком?

— Отчего бы и не поединком?

— Верно! Магическим!

— Пусть рассудят боги! Какое право мы имеем брать на себя такое решение?

— Хватит!

Последний возглас, гулко разнесшийся под сводами зала, разом обрубил возбужденные голоса лордов. Все замолчали. Во взглядах, обратившихся на Яннема, впервые скользнуло нечто, напоминающее опаску. Ибо голос, бросивший это единственное слово, заставившее умолкнуть пятерых наимогущественнейших мужчин в Митриле, прозвучал очень похоже на голос короля Лотара, которого сегодня запечатали в королевской усыпальнице.

— Милорды, — сказал Яннем; на его виске едва заметно билась жилка, выдававшая то, каких усилий ему стоит говорить спокойно. — Я согласен с тем, что решение принять необходимо. Причем как можно быстрее, ибо каждый час, проведенный Митрилом без короля, грозит нам кровью и смутой. Из этого зала кто-то из нас — я или Брайс — выйдет, облеченный монаршей властью. И поскольку единства между вами в этом, как я вижу, нет, то полагаю, что предложение Лорда-пресвитера о голосовании будет меньшим злом. Потому что драться с моим братом за трон я не стану.

Последние слова он сказал действительно спокойно, как о чем-то давно решенном, не подлежащем сомнению. Лорды-советники переглянулись, а Брайс послал брату странный взгляд.

— Я тоже, — сказал он вполголоса. — Тоже не стану драться с тобой за трон. Ни на магическом поединке, ни на любом другом.

Яннем выдохнул, и его измученное лицо, носившее явный отпечаток бессонной ночи, впервые просветлело.

— Но это не значит, — сказал Брайс еще тише, но так, что услышали все, — что я так запросто его тебе уступлю.

Улыбка на лице Яннема застыла. Он выждал немного, потом деревянно кивнул. И все находящиеся в зале физически ощутили, как на них потянуло холодом — от этой улыбки и этого кивка.

— Что ж, — прокашлялся лорд Иссилдор. — Тогда давайте не будем дольше затягивать этого чрезвычайно важного решения. Начнем голосовать. Я отдаю свой голос за…

— Прошу прощения, милорды! Одну минуту!

Этот новый голос, прервавший речь Лорда-мага, удивил всех. Потому что никто не знал его обладателя, который внезапно ворвался в зал Совета. Им оказался довольно молодой человек, не старше лет тридцати на вид — самому молодому из Лордов-советников перевалило за пятьдесят, — юркий, ловкий и с неимоверно самоуверенной физиономией. Он был разодет богато и даже вычурно, отнюдь не по сдержанной митрильской моде — одно это с первого взгляда выдавало в нем чужеземца. Лорд-защитник инстинктивно подался вперед, словно пытаясь обезопасить короля от возможной угрозы — и все обратили внимание, что шагнул он не к Брайсу, а к Яннему.

— Кто вы такой и по какому праву врываетесь на королевский Совет? Кто вас вообще пустил? — гневно спросил лорд Мелегил.

Незнакомец картинно раскланялся.

— О, нижайше прошу простить. Я так мчался сюда, чтобы успеть на это судьбоносное заседание. Верите ли, загнал трех коней, один из которых был дорсинейским пятилетком, жалко до ужаса! А пустила меня ваша стража, ввиду вот этих бумаг. Прошу.

Он протянул свиток, и лорд Фрамер, стоявший ближе всех к выходу, взял грамоту и развернул.

— Здесь сказано, что податель сего — виконт Эгмонтер из Парвуса, внучатый племянник лорда Бейринга, — прочел он.

— Лорд Бейринг до своей безвременной кончины занимал пост Лорда-хранителя в королевском Совете Митрила, — добавил тот, кто назвался виконтом Эгмонтером, и обаятельно улыбнулся всем и каждому. — Если я верно осведомлен, этот титул имеет майоратный статус и, если только король не решит иначе, может быть передан по наследству.

— Но король… — начал Лорд-казначей, и Лорд-дознаватель перебил его:

— В данный момент у нас нет короля. И, если уж на то пошло, нет кворума, чтобы избрать его на законных основаниях. Если мы примем решение только впятером, его легко можно будет оспорить. А мы все представляем, к чему такие споры могут привести.

Присутствующие переглянулись. Этот внезапно выскочивший претендент на шестое кресло в Совете оказался и вправду кстати. Но его никто не знал, а сейчас не такое время, чтобы с легкостью доверяться незнакомцам. Лорды-советники снова медлили. Требовалось ответить виконту согласием или отказом, и никто из них не мог единолично принять такое решение.

И тогда снова заговорил принц Яннем:

— Виконт Эгмонтер, приветствую вас на земле Митрила. Если вы ближайший родич благородного лорда Бейринга, значит, вы часть и нашего народа. Вы явились в тот самый час, когда ваше присутствие необходимо, и уже одним этим оказали нам услугу. С благодарностью принимаем вашу службу. Если, однако, вас не связывает вассальная присяга с другим сюзереном.

— О, никоим образом! — весело отозвался Эгмонтер. Его легкомысленный вид и небрежный тон контрастировали с напряженной серьезностью остальных, но отчасти и снимали гудящее в воздухе напряжение. — Глава моего рода, герцог Эгмонтер, присягал императору Карлиту. Но сам я вассальной клятвой ни с кем не связан, так как, увы, пока не владею собственным доменом. Поэтому для меня будет великой честью служить королю Митрила, ваше… высочество.

Яннем слегка улыбнулся. Протянул руки ладонями вверх. Эгмонтер на миг заколебался — вряд ли он ждал такого быстрого развития событий, — но потом преклонил колено и вложил свои руки в руки принца Яннема, а затем произнес традиционные слова присяги:

— Клянусь, что моя жизнь, воля и мана пребудут на службе короны Митрила, отныне и пока кровь моя не вытечет из жил до последней капли.

— Принимаю твою клятву, клянусь в ответ защищать тебя от твоих врагов и вести тебя в бой с силами Тьмы, во имя Светлых богов, — сказал Яннем и трижды пожал руки Эгмонтера, вложенные в его руки.

И только когда он сделал это, все поняли, что сейчас произошло.

Яннем поднял голову и уже без улыбки посмотрел на членов королевского Совета, которые молча смотрели, как он принимает присягу человека, только что ставшего с ними вровень.

— Милорды, кто-нибудь желает оспорить это назначение? — спросил Яннем.

Лицо лорда Дальгоса, до сих пор непроницаемое, вдруг скривилось в досадливой гримасе. «Не надо было», — сказал он одними губами, но Яннем не заметил этого. Он напряженно ждал возражений.

Возражений не последовало.

— В таком случае назначаю виконта Эгмонтера из Парвуса Лордом-хранителем в королевский Совет. Да будет его служба на благо Митрилу.

— Да будет его служба на благо Митрилу, — повторил нестройный хор голосов.

— Но позвольте! — вдруг встрепенулся Лорд-пресвитер. — Ведь только король может утверждать кандидатуры членов Совета. Как же…

— Мы только что все подтвердили, что принимаем это назначение, — отозвался лорд Дальгос. — Никто не возразил. Вы были против, лорд Мелегил?

— Н-нет, в целом нет, но…

— Если нет, значит, вы также согласились и с тем, что принц Яннем имеет законное право проводить подобные назначения. Это значит, что вы, как и все мы, только что признали за ним право принимать решения, на которые волен лишь король.

— Но мы же еще не голосовали! — в негодовании воскликнул лорд Иссилдор, а лорд Адалозо закусил губу: он уже понял, что их, кажется, только что ловко надули. И кто? Мальчишка… Не владеющий магией, неопытный мальчишка, которого они еще недавно отказывались рассматривать как серьезного претендента на трон.

— Мы проголосовали, лорд Иссилдор. По-моему, это очевидно, — сказал Лорд-дознаватель.

Оглушительно хлопнула дверь. Все повернулись, но увидели лишь спину принца Брайса, стремительно вышедшего прочь.

Никто, включая Яннема, не успел разглядеть выражения, мелькнувшего в его глазах.

Когда Брайс злился, он всегда убегал. В детстве это было легко. Никто особенно не следил за ним: он был всего лишь младшем из четверых принцев, полукровкой. Грязным полукровкой, как его обозвали сегодня на заседании Совета, и от одного этого воспоминания Брайс сжимал зубы до хруста. Но его положение являлось неоспоримым фактом, который он слишком хорошо сознавал и с которым, в сущности, смирился давным-давно. Отец, пожалуй, любил его — может быть, в память о матери, а может, за то, что из всех сыновей Лотара именно Брайс проявлял наибольшую одаренность к магии и больше прочих любил ею пользоваться. Правда, чаще для баловства, но как еще он мог ее применять? В последнюю войну с орками ему едва стукнуло пятнадцать, и в бой его не пустили. В то лето были еще живы Клайд и Рейнар, и Брайс до сих пор помнил, как горело у него лицо и уши, когда они безжалостно высмеяли его жгучее желание присоединиться к ним и отцу в битве. «Подрасти сперва, щенок», — хохотали они. А когда знамена армии, ведомой старшими митрильскими принцами, скрылись на горизонте, Яннем подошел к Брайсу, сжал его плечо и сказал: «Они просто самодовольные остолопы. Там сам это знаешь». И как ни хотелось Брайсу огрызнуться, он не сделал этого и не сбросил руку Яннема со своего плеча. Потому что Яннем в ту войну тоже остался дома, хотя ему уже исполнилось семнадцать и его место было рядом со старшими братьями и отцом. Но кому он там нужен, на поле боя — не умеющей колдовать, не способный не то что использовать заклинания, но даже поставить и держать вокруг самого себя элементарный защитный барьер? За ним пришлось бы бегать пачке придворных магов, оберегая, как наседки цыпленка. Он стал бы только обузой.

Они оба были изгоями в собственной семье, оба знали это, оба научились с этим жить. И это всегда их роднило.

Но те времена прошли.

Когда Яннем сделал в Совете то, что сделал — принял присягу новоявленного Лорда-хранителя, утвердил его назначение и ни от кого не получил возражений, — Брайс не сразу понял, что именно произошло. Точно так же медленно он среагировал в ущелье, когда заклинание тролльего шамана сбросило отца со скалы. Он не считал себя тугодумом, отнюдь, даже Клайд с Рейнаром не упрекали его в подобном. Просто Яннем всегда соображал быстрее. Он мгновенно приспосабливался к любым переменам, чутко улавливал сиюминутные обстоятельства и умел извлекать выгоду из событий. И там, на скале, он раньше Брайса понял, что смерть отца изменит между ними все. Конечно, они и прежде понимали, что этот день рано или поздно придет, но никогда не обсуждали этого вслух. Ведь Лотар был еще далеко не стар, как для королевской особы — помазанные монархи живут долго. А в последний год король, утешившийся наконец после смерти второй жены, присматривал новую супругу… Нет, ни Брайс, ни Яннем никогда не говорили о том, что будет, когда их отца не станет. Яннем, возможно, думал об этом. Но Брайс… Брайс — нет. Ему лишь недавно исполнилось двадцать лет. Жить настоящим было проще.

Поэтому сейчас, когда Яннем так наглядно показал ему, где его место, он отреагировал как мальчишка. Просто сбежал — от этого унижения, от такого стремительного и полного поражения, но главное — от своего гнева. Брайс чувствовал, что если останется, то сделает или скажет нечто такое, о чем впоследствии будет жалеть. Поэтому просто покинул зал Совета, едва не бегом спустился по лестнице, ворвался в конюшню, перепугав конюших, и, грубо отвергнув их услуги, самолично взнуздал коня. И через четверть часа оказался в городе — в шумном, суетливом, многолюдном Эльдамаре, где никто не знал его настоящего имени. Где он переставал быть и грязным полукровкой, и наследным принцем, только что потерпевшим поражение.

Здесь, в городе, он был Брианом, сыном одного из многочисленного сонма придворных лордов. И у этого Бриана в городе водилось полно друзей. Они всегда были страшно рады видеть его и упиться с ним в хлам — разумеется, за его счет.

Брайс так спешил убраться из дворца, что забыл переодеться, но его мрачный костюм никого в городе не смутил: многие сегодня облачились в черное. Не то чтобы по королю Лотару очень скорбели, разве что в той мере, в какой народ всегда скорбит по монарху, особенно в отсутствие официально признанного наследника. Однако традиция предписывала всему дворянству облачиться в траур и носить его тем дольше, чем знатнее род. Трактиры, однако, не закрылись: митрильцам оставили возможность помянуть почившего короля, хотя алкогольные напитки во время Поста были строго запрещены. Люди собирались тем вечером в тавернах, чтобы обсудить безвременную кончину монарха, повздыхать, посокрушаться, прикинуть, какое влияние окажет смерть короля на торговлю и не отменят ли на этой неделе ярмарку. Однако слишком явные проявления скорби не приветствовались, как и вообще любые бурные чувства. Народ Митрила, тысячу лет назад построивший в горах город, а затем шаг за шагом отвоевавший у орков обширные земли, примыкающие к хребту с юга и запада, был довольно суров и не растрачивал сил на пустые стенания.

И тем не менее Брайс видел печаль и растерянность на многих лицах, когда ехал тем вечером через город. Он направился сразу в таверну «Два хвоста», где часто коротал вечера. Там собирались его друзья, в основном из купеческого сословия и из мастеровых, но и несколько мелких дворян, не допущенных ко двору, среди них тоже водились. Заводить более родовитых друзей в городе было опасно — Брайса могли узнать. А он для того и удирал из королевского замка от своих забот и печалей, чтобы стать ненадолго Брианом и ни в коем случае не становиться Брайсом. Сегодня он нуждался в этом больше, чем когда-либо прежде.

— А вот и Бриан! Только что тебя вспоминали, — приветствовал его Ройс, поднимаясь навстречу из-за стола. Брайс дружески кивнул ему и еще двум знакомым парням — все трое состояли в гильдии кожевников, крепкие, рослые парни. По сословному положению им не предписывался строгий траур, и они ограничились нарукавными повязками из черного крепа.

— Помер король, надо ж, какое дело, — сокрушенно сказал один из них. Парень выглядел не на шутку подавленным, да и прочие посетители в таверне казались такими же. Гул в воздухе стоял, но непривычно тихий для этого времени суток, не слышалось разудалого стука кружек и пьяного смеха.

— Да уж, никто и не ждал, — вздохнул Ройс. — А от чего помер-то? Говорят, на охоте?

— На охоте, — коротко подтвердил Брайс, садясь с ними рядом. — Его убил тролль.

— Тролль, вона как, — присвистнул Ройс. — Здоровенный, видать?

— Я не видел. Меня там не было.

— А на похоронах был?

— Нет. К церемонии погребения допускаются только наиболее родовитые члены двора.

— Ага. Жаль, что выпить нельзя, — сказал один из кожевников, и другие усиленно закивали.

Брайс оглядел их, чувствуя себя странно. «Я здесь Бриан, — напомнил он себе. — Я должен скорбеть не больше, чем любой из них».

— Выпить нельзя. Пожрать зато можно, — отрывисто сказал он. — Ненавижу Пост, тьма его забери.

Дерзкая речь, но он находился среди друзей, и те довольно заухмылялись. Никого из них не отличала чрезмерная набожность, однако за несоблюдение ритуалов можно было вылететь из ремесленной гильдии — цеховые мастера боялись вызывать недовольство жрецов и строго следили за тем, чтобы подмастерья чтили традиции. Отчасти это объяснялось близостью жреческого сословия ко двору и сильной позицией Лорда-пресвитера в Совете. Брайс знал обо всем этом, но, разумеется, не собирался ни с кем делиться своей осведомленностью.

— Хорошо сейчас первый месяц, а не третий. Хоть рыбу можно. Я видел на кухне, хозяин во-от такенную щуку потрошил! — сообщил Ройс и развел руки в стороны, заговорщицки скалясь.

Брайс сглотнул. Он в самом деле чувствовал страшный голод.

— Так пусть тащит ее сюда. Я за все плачу, как обычно.

— Вот это дело! — завопили мастеровые — их уныние как ветром сдуло. Другие посетители тоже стали поглядывать в сторону стола, за которым, похоже, решили устроить пирушку, презрев траур. В некоторых — но только в некоторых — взглядах читалось осуждение. Брайс посмотрел на них с вызовом, и головы опустились. Все же он носил сегодня черное, а это значило, что он дворянин.

Хозяин оценил дерзость клиентов и, радуясь возможности заработать в эти не слишком доходные дни, сбился с ног, таская к столу обильные, хотя и постные блюда. Брайс как раз начал отдавать должное расхваленной щуке, когда в трактир явился еще один его знакомец — Артен, сыродув из оружейного цеха. Заприметив Брайса за ломящимся от яств столом, он тут же рванул туда — да не один, а волоча за компанию двух низкорослых, но очень дюжих бородатых мужиков.

— Эк я вовремя, не все еще сожрали? — радостно гаркнул Артен, и Брайс ухмыльнулся:

— Только начали.

— Да уж вижу, как начали, от щуки-то одна башка осталась!

— Да не ори ты, дубина. Пост. Траур, — сказал Брайс без тени упрека, на что Артен только пожал плечами.

— А и точно, траур. Король же помер. Идите-ка сюда, ребята, — обратился он к бородатым мужикам, и те кое-как втиснулись за стол, заняв на скамьях столько места, сколько хватило бы на четверых.

Брайс, не отрываясь от щуки, пристально всмотрелся в незнакомцев. Выглядели они и впрямь странно, заметно отличаясь от всех, кого ему доводилось видеть прежде. Точно взяли двух дюжих богатырей и приложили кувалдой по головам, расплющив и скукожив в росте вдвое, зато вдвое же увеличив вширь.

— Вы гномы, — внезапно осознал Брайс, и сердце у него в груди громко бухнуло в унисон этим словам.

Он сказал это, пожалуй, чересчур громко. Все за столом замолчали. Гномы переглянулись, ухмыльнулись в бороды одинаковыми усмешками, и один из них ответил:

— Ага. Гномы и есть. Я — Тофур, а этот вот доходяга — Дваин.

— Сам доходяга, — отозвался другой совершенно невозмутимо. — В прошлом месяце на спор только четыре штофа бар-дамара выпить сумел. Позорище на весь Подгорный мир.

Брайс, и не только он, в изумлении переводил глаза с одного на другого. С ума сойти, настоящие гномы! Он никогда не встречал в Митриле существ из иных рас, кроме людей. Не считая, конечно, останков орков и троллей, которые привозили с гор и из долины в качестве трофеев. Но чтобы вот так, живые, всамделишные гномы свободно разгуливали по Митрилу — такого Брайс за свои двадцать лет припомнить не мог.

— Как же вас пропустили через ворота? — вырвалось у него.

Он тут же понял, что не стоило задавать этот вопрос. Гномы напряглись. Артен обменялся с ними беглым взглядом, который Брайсу не понравился — от этого взгляда за лигу несло сговором. Какие Темные силы занесли двоих гномов в столицу Митрила в день похорон короля?

— Король Лотар умер, — негромко сказал гном, назвавшийся Тофуром — а может, это был Дваин, Брайс плохо их различал.

— Ага, — отозвался Ройс, пялившийся на гномов с таким же недоумением, как и Брайс. — И чего, вы решили, митрильцы сразу же полюбят подгорный народ?

— Ну может, и не сразу, — покладисто признал гном. — Может, и не полюбят. А проверить не повредит.

— Да ладно тебе, Ройс, — вмешался Артен. — Если ты первый раз в жизни видишь гнома, так не все ж в столице такие деревенщины. Гномы и эльфы время от времени приезжают к нам по торговым и ремесленным делам, прямого запрета на это нет.

— Да ну! — поразился Ройс. Брайс, по правде, разделял его изумление.

— Ага. Только въездную пошлину платим. И подушную пошлину. И цеховую пошлину. И пошлину нечистой крови. И хренову кучу еще всяких пошлин, чтоб только пробраться в ваш благословенный город! — заявил Дваин (или это был Тофур?), а его брат (или просто товарищ?) согласно кивнул.

Пошлина нечистой крови. Да, Брайс о таком слышал. Тысячу лет назад Митрил основали люди, изгнав из предгорья кочевые племена орков. Но король Подгорного царства, правивший в то время гномами, попытался оспорить право людей на эту землю. Недалеко от возведенного людьми города залегали старые гномьи шахты, давно заброшенные, — некогда в этой местности проходила митриловая жила, что и дало название хребту, долине, а потом и королевству, которое основали здесь люди. Жила давно истощилась, и гномы отсюда ушли, так что первый человеческий король Митрила не признал притязаний гномов. Разразилась война — в те времена светлые расы еще воевали друг с другом по малейшему поводу, — в которую неосмотрительно ввязались и эльфы, причем на гномьей стороне. Учитывая, что ценных руд в Митриле к тому времени уже почти не осталось, смысла особого в войне не было, она продлилась одно поколение и угасла вместе со смертью тогдашнего гномьего короля. Его преемник поддался на миролюбивые уговоры Светлой владычицы, стремившейся погасить затянувшийся конфликт, и гномы ушли, оставив бесплодную гору людям.

Но хоть война и закончилась, вражда осталась. Память о том, что светлые расы не только не помогли людям в борьбе с орками, но и сами пошли против них, оказалась в митрильцах весьма крепка. Суровый горный климат, нехватка плодородной почвы, необходимость снова и снова отвоевывать предгорье у орочьих орд — все это не способствовало развитию в митрильцах излишнего мягкосердечия. «Кругом враги, а кто не с нами, тот против нас» — вот на какой идее взрастали многие поколения в течение тысячи лет. А гномы и эльфы, со своей стороны, ничего не делали, чтобы исправить положение: их мало волновала жизнь людей в отдаленном горном королевстве. Империя людей, постепенно набиравшая все большую силу, пыталась наладить с Митрилом связи, но короли Митрила негодовали от того, как вольготно ощущали себя в Империи ненавистные гномы и эльфы. «Кто не с нами, тот против нас, друг моего врага — мой враг», — упрямо твердили митрильские короли, а с ними — митрильские жрецы и маги, которым замкнутый образ существования королевства был только на руку: закрытым миром проще управлять. И хотя не существовало прямого запрета на посещение Митрила светлыми расами, горожане пялились на их представителей как на диковину, больше того — диковину враждебную и потенциально опасную.

Так что эти двое гномов, так запросто приехавшие в Митрил, вошедшие в таверну и севшие за один стол с людьми, — отчаянные ребята.

— У вас, гномов, Зимнего Поста нет, — сказал Брайс. — Правда же?

— Правда, — подтвердил Тофур. — У нас другой календарь, да и дань богам по-своему отдаем.

— Значит, у вас наверняка есть с собой выпивка. Этот, как вы его называете… бар-дамар?

Гномы переглянулись. Ройс, Артен и другие мастеровые вытаращились на Брайса. Брайс в упор смотрел на гномов.

Тофур коротко хохотнул. Вынул из сумы плоскую железную флягу. Потряс ею: внутри соблазнительно забулькало.

— Да иди ты, Бриан, — неуверенно сказал Ройс. — Оно-то понятно, бухнуть охота, но ведь Пост, траур, то да се… да и вон, пялятся на нас…

Брайс, не взглянув на него, протянул руку, и гном вложил в нее флягу. Брайс отвинтил крышку, нюхнул — и отшатнулся, когда на него дохнуло таким нестерпимым смрадом, что защипало глаза. Гномы загоготали опять, теперь уже оба.

— Только ты учти, парень, что на вас, людей, бар-дамар действует непредсказуемо. Может замертво с ног свалить, а может, обблюешься весь, смотря на то, крепкое ли у тебя нутро.

— Вот сейчас и проверим, крепкое или нет, — сказал Брайс и поднес флягу к губам.

«Пью за тебя, отец. Не знаю, к каким богам ты ушел, но пусть они примут тебя и облегчат твой путь», — подумал он и отхлебнул из фляги.

Тофур — или Дваин — не соврал. Расплавленный свинец, сдобренный кислотой виверны и тролльими соплями, был бы куда более приятным и бодрящим пойлом. Брайс затаил дыхание и, быстро сунув левую руку под стол, тайком свернул защитный аркан, оберегая внутренности. Ему казалось, что в желудке у него ворочается чей-то чугунный кулак. Прошло бесконечно много времени, прежде чем буря улеглась, и Брайс, с трудом удерживая рвотные позывы, мужественно выпрямился за столом.

Теперь уже гномы таращились на него во все глаза.

— Ты глянь! — воскликнул Дваин. — Да я до самого Солнцестояния про это всем рассказывать буду. Никогда не видел, чтоб человек так бар-дамар хлебал!

— А я и не…

Брайс едва не сказал: «А я и не человек. Только наполовину». Совершенно не подумав о том, чем это может кончиться. Ядреное гномье пойло ударило ему в голову, и в долю секунды Брайс опьянел так, как не пьянел ни разу в жизни. От глупейшего саморазоблачения его спасла случайность. Брайс увидел упавшую на него тень, а когда обернулся, то перед ним стояли четверо… нет, пятеро мужчин, еще недавно сидевших в противоположном углу таверны. Все они были одеты в черное с головы до пят — полный траур по королю, что означало благородное происхождение. Брайс окинул взглядом их лица: слава богам, знакомых нет. И все же он подобрался и поднялся на ноги, надеясь, что его не шатает из стороны в сторону.

— Милорды, — поприветствовал он пятерых мужчин, в холодном молчании глядящих на него. — У вас ко мне какое-то дело?

— Как ты смеешь, — проговорил один из дворян размеренным, почти певучим голосом, — как смеешь в день похорон нашего славного короля сидеть с простолюдинами, хуже того — с грязной кровью, и пить с ними их грязное пойло, нарушая священный Пост?

Брайс мгновенно протрезвел. И расцвел. Он понял, что будет драка, еще когда только заприметил этих пятерых — они сидели в углу тихо и ничего не ели, у них было горе, и чужое легкомыслие в такой день они сочли за личное оскорбление. «Умер мой отец, но горе у них. Кто я после этого?» — подумал Брайс, но не позволил и этой мысли увести его слишком далеко. Он имел право ответить этим людям, куда большее право, чем они могли помыслить.

И он им ответил.

— Да, милорды, король умер. Но теперь у нас новый король. Его имя Яннем. Впервые за тысячу лет на трон Митрила взойдет человек, не владеющий магией. И не значит ли это, что старый мир сегодня рухнул, милорды? Не значит ли, что с этого дня многое может измениться? В том числе вековые законы и предрассудки. А за это, я считаю, стоит выпить!

Его слова произвели эффект разорвавшегося фаербола. Все в таверне — а Брайс нарочно сказал так, чтобы его голос донесся в каждый угол, — замерли, ошеломленные услышанным. И верно: весть о том, что Совет признал Яннема монархом, еще не успела распространиться. Ее принес Брайс. Он лично сообщил всем о своем проигрыше и позоре.

«Ну же. Вперед, дайте мне повод!» — мысленно крикнул он, мечтая только о том, чтобы сорваться и дать выход скопившейся ярости.

Боги, Светлые или Темные, услышали его мольбу.

— Если так, то это к добру, — тяжело роняя слова, сказал дворянин. — Потому что уж лучше пусть нами правит король, неспособный к магии, чем эльфийский ублюдок-полукровка, который, глядишь, напустил бы в Митрил вот такой вот швали!

И он обвиняюще ткнул пальцем в притихших гномов.

Брайс улыбнулся. Те, кто видел эту улыбку, запомнили ее — и долго вспоминали потом, когда ком покатился. Но пока это был не ком, а лишь первый, мелкий камешек в нем. Пылинка, рождающая бурю.

Брайс вскинул руки, сплел аркан и выстрелил в дворянина магией.

Рука, обвиняюще выпрямленная в сторону гномов, хрустнула и переломилась, как сухая ветка.

Дворянин пронзительно вскрикнул и отшатнулся. Он не ждал нападения, тем более магического: применение магии в пьяных драках запрещалось и каралось строже, чем драки с использованием оружия. Мастеровые тут же вскочили со скамей и хлынули в стороны, кто-то прижался к стенам, кто-то и вовсе выбежал на улицу, призывая стражу. Дворянин со сломанной рукой выпрямился и посмотрел на Брайса. В его глазах боль и ненависть мешались с недоверием.

— Так ты этого хочешь? Этого? Ты, щенок… — прохрипел он и выбросил вперед здоровую руку, послав могучую ударную волну.

Все-таки он должен быть из придворных, странно, что Брайс его раньше не видел — эта мысль мелькнула в голове, пока он летел к стене, отброшенный ударом такой силы, что стены таверны содрогнулись и вниз посыпалась штукатурка. Это было одной из причин, по которой магические поединки в городе находились под запретом: во время подобных драк часто ломались вещи и рушились здания. Особенно когда знатные господа выбирались из королевского замка побалагурить.

— Милорды, смилуйтесь! — заверещал трактирщик. — Пожалейте мое несчастное заведение! Стража! Стра…

Брайс не глядя метнул в него заклинание, залепляющее рот. Трактирщик подавился воплем на полуслове и обиженно выпучил глаза. Брайс поднялся на ноги, отряхнул ладонью с волос крошки штукатурки. И ощутил жжение в глазницах — явный сигнал готовящейся атаки. На сей раз он был готов и с легкостью отразил удар, исходивший не от того дворянина, который послал предыдущую волну, а от одного из его друзей. Пятеро дворян наступали, причем четверо из них концентрировались для общего удара — видать, привыкли биться в связке. Наверняка они бывали на войне, мелькнуло у Брайса. Сражались с орками под началом моего отца. Потому и колдуют так слаженно. Пятеро на одного. Смельчаки.

Он коротко вздохнул, закрывая глаза, чтобы не видеть отвлекающие его телесные оболочки противников и целиком сосредоточиться на их аурах, смутно колышущихся на черном фоне опущенных век. Одна аура горела совсем слабо, Брайс послал в нее легкий удар — не удар даже, укол, связывая магическую силу врага и лишая его воли. Четверо оставшихся были хуже: они уже успели сплестись в единый магический потенциал и готовились ударить сообща. «Не одолею, — мелькнуло у Брайса. — Хотя…» Что ему терять? Сегодня он потерял отца и надежду стать кем-то большим, чем грязный ублюдок-полукровка. Ниже падать некуда.

Он вобрал в кулак всю свою ману и ударил — сразу всех четверых, сплетшихся в плотную сеть, готовую вот-вот наброситься на него.

В последний миг он открыл глаза и успел заметить вспышку сине-белого пламени, стеной идущую на пятерых дворян. Это пламя не опаляло, оно было холодным и колючим, как метель, и его прикосновение прошлось по коже словно наждаком, не причинив, однако, никакого вреда мебели и стенам. «Заклятие против живой плоти. Как я не подумал…» Но подумать он не успел ни о чем, потому что эта синя-белая стена, враз сбившая с ног пятерых дворян и начисто осушившая их общий магический заряд, исходила не от него.

Она исходила от кого-то другого, кто стоял у Брайса за плечом и нанес удар, по своей мощи перекрывший и заглушивший удар Брайса.

«Какого хрена я постоянно оказываюсь вторым!» — в ярости подумал Брайс и едва не ударил заклятием своего нежданного и, главное, незваного союзника. И замер, увидев, кем был этот союзник.

А был он виконтом Эгмонтером. Чужеземцем, который два часа назад ворвался на королевский Совет и, осознано или нет, помог Яннему лишить Брайса всех прав на трон.

— Тише, тише, молодые люди, — сказал Эгмонтер, оправляя кружевные манжеты. Куча сваленных копошащихся тел, в которую превратились его противники, что-то невнятно простонала в ответ. — Зря вы так разбушевались. Траур все-таки. И Пост. Надо бы поскромнее, милорды, самую малость поскромнее… Друг мой, я вас искал. Ваш отец настаивает, чтобы вы немедленно вернулись в замок. Что мне ему передать?

Отец Брайса? Ах, да. Он ведь — не Брайс. Отец юного придворного по имени Бриан разгневан, что его непутевый сын удрал в город кутить в день похорон короля. Все верно…

Брайс бросил виноватый взгляд на трактирщика и, вывернув карманы, высыпал все имевшееся в них золото на стол. И только тогда метнул заклинание, вернув бедолаге способность говорить.

— Позже увидимся, парни, — сказал он своим друзьям и гномам, которые все это время стояли у стен неподвижно, подальше от магической потасовки. И попытался улыбнуться как можно небрежнее, выходя из таверны следом за Эгмонтером.

Улица оказалась пустынна, стража, к счастью, прибыть еще не успела. Брайс сгреб Эгмонтера за плечо и встряхнул с такой силой, что новоявленного Лорда-хранителя мотнуло на месте как котенка.

— Я бы справился с ними и сам! — прошипел Брайс, и Эгмонтер сухо ответил:

— Разумеется, мой принц. И этим бы сразу выдали, насколько мощной владеете силой. Один одолел пятерых. Немного слишком для не особенно знатного дворянчика из королевской свиты. Это бы запомнили. А потом соотнесли с вашими весьма опрометчивыми речами.

— И что?! Я теперь не младший сын короля. Я его брат! Это кое-что меняет!

— Да, меняет. И вы, мой принц, еще не понимаете, насколько много.

Брайс остановился. Выдохнул, давая ярости улечься. И посмотрел на виконта Эгмонтера. В первый раз как следует посмотрел.

— Кто вы такой, Темные боги вас забери?

— Вряд ли они меня заберут, — улыбнулся Лорд-хранитель. — Они меня к вам послали.

Стремительный уход Брайса из зала Совета привел Яннема в бешенство. Ему стоило огромного, почти непосильного труда скрыть это бешенство, потому что на него смотрели шесть человек, которых он только что заставил признать себя королем, да так, что они сами это поняли, лишь когда уже стало поздно. Яннем не признался бы в этом ни одной живой душе, но ничего подобного он не планировал, это была чистой воды импровизация. И уж точно у него не хватило времени подумать, как на это отреагирует его брат, которого он, в сущности, только что пинком отшвырнул от трона как щенка.

«Подрасти сперва, щенок», — говорили Брайсу Клайд с Рейнаром. Яннем всегда негодовал из-за этих грубых насмешек. И вот прошло всего несколько лет, и он стал таким же, как они.

Но разве у него оставался выбор?

Он занял тронное место за столом и, сидя на нем, поочередно принял присягу от пятерых Лордов-советников, принесших ее безропотно, хотя и не без скрытого недовольства. Яннем остро чувствовал это недовольство в каждом из них — по тому, как они сжимали его руки во время ритуала оммажа. Рукопожатие Лорда-защитника оказалось могучим и твердым, Лорда-дознавателя — мягким и вкрадчивым. Остальные пожимали его руки вяло и осторожно, без малейшей искренности. Но Яннему не нужна была их искренность. Ему нужна была их присяга. Для начала он готов довольствоваться и этим.

Затем порешили, что обряд коронации следует провести как можно быстрее, чтобы загасить зарождающееся в Митриле недовольство. Страна без короля — сирота, брошенная на растерзание волкам. Правда, раньше коронации никогда не проводились в Пост, но Лорд-пресвитер, на правах Верховного жреца, тут же дал свое позволение на это небольшое нарушение традиций. «Боги поймут», — сказал он, улыбаясь Яннему благосклонно, даже милостиво. И хотя в этой улыбке, как и в самом разрешении, недвусмысленно читалась его симпатия к молодому монарху, Яннему не понравилась эта улыбка. Уж слишком она была снисходительной.

«Тоже считаешь меня щенком и думаешь, что мне надо бы еще подрасти?» — подумал он, и гнев, вызванный уходом Брайса, разгорелся с новой силой. Яннем грубо оборвал Лорда-пресвитера на полуслове и объявил, что на сегодня Совет окончен. Советники, пятясь к дверям задом, по одному разошлись.

Когда дверь за последним из них закрылась, Яннем глубоко вздохнул и сжал подлокотники трона с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он посмотрел на свои руки, стискивающие резные волчьи головы, венчавшие подлокотники. Еще совсем недавно на этих подлокотниках лежали руки его отца, и казалось, что так будет всегда. Яннем никогда не думал, что этот день настанет. Он знал, что Лотар не смог бы назначить своим наследником Брайса, во всяком случае, тянул бы с этим до последнего — слишком он чтил вековые традиции, слишком хорошо понимал, какую реакцию может вызвать у митрильцев наследник-полуэльф. Но, несмотря на это, еще в меньшей степени Лотар рассматривал в подобном качестве Яннема. Из всех четверых детей именно Яннем был самым нелюбимым, самым отверженным. Мало того, что калека, так еще и убийца собственной матери. Не то чтобы Лотар очень уж любил Кламиллу, но если бы она не умерла, могла бы родить ему еще сыновей. Нормальных сыновей. Достойных своего отца.

«И вот ты в могиле, отец, а я здесь. И каково тебе теперь смотреть на меня из чертогов Светлых богов? О чем ты думаешь, видя меня на твоем троне? Благословляешь или проклинаешь? Хотел бы я знать». Яннем невольно поднял голову вверх, словно и впрямь мог увидеть отца, смотрящего на него с небес — с одобрением или осуждением, кто знает. Потом тряхнул головой, с усилием заставил себя разжать пальцы, судорожно стиснувшие подлокотники, и поднялся на ноги.

Он страшно устал. Ужасно. Ночное бдение у гроба, похороны, потом Совет — это выжало из него все соки. Ему нужно отдохнуть и забыться. Немедленно.

Он вышел из зала Совета и двинулся по коридорам к выходу из дворца.

Но пройти смог только до первого охраняемого проема. Пики двух стражников, стоящих по обе стороны двери, сомкнулись крест-накрест перед его лицом. Яннем споткнулся от неожиданности и оторопело уставился на их неподвижные лица.

— Да как вы… смеете? — только и смог сказать он.

— Это мой приказ, ваше высочество. Прошу простить.

Непримиримый голос лорда Фрамера заставил Яннема резко обернуться. Лорд-защитник стоял неподалеку, слегка наклонившись вперед и прижав правую руку к сердцу — поза почтительная и покорная, но идущая вразрез с твердым, суровым взглядом.

— Высочество? — отрывисто переспросил Яннем. — Вы не оговорились, лорд Фрамер?

— Пока что нет, мой принц. Вы станете королем, это вопрос решенный, но это случится только через несколько дней. Однако я взял на себя смелость немедленно окружить вашу особу всеми мерами безопасности, приличествующими вашему новому положению.

Яннем внимательно посмотрел на Фрамера. Это был старый, суровый воин, с иссеченными шрамами лицом, прошедший множество битв. В юности он блистал на турнирах и так и ушел на покой непобежденным. Отец высоко ценил его и решительно пресекал любые интриги, направленные против Лорда-защитника. В один из редких вечеров откровенности Клайд, бывший тогда официальным наследником Лотара, признался Яннему, что, когда сам станет королем, из всех Лордов-советников оставит на прежнем месте только Фрамера. А остальных погонит взашей. «Погонишь? Почему не казнишь?» — подумал тогда Яннем, но вслух, конечно, ничего не сказал. Он рано понял, когда стоит придержать язык за зубами. Принцы-изгои быстро постигают эту науку.

— Лорд Фрамер, — проговорил Яннем, глядя в выцветшие, но по-прежнему жесткие глаза старого воина. — Я высоко ценю вашу преданность и ваше рвение. Но не припомню, чтобы моему отцу когда-либо запрещалось передвигаться в пределах собственного дворца. Теперь это мой дворец.

— Безусловно, мой принц. Но вы ведь собрались его покинуть, я верно понял ваши намерения?

А вот проницательности Яннем от Фрамера не ожидал. И растерялся — в первый раз за этот бесконечный день.

— Разве я не могу выйти из замка? — беспомощно спросил он, и от того, как по-детски это прозвучало — словно малое дитя просится у отца на ярмарку, — его вновь обуял гнев. Он повысил голос, не пытаясь больше этот гнев сдержать: — Я что, должен теперь согласовывать с вами каждый свой шаг и с вашего соизволения отпрашиваться в бордель?!

— Именно так, мой принц, — отчеканил Фрамер. — Если вам угодно наведаться в бордель, я выделю отряд телохранителей, которые вас туда проводят. Но намного предпочтительнее доставить женщину сюда. Любую женщину по вашему выбору, мой принц.

Яннем заморгал. Эта предупредительная услужливость в сочетании с бескомпромиссным запретом обескуражила его. Это было не то, совершенно не то, чего он ждал от статуса официального наследника трона.

Он повернулся к стражам, все так же молча скрещивающим пики, и сказал тихим, угрожающим голосом:

— Пропустите меня. Это приказ.

Стражи не шелохнулись. Яннем почувствовал, как на его щеках разгорается пламя. Только бы не сорваться. Светлые боги, дайте сил, только бы не…

— Это приказ вашего короля! — закричал он, и из-за спины его прошелестело:

— Пока что не короля, здесь лорд Фрамер прав, ваше высочество. А если будете так поступать, то никогда королем и не станете.

Это было сказано неестественно тихо, свистящим шепотом, в котором едва можно было различить слова. Яннем не слышал, как Дальгос, Лорд-дознаватель, оказался к нему так близко. Ему никогда не нравился Дальгос. Скользкие взгляды, слащавые улыбки, бесшумная подходка и редкостная способность говорить так, что услышать мог только один человек — тот, к кому он обращался, как бы далеко они друг от друга ни стояли. Последнее, разумеется, объяснялось действием магии, которой Лорд-дознаватель, как и любой знатный дворянин, владел вполне неплохо.

Сейчас Дальгос стоял на другом конца зала, в дверном проеме, из которого недавно вышел Яннем. И глядел на своего будущего монарха елейно, ласково и в то же время с явно читающимся предупреждением. Яннем метнул в лорда Фрамера уничтожающий взгляд, встреченный Лордом-защитником с невозмутимостью крепостной стены, в которую запустили речным камешком.

— Вы свободны, Лорд-защитник, — сказал Яннем и, не дожидаясь ответного поклона, зашагал к лорду Дальгосу — туда, откуда только что пришел, прочь от дверей, отныне запертых для него.

Этот бой он, видимо, проиграл. Не все бои можно выиграть.

В сопровождении лорда Дальгоса Яннем вернулся в зал Совета. Вновь сел на тронное кресло, с которого поднялся совсем недавно с таким трудом.

— Ну, — сухо сказал он, глядя на Лорда-дознавателя. — Я вас слушаю.

Лорд Дальгос обернулся по сторонам. Сделал руками несколько быстрых пассов — почти незаметных, но Яннем наблюдал за ними в бессилии, как всегда, когда на его глазах творили магию. Это всякий раз болезненно напоминало ему о том, к чему он, по воле богов, навек не способен. И главный королевский шпион прекрасно об этом знал.

— Что вы делаете? — спросил Яннем все так же резко, не скрывая неприязни.

— Усиливаю охранное заклинание, защищающее от прослушки, — пояснил Лорд-дознаватель. — Теперь нас точно не услышит никто, кроме разве что Лорда-мага — против него я, увы, не силен. Но, полагаю, сейчас он не узнает здесь ничего такого, что ему неизвестно.

— Вы ему не доверяете?

— Разумеется, нет. Ведь он открыто поддержал вашего брата. А я поддерживаю вас.

— Лорд Иссилдор присягнул мне, как и вы. Как и все члены Совета.

— О, мой принц, — тяжело вздохнул Лорд-дознаватель. — Вы еще очень молоды. И не понимаете, как мало значит присяга, особенно данная по принуждению.

— Я никого не принуждал.

— Нет, непрямо, но вы их обманули. Весьма ловко, хотя, справедливости ради, в этом больше не вашей личной заслуги, а удачного стечения обстоятельств. Этот имперский выскочка, виконт Эгмонтер, появился очень кстати и спутал Иссилдору все карты. Будь у сторонников вашего брата больше времени… К слову сказать, вы и сами едва все не испортили, когда спросили, нет ли возражений у членов Совета против вашего выдвиженца. Если бы Иссилдор шевелил мозгами чуть побыстрее, сейчас все обстояло бы совсем иначе.

— Вы как будто отчитываете меня, лорд Дальгос. Не припомню, чтобы назначал вас на должность моего наставника.

Лорд Дальгос какое-то время молчал, поглаживая длинными пальцами аккуратную, окладистую бородку. Потом проговорил:

— Вы выбрали вполне подходящее слово, мой принц. Кому-то придется быть вашим наставником. Если вы хотите дожить до коронации, разумеется.

Яннем поднялся с трона. Отошел от него на несколько шагов, к окну, и остановился. Отсюда была видна только крепостная стена — словно стена тюрьмы, вдруг подумал он. В которую он заключил себя добровольно, более того — рвался в нее всей душой, отталкивая локтями единственного брата. Единственного из всей семьи, кто хоть когда-то был ему близок. И ради чего?

— Вы думаете, Брайс попытается меня убить?

— Я в этом совершенно уверен, — кивнул лорд Дальгос, а когда Яннем вздрогнул, пояснил: — Хотя сам он, вероятно, сейчас и в мыслях не держит ничего подобного. Но очень быстро найдутся люди, которые внушат ему эту идею и убедят в ее необходимости.

— Верховный маг?

— В первую очередь он, но также и Лорд-казначей. И, возможно, новый Лорд-хранитель. Я мало о нем знаю. Этот молодой виконт Эгмонтер — довольно талантливый маг, и недавно мне доносили, что он собирается предъявить права на титул Лорда-хранителя по майоратному праву. Но я не думал, что это произойдет в настолько подходящий момент… слишком подходящий.

— Значит, кругом меня враги, — сказал Яннем с нервным смешком. — А вы и лорд Фрамер — мои единственные друзья.

— Еще Лорд-пресвитер, во всяком случае, он не пойдет против вас открыто, если только чаша весов не качнется в сторону вашего соперника. Впрочем, предпочтительнее иметь несколько явных оппонентов, чем теряться в догадках, кто прячет под розами отравленный нож.

— Да вы поэт, лорд Дальгос. Не ожидал, что они попадаются среди шпионов.

Яннем намеренно сказал это с вызовом. Он хотел быть грубым, хотел оскорбить. Лорд Дальгос лишь покачал головой, оставив этот мальчишеский — Яннем сам понимал, что мальчишеский, — выпад без ответа.

— Государи воспринимают мир посредством шпионов, мой принц. Как вы уже могли убедиться, правитель не может просто выйти из своей крепости и отправиться в таверну или в бордель или побродить по улицам, послушать, что говорит о нем народ.

— Мой отец иногда это делал.

— Ваш отец был могучим магом, не в обиду вам будет сказано. Его всегда охранял барьер Эстебана. И, кроме того, эскорт из лучших людей Фрамера. Однажды и вы совершите такую прогулку, если пожелаете. Но не сегодня. Не накануне коронации, когда в городе еще даже не объявлено о том, что корону Митрила наследуете именно вы.

— Я не готов, — вырвалось у Яннема. Он не собирался говорить это вслух, не хотел показать слабость. Но полное осознание всех событий и последствий этого длинного дня навалилось на него непосильной ношей. — Дальгос, я не готов. Вы же знаете, отец никогда не рассматривал меня как своего наследника. Я даже ни разу не бывал на заседаниях Совета до этого дня. Мне всю мою жизнь вдалбливали, что мое место в тени, мое и Брайса… что мы никто и всегда будем никем… и теперь…

Он умолк, не в силах выразить словами все, что его обуревало. Лорд Дальгос сочувственно кивнул.

— Я знаю, мой принц, все это знаю. Именно поэтому вам так важно сразу же определиться с союзниками и врагами. Ваше положение пока слишком непрочно, вы не можете позволить себе ни малейшую слабину. Ею немедленно воспользуются, чтобы вас уничтожить.

— Вы же сами сказали, что оммаж — пустой звук. Как я могу вам верить?

— Не можете, мой принц. Но подумайте вот о чем. Я единственный из Лордов-советников понял вашу игру, когда вы назначили Эгмонтера на вакантное место. И если бы я был вашим врагом, то непременно использовал бы ошибку, которую вы допустили, когда спросили, нет ли у нас возражений. Не сделав этого, я позволил вам в единый миг несказанно упрочить ваши позиции. Зачем бы я стал это делать, если бы был сторонником принца Брайса?

— Возможно, вы и не сторонник Брайса, — тихо сказал Яннем. — Но это не значит, что вы непременно мой сторонник. Просто сейчас я для вас удобнее, чем он. Смена королевской династии приведет к войне, пусть даже быстрой, но войне. А на пороге зимы ее не захочет никто…

Лорд Дальгос смотрел на него какое-то время. Прямым, немигающим взглядом. У него почти не было ресниц, и это придавало его глазам нечто совиное.

— Я не ошибся в вас, — произнес он наконец. — Знал, что не ошибся, но всегда приятно получить подтверждение своей правоты. Вы подаете надежды. Но еще очень неопытны. И я помогу вам. Если позволите… сир.

«Сир». Так обращаются только к коронованному монарху. Грубая лесть, простая уловка, но Яннем сделал вид, будто купился на нее. В конце концов, Дальгос прав в одном: ему нужны союзники, пусть бы и временные. И глава службы шпионов — далеко не худший кандидат на эту роль.

— Итак, — сказал Дальгос после молчания, довольно долгого, но уже не такого напряженного. — Ваше величество позволит дать вам первый совет?

— Говорите.

— Сейчас, в том коридоре, вы дали волю гневу. Подозреваю, лишь отчасти он был направлен на лорда Фрамера — вы и так натерпелись сегодня достаточно унижений от Лордов-советников, и вас огорчил уход вашего брата. Это можно понять, но, сир, гнев — наизлейший враг королей. Ни одно разумное решение за всю историю мира не было принято в гневе. Научитесь управлять вашими чувствами. Но в то же время помните, что другие люди будут постоянно выходить из себя. Более того, сам факт вашей коронации разозлит очень и очень многих. И это прекрасная возможность обратить слабость ваших противников против них самих. Гневающийся всегда проиграет, пусть и не сразу. Невозмутимый всегда получит перевес, потому что на его стороне будет время. Играйте на естественных слабостях людей, но забудьте о собственных слабостях. Вам больше не дозволено иметь их, сир.

Яннем закусил губу. Потом вздохнул.

— Мне надо это переварить, — признался он, и лорд Дальгос понимающе склонил голову — уже без раздражающего покровительства, как прежде.

— Само собой, сир. Сейчас вам следует как следует отдохнуть и расслабиться. Ваш новый Лорд-хранитель куда-то запропастился, но я уже распорядился, чтобы в ваших покоях приготовили горячую ванну и подали ужин.

— В моих покоях? — переспросил Яннем, заранее зная ответ.

— В королевских покоях, сир. А также, — добавил Дальгос, — вас встретит там особа, которую, полагаю, вы будете рады видеть.

Яннем чуть не застонал. Он никого не хотел сейчас видеть, он просто хотел ткнуться головой в подушку и вырубиться до утра. Но лишь кивнул и, отпустив Лорда-дознавателя, позволил Лорду-защитнику сопроводить его в королевские покои.

И там, в огромных апартаментах, куда еще недавно ход ему был заказан, Яннема действительно ждала роскошная постель, мраморная ванна, наполненная розовой водой, накрытые золотыми крышками блюда на столе… и Серена.

Серена. Куртизанка из Эльдамара, его любовница. Та самая женщина, к которой он намеревался пойти, когда лорд Фрамер остановил его, не позволив покинуть дворец. Короли не пробираются в развратные гнездышки своих любовниц тайком, под покровом ночи. Королям достаточно лишь захотеть — и любая женщина будет доставлена ко двору в мгновение ока.

«Дальгос знал о нас с ней, — подумал Яннем. — И нарочно… Да ну его к Темным богам. Все завтра».

— Приветствую, ваше высочество, — сказала Серена, улыбаясь чарующей, растапливающей сердце улыбкой, от которой Яннем забывал все на свете. Она уже наполовину разделась, лишь прозрачный пеньюар из газовой ткани, легкой, как паутинка, прикрывал ее волнующую наготу. Серена присела в глубоком придворном реверансе, чопорно подобрав несуществующие юбки, и в ее глубоких синих глазах мелькнуло лукавство. То самое лукавство, которое Яннем любил в ней еще сильнее, чем ее улыбку.

Он заключил Серену в объятия, подхватил на руки и бросил на бескрайнее королевское ложе, где еще этим утром лежало мертвое тело его отца.

— Эх, хор-рошо. Это голубое астарийское с виноградников в Парвусе. Прямиком из погребов герцога Эгмонтера. Не желаете?

Брайс покачал головой. Они с виконтом Эгмонтером сидели в тесной комнатке захудалой гостиницы, прилепившейся к крепостной стене. Здесь останавливался всякий сброд: торговцы-старьевщики, крестьяне из окрестных деревень, привезшие на рынок товар, мелкие контрабандисты. Отдельная комната была всего одна, такая низкая, что Брайс все время задевал головой потолочную балку. Пустое окно, без стекла или хотя бы слюды, прикрывала пара криво приколоченных досок, кое-как защищавших от сквозняка. Прямо под окном протяжно, безостановочно и очень скорбно блеяла коза.

Именно это место Эгмонтер счел наиболее подходящим для беседы митрильского принца и Лорда-хранителя королевского Совета. И оказался абсолютно прав. За ними тянулся «хвост», Брайс и сам это почувствовал. В бравой когорте Лорда-дознавателя не нашлось ни одного шпиона, чьи магические способности могли сравниться со способностями Брайса, и он за сто шагов ощущал их присутствие так, словно они дышали ему в затылок. Но когда он попытался сбросить слежку, Эгмонтер мягко остановил его. И сделал все сам. До гостиницы они добрались никем не замеченные и так же незаметно поднялись в единственную отдельную комнатку, которую Эгмонтер тут же окутал защитным коконом. Хозяин таверны, коль кто его спросит, чистосердечно ответит, что верхнюю комнату тем вечером сняли две пожилые дамы.

Покончив с предосторожностями, Эгмонтер извлек небольшую бутыль с вином и любезно предложил Брайсу выпить. Брайс спрашивал себя, почему доверяет ему. Почему позволил вмешаться в драку с дворянами в «Двух хвостах», почему пошел с виконтом сейчас. В этом человеке совершенно ничего не располагало к доверию. У него было довольно привлекательное, энергичное, но слишком хитрое лицо, напоминающее морду лисы, забравшейся в курятник. И Брайс понимал, что роль курицы здесь, по всей видимости, отведена ему. Тем не менее он был… заинтригован? Пожалуй, да, это самое подходящее слово. Да и что ему терять? После этого дня — почти нечего.

Но от вина Брайс все-таки отказался. Он уже помянул своего отца, выпив гномьего бар-дамара. Ни к чему снова оскорблять богов.

А кроме того, кто знает, что там может быть подсыпано в это вино…

— Вы, я вижу, не слишком чтите религиозные традиции, — сказал Брайс, глядя, как Эгмонтер с видимым удовольствием смакует расхваленный им напиток.

Эгмонтер оторвался от бутылки, деликатно утер губы платком и усмехнулся:

— До Светлых богов мне нет никакого дела. В сущности, любой здравомыслящий человек, обладающий силой, подобной моей или вашей, рано или поздно понимает, что значимость Светлых богов сильно преувеличена.

— Так вы адепт Тьмы? — спросил Брайс резче, чем собирался. Его рука под столом невольно сложилась в защитный аркан, готовясь нанести упреждающий удар.

— Нет, — ответил Эгмонтер, с удивлением взглянув на него. Аркан Брайса он или не заметил, или предпочел сделать вид, что не заметил. — С чего вы взяли?

— Вы сами сказали, что вас ко мне послали Темные боги. Там, в таверне.

— О, — рассмеялся виконт. — Это была всего лишь метафора. Так сказать, фигура речи. По правде, я склонен к некоторой доле, м-м… театральности в ряде своих поступков и действий. Нижайше молю, чтобы мой принц меня за это простил.

Брайс молча разглядывал его, настороженно прищурив глаза. Эгмонтер со стуком поставил бутыль голубого вина на стол и слегка наклонился вперед.

— Вы можете доверять мне. Я прибыл сюда затем, чтобы оказать вам всяческую поддержку. И не только от имени Эгмонтера.

— А от чьего еще? И откуда вы прознали, что мой отец умер? Это случилось всего три дня назад. Как весть могла дойти так быстро и как вы успели добраться?

— Ну, я уже говорил, что загнал трех лошадей. А о смерти вашего отца мне стало известно в тот самый миг, когда она случилась. Видите ли, у меня есть некоторые способы узнавать о событиях, происходящих в определенных местах.

Брайс оценил значимость этого заявления. Возможность мгновенно получать и передавать информацию критически важна во время войн. Узнать, что происходит на другом конце поля брани, на оставленном фронте, в ослабленном форпосте — это бесценное преимущество. Брайс много думал об этом, как и о других аспектах военного дела. Отец не брал его с собой на войну, но никто не мог запретить Брайсу думать о войне и мечтать однажды возглавить войско митрильцев, несущееся против орочьей орды.

Он с усилием заставил себя отвлечься от этой заманчивой картины и переключиться на другие, более важные в данный момент вопросы.

— Вы сказали, что оказать мне поддержку готов кто-то еще. Кто именно?

— Это будет зависеть от многого, мой принц. В частности, от ваших политических взглядов и устремлений. И амбиций… Вы хотите стать королем?

Вопрос был поставлен настолько в лоб, что Брайс даже слегка отпрянул. Мгновенно оценил вероятность того, что перед ним — умелый провокатор, и тут же решил, что это не важно. Яннем прекрасно знает о том, чего хочет его младший брат. Они могут стать врагами, но врать ему о своих намерениях Брайс не будет никогда. Хотя бы в память о том, что было.

— Хочу, — отрывисто сказал он. — Разумеется, хочу! Но этому не бывать после сегодняшнего представления в Совете. Которому, кстати, вы лично поспособствовали.

— Невольно, мой принц, уверяю вас. Это было досадное стечение обстоятельств. Тем не менее согласитесь, что для вас выгодно иметь в Совете на одного сторонника больше. Я пока не успел разобраться в ситуации, но уверен, что на вашей стороне Лорд-маг, а возможно, и кто-то еще. Далеко не все потеряно для вас, мой принц. Далеко не все.

— Моего брата коронуют со дня на день.

— Возможно. Все возможно. Но мало надеть корону. Надо еще суметь удержать ее на голове.

— Если вы о мятеже, Эгмонтер, то я на это не пойду. Я сказал на Совете и готов повторить сотню раз: я не буду воевать с моим братом.

— Я вас об этом и не прошу, — сказал Эгмонтер мягко. — Но что вы скажете, если весь народ Митрила придет к вам, падет в ноги и попросит принять корону? Как вы поступите тогда?

— Народ Митрила поднесет мне корону? Мне? Полукровке? — Брайс рассмеялся, но сразу оборвал смех, поняв, сколько обиды и горечи в нем звучит.

— В этом ваша ошибка, мой принц. Вы думаете о себе прежде всего как о полукровке. Что неудивительно, учитывая многовековой шовинизм вашего надменного… я хотел сказать, гордого народа. Но в настоящее время куда разумнее для вас думать о себе не как о полукровке, а как о весьма сильном маге. Очень сильном. Если вы сейчас запустите в меня заклинанием из предохранительного аркана, который держите под столом, не думаю, что смогу его отразить.

Последние слова Эгмонтер произнес все с той же обаятельной улыбкой. Брайс прищурился. Улыбнулся в ответ, правда, далеко не так обаятельно — скорее, угрожающе.

— Хорошо, что вы это понимаете, — сухо сказал он.

— Понимаю и ценю вашу предусмотрительность. Вы увидели меня сегодня впервые в жизни, а я уже подбиваю вас на бунт против брата. Было бы глупо так сразу мне довериться.

— На что же вы в таком случае рассчитываете?

— Исключительно на ваше здравомыслие, мой принц. Посудите сами. Совет лордов фактически признал Яннема королем. Однако что на это скажет простой народ? Да, Яннем — старший сын Лотара и человек по обеим родительским линиям. Но можно ли назвать его кровь чистой? Ведь первейший признак чистоты крови — это способность к магии. А вы, с вашей эльфийской, якобы грязной кровью, все же отмечены этим знаком — отмечены с рождения и безоговорочно для всех. Вы даже слишком сильны, так сильны, что сегодня в таверне мне пришлось остановить вас, чтобы не позволить проявить эту силу публично. Всему свое время.

— И вы считаете, этого будет достаточно, чтобы народ предпочел меня? Мага-полуэльфа — человеку, неспособному к магии?

— Народ всегда предпочитает то, на что ему грамотно и настойчиво указывают, мой принц. Нам предстоит большая работа.

Брайс побарабанил пальцами по столу.

— У вас определенно есть выгода, — заявил он. — Помимо должности Лорда-хранителя, полагаю, не столь уж почетной для вас. Вы ведь живете в Империи. Вы кровный родич герцога, прямой наследник его титула. Вас ждет блестящее будущее при дворе императора Карлита, если только… — Брайс осекся. — Император Карлит? Он вас ко мне послал? Это он готов предложить поддержку, если я… что? Эгмонтер, что вам от меня нужно?

Возможно, Брайсу показалось, но на мгновение он отчетливо увидел в глазах Эгмонтера мелькнувшее замешательство. Словно Брайс оказался умнее, чем виконт ожидал. Хотя позже, много позже, вспоминая те роковые дни, Брайс с горькой усмешкой думал, что умным себя вовсе не показал. Будь он умнее — а попросту говоря, хоть немного опытнее и старше, — он бы не стал высказывать все это вслух.

Эгмонтер развеял напряженную тишину непринужденным смехом.

— Что ж, начистоту так начистоту, ваше высочество! Меня действительно уполномочил император Карлит. Как вам наверняка известно, он уже много десятилетий объединяет под своей рукой все человеческие земли по эту сторону Долгого моря. И желает, чтобы Митрил также стал частью Империи. Люди — величайшая из рас, не в обиду вашим эльфийским предкам сказано. И только объединившись, смогут противостоять нарастающей силе орков. Не говоря уж о торговых, культурных, финансовых и прочих выгодах для обеих сторон.

— Карлит хочет, чтобы Митрил стал провинцией Империи? — сама эта мысль возмутила Брайса до глубины души, но Эгмонтер не дал ему времени выйти из себя:

— Не провинцией, а свободным королевством в союзе равных. И прежде чем все-таки запустить в меня заклинанием, подумайте вот о чем. В Империи людей нет преследования по расовому признаку. Конечно, определенные предрассудки имеют место, некоторые люди недолюбливают гномов и эльфов, но и те, как вам хорошо известно, к людям относятся без пиетета. Однако из всех человеческих держав только в Митриле к светлым расам относятся как к существам второго сорта на государственном уровне. Пошлина нечистой крови, которую обязан заплатить каждый въезжающий в Митрил гном или эльф, — это оскорбительно в самой своей основе. И вдвойне оскорбительно для вас, принца-полукровки. Ведь, в сущности, по закону ваш отец обязан был платить за вас пошлину в собственную казну!

Брайс ощутил, что краснеет. Так и есть, он сам думал об этом много раз. Взяв в жены эльфийку, отец нарушил и традиции, и собственные законы (ибо именно король Лотар ввел ту самую «пошлину нечистой крови»). А Брайс всегда был живым напоминанием об этом. Если Лотар и прощал ему запятнанное происхождение, то лишь потому, что видел, каким сильным магом растет его сын.

— И вы считаете, — проговорил Брайс, — что, став королем, я смогу изменить закон? Изменить традиции?

— Если вы станете королем, вам придется это сделать. Самим фактом своего восшествия на престол вы продемонстрируете, что разницы между людьми и эльфами в Митриле больше нет. Вы откроете ворота во внешний мир, много веков запертые на сто засовов. В Митрил хлынет вся сила, знания, мудрость, богатство иных народов — все то, от чего ваши предки так глупо отказывались сотни лет. И это принесет только пользу вашему королевству.

— Начнется гражданская война. Междоусобица. Слишком многие воспротивятся…

— Да. Так и будет. Прольется много крови. Но затем воцарится тысячелетний мир — мир, о котором ваш народ может только мечтать, пока его со всех сторон осаждают орки. А чума, унесшая жизни ваших старших братьев? Если бы в городе тогда находились эльфийские лекари с их особыми заклинаниями, оба принца могли остаться в живых. Как и многие тысячи других. Если вы не хотите бороться с вашим братом ради самого себя, то подумайте о том, стоят ли борьбы ваши соотечественники. И достойны ли вы быть королем, если ставите собственные интересы выше их.

Брайс порывисто встал, оттолкнув стул, снова глупо стукнулся головой о притолоку, сделал несколько шагов и остановился. Сердце у него сильно и гулко билось. Эгмонтер говорит правду, этого Брайс не мог отрицать. Ненависть митрильцев к иным расам, подпитываемая косностью правителей, всегда причиняла Брайсу боль. Может, потому, что он сам был полуэльфом, а может, просто потому, что считал это несправедливым. И если в словах Эгмонтера есть хоть доля истины… если есть шанс изменить вековой уклад… то, Тьма все забери, он обязан попытаться.

Вот только попытаться — значит, предать Яннема. Или Яннем, или народ Митрила. Тяжкий выбор.

— Вы знаете, кем была моя мать? — спросил Брайс, глядя на заколоченное кривыми досками окно.

— Насколько я слышал, точно этого никто не знает, — осторожно ответил Эгмонтер. — Она была изгнана из Светлого леса и…

— Не просто изгнана. Проклята. Ей отсекли язык и уши. А знаете, зачем эльфы это делают? Чтобы на физическом и магическом уровнях разорвать связь эльфа со Светлым лесом. Эльф с обрезанными ушами не слышит песни деревьев. Не слышит голоса предметов, которых создают эльфийские мастера. Не может общаться с другими. По сути, лишается способности к магии. — Брайс помолчал, вдруг осознав, что ни с кем никогда не говорил об этом. Мать рассказала ему — записала свою историю на пергаменте ровными, округлыми рунами. Она выучила сына читать по эльфийским рунам нарочно, чтобы поведать ему о себе. — Потому они и сделали это с ней. Она занималась темной магией. Для эльфов нет и не может быть преступления отвратительнее.

Эгмонтер деликатно промолчал. Брайс, не оборачиваясь к нему, поднял руку, сжал пальцы в кулак, разжал и снова сжал.

— С самого детства во мне было много маны. Слишком много. Больше, чем во всех моих братьях, вместе взятых. И ее становилось все больше. Пока Клайда и Рейнара учили, как развивать в себе магический потенциал, меня учили, как его сдерживать. Лорд Иссилдор лично занимался со мной, как и со всеми принцами, но только один раз провел упражнение, помогающее высвободить ману. Я не помню, что тогда произошло, только знаю, что лорда Иссилдора нашли в крепостном рве со сломанной ногой, а со мной с тех пор занимались другие маги, рангом помельче. Лет до девяти я их еще иногда калечил, потом перестал. Научился сдерживаться. Хотя моя мать, она… Она всегда была против. Против того, чтобы я подавлял в себе эту силу. Она говорила мне — то есть не вслух, конечно, мы общались записками, — что мое существование доказывает немощь Светлой владычицы и Светлого леса. Доказывает, что невозможно истребить в эльфе магию, даже оборвав его связь с ней. Она все равно найдет выход.

Брайс обернулся. Виконт Эгмонтер смотрел на него блестящими в полумраке глазами, и Брайсу почудилось в этом взгляде нечто плотоядное — не лисица так смотрит на курицу, а орк на разделанного человека, подвешенного на вертеле. Брайс слегка вздрогнул и этим выдал себя. Огонек к глазах Эгмонтера тотчас погас. Его хищная улыбка сделалась понимающей и сочувственной.

— Именно об этом я и пытаюсь сказать вам, мой принц. Вы подавляете свои силы, и раньше это было разумно. Но если вы дадите им выход сейчас, никто не сможет отрицать, что вы достойный наследник отца. Единственный достойный наследник.

— Отец не хотел видеть меня на троне. Я знаю, что не хотел. Он и сам любил поиграть с разрушительной силой, особенно на охоте — это и сгубило его в конце концов. Но даже в разрушении он использовал только силу Света. Я… я не такой, — вырвалось у Брайса, и он сам испугался того, что значили эти слова.

— Конечно, вы не такой, — мягко сказал Эгмонтер. — И это одно из ваших главных преимуществ. Вы будете не преемником короля Лотара, а зачинателем новой эры. Создайте собственное имя и личность. Отрекитесь от своего отца. Заклеймите его наследие, засияйте собственным, а не отраженным светом. Противопоставьте адептов старого порядка адептам нового, позовите за собой тех, кто, как и вы, втайне мечтает о переменах. В этом заключена огромная сила, мой принц. Она висит над вами как спелый плод. Сорвите ее.

Брайс понял, что не может больше смотреть ему в лицо, выдерживать этот пылающий, темный взгляд. Все-таки Эгмонтер не в шутку сказал, что пришел от Темных богов. И никакая это была не фигура речи.

То, что Брайс сказал потом, перевернуло его жизнь. Но он не подозревал об этом, когда слова будто сами собой слетели с его губ.

— Мне было шесть лет. Я не видел свою мать несколько дней, соскучился и без предупреждения забежал в ее покои. И увидел, что она стоит у очага и готовит карамельные конфеты. Разноцветные, подкрашенные цветочными лепестками. Я такие очень любил, и Яннем тоже. Я обрадовался, подбежал к ней. И тогда увидел. В одну из горошин она добавила капельку Тьмы. Чистой Тьмы. До сих пор не знаю, как она это сделала, ведь эльфы лишили ее способности к магии. Так я тогда думал. А теперь понимаю, что они только оборвали ее связь с Лесом. И, наверное, этим лишь сильнее укрепили связь с Тьмой. Моя мать превратила Тьму в смертельный яд. И начинила им карамельные конфеты, которые так любил мой брат.

Надолго повисла тишина. Коза под окном унялась, пьяные выкрики не нарушали покой — никто в городе не смел открыто кутить в такой день. Виконт Эгмонтер молчал. Брайс повернулся и взглянул ему в лицо.

— Я не позволил ей, — отчеканил он. — Понял, что она собирается убить Яннема, и не позволил. Она плакала, стояла передо мной на коленях, просила прощения. Она не хотела, чтобы я узнал. Заботилась обо мне, на свой лад. Я никогда не причиню вред Яннему, виконт Эгмонтер. Ни прямо, ни косвенно.

Никогда.

Эгмонтер поднялся, отвесил глубокий поклон и, не произнеся более не слова, вышел из комнаты прочь. Брайс проводил его взглядом, не расплетая пальцев, сведенных в защитный аркан. И глубоко вздохнул, когда дверь наконец закрылась.

«Никогда, — повторил он про себя. — Но я помню, как выглядело то заклинание — яд, сплетенный из Тьмы. И при случае… если будет нужда… пожалуй, смогу его воспроизвести».

«Как же тяжело», — подумал Яннем.

Эта мысль не относилась к ритуальному коронационному одеянию, в которое его облачили, вернее, относилась, но лишь отчасти. Митриловые доспехи, одни из немногих, сохранившиеся в королевстве с тех незапамятных времен, когда горные шахты полнились этой крепчайшей рудой, оказались велики ему, а щедрая инкрустация червонным золотом и негранеными алмазами прибавляла веса. Он чувствовал себя в них еще более беззащитным, чем если бы стоял голым здесь, на гигантском каменном помосте в самом сердце столицы. Руки приходилось все время держать на весу, согнув в локтях, удерживая в ладонях королевские регалии: меч — символ воинской доблести и змея на шаре — символ магической силы. И то, и другое также были сделаны из митрила, разукрашено драгоценностями, искрились на полуденном солнце, слепя глаза и мучительно оттягивая затекшие руки.

Но тяжело Яннему было не поэтому.

Он стоял совершенно один в окружении огромной толпы. По периметру каменного помоста, затканного пурпурной парчой, выстроился почетный караул в белоснежных латах — триста отборных стражников, стоящих неподвижной, молчаливой стеной, казавшейся неживой. На миг в Яннеме родилась дикая уверенность, что, если подойти к любому из стражей и поднять забрало белого шлема, там не окажется никакого лица — только зияющая пустота. Он отмахнулся от этой безумной мысли и крепче перехватил змея, сидящего на митриловом шаре. Шар скользил в мокрой от пота ладони Яннема. Не хватает только сейчас, чтоб выпал.

Как же все это тяжело.

Толпа вокруг него, за частоколом латников, торжественно безмолвствовала. Крестьяне, и ремесленники, и торговцы, и дворяне, и приближенные ко двору, и члены королевского Совета, и Серена, и, разумеется, Брайс — все они были там. Яннем не смотрел на них, но чувствовал кожей их обжигающие взгляды и напряженное, требовательное ожидание. Более пятидесяти лет столица не видела подобного — церемония коронации нового монарха, представление народу Митрила человека, который отныне будет править им, возглавлять его, защищать от зла. Не каждому даровано такое высокое право, и всякий, претендующий на него, должен доказать, что достоин. Так тысячу лет назад, после первой большой победы над орками, был избран первый из митрильских королей. Три претендента прошли череду испытаний, выявивших среди них лучшего — Брамейла, ставшего основателем королевской династии, которая не менялась с тех пор никогда. Потому что каждый из потомков первого владыки Митрила проходил при коронации те же самые ритуалы и каждый доказывал, что достоин.

«Каждый. До меня. А я не сумею».

Яннем сглотнул ком, вставший в горле. Змей на митриловом шаре предательски ерзал в мокрой ладони.

Ритуал не менялся тысячу лет. Претендент становится в конце длинного помоста, а в другом конце его ждет Верховный жрец Светлых богов, держа в руках королевский венец. Яннему предстояло пройти весь помост — около пятидесяти ярдов холодного камня и пурпурной парчи, — и на пути его высились три стены. Три магические стены, воздвигнутые совместными усилиями лучших магов королевства, трудившихся над их созданием всю ночь. Первая — стена из терновника, плотно сплетшегося, ощеренного сотнями острых шипов. Вторая — стена из камня, гигантская мраморная плита в пять локтей толщиной. Третья — стена пламени, шипящего, плюющегося, беспощадного. На протяжении тысячи лет каждый король Митрила с легкостью — большей или меньшей — рушил эти преграды, доказывая, что по магической силе ему нет равных, и в конце пути получал из рук Верховного жреца корону в награду за проделанный путь.

Вот только Яннем, сын Лотара, оказался первым в долгой череде митрильских королей, который пройти эти преграды в принципе не способен. И все это знают.

Все, Тьма забери их. Все и каждый.

Несколько дней в Совете бурно обсуждали поиски выхода. Выдвигались самые разные предложения: от полной отмены ритуала до замены настоящих магических стен бутафорией — шелковыми полотнищами, которые король разрубит мечом. Все эти предложения Яннем отметал, слишком хорошо понимая, как будет выглядеть в глазах своих будущих подданных. В конце концов он хлопнул ладонью по столу и сказал, перекрывая гул голосов:

— Довольно, милорды! Я должен пройти эти стены. Настоящие стены. Как именно я это сделаю — ваша забота.

Таким образом он не оставил выбора ни членам Совета, ни себе самому.

И вот перед ним первая из этих стен. И он должен смочь.

Под тяжестью тысячи глаз Яннем воздел правую руку, ту, что сжимала меч. По традиции именно на меч завязывалось заклинание, разрубающее стену из терния. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем те, кто стоял ближе других и обладал магическим чутьем, ощутили глубинную вибрацию маны. Стена терновника пошла рябью, колючие ветви изогнулись, почернели, с хрустом посыпались наземь. Стена развеялась прахом, обратилась мелкой чернеющей пылью, словно ее выжгло потоком невидимого огня.

Яннем прошел там, где она только что высилась, и черная пыль хрустела под его золочеными латными сапогами.

По толпе прошел шепоток — удивленный, недоверчивый и, кажется, восхищенный. Яннем задержал дыхание. Только не смотреть на них, только не смотреть. Он был рад, что его огораживает стена неподвижных стражей — смотреть в лица людей, собравшихся на площади, было бы сейчас невыносимо. «Я должен сделать это. Обязан», — приказал он себе, останавливаясь перед второй стеной.

На этот раз в ход пошла вторая реликвия — змей на шаре. Яннем высоко поднял его, развернув змея головой к преграде, и на миг ему показалось, что алмазные глаза митрилового амулета сверкнули злобной насмешкой. Я-то знаю, словно говорил этот взгляд. И ты знаешь. И они узнают тоже, как ни крутись.

Под помостом вновь прокатилась дрожь, более глубокая, чем в первый раз. Мраморная стена вспухла, затрещала, в верхней ее части возникла трещина — поначалу совсем небольшая, но затем она поползла вниз, стремительно разветвляясь, словно ударившая с неба молния. Эта молния вонзилась в помост у ног Яннема, раскалывая мраморную плиту надвое. Десятки обломков с грохотом посыпались на помост, никому, однако, не нанеся вреда — они измельчались в воздухе, превращаясь в мелкую гальку, а галька таяла, не успев долететь до земли. Вторая преграда тоже исчезла.

Яннем ощутил на своем лице дыхание пламени, исходящего от третьей стены, и закрыл глаза. Ему показалось, что огонь опалил брови, но проверять он не рискнул.

Еще немного. Все почти позади.

Он воздел обе руки перед огненной завесой, плюющейся языками пламени. На секунду увидел в причудливой игре огня лицо своего отца — искаженное таким страшным гневом, что Яннем едва не отшатнулся. Но руки не опустил. Сгусток маны, превосходящий по силе два предыдущие разом, вырвался из обеих реликвий и ударил в стену огня, высасывая из нее воздух, заставляя пламя задыхаться и гибнуть. Огненная пелена стала скукоживаться, сжиматься, собралась в сгусток, потом — в шар, потом в пятно — и растаяла без следа.

Теперь Яннем видел Мелегила — Верховного жреца, Лорда-пресвитера, который с торжественной улыбкой протягивал ему королевский венец. Только подойти и склонить голову. Только взять. Яннем шагнул вперед и…

— Это обман!

Пронзительный крик разорвал толпу. Мгновение висела звенящая тишина, а потом Яннем медленно повернул голову туда, откуда донесся этот крик. Но ничего не увидел за плотной стеной окруживших его стражей. По-прежнему неподвижных.

— Обман! Как вы не видите?! Это не он колдовал! Ему помогали!

Поднялся ропот. Яннем бросил быстрый взгляд на Лорда-пресвитера, который таки стоял с застывшей улыбкой и венцом в поднятых руках. В растерянном взгляде Верховного жреца не читалось ни малейшей подсказки о том, что теперь делать. «Проклятье, я же говорил, что так выйдет», — подумал Яннем.

Он в самом деле им говорил. Это было очевидно. На коронации будет слишком много людей, обладающих магией или по крайней мере способных улавливать ее. И даже если большинство из них промолчит, кто-нибудь непременно разинет свой поганый рот. Кто-нибудь скажет вслух то, о чем во время ритуала в недоумении думал каждый: общеизвестна неспособность принца Яннема к магии, так как же он сможет пройти испытания, требующие недюжинной магической силы?

Идея принадлежала лорду Дальгосу. Само собой.

— Мы пробьем в ритуальном помосте нишу, — предложил он, когда все прочие идеи иссякли или были отвергнуты Яннемом. — И замуруем там пятерых сильнейших магов. Нет, лучше дюжину. Как считаете, лорд Иссилдор, дюжины хватит?

— Сложно сказать, — промямлил Лорд-маг, пораженный этим кощунственным предложением до такой степени, что даже не посмел ему воспротивиться. — Вероятно… должно хватить…

— Для верности пусть это будут те самые маги, которые возводят ритуальные преграды. Они возведут их, они же и снимут. Королю потребуется лишь пройтись по помосту, совершая необходимые движения — воздевая регалии в нужных местах. Мы порепетируем, чтобы все выглядело естественно. Разумеется, нишу в помосте нужно будет хорошенько защитить, навести иллюзию, чтобы никто из толпы не обнаружил настоящего источника магии. Следует заранее удалить с церемонии наиболее сильных магов под каким-нибудь благовидным предлогом.

— Это сработает? — спросил Яннем, повернувшись к Лорду-магу. — Как вы полагаете, милорд?

«Лучше бы сработало», — явственно говорил его тон. Лорд Иссилдор нервно сглотнул. Удивительно, как серьезно они относились к угрозе, которую Яннем мог для них представлять, хотя он еще даже не стал помазанным монархом. Яннем поймал одобрительный взгляд лорда Дальгоса, и это придало ему сил.

Хотя в глубине души он понимал, что не сработает. И хуже того — часть лордов тоже об этом наверняка догадывалась. И все же не остановили его. Они хотели, чтобы он познал этот позор. Знали, что это — легкий и быстрый способ уничтожить его, не запачкав собственных рук.

И вот теперь они, кажется, победили.

Обвиняющий крик из толпы был подобен огненной стреле, вонзившейся в стог сена. Пламя разгорелось не сразу. Сперва слышался только ропот, потом раздались отдельные выкрики — гневные, протестующие, потрясенные.

— Обманщик!

— Лжец!

— Нас хотят обмануть!

— Он не мог сделать это сам. Все знают!

— Обманщик! Король без магии!

И наконец — последняя капля, переполнившая общую чашу:

— Нечистая кровь!

И толпа взорвалась.

Стена стражей качнулась как единое живое существо. Но устояла — на этот раз. Яннем услышал пронзительную команду, которую выкрикнул лорд Фрамер: «Сомкнуть ряды! Копья — на щиты!», и строй вновь двинулся, как один человек, ощерившись копьями, направленными в толпу. Послышались крики боли. Кто-то пытался бежать, но толпа стояла слишком плотно, и немедленно началась давка. Середина давила на задние ряды, пытаясь вырваться, задние ряды смешались, надавливая на передние и прижимая их к строю латников, насаживавших людей на копья, как орки насаживают на вертел своих беспомощных жертв. Справа от Яннема брызнул высоченный фонтан крови, орошая белоснежные доспехи стражников россыпью алых пятен. Несколько брызг попали Яннему на лицо. Он машинально облизнул губы — и ужаснулся, ощутив на них металлический привкус.

«Так я начинаю мое правление. Обманом и кровью», — подумал он и вдруг мучительно захотел вернуться в скальное ущелье Смиграт, в тот миг, когда его отец стал взбираться по расселине вверх. Вернуться и остановить его. Остановить любой ценой. Лишь бы не проходить сейчас через все это…

Но то было мгновение слабости. Оно быстро прошло.

— Лорд-пресвитер! — отрывисто выкрикнул Яннем.

Верховный жрец, в растерянности озиравшийся по сторонам среди беснующейся и вопящей толпы, казалось, совершенно выпал из реальности. Его руки, сжимающие венец, опустились и мелко дрожали. Яннем с трудом подавил порыв сгрести старика за грудки и встряхнуть — вот только руки заняты проклятыми регалиями.

— Коронуйте меня, — прошипел он. — Немедленно! Иначе вы дорого мне заплатите.

Верховный жрец не отличался особенной мудростью или силой духа. В действительности он был довольно слабохарактерен — король Лотар подбирал в Совет в основном таких людей, на которых мог без лишних хлопот надавить. Инстинктивно Яннем применил ту самую тактику, которой придерживался его отец: когда тебя загнали в угол, иди напролом — и умри или победи. Лотара никогда не подводила эта тактика, ни в политике, ни на войне. Почти никогда.

И Яннема она в тот страшный день тоже не подвела.

— Именем Светлых богов… — запинаясь, начал Верховный жрец.

— Громче! — потребовал Яннем, и лорд Мелегил закричал дребезжащим старческим голосом:

— Именем Светлых богов приветствую тебя, Яннем, в конце пути, и да станет конец прежнего началом нового! Да возрадуется Митрил, ибо новый король вступает на светлый путь!

И он возложил венец, который короли Митрила носили тысячу лет, на голову Яннема.

«Сияй, — приказал Яннем. — Ну, сияй! Что ж ты…» Венец молчал. Опущенный на чело нового короля, только что прошедшего ритуал, он всегда наполнялся ясным, ровным свечением — согласно легенде, в алмазах, украшавших венец, запечатана чистая магия Света. Но сейчас венец оставался мертвым. Он не светился, не явил благословение Светлых богов новому королю. Это был просто головной убор из митрила и золота, очень тяжелый.

Очень тяжелый.

— Ваше величество! Сюда! Быстрее! — громоподобный голос лорда Фрамера вырвал Яннема из тошнотворного отчаяния и заставил вскинуть отяжеленную короной голову. Белые латники оттеснили толпу и создали коридор, ведущий от помоста по направлению к замку. Там стоял паланкин, окутанный мощным магическим барьером. Только бы добраться до него.

Яннем спустился с помоста, изо всех сил стараясь не слишком суетиться, хотя к особой величественности положение явно не располагало. Оскорбительные выкрики улеглись, теперь из толпы рвались только крики страха и боли: стража во главе с Лордом-защитником свое дело знала. Яннем пошел вперед, стараясь смотреть только прямо перед собой. Но испытания этого дня еще не закончились для него, хотя он об этом не подозревал.

До паланкина оставалось всего несколько шагов, когда какой-то оборванец, грязный, с безумно вытаращенными глазами, неведомым образом прорвал заслон. Он прожил после этого всего секунду, но этой секунды ему хватило, чтобы набрать полный рот зловонной слюны и смачно харкнуть прямо в лицо новопомазанного короля.

В следующее мгновение его голова слетела с плеч, стукнулась о мостовую и покатилась, подпрыгивая, словно мяч, орошая камни хлещущей кровью.

Яннем поднял глаза. И встретился взглядом со своим братом.

— Прости, — сказал Брайс, тяжело дыша. — Я не успел.

Яннем не заметил, как он оказался рядом. Как это допустил Фрамер? И почему? Лорд-защитник в сговоре с Брайсом, или доверяет ему, или проявил халатность и недосмотрел — все эти предположения, в равной степени скверные, вихрем пронеслись в голове Яннема, но он тут же отмел их. Не сейчас. Брайс стоял перед ним, его меч и торжественные одежды были обагрены кровью, словно он только что вернулся с поля битвы. В сущности, так оно и есть. Только что состоялась первая битва короля Яннема. Первая из многих. Знать бы только, выиграл он ее или проиграл.

Он утер тыльной стороной ладони плевок с лица, напрочь забыв о неграненых алмазах, усеивающих латную перчатку. Один из камней оцарапал ему щеку. Еще одна кровь. Так много сегодня крови.

— Это ты кричал? — спросил Яннем.

Вопрос вырвался сам собой. Кто первый обвинил короля во лжи? Яннем не узнал голос, но ведь это мог быть Брайс. Если по справедливости, то из всех живущих людей именно он и должен был это крикнуть.

Глаза Брайса широко распахнулись. Яннем увидел в них так много всего: изумление, возмущение, обиду… жалость. Брайсу искренне жаль брата, жаль, что все так обернулось. И за всем этим, на самой темной глубине, виднелось что-то еще. Слабая, едва заметная искра глухого удовлетворения. Нет, конечно, это не Брайс закричал про обман. Но он рад, что это сделал за него кто-то другой. И хотя Брайс только что убил негодяя, опозорившего короля, часть его не могла не радоваться этому позору.

Яннем хорошо знал своего младшего брата. Знал и любил. Они читали друг друга, словно открытую книгу. Всегда так было.

«Он опасен для меня, — подумал Яннем. — Смертельно опасен. Он мой враг. Запомни, Яннем: вот твой самый злейший враг. Брайс, а не те, кто кричал в толпе и плевал тебе в лицо».

— Проводи меня до дворца, — попросил он, и Брайс, облегченно кивнув, с готовностью встал по правую руку от своего брата.

Вместе они зашагали к паланкину.

Как и Яннем, при жизни отца Брайс ни разу не присутствовал на заседаниях королевского Совета. Трудно сказать, о чем именно думал Лотар, когда даже после смерти старших сыновей упорно отстранял двух оставшихся от государственных дел. Быть может, он в самом деле рассчитывал жить и править если не вечно, то еще много лет. И, похоже, примерно с тем же расчетом решил руководствоваться и его преемник в лице Яннема. Он не был женат, не успел завести детей, даже незаконных (по крайней мере, насколько было известно Брайсу), и теперь единственным его наследником становился младший брат.

И тем не менее Яннем определенно решил пойти по стопам их почившего родителя. Во всем, в чем только сможет. Начал он с того, что даже и не подумал предложить Брайсу место в Совете. То, что места, как такового, не было, не играло роли — Клайд и Рейнар постоянно присутствовали на заседаниях, стоя за тронным креслом отца, хотя формально не занимали при дворе никаких должностей. Но все равно они слушали, запоминали, учились, а порой им даже давали слово. Яннем решил не оказывать Брайсу даже такой незначительной милости. Возможно, он злился из-за того, что на треклятой коронации Брайс стал свидетелем его позора. Да, он убил прорвавшегося бродягу, но лишь когда тот уже успел нанести королю публичное оскорбление. Не то чтобы это многие видели, но сплетня все же просочилась и расползлась по столице. Вообще, в народе сложилось самое скверное впечатление как о помазании новоиспеченного монарха на трон, так и о самом монархе. Самое скверное.

Обо всем этом Брайсу исправно докладывал виконт Эгмонтер, ставший, за неимением лучшего, его глазами и ушами в Совете.

— Яннем коронован, но его никто по-настоящему не принял, — сообщал Эгмонтер с таким упоенным видом, словно неприязнь митрильцев к новому королю была его личной заслугой. — Сейчас достаточно бросить в воду камень, чтобы пошли круги. Будьте начеку, мой принц, нам нужно выжидать подходящего момента.

Брайс слушал его, молча хмурясь. Он не взял назад своих слов о том, что не намерен идти против брата. Так оно и было. Но все же ему, как и многим другим — и при королевском дворе, и за дворцовыми стенами, — не нравилось происходящее. Яннем взял на себя слишком много и с ходу завернул слишком круто. В давке во время коронации погибли люди. Не настолько много, чтобы вызвать в городе бунт, но в тавернах эту коронацию называли не иначе как «кровавой». Такое восшествие на престол ничего хорошего новому монарху не сулило. Жрецы в храмах призывали митрильцев молиться за здравие и благополучное царствование нового владыки Митрила, а люди между тем говорили, что это еще большой вопрос, угоден ли богам такой король. Ведь королевский венец, возложенный на его голову, так и не воссиял божественным светом. А это что-то да значит…

Поэтому Брайс, при всем своем нежелании открытого противостояния, не мог не чувствовать нарастающее в воздухе напряжение и не мог не желать его разрядки. Что-то должно произойти, и очень скоро — то, что либо позволит Яннему стать настоящим королем, не по титулу, но по сути и предназначению, либо низвергнет его окончательно. И тогда… что ж, тогда и видно будет.

Брайс ясно дал понять Эгмонтеру, что намерен ждать знамения свыше, но сам и пальцем не шевельнет, чтобы такое знамение организовать. Эгмонтер сокрушенно вздыхал. Яннем, старательно избегая брата в дворцовых коридорах, усердно работал, вникая в дела государства, препорученного отныне его заботам. Так прошло две недели.

А потом боги, Светлые или Темные, явили знамение, которого ждали все.

С запада прискакал изрубленный, истекающий кровью гонец с наполовину содранным скальпом. Он рухнул с коня у подвесного моста замка Бергмар, но прежде, чем испустить дух, успел прохрипеть, вцепившись в подбежавшего к нему стражника:

— Орки… на перевале… за Мортагом…

И умер.

Западная орочья орда в последние столетия редко беспокоила Митрил налетами. Опасности приходилось ждать с юга и юго-запада, где простиралась степная равнина, постоянно подвергавшаяся набегам кочевых племен. С такими набегами без особого труда справлялись пограничные форпосты, которые люди Митрила выстроили вдоль всей линии соприкосновения со степью. На протяжении сотен лет эти форпосты росли, множились и крепли. И теперь от южной степи, принадлежащей оркам, и от примыкающих к ней земель Империи людей Митрил ограждала надежная линия рвов, насыпей и летцин, способных остановить на подходе практически любого противника.

Иначе обстояло дело с западным направлением. Там лежали земли орды, отделенные от Митрила перевалом, носившим название Скорбного. Примерно пятьсот лет назад там состоялась грандиозная битва, завершившая самый большой и кровавый орочий набег в истории Митрила. Западные орки вели оседлый образ жизни и в набеги ходили редко, но в то страшное лето они решили оттеснить людей с Митрильского хребта, завладев этой землей. Никто не знал, зачем им это понадобилось — уж точно не ради истощившихся гномьих рудников и вряд ли ради человеческих городов и поселков, которых орки все равно сровняли бы с землей. Митрил насчитывал, помимо столицы, два десятка городов, гроздью обвивавших горный хребет, а от этих городов вниз, в долину, стекали деревушки и хутора. Там крестьяне трудились на пастбищах и редких участках плодородной земли, вскармливая города и замки, которые, в свою очередь, снабжали их ремесленными товарами и, самое главное, защищали от внешнего врага. Брать здесь западным оркам было нечего — разве что рабов, которых они, подобно своим соплеменникам с земли Глыхныг, выращивали и откармливали на убой. Словом, причин того набега история не сохранила, но ужас и хаос, которые он посеял, нашли отражение в имени Скорбного Перевала. Там и сейчас никто не селился, потому что слишком велик был шанс, гуляя по горным тропам, ненароком услышать под ногой хруст старых костей.

И вот теперь, если верить умершему в муках гонцу — а не верить ему не было никаких оснований, — западные орки снова решили пересечь перевал. Сейчас, в начале зимы. И так же, как пятьсот лет назад, никто не мог понять, зачем им это понадобилось, но все сознавали, насколько страшна эта угроза.

Молодой король Яннем, однако, собирался выдержать испытание с честью.

Немедленно послали разведчиков, которые принесли неутешительные вести: на перевале действительно появлялись орки и сожгли дотла одно из немногих поселений, находившихся в этой части Митрила. Три форпоста, охранявших западную границу, тоже оказались уничтожены, а служившие там стражники исчезли без следа. И лишь через несколько дней разведывательная группа, отправленная к Скорбному Перевалу, сумела найти следы орочьего стойбища: с пепелищем, оставшимся от костра, и частями обглоданных человеческих тел, разбросанными вокруг.

Орки действительно побывали здесь, уничтожили форпосты, разорили селение и ушли, словно это было для них лишь небольшой увеселительной прогулкой.

Все это было важно. Важнее, чем любые попытки прорыва юго-западных орков со стороны степи, случавшиеся почти каждый год. Брайс это понимал. Но он сомневался, понимает ли это Яннем. Поэтому решил ослушаться своего брата, впервые с того дня, когда тот стал королем.

И незваным явился на заседание Совета.

Когда Брайс вошел, Совет уже начался. Яннем как раз заслушивал отчет лорда Дальгоса, пересказывающего последние донесения от разведгруппы. Войдя, Брайс на ходу поднял ладонь, молчаливо призывая Лорда-дознавателя не прерывать доклада, и остановился, не дойдя несколько шагов до стола. Лорд Дальгос, однако, все же смолк и вопросительно взглянул на короля, который сидел в тронном кресле прямой, как струна, не прислоняясь к спинке, и слушал доклад с совершенно непроницаемым лицом, заставившим Брайса восхититься выдержкой брата. «Интересно, — подумалось Брайсу, — нервничает ли он? Тьма забери, еще как. Я бы на его месте с ума сходил».

— Ваше высочество, — раздельно проговорил лорд Дальгос. — Не знал, что нынче вы почтите Совет своим присутствием.

И еще один вопросительный взгляд в сторону Яннема. А хорошо тот вышколил Лорда-дознавателя за какие-то две недели, раз тот на любой чих спрашивает его одобрения. Или как раз дело в том, что присутствие Брайса Яннем с Дальгосом не обсуждал? Кто чьего одобрения должен спрашивать, в самом деле?

— Я и сам этого не знал до последней минуты, — ответил Брайс, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Видят Светлые боги, лорд Эгмонтер всячески меня отговаривал. — Это была наглая ложь, и Брайс не без удовольствия увидел, как при ней перекосило виконта Эгмонтера. — Но я не смог удержаться, зная, что именно вы будете обсуждать сегодня.

— Не смогли удержаться, чтобы не поделиться с нами вашим бесценным опытом в области стратегического планирования? — язвительно осведомился лорд Адалозо. Эгмонтер считал, что он может стать союзником Брайса. Если и так, старый пройдоха хорошо это скрывает.

Брайс спокойно скрестил руки на груди и ответил, глядя не на Лорда-казначея, а на своего брата:

— Судя по слухам, которые до меня доходят, лишняя голова Совету сейчас точно не повредит. Ибо я здесь не единственный, кто не может похвастаться существенным опытом в стратегическом планировании.

Выпад попал в цель. Яннем побледнел — он был склонен к этому, сошедшая с лица краска часто была единственным внешним признаком, по которому удавалось судить о его истинных чувствах. Повисла напряженная тишина, во время которой Яннем, очевидно, обдумывал следующий шаг. Брайс не успел прикинуть, что будет, если король сейчас попросту кликнет стражу и вышвырнет его вон, как попрошайку. Не поворачивая головы и не спуская с Брайса глаз, Яннем сказал:

— Лорд-хранитель, распорядитесь поставить за столом еще одно кресло.

Все выдохнули. Если буря и грядет, то, по крайней мере, на данный момент она миновала. Брайс пододвинул кресло, принесенное для него, и придвинулся к столу — пусть и в дальнем его конце, но это большой шаг вперед по сравнению с тем, что до сих пор его даже на порог не пускали. И только тогда он обратил внимание, что, помимо него и короля, за столом Совета сегодня не шесть человек, а семь.

— Ваше величество, — сказал лорд Урсус, королевский маршал, поднимаясь с кресла, — теперь, когда мы выслушали донесение Лорда-дознавателя, позвольте мне высказать собственные соображения.

— Говорите, — кивнул Яннем.

Королевский маршал не входил в Совет на постоянной основе и не носил соответствующего титула, дающего ему особые привилегии. Несколько лет назад, когда Яннем начал всерьез интересоваться политикой и устройством отцовского двора, он объяснил Брайсу, что это неспроста. Когда-то королевские маршалы входили в Совет наравне с остальными Лордами-советниками. Но один из их предков, прапрадед Лотара, пресек эту традицию, решив, что, будучи первым полководцем, маршал и так обладает слишком большой властью. Лорды-советники, находясь под рукой короля, издавали законы и принимали решения, маршалу же надлежало лишь претворять эти решения в жизнь. «Если дать маршалу повод думать, будто он способен выносить собственные суждения, а не вершить королевскую волю, то однажды он может осознать, что покорная ему армия — это огромная сила, — пояснял Яннем внимательно слушавшему Брайсу. — Поэтому для всех лучше, если маршал будет поменьше думать собственной головой и побольше доверяться королю». На этот пост испокон веков назначали исключительно самых преданных, доказавших верность кровью множество раз. Даже пост Лорда-защитника, ведавшего личной охраной короля, не считался столь важным и доверенным.

«Но как же можно ставить во главе армии человека, не способного самостоятельно думать? — удивился Брайс, когда они говорили об этом. — Как он сможет строить стратегию и громить врагов?» — «А это несложно, — хмыкнул Яннем. — Ведь вспомни: эту традицию ввели через двести лет после Скорбной Войны. С тех пор самое опасное, с чем мы сталкиваемся, — это мелкие набеги юго-западной орды на хорошо укрепленные форпосты. Там, чтоб побеждать, большого ума не надо».

Интересно, подумал Брайс, глядя на непроницаемое лицо Яннема, помнишь ли ты тот наш разговор? Наверняка помнишь. Ты все запоминаешь и быстро соображаешь. Голова у тебя варит как надо, этого не отнять. Так какого же демона здесь болтается этот надутый дурак? Потому что лорд Урсус, тучный, кряжистый старик, про развращенные вкусы которого ходили слухи по всей столице, — последний, у кого нужно спрашивать совета по таким делам. Да, он ходил против орков с королем Лотаром, но всем известно, что не он вел армию в бой. Приказы всегда исходили от Лотара, и он лично верховодил тяжелой конницей в битве. Король-маг, король-воин, король-законодатель, король-полководец. Нелегко оказаться на его месте и все время пытаться сравниться с ним, да, Ян?

— Должен сказать, — заговорил лорд Урсус пропитым, развязным голосом, видимо, еще не вполне осознав, что он на Совете, а не в борделе, где провел эту ночь, — что, несмотря на тревожные новости, я считаю всю эту панику преждевременной. Да и не слишком-то обоснованной.

— Не слишком-то обоснованной? — переспросил лорд Мелегил. — Дочиста вырезанная деревня и следы каннибальской оргии — этого вам недостаточно?

— Это по-орочьи, — усмехнулся маршал. — Такова их натура. И да, время от времени они совершают такие вылазки. И я бы разделил вашу обеспокоенность, милорды, если бы это была вылазка вроде той, что случилась пять лет тому у Хельмудского моста. Тогда прошла орда на две тысячи голов, мы потеряли полдюжины деревень, сотни людей эти твари сожрали или угнали в рабство. Некоторые из вас помнят ту войну. Жаль, что не все. — Он бросил снисходительный взгляд на Яннема, и тот мгновенно отозвался:

— На меня намекаете, лорд маршал?

Тот осекся. В самом деле, именно в ту войну Лотар взял двух старших, тогда еще живых сыновей, оставив дома семнадцатилетнего Яннема и пятнадцатилетнего Брайса. Вряд ли стоило напоминать юному королю о том мучительном и постыдном для него времени. К тому же пять лет — довольно долгий срок. С тех пор слишком многое изменилось, включая и положение того, кто во время последней войны был изгоем в собственной семье, а теперь единолично правил всем королевством.

Но король Лотар умело подбирал соратников: лорду Урсусу и впрямь недоставало смекалки для подобных умозаключений. Поэтому он лишь криво ухмыльнулся и развел толстыми руками.

— Уж не взыщите, сир, но вас там не было. И никого из здесь присутствующих, за исключением лорда Иссилдора, оказавшего нам посильную помощь. Однако лорд Иссилдор держался в арьергарде и колдовал из-под защитного барьера, а я рубился с королем Лотаром на передовой, в самом пекле. И знаю, как ведут себя орки, когда они настроены всерьез. Они роют ямы, вкапывают колья, убивают людей сотнями. Вонь от них стоит на три лиги в округе, и на то же расстояние пропитывается кровью земля, так что даже размякает и в ней увязают подводы. А что мы видим из всего этого сейчас на Скорбном Перевале? Хоть что-то из этого? Нет? Ну вот я и говорю: нечего паниковать. Это просто отряд каких-нибудь дезертиров, заблудившихся в предгорье.

— Отряд дезертиров, уничтоживший три наших форпоста? — спросил Брайс.

Лорд Урсус смерил его с головы до ног взглядом, который Брайс слишком хорошо знал. Именно так смотрели на него Клайд и Рейнар, когда говорили: «Подрасти сперва, щенок».

— Стоило оставить там людей побольше. И поотборнее, — процедил маршал. — Тут я с вами соглашусь, мой принц. Но поймите также и вы, что с западного направления орки не нападали на нас уже несколько сотен лет. Наши позиции там довольно слабы. Потому даже небольшой отряд этих полузверей мог натворить бед.

— И зачем это понадобилось небольшому отряду полузверей? Разве звери не думают только о том, чтобы утолить свою животную суть? Им достало бы разорить пару хуторов, которые вообще никак не укреплены. Но они вырезали целую деревню и разрушили сторожевые башни. И, кстати… — Брайс повернулся к внимательно смотрящему на него Лорду-дознавателю. — Лорд Дальгос, нам известно, что произошло сначала? Нападение на деревню или уничтожение форпостов?

— Сложно сказать наверняка, мой принц. Но полагаю, что сначала были уничтожены форпосты, так как они, разумеется, ближе к перевалу. Вряд ли бы отряд орков прошел мимо них к поселению незамеченным.

— Или, — нахмурился лорд Фрамер, — они могли пройти мимо и занялись деревней, чтобы выманить стражей. Ведь что такое по сути эти наши западные форпосты? Несколько древних деревянных башен с не очень-то хорошим обзором. Их первейшая задача — не давать самостоятельный отпор врагу, а подать сигнал, который будет замечен с форпостов по линии Рокамира. Но почему-то они этого не сделали…

— Решили, что справятся сами? — предположил Лорд-маг. — Если орков действительно пришла всего пара десятков, такое возможно.

— Да, хотя и очень глупо, — сказал Брайс. — В тех краях не видели орков пятьсот лет. Даже если бы там показался всего лишь один орк, караульной страже следовало немедленно дать сигнал и лишь тогда попытаться их остановить. Лорд Урсус, такой сигнал был получен на линии Рокамира?

Маршал какое-то время молчал. Брайс почти физически видел, как ворочаются тугие извилины этого тучного великана, пытающегося подыскать наиболее безопасный ответ. Тщетно, увы.

— Вообще-то да, — пробурчал лорд Урсус.

— Что? — Яннем слегка привстал в кресле. — Что вы сказали, маршал?

— Был сигнал! — рявкнул тот. — Только мне сообщили об этом уже после того, как с перевала прискакал гонец. Тот, что сразу умер.

— То есть система цепной передачи сообщений в таких случаях у вас не налажена, я правильно понимаю? — прищурился Брайс. — Если орки появились на перевале ночью, в Эрдамаре должны были получить сообщение об этом не позднее утра!

— Не учите меня вести войну, молодой человек! — прогремел лорд Урсус, вскакивая с места. — Я сражался под рукой короля Лотара, когда вы еще в пеленки прудили, и знаю, как и когда использовать предоставленные мне ресурсы!

— Мой принц, — тихо сказал Яннем, и маршал обернулся к нему непонимающе:

— А? Сир?

— Вы забыли добавить «мой принц», обращаясь к брату короля. Когда говорили про то, как он прудил в пеленки.

Яннем сказал это без тени улыбки, однако и без гнева. По рядам советников пробежал сдержанный смешок, но все тут же стихло. Лорд Урсус побагровел. Перевел выкаченные глаза на Брайса, который сидел, вцепившись в подлокотники и с трудом сдерживая клокочущую ярость. Но внезапное заступничество Яннема сбило его с толку, поэтому он молчал.

— Мой принц, — хмуро сказал маршал и сел на место.

Некоторое время стояла тишина. Яннем сидел неподвижно, взгляд его был так же неподвижен, и эта непроницаемость, как и кроющаяся за ней смутная угроза, до боли напомнила Брайсу отца. Странно. Из них двоих Яннем всегда походил на Лотара еще меньше, чем Брайс.

— Так вы считаете, лорд Урсус, что это просто случайная вылазка, — проговорил наконец король совершенно нормальным тоном. — И что бросать все силы на Скорбный Перевал сейчас неразумно.

— Это будет роковой ошибкой, сир. Линия наших границ на юге и юго-западе слишком длинна, оборонные фортификации требуют крупных гарнизонов. Если мы ослабим их, то создадим брешь в обороне наиболее опасного направления — на границе с южной степью.

— Нынче зима, — сказал Брайс. Он внезапно понял, что это очень важно. Было во всем этом нечто такое, что они упускали из виду. И зима — часть этого.

— При чем тут зима? — раздраженно спросил Урсус.

— При всем. Во-первых, зимой не воюют. Если бы южная орда или, того пуще, император Карлит решили нанести удар по Митрилу, они бы сделали это в другое время года. Сейчас в степи распутица после осенних дождей, подножного корма нет ни для лошадей, ни для орочьих варгов, рощи и поля стоят голые, и мы просматриваем равнину на много лиг вперед. К тому же в орочьей армии, в отличие от нашей, в принципе нет зимнего обмундирования. Зимой на нас никто не нападет с юго-запада.

— А с гор нападет, что ли? — свирепо спросил Урсус, вконец разозленный необходимостью вести спор с желторотым юнцом.

Брайс посмотрел в его налитые кровью глаза, почти скрытые за мясистыми складками век, и спросил:

— Озеро Мортаг уже замерзло?

Урсус открыл рот. Закрыл. Снова открыл и снова закрыл — ну точно выброшенный на берег жирный карп.

— Да, — после паузы ответил вместо маршала лорд Дальгос. — Мне сообщали, что замерзло.

Все помолчали, оценивая это новое известие. Озеро Мортаг вплотную примыкало к Скорбному Перевалу. Оно было не слишком глубоко, но велико, вода в нем оставалась ледяной в любое время года, а на зиму затягивалось толстым слоем льда. Согласно преданию во время Войны Скорби именно по озеру Мортаг прошла большая часть орочьей армии.

— За этим они и приходили, — сказал Брайс. — Хотели проверить, замерзло ли озеро. А все остальное — набег на деревню, разрушение форпостов — просто для отвода глаз. Может, они и форпосты разрушать не собирались, но у стражников не оказалось четких указаний на случай подобных событий. Они зажгли сигнальные огни и, видя, что орки бесчинствуют в деревне внизу, не усидели на месте и полезли в схватку. Орки убили их и уничтожили наши башни, чтобы прервать сигнал. Может быть, именно поэтому мы и не получили известие о вторжении вовремя.

— Вторжении? — переспросил маршал подскочившим на октаву голосом. — Вы что, всерьез говорите о вторжении? С запада? Зимой?! Это просто смешно!

— Именно зимой. И это совершенно не смешно, лорд Урсус. Это значит, что у них есть особые причины нападать именно сейчас. И может быть, это как-то связано с обстоятельствами гибели моего отца.

Зловещая тишина повисла при последних словах Брайса. Разумеется, все собравшиеся знали, при каких обстоятельствах погиб Лотар. То, что его могучая магия неожиданно перестала действовать, словно свеча, потухшая на ветру; то, что случилось это в таких глубинах гор, куда люди редко отваживались проникать; то, что Лотара убил тролль-шаман; то, наконец, что уничтоженная орками деревня лежала всего в паре лиг от ущелья Смиграт, где погиб король… Все это могло быть чередой простых совпадений. Но могло и не быть. Потому что сейчас зима, а зимой не воюют даже орки. Так повелось испокон веков.

«Но что-то изменилось здесь и сейчас, — подумал Брайс. — Что-то меняется».

— Как ты считаешь, Брайс, что нужно делать? — спросил Яннем.

Это был первый раз, когда он поинтересовался мнением своего брата, будучи королем Митрила. Первый раз, когда не словом, но действием признал право Брайса находиться здесь, в зале Совета, и сидеть в этом кресле, пусть и в дальнем конце стола.

Брайс тщательно обдумал ответ.

— Провести глубокую разведку по ту сторону перевала. Если найдем хоть малейшие признаки того, что это нападение может оказаться не единичным, — немедленно начать переброс войск к Скорбному Перевалу от линии Гедемира. Это наименее критичная точка в южной обороне, ее можно ослабить без большого риска. И, разумеется, нужно начать восстанавливать и укреплять западные форпосты. Вообще-то это следовало сделать в тот же день, как только пришло сообщение о нападении.

— Это просто нелепо, — картинно расхохотался лорд Урсус. — Переброс войск с линии Гедемира! А вы знаете, что…

— Лорд Урсус, встаньте и выйдите вон.

Семь голов как по команде повернулись в сторону Яннема. Тот не ответил ни на один из обращенных к нему изумленных взглядов. Он смотрел на лорда Урсуса. У того затряслась нижняя челюсть.

— Ваше величество, понимаю, я не член вашего Совета. Но на правах королевского маршала я…

— Вы больше не королевский маршал, милорд. Извольте встать и выйти ВОН.

Яннем не повысил голос. Но лорд Урсус подскочил так, словно скорпион ужалил его в обширный зад.

— Вот как? Вот как? — повторял он, обводя Совет возмущенным взглядом, словно ждал, что его поддержит кто-то из сидящих здесь людей, поможет осадить этого наглого выскочку, по нелепому недоразумению ставшего королем Митрила. — А кто же в таком случае теперь маршал?

— Мой брат. Брайс, подойди ко мне и преклони колени.

Брайс встал. В голове у него слегка помутилось: он чувствовал на себе полдюжины пар глаз, но был словно отгорожен от них невидимой стеной. Неужели… Он медленно прошел через весь зал, мимо Лордов-советников, и остановился напротив трона, на котором сидел его старший брат. Вблизи стало заметно, что Яннем плохо выглядит: небритый, хмурый, с синяками под глазами. Он плохо спит, и уже давно. Но тем не менее сейчас он улыбался. Не вставая с трона, он протянул Брайсу обе руки и сказал:

— Клянись. Клянись мне в верности. Ты ведь еще не принес оммаж своему новому королю.

И правда, не принес. Как-то не до того было. Они ни разу не оставались наедине и ни разу толком не говорили со дня коронации. И вот теперь Яннем сказал Брайсу этим поступком все, что хотел и мог сказать. Принеси мне оммаж, и я сделаю тебя королевским маршалом, дам тебе войско, о котором ты всегда мечтал. Встань у меня за спиной, позади моего трона. Отрекись навсегда от стремления занять его самому.

Брайс вдруг ощутил жжение в глазницах: верный признак магии. Кто-то судорожно пытался пробиться сквозь заслон, который он привычно держал вокруг своей ауры, как когда-то давным-давно научила его мать. «Жизненно необходимое умение для младшего принца», — поясняла она. Брайс не собирался опускать этот заслон, но с любопытством заглянул на него — и увидел тень виконта Эгмонтера, беснующуюся в попытках привлечь его внимание. Сам Эгмонтер сидел за столом неподвижно, сложив на коленях руки. Он не принимал участия в дискуссии, и Брайс только теперь понял, почему: все это время он безуспешно пытался связаться с Брайсом. Что было невозможно ввиду существующего вокруг Брайса барьера. Но сейчас ему даже не требовалось приспускать заслон, чтобы понять смысл сигнала. Нет! Нет! Тьма тебя побери, дурак, не смей принимать его предложение! Это ловушка!

«Они самодовольные остолопы, Брайс. Ты сам знаешь», — сказал Яннем, сжимая его плечо, пока они стояли на стене и смотрели на пыль, поднятую конями их старших братьев.

«Знаю», — ответил Брайс.

«Однажды ты окажешься на их месте. Ты поведешь армию Митрила в бой», — добавил Яннем, и вот тогда-то Брайс все же сбросил его ладонь со своего плеча, решив, что это слишком даже для Яннема.

А Яннем не насмехался над ним. Он просто знал. Всегда знал, что нужно его младшему брату. И теперь отдавал ему это — в протянутых руках.

«Да подавись ты своей короной», — подумал Брайс, преклонил колени и вложил свои руки в руки короля.

— Клянусь, что моя жизнь, воля и мана пребудут на службе короны Митрила, отныне и пока кровь моя не вытечет из жил до последней капли.

— Принимаю твою клятву, клянусь в ответ защищать тебя от твоих врагов и вести тебя в бой с силами Тьмы во имя Светлых богов.

Брайс поднялся на ноги королевским маршалом. Яннем слабо улыбнулся ему. И еще несколько секунд крепко сжимал его руки, прежде чем отпустить и повернуться к членам Совета.

— Лорд Урсус, — холодно осведомился король, — вы все еще здесь?

— Значит, ты обманул его, — сказала Серена. — Он знает об этом?

— Разумеется, нет, — вздохнул Яннем. — Именно в этом и заключается сущность обмана.

Они лежали на гигантском ложе в королевской опочивальне, обнаженные, изможденные, только что давшие друг другу все, на что только хватило сил. Яннем не переставал дивиться тому, как огромна эта кровать — и он, и Серена лежали, вытянувшись в полный рост и расслабленно раскинув руки и ноги, и даже не касались при этом друг друга. В сущности, здесь комфортно разместились бы человек пять, и Яннем невольно задумался, не характеризует ли это его отца определенным образом. Он поморщился от этой мысли. Воспоминания об отце возвращались снова и снова, с досадным упорством и в самый неподходящий момент. Вот как сейчас. Пытаясь избавиться от этих мыслей, Яннем вытянул руку и провел ладонью по золотистой коже женщины, лежащей с ним рядом.

— Ты красивей всего, что я видел в жизни, — сказал он.

— Сомнительный комплимент. Не так уж много ты видел, — ответила Серена и рассмеялась низким, грудным смехом, от которого что-то вибрировало у Яннема глубоко в груди — не в сердце, а еще глубже, как будто в самом центре его существа.

Он встретил ее три года назад. Она не была его первой женщиной. Клайд и Рейнар, никогда не отличавшиеся целомудрием, стали таскать младшего брата по борделям с тех пор, как ему стукнуло шестнадцать. Яннем ходил с ними, но не потому, что ему нравились бордели, а потому, что он рано научился ценить редкие знаки внимания, которые оказывали ему старшие братья. Один из них однажды станет его сюзереном и, кто знает, возможно, захочет убить, чтобы обезопасить свой трон. Так порой случалось в суровой истории Митрила. Поэтому Яннем использовал почти любую возможность, чтобы заручиться хорошим отношением Клайда и Рейнара. Особенно Клайда. Единственное, в чем Яннем его не поддерживал — это в вечных издевках над Брайсом. Здесь он не поступился бы ничем, даже если бы это значило нажить в лице Клайда врага.

Но Клайд был незлопамятным и, в сущности, неплохим человеком. К младшим, в том числе Яннему, он относился со снисходительным покровительством, и если с кем и цапался всерьез, так это с Рейнаром — единственным, в ком видел соперника. Однажды в промозглую весеннюю ночь сразу по окончании Поста они отправились в город на очередную пирушку и потащили Яннема с собой. Из разговора он понял, что сегодня их ждет нечто куда более занимательное, чем простой бордель. Юные принцы решили нанести визит знаменитой куртизанке, которая вот уже год сводила с ума весь Эрдамар. В тот момент она, по слухам, состояла на содержании самого Лорда-хранителя и принимала знаки внимания от богатейших и знатнейших людей столицы. По пути Клайд с Рейнаром поспорили, кто из них первым добьется ее благосклонности, а Яннема призвали в свидетели спора. Он слушал их вполуха, заранее приготовившись скучать. Впрочем, было что-то забавное в том, как хорохорились старшие принцы перед продажными женщинами, распуская хвосты, точно петухи в курятнике. Хотя этому сомнительному развлечению Яннем предпочел бы что-нибудь другое: потренироваться в стрельбе, почитать старинные свитки, полазать с Брайсом по горам. Но то детские забавы, а он уже был мужчиной. Поэтому поехал с ними.

В тот вечер сердце его вырвали из груди, поднесли к алым устам и пронзили острыми белыми зубками. Яннем помнил, как она улыбалась, делая это — вырывая ему сердце, как смотрела ему в глаза, выпивая его душу. Он полюбил ее в тот самый миг, как впервые увидел. И любил до сих пор.

Серена. Так ее звали. Самая знаменитая куртизанка столицы.

Она не могла считаться красавицей, если начистоту. Вытянутое лицо, крупный рот с маленьким, но все же заметным шрамом под нижней губой — прощальный подарок от ревнивого поклонника, как она однажды со смехом пояснила. Недостаточно тонкие брови, если исходить из канонов придворной моды. Да и вообще, чертам ее недоставало той гармоничной правильности, которые превращают миловидную женщину в красотку. Но ее громадные, словно у феи, глаза, темные, как вода в озере Мортаг; грива роскошных медовых волос, которые не могли сдержать никакие заколки и ленты; низкий, гортанный голос и звучный смех, которым она обещала все на свете и в то же время издевалась этим смехом над глупцами, поверившими в обещание… Первое время Яннем сомневался, что она человек — наверное, в ней текла кровь эльфов или даже более древних, сгинувших ныне народов. Но потом он узнал, что ошибался: Серена была самым обычным человеком, самой обыкновенной женщиной. Ну или не самой обыкновенной, но вздрагивала и кричала на пике наслаждения точно так же, как и заурядная шлюха из трущобного борделя. И только поэтому Яннем осмеливался касаться ее, несмотря на то кто он такой и кто — она.

В тот первый вечер Серена встретила его взгляд и больше уже не отпустила. Клайд и Рейнар, со своими ужимками и бравадой, потерпели сокрушительное поражение. Серена выгнала их как мальчишек, а Яннема, окаменевшего от изумления, взяла за руку и увлекла наверх, в свою спальню. На следующий же день она дала отставку Лорду-хранителю. И хотя продолжала принимать и визитеров, и подарки, и серенады под балконом, но в свою постель не пускала больше никого. Яннем с радостью женился бы на ней, но, разумеется, об этом не могло быть и речи. Ни тогда, ни тем более теперь. Хотя нельзя отрицать, что была определенная прелесть в том, чтобы лежать с Сереной не в спальне ее маленького особнячка на окраине города, а на королевском ложе, в самом сердце замка Бергмар.

Какое-то время Яннем водил ладонью по ее вытянувшемуся телу, словно поглаживая кошку, и Серена совсем по-кошачьи мурлыкала, опустив ресницы и наслаждаясь лаской. Потом выгнула шею, откинув с плеча тяжелую медную гриву, и сказала:

— Если хочешь знать мое мнение, ты все сделал правильно. И угрызениями совести терзаешься совершенно напрасно.

Ладонь Яннема, поглаживающего ее подтянутый живот, остановилась. Он слегка приподнял брови и спросил нарочито весело:

— Угрызения совести? Это так заметно?

— Мне — да, — фыркнула Серена. — Я же знаю, как ты его любишь. Если бы он сейчас вошел в эту дверь и посмотрел на тебя жалобным взглядом, ты бы немедленно вскочил и с готовностью уступил ему место.

— Серена. — Яннем с упреком покачал головой. Его привязанность к Брайсу ни для кого не была секретом, и для Серены, конечно, тоже, но мало кто высмеивал эту привязанность так зло. И мало кому он подобные насмешки прощал. В сущности, только ей.

Она нагнулась и легонько куснула его пальцы, рассеянно поглаживающие ее обнаженное плечо.

— Ну ладно, погорячилась. Свою женщину ты не станешь делить даже с ним. И свой трон. Это самое важное, что у тебя есть.

— Это все, чего я хотел, — сказал Яннем и удивился, как просто прозвучало это признание, когда он наконец осмелился произнести его вслух. Так оно и есть. Эта женщина и королевский трон — вот и все, к чему он когда-либо стремился. Именно в таком порядке… или нет.

— И свой трон ты брату не отдашь, как и свою женщину. Но умаслить его все же необходимо. Поэтому ты бросил ему кость.

— Я бы не назвал должность королевского маршала костью. Тем более что Брайс о ней всегда мечтал.

— И ты подарил ему исполнение мечты, лишь бы его порадовать, — иронично сказала Серена.

Кто-нибудь, услышавший их разговор (а Яннем не сомневался, что их слушают — во всяком случае, Лорду-дознавателю станет известно содержание их беседы), мог удивиться, отчего простой куртизанке, женщине без имени, без прошлого, без заслуг, позволяется говорить в таком тоне с королем Митрила. Но Серена позволяла себе этот тон, когда Яннем был всего лишь третьим сыном короля, принцем-изгоем; и будь он подмастерьем сапожника, она бы говорила с ним точно так же. Она совершенно не делала различия между мужчинами по тому, какое положение они занимали. И если среди ее любовников никогда не случалось подмастерьев, говорила Серена с насмешливой улыбкой, то лишь потому, что среди людей подобного круга до обидного мало хороших собеседников. Однако она весьма охотно оказывала благосклонность нищим философам и поэтам. До Яннема, разумеется. Те времена прошли.

Он ценил это — то, что она считает его достойным собеседником, ценил ее откровенность и проницательность. Без этих качеств, говорила Серена, шлюхе не выжить. Именно так она себя называла: шлюхой. Яннем всякий раз негодовал и требовал, чтобы она забыла это грязное слово, но Серена только смеялась. И как же он любил ее саркастичный смех. И ту правду, которую она всегда, не таясь, ему говорила.

— Да, я подарил Брайсу исполнение мечты, — проговорил Яннем, тщательно подбирая слова. — И заодно дал понять, что его положение в качестве моего брата будет намного выше, чем было при нашем отце в качестве королевского сына. Что времена унижений для него позади. Он больше не будет никем.

— И ему вовсе не обязательно для этого становиться королем, — добавила Серена. — Да, этот посыл предельно ясен. Думаю, Брайс его уяснил. А понял ли он, что ты не просто пошел на компромисс, но использовал его собственные мечты против него?

— Я утолил его амбиции, — возразил Яннем. — В некотором смысле дал ему даже слишком много. Не зря маршалами всегда назначали недалеких людей. Подобный пост наделяет реальной властью. Этим назначением я показал Брайсу, как на самом деле ему доверяю.

— Вернее, убедил в этом и его, и весь двор. Всех, пожалуй, кроме меня.

Яннем снова вздохнул:

— И еще лорда Дальгоса. Честно говоря, не думаю, что он это одобрит.

— А ты нуждаешься в его одобрении? — в голосе Серены скользнула тень презрения, и Яннем, нахмурившись, убрал руку с ее тела.

— Я нуждаюсь в союзниках, — сказал он резче, чем собирался. — Сейчас еще больше, чем прежде. Если мы в самом деле на пороге войны и если окажется, что я ошибся, доверив командование Брайсу.

— Ты не ошибся. Посуди сам. Какой у тебя был выбор? Оставить армию лорду Урсусу, который, по твоим словам, отказывается воспринимать угрозу с запада всерьез? Но если Брайс прав и это в самом деле подготовка к нашествию орков, то сменить маршала необходимо. Если же Урсус прав и войны сейчас не будет, то ты ничего не теряешь. Ты разрядил обстановку, потешив тщеславие Брайса, и в то же время нашел надежный способ удалить его от двора, чтобы он не мог вербовать здесь новых союзников.

— Возможен и третий вариант, — вполголоса сказал Яннем. — Нашествия орков не будет, а я забрал армию из рук слабохарактерного старика и отдал всю военную силу моему брату. Который может завтра привести эту армию в столицу и свергнуть меня.

— Что ж, — очаровательно улыбнулась Серена. — В таком случае давай надеяться, что война с орками все же начнется. Выпьем за это. Я обожаю войну!

Она встала и налила вина в два бокала. Яннем лежал, подперев щеку ладонью, и смотрел, как сияние свечей золотит гладкую кожу на безупречной спине Серены. Когда Серена протянула ему бокал, он потянулся было, но потом покачал головой.

— Пост, — суховато напомнил Яннем, и Серена скорчила недовольную гримаску.

— Ах да. Пост. А ты у нас такой скромный праведник. Все время об этом забываю.

Она осушила залпом один бокал, потом так же быстро — другой, отшвырнула оба к стене. И шепнула, склоняясь к его губам:

— А я неисправимая грешница. Пока ты играешь в добродетель, я буду грешить за нас обоих.

Яннем думал, что она уже полностью измотала его этой ночью, но, как выяснилось, ошибся. Потом они снова лежали на королевском ложе, на сей раз рядом, вжавшись друг в друга, и очень долгое время лишь тяжелое, глубокое дыхание нарушало тишину. Обычно после таких бурных соитий Яннем быстро ускользал в сон, но сейчас нервное возбуждение никак не желало отпускать его до конца. Он смотрел невидящим взглядом на громадные тени, которые отбрасывал на потолок играющий в камне огонь. Серена тихонько поцеловала его в плечо и прошептала:

— Кажется, сегодня я была недостаточно хороша.

— Ты всегда хороша. Лучше всех.

— Что еще тебя беспокоит?

— Я бы сказал, — вздохнул Яннем. — Но нас подслушивает лорд Дальгос.

Она негромко рассмеялась.

— Жаль, что я не владею магией. Жаль, что и ты ею не владеешь, мой бедный возлюбленный, — поддразнила она, и Яннем нахмурился, как всегда, когда задевали его больное место. Но Серена проигнорировала монарший гнев, ткнула пальцем в складку, проявившуюся у Яннема между бровями, и с силой потерла, словно пытаясь разгладить.

— Когда ты так хмуришься, то выглядишь обиженным мальчишкой. Избавляйтесь от этой привычки, сир, если желаете, чтобы вас считали зрелым мужем.

— Ты думаешь, проблема именно в этом? Что я молод и глуп?

Холод в его голосе не заставил Серену смутиться.

— Конечно, ты молод. Но тот, кто посчитает тебя глупцом, совершит роковую ошибку. И я уверена, что Лорд-дознаватель не окажется настолько недальновиден.

— Я не знаю, верить ему или опасаться его.

— И верить, и опасаться, Яннем. Только так ты и сможешь теперь относиться к людям.

— Даже к тебе?

— Особенно ко мне. Я слишком близка к тебе. Я — твое слабое место.

Он обвил ее плечи руками и долго, вдумчиво целовал. Серена отвечала на поцелуй со сладкой леностью, от которой, о Светлые боги, желание снова стало в нем просыпаться.

— Ты в самом деле еще очень молод, — рассмеялась Серена, почувствовав это. И снова, в третий раз за эту ночь, дала ему все, в чем он нуждался.

Солнце уже взошло, когда они наконец задремали. Яннем спал беспокойно, ему снились тревожные, мутные сны, в которых он то безуспешно искал что-то, то тщетно пытался от кого-то скрыться, а под конец снова оказался на церемониальном помосте на площади, перед стеной огня, опаляющей его волосы и лицо. Только на этот раз стена не развеялась, сколько он ни выделывал перед ней пассы своими немощными, лишенными маны руками, в которых королевские регалии оставались бессмысленными побрякушками. Стена надвинулась на него, поглотила и сожрала, и Яннем кричал, слыша, как трещит его кожа и лопаются глаза, задыхаясь от вони собственной горящей плоти.

Он рывком сел в постели, хватая ртом воздух, с сильно колотящимся сердцем. Посмотрел на Серену: она спала, переплетя его ноги со своими и закинув руку ему на грудь. Его кошмар не потревожил ее сна. Так спят люди с совершенно спокойной совестью. Яннем позавидовал ей в этот миг.

«Значит, ты обманул его. Он знает об этом?»

Серена все поняла. А понял ли Брайс? Яннему хотелось верить, что нет. Потому что было кое-что еще — еще одна из множества причин, побудивших его отдать своему брату маршальский жезл. Имелись и другие, те, о которых он не упомянул. Например, то, что таким образом он вынудил Брайса наконец присягнуть на верность. И то, что лорд Урсус приходился свояком лорду Иссилдору, открыто выступавшему против нового короля, так что Урсуса так или иначе требовалось отстранить от власти… И была еще одна причина. О ней Яннем не сказал ни лорду Дальгосу, когда обсуждал с ним последствия этого непростого решения, ни своей любовнице, которой мог доверить все. Но Серена все равно поняла, что его мучает совесть, хотя и не совсем верно угадала, из-за чего именно.

Если действительно начнется война с орками, если западная орда вправду пойдет через горы, как пятьсот лет назад, тогда Скорбный Перевал напомнит всем, за что носит такое имя. Там будет бойня. Страшная бойня. И в этой бойне сгинут многие.

В том числе, возможно, и Брайс.

А Яннем не запачкает рук.

Он закрыл глаза, сглатывая комок желчи, подкативший к горлу. Поднялся с постели, подошел к камину и наклонился, чтобы поворошить дрова. За ночь огонь почти погас, и в королевской опочивальне стало довольно холодно. Поежившись, Яннем натянул сорочку и штаны, склонился над Сереной, чтобы укрыть ее одеялом, бережно, словно спящее дитя.

И услышал в коридоре какой-то звук.

Серена открыла глаза. Яннем поймал ее взгляд — сперва сонный, через мгновение — настороженный. Она тоже услышала шум и тотчас приподнялась на локте. «Она не чувствует себя в безопасности рядом со мной, в королевских покоях, в самом сердце королевского замка, — подумал Яннем. — И я тоже не должен».

Он дернул золоченый шнур в изголовье кровати, вызывая камергера. Но звонок не звякнул: похоже, шнур обрезали. Яннем послал Серене предостерегающий взгляд и прижал палец к губам. Она молча кивнула.

Проклятье, как бы он хотел иметь хотя бы самую малую толику способностей к магии. Чтобы узнать, что там сейчас, за этой дверью, не выглядывая наружу. Ну хоть самую малость бы.

Яннем подошел к двери, не вплотную, и приоткрыл ее вытянутой рукой. Дверь качнулась вперед.

— Эй, — негромко сказал король. — Кто там? Камергер!

Тишина в ответ. А ведь в коридоре перед опочивальней круглосуточно дежурит слуга — таков заведенный порядок. Яннем окинул комнату досадливым взглядом, жалея, что в ней нет никакого оружия. Но что ему делать, в конце концов, сидеть здесь, как крысе? Или трусливо звать на помощь? Он выругался сквозь зубы, шагнул в коридор…

И хотя подсознательно ждал этого, но не оказался готов к удару, сбившему его с ног. Коридор опрокинулся, потолок дернулся и метнулся вверх. Яннем понял, что падает, и уже на полу ощутил ужасную боль под ребром — там, куда по самую рукоятку вонзилось лезвие кинжала. Яннем схватился за нее слабеющими руками и потянул, но лезвие не сдвинулось ни на дюйм. Он чувствовал кровь, бегущую по его пальцам.

«Серена», — подумал он и попытался закричать.

Но не смог издать ни единого звука.

— Не знал, что зимой здесь так красиво, — сказал Брайс.

Лорды, стоящие полукругом за его спиной, переглянулись. Кто-то многозначительно кашлянул, кто-то пробормотал в бороду нечто неразборчивое, но явно не слишком лицеприятное. Иссилдор, Верховный маг Митрила и Лорд-маг королевского Совета, хмурил кустистые седые брови, озабоченно покачивая головой.

Брайс заметил все это. Но не обернулся. И мечтательная улыбка не сошла с его лица.

Он смотрел на озеро Мортаг, затянутое коркой свежего льда, искрящегося на солнце, подобно цельному куску голубого хрусталя. День выдался морозный и солнечный, высоко стоящее светило заливало ровным сиянием гладь озера, простирающегося между двумя скальными обрывами. Стояла звенящая тишина, белое зимнее небо сливалось со сверкающим льдом и склонами скальной породы, отливающими синевой. Здесь было так красиво, так безмятежно, что могло почудиться, будто ты уже умер и перед тобой — врата в чертоги Светлых богов.

— Когда будем наступать, — сказал Брайс, любуясь раскинувшимся впереди великолепным видом, — нужно сделать это в ясный день в три часа пополудни. Чтобы солнце вот так же било, как сейчас, только не нам в лицо, а оркам.

— Со всем уважением, мой принц, — осмелился заговорить один из генералов, — мы не будем наступать.

— Нет? — обернулся Брайс. — Почему же?

Они все были старше его — шестеро генералов и столько же магов Верхнего круга, отданных под его начало. Самый младший из них годился ему в отцы. У них за плечами высились годы и годы опыта, кровавых битв, ночных вылазок, побудок по тревоге, смертельного риска и славных подвигов. Брайс догадывался, о чем они думают, глядя на двадцатилетнего принца, который совсем недавно чуть не стал их королем и в этом качестве смотрелся бы не менее нелепо и возмутительно, чем в качестве королевского маршала. Еще полгода назад Брайс залился бы краской и впал в безудержный гнев от подобных взглядов. Но сейчас он был так счастлив наконец оказаться здесь, находился в таком приподнятом состоянии духа, и, Тьма забери, вид у озера Мортаг в самом деле был настолько великолепен, что ничто не могло испортить ему настроения.

— Почему мы не будем атаковать, лорд Пейванс? Говорите, — приказал он, и лорд Пейванс ответил:

— Потому что наши латники не пройдут по льду. Он еще недостаточно крепко схватился. А посылать против орков в авангарде легкую пехоту — чистой воды самоубийство. Это мое мнение, мой принц.

В последних словах прозвучал вызов, и лорд Пейванс вскинул голову и надменно огляделся, ожидая, что его поддержат. Другие генералы закивали, раздались отдельные голоса, соглашающиеся с заявлением Пейванса. «Как же они запуганы, — подумал Брайс. — Говорят очевидные вещи, понятные любому, но с таким видом, словно совершают немыслимую дерзость. До чего же король Лотар подавлял их всех. И как он вообще умудрялся выигрывать битвы, так затравливая собственных полководцев?»

— А что насчет орков? — спросил Брайс, обращаясь к генералу разведки, лорду Орсону. — Они тоже не пройдут по поверхности озера?

— Пока нет, — ответил тот. — Но следует учитывать, что хотя средний орк весит больше среднего человека, они не носят латных доспехов. Их броня — кожаные нагрудники, поножи и наручи из кости. Еще несколько дней, возможно, недель, и лед схватится достаточно, чтобы орки могли перейти по нему на этот берег. Но пройдет не меньше месяца, пока он станет достаточно крепок для того, чтобы на него ступили наши латники.

— То есть через неделю-другую нам придется стоять здесь и смотреть, как орки несутся на нас по льду, и беспомощно ждать, пока они подойдут поближе?

— Именно так, мой принц.

— Если только, — вставил другой генерал, — мы не выманим их на перевал.

Брайс покачал головой. Об этом он уже думал, да и обсуждали они это не раз. Скорбный Перевал, где месяц назад впервые увидели разведывательную группу орков, находился всего в полулиге отсюда, если по прямой, и более чем в пяти лигах, учитывая пересеченную местность. Сам перевал в ширину достигал девяноста локтей и был укреплен тройным частоколом и тремя башнями. Отличная диспозиция для обороны — и совершенно неподходящая для атаки. Командиры орков это прекрасно понимали. Их не удастся выманить туда, где их зажмут на узком перешейке и перережут, как свиней. Именно поэтому они не пошли на перевал, а вывели свое войско к озеру Мортаг. Которое в этот ясный, сияющий день стало единственной преградой между западной ордой и королевством Митрил.

Брайс хотел бы принять бой на возвышенности перед озером, но здесь не хватало места для хорошей драки: участки суши по обоим берегам были слишком узкими, да к тому же спускались к озеру рваными уступами, что существенно усложняло оборону и делало лагерь людей уязвимым для прямой атаки с воды. К тому же Брайсу очень не нравилось, что армия митрильцев начисто лишена инициативы. Уже неделю они стояли по эту сторону озера, а орочий лагерь раскинулся по другую. Ни стрелы, ни заклинания на тот берег не долетали — озеро было слишком велико. Обходного пути тоже нет: лишь узкий скалистый выступ, тянущийся по юго-восточному склону над водой, открытый всем ветрам. Там можно было пройти только гуськом и на виду у противника. Не могло быть и речи о том, чтобы перебросить через этот опасный «мост» целую армию.

— Мы не выманим их на перевал, — сказал Брайс. — И не можем вызвать на бой тогда и там, где нам удобно. Исходное положение дел, я считаю, скверное. Вы согласны, милорды?

Приподнятый тон, которым это было сказано, совершенно расходился со словами. Командиры снова хмуро переглянулись. «Думают, что для меня это только игра, — подумал Брайс, с усилием удерживая непринужденную улыбку на лице. — Маленький принц дорвался до вожделенных солдатиков. Ведь всем известно, что отец ни разу не брал меня на войну. Но вы не знаете, милорды, что после каждой кампании я через окно пролезал в военный архив и часами читал рапорты и донесения. Я не был с вами в бою, но знал о каждом вашем шаге. И вот пришло время показать, чему я у вас научился».

— Лорд Иссилдор, можем ли мы сейчас взломать лед?

Верховный маг удивленно приподнял брови. Он не вступал в дискуссию, когда речь шла о тактических маневрах, но в любом бою неизменно использовалась магия. Именно для этого в каждой кампании короля Лотара сопровождали сильнейшие боевые маги королевства.

— Взломать лед? — переспросил Иссилдор. — Теоретически это возможно, мой принц.

— Теоретически?

— Вам хорошо известна природа магии, ваше высочество. Чем крупнее объект, поддаваемый магическому воздействию, тем больше усилий, мастерства и маны он требует. Любой может расколоть кубик льда или замерзшую лужу. Но такое количество замерзшей воды… — Верховный маг с сомнением окинул взглядом гладь озера, в ярком сиянии солнца казавшуюся поистине бесконечной. — Не думаю, что это возможно.

— А если я вам помогу?

Лорд-маг пристально посмотрел на молодого принца. Слегка улыбнулся в бороду.

— Ваше высочество не может не знать, какой концентрации сил это потребует. И от вас, и от любого мага, который будет в этом участвовать. Хотя если вы пожелаете, мы, разумеется, попробуем. Но это придется сделать сейчас, сегодня, потому что с каждым днем озеро замерзает все больше.

— Это был бы выход, — заметил один из командиров. — Орки не станут пересекать озеро вплавь. А если и станут, еще на подходе мы их перестреляем, а тех, кто доберется до берега, перережем…

— Именно поэтому вплавь они не пойдут, — сухо перебил Брайс. — Они далеко не глупы, милорд, как бы ни желали люди Митрила считать любые нечеловеческие расы тупыми скотами.

Повисла неловкая тишина. Каждый в этот миг подумал о нечистой крови нового маршала, и каждый благоразумно решил промолчать. Тишину прервал голос лорда Пейванса:

— Но если орки не решатся идти вплавь и не захотят штурмовать перевал, значит, им придется уйти.

— Придется. Но они не уйдут. Они нападают на нас с этого направления в первый раз за пятьсот лет. Да еще зимой. У них есть на это очень веская причина, и они не уйдут. — Брайс помолчал немного, потом спросил: — Лорд Иссилдор, что будет, если они не уйдут, когда мы сломаем лед?

— Через несколько дней озеро замерзнет снова. Сейчас морозы крепчают с каждым днем. Мы, конечно, сможем сломать лед опять, но…

— Но тогда нам придется делать это постоянно, каждый день до самого конца зимы, — закончил Брайс. — Ни один маг не выдержит такой нагрузки в течение нескольких месяцев. Даже вы, лорд Иссилдор. Даже я.

Никто ему не ответил. Брайс бросил еще один взгляд на озеро и отвернулся от него — сверкающее сияние стало больно резать ему глаза.

— Попробуем зайти с другой стороны. Если мы не можем постоянно ломать лед, можем ли мы его укрепить так, чтобы по нему сумели пройти наши латники?

— Это сделать еще сложнее, мой принц. Укрепление означает созидание, а созидать труднее, чем разрушать, как вам известно.

— То есть у нас нет никакой возможности пойти в атаку первыми?

— С помощью магии — нет, мой принц. Даже если единым магическим усилием удастся укрепить лед на какое-то время, то совершенно невозможно будет удерживать его в таком состоянии на протяжении всей битвы.

— На протяжении всей битвы, — машинально повторил Брайс и вдруг застыл.

Кто-то что-то сказал, другой голос ему ответил. Между командирами завязался оживленный разговор, предлагались различные варианты действий. Но Брайс не слышал их голосов. Он сосредоточенно ловил за хвост тень идеи, скользнувшей в его мозгу. И наконец поймал. Притянул ближе. Внимательно рассмотрел. Прикинул плюсы и минусы, взвесил риски, примирился с жертвами. И поднял ладонь, призывая своих людей к тишине.

— Милорды!

Все замолчали.

— Лорд Иссилдор сказал, что лед можно укрепить, но невозможно удерживать долго. Так, милорд?

— Да, мой принц, но я не вижу смысла…

— Нам и не нужно будет его удерживать, — сказал Брайс.

И объяснил им, что собирается сделать.

На закате того же дня в лагере было неспокойно. Солдаты нервничали — они не привыкли воевать зимой, мерзли, несмотря на то что Брайс приказал не жалеть дров, злились, что нельзя выпить и хоть так согреться (Тьма побрала бы этот Пост!), с опаской поглядывали на озеро, которое теперь, когда сгустились сумерки, потемнело и холодно поблескивало в полумраке. Когда солнце село, льдистая гладь в блеклом сиянии звезд стала похожа на могильную плиту. А на другой стороне, так далеко и в то же время слишком близко, зловеще мерцали огни орочьего лагеря.

— Чего мы тут сидим? Чего ждем? Они найдут способ перебраться сюда ночью и сожрут нас всех…

Такие ходили в лагере разговоры. Брайс сам их слышал. Он уже несколько вечеров подряд бродил по лагерю, закутавшись в плащ, и слушал, о чем говорят его люди. Они еще не знали его в лицо, так что он пользовался этим, пока мог.

Но тем вечером в лицо его узнали все. Как только село солнце, Брайс велел объявить общий сбор, но тихо, не трубя — так, чтобы орки не заметили подозрительного движения и суеты. Когда три тысячи человек, которых он привел в это место, собрались кругом возле его палатки, Брайс вышел к ним.

— Я не могу усилить магией свой голос, чтобы орки нас не услышали, — сказал он. — Поэтому тем, кто стоит сейчас ближе ко мне, придется передавать мои слова стоящим сзади. Вы все знаете, кто я?

По толпе солдат прошел ропот: как Брайс и просил, передние передавали его слова задним. Его порадовала слаженность и беспрекословность их действий: это было хорошим началом.

— Я принц Брайс из Митрила, брат короля и ваш маршал. Там, по ту сторону озера Мортаг, стоят четыре тысячи орков. Их больше, чем нас, и мы находимся в невыгодной позиции, а с учетом местности не можем навязать оркам удобное для нас место боя. Поэтому биться мы будем здесь.

— Когда? — крикнул кто-то из темноты. — Когда мы наконец будем с ними биться?

— Скоро, — ответил Брайс. — Но мало дать бой, нужно победить. Для этого мы, а не они должны выбрать место и время. И я знаю, как это сделать. Я могу обещать вам победу.

Он не повышал голос, но его речь разносилась на весь лагерь, ровно, далеко, лишь слабыми отзвуками долетая до середины озера. В этот миг у самой кромки воды кто-то громко запел пьяным, осоловевшим голосом. Брайс удовлетворенно кивнул: его приказ исполнили. Если хоть слово долетит над водой до чутких ушей орочьих шаманов, то этот пьяный ор его надежно заглушит.

— Чтобы победа стала возможной, некоторые из вас погибнут, — сказал Брайс. — Только Светлые боги знают, кто именно это будет. Но одного человека нам придется выбрать сейчас. Того, кто не переживет победы, но именно его жертва сделает победу возможной.

— Девка эльфа полюбила-а! А потом влюбилась в гнома-а! — истошно неслось с берега озера.

— Один из вас должен будет проникнуть в лагерь орков под видом разведчика и позволить себя схватить. Его будут пытать. Он умрет, вероятно, в муках. Орки растерзают и сожрут его тело. Но то, что он им скажет во время пытки, поможет нам победить.

— А потом влюбилась в тролля-я! И попрыгала на орке-е!

Лагерь молчал. Брайс тоже взял паузу. Некоторое время над лагерем разносилась лишь похабная песня, и каждый, слушая о похождениях разудалой девки, думал о том, не ему ли предназначена страшная участь, которую только что так спокойно и подробно живописал молодой маршал.

— Тот, кто принесет эту жертву, будет вознагражден, — продолжал Брайс. — Если он знатен, его наследник получит титул, на ступень превышающий самый высокий титул его рода. Если он простолюдин, то всем его родичам будет пожаловано дворянство. И в любом случае его семья получит щедрое вознаграждение, которое бедного сделает богатым, а богатого озолотит вдвое против нынешнего.

Лагерь молчал. Брайс ощутил — в первый раз, — как у него засосало под ложечкой. Он стоял так близко к этим молчащим людям, так ясно видел их глаза, блестящие в полумраке и огнях костров. Так ясно, что мог прочитать их мысли.

— Если никто не вызовется, нам придется отказаться от этого плана. Посылать на верную смерть насильно я никого не стану. Ни в эту ночь, ни в любую другую, пока ношу звание королевского маршала. Даю вам в этом слово принца Митрила.

Пьяный певец над озером взял ужасающе фальшивую ноту, надорвал глотку и смолк. Никто так и не узнал, чем закончились опасные любовные приключения воспетой девицы. «Жаль, — подумалось Брайсу, сколь ни нелепой казалась сейчас эта мысль. — Занятная песенка».

— Я буду ждать в своем шатре, — сказал он и ушел от них.

…Крики были чудовищны. Они раскатывались по долине вокруг озера, подобно грому, отзывались в горах беспощадным эхом, проникали в нутро каждому, кто их слышал. Люди падали на колени, молились, закрывали лица руками. Каждый мог оказаться на месте этого человека. Каждый в глубине души стыдился, что не ему хватило на это отваги.

— Его звали Гейбл из Тарина, — сказал Брайс, глядя на холодное мерцание звезд в отражении льда. — Я сделаю так, что это имя запомнят.

— Что он выбрал? — спросил лорд Пейванс. Он первым поддержал идею Брайса, первым поверил, что это может сработать. Первым поверил В НЕГО. Это Брайс собирался запомнить тоже.

— Дворянство. Всем им нужно дворянство. Порой я думаю, не слишком ли мы большое придаем этому значение.

— Чему именно, мой принц?

— Всему этому. Знатности. Происхождению. Способностям к магии. Чистоте крови…

Еще один вопль, самый страшный, рвущий душу в клочки, оборвался на излете. Эхо звучало еще несколько мгновений, словно воздавая последние почести мученику из Тарина. Потом все стихло.

— Да примут его Светлые боги в свои чертоги, — сказал Брайс, и лорд Пейванс повторил за ним те же слова. Брайс смотрел, как Пейванс делает охранный знак, и заметил, что на его лбу блестят бисеринки пота, несмотря на то что стоял мороз и пар вырывался изо рта при дыхании.

— Когда начинаем? — спросил Пейванс, и Брайс ответил:

— Сейчас. Очень тихо. Никаких огней. Людей выпускать по одному с интервалом в две минуты.

— Да, мой принц.

— Все получится, — сказал Брайс, хотя лорд Пейванс не нуждался в ободрении. Вовсе не Пейванс здесь в нем нуждался. — У нас все получится.

«Иначе я буду знать, что погубил хорошего смелого человека ни за что», — подумал он и, повернувшись к шатрам, отрывисто махнул рукой.

Они досконально обсудили каждый шаг, и Брайсу достались в наследство от отца отлично вышколенные командиры, исполнительность которых сейчас оказалась на руку. Когда подготовка, занявшая два часа и прошедшая совершенно бесшумно, завершилась, пришел черед магов. Брайс был самым сильным среди них, за исключением лорда Иссилдора, и поначалу настаивал, чтобы именно ему позволили стать связующим звеном. При плетении настолько мощного заклинания, когда множество аур срастаются в одну, подпитывая друг друга и аккумулируя удар непостижимой силы, необходим стержень, на который эта сила будет опираться и, отталкиваясь от которого, разойдется кругами, сотрясая мироздание. В Брайсе было достаточно маны и мастерства, чтобы выступить таким стержнем, но лорд Иссилдор наотрез отказался. Он даже заявил, что в таком случае умывает руки и пусть обходятся без него — что было, конечно, исключено, ведь именно он руководил боевыми магами и направлял их силу в нужное русло.

— Вы нужны Митрилу живым, мой принц, и в здравом уме, — сказал Верховный маг с плохо скрываемым раздражением, когда Брайс принялся с ним спорить. — Понимаю, вы впервые на войне и вам не терпится показать свою удаль. Но если мы вернем в Эрдамар вместо вас истекающего слюнями недоумка с выжженным мозгом, это слишком уж обрадует вашего брата.

Брайс проглотил этот выпад и двойной смысл, читавшийся слишком явно. Иссилдор открыто принял сторону младшего принца с самого первого дня, с того злосчастного заседания в Совете. И хотя с той поры братья вроде бы примирились друг с другом, это вовсе не исключало будущей борьбы между ними. Брайс молчаливо принял обещание верности, скользнувшее в резких словах Иссилдора, и незаметно сжал плечо старого мага, показывая, что все понял.

Так и вышло, что, когда час настал, Брайс стоял не во главе армии людей и не в ее авангарде. Он был лишь одним из восьми магов, ставших полукругом у кромки заледенелой воды и соединивших руки в живую цепь. Лорд Иссилдор замкнул эту цепь. Брайс отринул телесное и увидел их, восьмерых. Все они светились ярким, мощным светом, но два огонька выделялись среди прочих: аура Верховного мага и его, Брайса. «Он правда сильнее меня, — огорчился Брайс. — И намного. Он прав, я бы не вынес этого». Но он не позволил себе впасть в самоуничижение в такой момент. Тем более что у него имелась собственная задача.

Он единственный из восьми магов, замкнувших магическое кольцо и постепенно копивших внутри сгусток нарастающей силы, не закрыл глаза. Смотрел вперед, на узкий скальный уступ высоко над озером, и ждал сигнала.

Прошли часы, прежде чем он наконец дождался. Небо над горой начало сереть, и Брайс уже стал опасаться, что уловка не сработала. Что Гейбл из Тарина, чьи родичи отныне будут зваться лордами из Тарина, погиб напрасно.

Но вот на скальном уступе дважды мелькнул огонек, и Брайс, коротко выдохнув, закрыл глаза.

«Идут, — мысленно сказал он своим братьям-магам, с которыми за эти часы успел прочно слиться в одно целое. — Они идут. Начинаем».

Ибо именно за этим Гейбла из Тарина отправили к оркам под видом неудачливого разведчика. Чтобы орки схватили его, пытали и выведали планы людей. А планы людей были отчаянными: с помощью магов укрепить лед в озере достаточно, чтобы он мог выдержать вес латников. Маги займутся этим нынешней ночью, а перед самым рассветом люди нанесут удар по спящему лагерю орков.

Если орки не обратят хитрость людей против них самих и не пересекут озеро первыми.

Брайс окончательно нырнул в магию, в бесплотное существование аур, импульсов, переливчатого света и мерцающих теней. Он не любил командное колдовство, оно делало его слишком уязвимым, заставляло открывать себя остальным. Но, как и любого, кто владеет магией, во время обучения его натаскивали на это. И Брайс, подчинив себя, слился с ними — теперь все восемь магов стали единым бесплотным существом, с восемью парами рук и ног, восемью парами глаз и ушей, восемью сердцами, в унисон с биением которых пульсировали их ауры. А Иссилдор был мозгом этого существа. Брайс увидел, как разгорается его аура, усиливая пульсацию, направляя огромный сгусток скопившейся общей маны на твердый лед, сковавший озеро от берега до берега. Брайс метнулся в этот лед, слился с ним и понял, что кромка тверда только у берегов — десяток шагов от берега, и лед проломится под орками. Они сразу поймут, что лед еще слишком тонок, и вернутся назад.

«У берегов, — послал он мысленный приказ, и восемь огней дрогнули, обращаясь к нему. — Скрепляем у берегов!»

Они ударили. Это был самый мягкий, самый осторожный из всех ударов — словно ошипованной дубиной приложили об груду пуховых перин. Недостаточно колдовать, нужно сделать это так, чтобы орки этого не заметили, а их шаманы не почуяли. На несколько мгновений Брайс стал льдом: он чувствовал, как растет, крепнет, утолщается снаружи и внутри, а потом вздрогнул всем своим существом, когда на его плоть грубо ступила нога в кожаном сапоге… это человеческая кожа, понял Брайс. По мне идут в сапогах из человечьей кожи.

И он знал, кто это идет.

По озеру Мортаг прокатилась дрожь. Слабая, чуть заметная: никто не уловил ее, кроме восьми магов, каждый из которых сейчас сам стал льдом. Миг — и дрожь усилилась. То вторая пара громадных ног ступила на лед, а за ней третья, пятая, десятая… Орки шли — тихо, осторожно, тщательно проверяя перед собой лед.

«Крепче!» — приказал Брайс.

Маги удвоили силы. Аура Иссилдора запульсировала ярче, внезапно померкла, почти совсем погаснув — и тут же разгорелась снова. Лагерь людей стоял темный и тихий, погруженный в сон; восемь маленьких фигурок на берегу полностью терялись в непроглядной ночной тьме, и никто не видел их света и того, как они ткали лед. Крепче и крепче, глубже и глубже, тверже и тверже. Топот орочьих ног стал уверенней. «Еще ближе, — думал Брайс, — подойдите ближе…» Он не удержался, открыл глаза — и увидел их: темную пелену, наползающую на Митрил с запада. «Кто вы? Что здесь ищете? Зачем пришли?» — спросил он, но они не ответили, они просто шли, надвигаясь, по крепнущему льду, и грохот их шагов уже невозможно было скрыть.

«Сейчас, мой принц, — сказал Иссилдор. — Пора…»

— НЕТ!

Он выкрикнул это вслух — и испугался, так испугался, что чуть не вылетел из магической сети, чем уничтожил бы все на корню. Это было ужасное мгновение, худшее в жизни Брайса, но он смог справиться с собой и вернулся в сеть за миг до того, как она разорвалась.

«Нет», — мысленно повторил он, чувствуя, как его братья-маги вибрируют от напряжения: они трудились на пределе сил, изливая из себя всю ману, чтобы удерживать сотворенный ими лед и многотысячную орду орков, топочущую по нему.

Рев прокатился над долиной, эхом отбился от скал. Топот. Вой. Блеск изогнутых ятаганов. Оскал кривых зубов. Бешеные, бесчеловечные, не ведающие жалости, но такие разумные глаза. «Они не как тролли, — подумал Брайс, — они похожи на нас больше, чем мы думаем. Ты, — думал он, глядя на орочьего вождя, идущего впереди, — ты король своего племени, темного племени, жаждущего смерти и крови, ты пожираешь своих врагов и шлешь на погибель тех, кто тебе верен, и мы похожи с тобой куда больше, чем ты догадываешься… и чем я догадывался до сих пор…»

Брайс ощутил, как в нем что-то рвется. Нет, показалось: не в нем, а в маге, стоящем по правую руку, которого Брайс ощущал сейчас частью своего тела. Внутри этого человека звенела туго натянутая струна, и эта струна рвалась сейчас, в этот миг, под гнетом нечеловеческого напряжения. Непосильного.

«Пора! Мой принц, пора, мы больше не выдержим!»

«НЕТ!»

Боги ведают почему, но они послушались его. Хотя троим из них это стоило жизни, а еще один навсегда остался калекой. Брайс видел, как они умирают, ощущал их гибель внутри себя, но не разжимал хватку, и их ауры таяли, скукоживались и исчезали, задохнувшись в его стиснутом кулаке.

Топот, рев, зловонное дыхание, запах сапог из человеческой кожи все ближе, ближе, ближе, и вот они здесь. Вот они в самом центре озера Мортаг, стянутого коркой неверного льда…

И тогда Брайс, принц Митрила, выдохнул, разом вытолкнув из разрывающихся легких весь воздух. И сказал:

— Да.

Восемь магов, сросшихся в одно целое, корчащееся на темном берегу, расцепили руки.

Лед на озере Мортаг очнулся и вспомнил, что он порождение богов и сил природы, а вовсе не плод человеческой магии. Он дрогнул, пораженный совершенным над ним надругательством — только что его в течение долгого часа заставляли быть не тем, чем он являлся в действительности. Лед попытался возвратить форму, свойственную ему прежде, но вмешательство извне оказалось слишком грубым, необратимым. С жалобным, надсадным скрежетом, в котором поровну звучало недоумения и гнева, лед качнулся — и проломился под ступающей по нему орочьей ордой. Вождь орков успел посмотреть вниз и вместо надежной белой тверди увидел свое отражение в темной воде. А потом вода разверзлась. И поглотила его.

Тысяча орков, успевших достичь середины озера, ушла под воду в одно мгновение. Большая часть камнем пошла ко дну; другие цеплялись за осколки разломанных льдин, которые резали их голые руки, били по дергающимся головам и сталкивали на дно. Разлом образовался в центре и не сразу успел добраться до берега; за эти несколько мгновений часть орков сообразила, что случилось, и ринулась обратно, но на них наступали идущие в арьергарде, еще не понявшие, что именно происходит — воинственный рев орков поначалу смешал и заглушил их же отчаянные крики. Задние столкнулись с передними, пытающимися бежать; и тогда лед сдался окончательно, он погиб — такой же жестокой смертью, как и Гейбл из Тарина, сделавший все это возможным.

Через минуту после того, как восемь магов распустили сотканную ими сеть, две трети орочьего войска сгинуло: утонуло в ледяной воде Мортага или было затоптано собственными соплеменниками.

Брайс дал себе немного времени, чтобы насладиться хаосом, сотворенным его руками. Потом обернулся и замахал, подавая сигнал Пейвансу.

И тогда выпрямились арбалетчики и боевые маги, залегшие на уступе над озером. Всего пятьдесят человек, больше спрятать на скальном карнизе над обрывом было невозможно. Но пятьдесят человек смогли внести достаточно разрушения в и без того смятое полчище орков. Сотни стрел, мешаясь с файерболами, полетели в сторону орочьего лагеря, где у самой кромки берега метались ничего не понимающие остатки войска. Их главные предводители погибли в озере, а сами они оказались между прорвой ледяной воды, набитой осколками острого льда, и ливнем стрел и пламени. Орки вопили и кидались в воду, чтобы потушить загорающиеся на них доспехи, там сталкивались с теми, кто отчаянно пытался доплыть до берега. Кто-то из орочьих военачальников, однако, уцелел. Со скального уступа раздались крики, ливень огня и стрел начал стремительно иссякать, а люди один за другим с криком падали в воду, разбиваясь об обломки льда.

Брайс бросился к Пейвансу и вцепился в его плечо.

— Отзывайте их! — заорал он, но было уже поздно. Остатки уцелевших орков, обезумев об бешенства и уже не заботясь о тактическом преимуществе, жаждая лишь крови и мести, ринулись на уступ, круша в труху арбалетчиков и магов, которые не могли дать им отпор. Брайс опасался, что это случится, но его генералы просчитали возможность контратаки орков и решили, что успеют отвести отряд с уступа. Не успели.

Брайс рванулся к озеру, забежал в ледяную воду по пояс, чтобы оказаться как можно ближе, сцепил руки в аркан и ударил файерболом по уступу. Он не думал, не подозревал, что в нем осталось еще так много маны. Слишком много. Уступ опалило огнем, раздались вопли горящих заживо — и людей, и орков, хотя Брайс метил именно в орков, проталкивающихся по уступу вперед. Но удар оказался неточен — может быть, Брайс слишком устал, может, просто не сумел как следует прицелиться в темноте. Он зацепил и своих людей и смотрел, как они умирают, обгоревшие, падая с огромной высоты в ледяную воду.

«А чего ты хотел? Они и должны умирать. Это война. Ты привел их сюда для того, чтобы они умирали за тебя и за Митрил».

То был голос короля Лотара в его голове, и Брайс, сцепив зубы, заставил уняться поток огня, извергающийся из его рук. Отчасти он достиг цели: часть скалы под напором пламени и весом орков надломилась и с грохотом осыпалась вниз, создав на карнизе прореху шириной в пять шагов. Те из людей, кто оказался на стороне, ведущей к лагерю, торопливо отступали. Орки, оставшиеся на другой стороне, истошно ревели, потрясая бесполезным оружием. Брайс смотрел на них несколько мгновений. А потом поднял руки, ударил снова и сжег дотла всех, кто оставался на уступе.

Когда взошло солнце, долина у озера Мортаг была покрыта сажей, обломками скал и окровавленными льдинами, напоровшимися на берег, точно чудовищные зубы снежного дракона. Вода в озере помутнела от крови — в основном орочьей, но и слишком много было там человечьей. Слишком много.

— Поздравляю, мой принц!

Генералы обступили Брайса. Они хлопали его по плечу, хватали за руки, припадали губами к краю его плаща, кричали здравицы. И за что? Он погубил Гейбла из Тарина. И троих сильнейших магов Митрила. Послал на смерть пятьдесят человек, собственноручно сжег не меньше дюжины из них. С чем его поздравлять?

— Это победа! Они уходят! Смотрите, уходят!

И правда — жалкие остатки орочьей армии, чудом сохранившие жизнь во время бойни, снимались с лагеря и бежали прочь. «Но они вернутся, — думал Брайс, глядя на багряную воду, колышущуюся вокруг окровавленных льдин. — Расскажут своим вождям о том, с чем им пришлось столкнуться, и вернутся снова. И на другой раз фокус не сработает. Придется придумать что-нибудь еще».

Он должен быть готов.

Но лица вокруг него сейчас сияли такой гордостью и восторгом. В тот миг Брайсу не пришло в голову, что если бы армия людей встретилась с орками в открытом поле, то полегло бы не меньше пяти сотен солдат, а он сейчас так убивался о пяти десятках. Он был триумфатором в их глазах. Победителем. Брайс не понял, что они делают, когда вдруг оказался наверху, у всех над головами — десятки рук подхватили его и понесли по лагерю, и он слышал, как они выкрикивают его имя.

И сам не заметил, когда начал кричать с ними в унисон.

Неделю спустя митрильское войско во главе с маршалом Брайсом вернулось в столицу. Знаменосец нес на пике голову орочьего полководца, которого вода прибила к берегу наутро после битвы. Воины сочли, что это великий знак, и так же считали митрильцы, видевшие, как армия Брайса победоносно шествует через долину. Везде, где проходил Брайс, его приветствовали радостными криками. Матери выносили детей и высоко поднимали их над толпой, чтобы дать им посмотреть на митрильского принца. Мужчины пытались дотронуться до его одежды, девушки бросали ему под ноги листья омелы. У Брайса постоянно горели щеки. Лорд Иссилдор, сильно потрепанный в схватке, но уже начавший оправляться, многозначительно ухмылялся в бороду.

Они вернулись в Эрдамар и проехали по городу под всеобщее ликование. У самых ворот королевского замка Брайс забрал у знаменосца пику с головой орка, чтобы самолично отнести ее своему брату, королю Яннему.

А как только переступил порог, ему сообщили, что неделю назад на короля было совершено покушение и он при смерти.

— При смерти? Обязательно было так говорить? — спросил Яннем, не пытаясь скрыть раздражения.

Лорд Дальгос, почтительно стоящий в трех шагах от изножья монаршего ложа, насмешливо улыбнулся.

— Ваше величество суеверны? Не знал об этом, — сказал он тоном неискреннего сожаления, и Яннем сердито бросил:

— Все вы знали. Вы вообще знаете слишком много обо мне и слишком мало о том, что вокруг меня творится. Однажды я могу решить, что это не лучшая черта для начальника шпионской службы.

Он лишил себя возможности проследить за выражением, мелькнувшим на лице Дальгоса после этой угрозы, потому что именно в этот момент попытался приподняться на подушках. Движение вызвало резкую боль под ребрами — там, куда вошло лезвие кинжала, — и Яннем сморщился от боли, но все же переборол ее и с усилием сел в постели. Ему вообще осточертело здесь валяться, прошла уже целая неделя. Но придворные лекари категорически запрещали ему вставать до тех пор, пока рана полностью не затянется. И, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы какая-либо женщина составила ему компанию, пока он вынужден оставаться в постели. Это выводило Яннема из себя.

— Простите, сир, — проговорил Дальгос, когда Яннем отдышался и снова вскинул на него хмурый взгляд из-под взъерошенных волос. — Согласен, не следовало допускать подобную неприятность. Но коль скоро эта неприятность произошла, мы должны извлечь из нее как можно больше выгоды. Ваш брат вот-вот вернется в столицу с триумфальной победой. Он разбил орков и шествует по стране как герой. Узнав, что вы тяжело больны, он наверняка потеряет голову от радости и неизбежно допустит ошибку…

— Потеряет голову от радости, что меня едва не зарезали? Вы соображаете, что говорите, Дальгос? Вы в глаза мне заявляете, что брат будет радоваться моей смерти и в вас ничего не дрогнет?!

Дальгос промолчал. Яннем отпихнул от себя одну из подушек — их тут чересчур много, он чувствовал себя стариком, валяясь на этих проклятых перинах. Пауза дала ему возможность собраться с мыслями.

— Или вы полагаете, — проговорил он, — что Брайс сам в этом замешан? В покушении на меня?

На самом деле Яннему уже приходила эта мысль. Пока он лежал на полу дворцового коридора в луже крови, почти потеряв сознание, но все же слыша отчаянный крик подбежавшей к нему Серены, перед его побагровевшим взглядом снова и снова всплывало лицо Брайса. Недоверчивое, а потом сияющее, когда он понял, что Яннем назначил его королевским маршалом. Радостное и преданное, когда он приносил оммаж. «Это не мог быть ты, — мысленно сказал ему Яннем, и в этом воззвании было больше мольбы, чем упрека. — Пожалуйста, Брайс, скажи, что это не ты».

Но кто же тогда? Об этом Яннему пришлось подумать позже, когда его нашли, и подняли, и отнесли в спальню, и заштопали, и окутали коконом лечебных заклятий, от которого у него разболелось все тело. Кто тогда, если не Брайс?

— Вы нашли того, кто это сделал? — спросил Яннем, так и не получив ответа на свой предыдущий вопрос.

Лорд Дальгос кивнул:

— О да, ваше величество, разумеется. Лорд Фрамер был так потрясен и разъярен этим нападением — ведь в этом по большей части его вина, — что принял все меры, и убийцу схватили сразу. Им оказался идш, служащий в замке.

— Идш? — Яннем сощурился. — Идши — нечистая кровь. Почти как эльфы и гномы. Отец никогда бы не допустил, чтобы кто-то из этого племени оказался среди прислуги.

— Он служил золотарем, ваша милость. В его обязанности вменялось собирать и вывозить из замка нечистоты.

— А, — скривился Яннем. — Ну разве что… Да, на такую работу и впрямь могли взять идша. И что, его уже пытали?

— Да, сир, я лично присутствовал на допросе. Убийца оказался не слишком крепок духом и телом, язык у него развязался споро. Он сказал, что устал жить в нищете, и за большое вознаграждение для членов его семьи согласился на эту самоубийственную попытку, зная, что его наверняка схватят и казнят. Однако имени заказчика он не знал.

— Не знал? Или не назвал?

— Не знал, сир. Если бы знал, ответа мы бы добились. Идш получал письма с указаниями, которые складывали в тайнике у крепостной стены. Все эти письма он сразу уничтожал, обнаружить их нам не удалось, хотя мы, разумеется, обыскали его дом. В письмах подробно расписывался ваш распорядок дня, в одном из них содержался план замка, в частности ваших покоев, и также указывался точный день и час, когда следует нанести удар.

— Почему в коридоре не оказалось ни слуг, ни стражи? Куда подевался мой камергер?

— Их опоили маковым настоем, подлитым в вино на вечерней трапезе. Разумеется, всех их также пытали, чтобы выяснить, не причастны ли они к заговору, однако с этой стороны концов найти не удалось. Похоже, у заговорщиков был еще по меньшей мере один сообщник, имеющий доступ к кухне и возможность подлить снотворное страже. Однако действовал этот человек независимо от идша, и друг о друге они, очевидно, не знали.

— Хорошо продумано, — сказал Яннем сквозь зубы, снова остро ощущая боль под ребром, вопреки наложенному обезболивающему заклятью.

Лорд Дальгос сокрушенно покачал головой:

— Вовсе не так хорошо, как может показаться, сир. Прежде всего это покушение не имеет совершенно никакого смысла. Вас нельзя убить, просто ткнув ножом под ребро, как простолюдина в подворотне.

— Нельзя? — удивился Яннем. — Почему?

— Но, сир, ведь вы — король. Любого помазанного монарха, прошедшего ритуал коронации, окружает защитная аура.

— Я не владею магией, если вы забыли, лорд Дальгос. На коронации венец не засиял…

— И тем не менее во время помазания вы получили защиту. Вы не ощущаете ее, поскольку не способны ощутить магию вообще — простите, сир, что вновь напоминаю вам об этом. Но даже если взять из толпы любого смерда и помазать его на царство, то сколь бы ничтожным он ни был, часть магической защиты он получит. Это очень древняя магия, появившаяся с первыми королями. Королевские регалии, и прежде всего венец, пропитаны ею настолько, что снизойдут на любого, независимо от того, владеет ли магией он сам.

Яннем кивнул. Что ж, хоть какая-то хорошая новость для разнообразия. Он невольно накрыл ладонью свой туго перебинтованный торс, там, где лезвие пропороло тело. Это было очень больно и страшно, что греха таить, но… сейчас он припоминал, что, получая удар, в самом деле почувствовал, как будто что-то этот удар смягчило. Словно ударили его не сквозь ткань рубашки, а сквозь кожаный доспех. Который хотя и не отразил удар полностью — как произошло бы, без сомнения, окажись на месте Яннема король Лотар или даже Брайс, — но поглотил большую часть нанесенного урона, спас короля от серьезных повреждений и сильной кровопотери. В итоге рана оказалась не страшной, и лекари-маги ее без особенного труда залатали. Но если покушение организовал тот, кто знает планировку замка, знает привычки Яннема и имеет доступ к королевской кухне, то он не мог не знать и столь очевидной вещи: короля невозможно убить таким образом.

Так чего же они тогда добивались?

— Вы считаете, меня не хотели убивать, лорд Дальгос? Тогда чего они хотели?

— Увы, этого наш убийца сообщить не смог. Действовал он, однако, с ненавистью в сердце. Ибо ни для кого не секрет, ваше величество, что король Лотар относился к идшам лишь чуть получше, чем к вшивым псам, а вы, как преемник, наследовали не только его власть, но и всех его врагов. Однако принц Брайс — иное дело. Он совсем не такой, как вы, начиная с того, что он маг, и кончая тем, что он полуэльф. И если бы он стал королем, положение нечеловеческих рас, а также некоторых человеческих племен, которых мы считаем низшими, могло бы существенно перемениться.

— Заговор идшей с целью посадить на трон моего брата? Вы это серьезно, Дальгос?

— Вполне, ваше величество. Однако пока что они еще не настроены идти до конца. Они напали на вас, зная наверняка, что вы не погибнете, однако будете ранены. Причем, возможно, ранены тяжело, ведь магия помазания не защищает вас так, как защищала бы короля, который владеет…

— Да сколько вы еще будете мне об этом напоминать! — воскликнул Яннем, резко выпрямляясь в постели, и тут же громко застонал от вспышки боли в боку. Дальгос деликатно выждал, пока стон прервется, а потом сухо сказал:

— Видите? Это лишнее напоминание о том, что, как бы вам того ни хотелось, вы — не ваш отец. Вы не великий маг. Враги не трясутся при одном звуке вашего имени. Вы УЯЗВИМЫ, сир. Это следует как можно быстрее осознать, а затем — изменить.

— С радостью, — выдохнул Яннем. — Только скажите как.

Дальгос прошелся по комнате. Яннем сперва не понял, что он делает, а потом осознал: Дальгос колдовал, усиливая защитный барьер вокруг покоев.

— Хорошо, что Иссилдор ранен в бою… очень кстати… — пробормотал он, заканчивая делать пассы. Потом повернулся к молодому королю, беспомощно распластанному на постели, бледному, с тряпичной повязкой на впалом животе. — Это довольно просто, сир. Чтобы перестать быть уязвимым, нужно явить силу. В вашем случае это легче, чем кажется. Нужно лишь покарать виновных в покушении на вашу священную особу. Жестоко покарать. И сделать это немедленно.

— Так сделайте. Найдите тех, кто организовал заговор и…

— Я не сказал — найти виновных. Я сказал — покарать их.

Яннем медленно покачал головой, словно отказываясь верить услышанному.

— Вы говорите… Дальгос, вы говорите о том, чтобы НАЗНАЧИТЬ виновных?

— С некоторой долей вероятности мы не ошибемся, сир. В сущности, не так уж много людей желают причинить вам вред тем или иным способом. Прежде всего это, разумеется, ваш брат. Но поскольку бесспорных доказательств его вины нет и он только что одержал победу над орками, его арест пока что мне кажется преждевременным…

— Дальгос, вы в своем уме? Арестовать Брайса? За что?! Его даже не было здесь, когда на меня напали!

— И это прекрасное алиби, сир. В самом деле, судя по рассказам очевидцев, принц Брайс так чрезвычайно увлекся, играя в войну на Скорбном Перевале, что ему было не до заговоров. Но это вполне могли сделать те, кто причисляет себя к его сторонникам. Возможно, даже без его ведома и согласия.

— Возможно, — повторил Яннем. — Только возможно…

— Да, ваше величество. Только возможно.

Яннем помолчал, осознавая услышанное. Потом произнес только одно слово, прозвучавшее непривычно глухо:

— Кто?

— Если рассуждать здраво, то, скорее всего, — лорд Адалозо. Он занимает должность казначея и связан с общиной идшей в Митриле множеством договоренностей, как явных, так и тайных. Ни для кого не секрет, что идши обладают удивительным талантом наживать состояния и из ста богатейших людей королевства по меньшей мере шестьдесят — это идши. Их деятельность облагается дополнительными пошлинами, прежде всего пошлиной на нечистую кровь, и напрямую дела с ними не ведутся. Но всем известно, что поток золота в казну во многом обеспечен именно связями и, скажем так, некоторыми уступками, на которые лорд Адалозо вынужден идти, дабы казна не оскудевала. Ваш отец, сир, вел роскошный и расточительный образ жизни, эти бесконечные охоты с выездом всего двора, ежедневные пиры…

— Вы хотите сказать, что идши кормят королевский двор?

— Я хочу сказать, сир, что идши кормят Митрил. Ну, может быть, не весь Митрил, но Эрдамар так уж точно. И с этим следует считаться. Поэтому я бы не рекомендовал устраивать погромы в их квартале, во всяком случае, не сейчас.

— Вы серьезно насчет погромов, Дальгос?

— Абсолютно. Мы ведь уже пришли к единому мнению, что покушение на вас должно быть покарано, и со всей суровостью. Разумеется, идш, напавший на вас, будет четвертован, затем обезглавлен, а затем повешен. И этой же казни я настоятельно рекомендую предать лорда Адалозо как заказчика преступления, имеющего связи с идшами и негласно поддерживающего принца Брайса.

— Но доказательства…

— Доказательства будут, сир, — улыбнулся Дальгос. — Чего только не скажет человек под пыткой, чтобы облегчить свою участь.

Яннем не сразу осознал, почему ему больно (совсем не так сильно, как раньше, но все-таки…), и вдруг обнаружил, что грызет костяшку большого пальца. Он вздрогнул и резко убрал руку от лица, покраснев от мысли, что Дальгос заметил этот ребяческий жест.

— Вы уверены, что Адалозо поддерживает Брайса? То есть вы это точно знаете?

— Совершенно точно, сир.

— Но свидетельств его участия в заговоре… я хочу сказать, истинных свидетельств… у вас нет?

— Пока нет, сир, однако…

— Довольно! — Яннем вскинул ладонь, и Дальгос умолк. — С Адалозо все ясно. Кто-нибудь еще?

В темных глазах Лорда-дознавателя мелькнуло смутное удовлетворение.

— Несколько высокопоставленных лиц, приближенных ко двору. Я составил список, ознакомитесь с ним, когда будет настроение. Все они так или иначе замечены в симпатиях к вашему брату и антипатиях к вам. Есть основания подозревать их в причастности к покушению. Одно ваше слово, и все они будут допрошены. Часть из них, вполне вероятно, не переживет пыток. Это довольно часто случается, как вам известно, ведь эти придворные франты — такой изнеженный народ.

Яннем взял список из тонкой руки шпиона и быстро просмотрел. Арамар, Шелейн, Болитар… Около двадцати имен, по большей части ему незнакомых. Разве что Кандис… Его Яннем помнил. Он был ровесником Брайса, когда-то давно его официально назначили товарищем юных принцев по играм. Они часто дурачились вместе, когда были детьми…

— Кандиса не трогать, — сказал Яннем.

— Да, сир. Как прикажете, сир.

— Это все?

— Еще только одно имя. Оно не в списке, однако… Лорд Иссилдор.

— Верховный маг?! Но он сражался с Брайсом у озера Мортаг! Если все, что я слышал, правда, то они совершили там невероятное, пытаясь остановить орков! И теперь вы хотите…

— Теперь я хочу обеспечить вашу безопасность, которая с каждым часом тает все больше. Да, Верховный маг вместе с королевским маршалом совершили подвиг. Весь Митрил считает их героями. И это неимоверно усиливает их позиции и ослабляет ваши. Лорд Иссилдор и принц Брайс — два самых могучих мага в Митриле, у них есть армия и магическая мощь, они завоевали любовь народа, а о вас люди говорят только то, что вы смухлевали на коронации. И если уж вы не хотите использовать этот момент, чтобы раз и навсегда уничтожить вашего брата, то смахните с доски хотя бы ферзя!

Яннем слушал, слегка ошарашенный таким напором. Прежде он не видел Дальгоса в состоянии, хотя бы отдаленно напоминающем гнев. Но сейчас всегда невозмутимый Лорд-дознаватель несколько разгорячился, видя нерешительность юного короля. Яннем вдруг разозлился. Не на него. На себя.

Ведь, Темные боги его забери, Лорд-дознаватель прав. Надо смахнуть хотя бы ферзя.

— Кто его заменит? — отрывисто спросил он. — Я имею в виду, в Совете лордов.

— У меня есть на примере несколько кандидатур из Верхнего круга магов. Все они тщательно проверены, на каждого собран надежный компромат. Они безусловно лояльны вашему величеству. Конкретных претендентов мы обсудим после того, как место освободится.

— Не стоит затягивать с этим. Чтобы не вышло, как с Лордом-хранителем. Кстати, не вижу в вашем списке виконта Эгмонтера.

— Пока что у меня нет оснований думать, что он опасен. К тому же, если казнить сразу трех Лордов-советников, это создаст в Совете существенный дисбаланс и усложнит принятие текущих решений.

— Это разумно. Подготовьте необходимые указы. Я все подпишу.

— Слушаюсь, сир.

— Вы лепите из меня тирана, Дальгос. Деспота, такого, каким был мой отец. Зачем вам это?

— Сир, — вздохнул Лорд-дознаватель, сокрушенно покачивая головой. — Есть лишь два способа править королевствами: вызывая любовь или внушая страх. Некоторые недальновидные правители алчут внушать оба эти чувства, но на самом деле одно из них всегда будет сильнее. И если вы хотите сохранить трон, то запомните: страхом можно манипулировать, но любовью — никогда. Посему зависимость от таких непрочных, непостоянных чувств, как любовь и привязанность, никак не поможет вам сохранить власть. Она лишь сделает вас уязвимым. А вы решили не быть более уязвимым, не так ли?

— Я люблю моего брата. Не могу не любить. Это вы понимаете?

— О да, ваше величество. Да и любите на здоровье. Но только сделайте так, чтобы он вас боялся.

Когда Брайс впервые присутствовал на публичной казни, ему едва исполнилось восемь лет. В этом возрасте митрильских дворян обычно забирали из-под опеки матерей и отправляли постигать науку войны, магии и придворной интриги. В случае с митрильскими принцами это означало также научиться смотреть в глаза не только опасности, но и справедливости. В том виде, в каком ее понимали митрильские короли.

Сказать по правде, Брайс считал традиционную казнь политических преступников несколько нелепой. И если четвертование он мог понять, то отсечение головы у уже мертвого тела, а затем вздергивание на виселице кровавого мешка, оставшегося от еще недавно живого человека, казалось совершенно бессмысленным. Но когда он задал отцу вопрос об этом, Лотар объяснил, что повешение — смерть для черни. Это позорная казнь, и, предавая ей изменников, король не только терзает их тела, но и попирает их память, втаптывает в грязь их имя, навек запятнанное предательством. «Но почему тогда не повесить их, пока они еще живы?» — резонно спросил тогда Брайс, и Лотар, улыбаясь, ответил: «Потому что, сын мой, повешение хотя и неприятно, но далеко не так мучительно, как четвертование». Да, во всем этот определенно имелся смысл, выходящий за рамки потехи для беснующейся толпы, которая неизменно обожала такие зрелища. Смысл есть, нужно лишь захотеть его увидеть.

Но как ни старался Брайс, он так и не смог увидеть смысла в изуродованных останках лорда Иссилдора, Верховного мага, висящих в пеньковой петле над залитым кровью помостом.

Эти останки были не единственными. Трупы лорда Адалозо, бывшего казначея, и идша Ацеха бен Мерона, вонзившего кинжал под ребро королю, выглядели немногим лучше и точно так же болтались в петле, источая смрад над улюлюкающей толпой. Остальным повезло больше — их просто обезглавили, одного за другим, хотя некоторые даже на эшафоте рыдали и кричали о своей невиновности. Брайс наблюдал происходящее, тщательно следя, чтобы его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. По иронии судьбы он оказался наивысшим лицом в королевстве, присутствовавшим на казни. Яннем все еще был слишком слаб после покушения и оставался в постели. И Брайсу пришлось, сидя по правую руку от пустого королевского трона на специально возведенной террасе (Терраса Зрелищ, как не без иронии называли ее во дворце), наблюдать, как мучительно умирают люди, которых схватили, пытали и казнили, заподозрив в преданности ему, Брайсу. И хотя ему было жаль их всех (ведь он как никто знал об их полной невиновности), смотреть на казнь Иссилдора оказалось по-настоящему страшно. Брайс и не подозревал, как сроднился с ним там, на берегу озера Мортаг, когда они слились в единый разум, единую волю, стали одним живым существом — друг с другом и с природой, на которую дерзнули посягнуть. Они сделали нечто великое там, нечто, проникающее в основы мироздания. Брайс узнал много нового о магии в тот день и смог бы узнать еще больше, если бы Иссилдор остался жив. А теперь этому не бывать.

«Что же ты делаешь, Яннем, будь ты проклят?» — думал Брайс, раздувая ноздри от смрада крови, смерти и изувеченных тел.

Он думал так и продолжал следить за своим лицом.

Когда все наконец закончилось, Брайс поднялся, стараясь не спешить, и подошел к краю террасы. Люди заметили его, из разгоряченной толпы раздались приветственные крики, кто-то закричал: «Ура!» и «Да здравствует принц Брайс!». Мало кто в толпе понимал, что все люди, погибшие в эти дни, умерли лишь за то, что их принц нравился им больше короля. Народ считал, что Яннем покарал тех, кто на него покушался, и никому не приходило в голову, что покушения на королей выгодны только принцам.

— Слава его высочеству! Слава победителю при озере Мортаг! — вопили в толпе, и Брайс поднял руку, сам не зная зачем — то ли чтобы унять крики, то ли чтобы приветствовать этих людей.

Он сразу же понял, что совершил ошибку: не нужно было ничего делать, следовало просто повернуться и уйти. Но было поздно, толпа заметила его жест и взорвалась новыми криками, пуще прежнего. И Брайс вдруг понял, что стоит над волнующейся толпой, воздев руку в приветствии, слишком величественном, слишком царственном, и тысячи глаз глядят на него жадно и восторженно, а за спиной у него — пустой трон.

Он повернулся, задев плечом стоящего рядом герольда, резким шагом прошел мимо шушукающихся придворных и скрылся с глаз толпы.

Только внутри, в полутемном зале, он остановился и привалился спиной к стене, сжал в кулаки мелко подрагивающие руки. И позволил прерывистому дыханию вырваться сквозь крепко сжатые зубы.

— Ваше высочество! Наконец-то вы здесь.

Брайс резко повернул голову и посмотрел на виконта Эгмонтера, склонившегося перед ним в церемонном поклоне.

— Я еще не имел возможности приветствовать ваше высочество после возвращения. Исправляю свою оплошность и нижайше молю простить, — громко сказал Эгмонтер.

Брайс проводил взглядом группу придворных, проходящих в тот момент мимо них, и проговорил, почти не разжимая губ:

— В моих покоях через час.

Весь этот час он метался по своей спальне, как дикий зверь по клетке, пиная мебель и с трудом удерживаясь от желания расшвырять ее по всей комнате. Когда Эгмонтер наконец явился, Брайс приветствовал его витиеватым ругательством.

— Какого демона, Эгмонтер, почему так долго?!

— Вы сказали через час, мой принц. Прошел ровно час.

— Да? Проклятье… Ну, говорите!

— Вы уверены, что именно здесь… — начал Эгмонтер, и Брайс рявкнул:

— Конечно, я уверен, дурья ваша башка! Я сам ставил защиту на эти покои. Кто, по-вашему, сможет пробить ее теперь, когда Иссилдор мертв? Мой ненаглядный братишка, что ли?

— Вы совершенно правы, мой принц, — тотчас поклонился Эгмонтер, и у Брайса мелькнуло сумасшедшее чувство, будто виконта забавляет его ярость. Да как он смеет…

Но тут Эгмонтер сказал нечто такое, от чего ярость Брайса мгновенно улетучилась.

— Вы совершенно правы. Лорд Иссилдор был могущественным союзником, и его гибель прискорбна. Но после него не осталось в Митриле мага сильнее вас.

Брайс замер, осознавая этот факт. Мысль выглядела очевидной, но он был слишком ошарашен всеми событиями последнего времени — своей победой у Мортага, внезапной любовью народа, покушением на Яннема и последовавшими кровавыми репрессиями, чтобы подумать об очевидном.

— И ваш брат прекрасно это понимает, — добавил Эгмонтер, внимательно наблюдая за лицом Брайса. — Именно потому он отправил вам это послание.

— Послание?

— Разумеется. А чем, по-вашему, была казнь двух дюжин преданных вам людей у вас на глазах? Для кого, по-вашему, король Яннем устроил этот спектакль? Уж точно не для черни… хотя отчасти и для нее тоже. Народ теперь будет говорить о новом короле не только то, что он калека и лжец. Надо отдать вашему брату должное, новую тему для обсуждения в тавернах он задал надолго.

— У меня к вам множество вопросов, Эгмонтер, — перебил Брайс, не желая больше говорить о Яннеме, по крайней мере не сейчас. — Почему вы все еще на свободе? Что здесь происходило, пока меня не было? И чем, Тьма вас забери, вы занимались, пока мы с Иссилдором разбирались с орками?

Виконт Эгмонтер смиренно опустил голову.

— Резонные вопросы, мой принц. Я отвечу на все, но начну, если позволите, с последнего, поскольку он сейчас наиболее важен. Мне очень жаль, что я не смог присоединиться к группе магов в славной битве, хотя, сказать откровенно, боевая магия не является моей сильной стороной. Куда больше я поднаторел в магии контроля и управления, малоэффективной против орков, но незаменимой при общении с людьми. И пока я был здесь, мой принц, я пытался выяснить то, что, полагаю, до сих пор не удалось всей вашей армии и всем шпикам Лорда-дознавателя. Я выяснил, зачем в Митрил приходили орки.

— Правда? — Брайс так удивился, что шагнул к Эгмонтеру ближе, забыв о глухой неприязни, граничащей с физическим отвращением, которую неизменно испытывал в присутствии этого человека. — И как же вам это удалось?

— Почти случайно. Я искал нечто, за чем и прибыл в Эрдамар. Ибо, пора признаться в этом вашему высочеству, вовсе не сомнительный титул и второстепенный пост в провинциальном королевстве привели меня в Митрил… при всем уважении к моему принцу. Здесь, в ваших горах, есть нечто намного более важное, чем все ваше королевство. Открывающее для вас нечто гораздо большее, чем путь к короне Митрила.

— И что же это? — спросил Брайс.

Он старался, чтобы голос звучал небрежно, но от тона, которым говорил Эгмонтер, у него пробежал холодок по спине.

— Видите ли, это сложно описать словами. Но я с удовольствием покажу вам. Это совсем недалеко.

— Что за загадки, Эгмонтер? С чего я должен вам доверять?

— Потому что Верховный маг мертв и больше вам доверять некому, — сказал Эгмонтер с наигранным сожалением, и Брайсу пришлось признать, что возразить на это нечего.

Они вышли из покоев принца, когда уже стемнело: казнь состоялась на закате, и алый свет садящегося солнца затемнял и подчеркивал кровавые разводы на эшафоте. По настоянию Эгмонтера Брайс применил отвлекающую магию, скрывшую их от глаз всех придворных и стражников, находившихся сейчас во дворце. Брайс ощутил, как Эгмонтер аккуратно помогает ему, усиливая барьер, делающий их почти невидимками (их могли заметить, только если бы они толкнули кого-то или напрямую обратились), и невольно ощутил благодарность: он очень устал за этот день. Эгмонтер шел впереди, и, ступая за ним, Брайс спустился в нижнюю часть замка, к кухонным помещениям, прошел через жаркий зал, наполненный дымом от чадящих печей и густым паром готовящейся пищи. Оттуда Эгмонтер повел его в винный погреб — длинный узкий зал, заставленный сотнями бочек, многие из которых насчитывали десятки лет. Здесь было сыро, холодно и очень темно. Эгмонтер щелкнул пальцами, зажигая магический свет, и поднес мерцающий огонек к небольшой дверце в стене, запертой на подвесной замок.

— Здесь понадобится ваша помощь, мой принц, — тихо сказал он.

Брайс лишь взглянул на дверцу и сразу же ощутил мощную волну защитной магии, исходящую от нее. На взгляд любого, не владеющего магической силой или владеющего ею в недостаточной мере, это была самая обычная дверь в чулан, никому не нужная и всеми забытая: мощное заклятие забвения надежно отталкивало от дверцы случайные взгляды. Но это было далеко не все: едва взглянув на замок, Брайс сразу же понял, что здесь что-то не так. На замке стояло запирающее заклятие, но, помимо этого, угадывалось нечто… странное, незнакомое, но почему-то совсем не казавшееся чужим. Наоборот, близкое и родное, хотя и не виданное раньше.

— Это эльфийский замок, — сказал Эгмонтер. — Я не смог отпереть его, как ни старался. Вам ведь известно, как работает магия эльфов?

— Еще бы, — прошептал Брайс.

Мать рассказывала ему. Магия эльфов не подчиняет предметы, а оживляет их — наделяет частичкой души своего создателя. Вещь, зачарованная эльфом, становится частью его самого, сродняется с ним, хотя это не значит, что такой предмет становится рабом своего создателя. Скорее — другом, братом, ребенком. Эльфы поют своим лукам, как матери поют своим детям, и луки, заслышав песнь, сливают заключенную в них частичку души с душой эльфа. И происходит чудо…

— Там, у Мортага, — проговорил Брайс, — я думал о том, что сделал бы, будь у меня эльфийские лучники. Мы бы перестреляли этих тварей через все озеро. Эльфийские стрелы летают так далеко, как нам и не снилось. Даже не пришлось бы применять магию. И никто из наших не погиб бы.

— Вы все еще можете это сделать, мой принц. Вы сможете то, о чем сейчас и не мечтаете. Если откроете эту дверь.

Брайс тронул пальцем подвесной замок. Он был отлит из чистого серебра, хотя заклятие забвения придавало ему вид ржавой железки. Поначалу Брайс ничего не ощутил, но потом на кончике его пальца что-то дрогнуло, точно сонный зверек проснулся от осторожного прикосновения. Брайс раскрылся, открывая свою душу и впуская в себя ту частичку чужой души, что жила в замке и держала его на запоре: души эльфа, который создал эту преграду годы назад.

— Мама, — выдохнул Брайс.

Это прозвучало так беспомощно, словно он проснулся от кошмара и звал ее на помощь. И она его услышала. Часть души его матери, крошечная часть, заключенная в замке, скользнула в душу Брайса, обволокла его, обняла, прижала к себе и поцеловала. «Я знала, что этот день настанет. Что однажды ты найдешь путь», — отчетливо сказала эльфийка Илиамэль в голове у своего единственного сына. Брайс отчаянно потянулся к ней, пытаясь ухватить искрящийся бледный след. Но искра уже ускользнула, растаяла и исчезла без следа.

Подвесной замок разомкнулся и с глухим стуком упал на пол.

— Очень хорошо, ваше высочество. Великолепно, — прошептал виконт Эгмонтер, и Брайс, пораженный тем, что сейчас произошло, не заметил хищного блеска в его льстивых глазах.

За дверью и впрямь оказался чулан, заваленный всяким хламом, покрытым толстым слоем пыли. Но дальняя стена тоже оказалась иллюзией. Брайс развеял ее движением руки и увидел темный провал, уводящий в неизвестность. И оттуда, из этой неизвестности, тянуло чем-то — снова незнакомым, но совсем иным, не тем, что он почувствовал, когда открывал замок. Там, впереди, определенно пульсировала магия. Но это была не эльфийская магия и… не человеческая тоже. У этой магии был запах, остро напомнивший Брайсу залитый кровью эшафот. Так пахнет смерть. Так пахнет небытие.

— Что там, Эгмонтер? Куда вы меня привели? — спросил Брайс, неотрывно глядя в зияющий темный провал.

— Сложно сказать, мой принц, — прошелестел Эгмонтер за его плечом. — Я ведь не мог проникнуть сюда без вас. Но вы тоже это чувствуете, верно? Подозреваю, что и лорд Иссилдор это чувствовал, однако не посчитал нужным сообщить вам, хотя наверняка догадался, что вход запечатан эльфийской магией. Может, не так уж и плохо, что лорда Иссилдора с нами больше нет, а?

Брайс протянул руку, и она утонула во мраке. В буквальном смысле: только что он ее видел и вдруг перестал — рука оказалась по локоть погружена в бесплотное темное марево, полностью поглощающее свет. Казалось, будто рука бескровно отсечена, но Брайс сжал пальцы в кулак и почувствовал их, как обычно. Даже… как будто бы… ЛУЧШЕ, чем обычно. Что бы там ни было, в этой темной пелене, оно обостряло все его чувства. Пока что только тактильные, но что будет, когда он ступит туда целиком?

— Что бы ни искали орки в горах Митрила, оно там, — сказал Эгмонтер, кивая на провал.

И это стало последней каплей. Отринув все колебания, Брайс шагнул вперед.

И утонул во Тьме.

Он не сразу понял, что это Тьма. Все, что он знал о Тьме, противоречило тому, что он увидел. Во время обучения магии о Тьме говорили мало, лишь то, что следует знать магу, чтящему Светлых богов: что Тьма есть зло, что она почти неодолима, что предупредить ее рождение намного проще, чем уничтожить, когда она уже родилась. Брайс читал легенды, где воспевались герои, боровшиеся с Тьмой, и слышал о колдунах, отдавшихся Темным богам и принесших на землю много страха и горя, а потом сгинувших без следа. Тьма была не просто опасна, она была ересью — самой страшной, самой гнусной ересью, какую только можно вообразить. Любого мага, заподозренного в попытке обратиться к Темным богам, немедленно сжигали. И хотя в виконте Эгмонтере с самого начала было что-то не так, Брайс на самом деле никогда не думал всерьез, что тот может иметь дело с темной магией. Ведь, как учили Брайса, любой человек, даже не обладающий сам магическими способностями, чувствует Тьму задолго до приближения к ее источнику: по тому, как она хватает, корежит и иссушает его душу. Люди заболевают, чахнут и умирают, лишь оказавшись рядом с темной магией.

Люди, да. А как насчет орков?

«Что это? Где я? Что происходит?» — эти бессильные мысли метались в его голове, и Брайс понял, что близок к панике. Но сорваться, к счастью, не успел, потому что в этот миг рядом с ним загорелся холодный зеленоватый огонек. И хотя этот огонек, безусловно, не был порождением света, он развеял обступившую их Тьму, по крайней мере, на физическом уровне.

Брайс увидел перед собой Эгмонтера, с бледным, напряженным и странно торжественным лицом, держащего неверный зеленый огонек в поднятой руке.

— Поразительно, — проговорил виконт, и его голос прозвучал так глухо и далеко, словно воздух был набит пухом. — Вы чувствуете? Здесь все пропитано Тьмой. Однако снаружи, за дверью, это практически не ощущается. Нужно подойти вплотную и задействовать недюжинные силы, просто чтобы ощутить. Ах, как хорошо она для вас постаралась. Представляю, сколько времени и сил у нее ушло, чтобы воздвигнуть такой барьер.

— У нее? У кого — у нее? — с трудом спросил Брайс: говорить было тяжело, слова выталкивались из горла, как камни, царапая глотку.

— У вашей матери, разумеется. Проклятой эльфийки Илиамэль. О, мой принц, только не говорите, будто вы не догадывались.

Брайс снова вспомнил карамельную конфету, начиненную Тьмой — самым страшным ядом, сжирающим изнутри не только тело, но и душу. Догадывался ли он? Конечно. Позволял ли себе думать об этом? Нет, никогда. Илиамэль была его матерью, и он любил ее.

— Идемте же, идемте, — нетерпеливо сказал Эгмонтер и потянул его вперед по узкому коридору, созданному не из камня, а из чего-то мягкого, пульсирующего, живого… почти живого, но обреченного всегда оставаться мертвым.

— Ей приходилось быть очень осторожной, — бормотал Эгмонтер, шагая вперед и высоко поднимая зеленоватый огонек, не освещающий ничего, кроме их побледневших лиц. — Не просто создать это место, не просто надежно его спрятать, но и точно отмерить силу, которую она здесь высвободила. Создать и поддерживать источник, но не притянуть сюда темных тварей. Тонкая работа… ювелирная… Она была великим магом, эта эльфийка, великим… Жаль…

Эгмонтер не успел сказать, чего именно ему жаль, а Брайс не успел спросить. Они внезапно остановились, Эгмонтер простер руку выше, мертвенно мерцающий свет на кончиках его пальцев разгорелся сильнее. И тогда Брайс увидел, что они больше не в коридоре, а в небольшой комнате или пещере — он по-прежнему не видел ни стен, ни пола, ни потолка. Все, что он видел — алтарь, возведенный посередине помещения. Совсем небольшой, высотой едва до пояса. Основой алтарю служил странный сплав, напоминающий обсидиан, однако в этом сплаве наверняка было и что-то еще. Брайс машинально попытался прощупать постамент магией, но у него ничего не вышло. Вообще ничего. Он вздрогнул, напрягся сильнее, но, к своему ужасу, не сумел, как делал всегда, отринуть телесное и сконцентрироваться на ауре.

Хуже того — в этот миг ему показалось, что у него вообще нет ауры. Словно он в единый миг ее напрочь лишился.

— Все в порядке, мой принц, — сказал Эгмонтер, каким-то образом ощутив его тщетные попытки. — Вблизи Темного пламени любая другая магия перестает действовать. Именно это погубило вашего отца там, наверху.

Эгмонтер указал вверх, и Брайс взглянул туда, хотя не увидел ничего, кроме клубящейся, пульсирующей тьмы.

— Там… — хрипло повторил он, и Эгмонтер кивнул.

— Мы сейчас почти точно под тем самым местом, где ваш отец в последний раз охотился на троллей. Просто не повезло. Он столкнулся с шаманом, а шаман, разумеется, знал, что в толще земли находится источник темной магии. Это многократно усилило его мощь и полностью свело на нет всю магию короля Лотара. Вот почему он погиб. И вот зачем сюда идут орки. Они узнали об источнике, вполне возможно, что именно от того тролльего шамана. Обычно тролли ни с кем не вступают в союз, даже с орками. Но если орки сумеют первыми добраться до источника Тьмы и взять его под контроль… Страшно подумать, какую силу им это даст.

— Разве у них нет других источников?

— Есть, но только на собственных землях. Насколько мне известно, это сейчас единственный источник темной магии на землях, которые контролируют люди. И это станет для орков превосходной базой по захвату всего континента, если они укрепятся в этом месте и раскормят пламя как следует.

— Раскормят пламя? — переспросил Брайс, и Эгмонтер усмехнулся:

— О да. Ведь это пока всего лишь дитя. Зародыш Тьмы. Разве вы не чувствуете, мой принц?

И тогда Брайс наконец заставил себя посмотреть на то, от чего до сих пор упорно отводил взгляд — на вершину постамента.

Там, на вершине, на маленьком костерке, сложенном из человеческих костей, блекло дрожал, вздыхая и переливаясь миллиардом оттенков черного, крошечный сгусток истинной Тьмы.

— Ваша матушка создала его для вас, — сказал виконт Эгмонтер почти с нежностью. — Я не знаю ни человека, ни эльфа, способного на такое. Мне приходилось видеть подобные источники, но все они были созданы темными народами или самими темными тварями в незапамятные времена. Видите ли, мой принц, пламя Тьмы нельзя потушить. Во всяком случае, до сих пор это никому не удавалось. Но если источник мал, а маг силен, то Тьму можно взять под свой контроль. Именно этого, очевидно, и добивалась ваша мать. Она знала, что вы достаточно сильны, чтобы контролировать эту искру. И когда вы будете готовы, источник наделит вас такой мощью, что ваш собственный отец удавился бы от зависти, доживи он до этого светлого дня… простите за каламбур, — нервно хохотнул Эгмонтер, и Брайс вдруг понял, что виконту тоже не по себе.

— Вы за этим приехали в Митрил? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от алтаря. — Чтобы найти это место?

— Да, я знал, что оно где-то здесь. У меня есть способы отслеживать источники темного пламени по всему континенту. Но этот — единственный, который я нашел на земле людей. Однако подойти к нему могли только вы, мой принц, благодаря защите, которую поставила Илиамэль. И теперь я… Что вы делаете?

Брайс шагнул вперед, ближе к алтарю. Слабость и ужас, овладевшие им в первые минуты, понемногу отступали. Он был потомком светлых народов — наполовину человек, наполовину эльф, — и ему полагалось рухнуть замертво и захлебнуться собственной кровью, едва он переступил порог этого жуткого места. Но он вовсе не чувствовал, что готов рухнуть замертво. Наоборот. Чем дольше он находился здесь, тем отчетливее ощущал то, о чем говорил Эгмонтер — глубокую, пульсирующую силу, проникающую внутрь его существа. Эта сила разрывала в клочья обычных людей, но Брайсу вреда не причиняла. Напротив, как будто питала его собой. И с каждой минутой он ощущал это все сильнее.

— Смотрите, — сказал Брайс и услышал, как тихо ахнул Эгмонтер.

Позади постамента росло дерево. В пещере не было почвы, чтобы оно могло пустить корни, и все же оно было живым — точнее, не совсем живым. Невысокое, тонкое — ствол толщиной с предплечье, — оно раскинуло голые ветви без единого листика, упругие, твердые и лоснящиеся, точно кожа на обгоревшем трупе. Дерево росло прямо над алтарем, заботливо защищая его сверху своей обнаженной кроной.

— Меллирон, — благоговейно произнес Эгмонтер, и Брайс внутренне позлорадствовал тому, что вот наконец и всезнающий Лорд-хранитель чем-то изумлен. — Священное дерево эльфов. Здесь? Но как…

— Она его посадила, — сказал Брайс. Теперь он понял. Теперь он все понял. Незадолго до смерти мать говорила, что оставляет ему наследство, и Брайс отыщет его, когда придет время. Тогда он решил, что это предсмертный бред. Но Илиамэль вовсе не бредила.

Эгмонтер издал короткий возглас и бросился вперед. В этот миг Брайсу стали ясны одновременно две очень важные вещи. Первое: Эгмонтер вел его в это место, как овцу на заклание, и вовсе не собирался выпустить отсюда живым. Брайс был нужен ему, только чтобы открыть замок и принять на себя удар темных тварей, если они здесь окажутся. И второе: Эгмонтер не знает всего. Он не знает, в сущности, ровно половины, а половинчатое знание в подобных делах смертельно опасно.

У подножия меллирона, между стволом и алтарем, из пульсирующей плоти земли торчал меч. Когда-то он был сделан из серебра, но сейчас по нему змеилась темная поросль, напоминающая черную плесень — она причудливым узором стекала по лезвию меча и затейливо, изящно обвивала рукоять. Скверна, понял Брайс. Этот меч, и священное дерево меллирон, и сам алтарь — все здесь тронуто скверной. Но если взяться с умом, скверну можно обратить в силу. Мать Брайса в самом деле создала для своего сына бесценный подарок — годами растила, холила и лелеяла источник, где магия Тьмы соединилась с эльфийской магией, сплелась в неразрывный, тугой узел, разрубить который мог только один человек на свете. Только тот, в ком есть и магия эльфов, и магия Тьмы.

Виконт Эгмонтер, на свою беду, таким человеком не был.

Он попытался схватить меч, и, если бы это ему удалось, доверчивость Брайса стоила бы ему жизни. Но едва ладонь Эгмонтера коснулась рукояти меча, как что-то невидимое ударило его — ударило изнутри. Виконта подбросило, словно тряпичную куклу, завертело волчком и швырнуло в объятия пульсирующих сгустков, клубящихся вокруг. Эгмонтер истошно закричал, и Брайс метнулся к нему: он привык воспринимать всех магов как своих собратьев, и это чувство после озера Мортаг окрепло в нем до состояния инстинкта. Он отринул свое тело — на сей раз ему это удалось, — развернул свою ауру, сияющую так ярко, как никогда прежде, и с силой втянул в нее ауру Эгмонтера, беспомощно трепыхавшуюся в клыках Тьмы. Миг — и они вернулись оба, рухнули наземь рядом, задыхаясь. Эгмонтер вскинул глаза, и Брайс впервые увидел в них неприкрытый страх. И так хорошо, так радостно ему стало от этого страха. «Наконец, — подумал он. — Наконец кто-то начнет воспринимать меня всерьез». Он улыбнулся этой мысли — сладко, с предвкушением.

— Обсудим это, когда выйдем отсюда, — сказал Брайс, и Эгмонтер деревянно кивнул, пялясь на него во все глаза.

Брайс повернулся к виконту спиной безо всякой опаски, наклонился и легко выдернул меч из земли под меллироном.

— Это Серебряный Лист, — сказал он, вскинув лезвие, переливающееся серебром и чернотой. — Один из легендарных мечей, принадлежавших когда-то великим эльфийским Домам. Говорят, он передается только от отца к сыну. Должно быть, моя мать украла его из своего Дома, когда ее изгнали. Украла, чтобы передать мне. Жаль, что я не смогу взять его с собой в битву. Но, может быть, это и не понадобится.

— Что вы имеете в виду? — просипел Эгмонтер. Он по-прежнему лежал ничком, попытался привстать на колени, но тут же со стоном повалился наземь. Брайс внимательно посмотрел на него сверху вниз.

— Я не могу вынести отсюда меч, — сказал он после короткой паузы. — Это выпустит Тьму наружу, в мир. Скверна очень заразна. Но я могу взять силу, которая заключена в мече. Я слышу, как он говорит со мной. Он просит, чтобы я вынес его на свет. Он истосковался по свету, по солнцу…

Брайс замолчал. Какое-то время он слушал песню Серебряного Листа в себе и пел для него в ответ — так, как поступали его предки много тысячелетий. «Прости меня. Я все понимаю. Но ты болен. И ты опасен. Я не могу помочь тебе, однако ты можешь помочь мне. Дай мне свою силу. Благослови меня. Отдай мне часть той души, которая в тебе заключена».

Это длилось долго, очень долго. Темное пламя беззвучно переливалось под низко нависшими ветвями мертвого меллирона, играло на черной поверхности Серебряного Листа. Дыхание одного человека шумно разносилось во тьме. Только одного человека.

Брайс крутанул меч в руке и бережно вонзил в землю рукоятью вверх.

— Я еще к тебе вернусь. Буду навещать, — прошептал он и погладил потемневшую от времени гарду слегка подрагивающей ладонью.

Потом наклонился к Эгмонтеру, скорчившемуся на земле, и вздернул на ноги.

— Пойдемте, виконт. Хватит на первый раз. Нам с вами придется многое обсудить.

— …посему молю ваше королевское величество в кратчайший срок предоставить требуемое подкрепление и милостиво утвердить своей высочайшей волей изложенный план.

Гонец закончил чтение в гробовой тишине, смущенно кашлянул и, скрутив свиток подрагивающими руками, согнулся в поклоне, протягивая королю только что зачитанное послание. Яннем смотрел на тронутый желтизной пергамент со свисающей с него маршальской печатью и думал о том, как бы поступил его отец, король Лотар, ушедший в чертоги Светлых богов. И о том, громко ли король Лотар хохочет там сейчас, в этих своих чертогах, тыча пальцем с небес в своего непутевого сына.

«Он еще совсем молод, — думал Яннем, глядя на склоненного гонца. — Почти ребенок. Неопытный, поэтому так волнуется. Но не дурак, далеко не дурак. Поэтому перепуган. Он понимает, что значат эти вести. Должен ли гонец быть столь умен в такие юные годы? Положено ли гонцам думать? Определенно, нет. Но я не казню его, как бы того ни хотелось лорду Дальгосу».

Лорд-дознаватель, словно прочтя его мысли (а может, и вправду прочтя, хотя Яннем все же надеялся, что столь далеко магические таланты главного шпиона не простирались), многозначительно взглянул на Яннема и как бы невзначай коснулся пальцем собственного кадыка. Весьма прямолинейный жест. Яннем сцепил зубы, не желая подать виду, будто заметил и понял сигнал. И уж тем более не желая ему покорно следовать. Лорд Дальгос порой рубит уж слишком сплеча. К тому же, говоря начистоту, вековечную традицию срывать злобу на гонцах, принесших дурные вести, Яннем всегда считал варварством.

Он отпустил гонца коротким движением руки, и тот моментально убрался восвояси, еще раз подтвердив редкостную башковитость. Когда дверь за ним закрылась, Яннем взял со стола оставленный на золоченом подносе свиток и еще раз прочел его, смакуя каждое слово, запечатлевая его в памяти, чтобы позже обдумать как следует и отыскать малейшие признаки двойного смысла. Хотя если Брайс писал это письмо сам, то это вряд ли было игрой. Не могло ею быть. Яннему все еще не хотелось в это верить.

В этом послании его брат, находящийся сейчас в ущелье Смиграт, давал своему монарху отчет о прошедшем сражении и уведомлял о грядущих планах. И требовал войска. Да, он ТРЕБОВАЛ еще больше войска. Для похода в земли орков на запад.

Брайс вернулся к озеру Мортаг через две недели после первой победы, потому что оказался полностью прав в своих предположениях: несмотря на понесенное сокрушительное поражение, несмотря на стоящие морозы, орки снова упрямо перли на Митрил. На сей раз их было гораздо больше, и с ними шла целая орда шаманов — орочьи командиры сделали очевидные выводы из катастрофы у озера и поняли, что основная сила митрильской армии сейчас заключена в ударной группе магов. Чего орки не знали, так это того, что стержень этой группы Яннем уничтожил собственными руками, казнив Верховного мага по обвинению в измене. Это было ошибкой, которую Яннем понял быстро и болезненно: из-за проволочек, связанных со сбором армии для нового похода, Брайс прибыл на место слишком поздно. Оставленные в долине у Мортага войска не смогли сдержать натиск, и под прикрытием шаманов орки прорвались через Скорбный Перевал. Когда Брайс пришел туда, все, кого он оставил охранять западный предел, были мертвы. Уже пять сотен лет эта земля не видела столько человечьих костей и не пила столько крови.

Яннем не знал, что именно почувствовал его брат, когда стало ясно, что он опоздал. Но примерно представлял или думал, что представляет. Поэтому его не удивило то, что произошло потом, хотя он до сих пор не понимал толком, как именно Брайсу удалось такое сделать. С ним было четыре тысячи человек — больше Яннем ему не выделил по настоянию все того же лорда Дальгоса: во-первых, для того, чтобы усилить армию на западе, требовалось ослабить ее на юге, а во-вторых — и это было куда важнее, — Яннем не желал отдавать в руки своему брату слишком большую силу. Сейчас на южных пределах, в гарнизонах и внутренних фортах королевства состояло порядка десяти тысяч пехотинцев, три тысячи латников и полторы тысячи тяжелой конницы. Примерно четверть всей этой силы Брайс забрал с собой на запад. Не настолько много, чтобы всерьез обеспокоиться, но Яннем прилежно изучал историю и знал, что дворцовые перевороты случались и с гораздо меньшим числом бунтовщиков. Не то чтобы он всерьез ждал, что, едва выйдя за ворота столицы, Брайс тут же велит обратить острия копий в сторону Эрдамара. В конце концов благодаря недавней чистке он лишился практически всей поддержки при дворе: те, кто еще отдавал предпочтение принцу, предпочитали теперь об этом благоразумно помалкивать, а лорд Дальгос зорко следил за колебаниями переменчивых придворных настроений, готовый в любой миг срубить голову, дерзнувшую подняться чересчур высоко. Да и, кроме того, волна народной любви к Брайсу, поднявшаяся на гребне победы у Мортага, быстро опала, как только пришла весть о прорыве орков через Скорбный Перевал и чудовищной бойне, которую они там учинили. Чего стоила та победа, говорили теперь люди, если орки все равно в конце концов прорвались? И что будет дальше? Неужели они пойдут в глубь страны?

Но орки не пошли в глубь страны. Они и не намеревались этого делать: что бы им ни понадобилось в Митриле, оно находилось в горах. Они укрепились в митрильских фортах, уничтожив там всех людей, и двинулись вглубь гор на северо-запад — к землям троллей. Там не было ничего, кроме охотничьих угодий короля Лотара. Ни у кого из разведчиков не имелось ни малейших идей, что они могут там искать.

Но что бы они ни искали, далеко им зайти не удалось. Брайс настиг их.

И стер в порошок.

Его доклад был хотя и сдобрен формальными велеречивыми оборотами, традиционными для официальной переписки вассала и сюзерена, но в то же время по-деловому сух и конкретен и именно этим производил неизгладимое впечатление. Выяснив, что орки движутся вглубь гор, Брайс принял рискованное решение: разделил свою и без того небольшую армию на две равные части и попытался взять орков в клещи. Одна часть войска, состоявшая в основном из лучников и латников, отрезала оркам путь к Скорбному Перевалу и возможность отступить к своим землям, а другая часть, состоявшая из легкой пехоты и боевых магов во главе с Брайсом, двинулась вглубь гор им наперерез. Благодаря многолетним и частым охотам Брайс прекрасно знал эту местность, все ее недостатки, опасности и тайные ловушки. Орки не торопились давать бой: люди, казалось, их просто не интересовали. Но Брайс сумел вызвать в них достаточное раздражение, покусывая бока орочьего войска краткими, малочисленными, однако точными и болезненными атаками. В этой части гор не было ничего похожего на плато, дать большой бой не представлялось возможным, но Брайс преследовал иную цель — заставить орков, куда бы они ни шли, сбиться с маршрута. Брайс не уточнял в донесении, зачем именно ему это понадобилось, и Яннема кольнуло неприятным подозрением, что брат чего-то недоговаривает. Но так или иначе, тактика нового маршала возымела действие — орки спешили, и в конце концов их командир, разъяренный постоянными атаками людей, решился дать бой в скальном ущелье Смиграт.

В том самом ущелье, где погиб их отец.

До этого момента Брайс практически не использовал в битве магов. Более того, он позаботился, чтобы до орков дошли сведения о казни Иссилдора и о том, как это ослабило магический отряд людей. Орки клюнули на приманку, и первыми в бой вышли шаманы, которые обрушили камнепад на головы людей, собравшихся на другой стороне ущелья. Брайс именно на это и рассчитывал: эта часть гор пользовалась дурной славой из-за частых обвалов и оползней. Он заранее позаботился снабдить своих людей крепкими щитами, позволившими почти без потерь перенести первый натиск. И пустил в ход лучников. Они проредили ряды орков, чья позиция находилась на пятьдесят футов ниже по склону и делала их уязвимыми для дальнего боя. В бешенстве орки хлынули по ущелью под прикрытием огня шаманов. Их было почти вчетверо больше, чем людей, горсткой сгрудившихся в верхней части ущелья.

И когда орки заполнили ущелье, как бурлящая яростная река, Брайс сомкнул вокруг них скалу.

— Что это значит? — спросил Яннем, дочитав до этого места. Это были первые слова, произнесенные в Зале Совета с тех пор, как явился гонец. — Сомкнул вокруг них скалу — что это значит?

Ему долго не отвечали. Затем откашлялся новый Лорд-маг — престарелый, с трясущимися руками, наполовину слепой лорд Кавандис, слишком старый и немощный, чтобы последовать за Брайсом на войну, и достаточно смиренный, чтобы не выступать против короля в Совете лордов. Он и сейчас предпочел бы отмолчаться. Но поскольку король задал вопрос непосредственно о магическом действии, а из всех присутствующих именно лорд Кавандис являлся наиболее компетентным лицом в данной области, отмолчаться никак не вышло.

— Очевидно, — проговорил старый лорд, старательно пряча свои полуслепые глаза от пронизывающего взгляда молодого короля, — его высочество хотел сказать, что был произведен обвал, который…

— Если бы случился обвал, он бы сказал, что обвалил скалу, — перебил Яннем. — Если бы был камнепад, он бы сказал, что устроил камнепад. Но он употребил слово «сомкнул».

— При всем уважении, сир, наш новый маршал еще весьма юн и мог… мог…

— Преувеличить? Приврать? Вы на это намекаете, лорд Кавандис?

— При все уважении… — блеял лорд Кавандис, нервно потирая сухие старческие ладони.

— Тогда как вы объясните, — спросил Яннем голосом столь же холодным, как лед на озере Мортаг, — что ущелья Смиграт больше нет?

На это не смог ответить никто. Но именно так обстояло дело, и именно это сообщили через лорда Дальгоса шпионы, которых, разумеется, предусмотрительно внедрили в армию, порученную принцу Брайсу. После того что сделал королевский маршал, ущелья Смиграт НЕ СТАЛО. Массивы скальной породы, отстоявшие друг от друга на сотню локтей, сошлись, перемалывая сотни орков в кровавую кашу, как гигантская дробилка. Скала сомкнулась, и теперь там, где прежде находилось ущелье, могла без помехи проехать телега. Это сопровождалось небольшим землетрясением, во время которого образовалось еще одно ущелье и пара неглубоких пещер, а также пробился наружу подземный ключ. Был, разумеется, и обвал, и от всего этого отчасти пострадала армия митрильцев — около трех десятков человек провалились в разверзнутую землю, кого-то засосало в смыкающуюся дыру, кого-то разбило о скалы, швырнув на много ярдов вверх порывом чудовищного ветра, поднявшегося во время всего этого светопреставления. Говорили, что та часть гор изменилась до неузнаваемости, и на троллей там, судя по всему, поохотиться больше не выйдет.

И все это сделал Брайс. Он все это сделал ОДИН. Даже не создавая магического кольца с другими боевыми магами, как у озера Мортаг. На сей раз маги просто стояли разинув рты и смотрели, как их принц в одиночку рушит горы.

Покойный лорд Иссилдор был просто жалким бездарем по сравнению с ним.

— Мой брат сомкнул гору, — сказал Яннем. — Те орки, что уцелели, пытались бежать назад, к перевалу, и там их встретили латники, оставленные на заслоне. Орки разбиты.

— Что ж, — откашлялся Верховный маг, тревожно поглядывая по сторонам в тщетной попытке получить поддержку остальных членов Совета, которые молчали как рыбы — ну точно как в славные времена короля Лотара. — Это, гхм… великая победа. Очередная великая победа вашего славного брата, сир, и…

— И, — перебил Яннем, — теперь он просит у меня еще три тысячи солдат, чтобы, не дожидаясь очередной атаки орков, самому идти в контратаку на западную орду. И что бы вы мне посоветовали, милорды? Должен ли я дать принцу Брайсу еще три тысячи солдат?

И столь похож был этот вопрос на вопросы короля Лотара, совершенно не предполагавшие ответов, что члены Совета прикусили языки, нутром чуя, что никакой ответ ни одному из них не пойдет на пользу.

Яннем наклонился вперед, задумчиво подперев ладонью подбородок и разглядывая резкий, размашистый почерк Брайса. Он не стал диктовать послание писцу, написал сам, может быть, рассчитывая, что по твердости его руки и прямоте требований Яннем поймет, что никакой задней мысли Брайс не держит. В конце концов, он всего лишь сомкнул скалу, вызвал землетрясение и фактически собственноручно уничтожил орду орков. Всего лишь. И почти в том самом месте, где несколько месяцев назад не сработала магия их отца. В том странном, проклятом месте, где король Лотар не смог справиться с одним-единственным тролльим шаманом. Брайс тогда ничего не смог сделать, как и Яннем. Не смог или не захотел? Они никогда не говорили об этом. Не обсуждали между собой смерть отца. Да что там… они вообще ни разу не оставались наедине со дня коронации Яннема.

Кто они теперь друг другу? Все еще братья? Король и его маршал? Сюзерен и вассал? Человек, занявший опустевший трон благодаря удачному стечению обстоятельств, и полуэльф, которому достаточно лишь протянуть руку, чтобы сбросить человека с трона?

— Я полагаю, — проговорил Яннем в полной тишине, — что после подобной взбучки, второй за последний месяц, орки хорошо подумают, прежде чем снова соваться в наши горы. Что бы они там ни искали, вряд ли оно стоит того, чтобы идти на верную смерть. А теперь они точно знают, что столкновение с моим братом — именно верная смерть для любого из них. Не правда ли?

И вновь это был вопрос, не требовавший ни ответа, ни одобрения. Яннем выпрямился, положил ладонь на свиток, вдавливая пергамент в стол и пряча от всех размашистую подпись Брайса.

— Посему я считаю, что нет никакой необходимости преследовать орков до их земель на западе. Но и оставлять западный предел в ближайшие месяцы недопустимо. Пусть маршал остается там и использует вверенные ему войска для укрепления форпостов, а также для пресечения новых возможных атак. Но больше солдат я ему не дам, — добавил Яннем с легкой улыбкой, глядя на лорда Дальгоса. Тот согласно кивал всю речь короля. У них еще будет сегодня вечером свой, особый совет, состоящий лишь из них двоих, но Яннем не сомневался, что Дальгос полностью одобрит его решение.

Никто не возразил. Разумеется, нет. Яннем обвел взглядом Лордов-советников, заметно присмиревших после недавней волны репрессий. Разве что виконт Эгмонтер по-прежнему задирал нос чересчур высоко и бросал вокруг себя взгляды, в которых читалось слишком много пренебрежения. Яннем отметил про себя, что лорду Дальгосу слишком мало известно об этом чужаке, и это равно плохо свидетельствует как о чужаке, так и о лорде Дальгосе.

— Лорд-хранитель, — внезапно повернулся к виконту Яннем, — вам было поручено разработать новые правила придворного этикета.

Виконт Эгмонтер рассеянно потер шею. В последнее время он неважно выглядел, вычурные имперские одежды висели на нем мешком, да и самоуверенности как будто поубавилось. Эти перемены совпали с отъездом Брайса на перевал, и Яннема раздражало то, что он не понимал, связано ли это как-то между собой. В любом случае ему казалось, что у Лорда-хранителя, ведавшего двором и личными нуждами короля, слишком много свободного времени. И не только у него одного. Размышления об этом и навели Яннема на мысль о поручении, про которое он только что упомянул.

Лорд-хранитель с видимой неохотой поднялся на ноги и промямлил что-то в свое оправдание.

— Иными словами, за порученную задачу вы еще не брались, — заключил Яннем, когда Эгмонтер умолк. — У меня складывается впечатление, что вы, будучи имперцем по рождению, пренебрегаете оказанной вам в Митриле честью и не слишком утруждаете себя выполнением своих обязанностей.

— Ваше величество, позвольте мне…

— Молчать, — негромко сказал Яннем. — Еще раз откроете рот, пока я говорю, и пожалеете, что приехали в Митрил.

В голосе не прозвучало открытой угрозы, но все присутствующие слишком хорошо помнили, как выглядели и пахли трупы высокопоставленных лордов, которых король пожелал обвинить в покушении на свою особу. То, что истинных виновников так и не нашли, тревожило всех, ведь это означало, что в любой момент можно казнить еще пару-тройку неугодных. Слишком удобная сложилась ситуация, в которой практически любые, сколь угодно жесткие действия молодого монарха выглядели вполне оправданными. Настолько оправданными, что при дворе начинали ходить разговоры, а не сам ли король подстроил то нелепое покушение, от которого, по всеобщему разумению, в сущности и не мог погибнуть, но которое открыло для него столько новых возможностей…

Все это Лорд-хранитель, человек бесспорно неглупый, прекрасно понимал. К тому же он был неявным сторонником принца Брайса, а стало быть, ходил по тонкому льду. Поэтому проглотил оскорбление, прилюдно нанесенное Яннемом, и пробормотал, что немедленно займется высочайшим поручением, не щадя сил и не зная отдыха.

— Именно, — кивнул Яннем, — именно не щадя сил и не зная отдыха. Так и должен жить отныне мой двор. Каждый получит должность, отнимающую у него столько же времени, сколько у крестьянина отнимает обработка поля, а у сапожника — тачание башмаков. Простой люд работает, чтобы жить, и отныне королевский двор Митрила возьмет с него пример. У моих преданных вассалов не должно быть ни одной свободной минуты, чтобы строить против меня заговоры и готовить покушения.

— Весьма разумно, ваше величество, — вставил лорд Дальгос.

— Весьма дальновидно, — пробормотал лорд Фрамер.

— Каждого из вас это тоже касается, — продолжал Яннем. — Отныне от вас будет еженедельно требоваться письменный отчет о вашей деятельности на посту Лорда-советника, не менее чем о пятидесяти листах. Написанных, разумеется, лично вашею рукой.

— Ваше величество! — пискнул лорд Кавандис. — Но я же стар, ваше величество! Я слеп!

— Ввиду старости и слепоты, милорд, для вас будет сделано исключение. Ваши отчеты я буду заслушивать из ваших уст лично. В объеме, эквивалентном пятидесяти листам.

— Но, сир…

— И это лишь часть обязанностей, которые отныне должно выполнять каждому, приближенному ко двору, — отчеканил Яннем. — Виконт Эгмонтер подготовит список прочих.

— Это же бюрократия… произвол… бессмыслица… — забормотал новый Лорд-маг, и новый Лорд-казначей выразительно наступил ему на ногу под столом.

«Именно бюрократия, произвол и бессмыслица, милорды, — подумал Яннем, окидывая взглядом их враждебные лица. — А то уж слишком много свободы давал вам мой отец. Да, он вас не слушал, но его и не заботило, чем вы занимаетесь у него за спиной, пока он сечет орков и сигает за троллями по ущельям. Вы поддакивали ему в глаза, а за спиной у него проворачивали делишки с идшами, как покойный лорд Адалозо, и готовили смуту, как покойный лорд Иссилдор. Пора бы и меру знать, милорды. А любви вашей я вовсе не жажду. Лорд Дальгос прав, это слишком ненадежное средство, чтобы управлять людьми».

— Еще что-нибудь, милорды?

— Только одно, ваше величество, — кашлянул виконт Эгмонтер. — Посол Империи ждет в приемной. Ему назначена на сегодня высочайшая аудиенция.

Яннем вопросительно взглянул на Лорда-хранителя.

— Вот как? В самом деле назначена? Почему я впервые об этом слышу?

— Но я отправлял донесение вашему величеству с утренней почтой. Ваше величество вернули его с положительной резолюцией.

— Правда? — Яннем с трудом удержался, чтобы не протереть глаза ладонями, и подавил вздох. Каждое утро ему на подносе приносили по две-три дюжины донесений, и не всегда он прочитывал от первого до последнего слова их все. Случалось, что и подмахивал не глядя. Неосмотрительно с его стороны, надо с этим кончать. — Что ж, зовите вашего соотечественника. Полагаю, вы это сделаете с удовольствием.

— Лишь если он принес добрые вести вашему величеству.

«До чего мерзкий тип все-таки этот Эгмонтер. Неужели он правда сумел подольститься к Брайсу? Поверить не могу», — подумал Яннем, но развить эту мысль не успел, поскольку в зал Совета ступило посольство Империи людей.

Что это именно посольство, а не просто посол, Яннема никто не предупредил. Поэтому он слегка оторопел, когда вместо одного или нескольких человек в зал вошло целое шествие. Запоздало мелькнула мысль, что принять такую миссию следовало не здесь, а в тронном зале при всех придворных — посольство от Империи само по себе было событием достаточной важности, так как крепкими связями с империей Митрил похвастаться не мог. Послов оказалось восемь человек, все разодеты и разукрашены в пух и прах. Но удивило Яннема не это, а сундуки. Один, два, три… шесть, восемь… после девятого сундука он потерял им счет. Их вносили и вносили, откидывали крышки, являя взорам пораженных митрильцев переливы червонного золота, драгоценных камней и тончайших тканей, стоивших почти столько же, сколько золото и камни. Здесь было и оружие с лезвием из гномьей стали, посуда из яшмы и серебра, чучело какого-то неведомого зверя, похожего на кошку, но огромного, как медведь, и явно при жизни бывшего смертельно опасным, о чем свидетельствовали два ряда гигантских зубов. Раскладывание всех этих немыслимо богатых даров сопровождалось заливистой речью о почтении, уважении и бесконечной дружбе, кои питает Карлит Второй, Император людей, к королю Яннему, владыке Митрила. Посол был великолепно натаскан и заливался соловьем, отчеканивая льстивые похвалы, столь же невероятные в своей чрезмерности, как и поднесенные дары.

— Довольно!

Яннем снова поймал себя на том, что в голосе звучат отцовские нотки, и как никогда порадовался эффекту, который они производили. Он грубо нарушил протокол: ему полагалось дослушать восхваления и описания даров до конца, а затем ответить в тон. Но его слишком ошарашила внезапная щедрость имперцев. Она не имела абсолютно никакого смысла.

— Довольно, — повторил Яннем, когда имперский посол умолк на полуслове, шокированный его грубостью. И в то же время, бесспорно, не слишком удивленный тем, что король-молокосос из варварского горного королевства не умеет вести себя на официальных приемах. — Я не знаю вас, лорд…

— Арстерс, ваше величество. Герцог Арстерс из Перендила.

Еще и герцог, о, Светлые боги. Что все это значит?! Яннем метнул в Дальгоса яростный взгляд, но тот лишь в недоумении развел руками. Что ж, придется справляться самому.

— Лорд Арстерс из Перендила. Мы благодарны вашему императору за его щедрость, но все же не можем сдержать недоумения. В течение многих сотен лет между нашими государствами не было дружбы. Мой отец неоднократно отклонял посольства, исходившие из Империи людей, посылал ноты протеста и иными способами давал понять, что Митрил не желает иметь с Империей ничего общего.

— Времена меняются, сир. Ныне на троне Митрила больше не король Лотар, а король Яннем. Осенью, после безвременной кончины вашего батюшки, император Карлит не успел вовремя послать вашему величеству свои соболезнования, равно как и поздравления в связи с восшествием на престол. Этими дарами его императорское величество стремится загладить свою оплошность и подтвердить, что питает к новому владыке Митрила самые теплые чувства, равно как и надежду на то, что теплота сия благостно отразится на отношениях между двумя великими державами.

«Двумя великими державами! Светлые боги, да он за дурака меня держит! За совершенного дурака!» Яннем сцепил кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Он зря надеется. Так ему и передайте.

Этого от него не ждал никто. Лорды-советники повернулись к королю все разом, как по команде. И, надо же, осмелились заговорить.

— Сир, позвольте…

— Ваше величество, не стоит принимать поспешных решений…

— Если позволите, сир, казна почти пуста, и весьма кстати…

Яннем встал, повернулся спиной к гонцам Империи людей и вышел из зала Совета прочь через заднюю дверь, оставив пораженными и советников, и послов.

Когда дверь за ним закрылась, он остановился, резко выдохнул и впечатал кулак в стену, ссадив костяшки.

Нет. Нет! Проклятье, почему именно сейчас?! Когда из-за вторжения западных орков он увел почти треть всей армии с южных пределов, ослабив границу с Империей. Ослабив ее впервые за много, много лет…

Так, может, именно поэтому? Именно поэтому и именно сейчас император Карлит решил нанести удар и пойти на Митрил войной?

Потому что многолюдное посольство, наглая лесть, обескураживающе богатые дары — все это означало войну. Возможно, более опытные политики подняли бы Яннема на смех за такое предположение, но он был уверен так, как ни в чем не бывал уверен прежде. Карлит давно зарился на Митрил, ни от кого не скрывая, что желает присоединить его к обширным имперским землям, и так же ни от кого не скрывая презрения, которое питал к митрильским королям. Потому демонстрация столь вычурного и фальшивого дружелюбия могла преследовать только одну цель — произвести наилучшее впечатление и усыпить бдительность. Каким же глупцом его считает этот проклятый император Карлит! И как же хорошо, что Яннем решил отказать Брайсу в подкреплении на западе. Нужно немедленно укреплять южные границы, вернуть туда как можно больше войск. Может, еще не поздно. А Брайс, его дражайший братец, поднаторевший в смыкании скал… Брайса нужно отозвать с запада и отправить на юг. Там он сейчас гораздо нужнее. Хотя если орки узнают об этом, то тут же предпримут новую атаку с запада.

— Проклятье, — прошептал Яннем, потирая ноющие костяшки пальцев. — Проклятье, отец. Ты должен был подготовить меня ко всему этому. Тьма бы тебя побрала.

«Но я подготовил тебя, сын. Ты знаешь, что делать», — услышал он голос Лотара в своей голове, и впервые в этом голосе не звучало ни презрения, ни насмешки.

В самом деле… он готовил? Да. Ведь именно учитель, нанятый когда-то для принца Яннема, поведал ему историю о древнем Подгорном короле Дариле, который, собираясь напасть на людей, послал их правителю сундук митриловой руды и табун чистокровных коней. И о Светлой владычице Дазраэль, которая, готовясь отвоевать у гномов Верельенскую равнину, отправила в Подгорное царство прекрасные колесницы. И пословицу, зародившуюся в те лживые, кровавые времена: «Когда ты собираешься взять, ты должен сначала дать».

Я готов, подумал Яннем. Я знаю все, что должен, и справлюсь с этим. Им меня не сломить. Только надо все время держать глаза открытыми.

Держать глаза открытыми.

Поначалу это было легко. Намного легче, чем все, что он делал прежде, и осознание этого порождало в равной мере изумление, восторг, а еще — невольную мысль о том, что всю жизнь ему лгали. Во время обучения магии темной ее стороне уделялось предсказуемо мало внимания: это же скверна, ересь, преступление, разрушающее в равной мере и мир вокруг, и того, кто впустит Тьму в свою душу. Однако считалось, что дать ученикам хотя бы самые общие представления о Тьме необходимо, чтобы они смогли узнать ее, если встретят на своем пути. Узнать — и ни в коем случае не пытаться дать бой, а бежать со всех ног. В Митриле нашлось бы очень немного магов, способных схлестнуться с Тьмой, и, пожалуй, ни одного, способного ее усмирить. Потому отношение к Тьме в юных магах пестовалось такое же, как в крестьянских детях к оркам: увидишь, узнаешь — беги.

Брайс увидел Тьму и узнал ее. А Тьма увидела и узнала его.

Он не побежал.

Он не был глупцом, отнюдь. Понимал, что за все придется заплатить свою цену. Но он ведь не собирался отдавать себя Тьме целиком — и да, он понимал, что, сделав по этой тропе хотя бы один шаг, повернуть назад уже почти невозможно. Но все дело в том, что там была не только Тьма. Там была еще его мать. Эльфийка Илиамэль и ее древний, замшелый Дом, увязший в изживших себя традициях, неспособный открыться новому, даже если оно сулило огромную силу. Неудивительно, что они отвергли Илиамэль, когда она попыталась указать им новый путь. Но она все же сумела найти того, кто способен пройти по этому пути. Она сама произвела его на свет.

После недолгого визита во Тьму в компании виконта Эгмонтера Брайс как следует потряс Лорда-хранителя. Тот, впрочем, смог сообщить немного: существуют источники Тьмы, из которых можно черпать силу, и те, кто знает, как это сделать. Эгмонтер, безусловно, был одним из таких сведущих. Равно как тролльи и орочьи шаманы.

— Источник тлел много лет, — объяснял Эгмонтер с видимой неохотой, все еще поглядывая на Брайса с некоторой опаской. — Он сплетен из темной и эльфийской магии в равной мере. Ваша мать умерла, а вы тогда еще были ребенком, поэтому источник как бы впал в спячку. У меня налажена система, отслеживающая такие источники, но ваш я не чувствовал вплоть до смерти короля Лотара.

— Значит, отец погиб из-за того, что источник пробудился и сумел перебить его магию в тот день. Но почему он пробудился? Что случилось?

— Вы, — поморщился Эгмонтер. — Вы случились, мой принц. Вы росли, учились, набирали силу. И хотя обучали вас люди, но на самом деле то, как вы колдуете, имеет куда больше отношения к магии Леса. В какой-то момент силы, источаемой вашей аурой, стало столько, что Серебряный Лист в подземелье под горой учуял ее. И проснулся.

— А вместе с ним проснулась и скверна, которой он запачкан, — закончил Брайс. — Выходит…

Он оборвал себя на полуслове, не желая раскрывать перед Эгмонтером душу, но слова отпечатались в его мозгу: «Выходит, я повинен в смерти отца». Не по своей воле, но именно он это сделал. Что ж. Теперь самое меньшее, что он обязан — сделать так, чтобы эта жертва оказалась не напрасной.

И, кажется, Брайс уже знал, как искупить вину.

Орки тоже чуяли Тьму. Вряд ли они также чуяли Серебряный Лист и священный меллирон, на теле которых ветвилась поросль Тьмы, но страстное желание орочьих шаманов завладеть новым источником темной магии было вполне объяснимо. Как и их спешка. Ведь стоит узнать об источнике людям, и они сделают все, чтобы его уничтожить. Хотя это вряд ли удастся теперь, после гибели Иссилдора. Но вряд ли орки загадывали так далеко: они увидели шанс отвоевать Митриловые горы и торопились им воспользоваться. Однако горы принадлежали людям. Ну… не только людям, если начистоту. Еще одному полуэльфу.

Но это ЕГО горы. Его родина. Брайс никому не собирался ее отдавать.

Он вернулся на Скорбный Перевал и стер орков в порошок. В буквальном смысле. Брайс слышал, как хрустят их кости и рвутся жилы, перемалываемые пастью гор, слышал истошные, звериные вопли, чудовищный вой, который исторгали орочьи глотки, захлебываясь собственной кровью. И он слышал горы. Слышал ущелье, так, как за месяц перед тем слышал лед: природа возмущалась насилию над собой, но подчинялась, не могла не подчиниться. Только на озере Мортаг это сделали восемь сильнейших магов во главе с Иссилдором. А в ущелье Смиграт Брайс сделал все это один.

Ну… не совсем один. Тьма вела его за руку. Серебряный Лист и скорченное, сухое дерево меллирон стали для Брайса связующим стержнем, амулетами, направляющими сгусток Тьмы, пульсирующий на костре из костей. Они направляли Тьму в самую сердцевину Брайса. Он ощущал это именно как сердцевину, потому что сам в этот миг становился деревом — согнувшимся под бременем обвившей его черноты, сожранным Тьмой, и в то же время оберегающим ее хрупкий огонек, что тлел на костяном костре. И также Брайс становился эльфийским мечом — разящим врага, разрубающим ткань мироздания, выпускающим кишки всему сущему. Это было… упоительно. И так ЛЕГКО. После сражения у озера Мортаг Брайс чувствовал себя, точно фрукт, выжатый до кожуры, хотя колдовал тогда в связке с полудюжиной сильных магов. В ущелье Смиграт ему не помогал никто, и он совершенно не устал. Напротив: вопли, хруст костей и кровь, брызжущая на лицо, подпитывали его силы, утоляли голод и жажду, приносили наслаждение, какое он до сих пор ведал только в объятиях женщины. Пропуская Тьму сквозь себя, Брайс возбудился так, как никогда раньше — во всех смыслах этого слова. Это было и больно, и страшно, и так хорошо; больше всего — хорошо.

Когда все закончилось, Брайс сперва побаивался разоблачения. Он нарочно не взял с собой в ущелье магов, оставив их прикрывать тылы вместе с латниками и пехотой. Но даже с расстояния в несколько лиг они могли учуять Тьму, которая вырвалась из недр земли и взорвалась кровавым цветком, пожирающим ткань реальности. И маги действительно ее почувствовали, вот только решили, что это дело орочьих шаманов. Хотя до сих пор орки редко использовали заклинания такой мощи в сражениях с людьми. Позже Брайс узнал, что у некоторых, наиболее восприимчивых магов, оставшихся в тылу, пошла кровь из глаз и ушей, когда их задело ударной волной, пущенной заклинанием Брайса. Разумеется, они не догадывались, что это было именно заклинание Брайса. Они чуяли Тьму, но не могли определить, откуда точно она исходит. Иссилдор бы смог. Но останки Иссилдора гнили в петле на Площади Зрелищ.

Брайс в первый раз подумал, что, возможно, Эгмонтер прав и гибель Верховного мага — действительно к лучшему. Во всем можно найти положительные стороны, если достаточно захотеть.

Но это послужило Брайсу уроком. Он очнулся. Это было непросто: Тьма бурлила в его венах, дразнила и щекотала растревоженный разум, отчаянно манила и неодолимо соблазняла открывающимися возможностями. Ведь в ущелье Смиграт Брайс использовал далеко не всю силу источника, созданного его матерью. Это было лишь их знакомство, пробное соприкосновение: Брайс и Тьма приглядывались друг к другу, принюхивались, как два пса, встретившихся на ничейной земле. Только порой Брайсу казалось, что они не просто два пса… что он — кобель, а Тьма — сука, он чует самку и не в силах противостоять искушению овладеть ею…

Он помнил предостережения своих наставников: когда ты думаешь, будто овладеваешь Тьмой, это значит, что Тьма овладевает тобой. Так это работает.

Конечно, Брайс помнил.

И сдал назад.

Позже Брайс думал, что орки, послужив всему причиной, поспособствовали и тому, что он остановился. Если бы орочьи шаманы дали ему в ущелье отпор, Брайсу волей-неволей пришлось бы шагнуть еще ниже по тропе, уводящей в бездну. Он снова потянулся бы к источнику, снова ощутил бы себя деревом и мечом, снова испил бы силы — о, он бы сделал это без колебаний! Но шаманы струсили. Большая их часть погибла, а те, кто выжил, сразу поняли, с чем имеют дело. И с животным визгом, с причитаниями и соплями убрались восвояси. Брайс не знал, есть ли в западной орде достаточно сильные шаманы, чтобы с ним тягаться — и в глубине души ему не терпелось это выяснить. Какой-то частью себя он жаждал новой бойни, больше силы, больше крови. Но так или иначе, сейчас орки ушли: второй раз за эту кровавую зиму Брайс прогнал их прочь, снова став всенародным героем.

Наученный предыдущим опытом, Брайс решил не покидать перевал сразу и отправил в столицу подробный доклад вместе с просьбой о подкреплении. Пока почта доставлялась, у него было время остыть и подумать. Отправив донесение, Брайс приказал не беспокоить его, ушел в свою палатку и проспал беспробудным сном трое суток без перерыва.

А когда проснулся в мучительном, болезненном похмелье, от которого стонала каждая клетка его тела, то пришел в ужас. От того, что сделал. И от того, что лишь трусость орков помешала ему зайти еще дальше.

«Светлые боги. Что я натворил?» — подумал Брайс, холодея при воспоминании о том возбужденном упоении, которое испытывал, позволяя Тьме свободно стекать по своим жилам. Это было как вино, наркотик, соитие, убийство и наслаждение властью — все сразу, и намного больше, чем все сразу. Звериные вопли орков по-прежнему звенели в ушах, а перед глазами стояли скорченные маги с лицами, изборожденными кровавыми слезами. И все это перекрывали приветственные выкрики армии Брайса. Его победоносной армии.

— Светлые боги, — сказал Брайс вслух.

Знать бы только, слышат ли его Светлые боги? Внемлют ли? Или он слишком себя осквернил?

Следующая неделя прошла для Брайса отвратительно. Он почти не выходил из своей палатки, и по армии пополз слух, что маршал болен. Это никого не удивило: все решили, что он попросту надорвался в ущелье Смиртаг. Они были далеки от истины, физически Брайс оправился очень быстро. Но он по-прежнему слышал шепот Тьмы, видел зеленое мерцание на обратной стороне век, нутром ощущал надломанную песнь искореженного меллирона и капризную, гневную жалобу Серебряного Листа. Мы дали тебе то, что ты просил. Мы были с тобой. Мы были ТОБОЙ. Помогли тебе. Почему же ты не рад? Почему ты нас теперь отвергаешь? Это нечестно. Несправедливо. И что ты выиграешь, если и дальше будешь нас отвергать? Ведь мы — это и есть настоящий ты.

Это и есть. Настоящий. Ты.

Брайс почти поверил им. Зов звучал так настойчиво, так сладко. «Мне нельзя здесь дольше оставаться», — лихорадочно думал Брайс, понимая, однако, что от источника не уйти, разве что уехать на южную границу Митрила. Но, как назло, никакой враг не грозил им с юга. А через неделю пришел ответ от Яннема, который отказывал Брайсу в походе на запад, велел оставаться на перевале и лично следить за укреплением обороны, чтобы не допустить нового прорыва орков. Иными словами, Яннем наконец-то понял, что дал своему младшему брату слишком много реальной власти. Это означало немилость. Ссылку.

А ведь Яннем и половины всего не знает.

И от этого Брайс рассвирепел. Не стоило: Тьма питалась его яростью и обидой, но в тот момент Брайсу стало на это наплевать.

«Я столько сделал ради того, чтобы сохранить твой трон. От столького отказался… Открыл душу тому, от чего, по правде, следовало бежать сломя голову. Но я должен защищать нашу страну. Ты ведь именно для этого отправил меня на запад и сделал своим полководцем — что ж, я выполняю свой долг! Но тебе и этого мало. Обязательно надо указать на мое место, непременно надо меня унизить. Так поступают трусы. Яннем, ты трус?»

Все эти мысли, обильно сдобренные все еще гулявшими внутри отголосками Тьмы, роились у Брайса в голове, пока он ехал в столицу. Напрямую нарушая этим королевский приказ. Своих генералов он оставил на границе, взяв в путь лишь небольшую свиту: Брайс был совершенно уверен, что в ближайшие недели орки не пойдут в атаку снова, им придется собраться с силами и тщательно разработать план нового наступления. И эти недели Брайс собирался использовать, чтобы разобраться наконец со своим старшим братом. Давно пора.

Однако чем ближе он подъезжал к столице, тем сильнее менялись его намерения. Слухи, как водится, опережали путников: Брайса всюду приветствовали как героя, с ним охотно делились последними новостями. И, еще не достигнув столицы, он получил донесение о скандальном посольстве императора Карлита, которое Яннем с позором выгнал вон на глазах у Совета лордов. Последствия не замедлили себя ждать.

Армия Империи людей выступила на Митрил.

Об этом Брайс узнал уже в столице. Не тратя времени даром, он отправился сразу же во дворец, в тронный зал, где как раз проходила церемония распределения должностей. За время недолгого отсутствия Брайса при дворе внедрили новые порядки, и каждый придворный наделялся должностью с кучей обременительных обязанностей. Если кто-либо не желал занимать предложенный пост, то изгонялся из Эрдамара и отправлялся в свой лен. Должности не оплачивались ничем, кроме весьма условного престижа, однако были единственным способом остаться при дворе молодого короля. Придворные шушукались между собой, тревожились, негромко роптали, но никто не смел возмутиться вслух. Брайс не имел представления, для чего Яннему понадобилась вся эта канитель, но она его нисколько не занимала. Он вошел в тронный зал, как был с дороги — в латных доспехах, забрызганных грязью, и тонкий голос герольда, объявившего о прибытии его королевского высочества принца Брайса, потонул в грохоте подбитых железом сапог. Толпа придворных хлынула в стороны, задохнувшись от изумления — и от восторга, потому что никогда еще прежде никто не видел его таким.

— О, Светлые боги! Неужели это принц Брайс? Каким он стал…

Брайс слышал этот шепоток и, хотя совершенно не понимал его причины, невольно расправил плечи. Он отвык смотреться в зеркало, знал только, что давно не брился, и волосы, пожалуй, чересчур отросли — он еще в бою заметил, что они ему мешают. Он отмахнулся от этой досужей, мелочной мысли, не замечая, как пустившая в нем ростки Тьма царапает его мелкими коготками тщеславия.

Брайс твердо прошел по освободившемуся проходу, подойдя почти вплотную к трону, на котором неподвижно восседал его брат. Остановившись на расстоянии, требовавшемся по этикету, Брайс преклонил колено и отвесил церемониальный поклон. Королю следовало ответить милостивым жестом, позволяющим подняться, и тогда — только тогда — Брайс мог заговорить.

Но Яннем не сделал официального жеста. И никакого другого. Он просто сидел на троне короля Лотара, который теперь стал ЕГО троном. И смотрел на Брайса сверху вниз, сквозь разделявшее их расстояние и… пропасть?

Брайс только в этот миг сполна ощутил, какая их разделяет пропасть.

Прошла минута. Брайс все так же стоял, преклонив колено. Яннем все так же молчал и не двигался. Стояла гробовая тишина, словно все ждали, чем кончится это молчаливое противостояние, что произойдет прежде: смилостивится ли король, решив, что уже предал своего мятежного брата достаточному унижению, или же взбунтуется принц, который нарушил королевский приказ, самовольно покинув ссылку? Каждый из присутствующих в глубине души делал ставку на одного из них, желая другому гибели и поражения.

Брайс поднялся с колен. Все выдохнули.

Все, кроме Яннема, лицо которого оставалось неподвижным, как камень.

— Оставьте нас.

Голос Брайса отдался эхом под сводами зала. Придворные загомонили, бросая ошарашенные взгляды на короля, который сидел на троне, как истукан. «Что же ты делаешь? — подумал Брайс. — Яннем, зачем ты это делаешь? Ты же сам, как нарочно, выставляешь нас противниками на глазах у всего двора! Да скажи что-нибудь!»

Эта мысль была такой яростной, что он, кажется, невольно припустил в нее немного магии. Так, что Яннем его услышал. Король слегка вздрогнул, видимым трудом оторвал от подлокотника руку и величественным жестом велел двору удалиться. Вскоре зал опустел, и Брайс вдруг остро ощутил, до чего он огромен: случайно оказываясь здесь, когда придворных не было, Брайс всегда казался себе маленьким и ничтожным. Беспомощная песчинка в бурном потоке событий и дней.

Но ведь это не так. Он больше не песчинка. Ни он, ни человек, с которым он остался наедине…

Наедине. В первый раз с тех пор, как Яннем стал королем.

— Тьма тебя забери, — сказал Яннем. — Тьма тебя забери, Брайс! Что ты творишь?!

Он вскочил с трона, словно упали невидимые путы, удерживавшие его на месте до этого мгновения. Брайсу показалось, что Яннем сейчас набросится на него с кулаками — как в детстве, когда они дрались по малейшему поводу. Не потому, что не любили друг друга, а потому, что именно так выражали друг к другу доверие. Когда ты принц, то мало кому позволишь врезать тебе по зубам. Это может иметь далеко ищущие последствия. И драться просто так, лишь бы подраться, безо всяких далеко идущих последствий, было славно. Они всегда быстро мирились, часто уже к концу драки забывая, из-за чего сцепились на этот раз.

Брайс невольно улыбнулся этому беглому воспоминанию. Это оказалось ошибкой. Яннем не мог знать, о чем он думает (в воспоминании была теплота и не было ярости, поэтому магического импульса мысль не приобрела), и решил, будто Брайс смеется над ним в лицо. Он сжал кулаки, и Брайс увидел капли пота, блестящие на его лбу. На Яннеме был королевский венец, надеваемый монархами в дни официальных церемоний, и по тому, как Яннем держал голову — немного неестественно, словно с усилием, — Брайс понял, до чего этот венец тяжел. И давит ему: на лбу под каплями пота угадывалась розовая вмятина от обода короны.

— Что я творю? — переспросил Брайс. — Я спасаю твой зад от орков, готовых зубами прогрызть путь в наши горы. И ты спрашиваешь, что я творю?

— Я велел тебе оставаться на перевале! За каким хреном ты приперся обратно?!

— Именно потому, что ты запретил возвращаться, — огрызнулся Брайс. Мимолетные приятные воспоминания развеялись под напором враждебности Яннема, неприкрытой и, главное, ничем не обоснованной. Что ж, в эту игру можно играть и вдвоем. — Я принес тебе победу, а ты отплатил мне ссылкой. Кем бы я выглядел, если бы подчинился?

— Покорным вассалом! Верным подданным! Любящим братом, демоны тебя задери! — Яннем все еще кричал, и Брайс вдруг заметил, что у него слегка подергивается левый глаз. А вот это что-то новенькое… Да какая муха его укусила вообще?

— Так вот кем ты хочешь меня видеть? — с горечью спросил Брайс. — Своим цепным псом? Так ты представляешь теперь нашу жизнь: ты помыкаешь мной, а я покорно лижу тебе руки?

— А ты бы предпочел болтаться в петле рядом с Иссилдором?

Брайс невольно отступил на шаг. Яннем стоял перед ним смертельно бледный, дрожащий, с дергающимся глазом и неудобно сидящей на голове короной. Брайс мог поклясться, что и ладони у него сейчас мокрые. И все-таки было во взгляде Яннема, в позе, выражении лица нечто исступленное, от чего его последние слова не выглядели пустой бравадой.

— Ты бы правда это сделал? — спросил Брайс.

Яннем молчал очень долго. А когда наконец ответил, в его голосе звучало глухое страдание, которое он как будто старался скрыть и от Брайса, и от себя самого:

— Не заставляй меня проверять.

Брайс на секунду закрыл глаза. Он должен был почувствовать гнев, а может, и страх. Да, он познал поцелуи Тьмы и научился сдвигать горы, но все еще помнил, как смердели на холодном зимнем ветру останки казненных лордов, как поскрипывала веревка, раскачиваясь под весом изуродованных трупов. Здесь, сейчас он не чуял источник Тьмы. Хотя дверь, ведущая к алтарю, находилась в подвале замка, но путь от двери к источнику под землей был долог, а связь с ним Брайса еще недостаточно окрепла. Поэтому если Яннем в самом деле решит уничтожить своего брата… Брайс, пожалуй, не сможет его остановить. Да, он должен был ощутить и гнев, и страх при этой мысли.

Но все, что он ощутил — это опустошенность.

— Что ж, — сказал он наконец. — Не буду. Прости, что ослушался твоего приказа. Но ты не прав, пытаясь запереть меня за западе, когда на нас надвигается армия Карлита. Кстати, это правда? Он действительно объявил нам войну?

— Пока еще нет, — медленно ответил Яннем, как будто тоже прилагая большое усилие, чтобы справиться с гневом. — Но, согласно донесениям разведчиков, активно стягивает к нашим границам войска. И я отверг его посольство.

— В предельно грубой форме, — кивнул Брайс. — Я слышал об этом. Слухи не врут? Ты наорал на послов в присутствии членов Совета и отверг императорские дары? Как ты мог так сглупить, брат?

Яннем вспыхнул. Процедил, едва разжимая зубы:

— Я дал тебе армию. Занимайся ею. В Лорды-советники я тебя не производил.

— Но это же действительно несусветная глупость! — Брайс от досады хлопнул ладонью по бедру, закованному в латную броню. — У тебя появился шанс наладить отношения с Империей, которую годами отвергал наш отец. Мы могли бы наконец-то начать полноценную торговлю, а главное — попросить помощи в войне с орками.

— Опять ты про свою войну с орками. Я писал тебе, что не даю согласия на этот поход, и…

— И это еще одна глупость! Ян, ты что, не читал моих донесений? Оркам нужна наша земля, она нужна им сейчас, немедленно, и они будут переть снова и снова, пока не получат свое или пока мы их не остановим раз и навсегда. Нужно идти в контратаку, и идти сейчас, когда они ослаблены двумя неудачными кампаниями.

— Именно сейчас можешь забыть об этом напрочь, — отрезал Яннем. — И коль скоро у тебя так руки чешутся повоевать, то пожалуйста — езжай на южный предел и воюй с Карлитом.

— Ты же сказал, война пока не объявлена. Может, еще не поздно принести извинения и…

— Извинения? — свистящим шепотом переспросил Яннем, поворачиваясь к нему всем телом. Брайс осекся под его взглядом, наполненным тьмой… не совсем ТОЙ тьмой, но слишком на нее похожей. — Мне приносить ему извинения? Он послал ко мне это издевательское посольство, завалил побрякушками, залил лестью так, что блевать потянуло! А когда я не купился, знаешь, что произошло? На следующий день все его дары превратились в гниль. Золото, ткани, оружие — все растеклось вонючей навозной кучей, полной червей.

Этого Брайс не знал. Он в замешательстве покачал головой:

— Карлит использовал магию?

— Именно. Это была обманка. И я сразу это понял, потому что у Карлита нет вообще никакого резона нас умасливать. Он вел двойную игру: если бы я купился и принял его послов милостиво, он бы усыпил мою бдительность, и я оказался бы совершенно не готов к удару в спину. А если бы я раскусил его и послал к демонам, то у него появлялся повод объявить себя оскорбленным в наилучших чувствах, и это дало бы ему формальный провод для нападения. Что в итоге и произошло. Так что ты не прав, Брайс. Не я дурак, а этот засранец чересчур ловкий политик. Он начал эту партию с такого хода, который в любом случае обернулся бы против меня. Но это только первый бой, а ты прекрасно знаешь, что выиграть бой — не значит выиграть войну.

Брайс слушал, сознавая его правоту, и вдруг понял, что глядит сейчас на брата совсем другими глазами. Пока Брайс сражался с орками, Яннем здесь, во дворце, вел совершенно другие игры. И другие битвы. И порой они проходили не легче, а может, в чем-то и тяжелее, чем битвы Брайса. «Ведь у меня есть моя армия. И Тьма. А он здесь совсем один», — подумал Брайс.

Его голос звучал гораздо мягче, чем раньше, когда он заговорил:

— Ян, а ты не думал о том, чего он хочет? Зачем Карлиту вообще нападать на Митрил?

— Затем, — сердито ответил Яннем, — что Митрил у него как бельмо на глазу. Карлит давно подмял под себя почти все сопредельные королевства. Сделал их частью Империи.

— А так ли это плохо — стать частью Империи? Об этом ты не думал?

Яннем раскрыл рот. Это выглядело ужасно смешно, совсем по-мальчишески. Брайсу и прежде не раз удавалось вот так его огорошить, и всегда он наслаждался произведенным эффектом. Снова захотелось улыбнуться, но, памятуя о недавней ошибке, Брайс удержался.

Он продолжал, тщательно подбирая слова:

— Мир вокруг опасен. И враждебен. Нечеловеческие расы вероломны, и верить нельзя никому, кроме братьев по крови. Потому-то чистая кровь настолько важна. Так нас всегда учили, Ян. Но посмотри на нас с тобой. Ты — владыка Митрила, я — королевский маршал. И наша кровь нечиста. Ни моя, ни твоя. И чем зыркать так на меня и ненавидеть себя за то, что не отвечаешь высоким стандартам, не лучше ли эти стандарты изменить? Ведь ты теперь можешь. Ян, ты теперь мог бы изменить все.

— Что? Брайс, что именно изменить?

— Да хотя бы эту проклятую изоляцию, в которой наша страна существовала веками. Ты же много думал об этом. Мы тысячу раз с тобой это обсуждали при жизни отца и Клайда с Рейнаром. Мечтали, как мы бы все изменили, если бы могли. Как отменили бы ущемления нечеловеческих рас, открыли бы наши города для торговцев, ремесленников, ученых из других земель. Как много мы смогли бы узнать у них, чему бы мы научились. И насколько сильнее это могло бы нас сделать.

— Да, но не припомню, чтобы в этих грандиозных планах упоминалось слияние с Империей людей.

— Не упоминалось, — признал Брайс. — Но и угрозы от орков тогда не было. Ян, поверь, я знаю, что говорю: они вернутся. А весной или летом начнется новый набег южной орды. Ты сам знаешь, как тяжело вести войну сразу и на западном, и на южном фронтах.

— У меня же есть великий полководец, — вскинул брови Яннем. — Герой Митрила. Могучий маг, сдвигающий горы руками. Или не сдюжишь?

— Проклятье, я один! Я не могу быть в двух местах одновременно! Сражаться и на западе, и на юге — это невыполнимо, Яннем. Ты не должен ставить передо мной нереальные задачи.

— Могу назначить тебе в подмогу еще полководцев.

— Кого? Лорда Урсуса? Еще кого-нибудь из сподвижников отца, которые тридцать лет кряду заглядывали ему в рот и не способны на самостоятельные решения?

— Все они, разумеется, в подметки тебе не годятся. Ты же у нас военный гений, — ядовито сказал Яннем, и Брайс нетерпеливо мотнул головой.

— Я был бы рад, если бы это было не так. Может, я и возгордился слишком, не знаю. Со стороны тебе должно быть видней. Но я точно знаю, что мы не сможем воевать и на западе, и на юге одновременно. Каких бы еще генералов ты ни назначил, нам попросту не хватит людей. Я не просто так просил о подкреплении на западе, а это значит ослабить южный предел. Мы не сможем воевать сразу и с орками, и с Карлитом. И поскольку союз возможен только с одним из них, то…

— Нет. Брайс, нет, даже не думай об этом. Я не стану лизать Карлиту зад. Если ты против, то нацепи корону сам и тогда делай что хочешь. Но сперва тебе придется отрубить мне голову, чтобы снять с нее этот треклятый венец. Иным путем ты его не получишь.

От этих слов дыхнуло открытой враждебностью. Брайс ощутил, как гнев, который он сдерживал с таким трудом, все-таки неудержимо вскипает и берет верх. Может, дело было в отблесках Тьмы, что еще клубились у него внутри. А может, Брайс просто устал от этой постоянной, ничем не оправданной подозрительности со стороны старшего брата. Он ведь ничего не сделал, чтобы вызвать такую враждебность, ничего. Наоборот, сейчас он протягивал Яннему руку, предлагал все, что мог, советовал то, что считал единственно правильным. Хотя и Тьма, и собственное честолюбие взывали к совсем иному: да, кричали они, прими вызов Императора людей, выйди против него в бою — и тогда покажи, на что ты в действительности способен! О, это была бы такая битва, которая затмила бы все, что он делал прежде. Бойня у озера Мортаг и ущелья Смиграт показалось бы увеселительной прогулкой рядом с тем, что он мог еще устроить. Его уши опять заполнились нечеловеческими криками, и Брайс услышал надломанный, проникающий в самое нутро зов Серебряного Листа, томящегося в плену Тьмы: возьми меня, воздень меня, покори мною мир…

Брайс с усилием заморгал и вдруг понял, что Яннем уже несколько раз позвал его по имени. Голос короля звучал резко и раздраженно.

— Ты меня слушаешь вообще или нет? Хотя говорить все равно больше не о чем. Аудиенция окончена. Ты немедленно отправишься на линию Ротамира в южный предел и начнешь разворачивать оборону. Как только закончишь приготовления, я отправлю Карлиту ноту с объявлением войны. Кстати, надеюсь, тебя немногие успели увидеть в столице? Будет лучше сказать народу, что ты отправился в Ротамир прямо со Скорбного Перевала. Ни к чему порождать лишние разговоры.

— Это все, что тебя по-настоящему волнует, — проговорил Брайс. — Разговоры. Слухи. Что о тебе скажут. Что о тебе подумают. Ты вечно отирался рядом с Клайдом, хотя презирал его, но тебе ведь было так важно, что о тебе думают и он, и Рейнар, и отец. Ты всегда чутко держал нос по ветру, верно, Ян? Умел ловить момент. Так какого же демона ты сейчас лезешь прямо волку в пасть и туда же утягиваешь страну, за которую отвечаешь? Только чтобы показать всем, какой ты сильный и храбрый? Но разве это храбрость, когда ты боишься собственного брата? Ты же меня боишься? Затем тебе нужна эта война? Чтобы я в ней сгинул?

— Молчать!

В этом коротком, бешеном крике было столько всего. Ненависть. Непримиримость. Отчаяние. И страх. Страх того, что черта пересечена, мост пройден. И обрушен. Их не связывало друг с другом больше ничего, кроме обоюдного неприятия — и понимания, что каждый из них носит в себе погибель для другого. Теперь это только вопрос времени.

Только вопрос времени.

— Хорошо, — сказал Брайс очень тихо. — Я сделаю это. Выполню приказ моего сюзерена. Ваше величество желает войны там, где могли бы получить мир и союзника — что ж, извольте. Вы желаете получить врага там, где могли иметь… друга…

Он замолчал, не договорив. «Друг» — неверное слово, и они оба это понимали. И для обоих это было слишком тяжко, чтобы облечь в слова.

— Хорошо, — повторил Брайс. — Я отправляюсь. И да помогут Светлые боги нам обоим… сир.

— По-о-осторонись!

Яннем шарахнулся в сторону, но все равно недостаточно расторопно, и это движение не уберегло его от потока грязной воды, брызнувшего из-под колес. Телега, запряженная двумя волами, с разгону въехала в гигантскую лужу, перегораживающую улицу от края до края, заляпала сточной грязью всех, кто оказался рядом, и, не иначе как в наказание, увязла намертво. Возница завопил и стегнул волов, волы истошно заревели, тщетно тужась вытянуть из вязкой лужи застрявший воз. Зеваки, наблюдавшие эту картину, покатились от хохота, тыча пальцами в незадачливого возницу.

— Вот и приехал! Прям тут и разбивай лоток! — гоготали они, а возница с досадой крикнул:

— Помогли бы лучше! У меня эль в бочках! Кто поможет — каждому по дармовой кружке!

Гогот немедленно стих, и полдюжины человек кинулись к телеге с молчаливой, почти свирепой готовностью, подпирая плечами опасно накренившиеся бочки.

«Если они так же слаженно и яро кинутся в бой, у нас еще не все потеряно», — подумал Яннем и слегка улыбнулся.

На долю мгновения у него мелькнула безумная мысль присоединиться к людям, дружно вытягивающим из трясины увязшую телегу. Событие, а в особенности посула возницы, взбудоражило всю улицу, из цехов выбегали подмастерья, из лавок — торговцы, а женщины, развешивающие стираное белье в окнах вторых этажей, перегнулись вниз и подбадривали мужчин веселыми криками. Жизнь бурлила в Эрдамаре, текла своим чередом, совершенно отдельно от орочьей орды, интриг императора Карлита, заговоров против короля Яннема и прочей тщеты. Разразись сейчас конец света, эти люди, пожалуй, сперва вытащат телегу из лужи, потом угостятся элем и только потом пойдут помирать. Яннем немного завидовал им. Встать бы с ними плечом к плечу, общим усилием сделать большое дело, а потом оросить пересохшую глотку кружечкой эля в теплой компании… Да, это было бы славно.

«Нужно будет поднять на Совете вопрос о состоянии дорог в городе», — подумал Яннем и, повернувшись спиной к телеге и галдящим горожанам, пошел прочь.

Вокруг простирался ремесленный квартал, лежащий между трущобами и цехами. Днем тут было достаточно безопасно, по улицам регулярно прохаживались караульные, хотя, по правде, за два часа своей вылазки Яннем не встретил пока что ни одного. Так что, если бы его решили прижать к стене и ограбить, пожалуй, ничего не смог бы противопоставить нападению. Кинжал с собой он, разумеется, взял, но меч оставил, чтобы не привлекать лишнего внимания. На нем была неброская одежда из саржевой ткани серого и коричневого цветов и длинный темно-зеленый плащ с капюшоном. В таком виде Яннем походил на небогатого странствующего торговца, прибывшего в чужой город в поиске новых связей и сведений. В сущности, это было неправдой только наполовину. Связей, конечно, Яннем сейчас не искал, но в том, что касалось сведений, странствующий торговец мог дать большую фору владыке Митрила.

— Коль скоро вы король, все события королевства должны вращаться вокруг вас, — сказал Яннему лорд Дальгос в одну из их недавних бесед. — Не обстоятельства должны руководить вами, а вы должны направлять и использовать обстоятельства. Это трудно сделать, сидя во дворце. Вы вознесены высоко, и с высоты хорошо видна общая картина, но совсем неразличимы детали. Однако вам необходимо видеть и детали, и целое, знать все, что происходит на улицах, в тавернах и спальнях, так же, как вам известно все, происходящее на поле боя. И для этого у вас есть Лорд-дознаватель, сир. В этом вы можете на него положиться.

Если бы этот разговор состоялся месяцем раньше, Яннем охотно поверил бы лорду Дальгосу. Он и сейчас верил, пожалуй, — отчасти. Но уже давно понял, что во всех советах, которые дает ему Лорд-дознаватель (дельных советах, бесспорно), всегда присутствует некий двойной смысл, скрытое дно. Дальгос говорил здравые вещи, но лишь тогда и так, чтобы самому извлечь из этого наибольшую выгоду. И Яннем не мог его в этом винить, потому что именно так устроен двор и так устроена власть: тот, кто выше, использует тех, кто ниже, но и они используют его, насколько достанет ловкости. Не бывает безусловной преданности, не бывает служения без толики личной корысти. Даже жрецы, посвятившие себя Светлым богам, упиваются собственной праведностью, и самые верные вассалы тешатся тщеславным осознанием своего безупречного благородства. Каждый думает прежде всего о себе.

Яннем сделал выводы из этого открытия. Хотя и не вполне те, к которым мягко и настойчиво подводил его Лорд-дознаватель.

Выбраться из дворца оказалось непросто. Брайс в таких случаях использовал магию, отводящую глаза стражникам, — и это отлично срабатывало в те времена, когда двое младших митрильских принцев сбегали из отцовского замка вместе. Им за это почти всегда попадало, но не особенно сильно, потому что, пока живы были старшие сыновья, Лотар не особенно волновался за участь младших. И хотя все понимали, что без магии Брайса обмануть охрану юные принцы не сумели бы, Яннем неизменно брал вину на себя. Придумывал какие-то смешные, неправдоподобные истории — про снотворное, подлитое караульным в вино, про жаркую схватку со стражами у замковых ворот. Конечно, ему никто не верил, но и обвинять принца во лжи напрямую наставники не смели. Поэтому он принимал символическое наказание (обычно ограничивающееся тем, что его лишали десерта) и благодарную ухмылку Брайса, а через пару недель, когда надзор за ними ослабевал, они сбегали опять.

«Хорошее тогда было время», — думал Яннем, бредя по грязным столичным улочкам, петляя между сточными канавами и мусорными кучами. Он смотрел на них теперь совсем другими глазами, впервые осознав, насколько запущен и грязен этот город — сердце Митрила, то место, которому следовало быть жемчужиной королевства. Определенно, Брайс отчасти прав — замкнутый образ жизни и наплевательство на весь остальной мир не идет Митрилу на пользу. Яннем бывал однажды в Эл-Северине, столице Империи людей, и был поражен его блеском и великолепием. По сравнению с Эл-Северином Эрдамар и вправду кажется захудалой деревней. Неудивительно, что Карлит так их всех презирает.

Яннем сцепил зубы, с усилием отгоняя эту мысль. Будь он проклят, этот Карлит. Яннем ушел из дворца именно для того, чтобы отвлечься. Брайс уехал два дня назад на юг, как и было приказано; они не виделись и не говорили после той последней ссоры. Яннем старался убедить себя, что поступает правильно, что другого выбора просто нет, Брайсу придется смириться и принять его волю. Но хотя он не сомневался в своей правоте, ему все равно было худо, очень худо, он почти перестал спать по ночам и часто чувствовал, что в толстых каменных стенах дворца ему не хватает воздуха. Он должен был уйти.

И ушел — вернее сказать, бежал, подговорив одного из слуг поменяться с ним одеждой. Король Митрила вышел из дворца через кухню и черный ход для замковой челяди, смешавшись с толпой прислуги, которую совершенно внезапно отпустили погулять в город по личному распоряжению его величества. Воспользоваться неожиданным выходным поспешили несколько десятков людей, и смешаться с толпой челяди оказалось совсем легко.

Когда Яннем оказался в городе, его опьянила свобода. Он и раньше ощущал ее всякий раз, когда уходил из дворца вопреки отцовскому приказу, но никогда прежде это чувство не было таким острым. Он быстро зашагал по мостовой, которая вскоре исчезла и перешла в вязкую грунтовую дорогу, а еще дальше, за мостом, и вовсе превратилась в трясину, где увязали телеги, кони и люди. Яннем ходил здесь и раньше, сам пробирался по этой трясине, но тогда его сердило лишь то, что он портил замшевые сапоги, и впервые за всю свою жизнь он задумался о том, а почему же в Эрдамаре такие хреновые дороги.

Об этом он и думал, бродя по улицам: смотрел, оценивал, запоминал, прикидывал, что бы ему хотелось исправить. Почти досужие мысли — казна и так полупуста, а если Яннем прав и Карлит в самом деле пойдет на Митрил войной, очень скоро военные нужды напрочь вытеснят все остальные. Но если когда-то давно Яннему нравилось мечтать на пару с Брайсом, о том, как они изменят внешнюю политику Митрила, то теперь оказалось так же сладко мечтать о мелочах: замостить дороги, расширить улицы, снести трущобы и возвести на их месте приличные дома для городской бедноты, построить нормальную школу вместо вот того покосившегося хлева, откуда гурьбой бегут босоногие ребятишки… Это была всего лишь мечта, потому что Яннем слишком хорошо понимал, каких средств и, главное, усилий потребуют подобные нововведения. Лорды-советники вряд ли одобрят проект по благоустройству трущоб, когда у Лорда-пресвитера особняк третий год простаивает без ремонта, а новый Лорд-казначей из-за нехватки средств никак не может наладить производство вина в своем домене. Яннем с удовольствием избавился бы от них всех, но он знал, что на смену им придут другие, точно такие же. Упразднить Совет целиком и все решать самому… Настолько самонадеянным не был даже его отец. А самонадеянность — явно не то, в чем Яннем хотел бы его превзойти.

Он незаметно для себя вышел из ремесленного квартала и оказался в соседнем, где в основном стояли дома горожан среднего достатка. Улицы тут были выложены досками, но только по одной стороне, и сами доски давно не менялись, прогнили из-за дождя и снега и расползались под ногами. Но людей в это время дня сновало немного, так что можно было пройти, ни с кем не столкнувшись и не будучи облитым грязью с голов до ног…

Едва Яннем об этом подумал, как над головой у него громко хлопнули ставни. По старым своим вылазкам он знал, что означает этот звук, и стремительно прижался к стене, так что обильная струя помоев, выплеснутых из окна, благополучно миновала его голову и растеклась зловонной лужей под ногами.

— Ты что творишь, дурная девка?! Куда помои льешь, мы ж тут обедаем!

— Так я это… так пора ведь уже, милорд, горшок-то полон…

— Да из кухни бы вылила! Вот дура!

— Так в кухне окошко заклинило еще третьего дня. Никак не отворить, я уж два раза вашей милости говорила.

— Брысь отсюда! Простите эту дуреху, милорды.

— Понимаю. Сейчас тяжело найти приличную прислугу.

— Да и не только прислугу. Все в пекло летит, за что ни возьмись. Такие теперь времена…

Голоса звучали громко и отчетливо, доносясь из распахнутого окна на втором этаже. Яннем сделал шаг от стены и вдруг остановился. Он собирался прогуляться по рынку, посидеть в таверне, но сейчас ему пришло в голову, что и рынок, и таверна — это слишком публичные места. Народ, конечно, любит почесать языком, и большинство не задумывается о том, кто их может услышать. Но все-таки в тавернах люди говорят не так свободно, как у себя дома, в кругу друзей.

Яннем шагнул обратно к стене и привалился к ней спиной, скрестив руки на груди и приняв скучающий вид. На него падала тень небольшого балкончика, и особых взглядов он не привлекал. Между тем хозяин в комнатах на втором этаже продолжал развлекать своих гостей светской беседой.

— Если хотите знать мое мнение, милорды, все пошло наперекосяк со смертью короля Лотара. Конечно, он был самодур, но за пятьдесят лет славного правления мы хорошо его изучили и представляли, чего следует ждать. Тогда как о его наследнике такого сказать нельзя.

— Совершенно с вами согласен, Стефен. Эта шутовская коронация — самое возмутительное, что я видел в жизни.

— Дело не в коронации, Адамир. Все мы знали, что принц Яннем не способен к магии. И я отчасти могу понять его мотивы, я бы и сам в таком положении попытался как-нибудь выкрутиться. Но то, что он стал вытворять потом… Эта его негласная война с принцем Брайсом — самое последнее, что нам нужно перед угрозой орков.

— Если бы только орков. Вы слышали об инциденте с посольством Империи людей? Вот где беда!

— Слышал, все слышали. Этот мальчишка втравливает нас в войну, которой его отец благополучно избегал десятки лет. И нужна ему война, только чтобы уничтожить собственного брата под благовидным предлогом.

— Ну да, оркам-то принц Брайс оказался не по зубам.

— Я полагаю, он и Карлиту окажется не по зубам. Если хотите знать мое мнение, милорды, Брайсу следовало стать нашим королем.

— Полуэльфу?! Помилуйте, Стефен, так недолго и до отмены закона нечистой крови!

— Вовсе необязательно. Он ведь не чистокровный эльф. То, кем была его мать, не столь существенно, куда важнее его реальная сила. Как вы полагаете, почему Карлит решил напасть на нас сейчас? Потому что он не боится этого щенка Яннема. Он боялся Лотара, а после того, что Брайс сделал у озера Мортаг и в ущелье Смиграт, он будет бояться и Брайса. Но Яннема? Не смешите меня.

— То есть вы полагаете, что чистая кровь не так важна, как реальная сила?

— Именно! Вы понимаете с полуслова, Адамир.

— Если б нас только немного больше было, таких понимающих…

— У меня тост, господа. За короля Брайса!

Яннем слушал, не шевелясь, даже почти не дыша, но в этот миг он вздрогнул всем телом и закрыл глаза.

— Тише, Адамир. Вы с ума сошли? Вас могут услышать.

— Да кто услышит, кому мы нужны? Заговоры плетутся во дворцах, а не в купеческих кварталах. Или вы даже тут, среди друзей, боитесь выпить за того, кто стал бы нам хорошим королем?

Пауза. «Не отвечай ему, — подумал Яннем. — Кем бы ты ни был, не надо. Я не хочу твоей смерти, так что просто промолчи…»

— Вы еще слишком юны, чтобы упрекать других в трусости, молодой человек. Однако почему бы и нет? За короля Брайса! В конце концов, Яннем не женат. И если будет на то воля Светлых богов, то новой церемонии коронации мне не придется ждать пятьдесят лет.

— И пусть на этот раз она пройдет без обмана!

Стук кубков, смех, небрежные голоса. «Они не всерьез, — подумал Яннем. — Все это не всерьез. Так, досужая болтовня за сытным обедом и хорошим вином. Я не услышал ничего нового. Я же знаю, что в народе меня не жалуют. А Брайса все любят — он теперь их герой, победитель при Мортаге и Смиграте. И в бою с Карлитом завоюет еще больше славы. Но этим людям невдомек, что все свои победы он будет складывать к моим ногам. Поэтому не он настоящий победитель, не он — настоящая сила. Он лишь оружие. Разящий меч в моей руке».

Яннем почувствовал боль в пальцах и с удивлением взглянул на них. Костяшки оказались содраны, на них блестела сукровица вперемешку с кирпичной крошкой. Яннем посмотрел на стену перед собой. На кирпиче отпечатались четыре небольших пятнышка свежей крови.

Он совершенно не помнил, как ударил в стену кулаком. Плохо. Это плохо.

— Лорд Фрамер, подойдите сюда, — вполголоса сказал король.

Темная фигура отделилась от дома на другой стороне улицы и приблизилась к нему. Лорд-защитник был в латах, скрытых под плащом, и привлекал намного больше внимания своим видом, чем Яннем. Он выглядел немного смущенным, подойдя к королю и склонив перед ним голову. В жесте читалось в равной мере извинение и упрямство.

— Простите, сир. Не хотел, чтобы вы меня увидели, — пробормотал он, и Яннем скупо усмехнулся:

— Ничего страшного, милорд. В конце концов, вы не Лорд-дознаватель, шпионить как следует не обучены. И вы выполняли свой долг. В сущности, если бы вы не увязались за мной или хотя бы не приставили соглядатаев, я бы сильно усомнился в вашей способности выполнять свои обязанности.

Последние слова прозвучали сурово, и лорд Фрамер склонил голову еще ниже. Он все еще переживал из-за покушения на короля, которое не сумел предотвратить. Даже просил у Яннема позволения покончить с собой, но тот, разумеется, отказал в просьбе. Честь Лорда-защитника волновала молодого короля куда меньше, чем его личная преданность.

— Вы слышали, о чем говорили эти люди? Там, наверху?

Лорд Фрамер взглянул на второй этаж, из окон которого доносилась непринужденная болтовня и мужской смех. Покачал головой. «Надеюсь, ты говоришь правду», — подумал Яннем, а вслух сказал:

— Они все должны быть арестованы за измену. Я не стану взыскивать с вас, если они окажут сопротивление при аресте и будут убиты. Но без лишнего шума. К ночи доложите о выполнении.

— Слушаюсь, сир.

Лорд-защитник сделал движение, подавая сигнал своим людям, следовавшим за ними по пятам. Яннем увидел три… нет, четыре тени, рассыпанные по переулку. А все-таки Фрамер хорош. И в нужной степени гибок. Понял, что не следует силой удерживать короля во дворце, и принял самое разумное решение: ненадолго подарил ему иллюзию свободы. Яннем это оценил. И запомнил на будущее. Такие вот мелочи порой помогают королям принимать решения о судьбах людей.

— Не сейчас. — Яннем мотнул головой, останавливая Фрамера. — Подождите, пока я уйду. Им вовсе ни к чему знать, что я был здесь лично.

— Да, сир. Слушаюсь.

— И раз уж вы здесь, проводите меня в Виноградный проулок.

— Сир?

— Хочу навестить мою любовницу в ее городском доме. Дальгос постоянно привозит ее ко мне во дворец, но все время одно и то же место, одна и та же постель — это приедается. Вы меня понимаете?

— Конечно, сир, — пробормотал лорд Фрамер, целомудреннейший из государственных мужей, более двадцати лет хранящий верность своей сварливой жене. Яннем расхохотался и хлопнул его по плечу.

— Спасибо, — сказал он сквозь смех. — Спасибо вам, милорд.

— За что, ваше величество?

— За то, что вы такой надежный друг. Королям, знаете ли, нужны друзья.

— Друзья нужны всем, — заметил Фрамер, и смех Яннема оборвался.

Он не собирался этого делать — решение принято и не подлежит пересмотру, — но все же обернулся и посмотрел на окно, из которого нерадивая служанка опорожнила ночной горшок. Подумал о мирно обедающих людях, которые доживали свои последние часы на свете только потому, что королю вздумалось прогуляться по городу. Пути богов неисповедимы. И Светлых, и Темных богов.

— Вы правы, — сказал Яннем тихо. — Друзья нужны всем. Ну, идемте. Хочу сделать сюрприз моей возлюбленной.

В конце концов, он король. И это его право — решать, где и с кем коротать свои одинокие ночи.

Прибыв на южный предел, Брайс понял последовательно, одну за другой, три важные вещи. Первая: он не сможет выиграть эту войну. Вторая: он должен выиграть ее во что бы то ни стало, любой ценой. И третья: он не имеет права выиграть ЛЮБОЙ ценой.

Дела обстояли скверно. Хуже, чем Брайс мог представить из всех донесений. Он устремился на юг впереди своих основных войск всего лишь с одним небольшим отрядом, торопясь как можно скорее оказаться на месте и все увидеть собственными глазами. Он все еще страшно злился на Яннема, все еще не соглашался с ним, все еще считал, что Митрилу абсолютно не нужна война с Империей людей. Но за эту зиму он научился вести армии в бой и побеждать и не мог побороть азарта, разгоравшегося в нем тем сильнее, чем ближе он подъезжал к южным границам. Брайс понимал, что эта война бессмысленна, но ему хотелось войны. Тьме, затаившейся в нем, хотелось крови.

Однако даже Тьма примолкла в замешательстве, когда Брайс доехал до фортификаций и понял, насколько паршиво обстоят их дела на самом деле.

Южные границы королевства примыкали с одной стороны к горному хребту, с другой — к степи, которую делили между собой юго-западная орочья орда и Империя людей. Местность была неспокойна, то и дело здесь вспыхивали приграничные стычки, а когда орки отправлялись в набег, земля на много лиг вдоль митрильской границы пропитывалась кровью. Это было опасное соседство. Митрильские города, укрытые глубоко в горах, для южных орков представляли мало интереса. Однако в степной части королевства раскинулись поля и пастбища, и для их защиты короли Митрила возвели несколько оборонительных линий, которые назывались летцинами. Это были длинные укрепления в виде стен, поддержку которым обеспечивали стрелковые башни. Часть этих стен возводили из камня, другие представляли собой обычные деревянные частоколы или даже земляные брустверы. Время от времени часть укреплений рассыпалась от древности или повреждалась во время стычек с орками, и от короля, правящего Митрилом в тот момент, зависело то, насколько быстро брешь будет устранена. Король Лотар, оставивший Митрил с полупустой казной, не слишком заботился об укреплении старинных летцин. Он, правда, приказал разрушить две из них, на линии Гренза, и возвести на их месте новые, более высокие и крепкие. И за это Брайс был отцу сердечно признателен. Но, хотя большая часть границы, от края до края гор, преграждалась фортификациями, в линии обороны все же оставалась существенная брешь, лежащая напротив перевала Конрада. Этот перевал служил прямой и кратчайшей дорогой между Митрильскими горами и Империей людей, по нему проходил основной торговый путь. А поскольку люди прежде никогда не нападали на Митрил, именно до этого участка у митрильских королей никак не доходили руки. Они хорошо защитили свои земли от опустошительных набегов темных народов, напрочь забыв, что и от светлых порой приходится ждать подвоха.

И вот теперь, приехав на границу, Брайс воочию наблюдал почти пол-лиги совершенно пустого пространства между двумя защитными линиями, перекрытого лишь старыми, измельчавшими, заросшими травой траншеями да осевшим от времени насыпным валом столетней давности. Надолго ли остановит такая преграда рыцарское войско имперцев, если они ринутся в эту прореху? На час? Может, на полтора?

Брайс в красках представил себе, что случится, когда рыцари императора Карлита пройдут здесь, точно по плацу на параде, и взберутся на перевал Конрада. Вся степная часть Митрила окажется у них как на ладони: они спустятся с перевала, пройдут по полям и пастбищам, сжигая и вырезая все на своем пути, пока не окажутся у стен городов, целиком зависящих от земледелия и скотоводства в степных регионах. Они возьмут города в осаду, и горожане начнут вымирать с голоду, а уже через месяц император Карлит пришлет к королю Яннему новое посольство, и тот тысячу раз пожалеет, что недостаточно благосклонно принял первое. Брайс не мог удержаться от того, чтобы представить себе эту картину: дымящиеся поля, иссушенные голодом и болезнями города, горные реки, вниз по которым плывут распухшие трупы. И все из-за проклятой бреши, которую не удосужился заделать его отец… и о которой не вспомнил вовремя он сам, слишком занятый войной с западными орками и попытками защитить источник Тьмы, за которым те пришли. Но ведь Брайс отвечал не только за горы. Весь Митрил сейчас зависел от того, справится ли он с бременем, которое так охотно на себя принял.

Разумеется, Брайс подумал о Тьме. Первым же делом именно о ней. Источник остался далеко, но Брайс унес из Эрдамарана крошечный росток Тьмы, дрожащий в глубине его существа. У него оставалось мало времени, но стоит лишь захотеть, и он сумеет раздуть из искры внутри себя костер, который поглотит все вокруг. Все: и имперцев, и орков, и митрильских воинов, и землепашцев, и самого Брайса. Тьма переливалась в нем, стонала и пела, звала, соблазняла, ластилась, словно кошка, запрыгнувшая хозяину на колени. Искушение было так велико. А главное — Брайс не видел иного выхода. С помощью магии Тьмы он сможет остановить имперцев еще до того, как они пройдут сквозь брешь и проникнут на перевал. Но при этом погибнут тысячи, и сама эта земля, возможно, станет непригодной для жизни, как Проклятый лес. Впрочем… может, все будет не так уж и плохо. Брайс ведь один, а всего один темный маг вряд ли способен натворить по-настоящему больших бед с далеко идущими последствиями… Так шептала Тьма у него в голове и ластилась, ластилась к нему, напевая голосом его матери.

Это было неимоверно трудно. Но Брайс отказался. Может быть, потому, что не слышал сейчас зова Источника, оставшегося чересчур далеко. А может, в нем просто снова проснулся тот самый мальчишеский кураж, из-за которой многие считали его крайне неподходящей кандидатурой на роль королевского маршала. Брайс провел три дня, разбив палатку у бреши на границе и разглядывая лежащую за ней заснеженную степь, пока что тихую и пустую. Снег синел на бескрайнем просторе, мирно и безмятежно, потревоженный лишь редкими цепочками звериных следов. Снег, думал Брайс. Имперцы — не орки, им не нужен источник Тьмы в наших горах, и они не станут спешить. Если они и пойдут на нас, то не прямо сейчас. У нас есть время до весны.

Три дня он мерз, слоняясь возле бреши, дыша на сведенные холодом пальцы, напряженно раздумывая, изобретая и отвергая десятки различных планов, в некоторых из которых было место Тьме, а в некоторых — нет. И в конце концов решил, что стоит попробовать. Да, это страшный риск, и если он не оправдается, Митрил падет. Но если все получится, Брайс придет к своему брату, встанет перед ним, не преклоняя колена, и скажет: «Смотри. Ты хотел, чтобы я там умер, а я опять победил. И мне не пришлось использовать для этого даже половины той мощи, которой я на самом деле владею».

Брайс решился.

По приказу королевского маршала все доступные средства и силы немедленно бросили на постройку новой летцины, которой надлежало закрыть брешь в обороне между линиями Гренза и Вейрияна. Следовало за один месяц построить стену длиной в пол-лиги, высотой в двенадцать футов и толщиной в три. Все митрильские зодчие, согнанные на эту грандиозную стройку, хором твердили, что за месяц такую фортификацию возвести невозможно, но маршал не желал ничего слышать. Фундамент стены пришлось заложить в метель, от снега строительный раствор намокал и каменел, не схватываясь как следует, кирпичная кладка расползалась под собственным весом, а потом еще приключился пожар, уничтоживший немалую часть рабочих инструментов. Главный зодчий носился весь в мыле, выпучив глаза, вопя на всех дурным голосом и уже мысленно прощаясь с жизнью. И как обидно было умирать по глупости тщеславного мальчишки, заполучившего слишком много власти и возомнившего себя чуть ли не полубогом! Да, в этот месяц народный восторг по поводу принца Брайса заметно поубавился, что немного подняло настроение королю Яннему, внимательно следившему за ходом оборонительных мероприятий по донесениям в столице.

Но еще больше все это подняло настроение императору Карлиту, который наблюдал за происходящим с ничуть не меньшим интересом.

Тем временем шел активный набор в ополчение. К оружию призывались все мужчины от шестнадцати до шестидесяти лет, кроме самых немощных и больных. Толку от такой армии, конечно, было немного — просто смешно полагать, будто толпа необученных крестьян, пусть даже поддерживаемая регулярной армией, сможет противостоять рыцарской кавалерии имперцев. В первые теплые дни, как только из-под талых снегов пробилась молодая трава, войско Карлита выдвинулось к границе с Митрилом. Оно насчитывало четыре тысячи всадников и восемь тысяч пехоты, состоявшей в основном из панцирных латников, тогда как армия Митрила, не считая ополчения, могла выставить лишь полторы тысячи легких пехотинцев, нескольких сотен лучников и отряд боевых магов. А поскольку даже полудюжина ополченцев, вооруженных короткими мечами, едва ли могла справиться с одним тяжеловооруженным конным рыцарем, то, по сути дела, Империя людей преобладала почти восьмикратным количественным превосходством над жалкой армией горного народа, слишком надменного, дерзкого и недалекого, чтобы вовремя склониться и признать над собой имперскую власть.

Говорили, что в Эл-Северине, столице людей, заключали ставки — не на исход этой войны, а на ее продолжительность. Причем счет шел не на месяцы и даже не на недели, а всего лишь на дни.

Достроить новую летцину на месте бреши, разумеется, не успели: в срок возвели едва ли половину стены, и все еще оставалась четверть лиги ничем не прикрытого старого бруствера, преодолеть который двенадцатитысячной армии имперцев не составило бы никакого труда. Когда имперцам оставалось полтора дня перехода до границы, Брайс приказал сниматься с лагеря, разбитого на возвышенности возле бреши, бросить незаконченную стройку и уходить в горы. Маршал терпел поражение, еще не успев дать бой, и народ роптал, недоумевая, что же случилось с великим героем, так блистательно разбившим орков дважды за прошедшую зиму. Крестьяне бежали из степи, ища укрытия в городах, но там им никто не радовался: все знали, что имперцы вот-вот возьмут города в осаду. Цены на хлеб подскочили в десять раз, все судорожно запасались провиантом, а кто мог уехать — тот уезжал, понимая, что катастрофа близка.

Ясным, солнечным весенним днем армия имперцев, возглавляемая генералом Доркастом, родным племянником императора Карлита, пересекла рубеж между двумя державами и прошла между старой летциной и новенькой, но, увы, слишком короткой и совершенно бесполезной стеной. Имперцы пели боевые марши, хохотали и шутили, перебираясь через смехотворный вал и перескакивая на боевых конях узкие заросшие рвы.

Годы спустя те из них, кто вернулся — а таких было очень немного, — просыпались по ночам с криком, и в ушах у них звенел их собственный беззаботный, надменный смех.

Перевал Конрада углублялся в горы, зажатый между обрывом и бурной рекой, которая, стекая со скал в степь, размывала почву и образовывала в низине небольшое болотце. В сущности, не самая удачная отправная точка для похода в глубь Митрила. Именно по этой причине данный участок границы так долго оставался незащищенным: на всей протяженности степи это было самое неудобное место для атаки с равнины. И если бы не брешь в обороне, то, пожалуй, генерал Доркаст не повел бы своих людей на перевал Конрада. Тактически выгоднее было бы форсировать участок границы, который укреплен лучше, но за которым открывается более просторная и менее пересеченная местность, позволяющая провести рекогносцировку. Если бы не смехотворные метания митрильцев, пытающихся возвести летцину за месяц, Доркаст, возможно, и не пошел бы в эту брешь… Но митрильцы так потешно суетились, так судорожно силились защитить то, что защитить физически невозможно, и Доркаст просто не удержался, чтобы не унизить врага, направив армию именно по этому пути.

Мысль о том, что это могло быть ловушкой, мелькнула в голове имперского генерала, когда он увидел крутой горный склон, ведущий к перевалу Конрада, и услышал яростный шум воды, потоками обрывающейся с каменистых порогов. По правому флангу наступления оказались скалы и обрыв, по левому — река и болото. Нечего было и думать о том, чтобы форсировать реку или обходить обрыв — для такой большой армии здесь не оставалось пространства для маневра. Впрочем, сам перевал оказался достаточно широк, чтобы по нему могла проехать конница построением по двадцать всадников в шеренге. Тяжелая пехота шла в арьергарде, на некотором расстоянии от кавалерии. Генерал Доркаст ехал между кавалерией и пехотой, время от времени беспокойно оглядываясь на недостроенную стену, которая осталась далеко внизу и уныло мокла под редким весенним дождиком.

— Это бессмысленно, — проговорил его советник, едущий рядом.

Генерал бросил на него хмурый взгляд из-под сросшихся бровей. Доркасту исполнилось сорок два года, он считался одним из основных претендентов на трон Империи в случае смерти его дяди, императора Карлита, и внезапно он задался вопросом, за каким демоном его понесло в эту богами забытую варварскую страну. Но советнику своему он доверял всецело, поэтому спросил:

— Что именно бессмысленно, Селегил?

— Эта летцина. Ведь дураку ясно, что они не успели бы ее построить в срок. И они даже не оставили на ней гарнизон, чтобы попытаться использовать ту часть укреплений, которую успели возвести. Вон та башня. — Советник указал на темный силуэт, громоздящийся далеко позади, на границе со степью. — Она почти закончена. Там можно было разместить отряд арбалетчиков или магов и немного потрепать наш авангард. Почему они этого не сделали?

Генерал Доркаст туго натянул поводья. Слова советника настолько точно описывали его собственные мысли и подозрения, что отмахиваться от них стало совершенно невозможно.

— Остановить конников, — отрывисто приказал он. — Немедленно!

— Милорд?

— Сейчас же трубить авангарду отход! — рявкнул Доркаст, но было уже слишком поздно.

Спереди, с головы кавалерийской колонны, послышался глухой шум. Почти сразу за шумом раздались удивленные возгласы, а потом и истошные крики. Шум тем временем нарастал, переходя в гулкий грохот, от которого задрожала земля. Конь под генералом Доркастом заржал и встал на дыбы, так что племянник императора, считавшийся одним из лучших наездников в Эл-Северине, едва не сверзился из седла.

— Что это? Магия? — крикнул он, перекрывая грохот. Как и многие, он немало слышал о магических подвигах принца Брайса в стычках с орками и, хотя считал эти слухи сильно преувеличенными, не мог не вспомнить о них сейчас, ощутив под собой глубинную дрожь земли.

— Не магия! Обвал! — крикнул Селегил, разворачивая коня и пытаясь увести его с дороги.

По перевалу, тяжело подпрыгивая и страшно грохоча, катились огромные валуны, а за ними — бревна, вытесанные из столетних сосен и елей, в обилии покрывавших склоны Митрильских гор. Они сбивали с ног всадников вместе с лошадьми, а те, кому удавалось спешиться, с трудом уворачивались от града камней, слишком сильного и длительного, чтобы его можно было объяснить естественными причинами.

— Что там происходит? — крикнул Доркаст, обращаясь к одному из рыцарей, скачущему от авангарда вниз.

— Засека! Она завалили перевал деревьями и сделали засеку в два человеческих роста, никак не перемахнуть!

— Они? Митрильцы? — переспросил Доркаст и похолодел. Он опять обернулся на недостроенную летцину. Она осталась уже слишком далеко и таяла в утренней дымке. Врата к легкой победе, как насмешливо думал генерал, проезжая сквозь них всего несколько часов назад. Как бы им не обернуться сейчас вратами в пекло.

Генерал развернул коня и обнажил меч.

— Спешиться! — заорал он. — Конникам — спешиться! Обходить засеку по левому флангу!

— Но, милорд, там река…

— Разведчики доносили, что по восточному берегу есть брод. Пройдем по нему.

— Слушаюсь! — Рыцарь завернул коня и ринулся передавать приказание.

Советник Селегил посмотрел на генерала Доркаста. Нервно облизнул сухие губы.

— Они рассчитывают смять наши ряды на перевале, — сказал он, и Доркаст ухмыльнулся.

— Ну да, пару рядов смяли. Не больно им это поможет. Возьми роту пехотинцев и проверь, сможешь ли обойти засеку с правого фланга.

— Слуш…

Советник не успел договорить. С правого флага, там, где не было воды и болота, но вздымалась крутая скала, раздались крики. Доркаст повернулся туда и увидел колонну, стремительно скатывающуюся с горы вниз, точно лавина — он на миг почти залюбовался этим зрелищем, прежде чем понял, какую катастрофу оно сулит. Колонна представляла собой квадратное построение тридцать на тридцать воинов и, несмотря на крутой склон, каким-то чудом спускалась, сохраняя ряды. Они же горцы, мелькнуло у генерала, склоны эти излазали с пеленок. Они тут в своей стихии. Колонна двигалась почти так же стремительно, как осыпались камни и бревна со стороны засеки, и через мгновение генерал осознал, что митрильцы зажали его армию в клещи. Колонна митрильцев, не размыкая рядов, с налету вонзились в пехоту с тыла. Этот удар не должен был нанести серьезного вреда имперским латникам, и Доркаст, не веря своим глазам, смотрел, как митрильское построение взрезает его пехоту, точно нож, входящий в горячее масло, расшвыривая рыцарей в стороны.

— Как… — сказал он, не слыша собственного голоса за криком, воем и грохотом сталкивающихся доспехов. — Как?!

Что-то мелькнуло в весеннем солнце, ослепительно ярко — странное изогнутое острие, увенчанное остроконечной пикой. Генерал Доркаст увидел, как пика проникает в щель между забралом шлема и нагрудником пехотинца, а изогнутое, совсем небольшое лезвие с маху разрубает сталь, плоть и кость, орошая еще не до конца сошедший снег веером кровавых брызг. Доркаст никогда прежде не видел такого оружия.

И никто его не видел — никто из людей, за исключением принца Брайса.

Когда месяц назад любовница Брайса, которую он знал под именем Сабрина, открыла перед ним дверь неизвестного дома, Брайс увидел двух своих старых знакомцев — гномов, которых звали Тофур и Дваин. Они усмехнулись гостю в красных отсветах камина, и усмешки эти были такими заговорщицкими и лихими, что сразу понравились Брайсу и развеяли все его подозрения.

— Ты, говорят, митрильский принц и военачальник, — щуря темные глаза, сказал один из гномов — Брайс так и не научился различать их по именам. — Надо ж, какое дело. А с виду-то и не скажешь. Вон как с нами давеча в таверне бухал.

— Чего бы и не выпить хорошего пойла с добрыми друзьями? — искренне ответил Брайс, и гномы, многозначительно переглянувшись, одновременно кивнули.

— Вот и мы о том же. Чего б и не выпить. У нас и бар-дамар с собой имеется, получше, чем в прошлый раз. Хряпнем?

И они выпили. Снова. А потом гномы показали Брайсу то, с чем сюда прибыли.

— Это называется алебарда, — сказал Дваин, откидывая холщовый полог с ящика, стоящего на столе. — Ее изобрел наш кузен, Гуркас, ну и мы подсобляли по мере сил. Семейное дело, знаешь ли. Времена меняются, латы совершенствуются, а стало быть, должно совершенствоваться и оружие, чтобы их разрубать. Верно говорю?

— А то, — закивал Тофур, куда менее многословный, но наблюдающий за Брайсом так же пристально, как и Дваин.

Брайс сжал руками длинное, как у копья, древко и высвободил оружие из-под холста. Древко было достаточно толстым, но отменно сбалансированным. Увенчивала его маленькая секира, изогнутая в форме полумесяца — странная форма, ничего подобного Брайс прежде не видел. Но наибольший интерес вызывало остро заточенное острие, венчавшее секиру, и крюк, приделанный к основанию острия. Крюк, копье, секира — все на одном древке.

— За счет такой формы удар получается более мощным и лучше пробивает броню по сравнению с плоским топорищем, — похвастался гном и тут же продемонстрировал эти замечательные свойства, взмахнув секирой и начисто обрубив ею ножку стола, на котором стоял ящик. Стол покосился, ящик с грохотом обрушился на пол, и гномы довольно захохотали.

— Видал? Это еще что! Пику видишь? Она плоская у наконечника и зазубрена у основания: легко найдет малейшие щели между пластинами брони, а коль уж зацепит, так порвет кишки в клочья. Но главное — это крюк. Знаешь, для чего он?

— Для конников, — сказал Брайс, с восторгом оглядывая сверкающий острый коготь. — Цеплять за доспехи и стаскивать с коней. Длина древка как раз для этого подойдет.

— Башковитый парень, — сообщил Дваин Тофуру, и тот согласно хмыкнул в ответ.

Брайс перевел взгляд с одного на другого. Уперся руками в перевернутый стол. И сказал:

— Что Подгорный король хочет от меня за это оружие?

Гномы снова переглянулись. Дваин повторил:

— Башковитый парень… Мы хотим перемен. У вас в горах еще достаточно руды, с которой вы толком не умеете обращаться. Нам нужна руда. Не задаром, конечно. Но на взаимовыгодных условиях. И при взаимном уважении. А не со всей этой вашей сранью навроде подати на нечистую кровь.

— Согласен, — сказал Брайс и протянул руку.

Так гном и полуэльф заключили тайный союз в самом сердце королевства, ненавидящего в равной мере и гномов, и эльфов. И этот союз если и не изменил все, то многое предопределил.

Потому что одним из его условий была абсолютная тайна. Пройдет совсем немного времени, и гномы начнут продавать алебарды по всему миру, в том числе и в Империи людей. Но только немного позже. После битвы на перевале Конрада. Заодно все потенциальные заказчики убедятся, насколько это оружие хорошо в деле — словом, всем получалась выгода. Всем, кроме имперцев и генерала Доркаста, в нарастающем ужасе смотревшего, как маленькие секиры на длинных древках превращают его отборных латников в месиво железа, кишок и крови.

Как только колонна алебардщиков врезалась в латников, ряды имперской пехоты смешались. В то же самое время отряд митрильцев, сидевший над засекой и осыпавший врага нескончаемым градом камней и бревен, заставил смешаться и ряды конников. Тех, кто не спешился вовремя, смело в реку, кони истошно ржали, загребая копытами пенящуюся воду и тщетно пытаясь нащупать дно в стремительной воде. Спешившиеся предприняли попытку перебраться через засеку, но тяжелые доспехи делали имперцев неповоротливыми, а на митрильцах были доспехи намного легче, и на узком крутом склоне их быстрота и маневренность решили все. Конница, зажатая между засекой и пехотой, мечущейся под ударами гномьих халебард, сгрудилась в неповоротливую толпу, тщетно попыталась отсупить, но до самой недостроенной летцины не виделось достаточно пространства, так что нужно было отступать далеко, за стену, и только там попытаться снова развернуть боевой порядок и повторить атаку. Но митрильцы не дали армии людей такой возможности. Под прикрытием непрекращающегося потока камней, к которому присоединились теперь боевые заклинания, с засеки хлынула еще одна колонна алебардщиков. Митрильцы легко перепрыгивали через завал сверху и в прыжке вонзали острия алебард в мечущихся рыцарей, стаскивали крюками с лошадей тех, кто чудом усидел в седле, рубили на куски тех, кто поворачивался спиной и пускался в бегство. В то же время первая колонна продолжала оттеснять пехоту к реке, заставляя арьергард наступать на авангард, смешивая рыцарей и пеших латников в одно кровавое, липкое, орущее месиво. Многие рыцари, спасая свои жизни, прыгали в реку, и их, неспособных плыть под тяжестью доспехов, бурный поток сносил к болоту, где они вязли и тоже гибли. Это был чудовищный разгром, а самое ужасное было то, что занял он не больше получаса времени. К исходу этого получаса от двенадцатитысячной армии Империи людей осталось несколько сот человек, которых продолжали беспощадно рубить сдержанные, стройные и до обидного малочисленные силы митрильцев.

«Они даже не пустили в ход свое ополчение. Им вообще не требовалось ополчение. Это все просто для отвода глаз, чтобы нас раззадорить, чтобы мы решили, будто они в панике», — думал генерал Доркаст, налитыми кровью глазами оглядывая побоище и жалкие остатки собственной армии. Он обнажил меч и бездумно озирался по сторонам; его советник давно сгинул, да и сама армия сгинула. И тут генерал увидел впереди, у засеки, человека на вороном коне. Грудь воина перехватывала алая маршальская перевязь, и ветер, трепавший его черные волосы, обнажал уши, несколько более вытянутые и острые, чем положено человеку, но не такие длинные, как у эльфов. Это был он. Тот самый юный принц Брайс, мальчишка, щенок, который заманил генерала Доркаста в такую постыдную ловушку.

Они встретились взглядами. Лицо Брайса густо орошали кровавые брызги. Он широко улыбался, хотя улыбка больше напоминала оскал, и зубы у него тоже оказались окровавлены. Доркаст свирепо завопил и понесся на него, широко вращая над головой полуторный меч, снесший немало голов и разрубавший до пояса одним ударом воинов, вдвое больших, чем этот ублюдочный мальчишка. Генерал еще вопил, когда внутри у него что-то лопнуло, и он почувствовал, как его собственные глаза вытекают, словно слезы, на сожженную пузырящуюся кожу. Брайс, вопреки своей юности, не стал хорохориться и подпускать противника на расстояние боя. Он просто ударил имперского генерала файерболом и сжег дотла его лицо, расколол кости черепа и поджарил мозг. Конь генерала Доркаста еще несся, и рука его долю секунды еще сжимала полуторный меч, но сам генерал был уже безнадежно мертв.

Когда его обожженный труп рухнул под копыта маршальского коня, Брайс наклонился, разглядывая черный сморщенный огарок, закованный в оплавившиеся латы. Потом спешился, подобрал меч императорского племянника и одним ударом отсек голову Доркаста его собственным мечом.

Вот так это произошло. Так Брайс это сделал. И ему вовсе не требовалась для этого магия Тьмы.

Но Тьма все же взяла свое.

Разгромив имперскую армию, Брайс на этом не остановился. Следовало остановиться, но он не сумел. Слишком ярко все еще стояла перед его мысленным взглядом картина, в которой горели поля, дымились деревни, текла кровь и рыдали женщины. Эта картина билась в его мозгу, точно птица с поломанными крыльями, и ей требовалось дать выход. Требовалось насытить ее. Выплатить дань Тьме, которую Брайс отверг в битве, но так и не смог заставить умолкнуть у себя внутри.

Митрильская армия прошла по еще неостывшим трупам имперских латников, втаптывая их в грязь, просочилась в брешь недостроенной летцины и ступила на земли Империи.

И там она жгла поля, резала, убивала, изничтожая то, что принадлежало Империи людей. «Чтоб неповадно было, — твердил про себя Брайс. — Чтоб знали, кто мы, и думать забыли совать к нам свои поганые руки». Тьма довольно мурлыкала у него внутри.

Впрочем, набег продлился недолго. К тому времени, когда до Эл-Северина долетела страшная весть о полном разгроме и чудовищном опустошении, которому принц Брайс подверг сопредельные с Митрилом имперские земли, Брайс уже увел свое войско обратно в горы. Одновременно он оставил зодчих достраивать летцину, хотя теперь ни один полководец, будь он в здравом уме, не рискнул бы бросить войско на перевал Конрада. Военачальникам Карлита придется искать другие пути. Брайс ждал их с нетерпением.

Все триумфы, которые он одерживал ранее, померкли по сравнению с этой победой. На протяжении почти всей дороги, которой он ехал назад в столицу, люди выбегали из своих домов и падали на колени. На многих лицах он читал ужас, но чаще всего этот ужас мешался с обожанием и восторгом. Брайсу стоило сейчас просто указать этим людям на королевский замок в Эрдамаре и сказать: «Идите и принесите мне голову моего брата», и они пошли бы и принесли. Но Брайс не стал так говорить. Он сам вез своему брату голову их общего врага, обугленную до неузнаваемости, чернеющую на острие алебарды, которую нес едущий рядом с Брайсом знаменосец. Полотнища знамен Митрила яростно бились над отрубленной головой императорского племянника, и народ встречал процессию ревом, от которого сотрясались горы. Правда была в том, что Брайсу не требовалась Тьма для его побед и не требовалась корона, чтобы властвовать над Митрилом. Митрил и без того знал, кому на самом деле принадлежит.

Яннем устроил ему неимоверно пышную встречу: от городских ворот до самого замка простерлась дорожка из алого бархата, оглушительно трубили горны, с неба вихрем летели лепестки подснежников и эдельвейсов — первых цветов, распустившихся в горах этой весной. Брайс поймал один лепесток и поднес к лицу, вдыхая его тонкий, прозрачный аромат. Так пахла жизнь, и так пахла победа. Он никогда не осязал запаха слаще.

Под приветственные крики ликующей толпы Брайс спешился у подвесного моста, пересек его в сопровождении своих генералов и соратников, прошел замок сквозь рой гудящих придворных. В отличие от горожан, придворные не позволяли себе проявлять радость уж слишком бурно — в конце концов, Брайс был королевским маршалом и всего лишь выполнял вассальный долг по отношению к своему сюзерену. Брайс не винил их за сдержанность. Улыбаясь шальной, слегка безумной улыбкой, он остановился напротив трона, на котором восседал его старший брат. Потом отобрал у знаменосца алебарду, сорвал с нее обугленную голову генерала Доркаста и швырнул к подножию трона. Голова императорского племянника покатилась, подпрыгивая, словно мяч, стукнулась о нижнюю ступеньку помоста и завалилась, уставившись в потолок выжженными глазницами.

Брайс смотрел на Яннема сквозь разделяющее их расстояние, пытаясь разобрать выражение на его лице. Перед ступенями трона выставили двойной ряд гвардейцев — что-то новенькое в церемониальных обычаях двора, раньше Брайс такого не видел. Что ж. Если Яннем думает, будто два ряда стражников послужат ему надежной защитой, он глубоко заблуждается.

— Вот то, что я обещал вашему величеству, — громко сказал Брайс.

Он не преклонил колен, не произнес ни слова из ритуальных речей, которыми им с Яннемом следовало обменяться, прежде чем перейти непосредственно к разговору при таком скоплении людей. Сотни глаз смотрели на них обоих, но Брайс вдруг почувствовал себя странно одиноким, точно тут не было ни придворных, ни стражей, ни Яннема… ни даже его самого.

Яннем безучастно взглянул на отрубленную голову, валяющуюся у подножия трона.

— Это племянник императора Карлита? Генерал Доркаст?

— Это тот, кто принес огонь и меч на земли Митрила. Я покарал его за это.

— Вижу, — сказал Яннем ничего не выражающим голосом. И после долгой, очень долгой, страшно оглушающей тишины добавил тем же спокойным тоном: — Лорд-защитник, арестуйте моего брата.

Они готовились к этой минуте: Брайс мгновенно оказался в кольце направленных на него пик, а придворные отхлынули к стенам, словно простолюдины в таверне, где вот-вот схватятся в магической драке двое пьяных дворян. Так предсказуемо. И глупо. Почему-то Брайс думал, что сможет заранее предугадать, когда этот миг настанет. Успеет предотвратить…

Брайс увидел шагающего к нему лорда Фрамера — старого, преданного вояку с суровым обветренным лицом. И в то же мгновение услышал голос источника Тьмы, который теперь находился совсем недалеко, в подземном тайнике. Не позволяй ему, Брайс. Ты же знал, вы оба знали, что к этому все идет. И ты обещал себе, что не позволишь. «Потянись ко мне», — пел Серебряный Лист. «Слейся со мной», — вторил ему меллирон. Испей нашей скверны, насыться ею. Уничтожь этого жалкого человечка в клоунских латах Лорда-защитника. Разорви в кровавые клочья каждого, кто находится рядом. А потом — подойди к помосту, поднимись по ступеням к трону, встань напротив своего вероломного брата и поговори с ним наконец-то… поговори ПО ДУШАМ…

Брайс почти сделал это. Почти. Но не успел. Что-то ударило его сознание изнутри, неимоверная тяжесть навалилась на грудь, и Брайс согнулся пополам под весом магической сети, накинутой на него сразу несколькими магами — не меньше дюжины, как он мог оценить, корчась и задыхаясь в их жесткой хватке. Они полностью заблокировали его силу, напрочь отрезав от источника Тьмы. Страстный шепот меллирона и Серебряного Листа оборвался на полуслове. Брайс рухнул на подкосившиеся колени, мутнеющими глазами следя за возвышающимся над ним Лордом-защитником.

— Мне жаль, мой принц. Отдайте ваш меч, — сказал лорд Фрамер, который знал Брайса с самого рождения и катал его на своем сапоге, когда он был ребенком. И его, и Яннема тоже.

Брайс с чудовищным усилием поднялся на ноги. Взялся двумя руками за меч, весивший тысячу пудов. Отцепил от пояса.

И бросил наземь.

В тот день, как и в следующий за ним, люди говорили, что воронов на Площади Зрелищ вскорости ждет роскошный пир. Впрочем, судачить на эту тему рисковали немногие. Неверие и изумление шквальной волной пронеслись по столице, потом сменились недолгим ропотом негодования, и, наконец, город накрыло плотным, душным покрывалом немого страха. В тавернах все еще было людно, но горожане нарочито громко обсуждали цены на хлеб и дефицит пушнины, а садясь за стол в собственных домах, плотно замыкали ставни. Те же немногие, кто осмеливался делать предположения по поводу вороньего пира, оказались и правы, и не правы одновременно. Они не ошиблись в сути, но существенно промахнулись, оценивая масштабы.

Вороны действительно пообедали через несколько дней после внезапного, потрясшего весь Митрил ареста принца Брайса, королевского маршала, триумфатора, самого могущественного мага в королевстве, единственного — и слишком явного теперь, после всех его побед — соперника короля Яннема.

Вороны пообедали, но не столь сытно, как им бы хотелось.

Казней было совсем немного: меньше, чем после битвы на озере Мортаг, когда разом с лордом Иссилдором пало множество фигур помельче. Ко всеобщему удивлению, король не приказал арестовать никого из генералов, которые сражались вместе с Брайсом. Должно быть, Яннем понимал, что, обезглавив собственную армию, не следует вдобавок еще отрубать ей руки и ноги. Новым маршалом назначили лорда Пейванса, оказавшего полную поддержку Брайсу в битве на озере Мортаг, да и позже одобрявшего практически все планы опального принца. Мнения о том, что это может значить, разнились. Кто-то считал, что король решил продолжить традиции управления войском, заложенные Лотаром, и, подобно отцу, возвышает лишь тех, кто способен слушаться и поддакивать. Другие же утверждали, что, коль скоро принц Брайс проявил недюжинные стратегические таланты, нельзя отказать в мудрости тому, кто разделял его убеждения и тактический подход. Словом, лорд Пейванс стал новым маршалом, и никто из других генералов не был казнен или хотя бы разжалован. Однако нескольких человек все же арестовали, но никого особо значительного: нового королевского постельничего, назначенного всего месяц назад, церемониймейстера по трапезной, главного егеря и еще почему-то младшего сына лорда Фрейлиша, который вообще не занимал при дворе никакой должности и никогда не был замечен в симпатиях к принцу Брайсу, равно как и в неуважении к королю Яннему. Всех этих людей пытали, судили, приговорили к смерти и быстро, деловито четвертовали за измену, хотя, в чем конкретно заключалась измена, в приговорах не уточнялось.

Эти стремительные, бессистемные и оттого особенно страшные репрессии подействовали на двор как парализующий укус паука действует на обездвиженную, запутавшуюся в паутине жертву. Двор оцепенел. Всем было ясно, что главный удар нанесен, принц Брайс доживает последние дни перед уходом в чертоги Светлых богов, и никого бы не удивило, если бы этот громкий арест сопровождался энергичной чисткой двора от сторонников принца. Но на сей раз разящая десница короля метила как будто куда попало: может быть, это и вправду были люди, втайне замышлявшие против своего сюзерена и просто скрывавшие это лучше других, а может, их нарочно хватали без разбору, чтобы никто не мог чувствовать себя в безопасности. В сочетании с новым, жестким и даже беспощадным распорядком жизни при дворе, не оставлявшим придворным практически ни одной свободной минуты, это произвело на митрильскую аристократию эффект обездвиживающего заклинания. Страх и отсутствие времени на размышления — вот две вожжи, которыми король Яннем управлял своим двором. И обе эти вожжи его холодные руки держали крепко.

Лорд Дальгос исправно доносил королю о слухах и настроениях, но Яннем слушал вполуха. Он вдруг чрезвычайно заинтересовался финансовым состоянием королевства, которому до сих пор, слишком занятый войной с орками, имперцами и своим братом, уделял недостаточно пристальное внимание. Он затребовал полную отчетность за весь прошлый год, что оказалось затруднительно ввиду казни предыдущего казначея — значительная часть документов оказалась безвозвратно потеряна, и восстановить их не удалось. Тем больше забот легло на плечи нового Лорда-казначея, которого Яннем за несколько дней замучил и издергал до нервного тика: они по восемь часов кряду просиживали над огромными кипами свитков, испещренных сметами, отчетами, списками и налоговыми указами. Яннем ничего в этом не понимал, но был преисполнен решимости разобраться и пресечь безудержное казнокрадство, на которое его предшественники столетиями смотрели сквозь пальцы. Если бы кто-нибудь спросил короля, почему он так живо заинтересовался этой безусловно важной темой именно сейчас, когда его брат гниет в подземной тюрьме в ожидании суда, вопрошающий, скорее всего, составил бы компанию принцу Брайсу. Но никто не задал королю этот вопрос. Ему вообще никто не смел задавать вопросов. К тому времени он последовательно вычистил свое окружение, уничтожив всех, кто мог оказаться настолько глуп, смел или безрассуден.

И тем не менее Яннем каждый вечер внимательно выслушивал отчеты Дальгоса о настроениях в столице и за ее пределами, с удовлетворением наблюдая, как недоумение и гнев понемногу сменяются благоговейным страхом. Народ Митрила более всего на свете уважал силу. Принц Брайс явил эту силу — и Митрил с готовностью пал ему в ноги. Но король Яннем подавил своего брата и тем показал, кто здесь настоящий владыка. Ибо не тот силен, кто громит армии, а тот, кто умело использует людей, способных громить армии, а когда они выполняют поставленную задачу — уничтожает их, пока они не стали слишком сильны. Так говорили теперь за кружкой эля в тавернах, и эти слова повторяли жрецы в храмах, учителя в школах, мужья своим женам в теплых постелях. «Вот оно, — говорили они, — вот теперь у нас действительно есть достойный правитель, равный королю Лотару».

Смута, зревшая в недрах королевства всю зиму, кончилась, не начавшись.

Яннем победил.

Все эти дни он засиживался за делами глубоко за полночь, потом шел в свою опочивальню, отпускал камергера, не позволяя себя раздеть, и садился у камина с книгой. Книгу он не читал, даже не знал ее названия, поскольку ни разу не взглянул на обложку — просто тяжесть толстого фолианта, лежащего на коленях, действовала успокаивающе. Яннем смотрел на пляску пламени в камине, пока огонь горел, и на остывающие, тускло светящиеся угли, когда дрова прогорали, и на сухой черный пепел, когда затухали угли. К этому времени начинал заниматься рассвет, и серый предутренний сумрак лениво вползал в опочивальне сквозь раскрытое окно. Тогда Яннем вставал, дергал за шнур звонка и приказывал подать утренние донесения.

Он не спал ни одной минуты с того дня, когда приказал арестовать Брайса. Странно, но усталостью это не сопровождалось, напротив, в Яннеме бурлила энергия. Она переполняла каждую клетку тела, так что его слегка лихорадило от нетерпения, когда бесконечная ночь наконец подходила к концу и он снова мог ринуться в омут дел.

Яннем не сомневался, что пройдет немного времени, и ему станет легче. Но дни шли, а легче не становилось.

— У вашего величества бессонница? — осведомился лорд Дальгос вечером пятого дня, закончив очередной отчет о настроениях черни, который Яннем слушал с нескрываемым удовольствием.

Король поднял на него глаза, красные, запавшие, но совершенно ясные.

— Нет, — четко проговорил он. — С чего вы взяли?

— О, сир, мне все известно о вашем величестве — простите, должность обязывает. Ваше величество уже пять дней отсылает камергера, не раздеваясь на ночь, а утром меняет платье на свежее…

— Я сплю одетым. Мне так удобнее.

— Возможно, небольшое снотворное заклинание или травяной настой могли бы…

— Лорд Дальгос, я доволен вами и вашей службой. Не в последнюю очередь потому, что вы знаете, где проходят границы. Не заставляйте меня заподозрить, будто это спасительное знание вас оставило.

Лорд Дальгос умолк и смущенно улыбнулся. Яннем сухо улыбнулся в ответ. И они продолжили обсуждать дела.

В тот вечер он все же позволил камергеру облачить себя в ночную сорочку и всю ночь пролежал, вытянув руки поверх стеганого шелкового одеяла и неподвижно глядя в балдахин. Время от времени закрывал глаза на случай, если у Дальгоса имеется смотровое окошко в одной из стен королевской спальни. Яннем не сомневался, что так оно и есть.

Когда далеко в городе хрипло прокричали первые петухи, Яннем подумал, что со всем этим пора кончать.

Королевские темницы располагались в толще одной из дворцовых башен. Именно там содержались преступники, обвиняемые в государственной измене. В Митриле не принято было гноить заключенных в подземельях годами — обычно преступники либо умирали во время пыток, либо кончали дни на эшафоте, подвергаясь жестокой и зрелищной казни. Казни и пытки в Митриле были чем-то сродни искусству, и считалось просто нелепым держать человека в заключении, когда его можно красочно и изобретательно растерзать. Король Лотар всю жизнь оставался ярым приверженцем этой идеи, Яннем же отцовской страсти к эстетизации убийства не разделял. Как, впрочем, и Брайс. Тем более странными выглядели его недавние поступки: изуродованная голова имперского генерала, которую Брайс самолично отсек и швырнул Яннему под ноги, и те погромы, которые он учинил в набеге на имперские поселения вдоль границы… После победы над имперцами митрильских воинов обуяла кровожадная радость, и Брайс позволил им вдоволь порезвиться в приграничных деревнях, абсолютно ничем не ограничивая, а пленных велел не брать… Яннему покоя не давал этот набег: после него, равно как и после ужасной смерти генерала Доркаста, большая война с Империей становилась неминуема. Да, Брайс разбил имперцев, но они обязательно вернутся. Как и орки. А на посту королевского маршала нынче — разумный, отважный, исполнительный лорд Пейванс. Который всем хорош, кроме того, что он не Брайс.

Впрочем, поздно думать об этом. Не сегодня… не сейчас.

Яннем спустился в подземелье под Тюремной башней по винтовой лестнице, насчитывавшей полторы сотни ступенек. Он считал их, пока шел, беззвучно шевеля губами и держа в вытянутой руке чадящий факел. Никто его не сопровождал, но Яннем довольно хорошо помнил устройство башни, тем более что особой затейливостью оно не отличалось. Сразу за лестницей начинался коридор, разветвлявшийся на несколько коротких поворотов: караулка для стражников, две просторные камеры, в каждой из которой мог разместиться десяток узников, пыточная и в самом конце — одиночный карцер для магов. Последнее помещение было особым, митрильские короли небезосновательно считали его гордостью своей подземной тюрьмы. Именно в этой камере содержали лорда Иссилдора до суда, равно как и предводителя бунта магов, случившегося в Эрдамаре лет двадцать назад. Это узилище предназначалось для тех, кто мог при помощи чар вырваться из обычной тюрьмы. По правде, не так уж часто в темницах под королевским дворцом оказывались маги подобной силы, так что обычно эта камера простаивала без постояльцев.

Яннем дошел до обитой железом двери и постоял немного, вслушиваясь в мертвенную тишину подземелья. Тихо, холодно и душно, лишь шуршат по углам пауки да слегка тянет сквозняком — в десяти шагах дальше по коридору в полу зияла дыра, называвшаяся «отхожей ямой», хотя предназначение ее отличалось от того, на которое намекало название. Оттуда же, из ямы, несся смрад, от которого Яннем содрогнулся всем телом. Он бывал здесь раньше, лично присутствовал во время пытки лорда Иссилдора (хотел сам услышать от него, что на самом деле Брайс не замышлял покушения и мятежа), но привыкнуть к этому месту, этой духоте, устойчивому смраду отчаяния и гибели было невозможно.

Яннем сдвинул засов, повернул ключ в замке и вошел в карцер для магов.

Камера с виду ничем не отличалась от остальных, разве что была намного более тесной: всего три шага в длину и ширину. Те, кто побывал здесь и вышел живым, рассказывали, что от стен, пола и потолка исходит рваное зеленоватое свечение, похожее на пульсирующую гнойную рану. Но Яннем, конечно, не мог проверить правдивость этих слухов. Именно поэтому он мог безопасно войти и без особенного дискомфорта находиться в этой камере. Именно поэтому стражники и палачи, которые следили за заключенными, всегда выбирались из простолюдинов. Потому что если в человеке тлела хоть толика магии, то, едва переступив порог и ощутив на себе действие рваного зеленоватого сияния, он валился на пол и начинал выблевывать собственные кишки. Причем эффект был тем значительнее, чем большей силой обладал маг.

Эту комнату пропитывало отражающее заклинание, которое высасывало ману и обращало против ее же обладателя.

Сначала Яннем не увидел Брайса. Ему пришлось поднять факел повыше и сделать шаг по скользкому, заляпанному нечистотами полу. И только тогда он разглядел своего младшего брата. Тот лежал в углу, скорчившись в позе зародыша, подтянув колени к груди, и быстро, неглубоко дышал. Его глаза были закрыты, волосы облепили мокрый от пота лоб, обе руки прижимались к груди, словно Брайс усердно молился. Но это была не молитва. Он каждую секунду, каждый миг боролся с отражающим заклинанием — кажется, вспомнил Яннем, оно называется «зеркало Шинмиры», — не давая отраженной магии уничтожить себя. Слабые маги, не способные долго выдерживать натиск заклинания, умирали в этой камере через пару часов; те, кто покрепче, могли продержаться день или два. И если они выживали, то отсюда их, отупевших, измученных, усмиренных, вытаскивали сразу на плаху. На памяти Яннема никто не выдерживал в этой камере целых пять дней.

Но это же Брайс. Его удивительный, непостижимый младший брат. Такой талантливый во всем, за что ни возьмется. Такой самоуверенный. Такой наглый.

Яннем подошел к Брайсу и присел на корточки, разглядывая его напряженное лицо. Брайс или не услышал шагов, или не придал им значения: его опущенные веки не дрогнули, дыхание не изменилось. Он все так же сжимался в комок и рвано дышал — выдох-вдох, выдох-вдох. Яннем провел пальцами по его лбу, липкому от холодного пота, отбросил с зажмуренных глаз слипшиеся черные пряди. Потом взял Брайса за правую руку, судорожно стискивающую запястье левой, и попытался расцепить его пальцы.

Ему это не удалось.

Яннем всунул факел в кольцо на стене и взял Брайса за плечи. Тот казался высеченным из дерева, словно каждая его мышца превратилась в камень. Глухо зазвенела цепь, тянущаяся от кандалов на ногах к стене; в ней не было особой необходимости, но те, кто создал карцер, позаботились о каждой мелочи. За тысячу лет существования Митрила из подземелья королевской темницы несколько раз совершались побеги, но из карцера для магов не сбегал еще никто. Яннем вставил ключ в замок на оковах, разомкнул их и, подхватив Брайса под мышки, с усилием поставил на ноги.

— Давай, — пробормотал он. — Давай, братишка, пройдемся немного.

У Брайса подкашивались колени, и Яннему пришлось тащить его волоком по грязному полу. Оказавшись в коридоре, Яннем усадил брата на пол, привалив спиной к стене, и торопливо запер дверь карцера, задвинув засов. Потом снова подхватил Брайса и оттащил от двери подальше. «Зеркало Шинмиры» представляло собой замкнутый кокон, и его действие строго ограничивалось стенами камеры, но стоило перестраховаться.

Когда Яннем повернулся к Брайсу, тот уже открыл глаза. Его взгляд блуждал, в нем плескалось такое страдание, что Яннем почти физически ощутил эту боль, будто собственную — как часто бывало в детстве, когда Брайс в очередной раз откуда-то падал и что-нибудь расшибал. Но, несмотря на боль, взгляд Брайса понемногу становился осмысленным. И в нем не читалось ни страха, ни ненависти, только удивление и смертельная усталость.

Брайс наконец узнал брата и хрипло выдохнул, разжимая судорожно сцепленные зубы.

Не дав ему времени заговорить, Яннем снял с пояса флягу с травяной настойкой и поднес к его искусанным губам. Брайс жадно вцепился в флягу и пил какое-то время взахлеб, как воду. Яннем знал, что спиртное восстанавливает силы магов, но все-таки заставил Брайса остановиться прежде, чем тот выхлебал все до дна.

— Легче?

Брайс с трудом кивнул. Попытался привстать, но тут же повалился обратно и без сил откинулся к стене, уперевшись в нее затылком.

— Мать твою, я даже не подозревал, — хрипло проговорил он.

— Чего не подозревал?

— Насколько это хреново. Когда отец сажал туда магов. Если б я только знал.

— И что бы ты тогда сделал?

Брайс покосился на брата. На его измученном, белом как мел лице болезненно выделялись скулы, нос заострился, как у человека, находящегося при смерти. Но глаза смотрели так же твердо и блестели так же упрямо и вызывающе, как прежде. Яннем вздохнул с облегчением. Он боялся, что опоздал.

— Я не хотел, чтобы этим кончилось, Брайс.

Брайс коротко усмехнулся, тут же закашлялся. Потом, пытаясь отдышаться, покачал головой.

— Это был вопрос времени, Ян. С самого начала к этому все и шло. С самой смерти отца.

— Скажи честно: сколько времени прошло бы, прежде чем я сам оказался бы в этой камере вместо тебя?

— В этой? Ну уж нет. Это же камера для магов, забыл? Для бездарей вроде тебя ничего в ней нет такого уж страшного. Я бы для тебя придумал что-нибудь поинтереснее.

Говоря это, Брайс улыбался. «Как он может улыбаться? — подумал Яннем. — Он должен меня ненавидеть. Он и ненавидит, вне всяких сомнений, но в этой его усмешке совсем нет злобы. Одна горечь».

— Я только удивляюсь, — добавил Брайс, — почему ты этого не сделал в день своей коронации? Сразу же после того, как обдурил чернь. Мое убийство было бы логичным и эффектным завершением того славного дня.

— Тогда я еще надеялся, что у нас с тобой есть шанс.

— Шанс? На что?

— Остаться на одной стороне, — тихо ответил Яннем, и Брайс с удивлением качнул головой.

— Я всегда был на твоей стороне. Никогда с нее не уходил. Сражался за тебя, присягнул тебе на верность.

— Присяга ничего не стоит. Это пустой звук.

— Это тебе кто сказал, лорд Дальгос? Хорошие у тебя советнички. С твердыми принципами.

— Главное, реалистичными, — процедил Яннем.

Он вдруг понял, что все еще сидит на корточках, придерживая Брайса за плечо, хотя тот уже явно в состоянии сидеть самостоятельно. Яннем резко выпрямился, поднимаясь на ноги. Факел остался в камере, в коридор просачивался лишь скудный свет от фонаря, висящего выше на лестнице. И все равно они видели друг друга вполне четко. Может быть, более четко, чем наверху, при свете дня. Они видели достаточно.

— Что в городе? — спросил Брайс. — Бунта нет?

— Нет. Недовольство зарождалось, но я его вовремя пресек. Несколько казней, отмена пары второстепенных податей, снижение цен на хлеб. Понемногу все успокоилось.

— Хорошо. Нам не нужен сейчас мятеж, Карлит вот-вот пошлет вторую волну атаки. И западная орда…

— Я все знаю, Брайс. У меня все под контролем.

— Правда? Кого ты назначил новым маршалом?

— Пейванса.

— Пейванса? Что ж, не худший вариант. Не позволяй ему слишком перед тобой лебезить. Мы с ним хорошо поладили, но он чуть ли не единственный, кто смел перечить отцу.

— Я и это знаю, Брайс. Я знаю больше, чем ты думаешь.

— Конечно. Ведь это твое королевство, — сказал Брайс и закрыл глаза.

«Спроси, что с тобой будет. Почему не спрашиваешь?» — подумал Яннем. В этой мысли сквозила какая-то мелочная жестокость, которой он устыдился. Но беда в том, что даже побежденный, измученный многодневной пыткой, оказавшийся на грани физического истощения, Брайс все равно не выглядел ни напуганным, ни сломленным. Задавал вопросы, спорил, пытался шутить. Как и всегда. Он не из тех, кто сдается. Они оба не из тех, кто сдается.

— Я вчера уснуть не мог, — сказал Яннем. — Вспоминал всякое. Детство. Наши выходки и как отец из-за этого бесился. Как-то раз, когда мне было лет десять, а тебе, наверное, восемь, мы сбежали за стену. Не просто из дворца в город, как раньше, а всерьез. Мы тогда много говорили о том, чтоб сбежать из Митрила навсегда, только не могли решить, куда именно. Мне хотелось в Светлый лес, а ты ненавидел эльфов за то, как они обошлись с твоей матерью, и рвался в Империю людей. В итоге ты победил, мы собрали в узелок какую-то поклажу и драпанули. Ума не приложу, как нам это удалось. Хотя тогда как раз Клайда назначили официальным наследником, все скакали вокруг него, было не до нас. Мы дошли до самой границы. Двое мальчишек пешком через всю страну, и никто нас не прирезал, никто не остановил. Помню, как увидел вдалеке летцину. Это была линия Гинзберга, самая новая, ее только недавно перестроили, она так и сверкала на солнце. Я как ее увидел, у меня аж сердце зашлось от восторга. Сломя голову ринулся к ней, побежал… сам не знаю, зачем это я так бежал… ну и сверзился.

— И сломал ногу, — закончил за него Брайс, который, конечно же, тоже помнил ту скандальную вылазку в мельчайших подробностях. — И орал так, что к нам с трех окрестных хуторов мужики сбежались, решили, кого-то волки дерут. И хорошо, что сбежались, потому что я бы за помощью сам не пошел, не смог бы тебя оставить. Страшно тогда перетрусил.

— Хоть и перетрусил, но шину наложил отлично, — возразил Яннем. — Придворный лекарь потом говорил, что, если бы ты ее не наложил, я бы на всю жизнь хромым остался.

— А он не говорил, что я попытался применить на тебе лечебное заклинание и сломал тебе ту кость, которая еще оставалась цела?

Они посмотрели друг на друга. И внезапно расхохотались. Дружный, искренний смех грянул под низкими влажными сводами тюрьмы — звук, которого эти стены никогда не слышали прежде и, вероятно, никогда не услышат впредь.

— А потом, — отсмеявшись, продолжал Яннем, — когда нас доставили обратно в замок и лекарь подтвердил, что моя жизнь вне опасности, отец приказал нас обоих немедленно высечь. И плевать ему было, что у меня сломана нога. И ты, маленький идиот, вздумал оспаривать приговор. Прямо на заседание Совета приперся, сморчок восьмилетний, и начал требовать, чтобы меня освободили от наказания, что, дескать, это все твоя была идея и вообще.

— Могу представить, что обо мне в тот момент подумали Лорды-советники. Кстати, они тогда были почти в том же составе, что и сейчас. Фрамер, Дальгос, Мелегил…

— Они наверняка подумали, что ты смелый. И глупый. И что Лотар — хреновый отец, — сказал Яннем, и Брайс согласно кивнул:

— Да, наверняка что-нибудь вроде этого.

Они замолчали. Что-то шмыгнуло мимо них — крыса, должно быть, — от сквозняка огонь фонаря померк и едва не погас, но потом разгорелся снова.

— Я недавно убил людей, — сказал Яннем. — Троих мужчин, чьих лиц никогда не видел. Только за то, что они обсуждали нас с тобой за обедом и сказали, что ты был бы лучшим королем, чем я. Я услышал их, и вот они все мертвы, а ты по-прежнему жив.

— Ну, — обессиленно улыбнулся Брайс, — это вряд ли надолго. Так что не кори себя. Ты все сделал правильно.

— Ты так не думаешь.

— Нет, Ян, действительно думаю. Это сложно объяснить. На самом деле ты не знаешь… всего.

— Ты действительно сверг бы меня?

— Нет. Не знаю. Возможно. Я не планировал это сделать, но теперь, когда думаю об этом, то понимаю, что… некоторые вещи происходят не потому, что ты их планируешь. Они просто происходят.

— Да, — кивнул Яннем, глядя на своего младшего брата, единственного человека, которым он дорожил, сидящего на грязном полу в подземной тюрьме. Яннем не планировал этого. Но когда пришло время, не смог этому помешать. Может быть, он понимал Брайса лучше, чем тот полагает.

— Как же тут смердит, — поморщился Брайс, поворачивая голову в сторону, противоположную лестнице, там, где коридор окончательно терялся во тьме. — Что там?

— Отхожая яма.

— Нужник, что ли? Прямо посреди коридора?

— Нет. Так называют дыру, в которую сбрасывают трупы. Ты же знаешь, государственных преступников не хоронят. Они гниют там. Время от времени яму чистят, но, похоже, давно этим не занимались.

— А, — коротко отозвался Брайс. Кажется, он побледнел сильнее, хотя, казалось, дальше уж некуда.

Яннем некоторое время молчал. Думать нельзя, думать опасно. Он стоял на распутье, перед ним лежали две дороги, и обе вели к гибели, только разными путями и в разный срок. Яннем знал, что в любом случае пожалеет о сделанном выборе независимо от того, какой дорогой пойдет. Поэтому думать нельзя. Думать бессмысленно. Такие выборы делаются не умом, а сердцем.

— Я точно не знаю, куда эта яма выводит. Но наверняка за стену дворца, а возможно, что и за стену города. Скорее всего. Ведь не будут же в стенах уничтожать несвежие трупы, это может кончиться эпидемией. Там высоко, футов двадцать, но другого пути нет. Здесь уже можно использовать магию, ты сумеешь смягчить падение.

— Я не понимаю, — сказал Брайс, но по его пристальному, внезапно вспыхнувшему взгляду Яннем видел, что все он прекрасно понимает.

— Как окажешься за стеной, — не ответив ему, продолжал Яннем, — сразу беги. Спешить я не стану, но мне придется послать погоню. И после тех репрессий, что я в последнее время устроил, стражники будут стараться изо всех сил. Тебе придется обмануть их. Думаю, ты сумеешь, я прослежу, чтобы среди преследователей не оказалось сильных магов. Вот. — Яннем вложил ему в руку тугой кошель, сбросил меховой плащ, в котором пришел сюда, и накинул Брайсу на плечи. — Не потеряй, ночами еще подмораживает. Добудь себе лошадь, но не задерживайся нигде. И главное, самое главное, Брайс, — никогда сюда не возвращайся. И не давай мне знать, куда отправился.

— Ты совершаешь ошибку, — негромко проговорил Брайс.

— Нет. Это, конечно, безумие. Но не ошибка. Что бы ни случилось потом, как бы ни обернулось, даже умирая, я не буду считать это ошибкой. А теперь иди. Я велел караульным нас не беспокоить, но они могут нагрянуть сюда в любой момент.

Брайс встал, и Яннем помог ему, отметив, что брат уже куда тверже держится на ногах. Вместе они прошли в конец коридора и остановились над зияющей черной дырой без дна и просвета. Дыра источала чудовищный смрад. Брайс скривился, часто заморгал, потом резко выдохнул, прикрыл глаза и задвигал губами, шепча заклинание. «Он мог бы сейчас обрушить эти стены нам на голову. Мог бы сжечь меня файерболом, как того имперского генерала. Мог бы…» Фантазия Яннема не успела зайти дальше — Брайс закончил создание воздушной подушки на дне ямы, которая позволит ему перенести прыжок, и повернулся к брату.

— Я вернусь, — сказал он. — Ты просишь не возвращаться, но я все равно вернусь. Это мой дом. И да помогут нам обоим Светлые боги, когда это произойдет.

— Да помогут нам обоим Светлые боги, — повторил Яннем.

Брайс смотрел на него еще мгновение. Коротко кивнул.

Потом спрыгнул в зловонную яму и растаял во тьме.

За свою недолгую жизнь Брайс сбегал из королевского замка множество раз. Иногда с Яннемом, чаще один. Иногда возвращался сам, иногда его ловили и сурово наказывали. Но никогда прежде от этого побега не зависела его жизнь.

Он ни мгновения не сомневался в том, что Яннем сдержит слово и пошлет погоню. Возможно, ему даже не понадобится изображать перед стражей гнев, потому что, вопреки его заверениям, Брайс знал, что Яннем пожалеет о своем поступке. Пожалеет очень скоро и очень сильно.

Поэтому Брайс поступил так, как поступают все беглецы: отправился туда, где его будет невозможно найти. А именно — на земли Империи людей.

Он безо всякого труда пересек границу, пробравшись под покровом ночи через ту самую брешь в линии Гинзбурга, которую всего две недели назад использовал в своей последней большой битве. Брешь охранялась, но не слишком зорко, и Брайс, использовав не самое сильное заклинание, без труда отвлек внимание караульных. Это одновременно разозлило его и причинило глухую боль: он уходил, бросая на произвол судьбы укрепления и страну, которую поклялся защищать, понимая, что так много еще не закончено, столь о многом следовало позаботиться — а он больше не может ничего сделать. Пройдя первую лигу по землям Империи, лежащим по ту сторону границы, Брайс несколько раз останавливался и оборачивался, кутаясь в плащ Яннема на ледяном ветру и в бессилии глядя на огни бесполезной летцины. Если он так легко здесь пробрался, то и имперцы пройдут. И теперь они уже не бросятся на перевал Конрада в расставленную ловушку, пойдут вдоль подножия гор в обход, на равнину, а там…

Но он ничего не мог сделать. Яннем велел ему не возвращаться, и Брайс слишком хорошо понял, что это означает: стоит ему вернуться, и он мертвец.

Потому в конце концов он перестал оглядываться.

По ту сторону границы его ждала пустошь — выжженные поля, разоренные деревни, брошенные хутора и заблудившаяся скотина, бродящая по голой, черной от пожаров земле. И все это было делом его собственных рук. Брайс смутно помнил, как проносился здесь на боевом коне с воздетым мечом, который, хоть и не был проклятым Серебряным Листом, все же нес в себе зерно Тьмы. «Зачем я все это сделал?» — в изумлении думал Брайс, ступая по хрустящему пеплу и перебираясь через поваленные изгороди, оглядывая давно остывшие тела в лужах засохшей крови, которые лениво клевало уже насытившееся воронье. Он помнил свою ярость, то, что им двигало в тот момент: прочь с нашей земли! не смейте посягать на Митрил! так будет с любым, кто поднимет на нас оружие! Но эти крестьяне, чьи трупы гниют теперь на невспаханных полях, с которых едва начал сходить снег, — разве это они пришли в Митрил с огнем и мечом? Голову того, кто это сделал, Брайс бросил под ноги своего сюзерена. И все, кого имперский генерал привел с собой, тоже мертвы. Так почему же ему оказалось этого мало? Почему он не остановился?

Эти мысли заставляли Брайса содрогаться. Чем дальше он уходил от Митрила, от Эрдамара и источника Тьмы, который остался там, словно осиротевшее дитя, тем больше прояснялся его разум. И тем острее Брайс понимал, к какой чудовищной черте подошел вплотную… и, кажется, даже самую малость заступил за нее.

И хотя он сумел избегнуть расплаты, похоже, Митрилу придется расплачиваться за него.

Разоренные земли тянулись на две или три лиги к югу, до ближайшего города, у стен которого Брайс решил повернуть назад — сил его армии недоставало, чтобы штурмовать хорошо укрепленное поселение. Город звался Дальвей, и сейчас там вовсю кипела жизнь — так, как может она кипеть только в городе, оказавшемся в прифронтовой зоне. В Дальвей стянули войска трех ближайших провинций, ежедневно продолжавшие прибывать; улицы запрудили солдаты, расквартированные во всех корчмах и тавернах, так что случайному путнику было совершенно невозможно найти не то что свободную комнату, а хотя бы угол в сарае. В воздухе гудел несмолкаемый грохот от боя сотен молотков — в кузницах непрестанно, в три смены, трудились оружейники, выковывая оружие и доспехи. У городских ворот раскинулись палатки вербовщиков, и вокруг них толклись длинные очереди мужчин, жаждущих записаться в ополчение. Это были большей частью те, кого внезапная война двух человеческих королевств согнала с насиженных мест, лишила дома, достатка, родных; но так же и те, кого возмутила и оскорбила дерзость какого-то жалкого горного королевства, посягнувшего на священные границы Империи людей. Такая дерзость непростительна, ее следовало покарать.

И таких было много. Очень много.

Несмотря на страшную тесноту и суету, царившие в Дальвее, Брайс сумел найти койку — для этого всего лишь понадобилось выдать себя за одного из новоявленных ополченцев, — и задержался в городе на несколько дней. Он купил лошадь и продал меховой плащ, слишком явно выдававший в нем северянина: в предгорье климат был намного более теплый и влажный, такой одежды в начале весны здесь уже не носили. Перекупщик в одежной лавке окинул Брайса подозрительным взглядом, пока приценивался к плащу, но Брайс, не моргнув глазом, пояснил, что это трофей, который он взял в битве на перевале Конрада.

— О, — с уважением отозвался лавочник, тотчас переменив тон. — Так вы, милорд, побывали в той бойне? И живым выбрались?

— Выбрался. Но это было непросто, — мрачно ответил Брайс, ни единым словом не погрешив против истины.

Торговец еще мгновение смотрел на него, а потом скользнул взглядом по его ушам — и окончательно расслабился. Предложил за плащ хорошую цену.

Брайс не сразу понял, что именно случилось. Только на улице до него дошло: по форме ушей торговец признал в нем полуэльфа. А ведь всякому известно: те, в ком течет нечистая кровь, на стороне митрильцев не сражаются.

Эльфы на улицах Дальвея тоже попадались. В корчмах, распивая горячительное с соседями, в очередях у палаток вербовщиков, в кузнях, где с утра до ночи кипела работа, на конюшнях, торгуясь за боевых лошадей. Брайс смотрел на них с плохо скрываемым интересом, гадая, нет ли среди этих эльфов его прямой родни по матери. А еще он видел гномов, или, как их называли в Империи, благородных гнейлов. Брайсу вспомнились Дваин и Тофур, которых он невольно обманул: не видать Подгорному королевству обещанного союза с Митрилом. Яннем ни за что этого не допустит, уж точно не теперь, когда ему наконец-то удалось изгнать соперника и укрепить свой авторитет. Король Митрила не пойдет против традиций, ведь они — единственное, на что он сможет опереться в грядущей войне.

А война будет страшной. Если на перевале Конрада превосходство сил имперцев было почти восьмикратным, то теперь… Брайс даже подумать боялся. И его не окажется там, чтобы изобрести тактический маневр, способный хотя бы отчасти компенсировать нехватку людей и уравнять шансы. А кроме того, имперцы теперь знают про алебарды. Преимущество, создаваемое новым, неведомым доселе вооружением, может сработать только в самый первый раз.

«Я не смог бы выиграть эту войну, — думал Брайс, глядя через окно корчмы на все прибывающие в Дальвей толпы солдат и ополченцев, возы с деревом и железом для ковки пик, подводы с припасами для марш-броска. — Разве что… если засесть в Эрдамаре и обратиться к источнику… И взять из него на этот раз все-все, что он только мог бы мне дать. Даже если бы это означало бы призвать Темных богов». Эти мысли сейчас, когда Брайс собственными глазами узрел масштаб военной подготовки имперцев, уже не казались такими уж богохульными и безумными. Может, и вправду — вернуться, объяснить все Яннему, убедить, что это их единственный шанс? А потом спуститься вниз, под землю, взять тронутый скверной Серебряный Лист, испить чашу до дна…

Раствориться во Тьме. Покориться ей. И в конечном итоге — неизбежно — убить брата и надеть на свою голову корону, забрызганную родной кровью.

Брайс уперся локтями в колени, зажал ладонями глаза и долго сидел так, слушая деловитый, яростный гул человеческого роя, готовившегося уничтожить его страну.

Он покинул Дальвей через три дня, увидев и узнав все, что смог, и не имея ни малейшего представления, что делать с этим знанием. Чем дальше, тем больше Брайсом овладевало отчаяние. Он ехал куда глаза глядят, не представляя, куда податься. Немногочисленные друзья остались в Митриле, да и те, по правде, не друзья ему вовсе — так, приятели, собутыльники. Они даже не знали его настоящего имени; а те, кому он мог доверять, либо мертвы, либо бежали в страхе за свою жизнь. Яннем пощадил своего младшего брата, но не пощадил никого, кто мог оказать ему поддержку. Брайс подумал о Сабрине, оставшейся в Эрдамаре, и порадовался, что так и не рассказал Яннему о ней. Именно она свела Брайса с гномами накануне войны с Империей, а стало быть, Брайс на самом деле не имел ни малейшего представления, кто эта женщина на самом деле. Одно он знал точно — Сабрина хотела, чтобы он выиграл ту битву. Она на его стороне. И если Яннем узнает об этом, Сабрина умрет. «Трое мужчин говорили за обедом о том, что из тебя получился бы лучший король, чем я. И вот эти трое мертвы, а ты все еще жив». Эти горькие слова снова и снова звенели в голове Брайса, пока он ехал все дальше на юг, удаляясь от границ своей родины и углубляясь в недра огромной, могущественной, надменной Империи людей. Той самой Империи людей, которой он восхищался, союза с которой искал и которой, движимый безумной гордыней, самолично нанес такое оскорбление, какое смогут смыть только реки крови.

«Они ошибаются. Я стал бы никудышным королем», — думал Брайс, в полном одиночестве пересекая эту бескрайнюю, прекрасную и беспощадную страну.

Он никогда не бывал в Империи и не имел здесь знакомых, однако все же был один человек, к которому Брайс мог обратиться. И этот человек, в некотором смысле, был его должником. После путешествия к источнику и провалившейся попытки взять его под контроль виконт Эгмонтер, Лорд-хранитель королевского Совета, спешно и трусливо сбежал из Эрдамара. Больше Брайс его не видел, да и не вспоминал о нем — хватало других забот. Однако теперь Эгмонтер — единственный, к кому он мог обратиться. Брайс решил начать поиски с Парвуса, столицы герцогства, принадлежащего роду виконта. В каких между собой отношениях виконт и герцог Эгмонтер, ладят ли, догадывается ли вообще герцог, где может ошиваться его родич-интриган — всего этого Брайс не знал, но с чего-то же нужно было начать. Чувство бессилия, нараставшее день ото дня, понемногу сводило его с ума.

Он добрался до Парвуса без особенных приключений, хотя ему стоило большого труда удержаться от глупостей во время ночевок в придорожных тавернах. Все разговоры сейчас велись вокруг войны с Митрилом и гибели в бою генерала Доркаста. Смерть генерала, по слухам, привела императора Карлита в страшную ярость. Он поклялся отрубить голову убийце своего племянника и насадить на кол у Высоких ворот в Эл-Северине — в точности как убийца поступил с головой генерала Доркаста. Брайс считал, что это вполне справедливо. Но все равно ему было трудно держать себя в руках, выслушивая потоки оскорблений, которыми имперцы осыпали его соотечественников, а в особенности — его лично. Они имели право на ненависть, но, Тьма их забери, не Митрил развязал эту войну.

Впрочем, Брайс давно понял, что, когда война уже идет, не имеет никакого значения, кто ее начал.

Парвус находился далеко от митрильской границы и с виду казался безмятежным — тихий, чистый, сонливый городок. Весна здесь уже наступила, снег давно сошел с мощеных улочек, лужи высохли под ярким весенним солнцем, в цветочных горшках на окнах и фонарных столбах желтели цветы. Это был аккуратный и красивый город, по сравнению с которым Эрдамар казался зловонной сточной канавой. Брайса это одновременно и злило, и восхищало; он в который раз убедился, что Митрил мог бы взять из союза с Империей многое, но теперь это исключено, и не в последнюю очередь из-за его собственных ошибок. Желание исправить хоть что-то, возместить причиненный ущерб, остановить стремительно надвигающуюся катастрофу крепло с каждым мгновением, начисто заглушая инстинкт самосохранения. Будь Брайс мудрее и старше, он залег бы на дно, переждал, а может, просто остался здесь, в этом чистеньком хорошеньком городе, нашел себе дело, женился, оставил все позади…

Но в нем клокотало слишком много амбиций, стыда и неутоленной жажды великих дел, чтобы выбрать такую жизнь.

Поначалу Брайс хотел направиться прямиком в герцогский дворец, однако, едва пройдя городские ворота, ощутил что-то знакомое. Оно низко гудело в воздухе, так низко, что лишь малая часть живущих способна была это ощутить: томный, сладкий, тягучий и угрожающий рокот, отдающий в самое нутро. Еще год назад Брайс не ощутил бы этого зова, а если бы и почувствовал что-то, то лишь вздрогнул бы и тотчас забыл, подумав: «Это просто гусь прошелся по месту моей будущей могилы». Но теперь-то он знал, что это такое.

Где-то тут, в Парвусе, тлел источник Тьмы. Совсем не такой, как в Эрдамаре, и Брайс понял в этот момент, что все источники Тьмы — живые существа и в то же время — нежить. Они родня друг другу, питают и пожирают друг друга и — питают и пожирают людей, которые с ними связаны. Источник в Парвусе не был знаком Брайсу, но Брайс не сомневался, кто тот человек, что связал себя с этой дрянью и поддерживает ее гнилостное тление.

Вряд ли виконт Эгмонтер стал бы терпеть в Парвусе еще одного темного мага.

Брайс отдался интуиции и позволил темному источнику вести его, следуя за ним, как слепец за поводырем. Блуждая по тесным улочкам, вышел к большому особняку на окраине, огороженному высокой стеной. Брайс остановил прохожего и спросил, кому принадлежит этот дом.

— Да вы никак не здешний? Это ж виконта нашего. Он тут всегда останавливается, как приезжает.

— А сейчас он здесь? — спросил Брайс, уже зная ответ, и прохожий кивнул:

— Вроде ходили слухи, будто милорд изволил приехать. Да только он никогда о том не сообщает, не нашего это ума дело.

И, явно не расположенный к дальнейшей беседе, прохожий торопливо пошел прочь. Похоже, виконт Эгмонтер отличался известной скрытностью. Что вполне понятно: в Империи людей, как и во всех государствах, принадлежащих светлым народам, темная магия считалась ересью и каралась изгнанием или смертью.

Брайс снова взглянул на дом, огражденный не только высокой стеной, но и магией. Похоже на барьер Эстебана — одно из самых распространенных защитных заклинаний, которого обычно оказывалось достаточно против любых злоумышленников. В прежние времена Брайс сломал бы этот барьер щелчком пальцев. Но пять дней в чудовищном карцере под замком Бергмар, пять дней, в течение которых его разум метался в клетке из огненных лезвий, и вся мана, вся воля Брайса подчистую уходила на то, чтобы не дать этим лезвиям себя растерзать — все это истощило его магические силы. Он немного отдохнул, пока останавливался в Дальвее, а потом ехал по Империи — все это время Брайс старался не колдовать лишний раз, чтобы не привлекать к себе внимания. Но он понимал, что сильно ослаб, и рисковать не хотелось. Особенно в такой момент, перед этой встречей, от которой зависело слишком многое.

Поэтому Брайс просто подошел к воротам и постучал в них.

Привратником оказался здоровенный детина, в ком можно было бы заподозрить толику орочьей крови, если бы только человеческие женщины могли рожать от орков. К счастью, они не могли.

— Чего надо? — проревел детина. Очевидно, подобная колоритная фигура была поставлена здесь, дабы отпугивать простолюдинов столь же надежно, как магический барьер отпугивал магов.

— Я хочу видеть виконта Эгмонтера. Скажи, что пришел лорд Бриан. И что я намерен стребовать долг.

Брайс знал, что Эгмонтер, как и большинство неуемно честолюбивых интриганов, в душе оставался трусом. И еще он знал, что честолюбивого труса легко раззадорить показной беспечностью. Эгмонтеру наверняка известно об аресте митрильского принца, но, возможно, пока неизвестно о его побеге. Увидев Брайса одного, безо всякого сопровождения, прямо у ворот своего дома, виконт, скорее всего, не удержится и гостеприимно распахнет ловушку. Брайс недолго водил знакомство с этим человеком, но в ту минуту, когда их ауры сплелись друг с другом у источника Тьмы, успел прочувствовать суть Эгмонтера до самого нутра. Там было много гнили и много такого, что в будущем могло натворить страшных бед. Там была хитрость, которой недоставало лишь жизненного опыта, чтобы обернуться подлинной мудростью. И там была тщеславная уверенность в своей способности победить любого. Брайс хорошо знал это чувство, потому что и сам, к несчастью, подвергался подобному искушению.

За высокой оградой дома таился роскошный сад, сейчас почти голый — первые почки только-только вспухали на узловатых ветвях, по земле стелился тонкий ковер молоденькой травки. Зато цветы вовсю цвели в доме: просторный зал на первом этаже, широкая мраморная лестница, подоконники, ниши в стене — все было уставлено диковинными цветами кричаще-ярких, неестественных оттенков. Магия пропитывала их так, что буквально сочилась, как кровь из раны, а приторный аромат напрочь заглушал все иные оттенки магических флюидов, которые источал дом. Брайсу это напомнило свежую усыпальницу, где в окружении благоухающих роз лежит разлагающийся труп и тщетны попытки спрятать его смрад за цветочным ароматом. В точности так же Эгмонтер пытался заглушить магическим ароматом волшебных цветов смрадный источник Тьмы, который держал у себя в подвале. Грубо, но действенно: Брайс не сомневался, что он первый из магов, вошедших в этот дом, кто сумел учуять неладное.

Эгмонтер принял его наверху. Он явно готовился к выходу: причесан, напомажен, разодет и надушен. И с кривой ухмылкой приглашающе раскинул руки, когда Брайс переступил порог — так, словно всерьез собирался его обнять.

— Какая поразительная встреча! Мой при… то есть милорд! Я уж не чаял когда-нибудь снова вас увидеть.

Брайс подошел к окну и выглянул наружу. Потолки в особняке были высоки, так что отсюда, из окон третьего этажа, можно было легко заглянуть за стену и увидеть почти весь квартал. Очень удобно, а главное, предусмотрительно — сразу заметишь стражу, если она решит приблизиться к дому.

— Вы уже дали знать гарнизону? — спросил Брайс без приветствия, внимательно оглядывая улицу перед домом.

— Гарнизону? О чем вы, мой п… то есть милорд?

— О том, что у вас в руках находится личный враг императора Карлита, чью голову тот поклялся насадить на кол в Эл-Северине. Вы умный человек и наверняка сознаете все выгоды, которые вам сулит удовлетворение этого маленького императорского каприза.

— Милорд! — Эгмонтер картинно воздел руки, являя всем своим видом образчик праведного негодования. — Как вы могли подумать! Я присягал на верность…

— Моему брату. Вы присягали на верность моему брату, который приказал арестовать меня и наверняка казнил бы, если бы обстоятельства не изменились. Думаю, только поэтому я все еще жив. Потому что вы в действительности еще не решили, что будет лучше — преподнести Карлиту мою голову или вернуть меня Яннему живым.

— Понимаю вашу подозрительность, милорд, однако не устану заверять вас, что…

— А вот и они, — перебил Брайс, кивком указывая на отряд стражи, внезапно возникший из-за угла. — Я надеялся, что до этого не дойдет, но ничего не поделаешь.

Он еще говорил, когда Эгмонтер метнул в него заклинание. Брайс только этого и ждал. Он был еще слишком слаб, чтобы открыто нападать первым, и больше всего опасался, что Эгмонтер это почувствует. Однако сейчас, когда Эгмонтер метнул ему в спину парализующее заклинание, Брайс без особого труда перехватил его в полете и отразил — отражать всегда легче, чем создавать самому, потому что тогда ты можешь использовать магический потенциал противника, сберегая свой собственный. Эгмонтер покачнулся и отступил на шаг, но молниеносно мобилизовал силы и напал снова. Он был в своем доме, и под ногами у них, тремя этажами ниже, лежал источник, который виконт усмирил и подчинил — не подозревая, что Тьма, пользуясь этим, тоже усмирила и подчинила его себе. Однако это давало Эгмонтеру силу, удваивало ее, в то время как Брайс не имел, что ей противопоставить. Почти не имел… Он отразил еще одно атакующее заклинание — с явным трудом, и Эгмонтер, заметив это, довольно расхохотался.

— Не стоит тратить силы попусту, мой принц, — издевательски улыбнулся он, скручивая пальцы в петлю, другой конец которой захлестнул Брайсу горло. — Вы в любом случае должны были уже умереть, и полагаю, в глубине души даже жаждете успокоения. Иначе за каким демоном вы притащились сюда? Не сопротивляйтесь, — добавил он, приторно улыбаясь и затягивая петлю на горле Брайса ту́же. — Это не обязательно должно быть больно…

Брайс глубоко вздохнул — и подчинился, прекратил сопротивление. Его ослабшая аура, бьющаяся в железных тисках магии Эгмонтера, обмякла и стала таять. Перестав тратить остаток сил на попытки одолеть Эгмонтера, Брайс потянулся к темному источнику, чье присутствие не переставал ощущать ни на миг. Сейчас из источника пил Эгмонтер, припал к нему, как вампир припадает к прокушенной артерии своей жертвы, не ведая, что кровь ее отравлена. «Это я, — прошептал Брайс, осторожно касаясь Тьмы. — Мы знакомы с тобой. Помнишь меня? Я не твой хозяин, и ты не моя хозяйка, но мы знакомы… Ты звала меня, а я не пришел. Может, еще не поздно?»

Конечно, это не могло сработать. Тление Тьмы поддерживали артефакты, которыми Эгмонтер привязал источник к себе — эта цепь была слишком крепкой, ее нельзя перековать одним лишь усилием воли. Да Брайс этого и не хотел. Все, что ему требовалось — на мгновение отвлечь Тьму от ее хозяина. Заставить ее встрепенуться, кровожадно раздуть ноздри, потянуться к новой добыче, которая так открыто себя предлагает. Ибо Брайс уже знал (а Эгмонтер, похоже, еще нет), что именно в этом и заключается суть Тьмы, суть того, чем она кормится в людях. Что бы ты ни получил, тебе всегда будет мало. И ты будешь пожирать все вокруг, пока Тьма тем временем будет пожирать тебя самого.

И это сработало. Тьма взглянула на Брайса, и связь Эгмонтера с ней ослабла. Всего лишь на миг, но этого хватило — Брайс рванулся, стряхивая с себя петлю парализующего заклятия, и отразил ее в Эгмонтера, многократно усилив изначальную мощь заклинания собственной маной. На этот рывок ушли почти все его силы, но Эгмонтер закричал. Крик был тонким, изумленным, почти обиженным: точно так же он кричал и бился у источника под Эрдамаром, когда попытался захватить его, едва не погиб и был спасен Брайсом. Брайс спас его и на этот раз — тем, что не стал добивать. «Вы уже второй раз обязаны мне жизнью, виконт», — отчетливо проговорил он у Эгмонтера в голове, наблюдая, как тот корчится в его хватке, не в силах ничего предпринять в ответ.

— А теперь, — сказал Брайс вслух, стоя напротив Эгмонтера, скрючившегося на полу, и выставив перед собой сжатый кулак, в котором трепыхалась аура виконта, — скажите этим бравым воинам, которые топочут сапогами по лестнице, что вы ошиблись и я не тот человек, за которого вы меня приняли.

Едва он это сказал, дверь распахнулась под ударом сапога. В комнату ворвались полдюжины караульных, на которых Брайс даже не обернулся. Он продолжал неотрывно смотреть на Эгмонтера. Тот кое-как выпрямился, кряхтя, как столетний старик, метнул в Брайса взгляд, вместивший столько ненависти, что хватило бы сжечь весь Парвус дотла, и прохрипел:

— Бравые воины… я ошибся… это не тот человек, за которого я его принял.

Брайса позабавила буквальность формулировки: она сполна отразила тот приятный факт, что воля Эгмонтера полностью подчинилась его контролю. Брайс даже сумел заставить виконта использовать немного собственной маны, чтобы наслать на стражников чары смятения. Солдаты переглянулись между собой, удивленно моргая, словно не имели ни малейшего представления, как здесь оказались. Потом молча развернулись и покинули дом, угрюмо топоча и не проронив ни единого слова. Брайс на всякий случай отщипнул от маны Эгмонтера еще немного, заполировав эффект чарами забвения. Чтоб бравые воины и не вспомнили к вечеру, что это вообще такое с ними приключилось.

Вот теперь, пожалуй, все.

Брайс разжал кулак и сказал:

— Налейте мне выпить.

И сел в кресло у окна, стараясь не показать, как дрожат у него ноги.

Эгмонтер, пошатываясь, побрел в буфету и наполнил два бокала трясущимися руками. Один тотчас залпом опорожнил сам. Второй понес Брайсу и со стуком поставил — почти швырнул — на столик у кресла.

— Чтоб ты сдох, — сипло сказал он. — Чтоб ты сдох, эльфийский ублюдок, полукровка, грязный…

— Ладно, ладно, — миролюбиво кивнул Брайс, пригубливая вино. Оно оказалось восхитительным. Не зря Эгмонтер так нахваливал парвусские виноградники, для разнообразия не соврал. — Я вам не нравлюсь, это мы уже выяснили.

— Не нравишься! — вскричал Эгмонтер, подскочив от возмущения. — Да ты!.. Да я… Этот проклятый источник под Эрдамаром должен был достаться МНЕ! Я только за тем и тащился через всю Империю в ваше треклятое захолустье! Торчал там три месяца, возился с этими идиотскими придворными обязанностями, как последняя деревенщина. Терпел грязь и грубость, пил помои, которые у вас называют вином! Думал, ладно, немного потерплю, источник стоит всех этих страданий. И что в итоге?!

— А что в итоге? — с любопытством спросил Брайс, и Эгмонтер взорвался:

— Ничего! Вообще ничего! Ты меня вышвырнул, когда я уже подобрался так близко! А потом тебе хватило дурости ввязаться в войну с Империей, и вышвырнули уже тебя! А когда Карлит сровняет с землей этот кусок дерьма, который вы по недоразумению называете суверенной страной, источник останется вообще безо всякой защиты. И знаешь, что тогда будет, ты, самодовольный дурак? Туда придут орки. И заберут его себе!

— В таком случае мы оба заинтересованы в том, чтобы этого не допустить.

Брайс сам поражался собственному спокойствию. Суетливая, почти детская ярость Эгмонтера почему-то забавляла его. Словно избалованный ребенок гневается, что ему не досталась вожделенная игрушка. Хотя Брайс и понимал, что виконт прав.

Эгмонтер умолк, задохнувшись. Потом проговорил уже почти совсем нормальным голосом:

— Не допустить? Чего не допустить?

— Уничтожения Митрила имперцами. Ведь к этому все идет сейчас, как я понимаю.

— После того, как ты убил племянника Карлита и сжег все на три лиги от границы? Даже не сомневайся!

— Ну, погорячился, — криво улыбнулся Брайс. — Не вполне сознавал масштабы последствий. Но теперь сознаю. Эту войну надо остановить.

— Ее невозможно остановить, ты, наглый, самодовольный, жалкий…

— Эй. Мне казалось, вы уже выговорились на сей счет, милорд. — Брайс подпустил в голос нотку угрозы, и Эгмонтер вздрогнул так, словно Брайс отвесил ему пощечину. Да, неприятно, когда тебя побеждают в магическом поединке, заставляя скулить и корчиться у ног победителя. «Он теперь всегда будет меня бояться», — подумал Брайс, но триумфа в этой мысли отчего-то не ощущалось. Страх таких людей, как Эгмонтер, способен обратиться во что-то иное… нечто, способное причинить много зла.

Но сейчас Брайсу было не до душевных травм темного мага.

— Расскажите мне о Карлите, — потребовал он. — Все, что вам известно.

— Да что рассказывать? Ты… то есть вы с ним похожи. Только он старше вас на шестьдесят лет и могущественнее в шестьдесят раз. А в остальном — такой же наглый ублю… э-э, ладно. Он давно точит зуб на митрильские земли, его бесит, что вы воображаете себя независимым народом. Он думал, это будет короткая и быстрая война, но вы все испортили. И больше того, вы лишили его наследника.

— Разве у Карлита нет сыновей?

— В том-то и дело, что нет. И племянник был только один. Остальные — племянницы и полчище кузенов разной степени родства. В том числе герцог Эгмонтер, кстати.

Виконт глубоко вздохнул, похоже, окончательно настроившись на деловой тон, и рухнул на диван напротив незваного гостя. Плеснул себе еще вина, и Брайс требовательно протянул ему свой кубок. Наполнив его, Эгмонтер продолжал:

— Карлит не то чтобы так уж любил Доркаста. По правде, только и искал случая, чтоб его втихую прирезать, поскольку постоянно опасался заговора против своей особы.

— В этом, похоже, все короли одинаковы, — пробормотал Брайс.

— Определенно. Но как бы там ни было, это его близкий родич и наследник, хоть и неофициальный. Смерть Доркаста не может остаться безнаказанной. Раньше Карлит хотел просто захватить Митрил, но теперь его уничтожит. Вырежет на корню, ну а потом уже превратит в захудалую провинцию своей великой империи. А может быть, продаст эти земли гномам, кто знает.

— Как его остановить?

Эгмонтер хмыкнул. Злорадная усмешка вновь расцвела на его худощавом лице.

— Никак. Он Император людей. Маг такой силы, какая вашему захолустному высочеству и не снилась. Вы не сможете с ним договориться и уж тем более не сможете его одолеть.

— То есть чтобы избежать войны, я должен убить Карлита? — задумчиво спросил Брайс.

Эгмонтер в раздражении стукнул кубком о стол.

— Вы меня слушаете или нет? Его нельзя убить! Физически невозможно! Думаете, он все еще был бы жив, если бы кто-нибудь изыскал способ? Весь Эл-Северин, весь королевский дворец, покои императора и лично его персона окутаны такой плотной сетью защитных чар, что через них не пробиться и армии магов. Более того, эти барьеры настроены таким образом, что среагируют не только на действие, но и на намерение. Тот, кто злоумышляет против императора, не сможет даже проникнуть во дворец и уж тем более приблизиться к монаршей особе.

— Очень удобно, — вздохнул Брайс. — Яннему понравились бы такие чары. Не считая, конечно, того, что это вообще чары. Магию он не любит.

Он потер двумя пальцами внезапно разболевшийся висок. Чувство холодного триумфа, которым он упивался последние несколько минут, начало таять. Значит, вот так? Никакого выхода? Действительно никакого?

— А если бы Карлит все-таки умер? Что тогда?

— Гипотетически? Потому что это неосуществимо на практике, как я уже сказал. Ну, тогда, конечно, дело другое. Война с Митрилом для Карлита теперь дело чести, но, в сущности, Империи, как державе, она не нужна. Поэтому все зависело бы от того, кто стал бы новым императором. Если это будет кто-нибудь вроде герцога Шесберга, то война все равно неминуема. Он тот еще старый рвач, Карлит рядом с ним малое дитя. Но если бы трон занял кто-нибудь вроде Эонтея, нынешнего герцога Эгмонтера… Что ж, он человек умеренный, способный на компромиссы.

— И от чего именно это зависит? Как происходит избрание нового императора, если прежний не оставляет наследников?

— Определенной процедуры нет. Вероятнее всего, на престол взойдет наиболее высокопоставленный член совета пэров, который окажется в столице на момент смерти императора. При условии, что претендента поддержит достаточно сильное войско, которое поможет ему отстоять право на трон, если это право возьмется кто-либо оспаривать. Не повредят и связи претендента при дворе. Но все это пустые разговоры. Как я уже сказал, барьер вокруг императора не допустит не то что покушения, а хотя бы оформленного умысла. Герцог Эонтей — ну, предположим, только предположим, что это мог бы стать он, — так вот, Эонтей не должен даже подозревать о готовящемся перевороте и о том, что новым императором станет именно он. Словом, все это, конечно, заманчиво… но абсолютно нереализуемо.

Брайс отставил кубок с вином и встал. Прошелся по комнате, с хрустом сжимая и разжимая сцепленные за спиной пальцы. Голова у него болела все сильнее. «Почему?» — подумал он, и этот простой вопрос заставил его судорожно стиснуть кулак.

— А если бы я помог Карлиту захватить Митрил? Отдал бы ему королевство без боев, без потерь. Выплатил дань… сложил горы к ногам императора. Тогда бы он стал меня слушать?

Эгмонтер с сомнением качнул головой:

— Маловероятно. Не исключено, конечно: в сущности, воевать Карлит не любит, сам отродясь не ходил в битвы, все отсиживается в Эл-Северине. Он политик, а не вояка. Да к тому же слишком любит наркотики и своих многочисленных любовниц, война его мало тешит. Если гарантировать ему легкую победу, которой он с самого начала хотел, возможно…

Эгмонтер, не договорив, пожал плечами. Ему было наплевать — он заботился только об источнике Тьмы под Эрдамаром и досадовал, что источник для него безвозвратно потерян.

— Помогите мне, виконт, — проговорил Брайс, и Эгмонтер вскинулся, а потом ощерился. Брайс повторил, глядя в его искаженное ненавистью лицо: — Помогите спасти мой народ. Договориться с Карлитом. И тогда я отдам вам источник, который создала моя мать. Передам его, свяжу с вами. Откажусь от него.

— Вправду откажетесь? — недоверчиво переспросил Эгмонтер. — А сможете ли?

Этот вопрос так много говорил и о самом Эгмонтере, и о природе магии Тьмы, что Брайс, не выдержав, улыбнулся. Одними губами, впрочем — глаз улыбка не коснулась.

— Смогу. Я уже это сделал. Вся эта Тьма, это… не для меня. Но вы правы: если источник не обуздаем мы, это сделают орки. И тогда пострадают все. Я готов отдать источник вам, а Митрил — Карлиту. Если это поможет исправить то, что я натворил.

— Это будет означать смерть вашего брата.

Брайс на секунду закрыл глаза. Вспомнил ломкую, болезненную улыбку на осунувшемся лице Яннема, когда тот накинул меховой плащ на плечи своему младшему брату и сказал: «Это, конечно, безумие, но не ошибка. Даже умирая, я не стану считать это ошибкой».

Станешь, Ян.

— Если приходится выбирать между моим братом и моим народом, то что ж. Я выбрал.

Брайс прошептал это еле слышно. Словно сам испугался собственных слов.

Тьма, дремавшая на алтаре из человеческих костей далеко внизу, почуяла то, что в нем родилось, и довольно вздохнула. Она знала, что этим кончится. Когда за дело берутся люди с их жалкими, мелочными страстями, этим заканчивается всегда.

— Если это все, то на сегодня закончим, милорды…

— Могу ли я нижайше испросить у вашего величества личной аудиенции?

Яннем повернул голову к Лорду-дознавателю, который, как и прочие советники, поднялся с места после слов короля, знаменующих конец заседания. Однако вид у Дальгоса был такой, словно уходить он вовсе не собирался. Голос звучал в полном соответствии с этикетом — приглушенно и подобострастно, однако близко посаженные цепкие глаза глядели прямо и настойчиво. Дело явно срочное, однако не предназначенное для ушей остальных членов Совета. Яннем давно научился распознавать такие взгляды. Они с Лордом-дознавателем прекрасно ладили друг с другом.

Он коротко кивнул, отпуская остальных советников. Когда зал опустел, Яннем скупым жестом указал Дальгосу на кресло, из которого тот только что поднялся. И когда Лорд-дознаватель, откинув полы мантии, умостился в нем, Яннем поднялся на ноги сам.

Это было вопиющим нарушением этикета. А надо отметить, что при короле Яннеме этикета стали придерживаться куда более строго, чем при Лотаре, да и любом другом владыке Митрила. Если кто-либо случайно или, хуже того, намеренно оставался сидеть, пока король стоял на ногах, это каралось публичной поркой и отлучением от двора. Благодаря этому новшеству немало придворных, разжиревших от многолетнего безделья, ощутимо сбросили вес и заметно накачали икры ног. Яннем иногда нарочно оставался на ногах во время особо длительных церемоний, будь то бал или празднования по случаю очередной блистательной победы митрильской армии. Ему нравилось наблюдать кислые, страдальческие мины придворных, долгие часы переминавшихся с ноги на ногу и способных думать лишь о том, как бы неприметно примостить где-нибудь зад, хоть на одну минутку. Дамы тоже страдали от этого, но Яннем был беспощаден и к дамам. Серена всецело одобряла его и заливисто хохотала, когда Яннем пересказывал ей все эти с виду мелкие новшества, сделавшие пребывание знати при дворе и неудобным, и опасным в особенности для тех, кто осмеливался роптать.

Лорд Дальгос понимал новые правила не хуже прочих, тем более что и сам в немалой мере приложил к ним руку. Поэтому он, разумеется, тут же рванулся вскочить, но Яннем быстро подошел к креслу и тяжело опустил ладонь на плечо главного шпиона.

— Сидите.

— Но, сир…

— Сидите, сказано. Это приказ. — Яннем улыбался, и лорд Дальгос тоже выдавил улыбку, впрочем, несколько встревоженную. До сих пор Яннем никогда не допускал нарушений этикета, даже когда они оставались наедине. Дальгос называл это свидетельством похвальной последовательности и принципиальности, без которой невозможно управлять государством.

Но приказ короля есть приказ короля. Лорд-дознаватель слегка прочистил горло.

— Несколько непривычно видеть ваше величество с такого ракурса…

— С какого? Когда я настолько выше? — Яннем широко улыбнулся. — Да будет вам. Я просто подумал, что вы единственный человек, кому я по-настоящему доверяю. И при этом между нами нерушимо стоят все эти проклятые стены.

— Необходимые стены, сир.

— Совершенно необходимые, с этим, увы, не поспоришь. Я доверяю вам, завишу от правдивости ваших донесений, прислушиваюсь к вашим советам, полностью полагаюсь на вашу преданность. Но друг ли вы мне, лорд Дальгос?

— О, разумеется, сир. И почитаю за великую честь, что ваше величество меня таковым считает.

— Прекрасно. А если мы друзья, то почему я так мало о вас знаю?

— Сир?

— Вот вы знаете обо мне все. Какие блюда и цвета в одежде мне нравятся. Что я не люблю охоту и балы, но люблю книги и арбалеты — и знаете, какие именно книги я готов без конца перечитывать и из каких арбалетов предпочитаю стрелять. Вы знаете имя женщины, которая живет в моем сердце, а я ведь даже Брайсу о ней никогда не говорил. Вы знаете, когда на меня нападает бессонница и когда она проходит. Кстати, уже прошла.

— Мне это известно, сир. И я рад, что к вам вернулся душевный покой.

— Ну конечно, — безмятежно кивнул Яннем, доброжелательно глядя сверху вниз на своего самого доверенного советника. — Говорю же, вам обо мне известно все. А что я знаю о вас?

— Что я преданнейший из слуг вашего величества.

— И у вас две жены, — добавил Яннем.

Лорд Дальгос не вздрогнул, нет — для этого он был слишком опытным шпионом и слишком умело владел собой. Лишь слегка приподнял седеющие брови, изобразив вежливое удивление.

— Сир?

— Две жены, одной из которых еще не исполнилось и семнадцати. Одна официальная, леди Ванесса, с ней вы двадцать лет назад повенчались в храме Светлых богов. И юная леди Гвендолин, дочь межевого рыцаря, которую вы привезли в столицу и держите в запертом особняке как свою наложницу. Она уже родила вам ребенка и носит под сердцем второго, о чем не знает ни леди Ванесса, ни семья леди Гвендолин, считающая девушку пропавшей без вести. Скажите, она любит вас? Я имею в виду леди Гвендолин. Это вправду любовь или вы ее удерживаете насильно?

— Ваше величество, позвольте прежде всего заметить, что… — начал лорд Дальгос, и Яннем похлопал его по плечу.

— Не стоит тратить слов, милорд. Я же вас ни в чем не обвиняю. Хотя, независимо от того, по доброй ли воле с вами эта девушка, вы все равно совершаете преступление, ведь двоеженство — это ересь.

— О да, сир. Но многие ли из смертных, приближенных к вашему величеству, могут похвастаться тем, что не совершили никаких преступлений?

Дальгос был абсолютно спокоен. Яннем внимательно наблюдал за ним, пытаясь заметить малейшую дрожь в складках морщинистого лица, малейшую тень, набежавшую на низкий лоб дознавателя — но напрасно. Лорд Дальгос не сомневался ни в себе, ни в том, как поступит король, даже если прознает о его грехах. Он понимал, что жизненно необходим Яннему. Может быть, даже больше, чем Яннем необходим ему.

Яннем вздохнул и убрал руку с плеча Лорда-дознавателя.

— Что ж. По крайней мере, теперь мне ясно, почему вы с таким пренебрежением относитесь к устным присягам. Я стал немного лучше вас понимать, и меня это радует. Нам стоит как-нибудь поужинать вдвоем. Сыграть партию в шахматы. Вы ведь играете в шахматы? Ну конечно, играете. Я мог бы посетить дом вашей неофициальной супруги. Инкогнито, разумеется. Мы бы мило провели вечер.

— Как будет угодно вашему величеству.

— Да. Именно так, как моему величеству будет угодно. Ну, давайте, что вы там хотели мне такого срочного сообщить?

Дальгос подобрался, словно змея, сжимающаяся перед прыжком. Этот короткий разговор, который совершенно размазал бы и уничтожил любого другого придворного, нимало не поколебал его уверенности в себе.

— Сир, я хотел бы, если позволите, поднять наконец вопрос о дальнейшей участи принца Брайса.

Яннем отвернулся от Дальгоса, скрестил руки на груди и задумчиво зашагал по залу Совета к окну. Он любил размять ноги, которые вечно затекали за долгие часы сидения в кресле. И, если честно, не очень понимал, почему остальные придворные превращали ритуальное стояние в такую проблему.

— Пора, да? — спросил он наконец, и Дальгос кивнул.

— Пора, сир. Прошла почти неделя с его ареста. Люди начинают задавать вопросы. Все понимают, что, если королевский маршал арестован, это означает только одно — измену. Но официально ваше величество не выдвигали еще никаких обвинений, не говоря уж о приговоре, и…

— И, — перебил Яннем, — какие, по-вашему, обвинения следует выдвинуть? Как бы нам это получше сформулировать, чтобы уменьшить недовольство народа?

Дальгос явно ждал этого вопроса. Он выпрямился и как-то даже весь засветился от предвкушения. Яннем понял, что сейчас услышит результаты долгих и тщательных размышлений, венец виртуозно сплетенной клеветы. Лорд-дознаватель явно считал, что создал маленький шедевр, и жаждал явить сие творение миру, пока что лишь в лице своего сюзерена.

— В прежних наших беседах я неоднократно упоминал, как важно упрочить положение вашего величества и создать репутацию, которая начнет работать на вас и сформирует основу вашего образа в народе, а стало быть — основу самой вашей власти. Ибо абсолютная власть монарха, как и любая власть вообще, зиждется на репутации. Разрушив репутацию, вы разрушаете и основу власти.

— Да, я помню ваши увлекательные лекции на эту тему. Ближе к делу.

— Сир, прежде все, что я говорил, мы обсуждали лишь в контексте монаршей власти вашего величества. Но пора признать и сказать вслух, что все то же самое относится и к принцу Брайсу. Сделав его королевским маршалом, вы вручили ему ресурс для действий в его собственных интересах. И этот ресурс он блестяще использовал для создания той самой репутации, которая и заставляет теперь чернь распускать языки в тавернах.

— Не только чернь, — процедил Яннем. — И не только в тавернах.

— О том и речь, сир. Ваш брат за недолгое время сумел добиться невероятных результатов не только на поле брани, но и по части завоевания душ ваших подданных. Он не просто разбил врагов Митрила, но сделал это так стремительно и эффектно, что это мгновенно создало вокруг него ореол героизма, который другим приходится создавать вокруг себя годами. Отчасти это объясняется банальным везением, отчасти — его личным обаянием и отчасти, разумеется, его магическими и полководческими талантами. Однако факт есть факт: репутация принца Брайса такова, что, казнив его сейчас, вы лишь ожесточите тех, кто его обожает, и одновременно обнажите перед всеми свой собственный страх перед вашим братом.

— Так что же, мне не следовало его арестовывать?

— О нет, сир, как раз следовало. И момент выбран крайне подходящий. Раньше было нельзя, ведь кому-то следовало остановить сперва орков, а потом имперцев. Но промедли вы еще немного… Словом, арест маршала был необходим. Однако если сейчас вы просто обвините его в заговоре и подготовке мятежа, то, боюсь, народ в такое попросту не поверит. Злоумышляют против тех, кого опасаются и ненавидят. Но сейчас принц Брайс выглядит настолько сильнее и популярнее вас самого, что чернь вряд ли поверит, будто он мог всерьез вас опасаться.

— И что же вы предлагаете?

— Это довольно просто, сир. Прежде, чем вы уничтожите вашего брата физически, предав позорной публичной казни, необходимо уничтожить его репутацию. Сделать так, чтобы народ перестал видеть в нем героя и стал видеть злодея. Чудовище.

Лорд-дознаватель умолк, давая королю время принять эту мысль. Яннем остановился возле тронного кресла и, закинув локоть на спинку, оперся о него, перебирая пальцами и покусывая губы.

— Темная магия, — мягко подсказал Дальгос, решив, что Яннем ломает голову, как именно реализовать столь коварный замысел. — Это же очевидно, сир. И, что важнее, это правдоподобно. Ваш брат за короткое время явил такие чудеса магического могущества, что это сразу показалось бы подозрительным, если бы всем не застили глаза его победы. А как именно он добился своих побед? С небольшим войском, без боевого опыта, с безынициативными и бестолковыми генералами, которые ему достались в наследство от короля Лотара? И вот он выходит на поле боя, почти что голый — и постоянно побеждает. Как? Вы не задумывались?

Яннем действительно не задумывался. Эта мысль заставила его вспыхнуть. Магия Брайса, его способность творить чары, сама по себе всегда была для Яннема не просто молчаливым упреком, но и источником огромных возможностей — тех, которые всегда будут недоступны Яннему. Он плохо понимал, как вообще работает эта их проклятая магия, и уж тем более не задумывался о ее природе. И с Брайсом, вопреки всей их близости, они эту тему не обсуждали: Яннем демонстративно ею не интересовался, тщательно оберегая свою гордость, а Брайс достаточно уважал его чувства, чтобы не поднимать лишний раз больную тему.

Так что, возможно, лорд Дальгос не так уж не прав. Темная магия… почти невозможно поверить… но нельзя полностью исключить.

— Доказательств у вас нет, как всегда? — тихо спросил Яннем.

— Сир, вы вновь подвергаете сомнению тонкое и древнее искусство дознания, чем огорчаете меня и обесцениваете мой многолетний опыт. К тому же вы забываете, что принц Брайс уже почти неделю находится в карцере для магов. Вообще удивительно, что он все еще жив, но можно не сомневаться, что его разум уже помутился, а воля сломлена. Ввиду этого я бы рекомендовал сделать исключение из правил и провести публичное дознание.

— Публичное дознание?

— Да, сир. Вывести его к толпе. И провести допрос прямо там, при как можно большем скоплении людей. У тех, кто долго пробыл в магическом карцере, неимоверно обостряются все ощущения. Даже солнечный свет и громкие звуки способны причинять им физическую боль. А тонкая, искусная пытка может оказать поистине впечатляющий эффект. Ничего слишком грубого или вульгарного, ведь он все же ваш брат, второе лицо в королевстве. Так, по мелочи: прижигание огнем, иглы под ногти, испытание водой. То, с чего мы обычно только начинаем. Но, учитывая состояние принца, я уверен, что и этого будет достаточно, чтобы он свидетельствовал против себя в любом преступлении, в котором мы его обвиним. И в том, что он устроил покушение на вашу особу, и в намерении захватить трон после войны с Империей людей, и, самое главное, в том, что он практикует темную магию. Это самое главное, сир, то, что неизбежно вызовет отвращение к нему и уничтожит ореол светлого героизма, которым он сейчас овеян. Даже солдаты, которые его обожают, плюнут в него, если узнают, какой ценой он побеждал: ведь все эти победы окажутся запятнаны мерзостью, а стало быть, перестанут что-либо стоить. А то, что принц признается в этом сам и публично, сделает невозможными любые инсинуации по поводу того, что признания подложны или вырваны силой. Народ, который сейчас так любит его, сразу же его возненавидит, и вся его слава развеется, словно дым. Мы сотрем принца Брайса из истории Митрила, точно его и не было никогда.

Лорд Дальгос откинулся на спинку кресла и вздохнул, восхищенный собственным красноречием. План и в самом деле был хорош. Настолько, насколько может быть хорош замысел оклеветать, растоптать и уничтожить человека, который постоянно рисковал собственной жизнью и раз за разом творил невозможное — ради своего короля и своей страны. Лорд-дознаватель прав: сложно в одночасье обесценить все, что сделал такой человек. Но нет ничего невозможного, когда за дело берется истинный мастер.

— Знаете, Дальгос, — проговорил Яннем, — все это отвратительно. Просто до тошноты.

Самодовольная улыбка на узком лице шпиона застыла. Но цепкий взгляд не изменился. Яннем посмотрел в эти лживые, умные глаза и подумал: «Мне известен твой грязный секрет, и это тебя не испугало ни капли. Сколько же еще твоих секретов я не знаю и не узнаю никогда? И не только твоих».

— Меня тошнит от этого, — раздельно повторил Яннем. — От ваших идей. И от вас. Но все это — часть моего бремени. Все это: ложь, клевета, интриги, подлоги, пытки. Предательство и убийство тех, кто был мне верен. Жестокость. Вы говорили, что репутация правителя строится на единственном качестве, которое чернь или воспевает, или проклинает, но так или иначе — это то, что удержит народ в узде. В случае моего брата Брайса это качество — его воинская слава. А в моем случае, в случае короля Яннема, это качество — беспощадность. Мы с моим братом составили хорошую пару. Как полагаете? Жаль, что мы не можем с ним править вдвоем. Что у Митрила не может быть два короля.

— Сир… — начал лорд Дальгос, и Яннем вдруг понял, что на самом деле Лорду-дознавателю нечего сказать. Впервые с тех самых пор, что они знакомы.

Громкий стук в дверь заставил их оторвать взгляды друг от друга. В зал Совета ворвался лорд Фрамер — именно ворвался, как вихрь, напрочь забыв про трехступенчатый ритуал приветствия по новому этикету. За это также предусматривалось наказание, но лорду Фрамеру, похоже, было решительно плевать на наказания. Он был бледен, как свежеоштукатуренная стена.

— Сир! — с порога крикнул он. — Ваше величество, простите, но я не мог ждать. Это принц Брайс!

— Что? — оцепенев, одними губами спросил Яннем.

Если Брайс не справился… если стража схватила его за стеной, то…

— Он бежал, сир. Сегодня ночью. Кто-то выпустил его из карцера и, похоже, помог скрыться через туннель, в который сбрасывают трупы.

— Как вы это допустили, Фрамер?! — взвизгнул лорд Дальгос, вскакивая на ноги. В кое-то веки гладкая, маслянистая маска слетела с его лица. Яннем повернулся к Лорду-дознавателю, с наслаждением наблюдая, как проступают на лице главного шпиона настоящие чувства: смятение, возмущение, страх. И главное — опасение, что он проиграл. Что все-таки поставил не на ту лошадку.

Но Лорд-защитник был слишком простодушным человеком для того, чтобы уловить все эти нюансы. Обвинение Лорда-дознавателя он принял вполне серьезно, и его мелко дрожащая голова в отчаянии поникла.

— Я уже отправил погоню, сир, — хрипло проговорил он. — Клянусь, что беглец будет схвачен не позднее завтрашнего дня. После чего я вновь буду нижайше молить ваше величество позволить мне покончить с жизнью, ибо я опять вас подвел.

— Вовсе нет, Фрамер. Вовсе не подвели.

То, как он это сказал, заставило Фрамера перестать дрожать от самоуничижения, а Дальгоса — ежиться от дурных предчувствий. Оба советника посмотрели на молодого короля. Тот стоял возле своего трона, облокотившись на его спинку, сжимая и разжимая пальцы, собранные в кулак. И улыбался.

Как же спокойно, как радостно он улыбался. Наконец-то.

— Лорд Фрамер, возьмите под стражу лорда Дальгоса.

Похожий приказ король отдал Лорду-защитнику неделю назад. Только тогда вокруг них толпилось намного больше людей, и тогда приказ касался Брайса. В тот день Фрамер, как ни тяжело ему было арестовывать принца, которого он знал еще ребенком, без колебаний выполнил королевский приказ.

Но сейчас лорд Фрамер только выпучил глаза. Яннем с досадой подумал, что хотя Лорд-защитник и предан ему, но уже стар. Слишком стар.

— Ну? Чего вы ждете? — сухо спросил Яннем.

Лорд Дальгос попятился к двери. Очень осторожно, едва заметно — он умел появляться и исчезать бесшумно, как призрак, и сейчас настал самый подходящий момент для использования этого таланта. Лорд Фрамер все так же тупо смотрел на короля, как будто напрочь лишился рассудка. Или, скорее, вообразил, что рассудка лишился король.

— Тьма бы вас побрала. Как же я от всех вас устал, — сказал Яннем.

Он с силой оттолкнулся рукой от трона, так, что тяжелое деревянное кресло качнулось, едва не опрокинувшись. Яннем был молод и силен, он хорошо владел оружием, хотя, увы, совсем не владел магией. В два прыжка он оказался рядом с лордом Фрамером и выхватил из его ножен меч. Лорд-защитник, согласно своему статусу королевского телохранителя, был единственным человеком, которому позволялось носить в присутствии монарха настоящее, а не церемониальное оружие. Поэтому его короткий меч с богато украшенной гардой был тяжелым, и острым, и способным убивать. Яннем крутанул меч в руке, развернулся и одним сильным движением всадил клинок в шею Лорда-дознавателя, уже почти добравшегося до двери.

Почти. Когда дело касается жизни, смерти, ненависти и прощения, «почти» всегда оказывается недостаточно.

Лорд Дальгос рухнул на пол, словно куль муки. Кровь брызнула из его горла, оросив пол до самой стены, заляпав белый плащ Лорда-защитника и замшевые туфли короля. Яннем протянул Фрамеру меч рукоятью вперед, и тот, как во сне, потянулся за ним, но в последний миг король отстранился.

— Вы знаете, почему я это сделал?

— Н-нет, — отозвался старый воин, все так же растерянно протягивая руку за своим мечом. — Не знаю, сир. И не имею права спрашивать.

— Права не имеете. А желания? Хочется ли вам знать, почему я убил Лорда-дознавателя, который дал мне больше дельных советов, чем все остальные советники вместе взятые?

— Нет, сир. Не хочется.

— И все же я скажу вам, Фрамер. Вам одному, потому что только вы теперь у меня и остались. Один из самых ценных советов, что дал мне покойный лорд Дальгос, звучал так: уничтожай тех, кто имеет на тебя слишком большое влияние. Уничтожай их, пока еще можешь. Хороший совет. Но я следую советам, хорошим или дурным, только тогда, когда сам захочу. Лорд Дальгос сказал бы, что это непоследовательно, но таков уж ваш король, лорд Фрамер. Другого у вас нет.

— Да, сир.

— Да, сир, — повторил Яннем и покачал головой. — Вам не следовало медлить, когда я приказал его арестовать. Но я благодарен, что вы промедлили. Так оно лучше… И лишь потому, что так оно лучше, я прощаю вам промедление на этот раз. Но только на этот раз, Фрамер. Заберите ваш меч.

Лорд-защитник принял клинок из рук короля и склонился в поклоне, таком глубоком, словно только что принес оммаж. Яннем бросил последний взгляд на окровавленный труп Дальгоса.

— Прикажите, чтобы это убрали. Потом организуйте погоню за принцем Брайсом. Пошлите худших своих людей, тех, кого не жаль потерять. Вы же понимаете, что, если они не преуспеют, мне придется казнить их. Как и всех стражей, стоявших сегодня ночью в карауле в тюрьме.

— Да, сир.

«Отлично, — подумал Яннем. — Так хорошо. Так и отвечайте „да, сир“ на все, что ни услышите. Поощряйте мою слабость, мою непоследовательность, мое безумие, и останетесь живы. Мне не нужно больше подсказывать. Теперь мне нужно лишь подчиняться. Король вырос».

— А когда закончите со всем этим, пошлите кого-нибудь в особняк на улице Воздаяния. Там живет юная леди Гвендолин со своим сыном. Скажите ей, что она отныне свободна и может вернуться к родным, если хочет. А если не захочет, передайте, что король о ней позаботится.

Фрамер вновь поклонился и ушел, так и не задав ни одного вопроса.

В эту ночь Яннем впервые за долгое время уснул, едва коснувшись головой подушки, и спал до самой зари без снов, как убитый.

Величайший город мира, столица империи, великолепный Эл-Северин… Стены древнего Высокого города, вздымающегося ввысь с огромной плоской скалы из ослепительно-белоснежного каросского мрамора. Вокруг Высокого города — Большой город и тоже стены, сложенные из белого кирпича. Наконец, Нижний город и снова стены — из дикого камня. По легенде, Эл-Северин выстроили люди, эльфы и гномы. Вместе. Три светлых народа, три города, три стены. Вершина могущества и мастерства этих трех народов, венец их единения. Так прекрасно. И так чудовищно.

Их нельзя было победить.

Брайс смотрел на стены, проезжая сквозь них, и чувствовал себя пылинкой в песчаной буре, палым листом, затянутым в воронку смерча. По дороге в Эл-Северин он развлекал себя мыслями о том, как попробовал бы штурмовать имперскую столицу, будь у него снова армия, и оружие, и поддержка брата-короля. Но когда Брайс увидел стены — первозданную суровость дикого камня, величественную твердыню белого кирпича, сверкающую гладкость каросского мрамора — фантазии разбились о три эти преграды, как крошится хрупкий лед под стальным сапогом. Мальчишка. Щенок. Кем ты себя возомнил? Да возьми ты силу хоть десятка темных источников, напитай себя Тьмой так, что из ушей потечет — никогда тебе не взять эти стены и не попрать величие, которым в Эл-Северине дышал каждый камень. Один человек не способен ни разрушить, ни подчинить то, что построили три народа. Потому что сила не во Тьме и даже не в Свете, сила — в единстве.

Брайс придержал коня. Прямо перед ним высилась Воротная башня Высокого города, через которую лежал путь в императорский дворец. Проехать в эти ворота дозволялось далеко не каждому. Эгмонтер снабдил Брайса поддельной верительной грамотой, согласно которой он звался лордом Брианом из Эйзевилля, что давало ему право прохода в квартал вельмож, но не дальше. Брайс знал, как поступит, тщательно обдумал план и, как ни мучительно далось решение, принял его и не собирался оглядываться. Но именно сейчас, когда он оказался на пороге последнего моста, когда еще шаг — и невозможно станет повернуть назад, его вдруг охватила дурнота и слабость от осознания того, как он мал и ничтожен в сравнении с той силой, которой бросает вызов. Не то чтобы Брайс не догадывался о мощи противника, когда генерал Доркаст привел имперскую армию к границам Митрила. Не то чтобы он недостаточно старался остановить вторжение. Но Брайс отчаянно сожалел о том, что не остановился тогда, не ограничился тем, что прогнал имперцев прочь. Что убил Доркаста. Что напал на земли имперцев, окончательно превратив их в заклятых врагов Митрила.

Именно тогда Брайс и ступил на мост, с которого нельзя повернуть назад. Тогда, а вовсе не сейчас.

Теперь он просто завершает начатый тогда путь, вот и все.

У ворот, ведущих в Высокий город, никого не было. Квартал был не слишком густонаселен, почти весь его занимали огромные особняки знати, а ремесленникам, торговцам и не столь родовитым дворянам требовался особый пропуск, оформление которого требовало пройти семь кругов бюрократического ада в муниципалитете. Брайс решил пойти коротким путем. Он подъехал к воротам, спешился и обратился к стражникам:

— Мне необходимо видеть начальника караула. — И добавил, прежде чем презрительные ухмылки успели расползтись по их физиономиям: — Тот из вас, кто оповестит его первым, может забрать моего коня.

Ухмылки застыли. Стражи переглянулись. Их было трое, но ни один не оказался столь глуп, чтобы сломя голову ринуться выполнять поручение какого-то подозрительного пришельца.

— Пропуск, — потребовал один из стражей, и Брайс терпеливо сказал:

— У меня нет пропуска. Вот моя верительная грамота, но я прекрасно знаю, что права на проход в Высокий город она не дает. Однако могу вас уверить, что окажусь по ту сторону стены через минуту после того, как сюда подойдет капитан караула. И двое из вас будут кусать локти, потому что это отличный конь. Мне даже немного жаль с ним расставаться.

Конь и впрямь был отличный — Эгмонтер, скрипя зубами, позволил Брайсу выбрать лучшую лошадь в своей конюшне, и Брайс выбирал тщательно. Стражники снова переглянулись. Потом отступили, не теряя, однако, его из виду, зашушукались, и Брайс понял, что они кидают жребий. Честно, разумно и практично. Да уж, в единстве — сила, воистину.

Когда наконец через несколько минут начальник караула явился, буравя Брайса мрачным взглядом, Брайс слегка улыбнулся, подвел свою лошадь к стражнику, который выполнил его просьбу, и вручил ему поводья.

— Она ваша, друг мой. Благодарю. Капитан?

Брайс повернулся к начальнику стражи, высоко поднял правую руку, демонстрируя миролюбивость своих намерений, и очень медленно отцепил от пояса меч. Стражники мгновенно обнажили клинки, и Брайс, не желая их провоцировать, бросил меч наземь к ногам начальника караула. Сталь зазвенела на камнях мостовой.

— Капитан, я принц Брайс Митрильский, маршал Митрила, брат короля Яннема. Желаю сдаться на волю и милость императора Карлита и препоручаю свою участь в ваши руки.

Брайс ожидал, что его либо немедленно швырнут в самую глубокую из столичных темниц — в том случае, если император Карлит, подобно большинству монархов, гневлив и подозрителен, либо препроводят в комфортабельные покои, а затем официально представят ко двору — в том случае, если Карлит окажется достаточно дальновидным политиком. Страха Брайс не испытывал, ему было лишь любопытно. Однако он просчитался в обоих предположениях.

Поначалу его, разумеется, повалили и связали, но не рискнули избивать. А уже через час он вышагивал по длинному коридору императорского дворца под конвоем пятерых гвардейцев из личной охраны императора. Встречавшиеся по пути придворные провожали его жадными взглядами и оживленно переговаривались — слухи разнеслись с молниеносной быстротой. Все уже знали, что тот самый митрильский ублюдок, который убил наследника Доркаста и за голову которого назначена огромная награда, самолично явился в Эл-Северин и сдался на милость императора.

Брайс подозревал, что в самое ближайшее время его персона станет главной темой в столичных салонах и кабаках, и криво улыбнулся этой мысли.

Однако уверенность едва не покинула его, когда он понял, что ведут его не в темницу и не в зал для аудиенций. После бесконечной череды коридоров и галерей Брайс оказался перед низкой дверью в стене, от которой исходило непонятное тепло — в Эл-Северин пришла весна, и вряд ли стоило сейчас топить камины так жарко. Но когда дверь открылась и Брайса втолкнули внутрь, он понял, куда его привели, и оторопел.

Это оказалась купальня. Довольно большая — Зал Совета в Митриле и то был меньше, — без окон, что спасало от вездесущего сквозняка, с десятками ярко пылающих свечей и четырьмя огромными каминами у каждой стены, в которых потрескивали сухие дрова. Сама купальня занимала почти все пространство комнаты, оставляя совсем немного места для резного стола и пары кресел. От горячей воды поднимался пар, слышался плеск и игривый женский смех.

Император Карлит II возлежал в горячей воде, облокотившись о мраморный бортик, в чем мать родила. Это оказался моложавый мужчина с заметными залысинами, щегольски завитыми усами и жилистым телосложением, насколько удавалось судить сквозь неверную рябь воды. С первого взгляда о нем было можно сказать немного — разве что то, что он беспредельно самоуверен, безудержно сладострастен и абсолютно незнаком с понятиями о стыде. К императору льнули две молодые женщины, блондинка и брюнетка, тоже совершенно голые и не явившие ни тени смущения, когда в купальню ворвались пятеро стражников, волокущие арестанта. Вместо того чтобы с визгом выскочить из бассейна или хотя бы стыдливо нырнуть под воду, обе женщины окинули вошедшего Брайса оценивающим взглядом, а одна из них, светловолосая, сладостно облизнула губы и небрежно заправила за ухо влажный светлый локон. Брайс увидел ее ухо: длинное, заостренное в верхней части. Блондинка была эльфийкой.

— Все вон, — сказал император Карлит. — Нет, дорогуши, вы пока останьтесь. А остальные вон.

Стражники, поклонившись, удалились, и так же молниеносно ретировался слуга, стоящий в углу наготове с ворохом меховых полотенец. Брайс остался один на один с императором Карлитом. Ну, почти один на один.

— Познакомьтесь, леди, — сказал Карлит, глядя на Брайса снизу вверх. — Это и есть тот самый митрильский полукровка, который отсек тупую башку моего дорогого племянника Доркаста.

— Какой хорошенький, — вздохнула светловолосая эльфийка, в то время как брюнетка лишь молча пожирала Брайса глазами. Он привык к вниманию женщин, но, сказать по правде, в этот момент почувствовал себя несколько неуютно. И не только из-за того, что у него по-прежнему были связаны руки.

— Ну, он определенно подурнеет, когда я насажу его голову на кол, как обещал, — сказал Карлит, однако в голосе его звучала вовсе не угроза и уж тем более не ненависть. Всего лишь задумчивость.

Все-таки не гневлив. Все-таки умен.

— Я бы преклонил колено и приветствовал ваше императорское величество согласно этикету, но мне немного несподручно, — сказал Брайс.

Карлит благодушно приподнял брови.

— Так за чем же дело стало? Помоги ему, дорогуша.

Светловолосая эльфийка, к которой он обратился, с готовностью выскользнула из объятий императора и ловко, как русалка, подплыла к противоположному краю купальни. Подтянулась на сильных длинных руках и оказалась рядом с Брайсом, который едва не зажмурился от ее ослепительной, вызывающей наготы. Мокрое девичье тело влажно сияло в пламене свечей и камина. Эльфийка скользнула Брайсу за спину и накрыла тонкими пальцами его стянутые запястья. Он ощутил ее жаркое дыхание на своем ухе и невольно повернул к ней голову. Эльфийка гортанно засмеялась и вдруг куснула его за шею. Боги ведают от чего, Брайс в этот миг невыносимо ярко представил Сабрину — тот же низкий смех, то же будоражащее бесстыдство, та же наглость и неуловимая тень опасности в каждом движении. Веревка упала, и Брайс едва удержался, чтобы не повернуться к блондинке и не сгрести ее освободившимися руками.

— А нам, похоже, нравится один тип женщин, — одобрительно заметил Карлит.

«Тут что-то в воздухе… Магия? Или какие-то масла? Он что-то делает со мной, пока я здесь», — подумал Брайс, но, как ни старался, так и не смог определить точной природы дурмана, который накатывал на него, словно лава извергнувшегося вулкана, медленно подползающая к ногам.

— Я жду, — негромко сказал Карлит.

О чем он… Ах, да. Что ж, Брайса никто за язык не тянул.

Он опустился на одно колено, уперся ладонью в пол и склонил голову.

— Оставьте нас, леди. Ненадолго, — в голосе императора звучала тень сожаления, но приказ прозвучал недвусмысленно. Брюнетка тотчас выбралась из бассейна и присоединилась к блондинке, которая уже успела выйти за дверь.

— Никогда не следует мешать развлечения с делами. Увы, я не всегда следую этому правилу, — доверительно сообщил император Карлит коленопреклоненному принцу Митрила. — Вы можете подняться, милорд. Давайте-ка выпьем.

Когда Брайс выпрямился, то, к своему облегчению, обнаружил императора уже одетым: тот натянул нижнюю сорочку и запахнул поверх нее тонкий шелковый кафтан. Карлит самолично наполнил вином два кубка и приглашающе кивнул Брайсу на одно из двух одинаковых кресел. Более неофициальной обстановки нельзя и вообразить. И уж точно совершенно не так себе представлял Брайс эту встречу, которой предстояло решить и его собственную судьбу, и судьбу всего, что ему было дорого.

— Итак, вы убили моего племянника, — проговорил Карлит. — Моего наследника. Затем сожгли все живое вдоль наших с вами границ. После чего ваш брат-король заключил вас в тюрьму и собирался казнить. Но вы сбежали и не придумали ничего умнее, чем явиться сюда и сдаться мне. Признаюсь, я крайне заинтригован всей этой увлекательной историей и жажду узнать, в чем же подвох.

— Подвоха нет, сир. И вам это известно. Заподозри вы подвох, меня бы здесь сейчас не было, а моя голова торчала бы там, куда вы столь любезно обещали ее поместить.

— И все еще намерен сдержать обещание, — улыбнулся император. — Вы ведь не ожидали, что я и впрямь вас прощу, тронутый вашим раскаянием?

— Я не раскаялся, сир. И ничуть не сожалею о том, что убил имперского генерала, вторгнувшегося в мою страну.

— Так за каким же демоном вы сюда приперлись? — почти с восхищением спросил Карлит.

Брайс откинулся на спинку кресла. Он все еще ощущал легкое головокружение и странный дурман, колеблющийся в стенах купальни (кстати, возможно, отчасти этим дурманом объяснялось развязное поведение императорских любовниц). Но теперь, кажется, мог противостоять наваждению. Карлит, безусловно, собирается казнить его, но прежде выведает все, что только сможет. И у него есть для этого лучшие способы, чем банальная пытка.

— Я явился сюда, сир, для того, чтобы задать вашему императорскому величеству один вопрос. Чего вам хочется больше: мести или Митрила?

— Чего мне хочется? — прищурился Карлит. — Или что мне нужно?

— Полагаю, вы прекрасно поняли мой вопрос с первого раза.

Карлит сухо рассмеялся.

— Мне доносили, что вы очень молоды, — сказал он. — И вы, и ваш брат, король Яннем. Поначалу я подумал: о, Светлые боги, как же мне повезло! Наконец-то сдох этот ублюдок Лотар. Я побаивался, по правде, что он меня самого переживет. Ваш покойный батюшка был тот еще старый хрыч, с ним совершенно невозможно было вести дела. Тупая, ограниченная, напыщенная скотина. — Карлит замолчал ненадолго, потом с интересом спросил: — Это ничего, что я оскорбляю вашего покойного родителя в вашем же присутствии?

— Как вам будет угодно, сир. Все в воле светлейшего императора.

Обманчивая доброжелательность в глазах Карлита растаяла. Близко посаженные светлые глаза под рыжими бровями превратились в ледышки.

— Не надо играть со мной, мальчик. Ты молод, но не глуп, по крайней мере не настолько, чтобы считать дураком меня.

— Если бы я считал вас дураком, сир, разве стал бы рисковать жизнью, только чтобы получить возможность поговорить с вами?

— Не знаю. Вряд ли бы ты стал рисковать жизнью, если бы не рассчитывал меня провести.

— Я был бы признателен, сир, если бы вы обращались ко мне сообразно моему положению. Мой род не менее древний, чем ваш. И во мне, как и в вас, течет королевская кровь. Посему смиренно молю вас: смените тон.

Карлит хмыкнул. Заглянул в кубок Брайса, вопросительно поднял брови: долить, мол? Брайс кивнул. Карлит обновил вино в их кубках и вернулся к разговору.

— Что ж, извольте, ваше высочество. Отвечая на заданный вами вопрос, чего я ХОЧУ: полагаю, вы знаете, что Митрил. Это единственная земля по эту сторону Долгого Моря, еще не присоединившаяся к Империи. Что я нахожу неподобающим, возмутительным и непрактичным, учитывая все учащающиеся набеги орков.

— Поэтому вы послали в Митрил виконта Эгмонтера, чтобы он интриговал при дворе и помог мне занять трон после смерти отца.

— Но вы не успели, — с сожалением сказал Карлит. — И позволили занять трон вашему брату. Добровольно стали его пешкой.

— Уж скорее ферзем, — слегка улыбнулся Брайс. — Честно скажу, мне доставила удовольствие наша небольшая война.

— И даже сидя в карцере для магов, где вам выкручивало кишки наизнанку, вы продолжали получать удовольствие?

Брайс перестал улыбаться.

— Вы хорошо осведомлены, сир.

— Разумеется. Разумеется, мальчик мой, я прекрасно осведомлен. Вы согласились остаться в тени своего брата, выигрывали для него битвы, но так и не завоевали его доверия. И это понятно. Я тоже не слишком доверял Доркасту. Подозреваю, еще пару лет, и ему надоело бы ждать моей естественной кончины. Так что отчасти я даже признателен вам за то, что вы избавили меня от грядущих хлопот. С другой стороны, разве я могу оставить безнаказанным убийство своего наследника? Теперь мне волей-неволей придется содрать с вас кожу живьем, а ваше маленькое упрямое королевство сровнять с землей.

— Это и есть ваш ответ, сир? То есть вам НУЖНА месть, а не Митрил?

— Я ВЫНУЖДЕН мстить, так будет точнее. Увы, у меня попросту нет выбора.

— Выбор есть, сир. Вы можете получить Митрил вообще без войны. После первой кампании вам должно быть известно, что воевать в горах — не самое простое дело для армии, состоящей в основном из тяжелой конницы и пехоты латников. Даже без моего командования это будет стоить вам много крови, много денег и много хлопот. Но можно обойтись без этого. Все, что нужно — это простить меня и позволить мне стать королем вместо Яннема.

Карлит в задумчивости огладил завитые усы.

— Заманчиво. Весьма заманчиво, не скрою. И весьма неожиданно. Так вы и впрямь ненавидите вашего брата, юный принц? Мне доносили, что дела обстоят несколько иначе.

— Несколько иначе было прежде, — жестко сказал Брайс. — До того, как он отплатил мне за верную службу, бросив в тюрьму и подвергнув пыткам. Правда, потом попытался очистить совесть, устроив мне побег.

— Вот как? — В лице императора мелькнуло неподдельное удивление. — Об этом мне не доносили.

— Он тщательно все продумал. Яннем прекрасно знает, что даже на свободе я теперь против него бессилен. Он уничтожил всех моих сторонников, казнил или запугал всех, кто сохранял мне верность. Он отнял у меня армию, очернил мое имя обвинением в измене. Теперь народ Митрила снова считает меня тем, кем считал и раньше — грязным полукровкой и только. Все, чего я добился… все пошло прахом.

У Брайса встал ком в горле, и он замолчал. Карлит помолчал тоже.

— Грязным полукровкой, — повторил он. — Да, вековой расизм вашего гордого народа — воистину притча во языцех. А король-полукровка мог бы это изменить.

— И не только это. Король-полукровка мог бы открыть границы Митрила для всех светлых рас. И для людей из Империи. Король Брайс мог бы оказать Империи значительную помощь в войнах с орками.

— Но присягнет ли король Брайс на верность императору Карлиту? Объявит ли Митрил провинцией Империи людей, со всеми привилегиями и обязательствами, кои сопутствуют такому статусу?

— Ответ «да» на оба вопроса.

Карлит поднялся с кресла. Брайс не сделал движения, чтобы встать следом, но император и не ждал этого. Он прошелся к камину, взял кочергу, поворошил притухшие угли.

— И как именно вы собираетесь стать королем Брайсом, ваше высочество? Уж не с моей ли помощью?

— Отчасти с вашей. Но я не стану просить военной поддержки, если вы этого опасаетесь. Все можно сделать проще, быстрее и… чище, сир.

— Я весь внимание.

— Объявите, что взяли меня в плен. И пошлите Яннему официальную ноту с требованием переговоров.

— Он сам арестовал вас и собирался казнить. С чего вы решили, что в качестве заложника представляете для него ценность?

— Из-за крови.

— Из-за крови?

— Да, сир. Кровь в Митриле значит все. Она должна быть чистой. И она превыше всего. Яннем подозревал меня во всех смертных грехах, использовал, оклеветал, собирался убить. Но все это были ЕГО действия, его решения. Совсем другое дело — если я окажусь во власти врага. Тут уже наши с Яннемом личные разногласия перестанут иметь значение. Я принц королевской крови, ближайший родственник монарха, его единственный брат. Яннем не сможет просто бросить меня здесь, это противоречит самой сути митрильского культа крови. Он должен будет вызволить меня, ну а потом уже, если пожелает, обезглавит на главной площади Эрдамара. Но если он ничего не предпримет, если просто позволит вам казнить меня, народ Митрила никогда этого не поймет. Мы столетиями жили очень закрыто, и выносить сор из избы — значит, потерять лицо. Яннем приложил огромные усилия, чтобы заработать в народе авторитет, заставить митрильцев признать его своим королем на деле, а не только формально. И если сейчас он предаст меня, оставит на растерзание врагу, то это разрушит все, чего он добился.

— Так же, как он разрушил все, чего добились вы? — перебил Карлит. — Умно, мой мальчик. Весьма умно. Достойная месть.

Брайс сощурился.

— Меня не интересует месть, сир. Только справедливость. Митрил не заслуживает уничтожения только за то, что мы с моим братом не очень ладим. И коль скоро наша вражда втравила весь наш народ в эту войну, мы обязаны уладить дело сами. И Яннем понимает это так же, как и я.

— Вы так хорошо знаете своего брата?

— О да, сир. Я знаю его лучше всех.

— И что же, вы полагаете, он просто сложит оружие, чтоб вас освободить?

— Нет, это было бы чересчур. Но это может стать поводом выманить его в Эл-Северин. Прикажите ему явиться сюда лично. В случае, если переговоры пройдут успешно, обещайте передать меня Яннему и позволить нам обоим покинуть Империю. Он, конечно, поймет, что это ловушка, но у него не останется выбора. Главное, не требуйте сразу слишком много, не выдвигайте в послании никаких условий капитуляции. Всего лишь переговоры — в обмен на мою жизнь. От такого умеренного требования он не посмеет отказаться, не вызвав возмущения в народе.

— А когда он приедет сюда?..

— А когда он приедет сюда, я убью его, — сказал Брайс очень спокойно.

Он в самом деле был спокоен. Муки сомнений, пытка хорошими воспоминаниями, бесконечные терзания долгом и любовью — все осталось в прошлом. У него было время принять решение, пока он ехал в Эл-Северин, пока бесцельно брел по чужим теперь для него землям Митрила и еще более чужим землям Империи. У него было время в магическом карцере, где жестокая сила зубами рвала ему душу каждый миг. У него было время, когда он старался, так старался доказать своему брату, что предан ему, что не хочет войны между ними. Но Яннем все равно ее хотел. Яннем начал все это в день похорон их отца, в зале Совета, когда бесстрастно отодвинул Брайса от трона, раз и навсегда проложив между ними неодолимую пропасть.

Яннем это начал. А Брайс должен закончить.

Так велела Тьма, черная искра которой тлела в его обожженной душе.

Император Карлит повернулся к Брайсу. Его влажные после купания волосы были гладко зачесаны назад, залысины блестели в ярком сиянии свечей. Пожилой, хитрый, опытный человек, облеченный огромной властью. Его невозможно обмануть. Брайс и не пытался.

Император взял с каминной полки корону, которая лежала там все это время. Неторопливым, отточенным движением надел на свою лысеющую голову. В купальне стало светлее от слабого ровного сияния, которым наполнилась корона, едва соприкоснувшись с челом императора. Королевский венец — сильнейший из существующих амулетов, наделяющий своего обладателя безграничной силой. Что уж говорить о знаменитой короне Императора Мальборо, делающей того, кто ею увенчан, почти полубогом…

Карлит подошел к Брайсу, вытянул руку и прижал два пальца к его лбу.

Голова Брайса взорвалась. Во всяком случае, на это очень походило. Он ощутил чудовищное распирание, словно ему прямо в мозг засунули раскаленный кулак. Так, должно быть, чувствует себя человек, которым овладевает демон. Ты еще в своем теле и в своем разуме, но больше не властен ни над тем, ни над другим. Ты обнажен, распят, выпотрошен, твои помыслы становятся видны, как россыпь зернышек на раскрытой ладони. Все твои помыслы. Каждый из них.

По щекам Брайса что-то потекло — он не был уверен, слезы это, пот или кровь из лопнувших сосудов, не выдержавших такого жуткого напряжения. Он никогда не испытывал ничего подобного. И сомневался, что многие на его месте смогли бы это пережить.

Но он смог.

В нем все еще оставалось много маны.

Император убрал пальцы от его лба и вздохнул. Ровное, убийственное сияние императорской короны померкло. Карлит стащил венец и потер вмятину на лбу, оставшуюся от золотого обода.

— Терпеть не могу это делать, — пробормотал он. — Как ты, мальчик? Жив? Мозги не расплавились?

Брайс с трудом сглотнул. Он не смог ни кивнуть, ни покачать головой. Потом поднял руку и, отерев лицо, посмотрел на нее. Все-таки пот.

— Конечно, я знал, что дурных намерений у тебя нет, — продолжал Карлит, откладывая корону на каминную полку. — Иначе ты бы не прошел через защитные барьеры дворца, да и сам я ощутил бы в твоем присутствии весьма характерный холод. Но раз уж дело приобретает такой оборот, сам понимаешь, следовало провести более глубокую проверку.

— Что вы со мной сделали? — прохрипел Брайс.

Карлит взглянул на него с легким удивлением.

— Уже можешь говорить? Какой молодец. Обычно после этого на пару дней язык отнимается. Но ты сильный парень, я это ощутил. И главное, ты сказал правду. Ты действительно решил предать и убить своего брата. Отрадно было это узнать. Ну, раз уж ты у нас такой крепыш, может, теперь развлечешься немного? А то лица на тебе нет. Мне бы хотелось скрепить наш союз небольшим подарком. Какая тебе больше понравилась, светленькая или темненькая?

Белокурые локоны, рассыпавшиеся по плечам. Вызывающая улыбка. Золотистый блеск атласной кожи. Низкий смех. Дерзость, бесстыдство, загадка. И власть.

Сабрина…

— Я воздержусь на сегодня, пожалуй… сир, — выдавил Брайс.

Ему очень хотелось закрыть глаза. А потом лечь на мокрый мраморный пол, свернуться и забыть обо всем. Забыть, что он существует.

Карлит смотрел на него еще несколько мгновений. Потом пожал плечами:

— Как хочешь. Передумаешь, только скажи. А пока отдыхай. Завтра я напишу письмо твоему брату.

Разумеется, это была ловушка. Явная, наглая в своей очевидности — и в то же время расставленная так ловко, что невозможно в нее не попасться.

Когда в Эрдамар явился новый посол Карлита — на сей раз безо всякой помпы, — Яннем не сомневался, тот привез объявление войны. К этому он был готов или убеждал себя, что готов. Лорд Пейванс присылал с южных границ обнадеживающие донесения об укреплении обороны (на сей раз настоящей, а не бутафорской, которую прежде затеял Брайс), мобилизация ополчения шла полным ходом, как и подготовка приграничных городов к грядущим осадам. Вот только все это было как мертвому припарки, и Яннем это знал, и его новый маршал это знал, и все, что они делали, преследовало единственную цель — чтобы как можно дольше не узнали остальные. Новый Лорд-дознаватель, сменивший безвременно почившего лорда Дальгоса, исправно рассылал шпионов в Империю, и все, что они сообщали, лишь подтверждало беспощадный факт: Империя людей идет на маленький гордый Митрил большой кровавой войной. А у Яннема теперь нет даже Брайса, который раньше неизменно побеждал — одним богам ведомо как, однако ведь побеждал же.

Но Яннем изгнал его. Едва не убил. Между спасением Митрила и собственной шкурой он выбрал последнее. И теперь, похоже, пришло время отвечать за свое малодушие.

Он ждал от Карлита оскорблений, ультиматума, требования дани, но получил нечто гораздо более неожиданное — и гораздо худшее.

В любезных, дипломатичных, исключительно тонких выражениях Император людей сообщал королю Митрила, что его брат, принц Брайс, находится в Эл-Северине в качестве заложника. Несмотря на ряд прискорбных столкновений и взаимных обид, нанесенных друг другу двумя некогда дружественными державами, Карлит не посадил принца Брайса на кол, как ранее собирался. Самым дружелюбным образом он предлагал королю Яннему использовать эту возможность для налаживания диалога и начала мирных переговоров, для которых Яннему надлежало явиться в Эл-Северин лично. Далее следовал длинный и очень подробный перечень того, каким образом, когда и куда ему надлежит явиться: ему дозволялось взять с собой не более дюжины гвардейцев в качестве эскорта, не более двадцати лиц в качестве сопровождающих, а общее число его свиты не должно превышать пятидесяти человек, с учетом солдат и прислуги. С такой свитой по Империи путешествовали графы средней руки, и, выдвигая подобные требования, император Карлит ясно давал понять, кем считает короля Митрила: не более чем графом средней руки, владетелем малозначительного домена, который вот-вот превратится в одну из множества отдаленных провинций великой Империи людей. Все это было оскорбительно, но высказывалось в таком благожелательном, почти заискивающем тоне, что Яннем невольно восхитился мастерству писцов, составлявших для Карлита официальные обращения. А если это письмо диктовал лично Карлит, что ж… тогда он действительно очень, очень опасный враг.

Яннем срочно созвал королевский Совет — не мог не созвать, хотя решение принял сразу. После казни трех Лордов-советников и позорного бегства еще одного в Совете остались лишь двое из старого состава, заседавшего при короле Лотаре — Фрамер и Мелегил. Остальные, включая и свежеиспеченного Лорда-дознавателя, сделали далеко идущие выводы из прискорбной участи своих предшественников и уяснили, что спорить с молодым монархом — дело еще более неблагодарное, чем с его усопшим родителем. Лотар хотя бы не рубил головы направо и налево всякому, кто смел ему перечить… В то же время лорд Фрамер был верен и исполнителен, но дипломатичности ему всегда недоставало. Таким образом, лишь лорд Мелегил смог сказать что-то дельное, пока остальные мямлили и запинались.

— Если вам угодно будет выслушать мое мнение, сир, то ехать в Эл-Северин вашему величеству нельзя, — заявил Лорд-пресвитер. — Едва вы пересечете ворота города, как у императора Карлита окажется не один, а два заложника. А Митрил останется без короля и без того, кто мог бы его заменить. И все мы, милорды, понимаем, что это значит, — добавил он, обведя тяжелым взглядом остальных советников.

Да, они все понимали. Это будет означать смуту, гражданскую войну, избежать которой так стремились Лорды-советники полгода назад, выбирая между принцем Яннемом и принцем Брайсом. Пожалели ли они о сделанном выборе? По меньшей мере четверо из них пожалели, и очень сильно. Но сделанного не вернешь.

Яннем какое-то время слушал, как его советники бормочут, хмыкают и вяло препираются, и его захлестывала глухая ярость вкупе с нарастающим чувством беспомощности и темным, давящим на грудь одиночеством. Ему не хватало Дальгоса. Он не мог поступить иначе, но, Тьма все забери, ему не хватало Дальгоса или кого угодно, кто сказал бы ему, что теперь делать.

Но разве не этого он хотел? Чтобы никто не смел ему указывать, как поступать? И в конце концов, принятие решений — это то, что Яннем действительно умел. Выбирать путь и идти по нему, не сворачивая.

— Если я не поеду, милорды, — проговорил он, и все смолкли, подобострастно внимая речи короля, — то император Карлит казнит моего брата. Посадит на кол, распнет, обезглавит. И во всеуслышание объявит, что так умирают псы, поднявшие меч против великой Империи.

— Это моя вина, сир, — горестно сказал лорд Фрамер. — Если бы я не позволил принцу сбежать, он не оказался бы в руках имперцев, и ваша честь была бы спасена.

— Моя честь, — усмехнулся Яннем. — Чего будет стоить моя честь как монарха и как последнего из династии, если я брошу единственного брата умирать поганой смертью в руках нашего злейшего врага? Если не смогу защитить от осквернения свою собственную плоть и кровь? Чего я буду стоить тогда как король?

Никто ему не ответил, потому что ответ был слишком очевиден. Как и то, каким образом встретит народ Митрила такое решение. Они все еще любили Брайса. Восхищались им по-прежнему. Яннем отверг предложение лорда Дальгоса уничтожить веру митрильцев в Брайса, и пришла пора платить за это.

Но он же понимал, что так будет, когда вывел Брайса из подземной тюрьмы. Так ведь? Так.

— Я поеду, милорды, — сказал Яннем, и на том совет закончился.

Всю дорогу до Эл-Северина лили дожди. Дороги размыло, подводы застревали по самые оглобли, кони проваливались по колено в жидкую грязь. Яннем даже порадовался, что движется с таким малочисленным сопровождением — пять десятков человек пробирались по распутице куда быстрее, чем могли бы пробираться три сотни, если бы он путешествовал, как подобает королю. «В такую погоду невозможно воевать. Карлиту пришлось бы отложить наступление. Мы выиграли бы еще немного времени на подготовку обороны», — в тоске думал Яннем, но что толку теперь об этом рассуждать? Война кончилась, не начавшись. Он не знал, вернется ли из Эл-Северина живым, не знал даже, жив ли все еще Брайс или Яннем отдает себя на заклание впустую. Но поступить иначе было невозможно. Хотя и Яннему, и Карлиту уже известно, что война проиграна Митрилом и всему пришел конец.

«Каким же недолгим, кровавым и бесславным вышло мое царствование», — подумал Яннем и решил, что эта его последняя унылая мысль. Хватит жаловаться на судьбу. Пусть он и проиграл, но собирался встретить поражение с гордо поднятой головой и держать ее поднятой, пока она не слетит с его плеч. Чего, конечно, недолго осталось ждать.

В Эл-Северине королевскую процессию встретил эскорт из сотни до зубов вооруженных императорских гвардейцев — почти вдвое больше, чем вся свита Яннема. Встреча, впрочем, прошла учтиво, даже с некоторыми церемониями, как будто Карлит действительно планировал переговоры, а не бойню. Яннем удивился, но виду не подал и с холодной любезностью принял приветствие герцога Лестера, присланного императором для встречи высокого гостя. В сопровождении гвардейского эскорта митрильского короля со свитой доставили в императорский дворец.

И вот только тогда, только там Яннем начал по-настоящему понимать.

Его двенадцать гвардейцев немедленно отделили от остальной свиты, и они исчезли в неизвестном направлении. Слуг тоже оттеснили под предлогом того, что им необходимо подготовить покои, отведенные для митрильской делегации. В результате при Яннеме осталось всего два десятка придворных, из которых он по-настоящему никому не мог доверять. Лорд Фрамер до последнего дня умолял взять его с собой, но Яннем приказал ему оставаться во дворце и зорко следить за порядком — слишком уж подходящий настал момент, чтобы устроить переворот в отсутствие в Эрдамаре обоих королевских особ, и кому-то следовало присматривать, чтобы этого не случилось. «Это последняя возможность для вас реабилитироваться после всех последних провалов, милорд», — сухо сказал Яннем, зная, что это наилучший способ заставить Фрамера повиноваться. Он почти не сомневался, что с задачей Лорд-защитник справится; вот только, защищая корону Митрила, лорду Фрамеру пришлось оставить без защиты того, кто эту корону носит.

Без какой бы то ни было защиты.

Тронный зал императорского дворца поражал размерами, вычурностью, избыточным украшательством и неэкономным использованием свечей — их полыхало не меньше тысячи, от чего в воздухе стоял жар и чад, потому что снимать вовремя нагар с такого количества свеч не успевала и дюжина слуг. В зале толклись сотни придворных, тоже вычурных, расфуфыренных, разодетых с кричащей безвкусицей — все эти жабо, кружева, сверкающие побрякушки не только на женщинах, но и на мужчинах… Яннем и его свита в их строгих, темных одеждах, самым богатым украшением которых были золотые позументы, выглядели на этом пестром фоне почти как простолюдины.

— Поглядите-ка, стая северных ворон, — фыркнул кто-то в толпе.

Раздался смех; их разглядывали, на них пялились, дамы тыкали в них надушенными веерами, мужчины посылали презрительные ухмылки. Стая северных ворон, горные варвары, пустые ничтожества. Яннем чувствовал, что у него горят щеки, и опасался, что эти два ярких пятна слишком заметно выделяются на фоне строгости его свиты.

И тем не менее он не опустил голову и не отвел глаза, идя сквозь широкий проход к императорскому трону, стоящему на высоком, застланном шелковыми гобеленами помосте. Подойдя на положенное по этикету расстояние, Яннем слегка наклонил голову, не сводя глаз с императора Карлита, который сидел на троне развалясь, в развязной позе, закинув ногу на ногу. Он о чем-то болтал с женщиной, сидящей рядом с ним — очевидно, императрицей, — и демонстративно не замечал Яннема до тех пор, пока тот не оказался совсем близко.

Лишь тогда император людей взглянул на митрильского короля, соизволив заметить его кивок. Вопросительно изогнул светло-рыжие редкие брови.

— Разве так приветствуют своего императора? — спросил Карлит.

Развязный гомон придворных стих: все подобрались и смолкли в предвкушении грандиозного представления.

— Вы не мой император, ваше величество, — бесстрастно ответил Яннем в наступившей тишине. — Полагаю, наше приветствие должно быть приветствием равных.

Разумеется, придворных это возмутило. Снова шепоток, смешки, оскорбительные замечания, но лишь вполголоса, не слишком явно: ведь император еще не сказал решающего слова. Яннем не двигался, он неотрывно смотрел на Карлита. Это оказался нестарый с виду человек, хотя Яннем знал, что Карлит ненамного моложе его отца. Его тело было подтянутым, но на лице лежала отчетливая печать многочисленных пороков, которым он предавался годами и с непреходящим усердием. Яннем был молод, но уже умел разбираться в людях, и он с первого взгляда понял, что перед ним самодовольный, развращенный, пресыщенный и немного скучающий ублюдок, без принципов и даже, возможно, без каких-либо значительных целей. Это одновременно внушало надежду и вселяло смятение, потому что Яннем совершенно не представлял себе, чего от этого человека можно ждать.

— Приветствие равных, — повторил император слова Яннема, словно смакуя их. — Недавно один человек уже заводил со мной разговор в подобном тоне. Но его спеси ненадолго хватило. Возможно, вашему королевскому величеству стоит взять с него пример?

Он кивнул куда-то, и толпа расступилась. Яннем посмотрел.

И земля разверзлась у него под ногами.

Он старался не думать о Брайсе, пока ехал сюда. Яннем понимал, что большая часть вины за случившееся лежит на нем самом: если бы он не арестовал Брайса, а потом не позволил ему бежать, ничего этого бы не случилось. Брайсу некуда было податься; естественно, что сначала ему пришлось отправиться на земли Империи, единственной страны, с которой Митрил граничил по эту сторону гор. Даже если бы Брайс смирился с изгнанием и решил отправиться за Долгое Море, все равно путь его лежал через сотни лиг имперских земель, и совсем неудивительно, что во время этого безрадостного путешествия его схватили. Яннем надеялся, что с ним обращаются сообразно его положению. Хотя более чем иронично надеяться на такое тому, кто собственноручно швырнул Брайса в подземную темницу и предал изощренной пытке. Так что тревога Яннема за то, не мучает ли Карлит его брата, была просто нелепа, с учетом всех обстоятельств. И все же он тревожился. Как будто никто другой не имеет права пытать и казнить его брата — никто, кроме Яннема. Словно это только его священное право.

Но Брайса в Эл-Северине не казнили. И не пытали, судя по его весьма цветущему виду. Даже слишком, ОСКОРБИТЕЛЬНО цветущему. Словно он не гнил в вонючей яме все эти недели, а прохлаждался в весенних садах, пировал за императорским столом и вкушал ласки императорских шлюх. И судя по всему, именно так дела и обстояли, потому что сейчас Брайс стоял совсем близко к трону в толпе, как простой придворный, а на локте у него висела красивая блондинка в платье такого ядовито-зеленого цвета, что при одном взгляде на него слезились глаза. Но хуже всего то, что точно так же был одет и сам Брайс. Они выглядели словно пара новобрачных, впервые вышедшая в свет: атласный камзол Брайса был сшит из той же убийственно-зеленой ткани, из-под камзола выглядывал кроваво-красный стеганый жилет, того же цвета панталоны со смехотворно огромными бантами из атласных лент, и такой же лентой были перехвачены на затылке его отросшие волосы. И еще кружева, и жабо, и прочая безвкусица, которая так выделяла при митрильском дворе императорских послов и виконта Эгмонтера, когда он еще состоял в членах Совета. Яннем глядел на своего брата во все глаза, совершенно не представляя, как, почему он позволил вырядить себя, словно шута, почему так по-хозяйски льнет к нему эта вульгарная девка, а главное — почему Брайс при этом держит спину так же прямо, как и Яннем, и почему столько льдистого презрения в его глазах, обращенных на старшего брата…

На секунду мелькнула безумная мысль: а Брайс ли это вообще? Или кто-то очень на него похожий? А Брайс давно корчится на колу? Потому что этот человек не был братом Яннема. Ни тем, кто вел в бой его армии, ни тем, кого Яннем боялся настолько, что приказал бросить в тюрьму, ни тем, с кем они дружно хохотали в сыром подземелье, вспоминая собственные проделки из такого далекого, почти нереального детства.

«Кто ты? — подумал Яннем. — Кто ты и во что ты меня втравил?»

Он безмолвно смотрел, как этот человек (действительно Брайс, хотя что-то глубоко внутри Яннема отчаянно противилось самой этой мысли) аккуратно отцепляет цепкую лапку своей дамы от локтя и выходит вперед. На его лоснящихся красных сапогах были посеребренные шпоры, и они звенели при каждом шаге, словно бубенчики на шутовском колпаке. Брайс остановился напротив брата, окинул с головы до ног льдистым, неприязненным взглядом, в котором было куда больше Империи, чем Митрила. Что бы они с ним ни сотворили, это не отняло у них много времени. «А чего ты хотел? — мелькнуло у Яннема. — Думал, поможешь ему сбежать, приказав никогда не возвращаться, и он сразу же тебе все простит? Он имеет полное право ненавидеть тебя. Ты дурак, что только теперь это понял».

Брайс медленно, картинно развернулся на каблуках, встав к Яннему спиной. И проговорил — сквозь зубы, но достаточно отчетливо, чтобы его голос разнесся на весь зал:

— Гляди, братец, как должно приветствовать великого Императора людей его смиренным вассалам.

И, отвесив глубокий церемонный поклон, преклонил колено, прижимая ладонь к полу.

Яннем смотрел на его черные волосы, стянутые атласной лентой, на голову, склоненную перед человеком, против кого он еще недавно боролся, не щадя никаких сил. Что они с ним сделали? Пытали? Уговорили? Или ни пытать, ни уговаривать не пришлось? Яннем внезапно заметил то, что от него укрылось во время их последней встречи. Там, в подземелье, было темно, и тогда Яннем не увидел длинных седых прядей, серебрившихся в волосах его брата. Его двадцатилетнего брата. Этой сединой он расплатился за пять дней, проведенных в карцере для магов.

«Это не они с ним сделали, — подумал Яннем, и ни одна мысль еще не причиняла ему такой боли. — Это с ним сделал я».

Однако он не шелохнулся. Не смог. Он приехал сюда, чтобы спасти своего брата, честь династии и, если повезет, спасти Митрил. Но нечего было спасать — не осталось Брайса, не осталось чести, да и Митрил скоро станет грудой камней.

Карлит протянул руку и милостиво махнул ею, позволяя коленопреклоненному принцу подняться. Брайс выпрямился. Слегка повернул голову к Яннему и сказал, все так же цедя сквозь зубы:

— Может, прекратишь уже маяться дурью? Не пора ли плюнуть на твою непомерную гордыню, Яннем? А то как бы она тебя не расплющила.

— Это не ты говоришь, — выдавил Яннем еле слышно, и тут Брайс обернулся к нему наконец, так что они оказались лицом к лицу.

И улыбнулся.

— Ты считал себя умнее всех. Уничтожал любого, кто был тебе ровней. Не говоря уж о тех, кто лучше тебя. И вот наконец остался в одиночестве. И как тебе там, на вершине мира, а, братец? Только недолго тебе на ней удалось продержаться. Согласен, это обидно.

В глазах Брайса теперь полыхало не просто презрение, а ненависть — столько ненависти, сколько Яннем в нем и не подозревал. Он едва удержался от желания отступить на шаг, в то время как другой его части хотелось попросту сгрести Брайса за это дурацкое жабо, встряхнуть со всей мочи и заорать ему в лицо. Яннем достаточно наворотил, но и то, что делал теперь Брайс, то, как легко он сдался, — это было неправильно. Это было… Яннем не мог даже сформулировать для себя, что именно здесь не так, он просто знал, что такое не должно, не может происходить. Только не с ними.

Будь проклята эта корона и все королевство Митрил за то, что сотворили с ними такое.

— Только не надо драться сейчас, молодые люди, — насмешливый голос императора Карлита заставил Яннема вздрогнуть, а Брайса — неохотно отвернуться от брата. — Возможно, вы у себя в горах решаете разногласия в кулачной потасовке, но Империя — оплот цивилизованного мира, и здесь мы иначе улаживаем конфликты. Король Яннем, приглашаю вас и вашего брата отужинать сегодня вечером со мной в приватной обстановке. Верю, что совместными усилиями мы уладим все недоразумения как между нашими государствами, так и между вами двумя.

Крупная черная птица запорхнула на подоконник, разинула клюв и, взмахнув крыльями, громко каркнула. Ворона, подумал Брайс. Откуда здесь вороны? Весна же. Он слышал, что в Эл-Северин эти птицы прилетают только зимой — а еще перед кровавыми битвами, словно чуют скорую добычу и слетаются на запах крови. В Империи ходила примета, что вороны в теплое время года — это к войне. В Митриле не было такой поговорки, вероятно, потому, что в горах ворон можно увидеть когда угодно. А может, потому, что Митрил все время находился в войне: то с орками, то с внутренними мятежниками, то с Империей…

Брайс никогда не верил в приметы.

Он сел в постели и оглянулся на светловолосую эльфийку — ту самую, что встретила его в императорской купальне, развлекала следующие несколько недель и сопровождала на балу. Почему-то Брайс никак не мог запомнить ее имени. Он вообще плохо ориентировался в окружающем мире с той минуты, как ступил во дворец, но особенно — после того, как Карлит покопался в его мозгах. Это оказалось в некотором смысле даже хуже, чем карцер для магов в подземельях замка Бергмар. Брайс опасался, не сломало ли то грубое, изуверское вторжение что-то в самой основе его сути. Не сломало ли его самого.

И пришлось ждать неделями, чтобы узнать, так ли это на самом деле.

Он неслышно встал и оделся, поглядывая на спящую женщину. Хорошо бы наслать на нее сонное заклятие, но Брайсу не хотелось пока что применять магию — императорский дворец нашпигован защитными и отражающими барьерами, делающими почти любое магическое действие слишком заметным. А он не хотел привлекать к себе внимание. Поэтому просто убедился, что женщина спит, и тихо выскользнул за порог отведенных ему покоев.

Его не сторожили — в пределах дворца Брайс мог перемещаться безо всяких ограничений. Что нельзя сказать о его брате. Брайс знал, где поместили митрильского короля с его оскорбительно малочисленной свитой — выяснил это еще накануне, чтобы потом, когда дело будет сделано, не тратить драгоценное время на поиски. И вот тут уже без магии было не обойтись. До рассвета оставался еще час, посты только что сменились (время их смены Брайс также выяснил заранее), и бродить по дворцу без веской причины было довольно опасным занятием. К счастью, покои Яннема находились неподалеку — Карлит не позаботился о том, чтобы максимально разделить братьев, слишком уверенный, что между ними и так лежит неодолимая пропасть. И ведь он прав. Тьма его забери, как же он прав.

Брайсу пришлось преодолеть три караульных поста, прежде чем он добрался до нужного коридора. В двух случаях он применил отвлекающее заклятье — не слишком сильное, при аккуратном использовании оно не должно было поднять тревогу. Сплетая аркан, Брайс ощутил, как взмокла его шея и спина под тонкой тканью рубашки — он словно шел по канату над бездной безо всякого противовеса. Но все получилось: стражники его не заметили, магические барьеры не отозвались. С третьим постом, стоящим у самых дверей Яннема, возни оказалось больше. Брайсу требовалось вывести стражников из игры, причем не только их, но и всю свиту Яннема. Он использовал усыпляющее заклинание, и оно отняло у него почти столько же сил, что и смыкание земли в ущелье Смиграт во время последней битвы с орками. Как же давно это было… Брайс осознавал, что силы его, истощенные последующими событиями и лишившиеся подпитки от источника Тьмы, теперь уже совсем не те, что прежде. И все же сцепил зубы и сделал все, что требовалось.

Когда он закончил, расцепить зубы удалось не сразу и с заметным трудом: челюсти одеревенели от напряжения. Брайс стряхнул рукавом пот со лба и, переступив через обмякшее тело уснувшего стражника, тихо повернул ручку двери. В передней части покоев вповалку храпели камердинеры и те немногие придворные, которых Яннему позволили сохранить при своей особе. Ненадолго, конечно. Только до утра.

Брайс подошел к двери в спальню и проскользнул внутрь.

В спальне стоял непроглядный мрак. Брайс видел лишь смутные очертания кровати и лежащего на ней тела. Дыхания слышно не было, и Брайс мгновенно понял, что это значит. Либо человек, лежащий там, притворяется спящим, либо он мертв.

— Яннем, — прошептал Брайс в темноту. — Это я.

Он шагнул вперед, протягивая руку, просто на всякий случай, чтобы заглушить удивленный или яростный возглас, который, возможно, сорвется с губ его брата…

И не успел. Яннем всегда реагировал быстро, быстрее Брайса. Во всем.

Железные пальцы ухватили Брайса за вытянутое запястье и рванули с такой силой, что он едва не взвыл. Его швырнули через голову на спину, холодный мраморный пол с силой врезался в поясницу. Брайс выдохнул от боли и застыл на миг, всего на миг, но и этого Яннему хватило: сверху на Брайса навалилась тяжесть тела, твердые колени сжали бедра, словно в тисках. Сталь кинжала вжалась в шею, обдирая кожу, тонкая струйка крови побежала за воротник.

Да, Яннем всегда быстро реагировал. Тьма его забери.

— Слезь с меня, дурак, — прохрипел Брайс. — Ты же всех перебудишь, а я их усыпил еле-еле.

— Какого хрена тебе надо? — раздался из темноты голос Яннема — тоже хриплый и тихий, срывающийся от ярости.

— Поговорить. Ян, я просто…

— Мало наговорились?! — рыкнул Яннем, и его колени сжались крепче. Он полностью одет, понял вдруг Брайс: не просто не спал, а даже и не собирался ложиться. Интересно, чего он ждал? Думал, что Карлит пришлет кого-нибудь ночью прирезать его втихую? И вообразил, что вот — дождался? Все это так глупо… И абсолютно не глупо, если взглянуть на все глазами Яннема.

— Карлит не стал бы меня посылать. Это слишком явно и слишком рискованно, ты ведь наверняка был бы к такому готов. И к тому же, — добавил Брайс, чуть помолчав, — он думает, что я тебя отравил.

Он знал, как рискует, признаваясь в этом. Но, Тьма забери, не так уж много остается выбора, когда нож вжимается тебе в горло и когда этот нож держит человек, которому уже нечего терять.

— А на самом деле? Отравил? — спросил Яннем, и на сей раз хрипота в его голосе была вызвана не злостью.

«Ты боишься меня, — подумал Брайс. — Несмотря на все, что я делал, и на все, что делал ты сам, боишься все равно. Этот твой страх мог стоить жизни нам обоим.

И может до сих пор».

— Ты дашь мне встать и нормально все объяснить? Я могу и так, только сдвинься тогда хоть немного, а то дышать нечем.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом Яннем медленно отвел руку с кинжалом от горла Брайса, хотя и не спрятал оружие. Давление на ноги Брайса ослабло, потом исчезло совсем. Он услышал движение, шаги, глухой стук, и понял, что Яннем опустился в кресло в углу спальни.

— Ну, — сказал Яннем ничего не выражающим голосом. — Ты собирался что-то объяснить. Нормально.

— Это была моя идея, — вздохнув, сказал Брайс. Он все еще сидел на полу, и ему не очень-то хотелось подниматься на ноги. И не особо-то были на это силы. — Выманить тебя в Эл-Северин и здесь отравить. Я и сдался-то Карлиту только затем, чтобы все это предложить.

— Ты САМ сдался ему?! Я думал, тебя…

— Нет. Сам. И этому следовало придумать правдоподобное объяснение. Поиск помощи императора в свержении брата-короля — вполне правдоподобно. Во всяком случае, он поверил.

— Почему?

— Потому что залез мне в башку. — Брайс невольно потер лоб костяшками пальцев. — И прочел… ну… мои мысли. Не знаю, как это точно работает. Никогда с таким не сталкивался и даже не знал, что такое возможно. Вероятно, корона Мальборо…

— Он прочел твои мысли, — напряженно повторил Яннем. — И убедился, что ты хочешь меня убить. А сейчас ты говоришь, будто не хотел…

— Я этого вовсе не говорил, Ян.

Повисла тишина. Потом Яннем тихо сказал:

— Так ты отравил меня, Брайс? Прямо в этот момент я умираю?

— Нет. Я этого не сделал. Но хотел. Я СОБИРАЛСЯ. Это было моей целью. Я… мне пришлось убедить в этом самого себя. Самому поверить в это. Понимаешь? Защитная магия во дворце, личная защита вокруг Карлита, его огромная магическая сила — я знал, что не смогу все это обмануть, нечего и пытаться. Поэтому единственным моим шансом было не лгать Карлиту. Он бы сразу понял, что я лгу. Так что я просто… не лгал.

Яннем молчал. Брайс все-таки встал, придерживаясь за столбик кровати, и сел на постель, застеленную медвежьей шкурой. Машинально провел по ней ладонью. Смертный одр его брата. Или то, что должно было им стать. Так странно сидеть здесь и знать, что Яннем смотрит на него из темноты.

— Я поверил, что хочу твоей смерти, — проговорил Брайс, тяжело роняя каждое слово — взвешивая их, осознавая их цену и отпуская на волю, потому что иначе нельзя. — И я на самом деле ее хотел. Я вызывал в себе все… все, что, ну знаешь, накопилось. Все обиды. Злобу. Ненависть. И это оказалось так легко. Ян, меня даже испугало то… то, как это оказалось легко.

— Во время ужина, — перебил Яннем, — когда вы с Карлитом на пару издевались надо мной. И раньше, во время аудиенции. Ты тогда вправду собирался?..

— Я собирался до самой последней минуты. Понимаешь, Карлит ощущает угрозу, когда кто-то с ним рядом задумывает причинить ему вред. Мне нужно было оказаться рядом с ним достаточно близко, чтобы нанести удар, но так, чтобы он до последнего мгновения не верил и не понимал, что угроза может исходить от меня. И ты выступил в качестве идеальной ширмы. Тебя привели туда, чтобы я мог тебя убить — и я хотел! Я пришел туда именно за этим. А твоя ненависть к Карлиту так сильна, что заглушила мои собственные намерения. Но я все равно тянул до последнего. Когда Карлит предложил тебе выпить, я достал из кармана шарик яда. Почти даже не скрывал этого ни от тебя, ни от императора. Думаю, он видел. Думаю, что и ты видел, Ян.

Яннем не ответил, и Брайс, все еще плохо видя в густом ночном мраке, не мог сказать, кивнул ли тот или, напротив, качнул головой. Но это и не имело большого значения. Главное было все высказать: Брайс рассказывал торопливо, ощущая звенящее в воздухе напряжение и зная, что Яннем все еще сжимает в руке кинжал.

— Я действительно собирался бросить яд в твой кубок. И Карлит этого ждал. Предвкушал это. И он смотрел на тебя, а не на меня, когда я… когда я выбирал. Мне пришлось ВЫБИРАТЬ, и я сделал выбор в самый последний миг, хотя на самом деле знал, что сделаю это, еще до приезда в Эл-Северин. Это и был мой план.

— Твой план?

— Да. Остановить войну с Империей. Ты же прекрасно понимаешь, что мы ее не потянем. В любой момент с запада на нас снова полезут орки. Это нужно прекратить любой ценой.

— Любой ценой, значит…

— Да, любой. И да, это риск, но, Тьма тебя забери, Яннем, какой выбор ты мне оставил?

— Ты мог действительно убить меня, — рассудительно сказал Яннем. — И занять мой трон. Вот что действительно следовало сделать. Ты ведь именно к этому всегда стремился.

Брайс на мгновение застыл. Потом поднялся с кровати. Глаза его уже привыкли к темноте достаточно, чтобы видеть очертания предметов — и силуэт Яннема, сидящего в кресле у противоположной стены. Яннема, который так быстро реагировал и все еще держал руку у кинжала.

Брайс сделал два шага, сгреб Яннема за воротник, вздернул на ноги и изо всех сил ударил в лицо кулаком.

Это получилось шумно, чересчур шумно, но внезапно Брайсу стало на все наплевать. Злость и смятение, обуревавшие его слишком долго, то и дело находили выход, но все время не так, как следовало, обминая того, против кого на самом деле были направлены. И теперь Брайс наконец дал им выход. Он резко нагнулся, сгреб пытающегося подняться Яннема за волосы — проклятье, слишком короткие, не ухватить как следует, — и врезал ему снова. Но на сей раз удар вышел смазанным и лишь частично попал в цель. Яннем вывернулся, поднырнул под руку Брайса, перехватил за предплечье и выкрутил, одновременно делая подсечку под колени. Брайса крутануло на месте — и через миг уже в его скулу впечатался кулак старшего брата.

Король и принц Митрила дрались в темной спальне императорского замка — свирепо, беспощадно и совершенно молча, словно мальчишки, опасающиеся, как бы их не застукали родители, но твердо намеренные выяснить отношения до конца.

Это то, чего им так не хватало с самого начала. Проклятье. Просто хорошей драки.

Они обменивались бешеными, бессвязными ударами в течение нескольких минут, умудрившись при этом не повалить никакой мебели и не наделать слишком много шуму. Потом одновременно рухнули без сил на пол, тяжело дыша. Брайс случайно уперся в темноте ногой Яннему в живот, и тот зло отпихнул его, однако не попытался снова ударить. Забытый на столике кинжал сиротливо поблескивал в подступающих предрассветных сумерках.

— Это тебе за тот вонючий карцер, — выплюнул Брайс, сумев наконец отдышаться.

— А тебе — за то, что заставил меня в тебе сомневаться, — бросил Яннем. Голос прозвучал несколько невнятно — похоже, Брайс выбил своему сюзерену по меньшей мере один зуб.

Он измученно усмехнулся во тьме и — невероятно, — скорее ощутил, чем увидел, что Яннем отвечает такой же обессиленной усмешкой. Обессиленной — и в то же время исполненной неимоверного облегчения.

— И что теперь?

Брайс обдумал ответ. Конечно, он много раз думал о том, что будет, когда настанет это самое «теперь», смаковал это предвкушение, лежа на шелковых простынях в своей раззолоченной клетке рядом с ублажавшей его императорской шлюхой. Карлит решил, что сломал его, что он продался, но на самом деле все было ради того, чтобы дожить до вот этого «теперь».

— Теперь, — проговорил Брайс, наслаждаясь звучанием этого слова, — Карлиту осталось совсем недолго. Не уверен, как быстро действует этот яд, но достаточно быстро, и в то же время никто не поймет, что императора отравили. Надеюсь, даже он сам этого не поймет. Это не совсем обычный яд, он не вызовет симптомов, характерных для отравления. У императора начнется лихорадка, похожая на заурядную простуду, но он сгорит от нее за пару дней.

— Где ты вообще раздобыл яд во дворце? Кто-то тебе помог?

— Помог. — Брайс, помолчав, ответил на второй вопрос, решив пока что опустить первый. — Помнишь виконта Эгмонтера?

— Еще бы не помнить. Ты что, поверил этому поганому слизняку? Поверить не могу, что не удосужился его казнить, пока он был в пределах моей досягаемости…

— Если бы ты его казнил, нам всем пришел бы конец. Я сумел заставить его сотрудничать. Люди вроде Эгмонтера хороши в качестве слуг только после того, как попытаются тебя предать. После этого, если суметь взять их за горло, они из кожи вон будут лезть, лишь бы завоевать твою благосклонность. В общем, сейчас он на нашей стороне, не уверен, надолго ли, но надолго и не надо. Когда Карлит умрет, тут начнется большая заваруха. Новым императором станет Эонтей. Он сейчас в столице, и, что важнее, он самый высокопоставленный член Совета пэров, находящийся в Эл-Северине. Виконт Эгмонтер позаботился о том, чтобы герцог оказался в нужное время в столице. Дальше от нас уже ничего не зависит. Но даже если в империи начнется смута и претенденты на престол затеют грызню, это все равно сыграет нам на руку — на время междоусобиц они и думать забудут про войну с Митрилом. А когда все уляжется, с новым императором наверняка можно будет договориться…

— Ведь это не его племянника ты убил, — закончил его мысль Яннем. Брайс повернул голову и увидел, как блестят его глаза в полумраке. Ну, проникся наконец-то. — Да, и впрямь неплохо выходит.

— Неплохо? Да просто великолепно. Сам бы придумал план получше, — негодующе бросил Брайс, и Яннем устало рассмеялся.

— И о чем же мы будем договариваться с новым императором, Брайс?

— Мы? — переспросил тот. — Я-то тут при чем? Ты меня изгнал и запретил возвращаться, забыл?

— Забыл. И ты забудь. Если мы выберемся из этого дерьма живыми, домой поедем вместе.

— Домой…

— Да, Брайс, домой.

Они помолчали еще какое-то время. Брайс наконец заставил себя сдвинуться с места — отделал его Яннем знатно, ныла каждая кость, ну да, его старший братец всегда был тяжел на руку. Брайс кое-как заполз на кресло и глубоко вздохнул.

— Сейчас нам придется просто ждать. Я с трудом добрался от своих покоев к твоим, из дворца нам не выбраться, во всяком случае, пока жив Карлит. Когда он умрет, всем сразу станет не до нас. Но, возможно, свиту придется бросить.

— Зачем ты все это делаешь, Брайс?

— Потому что присягал тебе на верность. И никогда не нарушал присяги, что бы ты там ни воображал.

— И только?

Голос Яннема звучал настойчиво. Брайс поколебался, прежде чем отвечать. Они хорошо говорили, так хорошо, он уже и припомнить не мог между ними подобной откровенности. Так почему бы не пойти до конца? И когда, если не сейчас? Ведь если Брайс что-то упустил, если яд не подействует, если Карлит поймет, что его обманули, прежде чем лихорадка вгонит его в беспамятство, тогда и Брайс, и Яннем ненадолго переживут императора людей.

— Не только. Причин… несколько. Их слишком много, Ян. Я все эти недели пытался их утрясти в голове. Пытался понять, чего хочу на самом деле. Я ведь не просто так поверил в свою ненависть к тебе. Я действительно ее чувствовал. Нашел в себе ее росток и позволил ему окрепнуть. Но в то же время всегда знал, что ты станешь лучшим королем, чем я. С того первого дня, когда ты заставил Лордов-советников признать тебя монархом.

— Я не слишком-то оправдал твои высокие ожидания, верно?

— Ты оправдал их все. Ты совершаешь ошибки, но не боишься принимать решения. В том числе и жесткие. Когда я уходил из Митрила, то слышал, что говорят о тебе люди. Ты сумел заставить их уважать тебя и склониться перед тобой, хотя еще полгода назад они готовы были плевать тебе в спину.

— Но и ты сделал то же самое, Брайс. Своими победами.

— Да, но… я не умею мыслить стратегически. Понимаешь? Я это осознал, когда вернулся из набега на Империю. Понятия не имею, зачем я это сделал. Победа получилась такой сверкающей, но мне этого было мало, захотелось, чтобы она стала легендарной. Чтобы о ней говорили еще годами. Ну и вот — будут говорить, ведь я этим набегом чуть не втравил Митрил в настоящую беду. Я знаю, как выигрывать битвы, и могу убивать императоров… но ты в отличие от меня знаешь, что со всем этим делать. Ты сумеешь извлечь из этого выгоду. И когда дойдет до переговоров с новым императором людей, я, пожалуй, оставлю эту честь тебе.

— Последнее посольство Империи я с треском провалил, — напомнил Яннем.

— Было бы лучше, если бы ты заглотил наживку?

— Я ее и заглотил. Мне еще многому предстоит научиться. А учителей своих почти всех поубивал. Даже лорда Дальгоса.

— Дальгоса? — Брайс с удивлением поднял голову. — Его-то за что? Мне казалось, уж чья-чья лояльность, а его — вне подозрений.

— Так и было. Но он настоятельно советовал, чтобы я обвинил тебя в приверженности темной магии, публично пытал и казнил.

— И ты убил его за это?

— Не только. Но… в основном за это. Да.

На этот раз молчание длилось так долго, что Яннем, кажется, успел задремать. Брайс представлял, как его измучили события последних дней — да что там дней… Бедный брат его не ведал ни минуты покоя с самого дня гибели их отца. А Брайс не делал ничего, чтобы привнести в его душу покой, столь необходимый им всем. И Митрилу — тоже.

Раз уж начал, надо идти до конца? Очевидно, что так.

— Это правда.

— Что?

— Дальгос говорил правду. Не знаю, успел ли он собрать доказательства, но… Так оно и есть. И именно из-за этого к нам пришли западные орки. И вот так я сделал яд для Карлита. Мне этот яд никто не передавал. Я сам создал его. Соткал. Когда-то давно видел, как это делала моя мать, и тогда не понимал, а теперь понимаю. Нужно просто взять одну крохотную капельку Тьмы, и проще всего извлечь ее из собственной души, потому что, знаешь, она ведь есть в каждом, Тьма то есть, или почти в каждом, хоть маленькая капля, а во мне гораздо больше…

— Постой! Брайс, очнись, ты заговариваешься. Просмотри на меня. Ты весь дрожишь. Все, хватит разговоров на сегодня. Тебе нужно возвращаться к себе. Если Карлит жив и тебя обнаружат здесь…

— Я использовал ее. Магию Тьмы. Я взял ее, чтобы изготовить яд, способный убить того, кто носит корону Мальборо. И раньше тоже, в ущелье Смиграт… И я не знаю, как далеко зашел бы, если бы ты меня вовремя не остановил. Теперь понимаешь, почему я говорю, что ты все равно будешь лучшим королем, чем я? Я не всегда могу сам остановиться. А ты — тот, кто умеет останавливать.

Яннему понадобилась еще минута, чтобы осознать, и он хотел что-то ответить Брайсу, но не успел. Настойчивый стук в дверь не позволил Яннему заговорить.

Время, отведенное им в эту длинную ночь, окончательно вышло.

— Ваше величество! Ваше величество, вы не спите? Вставайте, тут все с ума посходили. Говорят, император Карлит тяжело болен!

Яннем взглянул на Брайса. Положил ему руку на плечо. Сжал с такой силой, что внутри что-то хрустнуло — и Брайс подумал, что это больно и в то же время правильно. Так вот оно все время и было между ними. Больно, но правильно.

Брайс оказался прав: едва император слег, все о них позабыли. Недуг начинался обычно, и сперва его списали на очередное неумеренное возлияние, которому его императорское величество предавался накануне вечером в компании своих митрильских гостей. Однако уже через час императора охватил страшный жар, и он впал в беспамятство. Последнее обстоятельство Брайс считал судьбоносным: сохрани Карлит способность связно мыслить еще хоть ненадолго, и головы митрильских монарших особ все-таки украсили бы собой колья над стеной Высокого города. Карлит не был глуп, как ни крути. Брайсу удалось обмануть его лишь потому, что удалось обмануть самого себя. Но такие трюки могут сработать только один раз.

Брайс и Яннем наскоро обсудили это между собой и почти без споров пришли к единому мнению: нужно бежать немедленно. Со смертью Карлита выходы из дворца могли полностью перекрыть, чтобы не дать вестям просочиться в город слишком рано. В то же время суматоха, творившаяся во дворце, отвлекла внимание охраны. Митрильский король со свитой вряд ли сумел бы покинуть дворец незамеченным. Но двум молодым придворным это удалось без труда.

Они переоделись в пару эл-северинских нарядов, нашедшихся в гардеробе Брайса (Яннем, натягивая на себя аляповатые шелка, едва сдерживал тошноту). И совершенно беспрепятственно прошли мимо стражников на выходе из дворца. Просто двое придворных, проведших ночь в императорском замке, возвращаются в город.

Там, в городе, они купили лошадей, и через час тройные стены Эл-Северина остались далеко позади.

— Мы обрекли их на смерть, — сказал Яннем, и это были первые слова, произнесенные им после побега.

— Ты про свою свиту? Да. Обрекли. Точнее, ты обрек, ведь это ТВОЯ свита.

— Благодарю за поддержку, брат, — мрачно сказал Яннем, и Брайс покачал головой:

— Ты король. Твоя жизнь отдана Митрилу, но жизни вассалов принадлежат тебе — в этом вся суть оммажа. Я тоже обрек на смерть сотни людей, когда ты отдал мне маршальский жезл. Ты обязан заботиться о своих подданных, но не должен колебаться, когда на кону стоит твоя жизнь. Потому что ты — это Митрил. Хорошо или плохо, но так оно есть.

— Мне не хватало тебя, — вырвалось у Яннема, и они оба поняли, что он говорит вовсе не о той паре недель, что успели пройти со времени побега Брайса из тюрьмы.

Брайс коротко посмотрел на брата. Не ответил: «Мне тебя тоже», но он ехал рядом; они ехали бок о бок по пустынной дороге, в самом сердце великой Империи, которой вместе бросили вызов и вместе сумели противостоять.

Какой еще тут требовался ответ?

Они не слишком спешили, чтобы не привлекать лишнего внимания — впрочем, спешить уже было и некуда. Весть о безвременной кончине императора Карлита нагнала их в двухстах лигах от Эл-Северина, во время ужина в придорожной харчевне. Кто-то ахнул, кто-то выругался, кто-то гаркнул: «Шапки долой!» Все встали, и стянули шапки, и понурили головы, отдавая дань памяти императору, который должен был править вечно. Двое мужчин, прервавших его жизненный путь, тоже встали и сняли шапки вместе со всеми. А потом закончили ужинать и двинулись дальше.

По дороге Брайс рассказал Яннему о Тьме. Все, с самого начала: с того дня, когда виконт Эгмонтер отвел его к тайнику в винном погребе. Брайс говорил не таясь, и многое из того, что он рассказывал, выглядело не просто неприглядным, а чудовищным. Чем дольше Яннем его слушал, тем больше поражался — не тому, какой на самом деле гигантской силой едва не овладел его брат, и даже не тому, что Брайс сумел противостоять искушению и не позволил этой силе подчинить его себе.

— Ты же мог покончить со мной одним движением пальца, — сказал Яннем. — Почему ты даже не попытался?!

— Ну. — Брайс кинул на него слегка озадаченный взгляд, пожал плечами. — Наверное, я все же не настолько честолюбив. То есть не настолько, как ты. И это еще одна причина, по которой я стал бы паршивым королем. Мне никогда не хотелось власти по-настоящему в отличие от тебя. Все, чего я хотел…

— Чтобы с тобой считались, — закончил за него Яннем.

Так теперь снова часто бывало — они заканчивали мысль друг за друга, потому что понимали ее с полуслова. Как в детстве. Светлые боги, Яннем уже и забыть успел, до чего это здорово.

Однако чем дольше говорил Брайс, чем больше углублялся в подробности, некоторые из которых Яннем предпочел бы не знать, тем ясней становилось, что эта внезапная исповедь — неспроста. Примерно на середине рассказа Яннем начал подозревать, что Брайс окончит свои излияния какой-то просьбой. И еще он предчувствовал, что просьба эта ему не понравится.

Так оно и получилось.

— Когда мы вернемся, мне придется спуститься туда. К источнику. В последний раз.

— Зачем? Ты же говоришь, что чем ближе к нему находишься, тем труднее тебе себя сдерживать.

— Так и есть. Но его необходимо уничтожить, и как можно скорее. Иначе орки так и будут переть на него, словно мухи на мед.

— Исходя из всего, что ты рассказал, скорее — как мухи на кучу дерьма.

— Когда входишь во вкус, дерьмо начинает казаться медом. Вот в чем его главная опасность. Но проблема не только в орках. Я более чем уверен, что наш добрый друг Эгмонтер со временем снова попытается наложить на источник лапу. А может, и не только он. В любом случае от этой дряни нужно избавиться. Но один я не смогу.

— Ты хочешь, что я пошел с тобой? — Яннем болезненно улыбнулся, как всегда, когда тема касалась магии. — Толку тебе от меня будет немного.

— Я так не думаю. Ты не сможешь колдовать, но это не имеет вообще никакого значения, рядом с источником Тьмы любая другая магия утрачивает силу. Любая, кроме темной. Так что не важно, маг ты или нет.

— Как же ты собираешься его уничтожить?

— Еще не знаю, — сказал Брайс, помолчав. — Но есть одна мысль. Источник не горит сам по себе. Ему нужно топливо и, разумеется, материальный проводник. Он теплится на костях, так что начать можно с того, чтобы разрушить сам костер. А кроме того, я уничтожу меллирон и Серебряный Лист. Надеюсь, этого окажется достаточно, и источник угаснет. Ну, или хотя бы ослабнет настолько, что перестанет представлять опасность.

— Ты НАДЕЕШЬСЯ?

— А ты что, ждал от меня гарантий?

— То есть мы должны отправиться в пасть к Тьме, имея только надежду и смутные догадки, что, может быть, что-то из этого сработает?

— Именно. И я не просил бы тебя, но если я окажусь там и Тьма снова меня позовет, то кто-то должен будет…

— Хорошо, — сказал Яннем.

И больше они об этом не говорили до самого Эрдамара.

Брайс довольно редко смотрелся в зеркало; он вообще был не из тех, кто любит покрасоваться. К тому же ему всегда казалось, будто отражение с блестящей серебряной пластины глядит на него с молчаливым упреком. За то, что он полуэльф. За то, что младший сын. За то, что всегда был никем, а когда получил шанс стать кем-то, то едва не погубил и себя, и все, что ему дорого. А теперь к этим упрекам добавился новый — за то, что так беспечно и безответственно заигрывал с Тьмой.

Но больше упреков Брайс боялся увидеть в глазах своего двойника слабую искру Тьмы. Потому что там, у источника, он вовсе не погасил ее, как могло показаться Яннему. Невозможно погасить Тьму. Не родился еще маг — ни человек, ни эльф, — который на это способен. Хотя, возможно, родится когда-нибудь…

Брайс же не погасил Тьму, а только лишь ПОГЛОТИЛ — так, как она собиралась поглотить его. И она навсегда останется глубоко у него внутри, похороненная заживо, присыпанная землей. Он создал клетку внутри себя и выбросил ключ, но до конца своих дней ему придется нести дозор, чтобы клетка не оказалась сломана, а замок — сорван. Поэтому отныне всякий раз, глядя в зеркало, Брайс будет видеть в собственных глазах Тьму, беснующуюся в своей клетке.

Всего этого было вполне достаточно, чтобы поразбивать к демонам все отражающие поверхности, какие попались бы под руку. Но все-таки Брайс не смог удержаться. Надо же знать, в конце концов, станут ли теперь шарахаться от него ребятишки на улице или все не так страшно.

Королевские лекари из Высшего Круга магов свое дело знали: практически все повреждения, полученные королем и его братом, лечебные заклинания сумели залатать. При этом никто не посмел задавать никаких вопросов — все же удобно быть членом королевской фамилии, Тьма задери. С Яннемом все обошлось: у него всего лишь лопнула пара сосудов, и он уже через пару дней стал как новенький. С Брайсом дела обстояли хуже. Рваные раны покрывали все его тело, в особенности те части, которые не были прикрыты одеждой, то есть лицо и руки. Большинство ран вовремя затянули лечебными заклинаниями, но два шрама на лице у него останутся, похоже, навсегда: оба на правой щеке, пересеченные крест-накрест, словно рабское клеймо. Хотя шрамы не так волновали Брайса, как повреждения на руках. Когда он дотронулся до Тьмы, она расплавила его пальцы — не обожгла, не пронзила, а расплавила, как огонь плавит воск. Указательный и средний пальцы на правой руке лишились ногтей и укоротились на половину фаланги, с остальных облезла кожа, и хотя подвижность в них сохранилась, однако, похоже, навсегда пропала чувствительность. Брайс не знал, когда сможет уверенно держать меч в правой руке, и не был уверен, сумеет ли еще проделать этой рукой изящные и затейливые магические пассы, прежде дававшиеся с небрежной легкостью, которой он совсем не ценил. И уж точно никогда эти пальцы не смогут с прежней вдумчивой нежностью пробежаться по телу прекрасной женщины, посылая сотни сверкающих лучиков по ее изогнувшейся от наслаждения спине. Брайс мог сжимать пальцы в кулак, мог держать ими ложку и кое-как узду коня, с трудом мог накорябать свое имя на листе пергамента, неловко зажав перо. И на этом — все.

Лекари уверяли, что со временем станет лучше. Но ни один из них не рискнул обещать, что когда-нибудь все станет по-прежнему. Брайс был рад, что ему не лгали. Так проще смириться с уплаченной им ценой.

Но чтобы смириться с ней окончательно, он должен был увидеть Сабрину.

Ему было почти смешно. До ареста и побега из Митрила Брайс нечасто вспоминал эту женщину и был совершенно уверен, что любви к ней не испытывает. Вожделение, да. Восхищение, интерес, но не больше того. Однако стоило ему оказаться в изгнании, в Эл-Северине, и он стал думать о Сабрине постоянно. Особенно после того, как Карлит подложил ему в постель ту эльфийскую блондинку с хитрой улыбкой и острыми коготками, которыми она сладостно раздирала Брайсу спину, заставляя его чувствовать себя жалким ничтожеством, предавшим свой дом. Может быть, именно поэтому Брайс думал о Сабрине в те мгновения. Она была частью дома — частью Митрила и той жизни, которую Брайс тогда, как ему казалось, отринул безвозвратно. Потому он вспоминал о Сабрине, когда ему было хорошо и особенно часто — когда ему было плохо. А теперь, искалеченный, отдавший все свои долги, он чувствовал неодолимое желание увидеть ее и обнять. И если бы она не отшатнулась от него в ужасе, если бы взяла в ладони его изуродованное лицо и поцеловала его шрамы, он бы окончательно уверился, что все было не зря.

Брайс понятия не имел, где она живет, и ушло некоторое время, прежде чем он сумел это выяснить через королевских шпионов. Новый Лорд-дознаватель оказался человеком умным и сговорчивым. Как и большая часть двора, он быстро понял, как сильно переменился ветер в отношениях между королем и его братом, который после опалы вернулся как ни в чем не бывало и теперь пользовался полным доверием Яннема. Поэтому приказ Брайса фактически равнялся приказу короля. Стоит ему захотеть, и любая его прихоть будет исполнена.

Но Сабрина больше не была для Брайса просто прихотью. И это его немного пугало.

Ее дом находился в купеческом квартале и оказался небольшим и опрятным, с увитой плющом изгородью и ажурной решеткой на воротах. Брайс довольно долго стоял у ограды, не решаясь войти. Пару раз мимо пробегали уличные мальчишки, кое-кто косился на его свежие шрамы, но особого ужаса на обращенных к нему лицах Брайс не замечал: мало ли воинов отмечены подобным образом, особенно сейчас, после недавних битв. Это слегка его успокоило. Но все равно он не решился войти шумно и нагло, как сделал бы полгода назад. Вместо этого, набравшись духу, тихо пересек двор и без стука отворил дверь.

Брайс ожидал увидеть прислугу и уже приготовился попросить, чтобы о нем не докладывали госпоже. Но в прихожей никого не оказалось. Однако дом не был пуст: из гостиной доносились голоса. Один из них был низким и хрипловатым, со старческим дребезжанием; другой, звучавший на повышенных тонах, принадлежал, без сомнения, Сабрине.

Брайс вовсе не собирался подслушивать, но они успели сказать слишком много за те несколько секунд, что он шел от входа к гостиной.

— Я же велела тебе никогда здесь не появляться! Сто раз говорила: будет нужда, пришли Мару, я сама к тебе приду. Ты погубишь меня, старый дурак, и кому из этого выйдет прок?!

— Но время поджимает, — прошамкал старик. — Срок поджимает, милая. А ты все молчишь. Уж умаялся ждать…

— Я сказала, что дам знать, когда будут новости. Пока новостей нет.

— Квартал на исходе, милая. Налог на нечистую кровь уж пора уплачивать, а у тебя все нет да нет новостей. Этак если дальше пойдет, сама понимаешь, у меня не останется никакого другого выбора, кроме как…

Старик увидел Брайса в дверях и подавился на полуслове. Сабрина, стоящая к двери спиной, обернулась. Она была в простом домашнем платье цвета весенних листьев, с медовыми волосами, собранными в узел на затылке, и ее обнаженные до плеч руки, полностью лишенные украшений, казались странно беззащитными. На миг в ее лице отразилось раздраженное непонимание, словно она недоумевала, как это нерадивая прислуга пропустила в дом незнакомца, еще и без доклада. Но через миг ее глаза распахнулись — и Брайс увидел в них все то, чего так ждал и боялся.

Ужас. Изумление. Жалость.

Жалость была хуже всего.

— О боги, — выдохнула Сабрина. — Брайс?!

Он не мог вынести этого от нее. Только не от нее. Притащился сюда, как дурак, надеясь на утешение — ну вот, получай теперь за свои фантазии. И когда ты уже наконец-то повзрослеешь?

К горлу подкатила злость — на Сабрину, но в большей степени на самого себя. К счастью, прямо здесь и сейчас рядом находился отличный предмет, на котором злость можно было сорвать: старик, который, судя по крупному носу, косматым вихрам и черной приплюснутой шапочке, был идшем. А раз он идш, то существовала лишь одна причина, по которой он мог оказаться в доме богатой женщины. Да и разговор между ними, случайно услышанный Брайсом, не оставлял большого простора для домыслов.

Не глядя на замершую Сабрину, Брайс подошел к старику и сгреб его за грудки. Одной рукой, левой. Не хотел, чтобы Сабрина видела его изувеченные пальцы.

— Сколько она тебе должна? — процедил он, встряхивая старика как тряпичную куклу. — Ну, сколько?

— Брайс!

— В-ваше… — проблеял старик. — В-ваше вы-ысочество… вы все неправильно поняли…

— А, так ты меня узнал. Это хорошо. Значит, я могу немножко злоупотребить королевской властью, которую являет собой моя особа. И если придушу тебя сейчас, никто мне и слова не скажет.

— Боги, Брайс! Отпусти его! Это мой отец!

Брайс вдруг осознал, что Сабрина повисла на его локте, и удивился тому, какой она оказалась маленькой и легкой — как птичка. А еще Брайс понял, что ноги идша оторвались от пола и загребают воздух, беспомощно подергиваясь. Одна туфля с загнутым носком свалилась с сухонькой стариковской ноги и залетела под стол. Брайс тупо посмотрел на нее. Такая маленькая туфля. Как у ребенка.

Он разжал руку и отступил.

Старик повалился наземь кулем, кашляя и хрипя. Сабрина бросилась к нему, обхватила руками, как мать обхватывает дитя, пытаясь защитить от чудовища. Вскинула на Брайса глаза, в которых, сплетясь, плескались гнев и страх.

— Оставь его, — выдавила она. — Во имя богов, оставь его… Папа? Папа, как ты?

— Все хорошо, Серри, — просипел старик, усаживаясь и потирая шею. Брайс с облегчением понял, что, похоже, не нанес ему существенного вреда. И лишь еще через секунду до него дошел смысл того, что сказал старик… и того, что сказала Сабрина…

Не Сабрина. Серри. Вот как ее зовут по-настоящему. Типичное имя для женщины из племени идшей. Сабрина, конечно, звучит лучше, особенно если выдаешь себя за человека чистой крови.

— Этого не может быть, — сказал Брайс.

Беспомощность, почти обида в его голосе заставили Сабрину (он все же не мог заставить себя звать ее иначе) резко вскинуть голову. Ее прекрасные глаза сузились.

— Отчего же? — процедила она.

— У тебя… у тебя слишком светлые волосы.

— А у тебя недостаточно острые уши. И все же ты полуэльф. И не от тебя мне выслушивать оскорбления за то, что я нечистой крови.

Брайс глядел на нее и думал, как жестоко порой потешается над нами жизнь. Он шел сюда, боясь, что Сабрина его не узнает, а узнав, испугается произошедших в нем перемен. Но теперь это ОН не узнавал ЕЕ. А что до перемен… Брайс ведь никогда не знал эту женщину по-настоящему. Ни когда она служила ему развлечением, ни когда вдруг, так неожиданно, стала для него чем-то большим.

Сабрина помогла отцу подняться и со странной нежностью, не вяжущейся с резкостью ее недавних слов, помогла надеть скатившуюся с головы шапочку.

— Иди домой. Я скоро навещу тебя, обещаю, — прошептала она, мягко подталкивая отца в согбенную спину. Кряхтя, старик ушел.

Когда дверь за ним закрылась, Брайс спросил:

— В доме больше никого нет? Ты отпустила прислугу?

— Я всегда отпускаю прислугу, когда принимаю подобных гостей.

— А принимаешь ты их нередко. Старик идш, приходящийся тебе отцом, приятели-гномы, принц-полукровка. Кто еще? Чего еще я о тебе не знаю?

Сабрина промолчала. Она неотрывно смотрела в лицо Брайса. Теперь, когда ничто другое ее не отвлекало, она разглядывала его жадно, с нездоровым, почти извращенным любопытством. Потом вдруг быстро шагнула вперед и сделала именно то, о чем Брайс втайне грезил — тронула тонкими нежными пальцами бугристое переплетение свежих рубцов.

— Повязки только вчера сняли, — сказал Брайс. — Со временем станет лучше. Я надеюсь.

— Это сделал с тобой Яннем? — прошептала она.

В ее голосе не прозвучало ни гнева, ни сострадания. Просто вопрос. Почти утверждение.

Сабрина, как и все прочие жители города, не имела ни малейшего понятия о том, где Брайс был и что делал в течение многих недель. Она лишь знала, что он арестован и брошен в тюрьму. Вполне возможно, что даже его побег держался в тайне. Это так похоже на Яна.

— Нет, — сказал Брайс. — Не Яннем. Он вовсе не так жесток, как ты думаешь.

— О, я знаю, — выдохнула Сабрина. — Это я знаю!

Она как будто испытала облегчение, когда он развеял ее подозрения. Это было довольно странно. Брайс подавил желание взять ее пальцы, все еще лежащие на его щеке, и прижать к своим губам. Отчего-то это казалось неуместным, как будто… как будто они совсем чужие люди. Сабрину ужаснуло случившееся с Брайсом, она сострадает ему, но все равно они чужие.

— Так он выпустил тебя из тюрьмы, — медленно проговорила она, словно лишь теперь осознав этот факт. — Он тебя… простил?

— Вообще-то прощать было нечего. Я никогда не шел против него, да и не собирался. И он наконец-то мне поверил.

— Надолго ли?

— Надеюсь, на сей раз надолго, — сказал Брайс и невольно улыбнулся. Проклятье, хоть что-то из всего этого вышло в итоге хорошее…

Сабрина резко опустила руку и отступила на шаг. Ее глаза снова расширились, словно от запоздалого, страшного понимания. Потом ладонь взметнулась ко рту, словно пытаясь удержать рвущийся крик. Брайс невольно оглянулся — что она там, орка увидела? Но нет, они все еще были одни. А когда он опять посмотрел на Сабрину, ее лицо исказилось от ярости.

— Так значит, вы с братом поладили, — сказала она странно низким, скрежещущим голосом. — Он примирился с тобой. А ты с ним. И ты… все-таки ты его не свергнешь.

— Ты так говоришь, как будто это плохо. — Брайс неловко попытался отшутиться — и обомлел, когда Сабрина вдруг шагнула вперед и ударила его по лицу.

Не пощечина, настоящий удар: сжатым кулаком, прямо по свежим рубцам. Брайс никогда не подозревал, что женщина способна так ударить мужчину. И вложить в удар столько ненависти.

— Будь ты проклят, — прошептала Серри из племени идшей. — Будьте вы оба прокляты!

От силы, которую она вложила в удар, голова Брайса дернулась набок, а когда он выпрямился, то увидел, что Сабрина сжимает в руке нож. Боги знают, откуда он появился. Брайс не стал бить ее в ответ — если будет на то воля богов, никогда он не поднимет руку на женщину — и инстинктивно метнул в нее обезоруживающе заклинание. Совсем не сильное, но и этого хватило. Нож со свистом вылетел из руки Сабрины, прочертив на ладони алую полосу. Сабрина вскрикнула от гнева, бросилась за упавшим оружием — и Брайс, шагнув вперед, схватил ее сзади, прижимая руки к телу.

— Пусти! — прошипела она, замахнулась головой, пытаясь огреть его затылком в подбородок, но Брайс вовремя увернулся. — Пусти меня, эльфийский ублюдок! Грязная тварь!

Он не ответил, лишь продолжил держать ее, сильно, крепко, совсем не грубо. И тогда Сабрина расплакалась.

Брайс легко мог представить эту женщину стонущей от наслаждения, кидающейся на него с ножом, устраивающей тайную встречу с гномами, интригующей, злоумышляющей против всего света. Но только не плачущей. На миг мелькнуло страшное искушение: вжать два пальца ей в лоб и попытаться повторить то, что сделал император Карлит в королевской купальне. Войти в душу, прочесть мысли. Узнать ее по-настоящему, до основания. Понять, кто же она такая. Возможно, Брайсу даже удалось бы сделать это — хотя, наверное, при этом погнулся бы один из прутьев клетки, где сидела взаперти Тьма. Искушение было велико, и Брайс упивался им несколько бесконечно долгих мгновений, пока женщина, которую он любил и совсем не знал, плакала, обмякнув в его руках.

Он поборол искушение. Снова. Мысль о том, как часто ему придется перебарывать подобные искушения в будущем, ввергала в тоску.

— Скажи мне, — попросил Брайс. Ее макушка оказалась прямо под его губами, и он, не удержавшись, зарылся лицом в волосы цвета меда, пахнущие весной и домом. — Ты долго это скрывала. Так теперь просто скажи.

— Да что говорить? — всхлипнула она. — Все кончено. Ты всех нас погубил. Мы так в тебя верили, ох, Брайс, ты даже не знаешь, как мы в тебя верили. И все оказалось напрасно.

Брайс развернул ее лицом к себе. Крепко взял за подбородок, заставив смотреть в его изуродованное лицо. Глаза Сабрины взглянули на него — без страха и без отвращения, но с тем самым глухим упреком, который Брайс так часто видел в зеркале. Взгляд, говоривший: «Ты не тот, кем должен быть».

— Кого я погубил? Кто в меня верил?

— Идши. Эльфы и гномы. Незаконнорожденные, полукровки. Все, на ком веками лежал гнет догмы о чистоте крови. Мы верили, что со смертью Лотара это можно будет изменить. Но только ты мог это сделать. И когда стало ясно, что Яннем считает тебя своим врагом… мы надеялись…

— Что я пойду против моего брата? Свергну его, и в Митриле наступит рай?

— Не рай, — отрезала она. — Не рай, а просто нормальная жизнь для тех, чья кровь нечиста. Это мог сделать только король-полуэльф. И ты, ТЫ должен был стать таким королем! Мы так много для этого сделали. Стольким пожертвовали. Так рисковали. Мы поддерживали деньгами твоих сторонников, пока Яннем не казнил их одного за другим. Мы посадили своего человека в Совет, на место Лорда-казначея, чтобы влиять на решения короля. Но главным всегда оставался ты. Твои победы. И твоя ненависть к Яннему. Ты же должен его ненавидеть! Он изгнал тебя, отправил погибать на войну, обвинил в покушении на его жизнь и…

— Стой! — Брайс сжал плечи захлебывающейся женщины; она говорила и говорила, явно намного больше, чем когда-либо собиралась ему сказать. Он уже не видел в ней Сабрину, не видел и Серри; он вообще не имел ни малейшего представления о том, кто она такая и хуже того — кого она собой олицетворяет. Сотни, тысячи людей и нелюдей, тенью стоящие за ее спиной и глядящие на Брайса с вечным упреком. Ты не тот, кем должен был стать.

— Покушение, — сказал Брайс. — То покушение на Яннема, когда я был на перевале Смиграт. В котором меня пытались обвинить, из-за которого казнили Иссилдора. Это сделала ты?

— Ты не знаешь, чего мне это стоило. Даже не представляешь, что я тогда испытала. Он не должен был сильно пострадать. Но должен был тебя заподозрить. Некого больше было подозревать, кроме тебя! Он казнил столько людей. Тебе следовало понять, следовало увидеть, к чему все идет и чем неизбежно кончится. Ты должен был восстать!

— Ты настраивала меня против него, — медленно проговорил Брайс. — А его против меня… чтобы нас стравить… Чтобы я убил Яннема, стал королем и раз и навсегда решил вопрос нечистой крови. Только этого вы и ждали от нас с ним… Сабрина? Серри? Не знаю уж, как тебя по-настоящему зовут.

— Серена, — ответила она. — Яннем называет меня Сереной. Я бы хотела, чтобы это было моим настоящим именем. Хотела бы быть Сереной. Но я — Серри. Дитя своего племени. Ты знаешь, каково это — любить свой народ?

Теперь она смотрела на Брайса сурово, с холодным вызовом. Взгляд не интриганки, не куртизанки, не шпионки — взгляд воина-мученика. Да, Брайс знал, что такое любить свой народ. Именно ради спасения Митрила он рисковал и собой, и своим братом, отправляясь в Эл-Северин к императорскому двору. Так что он, пожалуй, мог бы понять Сабрину. Отчасти мог бы.

Если бы не то, что она только что сказала.

— Яннем… знает тебя?

Она уставилась на него, словно он сморозил несусветную глупость. И расхохоталась. Отступила на шаг и оперлась ладонью о мраморный столик — до того разобрал ее смех.

— О боги! — воскликнула Серена, Сабрина, Серри, которая хотела быть Сереной, но всегда оставалась Серри и никогда не была Сабриной. — А ты мне верил? Ты действительно воображал, будто я сплю только с одним тобой? Боги, Брайс! Никогда не думала, что для тебя это имеет такое значение. Ты же думал, что я замужем, и тебя это не смущало!

— Так ты… с ним… ты спала с ним? Трахалась со мной и в то же самое время с моим братом?!

— Я трахалась с тобой. Но никогда — с твоим братом. Мы с твоим братом занимались любовью. Всегда любовью. Ничем, кроме любви.

Она говорила это сладостно, швыряла в Брайса слова, как пощечины, и каждое било стократ сильнее того удара в лицо, который он от нее получил минуту назад.

— Мне нужно было добраться до вас обоих, говорить обоим то, что вам хотелось услышать. Чтобы он не доверял тебе, а ты ему, чтобы вы в конце концов пошли друг против друга. Я подпитывала в нем подозрения, а в тебе — тщеславие. И я не собиралась влюбляться. Клянусь жизнью и всеми богами идшей, принц Брайс, я не думала, что полюблю твоего брата!

Твоего брата… Что ж, она это сказала.

Конечно, это могло оказаться очередной уловкой — последней отчаянной попыткой столкнуть Брайса с Яннемом. Если вдуматься, это мудро. И так… так подло. После всего, через что они прошли, после всего, что сумели преодолеть, желание обладать одной и той же женщиной могло оказаться последней каплей. Так, вероятно, и случилось бы, если бы Брайс с Яннемом не побывали в логове Тьмы. Если бы не вышли оттуда — ослепший, искалеченный Брайс и харкающий кровью, беспомощный против темной магии Яннем — вместе, поддерживая друг друга.

Брайс любил эту женщину. Но любовь к женщине не могла быть сильнее этого. Уже не могла.

— Как умно, девочка моя, — сказал он очень тихо. — Как это ловко.

— Я не лгу! А, знаю, что ты подумал. Но это правда. Я действительно люблю Яннема. Мне никогда ни с одним мужчиной не было так хорошо. И дело не в том, что он король. Я поняла, кем он однажды станет, когда впервые увидела его со старшими братьями, этими прощелыгами. Он был другой. Я манипулировала им, устроила покушение на его жизнь, но я люблю его. Беда в том, что мой народ я люблю сильнее.

И то, как потерянно звучал ее голос, как блуждал ее взгляд, как явно оставили ее после этого взрыва все силы — все это почти убедило Брайса, что она говорит искренне.

Приложить бы два пальца к ее лбу и узнать бы наверняка. Но с этими играми он покончил.

— Яннем знает?

— О нас с тобой? Разумеется, нет.

— И не должен узнать. Ты права, между мной и моим братом слишком много подозрительности. И ненависти. Сейчас мы поладили, но некоторые вещи забыть невозможно. Я смогу пережить, что Яннема любит женщина, которой я дорожил. Но не могу ручаться, что он поступит так же. Это может оказаться просто… слишком. Слишком для нас обоих.

Сабрина стояла, тяжело опираясь на мраморный столик двумя руками, и молчала. Она готовится к смерти, вдруг понял Брайс. Беззвучно молится своим идшским богам, которым так долго и страстно служила.

— Ты покинешь город, — сказал он. — Покинешь Митрил. Вместе с отцом. Отправляйтесь в Империю людей. Там сейчас назревает смута, ловкие люди в такое время с легкостью найдут себе применение. Но если когда-нибудь ты вернешься, если я увижу тебя хоть за лигу от Яннема, то без колебаний убью тебя… Серена.

— Не смей, — прошипела она. — Не смей называть меня этим именем. Это только для него. И только он имеет право меня изгнать!

— В таком случае я позабочусь о том, чтобы за твое упрямство пострадали все идши. Заплатит каждый. Что ты на это скажешь?

— Ты не посмеешь. Ты и сам нечистой крови…

— Я митрилец. И брат короля. Я выбрал, кем быть, так же, как выбрала ты. Будешь еще воевать со мной? Или одумаешься, пока не поздно?

Брайс не знал, что именно подействовало — может, угроза, может, его спокойствие. А может, именно в этот миг Сабрина поняла, что потерпела окончательное поражение. Ее признания не вызвали в Брайсе ревность, как она надеялась — только горечь за себя и за брата. От того, как эта двуличная женщина поступила с ними обоими.

— Даю тебе время до заката. Если к ночи ты не уберешься из города, на рассвете в квартале идшей начнется погром. Ты все поняла?

— Да…

— Громче, Серри.

— Да, будь ты проклят!

Губы Брайса тронула тень улыбки. Пожалуй, она права. С самого рождения он проклят. Сомнительным происхождением. Способностями к магии. Умением заигрывать с Тьмой. Долгом перед своей семьей.

В конце концов, не имеет значения, чистая кровь или нет. Важно лишь то, что она родная.

— Надеюсь, ты все же солгала, что любишь Яннема, — сказал Брайс. — Но еще больше надеюсь, что он не любит тебя. Потому что я тебя любил, Серри. Прощай.

Он ушел, неся на себе груз ее проклятия и своего одиночества. И ни то, ни другое отчего-то не казалось слишком тяжким.

Королевский замок Бергмар в городе Эрдамар, столице Митрила, кажется высеченным в скале. На самом деле это, конечно, не так. Придя сюда тысячу лет назад и обнаружив удобную падь у подножия горной гряды, люди выстроили крепость, чтобы отражать атаки западных орков и совершать охотничьи вылазки, столь же опасные, сколь и будоражащие кровь. Со временем крепость разрослась, ощерилась десятками башен и в конце концов заняла все плато от края до края горной гряды. Так что теперь человеку, прибывшему в столицу Митрила впервые, могло показаться, будто этот надменный и нелюдимый народ попросту выдолбил себе убежище в горах, столь же неприступных и неприветливых, как он сам.

Пятая Западная башня, носившая зловещее имя Башни-Смертницы, стала последней из пристроек: дальше достраивать было уже просто некуда, боковым фасадом башня упиралась прямо в скалу, оставляя лишь совсем небольшой зазор. Лет сто назад один из стражников, несших на башне караул, свалился в расщелину между фасадом и скалой. Они смыкались так крепко, что падать оказалось невысоко, всего футов пятнадцать. Стражник не разбился, однако выбраться из расщелины не смог, а его отчаянные крики, заглушаемые свирепым зимним ветром, никто не услышал. Лишь много лет спустя его кости, пожелтевшие от времени и сваленные кучей в проржавевшем доспехе, совершенно случайно нашел один из мальчишек, живших в королевском замке.

Мальчишкой этим был Брайс, сын Лотара.

Годам к двенадцати он облазил в замке все: ни один уголок не остался неизученным, кроме, разумеется, неприметной дверцы в подвале (которой пришлось ожидать еще долгие годы). Брайс умудрялся пробраться даже в такие щели и зазоры, куда было невозможно протиснуться чисто физически — он помогал себе магией. Ни опасность, ни страх наказания не могли его остановить. Он как будто непрерывно испытывал на прочность и самого себя, и отцовское терпение, и преданность своего старшего брата Яннема. Потому что почти во всех вылазках Брайса, иногда невинных, но чаще совершенно безумных, Яннем его сопровождал. Пока они залезали в ту щель за Башней-Смертницей, где погиб стражник, у Яннема безостановочно стучали зубы: он увидел мертвеца и сразу понял, как тот погиб, а еще — что если Брайс не сможет вытащить их из ямы, то они умрут здесь оба точно так же.

Но Брайс вытащил их — перекинул невидимый мост, по которому они выбрались на площадку вверху. И смогли донести печальную весть до отца, за что оба были нещадно выпороты, а Башня отныне и вовек получила новое имя.

И именно там, в расщелине между скалой и Башней-Смертницей, Брайс сидел сейчас, болтая ногой над разверзшейся внизу пропастью. В детстве он мечтал встретить в расщелине привидение, лез туда снова и снова, и Яннем, обмирая, шел вместе с ним. После их возвращения из Эл-Северина и похода к источнику Тьмы Брайс снова вспомнил и заново полюбил это странное место. Он вообще стал более нелюдимым, чаще прежнего прятался от нескромных глаз. Возможно, от того, что стыдился своих шрамов, к которым не мог привыкнуть. А может, ему было стыдно за то, о чем никто, кроме его брата, не знал и не узнает никогда.

В эти минуты их обоих ждали на королевском Совете: его королевское величество и королевского маршала, по совместительству — Старшего Лорда-советника. Яннем изобрел этот титул специально для Брайса и как раз сегодня собирался объявить об этом. Но Брайс на Совет не пришел. Яннем мог послать за ним слугу, но предпочел отыскать брата сам. И вот отыскал — а позвать не посмел. Так и стоял у бойницы, глядя на Брайса сквозь разделяющие их пятнадцать футов.

Весь Митрил лежал впереди как на ладони — крошечные, словно игрушечные домики, миниатюрные фигурки суетящихся людей и лошадей, тучные облака, нависающие над городом, словно холодная перина. Брайс любил этот вид, мог наслаждаться им часы напролет, особенно когда на него нападала хандра. Его рассеянный взгляд скользнул по башне — и замер. Брайс задрал голову и выпрямился. Яннем помахал ему рукой. Несколько мгновений Брайс сидел неподвижно. Ветер рвал его волосы, и из-за этого проседь в них особенно сильно бросалась в глаза.

Брайс крикнул что-то, чего Яннем из-за ветра не расслышал. А потом протянул руку. Яннем узнал это движение: в детстве Брайс делал точно такое же, сидя на этом же самом месте.

Он перекидывал мост.

Так высоко. И далеко. И безрассудно… Потянуться, ступить, со вздохом закрыть глаза, довериться силе, природу которой Яннем не мог постичь. Позволить магии подхватить его и понести по воздуху — бережно, как птица несет в поджатых лапах неоперившегося птенца… а потом разжимает когти, и птенец летит мимо Башни-Смертницы вниз… вниз, к страшным черным камням…

«Смогу ли я хоть когда-нибудь доверять тебе до конца? Не задумываясь постоянно о том, что ты со мной способен сделать?» — мысленно спросил Яннем.

Но Брайс не умел читать мысли. Он просто сидел далеко внизу и, улыбаясь, протягивал брату раскрытую ладонь.

Яннем схватился за зубцы стены, подтянулся и взобрался в прореху между ними. Ладно. Советники подождут. Лишние полчаса ничего не решают.

Он протянул руку вперед, отзеркаливая жест Брайса, чувствуя, как покалывают ладонь оплетающие ее магические нити. И ступил с Башни-Смертницы в пропасть, Брайсу навстречу.