Полигон. 1 октября 1988 г.

Веденину удалось вылететь на полигон лишь в день испытания, когда все уже было отлажено и готово, испытатель акклиматизировался и выдержал режим отдыха. Подлетая к полигону, он увидел с высоты полета на самолетной стоянке остроносую и длинную, как щука, самолет-лабораторию с короткими крыльями-плавниками, стоявшую на специальной предполетной площадке с открытыми кабинами; рядом, вытянув к небесам длиннющую шею, возвышался подъемный кран. Катапульта еще покоилась на тележке, укутанная брезентом. Около КДП стояли легковые машины и автобус — весь руководящий и инженерный состав прибыл, — человеческие фигурки виднелись и у КДП, и у самолета, и на площадке у кресла, у маленького истребителя, который будет сопровождать летающую лабораторию и фотографировать поведение «Супер-Фортуны» и испытателя.

Прежде чем пойти на посадку, Веденин сделал круг и прошел над морем, величественным и синим, сливающимся на западе с чистым, по-осеннему холодным небом. Но солнце уже поднялось над горизонтом, и день обещал быть погожим, теплым. На берегу там и тут собирались группками люди — отдыхающие, — раскладывали лежаки, шезлонги; купальщиков было совсем мало — с моря дул ветер, не очень сильный, но порывистый; местами море будто закипало, и солнечные блестки пугливо и беспорядочно метались из стороны в сторону. Значит, ветер будет усиливаться и надо ждать перемены погоды. А это значит, если сегодня испытание не состоится, придется откладывать его до лучших времен… Хотя причин для задержки Веденин не видел: вчера Грибов доложил, что все в порядке. И «Супер-Фортуна», в общем-то, родная сестра «Фортуны».

Он развернул «Пчелку» к берегу и перевел на снижение.

Пляжи быстро заполнялись. Он различал с высоты разноцветные купальники, одеяла, полотенца; кто сидел, кто лежал, загородившись от ветра нехитрым сооружением из лежаков. И его потянуло туда, к этим беззаботно отдыхающим, читающим книги, играющим в «дурака» людям. На душе тоскливо заныло. Вспомнилось, как на самолетную стоянку, когда заря только занималась, пришла проводить его Вита Таримова и взволнованно пожелала: «Ни пуха ни пера, Юрий Григорьевич. Успешного и легкого вам испытания, скорого возвращения». Вот женщина! — восхищался он ее настойчивостью и одержимостью. Целыми днями пропадала у тренажеров, в лаборатории, у центрифуги; дотошно расспрашивала инженеров, испытателей, и едва у Веденина выдавалась свободная минута, оказывалась тут как тут. И эта настойчивость, одержимость окончательно вытеснили прежнее недоверие. Он был уверен — она напишет интересную книгу. А еще она ему нравилась своей аккуратностью, какой-то прямо-таки стерильной чистоплотностью: всегда в белоснежной кофточке, наглаженная, элегантная, величественная. Она умела интересно спрашивать, и беседа с ней доставляла ему удовольствие, он не отмахивался, как прежде, и вдруг обнаружил, что ждет этих встреч.

Вот и теперь она вспомнилась ему. И он испугался: почему не Тая, а она? Что это? Уж не уподобился ли он Батурову или Измайлову?.. Собственно, почему Батурову или Измайлову? Все, кто встречался с Таримовой, влюблялись в нее с первого взгляда. Значит, есть в ней что-то такое, что очаровывает, влечет к ней. И зачем себя обманывать — она нравится ему… «А Тая? — тут же задал он себе вопрос и грустно вздохнул: — Время! Оно — лекарь от всех болезней, заживляет раны, приглушает прошлые боли, горести». Значит, сердце его ожило, коль снова заволновалось, затосковало о любви!..

К его самолету подошли Грибов, Щупик, Козловский, Арефьев, Измайлов. Все улыбающиеся, веселые. Правда, улыбка у Измайлова виноватая, заискивающая — все еще стыдится за свой поступок, — значит, есть совесть.

Подполковник Грибов доложил: самолет-лаборатория, его экипаж, испытатель и катапульта подготовлены к работе. Веденин поздоровался с каждым за руку и в каждом пожатии уловил уверенность, пожелание успеха.

Арефьев пошутил:

— А ветерок, Юрий Григорьевич, просто обожает нас — и в этот раз пошаливает. Придется снова к Посейдону в гости проситься.

Нет, Веденин в этот раз нисколько не волновался, хотя душу как-то неприятно щемило, будто что-то недоделал, что-то упустил. Он смотрел на улыбающегося симпатичного Арефьева (вот пара Таримовой), на его бледновато-смуглое лицо: более месяца провалялся в госпитале, — и ему почему-то стало его жаль. Он сожалел сейчас, что втянул этого безотказного, скромного и талантливого человека в свою затею, увез вместо отпуска на нелегкую и опасную работу. Но отступать было поздно, и он положил Игорю дружески на плечо руку:

— Да, ветерок сегодня коварный. И турбулентность большая: «Пчелку» бросало над землей как щепку. Лучше приводняться. Как себя чувствуешь?

— Отлично. Давление как у новорожденного, пульс — тоже. Спал — даже дочурка не приснилась.

— Тогда — по коням. — Он пожал испытателю руку и легонько хлопнул по спине. — Ни пуха ни пера.

«Щука» — самолет-лаборатория — тяжело и неохотно тронулась с места, подняла позади клубы пыли и, задрав остроносую морду, поплыла над полосой, оглушая всех своим могучим раскатистым голосом. Веденин, Грибов, Козловский и все, кто прибыл сюда для подготовки катапульты к испытанию, за исключением расчета КДП, молча смотрели ей вслед, пока она не спрятала шасси и не стала стремительно подниматься ввысь, на глазах «худея» и уменьшаясь в размерах. Когда она превратилась в точку, Веденин повернулся и зашагал к КДП, инженеры — к дежурному домику, где находился динамик, доносивший все переговоры руководителя полетов с экипажем самолета и испытателем. Лишь Измайлов направился в другую сторону — к вертолету, около которого по-командирски стояла «Пчелка»: врачу надо было отправляться на катер и вместе с мичманом Шубенко подобрать Арефьева в море.

На полпути к КДП Веденина остановил новый грозовой раскат — на взлет пошел истребитель контроля. Конструктор проводил и его взглядом и вдруг поймал себя на том, что чем-то недоволен: то ли не понравился тяжелый разбег «Щуки», то ли вид Измайлова, какой-то нерешительный, подавленный; задание лететь на вертолете к берегу и плыть на катере к месту приводнения Арефьева он, по глазам было видно, воспринял без энтузиазма и шел к вертолету медленно, неохотно.

Может, приболел? Ничего, потерпит. Работы ему особой не предвидится…

На КДП руководитель полетов уже отдавал команды:

— «Сто первый», вход в зону разрешаю.

— Понял, «Сто первый», — отозвался летчик. И спустя немного: — Зону занял. Выхожу на прямую для промера… Штурман рассчитывает ветер на высоте.

— Как «Альбатрос»? — спросил Веденин.

— Вызываю «Альбатроса», — нажал на кнопку микрофона руководитель полетов.

— «Альбатрос» на связи, — откликнулся Арефьев.

— Как самочувствие?

— Превосходное. Смотрю на пляж, и самому хочется быстрее окупнуться. Жаль только, что в скафандре.

— Не жалей, это тебе не июль. Вода четырнадцать градусов.

Через несколько минут с катера доложили: Измайлов прибыл; мичман Шубенко просил уточнить квадрат приводнения Арефьева.

— «Дельфин», я «Поляна», квадрат приводнения прежний — двадцать шесть — двадцать восемь, — сообщил руководитель полетов.

— «Дельфин» понял.

Наступило временное затишье: экипаж делал последний круг и выходил на боевой курс, на курс отстрела катапульты.

Веденин, едва заслышав деловые переговоры экипажа с руководителем полетов, тоже вошел в этот деловой ритм, и непонятное недовольство собою, сомнение в чем-то улетучились. Он спокойно следил за ходом работы, ожидая ответственного периода. И вот он приблизился. И тишина опять стала давить ему на мозги и сердце, вызывая сомнение, тревогу. Посерьезнело и лицо руководителя полетов. Даже хронометражист и тот будто замер в своем кресле и писал медленно, затаив дыхание, прислушиваясь к динамику.

У дежурного домика хождения тоже прекратились Инженеры стояли в кучке, подняв головы к динамику. Переживают все, понял Веденин. И за испытателя, и за исход испытания — ведь каждый из них вложил в катапульту неизмеримый громадный труд.

— «Сто первый» на боевом. Разрешите работу?

— Работу разрешаю.

Ведении представил себе, как сгруппировался, сосредоточился Арефьев, взялся за красные скобы.

— «Сто второй» исходное положение занял, приступил к работе. — Самолет-контролер включил киноаппаратуру.

— «Сто третий», нахожусь в квадрате двадцать шесть — двадцать восемь. Визуально наблюдаю «Сто первого» и «Сто второго». — Это экипаж вертолета.

Все идет по программе.

— Отстрел… Катапульта сработала нормально. — Снова пауза, пожалуй, самая длинная, самая томительная. — Кресло отделилось… — У Веденина гора с плеч свалилась. — Парашют раскрыт, система сработала нормально! — торжественно доложил командир «Щуки». — Работу с «Альбатросом» прекращаю.

— «Сто первому» выход из зоны разрешаю.

— «Сто второй», работу продолжаю, все в порядке, — напомнил о себе летчик самолета-контролера.

— «Сто третий», «Альбатроса» наблюдаю визуально. Все в порядке.

Пора было доложить Арефьеву, но он почему-то молчал.

— Запросите «Альбатроса», — не хватило выдержки у Веденина ждать. Тревога овладевала им все больше и давила на сердце, давила.

— «Альбатрос», вызываю на связь. — Руководитель полетов отвел в сторону микрофон, ожидая ответа. Но Арефьев молчал. — «Альбатроса» вызываю на связь, — повторил руководитель полетов. Тишина.

— Спросите, что наблюдает «Сто второй» и «Сто третий», — подсказал Веденин.

— «Сто второй» и «Сто третий», что с «Альбатросом»? Вы его слышите?

— «Сто второй» «Альбатроса» не слышит. Сейчас сделаю кружок, доложу.

— «Сто третий» «Альбатроса» тоже не слышит. Но вижу, снижается нормально. Все вроде в порядке.

— Какие-либо движения наблюдаете? — понял руководитель полетов причину беспокойства Веденина.

— Далековато. Сейчас подойду поближе.

— Я «Сто второй», прошел совсем рядом. «Альбатрос», по-моему, в порядке, руки на стропах, развернут по ветру.

Но успокоения к Веденину не приходило: почему Арефьев молчит? Даже когда доложил «Сто третий», что «Альбатрос» то ли махнул ему, то ли опустил одну руку, на душе легче не стало: «то ли» — не доказательство, даже не аргумент. Арефьев — дисциплинированный человек и знает, первым делом надо доложить о самочувствии и о поведении катапульты. Значит, что-то случилось.

— Что-нибудь с передатчиком, — высказал предположение руководитель полетов, чтобы успокоить Веденина.

Такие случаи ранее бывали: портативный передатчик отказывал и от резкого удара при раскрытии парашюта, и при приземлении. И все-таки… Арефьев нашел бы способ более точно и обстоятельно сообщить, в чем дело.

Веденин взял у руководителя полетов микрофон.

— «Альбатрос», вызываю на связь. «Альбатрос», я «Ноль первый», вызываю на связь. — Но и его голос остался безответным. — «Сто третий», что еще наблюдаете?

— Да все идет нормально, Юрий Григорьевич, — доложил летчик. — Положение рук, ног, головы… Если б что… Скорее всего передатчик…

— Ваша высота?

— Двести… Сто семьдесят, точнее. «Альбатрос» уже к приводнению готовится: ноги полусогнуты, по ветру.

— Катер далеко?

— Пока далековато. Ветер изменил направление, и «Альбатроса» понесло в другую сторону.

Еще и это! Прямо-таки по закону подлости: может, испытатель ранен, а когда теперь катер к нему подойдет!

— «Дельфин», «Альбатроса» наблюдаете?

— «Альбатрос» в поле зрения, — доложил Шубенко, — но связи с ним нет.

— Далеко до него?

— Порядочно.

— Поспешите к нему и сразу доложите о состоянии.

— Понял.

Веденин вернул микрофон. Разговор несколько успокоил его: никто не волнуется, а он ни с того ни с сего паниковать стал. Главное — испытатель жив: развернулся по ветру, руки держатся за стропы, ноги приготовились к приводнению. А связи нет — велика беда: на самолетах вон какие радиостанции, а иногда то их не слышно, то они Землю не дозовутся.

И все же как ни успокаивал он себя, наступившая тишина снова стала давить на уши, наполняя голову тревожными мыслями: что-то с Арефьевым неблагополучно. Он недвижимо и с напряжением ждал новых сообщений. Стрелка авиационных часов на пульте руководителя полетов будто нарочно мозолила ему глаза и почти не двигалась с места. Гнетущая, прямо-таки гробовая тишина. В динамике даже не трещало, как обычно, словно и этот приемник вышел из строя. Но на этот раз Веденин взял себя в руки и терпеливо ждал.

Прошла одна тягостная минута, вторая, третья… Руководитель полетов встал с кресла, закурил. Дежурный штурман вертел в руках навигационную линейку, бесцельно передвигал хомутик с одного места на другое. Тоже нервничал.

Наконец летчик вертолета доложил:

— «Альбатрос» приводнился. — И замолчал.

Руководитель полетов бросился к микрофону. Веденин знаком руки попросил его подождать.

Пауза слишком затянулась.

— Запрашивайте, — кивнул Веденин.

— «Сто третий», почему замолчали? Как «Альбатрос»?

— Парашют отстегнул? — подсказал вопрос Веденин.

— Парашют отстегнул?

— «Альбатрос» на воде. Парашют, похоже, не отстегнут… Точно, не отстегнут…

Дальше Веденин не слушал. Сорвался с места и, прыгая через ступеньки, сбежал вниз. Кинулся через летное поле к «Пчелке». Техник, завидя главного и поняв его намерение, начал сворачивать сумку с инструментом.

Двигатели запустились, едва он включил тумблеры, и Веденин порулил напрямую, не ожидая прогрева. И взлет начал не с ВПП, а, можно сказать, прямо со стоянки. Дорога была каждая секунда. Он не знал еще, что будет делать дальше, чем может помочь Арефьеву, но знал, что должен быть там и сделать все возможное, чтобы спасти испытателя. Если он жив еще…

До моря, квадрата двадцать шесть — двадцать восемь, рукой подать. Но это когда не надо. Теперь же, несмотря на то, что он выжимал из двигателей все возможное, самолет, казалось, полз как черепаха; берег, показавшись из-за гряды невысоких гор, приближался еле-еле. А тут еще встречный ветер остервенело дул к берегу и швырял самолет то вверх, то вниз.

А на пляжах уже и яблоку негде упасть — все в ярких купальниках и плавках, с загорелыми телами…

Купол у парашюта Арефьева тоже яркий, огненно-оранжевый, чтоб видно было за несколько километров. Где же он? Море небесно-голубое, прозрачное; кажется, видно дно… А огненно-оранжевого купола — нигде. Не мог же он так быстро утонуть… Даже если намок и погрузился в воду, скафандр испытателя удержит его…

Ага, вон где кружит вертолет. Значит, там и катер. Точно. Позади белых бурунов не видно, значит, катер стоит. Веденин отдал штурвал от себя и двинул сектор оборотов от себя до упора… Двигатели пронзительно завыли, волны быстрее понеслись навстречу. И все-таки катер приближался медленно. Очень медленно. Веденин хотел было запросить у Шубенко об обстановке, но сдержался: там сейчас не до его разговоров.

Подлетая ближе, он рассмотрел недалеко от катера лодку и три человека в ней. Один сидел на веслах, а двое, свесившись с борта, тянули в лодку испытателя. Что-то у них не получалось: Веденин подлетел уже к катеру, а они все возились. Он понял, в чем дело: испытатель запутался в стропах. Значит, он жив, что-то предпринимал?

В одном из спасателей на лодке Веденин узнал Измайлова, второй — матрос, видно по форме.

«Пчелка» пронеслась над катером и лодкой слишком быстро, Веденин убрал обороты двигателей до минимальных, положил ее в крутой вираж… А Измайлов и матрос все еще никак не могли втащить Арефьева в лодку.

«Что у них ножа, что ли, нету? — с возмущением подумал он. — Столько копаются, а человек, возможно, кровью истекает».

«Пчелка» снизилась до самой воды и чуть ли не касалась крылом волн. Теперь хорошо было видно и испытателя в его кипенно-белом скафандре с закрытым гермошлемом (Измайлов тоже не догадался открыть щиток), и его спасателей, и рулевого. Волны с силой ударялись о нос — рулевой хорошо держал лодку против ветра, — брызги с ног до головы обдавали Измайлова и матроса, грозя опрокинуть маленькое и беззащитное суденышко.

Наконец спасателям удалось поднять Арефьева в лодку, и рулевой подналег на весла. Следом тянулся огненно-оранжевый след — купол парашюта.

Долго и трудно поднимали «Альбатроса» и на катер — видно, состояние его тяжелое, — и Веденин, стиснув зубы, ждал, когда ему доложат или когда можно будет задать вопрос.

Ждать пришлось долго: испытателя уложили на палубе, и Измайлов, склонившись над ним, что-то делал; ему помогал все тот же напарник, матрос, — то бегал в каюту, то подавал инструменты из медицинской сумки. Шубенко не отлучался от руля и от радиостанции. Веденин не выдержал, спросил:

— «Дельфин», как «Альбатрос», жив?

— Жив «Альбатрос», «Ноль первый», но плох.

— Ранен?

Шубенко ответил не сразу.

— Не видно. Но без сознания.

«Что же с ним? — ломал голову Веденин. — Все, казалось, шло нормально — и вдруг… Что-то, видно, во время отстрела, потому он и молчал. Что?»

Матросы подняли на борт лодку, и Шубенко доложил:

— «Дельфин» идет к берегу… Прошу направить туда «санитарку».

— Может, вертолет? — уточнил Веденин. Шубенко, наверное, переспросил у Измайлова и подтвердил:

— Да, вертолет лучше.

Веденин скомандовал:

— «Сто третий», вам посадка на берегу. Заберете «Альбатроса» — и в госпиталь.

— «Сто третий» понял.

Веденин покружил еще над катером, пролетел вдоль берега, отыскивая место, где бы можно приземлить «Пчелку», но такой площадки, несмотря на превосходные качества этой настоящей труженицы, способной садиться на сельских улицах, нигде поблизости не находилось.

Вертолет опустился прямо на пирс — ему проще, а Веденин кружил и кружил, пока катер не причалил. Но почему-то с него не торопились сходить. Летчики из вертолета подошли к матросу, закрепляющему канат. О чем-то поговорили. Потом на пирс сошел и Измайлов.

— «Дельфин», в чем задержка? — раздраженно спросил Веденин, снова снижаясь и беря курс прямо на катер.

Шубенко не ответил. Тоже ушел с катера? На палубе около безжизненно лежащего в кипенно-белом скафандре испытателя стоял с поникшей головой матрос, недавний помощник Измайлова. Страшная догадка стиснула сердце Веденина. Ее подтвердил голос Шубенко:

— Поздно, «Ноль первый». Нет больше «Альбатроса». — Он, кажется, всхлипнул. И у Веденина слезы покатились из глаз.

За свою многолетнюю службу в авиации — из них более пяти лет он возглавлял службу безопасности полетов — генерал Гусаров убедился, что абсолютное большинство летных происшествий происходит по вине людей и совсем редко виновницей оказывалась техника. А вот последние два случая будто опровергали его мнение: в первом авария произошла из-за того, что разрушилась крыльчатка турбины двигателя, во втором тоже, похоже, летчик ни при чем…

Гусаров, как всегда, брал на себя самое сложное в расследовании — разговор с людьми, причастными к обслуживанию потерпевшего аварию самолета, со свидетелями, и от них, как правило, получал ту драгоценную ниточку, которая позволяла привести к главному.

На этот же раз опрос руководителя полетов, руководителя системы посадки, техника самолета и всех очевидцев, на глазах которых произошла катастрофа, почти ничего не дал: самолет заходил на посадку, снижался по ровной глиссаде, невдалеке от посадочного «Т» вдруг взмыл, свалился на крыло и упал на бетонку. Пока санитарная и пожарная машины мчались к месту происшествия, самолет охватило пламенем, летчика спасти не удалось.

Характеристики погибшего и его летная книжка не давали основания предположить, что на посадке допущена ошибка: летчик был хотя и молодой, но имел около трехсот часов налета, отличался собранностью и постоянством в технике пилотирования, перерыва в полетах не имел.

Расследование, казалось бы, простого и ясного происшествия затягивалось: главный свидетель САРПП[1] почти ничего не дал — были мала высота и скорость, оставалась надежда только на инженеров, которые под руководством инспектора службы безопасности полетов полковника Петриченкова с утра ковырялись в обломках, исследуя каждый уцелевший кусочек дюрали, каждый винтик, болтик.

Гусаров заканчивал разговор с последним из намеченного списка свидетелем, а Петриченков все молчал. Значит, и у него никакой ясности.

— …Вот вы утверждаете, что старший лейтенант Мельничнов летал уверенно, а в последнем проверочном полете почти за все элементы техники пилотирования поставили ему четверки. Почему? — спросил генерал-майор у командира эскадрильи майора Сиволапа, листая летную книжку погибшего.

— Ну это, так сказать, в назидание за чрезмерную уверенность, — ответил Сиволап. — Мельничнов, как это присуще ныне некоторым молодым летчикам, любил показать этакую удаль, лихость, что-де он с самолетом на «ты». Вот и рвал его, как неумелый наездник молодую лошадь, на всех фигурах.

— А на посадке?

— И на посадке. Подводил к земле на повышенной скорости, убирал обороты и притирал самолет точно у посадочного знака.

— За что же вы ему поставили четверку?

— За то же — за лихость, за повышенную скорость.

Не очень-то верный педагогический прием, подумал Гусаров, но промолчал: в его обязанности не входило дискутировать сейчас по педагогике.

Теперь можно было прямо спросить, мог ли Мельничнов на посадке допустить роковую ошибку — Гусаров подвел к этому разговор, хотя заранее догадывался: ответ будет отрицательный, — но в этот момент дверь открылась и вошел полковник Петриченков, возбужденный, с сияющим лицом, держа в руках металлическую тягу.

Гусаров сразу догадался, в чем дело, и приковал взгляд к тяге, пытаясь узнать, что это за деталь.

— Нашли, Виктор Николаевич, — радостно проговорил Петриченков и протянул генералу вещественное доказательство. — Вот она, виновница.

Генерал аккуратно взял металлическую трубку, немного согнутую, местами покрытую копотью, местами со следами побежалости. Тяга руля высоты, наконец понял он.

— Обратите внимание на место соединения, — подсказал Петриченков.

— Вы можете быть свободны, — разрешил уйти командиру эскадрильи Гусаров, чтобы избежать лишнего свидетеля разговора о только еще предположительной и недоказанной причине катастрофы. И когда Сиволап удалился, продолжил изучение тяги. Да, это было уже кое-что: невооруженным взглядом было видно, что болт отсутствовал, и если он вылетел в воздухе, как раз при заходе на посадку, самолет стал неуправляемым. Но неужели техник забыл его законтрить? Вероятнее всего, его выбило ударом о землю…

Петриченков словно прочитал на лице сомнение старшего инспектора службы безопасности полетов.

— Именно в небе, — уверенно сказал он. — Посмотрите на отверстие, оно светленькое и разболтанное. Значит, обрыв тяги произошел не сразу. И еще один фактор: самолет недавно расстыковали, собирали уже в сумерках. И вполне можно допустить…

«…Летчик Мельничнов рвал самолет на всех фигурах, даже на посадке, как необъезженную лошадь», — хотел добавить Гусаров, но промолчал. Надо еще исследовать тягу, пять раз проверить, так ли это, чтобы сделать заключение.

— Возможно, — кивнул Гусаров.

— Не возможно, а точно, Виктор Николаевич, — горячо возразил Петриченков. — Триммер руля высоты был отклонен вниз, значит, как только тяга отсоединилась, воздушный поток ударил в закрылок триммера, послал руль высоты вверх, создался кобрирующий момент на закритическом угле, и самолет свалился на крыло.

Версия довольно правдоподобная и логически обоснованная. И все-таки надо проверить…

Телефонный звонок прервал их разговор. Звонил командир полка и просил инспекторов на обед — они так заработались, что забыли про время, шел уже третий час.

За обедом снова зашел разговор о злосчастной тяге, виновнице гибели летчика и самолета, и Гусаров, к своему удивлению и удовольствию, заметил, что все помощники Петриченкова, за исключением подполковника Семиженова, недавно зачисленного в группу инспекторов службы безопасности полетов, горячо поддерживали версию своего руководителя. А его, знал Гусаров, не очень-то уважали в группе; за что, Гусаров никак не мог понять, а именно он взял подполковника на службу безопасности полетов: Петриченков незаслуженно засиделся в заместителях командира полка по летной подготовке; летчик был милостью божьей и организатор превосходный, а вот к начальству непочтительный. Однажды, оставшись за командира полка, он на просьбу инспектора по технике пилотирования выделить самолет для тренировочных полетов ночью ответил, что выделит в том случае, если инспектор поработает в полку и за инструктора — надо было вывозить ночью молодых летчиков. Инспектор возмутился: ему, представителю вышестоящего штаба, подполковник ставит условия! Вот с того и пошло. Вскоре инспектор получил повышение по службе, стал генералом и, разумеется, не забывал строптивого подполковника: когда вставал вопрос о повышении в должности Петриченкова, он категорично возражал. И быть бы Петриченкову «вечным» подполковником, если бы не Гусаров. Генерал-майор, бывая в полку, не раз подмечал широкую эрудицию подполковника, его острый ум, глубокие знания авиационной техники и летных документов: ко всему, его прямота, смелость суждений импонировали старшему инспектору службы безопасности полетов, и, когда появилась вакансия, он охотно предложил ее Петриченкову. И вот теперь убеждался — не ошибся. А то, что недолюбливают его за ершистый характер, не беда.

— …Можно докладывать главному, Виктор Николаевич, — подвел итог разговору за столом Петриченков. — Сдадим тягу на экспертизу, подобьем бабки — и домой.

— Не торопишься, Николай Иванович? — с улыбкой спросил Гусаров, чтобы смягчить свое сомнение, неприятным буравчиком сверлящее в мозгу. — В нашем деле — семь раз примерь, один отрежь.

— Можно и семь и десять, — тоже в шутливом тоне ответил Петриченков. — Только что изменится? Другие улики появятся? Сомневаюсь. Да и эта неопровержимая: если вы думаете, что болт вылетел от удара о землю, сорвав контровку, то на трубке остался бы характерный след.

— Возможно. И все-таки надо проверить.

Петриченков насмешливо покрутил головой.

— Стареете вы, Виктор Николаевич. Бывало, не такие орешки раскусывали с первого раза.

— Так без малого шесть десятков, дорогой Николай Иванович, — подыграл Гусаров. — Зубы уже не те. А как сказал мудрец: «Резвость к старости — это признак глупости».

— А как же в наше время без резвости? Мы и так достаточно отстали.

Гусаров и сам не ожидал, что разговор приведет к такому выводу, какого, видимо, очень жаждал Петриченков; и он решил удовлетворить любопытство полковника:

— Значит, надо уступать дорогу вам, молодым. Вот займешь скоро мой пост, будешь действовать более резво, решительно. Только дров не наломай.

— Постараюсь, если доверите, — принял шутку Петриченков, но в шутке, уловил Гусаров, было неодолимое желание быстрее занять его место.

Они допивали компот, когда в столовую зашел командир полка и, пожелав приятного аппетита, сообщил генералу, что главком просил позвонить ему.

— Можно отсюда, из столовой? — поинтересовался Гусаров.

— Лучше, наверное, по ВЧ, — предложил подполковник. — Мало ли какие вопросы…

Пожалуй, он был прав. И Гусаров не медля покинул столовую, вместе с командиром полка поехал в штаб, раздумывая, зачем он потребовался главкому: обычно маршал авиации не тревожил членов комиссии, пока они сами не докладывали о результатах расследования. Недоброе предчувствие нарастало, и, когда главком поздоровался глухо и сразу спросил, как дела, Гусаров понял, случилось еще что-то. И он коротко, четко доложил о проделанной работе.

— Ну что ж, — выслушав его, проговорил в задумчивости маршал авиации. — Поскольку дело у вас идет к завершению, оставляй за себя Петриченкова, возьми двух наиболее опытных помощников и вылетай к Гайвороненко; там тоже ЧП, погиб испытатель парашютов и катапульт Арефьев. Помнишь его?

Еще бы! Он хорошо знал симпатичного, скромного старшего лейтенанта, давшего жизнь не одному парашюту и унифицированной катапульте с интригующим названием «Фортуна», обеспечивающей спасение летного состава на любых высотах и скоростях вплоть до сверхзвуковой, разработавшего программу выхода в открытый космос; испытателя с глубокими знаниями авиационной техники, отличной реакцией, незаменимого помощника Веденина, главного инженера и конструктора средств спасения летного состава. Месяца три назад Гусаров встречался с ним в Яснограде во время отработки прыжков с вертолета. Гусаров с восхищением наблюдал, как он легко и мастерски управлял своим телом в свободном полете, будто небо было его родной стихией, как послушно потом разворачивался купол то в одну, то в другую сторону и нес испытателя туда, куда он хотел. И вот Арефьева нет…

— Да, товарищ маршал авиации, помню. Это для нас большая потеря, и я, разумеется, займусь расследованием. Только разрешите высказать некоторые соображения?

— Слушаю.

— Я считаю, целесообразнее послать вначале Петриченкова. А я завершу дело здесь. Пусть привыкнет к самостоятельности. Потом подлечу я. Так будет лучше…

— Что ж, не возражаю…

Петриченков улетел в тот же день, отобрав по своему усмотрению в помощники летчика-инспектора, подполковника Семиженова и инженера по специальному оборудованию подполковника Малинина, тоже сравнительно молодого и малоопытного офицера службы безопасности полетов, а чтобы не было обидно «старичкам», взял врача, полковника медицинской службы Мордуховича, которому было под шестьдесят и он дослуживал свою службу. «Мы сами с усами», — расценил такой выбор Гусаров, но перечить не стал: работать Петриченкову, и ему виднее, с кем лучше. Возможно, он и прав, надеясь только на себя и не желая, чтобы на него оказывали давление своим авторитетом те, кто не раз зарекомендовал себя в расследовании летных происшествий.

Петриченков улетел, а Гусаров склонился над документами. Тяга руля высоты — улика, разумеется, существенная. Но то, что она вылетела не от удара о землю, а в результате халатности авиаспециалистов, — еще доказать надо. И этот изгиб тяги… Он-то явно от удара о землю…

Сколько прошло времени от момента, когда самолет взмыл, и до удара о землю? Секунд пятнадцать-двадцать. Летчик, увлеченный пилотированием, мог и не успеть доложить на землю о случившемся: о том, что отказало управление. Но ведь он не такой уж желторотик, чтобы не среагировать, когда самолет полез вверх, не слушаясь ручки управления: у него имелся триммер руля высоты, которым он только что пользовался, создавая определенное давление на руку; он должен был, обязан крутнуть колесико от себя…

В какое время произошла катастрофа? В 18.12. А заход солнца? В 18.20. Значит, летчик заходил на посадку, как раз когда солнце било ему в глаза, — посадочный курс на этом аэродроме 272°.

Но и это еще не доказательство. А какая погода была в тот день? Ага, вот она, метеорологическая сводка. «18.00. Малооблачно. Перистые облака 2–3 балла, ветер юго-западный, 7–8 метров в секунду, видимость 10 километров».

Так. Значит, самолет сносило вправо и летчик создавал левый крен и держал курс градусов 260–265. На посадке он смотрел чуть влево, как раз против солнца. В такую ситуацию Гусаров попадал не раз и, несмотря на свой опыт, чувствовал себя довольно неуютно и напряженно. Один раз даже такого «козла» отхватил, что командир чуть было от полетов не отстранил…

Логичная версия. А какие доказательства?.. Их надо искать.

На первый раз надо сделать вот что… Гусаров снял трубку и набрал номер кабинета командира полка. Тот был еще на месте.

— Слушаю вас, товарищ генерал-майор.

— Запланируйте, пожалуйста, на завтра мне два полета по кругу на «элке» во второй половине дня.

Подполковника, видимо, удивила такая вводная, поскольку час назад Гусаров отдал приказ ни одну «элку» в полет не планировать, пока не будет тщательно проверена на каждом самолете система управления руля высоты и не будет дано заключение по тяге потерпевшего катастрофу. Наконец командир полка догадался, для какой цели полет, и ответил: «Есть!»

Где же, когда и в чем он допустил ошибку?

И он стал прокручивать в памяти все сначала, с того первого дня, когда принял решение на испытание «Супер-Фортуны».

Ясноград. Летно-испытательный центр. 16 сентября 1988 г.

Солнце било прямо в окно, на письменный стол, на котором Веденин разложил схемы, графики, расчеты последней проверки катапульты на стендах и с манекеном; яркое, не по-осеннему припекающее солнце, и Веденин встал, чтобы задернуть шторы. Подошел к окну, глянул по привычке на небо и не смог отвести глаз: чистое голубое небо, без конца и края, волнующее, зовущее. Как любил он вот такими погожими утрами кружить на вертолете в зоне или ходить по маршруту, отрабатывая технику пилотирования! Мечтал быть летчиком, а стал изобретателем. Что ж, каждому свое. Хотя грех ему жаловаться на судьбу — в тридцать два года он главный инженер средств спасения летно-испытательного центра, известный конструктор; многие завидуют ему, считают счастливчиком. Если бы они знали цену этого счастья…

Над новой катапультой с программированным электронно-вычислительным устройством он трудился, как и над первой, с упоением. Хорошие отзывы на «Фортуну», спасшую не одного летчика, придавали ему уверенность, вдохновляли. И отношение к Веденину в министерствах, в КБ, среди командного и инженерного состава ВВС стало другим: его встречали с почтением, слушали с пониманием и помогали в финансировании, в выполнении заказов. Лишь Коржов, генеральный конструктор самолетов, соперник по унифицированной катапульте, здоровался по-прежнему с непременной подначкой: «Какие гениальные планы зреют в голове юного Гефеста?» Эта кличка каким-то образом дошла до центра, и там тоже так его величают с подчеркнутым уважением. Коржову Веденин отвечал в его тоне: «Гениальные планы зреют в головах генеральных, дело юных не мешать им, а помогать».

За последние три года в летно-испытательном центре мало что изменилось: Арефьев по-прежнему трудится на приемке летно-спасательных средств, они сдружились, а вот Батуров, вернувшись неделю назад из отпуска, вдруг ни с того ни с сего написал рапорт, просит перевести его на инженерную работу. Странный, взбалмошный человек. С женой не ужился, с любимой не сошелся, теперь, говорят, привез с курорта третью. Неделю с ней в городке, а разговоры только о них, вернее, только о ней. Мужчины восхищаются ее красотой, женщины негодуют: курортная шлюха, а нос дерет как королева; на всех посматривает свысока, не здоровается и будто бы знаться ни с кем не желает.

Рапорт Батурова Веденин подписал: если испытатель сам просит освободить его от дела, резона нет удерживать — испытывать технику по принуждению — все равно что женить на нелюбимой…

Пришло же ему в голову такое сравнение. А сам-то он как женился? И разве не счастлив?.. Счастье ли это?.. Несомненно. Что может быть лучше доброй, умной, понимающей тебя жены? Да, Тая — замечательная женщина, таких чутких, заботливых жен мало. Но когда она ластится, ему почему-то становится не по себе. Может, потому у них и детей нет?.. Тая все берет на себя, вот решила поехать полечиться сакскими грязями. Измайлов достал путевки в санаторий. Ей и своей жене — чтоб не скучно было. Вот тебе и врач, а детей тоже нет, и тоже не знает, в чем и в ком причина…

Пусть отдохнут, полечатся. И Веденин отдохнет. Правда, сейчас не до отдыха, пора приступать к испытанию нового варианта «Фортуны», а тут Батуров со своим рапортом… Есть, конечно, и другие испытатели, но «Фортуна» с характером, и никто ее так хорошо не знает, как Батуров и Арефьев… А Игорь Андреевич, как назло, поясницей мается — остеохондроз, профессиональное заболевание испытателей, три дня назад только из госпиталя выписался… И все же придется поговорить с ним. А вначале с Измайловым.

Веденин вернулся к столу, нажал на кнопку селектора.

— Слушаю, Юрий Григорьевич, — тотчас отозвался доктор.

— Зайди на минутку, Марат Владимирович.

Кабинет врача находился на первом этаже, Веденина — на третьем, пять минут хода, но Измайлову с его профессиональной неторопливостью и профессорской важностью — врач он действительно хороший — потребуется не менее десяти; и, чтобы не терять времени, Веденин в который раз достал расчеты своего детища. И хотя новая «Фортуна» мало чем отличалась от старой — усилен защитный щиток, укорочены, из более прочного металла телескопические трубки, другая ткань и размеры стабилизирующих парашютиков, более совершенная автоматика притяжных ремней и еще с десяток мелких деталей, — условия работы катапульты будут совсем иные: не просто на сверхзвуковой скорости, а вдвое превышающей ее — хождение за два звука, как сказал генерал Гайвороненко. А новые условия — новые и неожиданности. Веденин научен горьким опытом, какие могут возникнуть неприятности. Надо все предусмотреть, предугадать…

К прежней «Фортуне» Веденин относился если не как любящий отец к своему непослушному, но обожаемому ребенку — такого чувства он еще не познал, — то, во всяком случае, как к интересному, загадочному и дорогому сердцу созданию; к этой же «Супер-Фортуне», навязанной ему вместо «Феникса» — катапульты с программированным устройством, — он испытывал двойственное чувство: понимал, что она необходима для уже внедряемых суперсамолетов, способных «ходить за три звука», и все-таки она была для него падчерицей, иногда раздражавшей его.

Поначалу он даже хотел отказаться — пусть изобретают конструкторы суперсамолетов, но Гайвороненко пристыдил: зачем же свою работу отдавать кому-то на совершенствование? Надо уметь подавлять мелкие обиды, не заслонять ими важные цели…

Обидеться ему было на что и на кого. Три года напряженнейшей работы! И одна фраза Коржова перечеркнула все…

Обсуждение его проекта происходило в том же кабинете главного инженера ВВС и, можно сказать, с теми же людьми — новых, не знакомых Веденину конструкторов и инженеров было человек пять. И слушали Веденина с прежним интересом и вниманием. Когда он кончил, ему громко зааплодировали. Потом выступили главный инженер средств спасения, конструктор из бюро Сухого, главный инспектор безопасности полетов, главный инженер ВВС. Все говорили о «новом слове в технике средств спасения», о преимуществах новой катапульты, о перспективах ее применения.

Веденин наблюдал за присутствующими и на многих лицах видел одобрение проекта, восхищение. Лишь лица Коржова да еще двух его помощников оставались непроницаемо-холодными. Казалось, они не собираются принимать участия в обсуждении проекта, но когда главный инженер ВВС после своего выступления спросил, кто еще желает высказать мнение или задать вопрос автору, Коржов заворочался в кресле и тяжело поднялся. Откашлялся и заговорил своим насмешливо-скептическим басом:

— Здесь все выступающие сосредоточили внимание на достоинствах новой катапульты Веденина, на новизне технического решения проблемы спасения. Не скрою, меня подкупает смелость автора, его умение заглянуть в завтра. Я еще раз повторяю: в завтра. Почему — в завтра? Давайте теперь на проблему спасения посмотрим с другой стороны. Сколько в году у нас разбивается самолетов? Недавно на военном совете вы слышали эту цифру. Теперь подсчитайте, сколько это стоит. — Коржов сделал паузу. — Прикинули? — Повернулся к Веденину. — А сколько ваша катапульта вместе с программированной машиной стоит, Юрий Григорьевич? Помножьте эту цифру на количество выпускаемых за год самолетов. Вот теперь и прикиньте, в какую копеечку станет это государству. Это, так сказать, в материальном плане. А в другом, моральном? Что несет с собой думающая катапульта? Бездумность летчика. А зачем нам такие летчики? Дешевле строить управляемые самолеты или сажать в них роботы…

Гайвороненко, как и в прошлый раз, кинулся на защиту своего подопечного, доказывал несоответствие имеющихся средств спасения новому поколению авиации, однако сумма предполагаемых расходов, названная главкомом ВВС, была не в пользу Веденина. На том «думающая» катапульта и прекратила свое существование. Гайвороненко, правда, успокаивал — завтрашний день не за горами. Но доживет ли до него Веденин?..

А необходимость в новой катапульте, обеспечивающей спасение летного состава на скоростях в два и три звука, нарастала. Веденину было поручено разработать отвечающую требованиям такого корабля катапульту.

Казалось, дело несложное: усилить некоторые узлы и детали «Фортуны», поставить более прочный щиток защиты летчика… А провозились с этим усовершенствованием целый год. И вот наконец «Супер-Фортуна» готова. Испытание ее с манекеном дало отличные результаты — перегрузка на всех параметрах не превышала прежних показаний.

Оставалось испытать с человеком…

Измайлов вошел в кабинет, когда Веденин еще не успел до конца просмотреть таблицу испытаний «Супер-Фортуны» с «Иваном Ивановичем». С присущей штатским врачам развязностью начал докладывать от порога:

— Все в порядке, Юрий Григорьевич. Билеты взял. На двадцать один ноль-ноль. Вы поедете провожать или мне одному?

— Поезжайте один. У меня тут еще кое-какие дела. — Он и в самом деле был занят, но выкроить час на проводы жены мог. И ему стало стыдно за свою черствость, он хотел уже сказать, что поедет, но тут же представилось печальное лицо жены, ее нежелание уезжать, оставлять его одного, и он промолчал: так будет лучше — без тяжелых вздохов, без грустных расставаний. Вечером он, разумеется, заскочит домой, поцелует Таю на прощание, и пусть едет, отдыхает, лечится. — Я вот по какому вопросу вас, Марат Владимирович, пригласил: как дела у Арефьева?

— Хорошие дела у Арефьева, Юрий Григорьевич. По утрам по аллее бегает, на турнике солнце крутит, на батуте всякие сальто-мортале вытворяет, — весело ответил Измайлов.

— Значит, можно его на испытание планировать?

— Э-э, — закрутил головой Измайлов, — на испытание лучше пока не надо.

— Почему?

— Видите ли… Поясница — штука серьезная. Ко всему, у него на снимке на одном позвонке трещинка обнаружена. Надо подождать.

— Трещинка? — удивился Веденин и усомнился: Измайлов и раньше отличался чрезмерной осторожностью, при малейшем заболевании испытателей не допускал их к полетам. — А как же он с трещинкой сальто-мортале крутит?

— Ну это ж Арефьев! — усмехнулся Измайлов. — Он и с переломанной спиной будет прыгать, лишь бы допустили его к испытаниям.

— Но из госпиталя-то его выписали и никаких запретов не дали.

— Их дело подлечить. А я еще посмотрю, может, на комиссию его направлю.

— А там, в госпитале, не додумались? Ох, и перестраховщик вы, Марат Владимирович, — с усмешкой пожурил врача Веденин, хотя в душе был на него сердит. Молодой капитан, крепкий здоровяк, напористый, энергичный, когда дело касается личного, но на службе особенно не надорвется, десять раз прикинет, семь переспросит у старших, пока не заручится их поддержкой, лишь после этого примет решение.

— В нашем деле лучше перестраховаться, чем рубить сплеча. Врач, как и сапер, ошибается однажды. Только погибает не сам, а губит доверившегося ему человека. А это, поверьте, не легче.

— Что-то все стали себя с саперами равнять, даже вы, эскулапы. А уж вам-то, Марат Владимирович, здесь, в центре, меньше всех приходится рисковать… В общем, посмотрите Арефьева еще раз, поговорите с ним; если надо, направьте на комиссию. Мне он очень нужен.

— Коль вы просите, Юрий Григорьевич… — Измайлов понимающе улыбнулся, кивнул. — Будет сделано.

Он удалился своей раскачивающейся походкой, как бы подчеркивая несоответствие одетой на него формы с его предназначением, оставив в душе Веденина неприятный осадок. Вроде бы и хороший врач, и человек услужливый, но что-то в нем настораживало. Сдружился со Скоросветовым, который, похоже, на новом посту начальника снабжения окончательно стал дельцом и предпринимателем, частенько на своих машинах мотают по окрестным селам, магазинам, что-то достают, меняют. Хуже того, в свою компанию втянули и Алексеева, по существу еще мальчишку, прибывшего в центр полтора года назад после окончания МАИ, талантливого инженера, на которого Ведении возлагал большие надежды: доверил ему группу из пяти человек по разработке нового скафандра для летчиков и космонавтов — оригинальная дипломная работа, привлекшая внимание Веденина, приглашенного в МАИ прочитать ряд лекций. Появление в центре Студента, как сразу окрестили Алексеева местные острословы, вызвало немало криво-толков и открытого недовольства: что, своих талантов нет? Свои таланты, разумеется, были, и Веденин мог бы не одному своему подопечному доверить создание аппаратов посложнее скафандра, но он был твердо уверен, по себе знал — та искра обладает силой и энергией, способной разжечь пламя, которая аккумулирована собственным зарядом, а не та, которую высекают принудительно; в изобретательстве открытия делают не те, кого посылают на поиски, а те, кто ищет по велению сердца сам. Скафандр Алексеева, как и катапульта Веденина, отличался от своих собратьев простотой изготовления, дешевизной и оригинальностью: он был легче, удобнее, снабжен автоматическим клапаном, регулирующим подачу воздуха и кислорода. И это изобретение родилось в голове двадцатилетнего юноши, мало искушенного авиакосмическими проблемами, потому и обещало его автору больших и светлых высот.

Нравился Алексеев Веденину и своей скромностью, этакой зрелой степенностью, присущей людям вдумчивым, рассудительным: неделю назад Веденин спросил у Алексеева, как идут дела и не нуждается ли он в помощи, на что молодой изобретатель ответил: «Спасибо, Юрий Григорьевич, дела идут не очень здорово и не так плохо, чтобы отчаиваться; в общем, как и должны идти у начинающего инженера (он не назвал себя изобретателем), что же касается помощи, то у вас своих забот невпроворот, да и самому хочется разобраться, на что способен».

— Скоросветов и Измайлов вам не мешают?

— Что вы, наоборот, помогают. Это мои подручные. Особенно Скоросветов — из-под земли достанет нужный материал…

И Веденин оставил молодого конструктора в покое: пусть действительно сам во всем разберется; и неудачи — а их и опытным изобретателям не удается избежать, если он настоящий первопроходец, — только закалят его, научат настойчивости, глубокой аналитичности.

Как у него теперь со скафандром? Обещал к испытанию «Супер-Фортуны» изготовить пробный экземпляр. Пора бы уже и доложить.

Веденин хотел было позвонить Алексееву, но передумал: не стоит торопить, не успеет, пошлем в старом скафандре. А вот поговорить с ним, чтобы не особенно доверялся начальнику снабжения, надо: Скоросветов ничего просто так не делает и из дружбы с молодым конструктором, если не извлекает сейчас, то надеется извлечь свою выгоду. Какую? Козловский рассказывал, что и Скоросветов и Измайлов с помощью Алексеева мастерят к своим легковым машинам какое-то уникальное противоугонное устройство. Если только это, беды большой нет…

Веденин закрыл папку с бумагами, собрался было поехать в лабораторию к «Супер-Фортуне», когда секретарша спросила по селектору:

— Юрий Григорьевич, к вам Батуров. Примете?

— Пусть заходит.

Батуров вошел в форме, чаще испытателей Веденин видел в штатском — наглаженный, начищенный, с капитанскими погонами на плечах: недавно его и Арефьева повысили в звании, — легко и красиво вскинул руку к фуражке.

— Здравия желаю, Юрий Григорьевич! Представляюсь по случаю назначения на новую должность и убытия на учебу. Большое вам спасибо за понимание и поддержку. Разрешите по этому поводу пригласить вас на прощальный ужин, который состоится сегодня в девятнадцать ноль-ноль на моей квартире.

— Спасибо за приглашение. — Веденин вышел из-за стола и поздоровался за руку с бывшим испытателем. Сильное пожатие крепких, будто железных пальцев Батурова, его коренастая сбитая фигура, уверенность каждого жеста, движения вызвали у Веденина сожаление — какого испытателя он теряет! И не покается ли позже сам Батуров? И Веденин спросил:

— Значит, бесповоротно?

— Да, Юрий Григорьевич. Бесповоротно.

У каждого поступка есть своя причина. Веденин не знал и не понимал, почему Батуров изменил своей мечте. Все рвутся в испытатели, а вот он… Правда, Веденин в свое время тоже изменил любимому делу, летному, но тому была веская причина. Что же заставляет Батурова?..

— Любовь? — спросил он без обиняков.

— Нет. — Батуров выдержал его пристальный взгляд. — Хотя, может, и любовь…

— Кто она?

— Очень хороший, замечательный человек. Была замужем. Неудачно. Закончила университет, отделение журналистики. Работала нештатным корреспондентом московских газет. В основном «Вечерки». Родители на Дальнем Востоке, в Южно-Сахалинске. Отчим врач, мать домохозяйка. Бывший муж — тоже военный. Компрометирующих данных, как видите, никаких. Если не считать того, как вам уже, наверное, доложили, что познакомился я с ней на курорте, в Крыму.

Батуров отвечал, как на уроке, твердо, ясно, четко.

Может, в этой подготовленности Веденину и показалось решение Батурова необдуманным, поспешным.

— Вы уверены?..

Батуров был все-таки превосходным испытателем. Он ожидал этот вопрос и не дал его закончить.

— Да, Юрий Григорьевич, уверен. Вы, наверное, думаете, у тебя и раньше было так и ты тоже был уверен. Да, было, дважды. Но, поверьте, то было совсем другое. На Антонине я женился по глупости, чтобы удовлетворить свое уязвленное самолюбие. Ольга мне нравилась, не больше. И она сама решила свою судьбу. вернулась к мужу. А с этой… Тут настоящая любовь. Вы любили когда-нибудь, Юрий Григорьевич, по-настоящему?..

— Было, Андрей, было, — в дружеской доверительности не сдержал Веденин глубокого вздоха. — Но меня любовь позвала на подвиг, а тебя?

— Меня тоже, Юрий Григорьевич, — вздохнул и Батуров. — То, что я признался себе и открылся Вите, почему ухожу из испытателей, — это тоже подвиг. Откроюсь и вам: я стал бояться прыгать с самолета.

— Бояться? — не поверил вначале Веденин, но вспомнил, как последнее время Батуров пристрастился к спиртному, особенно перед испытаниями, как бывал раздражительным, несдержанным, понял — Батуров говорит правду: нервная система его доведена спиртным до такого состояния, что сила воли подавлена и уступила место страхам.

— У каждой болезни, Андрей Петрович, — перешел Веденин снова на официальный тон, — есть первопричина. Не кажется тебе, что все дело в коньяке?

— Может, и в коньяке, — не стал отпираться Батуров. — Как бы там ни было, с одним и другим покончено. Бесповоротно.

— Вольному воля, — не стал уговаривать Веденин. — Буду рад, если и в инженерном деле найдешь призвание.

— Постараюсь. Так как с вечером, Юрий Григорьевич?

— Ах да. Спасибо, Андрей. Но извини — не могу. И работы много, и жена сегодня уезжает в санаторий.

— Жаль. — Батуров не уходил, застенчиво переступал с ноги на ногу. — Еще одна просьба к вам, Юрий Григорьевич, — сказал несмело Батуров. — Пусть Вита поживет пока в моей квартире.

— Вы еще не расписались?

— Нет пока.

— Ты же уезжаешь на год? А любовь?

— Любовь есть, а квартиры нет, — скаламбурил Батуров. — Поживем немного друг без друга, проверим свои чувства.

— Ну-ну, — согласился Веденин и пожал на прощание руку капитану.

Не успела за Батуровым закрыться дверь, как позвонил Арефьев.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич.

Он узнал его голос и обрадовался: Арефьев, несмотря на то, что работа над предложенной им катапультой не состоялась, оставался, пожалуй, самым близким после Таи человеком в центре: они часто встречались, дружили семьями.

— Здравствуй, здравствуй, Игорь Андреевич. Что же это ты, выписался из госпиталя и помалкиваешь? Или плохо себя чувствуешь?

— Отлично себя чувствую, Юрий Григорьевич. А помалкивал — не хотел вам надоедать, отрывать от дел. Как там «Супер-Фортуна»? Слышал, «Иван Иванович» остался доволен?

— Вполне. Ты бы зашел, хочется посмотреть на тебя, поговорить.

— Когда прикажете?

— Тебе я не приказываю, а прошу. И рад видеть в любую минуту. Сможешь прийти сейчас?

— Иду…

Он пришел минут через десять в модном вельветовом костюме, в кремовой, с ажурной вышивкой рубашке: Дина ухаживала за ним, как за послушным милым ребенком. Он и в самом деле был мил: худощав, тонок в талии, лицо красивое, бледновато-смуглое, глаза умные, внимательно смотрят из-под густых изогнутых ресниц, пальцы рук длинные, изящные… Даже не верилось, что под этой женственно-нежной внешностью скрывался сильный характер, волевой человек. Веденину захотелось обнять его, но он сдержался — мужчинам не к лицу выставлять напоказ свои чувства. Просто крепко пожал ему руку.

— Выглядишь ты — будто только что с Черноморского побережья. Посвежел, подзагорел.

— Так целый месяц бездельничал. К этим эскулапам только попади, все косточки перещупали.

— Значит, все в порядке?

— В полном, Юрий Григорьевич.

Они сели рядом, продолжая рассматривать друг друга. Веденин догадывался, Игорь пришел с какой-то просьбой, и ждал, когда он ее выложит, но тот почему-то медлил. Спросил о здоровье Таи, о Батурове, и лишь когда Веденин рассказал о последнем разговоре с Андреем, Арефьев сказал:

— Разрешите мне, Юрий Григорьевич, вместо Батурова? Все-таки как-никак «Фортуна» моя крестница.

— Начальство не будет возражать? Даже Измайлов заартачился.

— Измайлов — известный перестраховщик. А начальство, думаю, разрешит: в ближайшее время у меня никакой работы не предвидится.

— В таком случае готовься. Через две недели — испытание.

Ясноград. Летно-испытательный центр. 2 октября 1988 г.

Петриченков летел к месту происшествия с ясным представлением плана действия и в превосходном настроении: именно ему главком доверил возглавить группу по расследованию серьезного и сложного (он был уверен в этом) происшествия. А он-то уж постарается оправдать доверие. Да, Гусаров, получивший в свои лучшие годы кличку Рентгена, стареет, это ясно всем: стал чрезмерно осторожным, мнительным. «В нашем деле — семь раз примерь, один отрежь…» Вот и меряет по всякому пустяку по семь раз, а дело стоит. Сколько он еще будет возиться с «элкой»? И летчики будут сидеть на земле, терять летные навыки. А причина — яснее ясного, с вещественным доказательством. Другого и быть не могло: так взмыть на посадочном не позволил бы самолету самый малоопытный, самый слабоуспевающий курсант. А оборвалась тяга — тут уж ничего не поделаешь, самолет стал неуправляемым: дашь обороты, самолет полезет вверх еще круче и еще быстрее свалится на крыло; можно было триммером, но разве сообразишь в той ситуации; Мельничнов скорее всего пытался ручкой управления исправить положение, посчитав, что руль высоты попал в затенение от воздушного потока или самолет подбросило порывом ветра — ветер-то был порывистый до восьми, а может, и более метров в секунду.

В общем, ему, Петриченкову, все ясно. А Гусаров пусть сомневается, семь раз проверяет эту версию, ищет новую, зря тратит свое и чужое время…

Что же произошло там, на полигоне, с Арефьевым? Хотя Петриченкову не доводилось самому катапультироваться (тренажеры не в счет), он совсем недавно был свидетелем показного покидания бомбардировщика с различных точек, вверх и вниз; и члены экипажа не получили ни малейшей царапинки. И ранее Петриченков не помнил ни одного случая, чтобы катапульта подвела. Правда, тут совсем другое дело: испытывалась новая, экспериментальная катапульта…

Петриченков, пока летели на полигон, продумал систему расследования. На себя он возьмет участников эксперимента; Гусаров — старая лиса, знал где и с какого конца искать ниточку, — подполковник Малинин займется непосредственно креслом, подполковник Семиженов — аэродинамическими исследованиями, полковник Мордухович — медицинской экспертизой. Кое-кого из специалистов придется привлечь в помощники на месте.

На полигонном аэродроме их уже поджидали, встречал сам главный инженер средств спасения и он же конструктор роковой катапульты, Веденин, совсем еще молодой и симпатичный человек, высокий, худощавый, в светлом штатском плаще, такой же шляпе, спокойный, представительный, вызывающий уважение. Петриченков раньше с ним не встречался, но наслышан был предостаточно: талантливый конструктор, подающий большие надежды; даже кличку слышал — Юный Гефест.

Веденина окружали солидные и пожилые офицеры, полковники и подполковники, один майор и один капитан, фамилии и должности их Петриченков не запомнил. Да в этом и не было необходимости, более глубже познакомится в процессе расследования.

После официального представления друг другу Петриченков дал указание Семиженову собрать всю документацию эксперимента и отвел Веденина в сторону.

— Доложите, пожалуйста, что и как произошло и каково ваше мнение о причине катастрофы.

Веденин рассказывал обстоятельно, подробно, и Петриченков ясно воспроизводил в воображении, как шла подготовка к испытанию катапульты, ее проверка, подготовка испытателя, как происходил полет, отстрел катапульты, снижение Арефьева, приводнение и его гибель. О причине гибели ничего сказать не мог, лишь пожал неопределенно плечами.

— Кинозапись еще не просматривали?

— Нет, разумеется. Самолетные и теодолитные киноленты опечатаны.

— Кресло не пытались разыскать?

— Разве в море найдешь?

— Все равно попытаться надо было. Хорошо, я сам распоряжусь. Подходящее помещение найдется нам для работы? Для просмотра кинозаписи, изучения документов?

— Разумеется. В профилактории.

— Тогда не будем терять времени. Дайте команду, чтобы подготовили киноаппаратуру и экран. После ужина, — Петриченков взглянул на часы, — ровно в двадцать ноль-ноль соберемся для просмотра киноленты.

Петриченков лег в постель далеко за полночь. Выключил свет, закрыл глаза, а в воображении отчетливо всплыл летящий самолет-лаборатория, выход катапульты с испытателем из кабины, включение в работу ракетного ускорителя, стабилизирующего устройства; пролет катапульты над килем самолета; отстрел катапульты и отделение от нее испытателя; роспуск спасательного парашюта, снижение… Приводнение и эвакуация беспомощного тела испытателя на катер особенно врезались в память Петриченкову. Нет сомнения, что с Арефьевым что-то произошло в воздухе.

Что?

Петриченков и не предполагал, что встретится с такими трудностями. Неоднократное прокручивание киноленты ничего не давало: все те же вполне благополучные кадры — снижающийся испытатель с поднятыми к стропам руками без каких-либо признаков травмы или плохого самочувствия. А после приводнения лежал уже на воде недвижимый, с упавшими на него стропами и пузырящимся рядом куполом парашюта.

И ни у кого из его помощников не родилось пока никакой гипотезы. Правда, насторожила фраза одного из участников эксперимента — начальника материально-технического обеспечения подполковника Скоросветова: «Прокрутите, пожалуйста, снова кадры, где кресло еще не отделилось от испытателя». Прокрутили. Петриченков ничего не заметил: кадры падающего кресла под разными ракурсами. А Скоросветов многозначительно хмыкнул, отчего Веденин аж в лице изменился.

Похоже, что-то за всем этим кроется.

Что?

По всей видимости, опрос надо начинать со Скоросветова.

Скоросветов вошел в кабинет, где обосновался Петриченков для работы, осторожно, весь напрягшийся и сосредоточенный, словно его вызвали не на откровенный разговор, а на пытку.

Петриченков поздоровался с ним за руку, пригласил в кресло рядом с собой.

— Садитесь, Иван Антонович.

— Благодарю. — Скоросветов опустился на краешек кресла, зыркнул коротким, но острым взглядом по столу, по рукам Петриченкова и, не обнаружив в них ни карандаша, ни бумаги (Петриченков специально не выставлял их напоказ, зная по опыту, что всякие записи только настораживают и смущают собеседников), несколько расслабился.

— Давно служите в летно-испытательном центре? — задал первый вопрос Петриченков.

— Порядочно. С сентября одиннадцатый год пошел.

— Вы были летчиком-испытателем?

— Был, — с грустью и глубоким вздохом ответил Скоросветов. — Потом заместителем начальника летно-испытательной станции, даже временно исполняющим обязанности начальника ЛИС и чуть было к вам, в службу безопасности полетов, не попал; а теперь вот — начальником материально-технического снабжения.

— Что ж это так?

— Длинная история, — снова вздохнул Скоросветов. — Кстати, связанная с «Фортуной», не этой, а ее старшей сестрой. — Скоросветов оживился, и Петриченков, убеждаясь, что избрал верный путь, похвалил себя: «Ай да Николай Иванович, умная голова, в точку попал. Коль Скоросветов обижен на начальство, он выложит все начистоту, ничего не утаит». И подбодрил:

— Интересная история. Может, расскажете? Мне вчера при просмотре кинодокументов показалось, что вы знаете кое-что такое, до чего мы пока докопаться не смогли.

— Это мое сугубо личное мнение, — предупредил Скоросветов. — Я однажды уже поплатился за свою откровенность.

— Обещаю, на этот раз такого не произойдет, — постарался успокоить его Петриченков. — Так и будем считать — сугубо личное мнение. А если желаете, оставим этот разговор между нами.

— Да, так будет лучше. Не подумайте, что я чего-то боюсь, просто не хочу, чтобы мне снова мотали нервы. А то, что я вам сообщу, можете проверить по документам. Вы, наверное, обратили внимание, когда я попросил прокрутить еще раз кадры отстрела катапульты до отделения кресла от летчика?

— Разумеется.

— В этих кадрах, я думаю, и разгадка катастрофы.

Но еще раз повторяю: это сугубо личное мнение. Почему я пришел к такому выводу? Дело в том, что два с половиной года назад при испытании этой катапульты, вернее, ее модификации произошло нечто подобное — вращение кресла. И тогда испытатель Арефьев черным по белому написал в заключении: «Катапульта к эксплуатации не пригодна». Однако Веденин — его настойчивости можно позавидовать — во внимание заключение испытателя не принял и продолжал готовить катапульту к сдаче в производство. Что-то там доделал, усилил и месяцев через пять решил повторить эксперимент. А в самый последний момент, когда испытатель сидел уже в кресле и подъемник готовился поднять его в кабину самолета, вдруг обнаружился еще какой-то дефект. Веденин тут же стал его устранять. Я выразил было протест, его, разумеется, во внимание не взяли. Арефьев был уже обработан, катапульта к производству принята. А повод прищучить меня вскоре нашелся. Вот и вся моя история, связанная с «Фортуной». Кого-то она осчастливила, а кого-то обездолила.

— Да, печальная история, — Петриченков даже не усидел на месте, поднялся. — А куда же Гайвороненко смотрел? Он, слышал я, толковый генерал, справедливый.

— Гайвороненко — либерал, — усмехнулся Скоросветов, — покровительствует молодым талантам, и Веденин — его протеже.

— Спасибо, Иван Антонович. — Петриченков крепко пожал подполковнику руку. — Думаю, вы очень помогли нам. — И проводил начальника материально-технического обеспечения до самой двери. А когда он вышел, Петриченков потер руки: «Ай да Николай Иванович! Какую ниточку подцепил! Пока Гусаров будет там семь раз примерять, он тут весь клубок размотает».

Петриченков вернулся к столу, достал свой заветный красный блокнот и записал:

«Проверить:

1. Заключение Арефьева по испытанию „Фортуны“, проводимому два с половиной года назад.

2. Испытания по приемке „Фортуны“ к производству, проводимые два года назад.

3. За что понижен в должности подполковник Скоросветов».

Известие потрясло ее — погиб Игорь Арефьев. Андрей столько рассказывал о нем, говорил, что это врожденный испытатель, самая светлая голова в летно-испытательном центре после Веденина и что писать надо только о нем. Она и сама убедилась, что это незаурядный человек, интеллигентный, обаятельный офицер. Она познакомилась с ним всего две недели назад…

Ясноград. 16 сентября 1988 г.

Вита уступила просьбам Андрея устроить проводы — ей и самой хотелось познакомиться с его коллегами и сослуживцами, — но предупредила:

— Никаких горячительных, кроме горячего чая и кофе.

— Нас не поймут, — пытался Андрей выторговать еще одну уступку. — Посчитают, скопидомничаем.

— Поймут и не посчитают. Ты утверждал, у вас все умнейшие люди, таланты да гении.

— Гении тоже имеют свои слабости…

— Ты же обещал.

И Андрей сдался. Но она подумала, что выдержки его надолго не хватит, и пожалела о своем согласии приехать к нему. Как она поддалась уговорам? Ведь зарекалась… Первый раз ошиблась — простительно. Тогда она была наивной девчонкой и влюбилась до глупости. А теперь?.. Любовь ли это?..

Ей поручили сделать репортаж о спортсменах-парашютистах, принимавших участие в праздновании, посвященном Дню Воздушного Флота СССР. Еще на тренировках ее внимание привлек коренастый разбитной спортсмен, вытворяющий в небе до роспуска парашюта всевозможные сальто-мортале и управляющий своим телом как циркач на батуте. О нем и решила она написать.

Батуров тоже ее заприметил. Когда она подошла к нему знакомиться, Андрей запросто протянул руку, назвал себя и тут же поставил условие:

— Интервью могу дать только вечером. Либо у меня на квартире, либо у вас, либо в каком-нибудь кафе.

Виту возмутила его самоуверенность.

— Сегодня пригласить вас к себе на квартиру или подождете, пока приз завоюете?

Его не смутила ирония.

— Можете не сомневаться, приз у меня в кармане. Так что поторопитесь, а то другие журналисты вас опередят.

В его дерзком взгляде, в поведении в небе таилась неодолимая сила — такой пройдет сквозь любые преграды, — а волевые люди были по душе Вите, и она несколько смягчилась:

— Боюсь, популярность погубит вас окончательно.

— Это точно, — согласился Батуров. — Популярность, деньги, женщины — мои злейшие враги, потому я предпочитаю их не иметь.

Оба весело рассмеялись.

— Хорошо, — согласилась Вита. — Коль вы такой аскет и женоненавистник, жду вас в молодежном кафе на Горького в двадцать ноль-ноль.

На свидание Батуров пришел в форме старшего лейтенанта, подтянутый, наглаженный, а главное, он оказался хорошим рассказчиком и вел себя безупречно: не приставал, был галантен и предупредителен, как и подобает военному человеку.

Репортаж получился интересный, ее поздравляли, хвалили, и Андрей заинтересовал ее еще больше. Они встречались, делились своими успехами и неудачами, а когда Андрей уехал, писали друг другу. И тему дипломной работы Вита выбрала о спортсменах-парашютистах. И защитила ее блестяще. Ей дали свободный диплом, что вполне ее устраивало: она могла от любой газеты или журнала поехать туда, куда хотелось, благо, в журналистских кругах ее хорошо знали. А месяц назад Батуров снова объявился в Москве и уговорил Виту поехать на юг, к Черному морю, потом сюда, в Ясноград.

Она была довольна: столько Батуров открыл ей нового и столько интересного узнала она о работе испытателей и изобретателей, что у нее родилась идея написать книгу. И то, что Андрей решил уйти из испытателей, не пугало ее, а радовало: значит, любит, коль решил отказаться от плохих привычек и даже от любимого дела. И все-таки что-то ее сдерживало, предложение Андрея стать его женой пока не приняла.

— Давай немного подождем, проверим свои чувства, чтобы еще раз не раскаиваться…

Теперь она знала, что ее сдерживало…

Гости пожаловали почти все сразу: Игорь Арефьев, которого она узнала бы по рассказам Андрея в другом городе — интеллигентный, с утонченными чертами лица, женственно-нежный, застенчивый, как девушка; его жена Дина, черноволосая и черноглазая, похожая то ли на гречанку, то ли на цыганку; Николай Николаевич, длинный и худой, создатель уникальных тканей; Федор Борисович, одутловатый, краснолицый, инженер-пороховик; Венедикт Львович — с большими залысинами, инженер-аэродинамик.

Пока они снимали пальто и плащи, рассаживались за столом — комната была такая маленькая, что стало тесно, — пришли еще два офицера, подполковник Грибов и капитан Мовчун, как представил их Андрей.

— Прошу простить, что не при параде, — извинился Грибов, — прямо со службы.

А Веденин, по рассказам Андрея, самый интересный человек, видимо, не придет, подумала Вита и пожалела: ей очень хотелось познакомиться с молодым и талантливым конструктором.

— Все в сборе, — сказал Андрей. — Можно наполнить бокалы. Виноват, чашки, а не бокалы, — повторил Андрей с улыбкой. — Как вы, наверное, уже слышали, Андрей Батуров изменил не только профессии, но и своим привычкам, о чем докладываю вам торжественно на этом не объявленном по радио собрании. И клянусь, что отныне и во веки веков в моем доме сухой закон, не считая, разумеется, самовара.

А самовар стоял посередине стола, сияющий, крутобокий, с фарфоровым чайником наверху, испуская тонкий аромат.

Нет, сюрприз никого из гостей не удивил, видно, они уже прослышали о перевоплощении Андрея, и Вита стала разливать по чашкам чай.

— Вот это напиток! — отхлебнув, похвалил Щупик. — И как это вам удается так заваривать — все ароматы Краснодарского края чувствуются.

— Вы правы, чай действительно краснодарский, — улыбнулась Вита и, чтобы увести традиционный разговор о хозяйке, кивнула на Андрея: — Это он мастер и тонкий ценитель, предпочитает только краснодарский и знает секрет заварки.

Разговор и в самом деле переключился на Андрея, на его новый, долго скрываемый талант — умение выбирать не только чаи, а кое-что и более важное для жизни — комплимент Грибова Вите.

Вита с улыбкой слушала друзей Андрея, стараясь по высказываниям, интонации, манерам дополнить их характеристики, данные Батуровым. Самым разговорчивым был Грибов, но и самым ординарным, а вот Щупик, Арефьев — это, несомненно, личности: немногословные, собранные, рассудительные. Николаю Николаевичу уже под шестьдесят, а когда он говорит о своей работе, глаза загораются, как у юноши, совершившего восхождение на самую высокую гору. Игорь Арефьев — ровесник Андрея, а выглядит значительно моложе, тонкий, элегантный; Андрей по сравнению с ним — богатырь, хотя ростом меньше… Если бы она не знала, что скрывается за внешностью одного и другого: Игоря — по рассказам Андрея, Андрея — по своим наблюдениям. Конечно, Андрей тоже личность: сумел взять себя в руки, решил начать новую жизнь. И все-таки она чувствовала, что интерес к нему пропадает, любовь гаснет. А может, ее не было совсем? Андрей увлек Виту просто как спортсмен? Вполне вероятно. Ехать с ним к его новому месту службы ей, во всяком случае, расхотелось, и она заколебалась, быть ли его женой. А вот желание написать об этих удивительных людях, простых и гениальных, скромных и отважных, разгоралось все сильнее. Слова сами собой начали складываться в фразы, в предложения: «В его манере говорить, в жестах, проницательных взглядах чувствовалось что-то особенное, профессиональное — словно он родился инженером, изобретателем лучших в мире тканей». Это о Щупике. «Психологи утверждают, что под доброй натурой, как правило, скрывается мягкий, покладистый характер, — так можно подумать при первом знакомстве с Арефьевым. Такой он среди друзей вне службы. Но в деле, в работе он становится до педантичности принципиальным и непреклонным человеком»…

Она еще не успела рассмотреть всех и сделать о них вывод, как снова раздался звонок.

«А это уже Веденин», — с радостью подумала она и поспешила открыть дверь, приготовившись встретить самого обаятельного, самого незаурядного мужчину в гарнизоне. Перед ней стоял среднего роста, полноватый капитан с голубыми петлицами и медицинской эмблемой на них.

— Капитан Измайлов, — представился непрошеный гость, дохнув на нее спиртным перегаром. — Прошу простить, я к Батурову.

— Пожалуйста. Проходите. — Вита распахнула дверь шире, но капитан медлил, бесцеремонно разглядывая ее, ухмыльнулся чему-то и пошел мимо небрежной походкой.

— Так, — сказал он многозначительно, обводя присутствующих взглядом. — Всех собрал, а того, кто тебя спасал, лечил, забыл пригласить?

— Марат Владимирович! — встал Андрей и распростер для объятий руки. — Милости прошу. И не забыл я, нет. Но… видишь, что у нас за столом — совсем не тот нарзан. Чайком балуемся. Садись, коль не побрезгуешь.

Измайлов недоверчиво посмотрел на самовар, на чашки, даже носом повел — не разыгрывают ли его. Сел. Вита налила ему в чашку, приготовленную для Веденина. Измайлов грустно вздохнул, отхлебнул и поставил чашку.

— Вот ведь как люди портятся. Был Андрей Батуров настоящим мужчиной… Хотя, — он остановил взгляд на Вите, — из-за такой девушки и я бы бросил пить… и свою медицинскую профессию.

— Слабо, Марат, — засмеялся Андрей. — Ты не из тех людей, которые бросают.

Вита поняла намек: недавно Андрей рассказывал ей об анекдотичной жадности врача, понял и Измайлов — усмехнулся.

— Пожалуй, ты прав, — согласился он. — Чтобы бросить что-то, даже плохую привычку, надо иметь смысл или хотя бы какой-то расчет. Измайлов без расчета ничего не делает.

«А он оригинален, — подумала Вита. — Бесцеремонен, беззастенчив, даже несколько нагловат. Такой персонаж вполне украсит повесть».

И чтобы как-то смягчить откровенный выпад Андрея, сказала интригующе:

— Мне нравятся расчетливые люди. Надеюсь, мы найдем общий язык и станем друзьями.

Измайлов взял ее руку и поцеловал.

— На Измайлова можете положиться, он умеет ценить дружбу.

А потом она наблюдала за Арефьевым, с каким почтением он разговаривает со своими коллегами, как обаятельно ухаживает за женой, и позавидовала их любви и счастью.

И вот его нет…

Ясноград. 5 октября 1988 г.

Вылететь в летно-испытательный центр (группа Петриченкова была уже там) генералу Гусарову удалось лишь на третий день, вернее, на ночь: ждал соответствующую погоду, а она, как назло, испортилась, и только сегодня небо к вечеру прояснилось. Гусаров сделал один полет по кругу и убедился, что его версия верна: солнце било прямо в глаза и бетонка взлетно-посадочной полосы в заходящих лучах отсвечивала, как зеркало, затрудняя глазомер. А учитывая то, что Мельничнов резко работал рулями, вероятнее всего, он высоко выхватил самолет над взлетно-посадочной полосой, не заметил этого и, ослепленный солнцем, стал создавать посадочный угол; самолет подвзмыл, потерял скорость и свалился на крыло. Подтвердила и экспертиза: соединительный болт вылетел при ударе о землю.

Самолет приземлился на аэродроме летно-испытательного центра уже в десятом часу, пока Гусаров добрался до гостиницы, было уже десять. Но генерал знал, Петриченков не спит, и, сбросив в номере плащ-пальто, направился к нему.

Петриченков сидел за столом, обложившись бумагами, и встретил своего начальника, как показалось Гусарову, без особой радости. А может, просто устал, расстроен чем-то, потому и голос прозвучал не очень-то приветливо.

— Ну докладывай, как ты тут, что выяснил, какие волнуют проблемы? — спросил Гусаров, присаживаясь к столу. — Объяснительные изучаешь?

— Приходится, — грустно вздохнул Петриченков. — Тут ребус посложнее «элки». Кстати, какое заключение дала экспертиза?

— На посадочном солнце било в глаза, — ответил Гусаров.

— Опасность для курсанта-первогодка, — не согласился Петриченков. О чем-то подумал. — А вообще-то, Виктор Николаевич, пусть будет по-вашему. Аварийный акт вы подписали, а мое мнение пусть останется при мне. Только у меня к вам просьба: коль дело Арефьева доверили мне, разрешите мне самому во всем и разобраться.

— Ты хочешь сказать, чтобы я тебе не мешал? — удивился Гусаров такой постановке вопроса, за которым угадывалось не только стремление к самостоятельности, к желанию проявить свои способности, проверить себя, но и несогласие с методикой расследования начальника, а возможно, кое-что и похуже.

Петриченков пожал плечами: считайте, мол, как угодно.

— Но я — старший инспектор службы безопасности полетов, — почти с возмущением возразил Гусаров. — И меня от дела никто не отстранял.

Петриченков обиженно сжал губы.

— В таком случае, зачем же было меня посылать?

— Ты мой первый заместитель. И сам понимаешь, нужно было по свежим следам. А там дело было не закончено. Ты думаешь, сюда я прибыл, потому что не доверяю тебе? — осенила Гусарова догадка. — Глубоко ошибаешься. Будешь ты старшим инспектором, и ты будешь всюду ездить, за все отвечать.

— А как же с самостоятельностью, с инициативой?

— Разве я когда-нибудь ущемлял твою самостоятельность, сковывал инициативу?

— Но и с поводка далеко не отпускали, — усмехнулся Петриченков. — А когда тебе на пятки наступают, в затылок дышат, какая уж тут самостоятельность.

— Так… Что ж, спасибо за откровенность, Николай Иванович. — Гусаров был ошарашен притязаниями подчиненного. Что это, порыв энтузиазма, жажда деятельности или философия карьериста: дорогу молодым, стариков на свалку? Нет, не за прямоту, оказывается, не любили в полку Петриченкова, не за ершистый характер неуважительно относятся к нему в службе безопасности полетов, а за бесцеремонность, бестактность.

В какой-то степени полковник прав: Гусаров далеко не отпускал его с поводка, шестым чувством опасаясь, что он может наломать дров; и случай с катастрофой «элки» подтвердил это. Но Петриченков ко всему еще упрям: «Мое мнение пусть останется при мне». Как же ему доверить расследование этого происшествия? А может, Гусаров ошибается, прав Петриченков? «Человек в экстремальных условиях способен на большее?» Здесь Петриченков уже нащупал нить происшествия, близок к раскрытию причины, а появляется генерал Гусаров — и вся слава достается ему? Видимо, он так и рассуждает.

Где же выход? Выход есть…

— Вот что, Николай Иванович, — смирил свой гнев и вспыхнувшую неприязнь к Петриченкову Гусаров. — Веди расследование, как и вел до моего приезда. Считай, что меня здесь нет. Мешать я тебе не стану. А если с кем-то мне доведется беседовать, к сердцу не принимай, считай это старческой слабостью, любопытством, не больше.

— Спасибо, Виктор Николаевич! — оживился Петриченков. — Я вас первым проинформирую, как закончу дело.

Полигон. 2 октября 1988 г.

Веденин вспомнил все до мельчайших деталей, но своей ошибки не нашел. А возможно, ее и не было? Но испытатель-то погиб. Лучший испытатель… Хотя как и он, Веденин, невезучий. Правда, не во всем. Говорят, кому везет в любви, не везет в службе. Игорю в любви везло… А Веденину — ни в любви, ни в службе. Зря он ушел с летной работы. Эту гибель он никогда себе не простит…

Может, что-то напутал Игорь, сделал не так? На него не похоже… Как он готовился к испытанию, прошел ли тренировки?..

Ясноград. Летно-испытательный центр. 17 сентября 1988 г.

Игорь вошел в тренажерную — большой светлый зал с подвешенными креслами катапульт разных систем, с возвышающейся на постаменте кабиной самолета — тренажером, около которого уже поджидал капитан Мовчун. Но прежде чем заняться тренировкой, Игорю захотелось посидеть в кресле «Супер-Фортуны», и он, поприветствовав начальника тренажерной аппаратуры поднятой вверх рукой, остановился у «трона».

— Я посижу вначале здесь.

— Давай, — кивнул Мовчун и сам полез в кабину.

Игорь уселся в кресло. «Супер-Фортуна» — младшая сестра «Фортуны», мало чем отличающаяся от старшей. Такие же сверкающие хромоникелевым покрытием штанги, может, чуть покороче и чуть потолще, такие же подлокотники, ножные захваты, заголовник, в котором уложен парашют. А вот защитный щиток иной.

Игорь пристегнулся ремнями, поднял щиток. Будто закрыл себя прозрачным колпаком. Со стороны издали катапульта стала, наверное, похожа на капсулу — такой никакая скорость не страшна. И устойчивость должна быть стопроцентной — никаких выступов по бокам. Но как поведет себя кресло в небе? «Фортуна» тоже казалась безупречной, и при испытании на стенде, и с манекеном в небе, а потом и с Батуровым сработала нормально. А с ним, с Игорем Арефьевым, сыграла злую шутку: так крутанула, что из глаз искры посыпались. И тот, шестилетней давности, эксперимент всплыл в памяти.

…Самолет-лаборатория поднялся на 12 тысяч метров. Летчик разогнал скорость до 1300 километров в час и включил табло «Приготовиться». Арефьев в последний раз окинул приборы беглым взглядом — все в порядке, — включил тумблер «Готов».

Это было его седьмое катапультирование. Игорь хорошо помнил, как был напряжен в первом испытательном прыжке, как туманились и рвались мысли, словно лента допотопного кино, и он почти ничего не понял. Теперь же он был спокоен, все видел и слышал, голова была ясная, мысли четкие, последовательные и действия точные, безукоризненные: он поставил ноги на подножки, взялся за красные скобы, сконцентрировался.

Прошло еще несколько секунд, пока загорелось табло «Пошел». Игорь потянул красные скобы и тут же ощутил сильный толчок, навалившуюся на тело тяжесть перегрузки. Но голова по-прежнему была ясной: он чувствовал, как прижало плечи к креслу — сработали механизмы притяга плеч и пояса, — к подлокотникам поднялись ноги, а фалы захватов притянули их к ложементам кресла. Он даже увидел, как сверкнуло в лучах солнца бронестекло первой кабины пилота. Потом его ослепило. И солнцем, и необычной синевой неба. И тут его крутануло. Небо и солнце качнулись и поплыли вокруг, в глазах замелькали огненные искры. Но это было лишь мгновение. Он сразу сообразил, что произошло и что надо предпринять, однако не торопился — кресло должно само стабилизироваться.

Вращение не прекращалось.

«…Пять, шесть, семь», — отсчитывал Игорь. Через несколько секунд произойдет отделение кресла и сработает парашютная система. Если вращение не прекратится, стропы могут скрутиться и купол парашюта колбасой потянется за испытателем…

«…Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…» Воздух свистит в ушах, искры проносятся быстрее, укрупняются и превращаются то в желтые, то в черные круги. В надлобных пазухах заломило. Дальше медлить нельзя. Надо использовать силу воздушного потока, как не раз делал он в состязательных прыжках при задержке с открытием парашюта. Он отвел в сторону руку. Воздушная струя ударила в нее, замедлила вращение. Другая рука окончательно прекратила его.

Он помнил — отсчитал до тридцати. Тридцать секунд. А они показались вечностью. Там, в небе, время имеет совсем иное измерение: на земле — мгновение, а там порой — целая жизнь.

Автомат отстрела кресла сработал точно. Он видел, как заголовник отлетел в одну сторону, кресло — в другую. Когда над головой распустился купол, он лишь мельком глянул на него — уже тогда его мучил вопрос: почему кресло так бешено вращалось? На земле надо дать точный ответ, объяснить, доказать. Ведь в создании катапульты участвовал большой коллектив… Каждый с нетерпением ждет результатов испытания, и привезти людям заключение о непригодности катапульты к эксплуатации — значит перечеркнуть весь их труд…

Что-то Веденин долго не вызывает его. Видно, снова пересчитывает, перепроверяет…

Кресло слабо покачивалось под Игорем, безмолвно, безучастно. И не было похоже, что это маленькое безобидное устройство три дня назад сыграло с ним такую злую шутку.

Игорь слез с кресла и пошел на тренажер. Ему повезло: на тренажере никого не было. Одному легче сосредоточиться, еще раз восстановить все в памяти, подумать.

Он включил электропитание, все датчики и тумблеры, установил режим, соответствующий последнему полету. Доложил о готовности и, когда загорелось табло «Приготовиться», разблокировал стреляющий механизм…

Потом Игорь снова сидел неподвижно минут пятнадцать, восстанавливая в памяти все до мельчайших подробностей. Нет, ни сама «Фортуна», покачивающаяся в парашютоукладочной, ни тренажеры не помогали ему понять происшедшего в небе. А на разборе эксперимента надо будет все объяснить, обосновать, доказать.

— …Испытатель парашютов и катапульт — человек особого склада, — говорил ему подполковник Скоросветов, когда брал на испытательскую работу. — Он должен обладать спартанской выдержкой и мгновенной реакцией, непоколебимой волей и аналитическим умом, способностью все видеть, слышать, чувствовать и запоминать. Парашют и катапульта не самолет, на них приборов много не установишь, поэтому нашему испытателю приходится намного труднее, чем летчику-испытателю, и временем на обдумывание ситуации он не располагает — ему зачастую приходится принимать решение в мгновение ока…

— Вот он где! — нарушил размышления Игоря Батуров, открывая кабину тренажера. — Скоросветов весь центр на ноги поднял, его разыскивает, а он дрыхнет. Мчись в продувочную, там целый «консилиум» собрался, сейчас тебе мозги продувать будут.

Игорь поблагодарил Батурова и заторопился к видневшемуся невдалеке большому зданию с полукруглой крышей, напоминавшему ангар.

«Зачем я понадобился Скоросветову?» — раздумывал Арефьев. До последнего эксперимента временно исполняющий обязанности начальника летно-испытательной службы подполковник Скоросветов относился к Арефьеву не только с уважением, но и покровительственно, а два дня назад, когда Игорь доложил, что «Фортуна» к эксплуатации непригодна, повел себя как-то странно. Посоветовал не торопиться с выводами, хорошенько все взвесить и обдумать, хотя что он подразумевал под этим, Игорю до сих пор непонятно. А вечером того же дня Скоросветов вдруг стал объяснять, в каких обстоятельствах летчик покидает самолет, как много доработок приходится производить уже после того, как машина принята к эксплуатации, и так далее и тому подобное.

Игорь ломал голову, к чему клонит начальник? Уж не к тому ли, чтобы смягчить заключение? Все сроки сдачи «Фортуны» давно истекли, и новая отсрочка, несомненно, доставит коллективу (а особенно Веденину) большие неприятности. Но Скоросветов — бывший летчик-испытатель, он хорошо понимает, чем может кончиться такое попустительство.

— Я считаю, катапульта к эксплуатации пока непригодна, — твердо повторил Игорь.

Скоросветов ничего не ответил, только как-то подозрительно глянул на испытателя сквозь дымчатые очки, ухмыльнулся то ли осуждающе, то ли одобрительно и ушел. Больше разговора по поводу заключения они не заводили. И вот этот вызов. За два дня каждый все хорошо взвесил, обдумал и обсудил. А Скоросветов — думающий человек, проницательный и принципиальный, рассуждал Арефьев, кого попало он в испытатели не берет и к оценке «Фортуны», несомненно, подойдет объективнее, даже если заключение не понравится Веденину.

Ободренный этой мыслью, Игорь быстрее зашагал к аэродинамическому стенду.

У стенки из бронестекла, сквозь которую за громадным чревом выхлопной трубы виднелись опоры и направляющие шахты, стояло человек десять военных и штатских — начальники служб и инженеры, занимающиеся катапультными системами. Отсутствовал лишь Веденин, и, судя по тому, что в центре внимания находился Скоросветов (он энергично жестикулировал, что-то доказывал), было похоже, что он и является инициатором «консилиума».

Подполковник увидел Арефьева и круто повернулся к нему.

— Долго заставляете себя ждать, молодой человек, — сказал он сердито и назидательно. — Быстро переодевайтесь — и в кресло.

В костюмерной за Арефьева взялись сразу трое лаборантов: первый к голому телу прикреплял всевозможные датчики, второй помогал натягивать легкое и нежное, словно из лебяжьего пуха, белье, третий готовил герметизирующую оболочку и компенсирующий костюм — все как в настоящем полете. Игорь машинально помогал своим «оруженосцам» и ломал голову, чем он заслужил немилость Скоросветова, так неуважительно цыкнувшего на него в присутствии стольких людей.

Наконец лаборанты закончили одевание, и он, скованный скафандром, неловкий и отяжелевший, двинулся за подполковником Козловским, инженером по аэродинамике.

«Фортуна» будто вернула Игоря к действительности: едва он включил тумблеры, мысли его сразу же сосредоточились на приборах и вспыхнувших лампочках.

Загорелось табло «Приготовиться», и он, нажав ответную кнопку «Готов», взялся за красные скобы.

Ангар содрогнулся от громового раската, из выхлопного сопла аэродинамической трубы, как из громадного брандспойта, рванулся голубой поток воздуха. Игорь потянул скобы, и «Фортуна» снарядом влетела по направляющим шахты в бушующую лавину — на него обрушилась такая тяжесть, что перехватило дыхание и казалось, его расплющило о спинку кресла; глаза вылезли из орбит, по лицу, шее, спине лились ручьи пота; но он все видел, чувствовал, соображал с поразительной ясностью — вибрировали под ногами педали, мелкой дрожью отдаваясь во всем теле, звенели от натуги направляющие штанги, постанывали подлокотники — все, и кресло, и он, было единым живым организмом. Жаль только, он не видел показаний датчиков. А ему очень хотелось их увидеть…

Почти минуту бушевала созданная руками человека стихия, пригвоздив испытателя к креслу, а начальников служб и инженеров к приборам: ни один из них не отрывал ни на секунду от стенда взгляда. И лишь когда воздушный поток сбавил свою сверхзвуковую скорость и резко стал ослабевать, Скоросветов ткнул двумя пальцами очки и плотнее сжал свои тонкие губы.

В ангаре воцарилась тишина.

Пока «Фортуну» спускали в шахту, стягивали с испытателя «доспехи», пока Игорь принимал душ и переодевался, «консилиум» уже закончил работу: на смотровой площадке, куда поднялся Игорь, кроме Скоросветова и Козловского, уже никого не было, а по тому, как инженер по аэродинамике прятал глаза, избегая встретиться с испытателем взглядом, и тоже заторопился, Арефьев заподозрил, что «консилиум», видимо, не одобрил его заключение.

— Заходите, когда разберетесь, — отпустил Скоросветов Козловского и повернулся к лейтенанту. — Итак, что скажем нового?

В голосе его не было прежней суровости, скорее в нем звучала ироническая усмешка, а глаза из-под дымчатых очков смотрели настороженно, выжидающе.

— Все новое у вас, — ответил Игорь, стараясь сохранить дружелюбно-иронический тон, начатый подполковником. — Что мог видеть подопытный кролик, на которого обрушили гору?

— Не надо прибедняться. — Скоросветов, кажется, окончательно развеселился, что еще больше обескуражило Игоря, вызвало недоумение — с чего бы это? — А то вы и меня в неудобное положение ставите — ведь по моему настоянию ведущим «Фортуны» назначили вас… Претендентов, знаете, было предостаточно.

Скоросветов говорил правду: многие испытатели мечтали дать «Фортуне» путевку в жизнь, и они имели на это больше прав — у них был больший опыт работы, — а назначили Арефьева и Батурова.

— Я благодарен вам, но я не понимаю, в чем провинился, — замялся Игорь.

— А в ваши годы пора уже понимать, — назидательно подхватил Скоросветов. Его глаза и губы по-прежнему хитровато усмехались. — Надо, дорогой мой протеже, думать не только о себе.

И Игорю все стало ясно: то, что он признал катапульту несовершенной, Скоросветова не устраивало.

— Но, — возразил Арефьев, — вы сами предупреждали: испытатели — самая гуманная, самая благородная профессия. После нас не должно оставаться ни одного процента риска…

— Разве теперь я утверждаю другое? — перебил Скоросветов. — Нет. Все верно, как и то, что нечестность и беспринципность, подобно трусости, несовместимы с испытательской работой, как говорит генерал Гайвороненко.

— Чего же в таком случае вы от меня хотите?

Скоросветов согнал с лица усмешку, пристально глянул в глаза Арефьева, о чем-то подумал.

— «Фортуна» и сегодня при продувке вела себя как невинная девица, — многозначительно сказал он.

— Все девицы невинны и хороши, откуда только плохие жены берутся? — перефразировал Игорь поговорку.

— Неужели и вы своей недовольны? — вдруг оживился и снова повеселел Скоросветов.

— Речь идет не о жене, а о «Фортуне», — нахмурился Игорь. — На земле она и в самом деле как невинная девица, а в небе — мегера.

— Батуров утверждает другое.

— Батуров катапультировался на дозвуковой скорости, а я…

— А вы десять радиан представляете непреодолимым барьером.

— Катапульта создается не для меня, а для летчиков. И я высказал свое мнение, — ответил Игорь холодно, не скрывая обиды, — вы вольны со мной не считаться.

— А вот это уже неправда, — снова заулыбался Скоросветов. — Вы знаете, что с мнением испытателя считается даже главный.

— Что же, прикажете одобрить?

— Приказать и я вам ничего не могу, и никто не может. Все зависит лично от вас.

— Вы задаете мне такие загадки…

— На то вы и испытатель, чтобы их разгадывать. Только не тяните, в нашем деле опоздание опасно очень серьезными последствиями. — Скоросветов еще раз улыбнулся и пошел к выходу.

Игорь несколько минут стоял не трогаясь с места, погруженный в невеселые думы. Поведению Скоросветова, его замысловатому разговору он не находил объяснения: куда подполковник клонит, чего от него хочет? «Ведь по моему настоянию ведущим „Фортуны“ назначили вас… Претендентов, знаете, было предостаточно». Этой фразой, похоже, он хотел напомнить, кому Игорь обязан своим выдвижением… «Надо, дорогой мой протеже, думать не только о себе…» Та же мысль, только теперь Скоросветов скорее всего имел в виду не себя, а Веденина… «„Фортуна“ и сегодня при продувке вела себя как невинная девица…» А это уже намек на то, что дело, возможно, не в катапультном кресле, а в испытателе…

Да, много неизвестных поставил перед Арефьевым Скоросветов. И главное — непонятно, во имя чего?..

Сколько потом пришлось искать, спорить, доказывать свою невиновность. Может, зря он согласился теперь? Андрей отказался, и другие испытатели, похоже, не очень-то рвутся к «Супер-Фортуне». Дина просит побыть с Любашей и с нею хотя бы эту недельку, которую дали ему врачи на отдых после госпиталя. Поехали бы на рыбалку, за грибами. Жена и дочурка так любят бродить по осеннему лесу. Да и он сам… Но катапульту ждут летчики. Вспомнился недавний случай, о котором писала газета. Самолет, обходя грозовой фронт, попал в мощное кучевое облако, не выдержал турбулентных потоков и разломился. Летчик катапультировался за звуковой скоростью и получил серьезную травму. А будь скорость еще выше, шансов на спасение не оставалось бы совсем. И потому Игорю надо думать не о лесочке и грибочках, а о деле, которому себя посвятил и которое ждать не может…

Он отстегнул ремни, спустился вниз и направился к тренажеру. Мовчун увидел его, собрал инструмент: он все совершенствовал аппаратуру, чтобы умела учить всем премудростям испытательского ремесла, готовности ко всяким неожиданностям.

— Пожалуйста, Игорь Андреевич. Сейчас проверим, не разучились ли вы за этот месяц укрощать строптивую.

— У младшей сестры, говорят, характер лучше, добрее, — пошутил Игорь.

— Не верьте тому, что говорят. Лучше сто раз проверить, чем один раз поверить…

Мовчун знал свое дело. Он задавал такие вводные, придумывал такие головоломки с неисправностями, о которых испытатели и не слышали, но которые могли быть.

Целый час Мовчун не выпускал Игоря из кабины тренажера, пока запас вводных не иссяк и он сам не устал.

— Теперички добре. Теперички и вы сумлеваться не будете, и я усну со спокойной совестью.

В тренажерную неизвестно каким ветром занесло Измайлова.

— Привет, труженики. Скафандр новый испытали? — обратился он к Игорю.

— Нет еще, — ответил Арефьев. — Что-то у Алексеева не ладится. В старом сходим.

— Как «не ладится»? — удивился доктор. — Я только вчера разговаривал с Алексеевым, скафандр готов.

— А вы-то что волнуетесь, Марат Владимирович? — насмешливо спросил Мовчун. — Скафандр, насколько мне известно, не по вашей, докторской, части.

— А-а, — сердито махнул рукой Измайлов. — Что ты понимаешь, Тихон Васильевич. Эксперимент — дело всех и каждого, кто с ним связан. А я, как тебе известно, отвечаю не за какой-то там дренаж (он специально исказил слово, чтобы побольнее уколоть насмешника), а за жизнь испытателя, и мне до всего есть дело — и до дренажера, и до скафандра.

Измайлов, чувствовалось, рассердился не на шутку, и, чтобы успокоить его, прекратить дальнейшую пикировку, могущую привести к ссоре, Игорь встал между инструктором и доктором, взял Измайлова под руку.

— Спасибо, Марат Владимирович, что вы так бдительно стоите на страже нашей безопасности и здоровья. Новый скафандр, конечно же, предпочтительнее надеть в испытательный полет, но тут все зависит от вашего друга, конструктора Алексеева. Пока он меня не приглашал.

— Вот голова садовая! — сокрушенно воскликнул Измайлов. — Все скромничает, боится, как бы его в карьеризме не обвинили. — И, круто повернувшись, зашагал к выходу.

Ясноград. 6 октября 1988 г.

Сообщение Гусарова о заключении по «элке», несмотря на то, что оно опровергало версию Петриченкова, помощник председателя комиссии по расследованию близко к сердцу не принял — он просто-напросто не поверил в него: такое заключение выгоднее, оно устраивает всех — с мертвого спрос невелик; а вот если в аварийном акте записать, что катастрофа произошла из-за тяги руля высоты, тут всем хлопот и неприятностей полон рот: почему просмотрели, как проводятся смотры и регламентные работы, каковы знания авиаспециалистов техники и наставления по инженерно-авиационной службе и прочее, и прочее. Может, так и лучше, это его, Гусарова, дело, но пусть знает, он, Петриченков, в курсе.

Гусаров, разумеется, и здесь не будет сидеть сложа руки, и Петриченков представлял себе, какие это будут «беседы», потому надо торопиться, опередить его, а главное — не ошибиться, такие раздобыть факты, против которых никакие теоретические выкладки не устояли бы. Правда, пока генерал-майор особой активности не проявляет, держит свое слово, но все равно информация к нему стекается…

Итак, пункт 1. Заключение Арефьева по «Фортуне». Проверено. «Катапульта к эксплуатации непригодна».

2. Испытание «Фортуны». Кинодокументы просмотрены. Вращение «Фортуны» бесспорное.

Теперь надо проверить, как реагировал на это Веденин и какие принимал меры.

Петриченков полистал бумаги. Ага, вот она, стенограмма совещания после испытания.

Веденин. Три дня назад, как вам известно, мы проводили основной эксперимент. Какое дал заключение товарищ Арефьев, вы тоже знаете. Эти дни мы пытались разобраться в причинах происшедшего, проанализировать каждый наш шаг, каждый этап работы, каждую деталь, промоделировали катапультирование на заданном режиме, просчитали все на машинах и по графикам. О результатах проверки доложат начальники служб. Прошу, Федор Борисович, начинайте.

Матушкин. Мы тщательно проверили всю последнюю партию пиропатронов, взвешивали каждый заряд. Можете посмотреть. (Передает присутствующим листы.) Расхождений ни на грамм. И подготовка к испытанию, и испытание проводились строго по инструкции. Так что по вине пиротехнической службы вращение не могло усилиться.

Веденин. А по вине телескопических труб?

Матушкин. Нет. Телескопическим трубам мы уделяли особое внимание, проверяли десятки раз. Точно отрегулировали газораспределение, раскрытие тормозных парашютиков. Все работало как часы.

Веденин. Хорошо, садитесь. Инженер по аэродинамике.

Козловский. Аэродинамика — штука сложная, но точная. Мы промоделировали отстрел кресла в разных вариантах, трижды продували его, один раз с испытателем Арефьевым, еще раз произвели отстрел с манекеном. Просчитали все на машинах и по графикам. Параметры заданные. Никаких расхождений. Вот полюбопытствуйте. Данные свежие. Как говорят, свежи, но все те же — три радиана. А почему у товарища Арефьева десять набежало — одному богу известно.

Веденин. Начальник ПДС.

Грибов. Я думаю, от парашютно-десантной службы не требуется цифровых расчетов. Парашют, известно, сработал безукоризненно. Никакого вращения, никакой раскачки, не так ли, товарищ Арефьев? Так. А потому и претензии к ПДС не имеют под собой никакой почвы.

Веденин. А что скажете вы, Николай Николаевич?

Щупик. Что касается службы материально-вещевого снабжения, то тут, по-моему, и подавно не может быть претензий.

Веденин. Дело не только в вашей службе, Николай Николаевич. Вы все выступаете так, словно оправдываетесь. А нужны не оправдания, а мнение, гипотезы, что ли. Почему возросла скорость вращения кресла с трех до десяти радиан, какие могли быть тому причины? Мы не виновного ищем, а нашу общую недоработку. — Петриченков голосом выделил эту фразу. — А теперь послушаем вас, товарищ Арефьев. Может быть, вы за эти дни что-нибудь вспомнили?

Арефьев. К сожалению, добавить что-либо к заключению не могу.

Реплика Скоросветова. А вы уверены, что ваше заключение бесспорно?

Арефьев. Я уверен, что кресло с подобным дефектом небезопасно для жизни летного состава. — Петриченков подчеркнул и это.

Скоросветов. Вот как? Но сами-то вы живы и невредимы.

Арефьев. Да, я жив и невредим. Я — испытатель и был готов ко всяким неожиданностям. А представьте на моем месте раненого летчика — катапульта в основном потребуется в бою, — разве он выдержит такое вращение? А ему надо не только спастись, но и быть способным вести бой на земле.

Веденин. А не мог повториться давний случай, как у Данилина, когда при катапультировании выбился кусочек запасного парашюта?

Грибов. Нет, не мог, Юрий Григорьевич. Я лично контролировал испытателя и перед экспериментом, и после приземления. Все было в порядке.

Скоросветов. Парашют мог выбиться в воздухе. А после приземления до запасного ль было, не правда ли, товарищ Арефьев?

Арефьев. Причин выбиться запасному парашюту не было. В кресле я сидел почти без движения. Притом если согласиться с версией подполковника Скоросветова, значит, усугубить положение «Фортуны»: парашют непонятно почему выбивается из чехла у испытателя, который, по существу, в кабине ничего не делает, лишь созерцает; что в таком случае ожидать летчику, которому приходится работать? Или это для заключения не имеет значения?

Скоросветов. Я должен сказать вам, товарищ Арефьев, что испытатель, который ничего в кабине не делает, а лишь созерцает, уподобляется манекену. И очень, очень печально, что вы вместо того чтобы все подмечать и фиксировать, запоминать и анализировать, сидели почти без движения, созерцали. И теперь ничего объяснить не можете. Зачем тогда было лететь? Лучше манекен посадить в кресло — и волноваться за него не надо, и зарплаты он не требует.

Арефьев. Вы правы, товарищ временно исполняющий обязанности начальника летно-испытательской станции, манекен дешевле обходится. И главное — он покладистее, смолчит, все стерпит. И совесть опять-таки не будет его мучить.

Веденин. Я вас собрал не для того, чтобы вы пикировку устраивали. Садитесь. От ошибок никто не застрахован, и надо не обвинять друг друга, а искать причину вращения кресла. Поскольку все считают, что при подготовке не было допущено ошибки, посмотрим, что произошло в небе. Прошу всех в кинозал…

Ясноград. 18 сентября 1988 г.

Измайлов вышел от «бога ширпотреба» Щупика под хмельком и в отличном расположении духа: что бы о нем ни говорили — скупердяй, бюрократ, перестраховщик, — а врач он каких поискать. За это его ценят, уважают. Какую болезнь определил! Щупик чуть ли не на руках носил приговаривая: «Вы спасли нам дочь, дорогой Марат Владимирович». И верно, спас. Даже родная мать, тоже врач, не могла понять, что с дочерью, посчитала, что у нее настала пора зрелости, оттого и сильные боли в животе. А оказалось — острый гангренозный аппендицит; запоздай он с диагнозом на час, вряд ли удалось бы спасти. Теперь девушка вне опасности. На радостях Николай Николаевич и сам так поддал, что еле на ногах держался. Обнимал и целовал Измайлова, повторяя: «Ты — настоящий талант, ты — маг и волшебник».

В этот вечерний час Измайлов и в самом деле чувствовал себя магом и волшебником, который все умеет и все может, даже покорить сердце самой красивой женщины в гарнизоне.

Такое желание у него появилось еще в тот вечер, когда он зашел на проводы Андрея Батурова.

«…Надеюсь, мы найдем общий язык и станем друзьями», — звучал музыкой у него в ушах голос Виты.

Он тоже надеялся.

Рассказывали, что вечерами Вита просиживает в библиотеке, читает газеты и журналы, интересуется спортом. Туда, в библиотеку Дома офицеров, и направился Измайлов.

Слухи подтвердились — она сидела там. Читала толстую книгу, делала записи в большом красном блокноте.

Измайлов взял подшивку газет, сел рядом и зашелестел листами.

Она не обратила внимания. Заглянул к ней в книгу и нимало удивился — она читала о катапультах.

Он терпеливо стал ждать. К его счастью, библиотека скоро закрывалась, и, когда Вита пошла сдавать книгу, он поднялся и у выхода преградил ей путь.

— Здравствуйте, Марат Владимирович, — обрадовалась она и, как и при первом знакомстве, протянула руку. — Как поживаете?

— Спасибо, хорошо. Вот по-холостяцки иногда в Дом офицеров заскакиваю. А вы, смотрю, изучением катапульты занялись. Уж не Андрея ли решили заменить? — пошутил он.

— А что? — весело отозвалась она. — Разве женщины не проявили себя в космосе, при испытании новых самолетов? И скажите мне, где они сплоховали? Так почему бы не попробовать им и испытание катапульт? Как, медицина не возражает?

— В принципе нет. Но лично вас я к этому делу не допущу, — категорично заявил Измайлов.

— Это чем же я прогневила вас? — приостановилась Вита, и в ее широко открытых глазах горели такие ослепительные звездочки, что голова у него закружилась сильнее, чем от коньяка.

Измайлов помотал головой.

— Ничем не прогневили. Скорее наоборот… На земле и без того мало красивых женщин, чтобы подвергать их жизнь опасности.

— Только и всего? — рассмеялась Вита. — От этого, думаю, цивилизация не особенно страдает.

Они вышли на улицу. Было темно, слякотно и холодно, с неба сыпал мелкий осенний дождик.

— Страшно не люблю такую погоду, — поежилась Вита. — Промозглый ветер, кажется, душу студит.

— Хотите чаем вас отогрею? — несмело предложил Измайлов.

— Кто же ночью на чай приглашает? — рассмеялась Вита.

Он боялся, что она рассердится, а она вон какие намеки делает. И он осмелел.

— Найдется что-нибудь и покрепче.

— Серьезно? Учтите, женщина я избалованная. Батуров любил меня и не скупился: то «Наполеон», то «Камю».

Уж не наболтал ли ей Андрей о его жадности? Ему можно шиковать — за каждый прыжок получает… Ну да ладно, мы тоже не лыком шиты… А может, она разыгрывает?.. Посмотрим, кто кого переиграет.

— Можно и «Наполеон».

— Ой ли? Где вы достанете в такой поздний час?

Похоже, она учуяла, что он выпивши. Тем лучше для него — с пьяного и спросу меньше.

— Вы еще не знаете, на что способен Марат Владимирович. Он может звезду с неба вам достать. Жаль что сегодня облака их закрыли. А «Наполеон» — чепуха. В кафе купим. — Правда, от мысли, что придется переплачивать почти вдвое, ему сделалось жарко. Но очень уж захотелось завести ее к себе.

— Ну, ну, — не отступала и она, то ли играя с ним, то ли в самом деле была не против провести время.

Они подошли к молодежному кафе и остановились под деревом.

— Подождите минутку. У меня к вам серьезный разговор, — солгал он, чтобы она не ушла.

Ему повезло — «Камю» был, и он, завернув пузатую бутылку в газету, поспешил на улицу к самой красивой женщине на свете.

— Теперь я верю, что вы можете достать звезду с неба, — сказала Вита, не скрывая насмешки. — Но, насколько мне известно, ныне вседостающие люди не популярны.

— Что вы! — захохотал Измайлов. — Наоборот, сейчас, как никогда, деловые люди в почете и уважении. На них вся надежда — и людей по-новому заставить работать, и копейку научить считать, и отношения по-другому строить.

— Ты — мне, я — тебе? — подпустила она новую шпильку.

— А что в том плохого? Кстати, не новый и давно оправдавший себя принцип. Без него далеко не уедешь.

— Тогда нам с вами не по пути. Извините, что заставила вас потратиться. — Голос зазвучал непреклонно, как у строгого командира, с которым не поспоришь.

— Да что вы, в самом деле? — изумился Измайлов. — Я с вами как с хорошим другом. — Он понял, что слишком далеко зашел, отуманенный хмелем и заманчивой перспективой, и стал искать другой, более убедительный довод. И нашел! — Я слышал, вы журналистка. А я пишу кандидатскую диссертацию и хотел, чтобы вы посмотрели — в сочинительстве я не силен. Может, в чем-то поможете, а возможно, и мой труд вам пригодится для ваших статей: тема диссертации — психология испытателей.

На этот раз он попал в точку.

— Диссертацию, разумеется, посмотреть можно, — согласилась Вита. — Но не сию же минуту, и, надеюсь, вы доверите ее мне денька на два?

— Конечно, конечно, — обрадовался Измайлов. — Я только об этом и хотел вас попросить. Зайдем, и я вам дам. Да вы не бойтесь…

— А я и не боюсь, — ответила уверенно Вита и первая шагнула в темноту.

Пока поднимались по лестнице — Измайлов жил на третьем этаже, — у него от страха сердце зашлось: вдруг соседи повстречаются; и он переступал со ступеньки на ступеньку не дыша, а она цокала своими тонкими (не иначе железными) каблучками и подначивала:

— Представляю, что будет твориться завтра в городке, если соседи увидят…

Он тоже представлял: многозначительные ухмылки, шушуканье, подначки; доложат, несомненно, Веденину, а тот… разве понимает, что такое любовь…

Наконец поднялись на этот проклятый третий этаж. Сердце у него колотилось, будто совершил восхождение на Эверест. А она все не унималась:

— Кто твои соседи? Случайно не Грибовы? Говорят, самые злые языки.

Руки у него тряслись, и он никак не мог попасть в замочную скважину, проклиная электриков, которые из-за экономии энергии ставят в подъездах самые слабые лампочки, и конструкторов замков, и соседей.

Наконец ключ вошел в прорезь, замок щелкнул, и он, схватив Виту за руку, втянул в комнату. Захлопнул дверь, включил свет. Окна соседнего дома тоже еще светились, в квартире Матушкина — она была напротив — расхаживала жена Федора Борисовича. Значит, и Виту могут увидеть…

Он, отпустив руку Виты, подошел к окну, чтобы задернуть шторы. Но прежде надо было снять женину подкотиковую шубку, которую он утром повесил на солнышко — жена наказывала просушить, чтобы моль не завелась. Бросил шубу на диван, затянул полотнища. Облегченно вздохнул, словно гору с плеч сбросил, вернулся к Вите.

В ее колдовских глазах по-прежнему игриво мерцали огоньки. Похоже, она смеялась над ним. Ну и пусть! Ей-то что: скоро уедет за своим Батуровым, а ему здесь жить с людьми, каждый день встречаться…

— Можешь снять кофту, — предложил он, сбрасывая с себя мундир: ночи были по-осеннему прохладные, и на Вите поверх белоснежной блузки была надета толстая мохеровая кофта.

— И туфли, — согласилась она. — Ноги страшно устали.

От нее пахло ландышем и еще каким-то еле уловимым сладким дурманом, закружившим ему голову, и он, обалдевший от этого запаха, не знал, что делать, где ее посадить. Подвел к дивану — там лежала шуба. Наконец сообразил, швырнул шубу в кресло.

— Садитесь. — Он смахнул рукой пыль с покрывала.

— А может, лучше на «ты»? Ведь мы уже чаи вместе пивали.

— Верно! — обрадовался он и только теперь заметил, что все еще держит в руках пузатую бутылку «Камю». Поставил на стол. — Посиди, я сейчас. — Метнулся на кухню, открыл холодильник. Особых деликатесов тут никогда не водилось — они экономили на всем, копя деньги на мебель, на машину: у других есть, а чем они хуже? — достал колбасу, сыр, яйца, помидоры.

— Яичницу поджарить? — крикнул он из кухни и осекся: квартира такая, что все слышно на девятом этаже.

— Ничего не надо. Свари кофе, — отозвалась Вита.

Кофе, к счастью, был, а вот конфет… Она привыкла, наверное, к шоколаду… Как он не догадался, когда заходил в кафе.

— Кофе — это запросто. Один момент. — Он наполнил кофейник водой, зажег газ. Пока вода грелась, достал из серванта рюмки, ложки и вилки, тарелки с чашками.

— А ты неплохо свое гнездышко обставил, — окинула Вита взглядом комнату. — Откровенно говоря, у меня, по рассказам твоих товарищей, сложилось другое мнение.

— Знаю, — согласно кивнул он. — Измайлов — жмот, Измайлов — скряга, приперся на проводы Андрея без приглашения. Верно, так и было. Но пошел я не к чужому дяде, а к своему пациенту, за которого не раз переживал больше, чем за себя.

— Что ты читаешь? — она вовсе его не слушала, встала и подошла к книжному шкафу. — Все о медицине. А художественные?

— Когда их читать? Не всегда до газет доходят руки.

— Ты увлекаешься фотографией? — она взяла стопку негативов рентгеновских снимков позвоночников испытателей, которые Измайлов захватил как-то в лаборатории и все забывал отнести в поликлинику.

— По совместительству, — пошутил он. — Необыкновенные фотографии. По ним я гадаю, когда можно, а когда нельзя пускать испытателя в полет.

— И что это означает? — она рассматривала снимок с подклеенной внизу надписью — «Арефьев».

Он перестал возиться с бутылкой — она никак не открывалась, — подошел к Вите и, встав позади так, что коснулся лицом ее волос, а грудью плеча, стал пояснять:

— Это вот позвоночник Арефьева. Кстати, понравился вам Игорь?

— Очень симпатичный мужчина. Совсем не похож на снимке.

— Точно, — поддержал он шутку. — А что ты видишь на снимке?

— Ребра, позвонки.

— Посмотри повнимательнее. Ничего не заметила на позвонках?

— Нет.

— Вот тем и отличается профессионал от простого смертного, — он еще плотнее придвинулся к ней. — Обрати внимание вот на этот позвонок. Это третий поясничный. Он будто бы приплюснут, и видишь на нем прилипшую волосинку?

— Вижу.

— Это не волосинка, это трещинка. Из-за нее и лежал Арефьев в госпитале.

— И больше он не будет прыгать?

— Почему? Такая трещинка никакой опасности не представляет. Организм молодой, зарастет как на собаке. — Видимо, он перестарался, прижимаясь все сильнее, — она отстранилась, положила снимок.

— Мне пора. Давайте рукопись, и я пойду. Или вы передумали?

— Что вы, что вы! — Ее похолодевший тон заставил и его перейти снова на «вы», но он тут же поправился. — Прости. Рукопись — вот она, — он достал с полки пухлую папку. — Но я надеялся, мы посидим, поговорим. Не торопись, время еще детское. — Он кинулся за креслом. Опять эта проклятая шуба! Швырнул ее на диван, придвинул кресло. — Присаживайся. Для кого же я кофе варю и «Камю» покупал? — Он откупорил бутылку и налил в рюмку коньяку. Положил на тарелку яблоки. — За нашу встречу.

— Повод не столь значительный, — снова усмехнулась она, — но… все равно повод.

Усмешка озадачила Измайлова: не дурачит ли она его?.. И все-таки согласилась пойти к нему… Нет, просто у нее выработалась такая привычка все иронизировать…

Он выпил, она лишь пригубила. Отрезала ломтик яблока и лениво стала жевать.

— Я слушаю тебя.

— Хорошо. — Он налил себе еще. Выпил. Голова зашумела сильнее, но решительности прибавилось: чего он, собственно, теряет? Ничего. Да и не из тех она женщин, перед которыми стоит разыгрывать комедию: ходит на танцы, пошла вот к нему на квартиру. — Я люблю тебя, Вита! — выпалил он горячо и проникновенно.

Брови ее чуть изогнулись и тут же распрямились. Она сделала еще глоток.

— Может, не надо?

— Что «не надо»? — не понял он.

— Про любовь не надо, — пояснила она. И еще отхлебнула. — Не от тебя первого слышу я эти слова, а что это такое? — Она пожала плечами. — Может, ты объяснишь?

Он подумал и помотал головой. Действительно, а что такое любовь? Да, Вита нравится ему, как не нравилась еще ни одна женщина. Но ведь нравились ему и другие. И в школе, и в институте, и в академии, пока не встретилась Галина. Тогда ему показалось, что лучше Гали нет, и он сделал ей предложение. А, оказывается, есть…

На кухне зашипело — закипела вода в кофейнике. Он сходил, засыпал кофе, выключил газ.

— Вот видишь, даже ты, маг и волшебник, умеющий по черным снимкам читать людские судьбы, не знаешь, что это, — насмешливо сказала она.

— Любовь не надо объяснять, ее надо чувствовать, — попытался он выкрутиться. — Неужели ты никого не любила?

Она пожала плечами.

— Нет.

— А Батуров? — удивился он ее откровенности.

— Батуров, — повторила она с каким-то придыханием, похожим на вздох, и в глазах ее, кажется, исчезли смешинки. — Андрей хороший, добрый человек…

Она остановилась, чего-то недоговорив. Он решил ей помочь:

— Но выпивоха?

— Верно, — кивнула она. — Был… Продолжай, я рассчитывала кое-что узнать о нем.

— Потому и согласилась пойти ко мне? — напугался он.

— Ну… — неопределенно пожала она плечами. — Итак, был выпивохой…

— Хороший испытатель, — подчинился он ей. — Никогда не болел и никаких трещинок ни в одном позвонке не имел. Остальное ты, наверное, знаешь лучше меня. — Он долил ее рюмку и наполнил свою. — Давай лучше выпьем за него.

Она снова только пригубила.

— Что ты имеешь в виду? Что, он был женат?

— Да. — Его начинала злить ее дотошность. Зачем она пришла? Чтобы выспрашивать об Андрее, — так уже поздно, — или?.. — И что у него была Оленька, любовница.

— Это я тоже знала.

— И что же ты в нем нашла?

— Он холост, милый доктор. — В ее глазах снова запрыгали чертики, и он не знал, что за всем этим — чертиками, «милый доктор» — кроется. — И он доказал, что любит меня: бросил пить, сделал предложение. А чем ты докажешь, милый доктор, свое заверение?

Она погладила его по лицу, и кровь бурной волной ударила в голову, в грудь, в кончики пальцев. Ему стало жарко, и он встал, рванул с шеи галстук, расстегнул рубашку.

— Что? Все, что ты хочешь. Что в моих силах. — Он нагнулся над ней, обнял за шею с намерением поцеловать. Она тоже встала, высвобождаясь из-под руки.

— А что в твоих силах?

Ее глаза, в которых прыгали чертенята, маленький рот с сочными губами дразнили его и сводили с ума. Голова туманилась, и он никак не мог сосредоточиться. Действительно, что в его силах? Бросить жену и жениться на ней? А работа? Его тут же выгонят из центра… Да и женитьба ли ей нужна? На ум пришли слова старинной, слышанной еще в детстве песенки, и он пропел:

— Будешь ходить ты вся в золоте шитая, спать на лебяжьем пуху.

— О-о! — удивилась она. — Ты даже петь можешь.

Шнурок на блузке то ли ослаб, то ли развязался, и он увидел белую полоску незагорелой груди. Руки сами собой обвили ее талию, губы потянулись к губам. Она, все так же дразняще смеясь, заслонилась от него ладошкой.

— Успокойся. Сядь. — Она чуть потеснила его, и он оказался у дивана.

— Хорошо. Давай посидим вместе на диване. — Он сел, увлекая ее за собой, и почувствовал — что-то мешает. Та самая проклятая Галинина шуба. Вот напасть! Теперь он снова перебросил ее на спинку кресла.

— Весь вечер тебе мешает эта шуба, — засмеялась Вита.

— Всю жизнь! — рявкнул Измайлов. И вдруг его осенило: — А хочешь, я тебе подарю ее? Шикарная шуба, тысяча рэ, еще не ношенная.

— Подари, — просто ответила она.

Он вскочил обрадованный.

— А ну-ка, — взял шубу, накинул ей на плечи. — Примерь.

Вита оделась, подошла к зеркалу. Шуба будто шилась по ней.

— Вот кто настоящий ее хозяин! — воскликнул Измайлов. — И вот кто достоин ее носить!

— А что скажет жена? — насмешливо прищурила глаза Вита.

— Плевать, что она скажет. — Измайлов не хотел об этом думать. — Я покупал шубу. И все равно она ее не носит, бережет. Только сушит каждое лето вот у окна.

В прихожей зазвонил звонок. Сто тысяч чертей! Он совсем забыл, что сквозь стены слышно, как сквозь папиросную бумагу. Кого это еще черти несут? А ноги его то ли от «Камю», то ли от страха одеревенели. Пока он раздумывал, что предпринять, Вита подошла к двери и открыла ее.

В проеме, онемевшая от удивления, с открытым ртом и квадратными глазами замерла соседка, жена подполковника Козловского.

Ясноград. 7 октября 1988 г.

Гусаров, оценив обстановку, в которой погиб Арефьев, пришел к выводу, что причину катастрофы надо искать либо в самой катапульте, либо в испытателе. По этому пути шел и Петриченков, сосредоточив внимание на «Супер-Фортуне», вернее, на ее конструкторе: изучал его деятельность с первого дня пребывания в Ясно-граде. Если бы Гусаров не знал Веденина, пожалуй, и он первой версией выдвинул бы какой-то просчет в его изобретении, но слишком многое проходило на его глазах и очень уж большая вера была в этого молодого талантливого человека.

Впервые он увидел Веденина у главного инженера ВВС на обсуждении проектов унифицированной катапульты. Вспомнилось, как робко он вошел в просторный кабинет за генералом Гайвороненко, высокий, стройный, красивый старший лейтенант, как смутился под взглядом трех десятков генералов и представительных пожилых мужчин в штатском. Генерал Гайвороненко приостановился, взял его за локоть и подвел к столу. Представил с улыбкой:

— Старший лейтенант Веденин, ваш коллега и главный конкурент.

По лицам присутствующих пробежало удивленное любопытство, молодого офицера рассматривали внимательно и оценивающе. Кажется, он произвел неплохое впечатление: генералы, поздоровавшись с Гайвороненко, потянули к нему руки. Лишь генеральный конструктор самолетов генерал-полковник Коржов сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на Веденина скептически-насмешливо. Гайвороненко подвел к нему старшего лейтенанта, представил генерального:

— Генерал-полковник Коржов, наша гордость и знаменитость.

Польщенный генерал смягчился и тоже протянул руку Веденину.

— Присаживайтесь, товарищи, — пригласил занимать свободные места главный инженер ВВС тех, кто еще разгуливал по кабинету, рассматривая фотографии самолетов, схемы. И когда шум улегся, заговорил деловитым, официальным тоном: — Как вам известно, в свое время Главнокомандующий ВВС поставил задачу создать унифицированную катапульту для всех типов самолетов. Конструкторские бюро разработали ряд проектов, и специальная комиссия, внимательно изучив их, одобрила два наиболее совершенных и отвечающих требованиям современной техники. Эти проекты — товарища Коржова и товарища Веденина.

Гусаров обратил внимание, как зарделось лицо старшего лейтенанта.

— …Проекты оригинальны, интересны и далеко не идентичны в подходе к решению самой проблемы — катапультирования, — продолжил главный инженер. — Но поскольку нам нужна одна катапульта, унифицированная, для всех типов самолетов, а мнения членов комиссии разделились, мы пригласили сюда авторов одобренных проектов, чтобы с их помощью разобраться, какой все-таки катапульте отдать предпочтение. Учесть все — качество и стоимость, сроки изготовления и долговечность, надежность и перегрузку; в общем, выбрать лучшую. — Генерал вышел из-за стола и, подойдя к стене, завешанной белыми шторами, нажал на кнопку. Шторы раздвинулись, и взору присутствующих открылись большие, чуть ли не от потолка до пола, цветные плакаты и схемы катапульт. — Прошу, товарищи, ознакомиться, а потом авторы прокомментируют свои изобретения.

Гусаров вместе со всеми подошел к плакатам. Изображение катапульты Коржова, пожалуй, выглядело более эффектно, но стоило повнимательнее приглядеться к обоим, нетрудно было отличить в проекте Веденина простоту, а значит, и экономичность, и вскоре около него сгрудились почти все члены комиссии.

Коржов поедал глазами каждую деталь в проекте своего конкурента. И когда главный инженер ВВС подошел к нему и спросил: «Ну как?», Коржов оттопырил губы, неопределенно пожал плечами: судите, мол, сами, а спустя немного на вопрос ответил вопросом:

— Сколько на счету этого юного Гефеста изобретений?

— А это мы сейчас узнаем. — И главный инженер подозвал старшего лейтенанта, повторил вопрос.

— Наверное, столько же, товарищ генерал-полковник, сколько было и у вас в мои годы, — ответил Веденин спокойно, даже позволив себе пошутить.

— А он дипломат, — усмехнулся Коржов. — И сколько же вам лет?

— Двадцать пять.

— Немало. В ваши годы я тоже кое-что имел. — Коржов окинул взглядом выписанные в углу схемы тактико-технические данные. — По вашим расчетам, катапульта обеспечит спасение летного состава на скорости полета, превышающей звуковую?

— Совершенно верно, — утвердительно наклонил голову Веденин. — Для катапультирования на сверхзвуковой скорости предусматривается система дополнительной защиты летчика от воздушного напора.

— Не смущает вас, что при нарушении прямолинейного полета система окажется малоэффективной? Скажем, при штопоре.

— В истории авиации еще не зафиксировано случая, чтобы самолет срывался в штопор на большой скорости.

Коржов многозначительно посмотрел на главного инженера: «О, этому парню палец в рот не клади!» Но Веденину сказал другое:

— Добиться абсолютной синхронности работы двух агрегатов — дело непростое, вы же предлагаете для стабилизации кресла две телескопические трубы с парашютами. Чем это вызвано?

Коржов явно лукавил, прикинувшись простачком; вопросы задавал не ради любопытства — ими он указывал членам комиссии на недостатки катапульты, на ее слабые места. Веденин, кажется, понял это и с той же наивной простотой ответил:

— Прежде об абсолютной синхронности. Согласен — задача сложная, но вполне разрешимая. Использовать два тормозных парашюта для стабилизации кресла вызвано рядом причин: чтобы повысить эффективность, уменьшить вес и размеры устройства — в эти трубки впрессовываются не парашюты, а парашютики размером чуть больше носового платка, — улучшить компоновку, — Веденин разъяснял подробно, словно несведущему в авиации человеку, подкреплял рассказ показом на схеме и плакате.

— А из каких соображений вы перенесли ручки катапультирования с бортов самолета в центр, спарили их и разместили промеж ног летчика? Мало того, что это создает неудобство, в случае ранения в одну из рук затрудняется катапультирование. — Коржов перешел к открытым нападкам.

— Наоборот, в случае ранения легче найти ручку, если она находится между ног — при любой боли человек прижимает руки, — возразил Веденин. — Именно из этих соображений я и перенес и спарил их.

Гусаров скользнул взглядом по лицам присутствующих и убедился, что их симпатии на стороне молодого офицера.

Но Коржов не думал так просто сдаваться, пустил в ход свои главные козыри:

— Скажите, а сколько вам потребуется времени на изготовление катапульты?

— Учитывая уже имеющийся опыт, в том числе и ваш, товарищ генерал-полковник, думаю, года три будет достаточно, — ответил Веденин.

— Смелое заявление, — усомнился Коржов. — Нам поначалу и пяти не хватило. И еще один вопрос, молодой коллега. На каких самолетах вы рассчитываете установить свою катапульту?

Коржов этим вопросам давал понять членам комиссии, что к своему самолету катапульту Веденина он близко не подпустит.

— На ваш вопрос, товарищ генерал-полковник, уже ответил Главнокомандующий ВВС, — не остался в долгу молодой конструктор, — унифицированную катапульту необходимо установить на всех типах самолетов, чтобы исключить ошибки летчиков при переходе с одного типа на другой, добиться экономии сил и средств, и, я думаю, среди нас не найдется человека, который личные интересы поставит выше государственных.

Коржов побагровел.

— Ваше заявление столь категорично, что позволяет сделать вывод: вы уверены в превосходстве собственного изобретения?

— Да.

— Любопытно, — Коржов смерил его взглядом, усмехнулся. — В таком случае, объясните нам, в чем же это превосходство?

— Прежде всего в том, что катапульту, которую я предлагаю, легче и проще установить на любых типах самолетов — она отстреливается сама по себе; ваша же — вместе с кабиной, что, несомненно, потребует перестройки кабины. Моя катапульта экономичнее, легче, значит, и меньше перегрузка на летчика. И еще: при незначительной доработке ее можно использовать на любых воздушных кораблях.

— Вы уже и прикидку сделали. — Коржов не скрывал сарказма. — А я-то, старый дурень, о безопасности пекусь… Похвально, очень похвально, молодой человек.

И Веденин стушевался, опустил снова запылавшее кумачом лицо.

— Зачем же так, Анатолий Адамович? — вступился за молодого офицера Гайвороненко. — Экономия тоже одна из причин замены катапульты на унифицированную, хотя и не главная.

— А что по этому поводу скажут товарищи оппоненты? — окинул взглядом членов комиссии Коржов и остановился на главном инженере. — В частности, вы, товарищ заместитель Главнокомандующего?

— Я уже сказал, Анатолий Адамович, — с улыбкой отозвался главный инженер. — Ваши проекты одобрены, вы помогаете нам поглубже уяснить, что к чему. Подумаем, посоветуемся, доложим Главкому.

— Ну-ну, — Коржов плотнее втиснулся в кресло. — Советуйтесь, докладывайте. А я работать буду. Через два года моя катапульта выстрелит…

Она действительно выстрелила и чуть не погубила испытателя.

Веденину потребовалось более чем три года. Но его «Фортуна» получилась на редкость удачной и спасла не одного летчика из самых неожиданных и опасных ситуаций…

Правда, «Супер-Фортуна» приобрела при доработке новые качества и могла обрести новые черты характера, и все-таки Гусаров верил Веденину — несовершенную катапульту он не стал бы представлять к эксперименту.

Может, ошибку допустил сам испытатель? Как Мельничнов. А в испытательском деле еще сложнее: малейшая неточность, даже неправильная посадка в кресле, может привести к нежелательным последствиям.

Почему Веденин избрал именно Арефьева? Испытатель только что отлежал в госпитале с остеохондрозом. Он и раньше не отличался богатырским телосложением, а после болезни… Хотя внешность — неточный показатель внутренней силы. И все-таки надо узнать об Арефьеве все: как готовился к эксперименту, как отдыхал, какое было настроение, какая была домашняя обстановка. В общем, все, все…

Ясноград. 18 сентября 1988 г.

Игорь, облаченный в скафандр, сидел в барокамере, наблюдая за. стрелкой высотомера, отсчитывающей метры подъема. На двух тысячах почувствовал, что вдыхательный клапан закрылся, пошел чистый кислород, осушивший горло. В скафандре Коржова такой автоматической системы не было, приходилось самому открывать вентиль. А чтобы не забыть сделать это в полете, испытатель открывал вентиль на земле, и расход кислорода увеличивался. Экономия расхода кислорода позволяла дольше быть в воздухе, в разреженной атмосфере, что, несомненно, являлось преимуществом скафандра Алексеева. Вторым плюсом, отметил Игорь, является облегченная, изящная конструкция, позволяющая свободно двигаться. Игорь наклонился вперед, назад, покрутил головой, подвигал руками и ногами — ничто не мешало, не сковывало, — работалось легко, дышалось свободно.

На спуске скафандр также вел себя безупречно. На высоте 2000 метров вдыхательный клапан открылся, и свежий воздух живительной влагой оросил легкие.

Потом каждую деталь скафандра проверяли на стендах, снова в барокамере, теперь уже без испытателя. В заключение Алексеев заставил поплавать Игоря в бассейне, а Измайлов даже окунул его несколько раз с головой.

— Видишь, какой костюмчик мы тебе подобрали, — помогая снять скафандр, сказал Измайлов. — Слабо старикам тягаться с молодыми.

Но Алексеев, осмотрев и ощупав свое изобретение, вдруг засомневался:

— А может, Игорь Андреевич, в старом слетаете? Тут кое-что надо бы еще подработать.

— Вот садовая голова! — возмутился Измайлов. — Так можно до скончания века подрабатывать, дорабатывать. А, думаешь, для твоего скафандра специально будут испытания в небе устраивать? А без них твой скафандр не скафандр, тряпка.

— Он прав, — поддержал Измайлова Скоросветов. — Другого такого случая может скоро не подвернуться. И чего ты напугался? Если даже что-то обнаружится, потом доработаешь. Самолеты посложнее твоего скафандра, а сколько над ними трудятся после приемки.

Алексеев неуверенно пожал плечами.

— А что скажет об одежке испытатель? — обратился Измайлов к Арефьеву, когда тот был уже одет в свой элегантный штатский костюм.

— Замечаний нет, — ответил Игорь и такую же лаконичную фразу записал в формуляр.

— Только и всего? — Измайлов скорчил скорбную мину. — Вроде и парень ты неплохой, а педант до мозга костей, боишься молодому таланту протекцию сделать.

— Вот слетаю, тогда сделаю, — отрезал Игорь.

— И чего это ты так стараешься, Марат Владимирович, — усмехнулся Мовчун. — Не зря, видно, слухи ходят, что на твоей «Ладе» такая сигнализация установлена, что на метр нельзя приблизиться, сразу сирена включается.

— Слухи! — сердито передразнил Измайлов. — Сплетничают, как бабы, и ты туда же.

— Перестаньте, — вмешался в их перепалку Игорь. — С утра особенно вредно портить друг другу нервы. Лучше поедемте со мной на лоно природы. Кто свободен?

Скоросветов развел руками:

— С удовольствием бы, но работы, — он чиркнул ладонью по горлу.

— Я тоже не могу, — отказался Алексеев.

— И я, — грустно вздохнул Мовчун.

— А куда именно и с кем? — на лице Измайлова уже играла двусмысленная улыбка.

— На озеро. С Диной и Любашей, — ответил Игорь. Измайлова брать ему как раз не хотелось.

— С удовольствием, — неожиданно согласился доктор. — Ох и порыбалим!

— Не бери его, — подначивал Мовчун. — Он любит рыбку удить в мутной водице.

— А тебя не спрашивают. Тоже мне советчик. — Измайлов захлопнул свой докторский чемоданчик.

Они вышли из помещения и направились к стоянке автомашин. По пути Игорь позвонил домой и сказал Дине, чтобы собиралась. О рыбалке они договорились еще вчера, когда Веденин сообщил Игорю, что через два дня первая группа, в которую входит и он, отправляется на полигон.

Дина с Любашей поджидали их у подъезда дома как заправские рыбачки, и Измайлов, выскочив первым из машины, помог уложить рюкзак и удочки.

— Садитесь со мной на заднее сиденье, — услужливо предложил он, распахивая дверцу.

— Ты тут не командуй, — пошутил Игорь. — Тебя еще Андрей не бил, а ты и ко мне напрашиваешься.

— Вы должны благодарить меня, а не бить — за вашими женами ухаживаю, — парировал Измайлов. — Мне сам бог велел — врач.

Дина посмеивалась над их перепалкой, села рядом с врачом, а Любашу посадила к отцу.

— Только не мешай папе, — предупредила она дочурку и повернулась к Измайлову. — Если будешь за всеми ухаживать так, как за Таримовой, боюсь, скоро разоришься.

— Не разорюсь. Я взятки начну брать. Кстати, с твоего Игоря причитается: от меня зависело, полетит он или нет.

— Так вот кому я обязана нашей разлуке. Не дал после госпиталя положенные ему дни отдохнуть.

— Пардон, пардон, он сам напросился, — выдал Измайлов.

Игорь в зеркало увидел погрустневшее лицо Дины. Раньше с ней никогда такого не случалось, и на полигон она провожала его с шутками, стараясь поддержать настроение. А тут вдруг словно подменили: «Пусть другие летят. Тебе что, больше всех надо?»

— Не мне, а летчикам. Ты же знаешь, — пытался он успокоить жену, — катапульту ждут в войсках.

— Подождут. Ты болен.

— Конец месяца, и рабочие прогрессивку не получат.

— Ты о других печешься, а не о жене, дочке. Лето просидели в ожидании отпуска, теперь уже осень, скоро белые мухи запорхают.

— Обещаю тебе, сразу после эксперимента едем на юг…

Думал, успокоил, а она снова за свое…

— Это ненадолго. Через неделю будем купаться в Черном море. Самый бархатный сезон, — сказал он как можно веселее. — А вернемся — Любашу в детский садик, тебе — к твоей юриспруденции.

— Поздно, — не обрадовалась Дина.

— Почему поздно?

— Антошку некому будет нянчить.

— Антошку? — не сразу понял он ее намека. — Серьезно? Что же ты молчала?

— А когда тебе скажешь? То ты на тренажерах, то на полетах…

«Так вот она почему не хотела меня отпускать!» — Он был готов обернуться и поцеловать ее.

— Спасибо за приглашение на крестины, — догадался, о чем речь, и Измайлов. — Дорогого подарка не обещаю, а необходимую вещицу кормящей мамаше непременно достану. — И с видом опытного папаши Измайлов стал поучать Дину, как надо ухаживать за малышом, как его растить и закалять — сел на своего конька, — даже Любаша слушала, раскрыв ротик.

Игорь краем уха слушал разговор доктора с женою и гнал машину по свободному шоссе. Интересный, странный человек, думал он об Измайлове. Талантливый врач и легкомысленный человек, страшный жадоба, а не поскупился на дорогую шубу любимой женщине, эгоист по натуре, а профессию избрал самую гуманную. И делец, каких Арефьеву не приходилось встречать. Со всеми нужными людьми знаком, всюду вхож; нет такого дефицита, которого Измайлов не мог бы достать.

К озеру они доехали меньше чем за час. Осеннее солнце только поднималось над верхушками деревьев и, пробиваясь сквозь поредевшую листву, огненными искрами мелькало в просветах.

На берегу и на лодках рыбаки сидели неподвижно — значит, рыба не клевала. Игорь неторопливо переоделся и забросил удочку в прогалину между камышами. Дина взяла Любашу за руку и повела ее вдоль озера. Измайлов поплелся за ними, продолжая что-то рассказывать и не догадываясь, что его уводят преднамеренно, давая Игорю возможность побыть одному, подумать о своих делах и проблемах. Игорю и в самом деле хотелось ото всех отдохнуть, сосредоточить мысли на предстоящем испытании, чтобы ничего не упустить, настроить себя на деловой лад. Он сел на пожухлую, уже кем-то примятую траву и загляделся на озеро. Голубое небо, отраженное в озере, унесло его к Черному морю, в воспоминания последнего эксперимента.

Тогда предстояло испытать катапульту из кабины штурмана бомбардировщика. Особенность состояла в том, что отстрел кресла производился вниз, что создавало так называемую отрицательную перегрузку.

Бомбардировщик набрал заданную высоту — полторы тысячи метров, скорость — девятьсот километров в час. Впереди показалась площадка, на которую следовало приземляться. Загорелось табло: «Пошел!» Игорь нажал катапультные рычаги. Над головой грохнул выстрел, и испытателя бросило вниз.

Перегрузку Игорь перенес лучше, чем ожидал: она была меньше по силе; и увидел уносившийся вперед бомбардировщик и самолет-оператор, который вел киносъемку.

До земли оставалось не так много, и первым делом Игорь взялся за замок, чтобы отстегнуть привязные ремни, удерживающие кресло. А замок вдруг заело. Игорь нажимал и так и эдак — никакого результата. По спине и лицу покатились холодные капли.

Он собрал все силы и нажал еще раз. Замок наконец открылся. Но кресло, к его еще большему удивлению, все равно не отделялось — его прижало встречным потоком.

Земля стремительно неслась навстречу. И еще стремительнее бежали мысли: раскрыть запасной парашют, он, возможно, не выдержит, лопнет — слишком большой вес испытателя с креслом, — но от резкого затормаживания кресло должно отлететь. Тогда можно раскрывать основной…

Голова только подавала мысли, а руки сами выполняли ее команды. Игорь не чувствовал динамического удара — слишком напряжены были нервы, — но увидел, как купол наполнился воздухом, и тут же кресло оторвалось. Оно упало почти рядом, раньше на секунду. И этой секунды хватило, чтобы остаться живым и невредимым.

На земле Игорь попытался открыть замок — не вышло. И никто из товарищей не смог повторить его «эксперимент».

И сколько таких «вдруг» возникало в полетах! Сколько пережил он тревожных, опасных минут! Что же тянет его в небо? Слава, о которой мечтал Андрей, большой заработок, как считают мало осведомленные об их доходах люди? Конечно, Игорь не отказался бы от звания Героя или от ордена; не отказывался и от денежных вознаграждений за испытательские прыжки и катапультирования. Но суть дела не в них. И, пожалуй, правильно поступил Андрей, что ушел с испытательской работы, коль потерял к ней интерес. Испытывать — это значит познавать. А какое еще дело может быть интереснее и важнее?! С каким удовлетворением возвращается Игорь на землю после завершения программы, с какой радостью читал благодарственное письмо летчика, спасшегося на катапульте, которой он дал путевку в серийное производство…

А поплавок на воде так и не шелохнулся, словно рыба вымерла. Игорь понял, что удачи не будет, и пошел к машине за фотоаппаратом, заряженным цветной пленкой. Взял его и побрел вдоль берега.

Еще издали его внимание привлекла высокая разлапистая рябина с густыми кистями ярко-оранжевых ягод, под тяжестью которых тонкие ветви гнулись к земле, маня к себе. Нельзя было пройти мимо, чтобы не остановиться, не сорвать хотя бы одну гроздь, не попробовать налитую горьковато-кислым соком ягоду.

Игорь сфотографировал рябину и побрел обратно, забирая ближе к лесу.

Не прошел он и сотни шагов, как чуть было не наступил на жалобно пискнувшего у ног лисенка. Игорь нагнулся и увидел, что задние лапы у лисенка раздавлены (наверное, переехала машина) и измученный болью зверек, перебирая передними, с трудом волочил свое тело, стараясь спрятаться в кусты; черные глазенки блестели, и по мордочке сбегали слезинки. Он отполз на десяток сантиметров, и силы покинули его; высунув язычок, лисенок часто и запыханно дышал, пугливо следя за человеком.

— Ах ты, малыш, как же это тебя угораздило? — сочувственно проговорил Игорь и протянул руку, чтобы погладить зверька. — Не бойся. Ничего я тебе плохого не сделаю. — Однако едва пальцы коснулись шерсти, как лисенок молниеносно крутнул головой и щелкнул зубами. У Игоря из пальца потекла кровь. — Ах ты, глупыш! — беззлобно посетовал Игорь. — Ну зачем ты сердишься? Я же хочу тебе помочь. — Он завязал палец носовым платком и, сняв куртку, набросил ее на лисенка. Завернул его и понес. — Ты ж, наверное, и пить хочешь, и есть. Сейчас мы тебя напоим, накормим.

Недалеко от места, где Игорь оставил удочки, на берегу озера стоял Измайлов и крутил катушку спиннинга.

— Как улов? — поинтересовался Игорь.

— Рыбка плавает по дну, — весело отозвался Измайлов.

— А где Дина с Любашей?

Сбежали от такой рыбалки и таких рыбаков. В лес подались, за грибами. А ты никак с трофеем? На бумажную блесну лучше клюет?

— Не угадал. Без блесны и без удочки поймал. Голыми руками.

Игорь развернул куртку и ткнул лисенка мордочкой в воду.

— Попей, попей водички. Утоли жар.

— Он что, с похмелья? — сострил Измайлов.

— Поразительная сообразительность. Врожденная или профессиональная?

— Благодаря вам, испытателям, развил. Ах, вон оно что! — наконец понял он, — Кто же это его?..

Игорь пожал плечами.

— Во всяком случае, не мы. Но от этого ему не легче.

Лисенок пить не стал. Он затравленно озирался на сторонам, глядел то на Игоря, то на Измайлова, переступал передними лапками, собираясь сбежать, но сил у него не было.

— Да, плохи твои дела, — сочувственно сказал Игорь и попросил Измайлова: — Давай, доктор, это по твоей части.

— Срочное хирургическое вмешательство? — усмехнулся Измайлов. — А я даже индпакет не захватил.

— У меня аптечка в машине. Присмотри за ним.

Игорь достал бинт, вату, йод, раствор аммиака и поспешил к лисенку.

Измайлов как ни в чем не бывало продолжал забрасывать спиннинг.

— А где лисенок? — спросил Игорь, осматривая пустой берег.

Измайлов промолчал, словно не слышал вопрос, лишь несколько позже, не оборачиваясь, спросил:

— Ты видел фильм «Освобождение»?

— Видел.

— Помнишь, как смертельно раненный командир просил у товарища пистолет?

— Помню.

— Так вот, твой лисенок в подобном положении. И если бы он мог говорить, он попросил бы избавить его от мучений.

— Ты утопил его? — возмущенно воскликнул Игорь.

Измайлов и на этот раз не среагировал на эмоции испытателя. Усмехнулся:

— Поразительная сообразительность. Вот это точно — врожденная.

— Никогда не думал, что ты такой живодер.

— А я, наоборот, не раз задумывался, почему ты пошел в испытатели? Твоими тонкими пальчиками клавиши аккордеона, рояля нажимать, а не катапультные рычаги. И прежде всего ты — военный человек… Аптечка, йод, бинт. А ты подумал, для чего ты хотел спасти лисенка? Чтобы продлить его мучения? Ведь он и мышонка не поймает, чтобы с голоду не сдохнуть.

— А как же клятва Гиппократа? — удивился Игорь новому откровению в характере стража их здоровья и безопасности.

— Клятва, что и молитва, — мало чего стоит. А я материалист, предпочитаю целесообразное. И не живодер, как ты соизволил выразиться. Не утопил я твоего лисенка, хотя это лучший выход для него… В кустах вон он. А камень… поищи, их тут много.

— Нет!

— Не гуманно? Зато разумно. В этом вся суть нашего бытия. Чувствовать могут и животные, а думать — только мы, люди. И разум должен руководить нами, а не чувства, мой дорогой друг.

— А как в таком случае с совестью?

Ответить Измайлов не успел: из леса вернулись Дина с Любашей, неся букеты из разноцветных листьев.

— Что мы видели, папочка! — с восторгом воскликнула Любаша. — Лису. Рыжую, длиннохвостую. И с лисенком в зубах.

— Только что от вас выскочила, — подтвердила Дина. — Я поначалу подумала, что она у вас что-нибудь стащила.

Игорь метнулся к кустам. Лисенка там не было.

— А у нее, видишь, другая логика, — сказал Игорь Измайлову, кивнув в сторону, куда, по рассказам Любаши и Дины, убежала лиса со своим детенышем.

— Вы это о чем? — поинтересовалась Дина.

— О праве на жизнь, — ответил Измайлов. — Слишком сентиментален твой муженек. При первом удобном случае спишу я его с испытательской работы.

— А теперь нельзя? — умоляюще попросила Дина.

Игорь хотел рассердиться, но лицо Дины выражало такую тоску и переживания, что ему стало жаль ее. Он еще раз шуткой попытался развеять тревогу:

— Посовещайтесь, посовещайтесь, несчастные заговорщики. Оставлю здесь одних, будете знать.

— Не надо, — взмолилась Любаша. — Мама хорошая. — И, обняв одной рукой мать, второй потянулась к отцу.

ПРОСЫПАЯСЬ ОТ ТЯЖЕЛЫХ КОШМАРОВ

Память снова и снова прокручивала прошлое, которое нельзя было ни вернуть, ни остановить, ни изменить. А ведь уже тогда на душе у него было неспокойно и мелкие неурядицы сыпались одна за другой, словно предвестницы большой беды…

Ясноград. 20 сентября 1988 г.

Веденин не раз подмечал — если с утра не повезет, весь день пройдет кувырком. Он еще ночью стал маяться, предчувствуя неприятности, и спал плохо, с перерывами, просыпаясь от тяжелых кошмаров. То ему снилось какое-то болото, из которого он никак не мог выбраться, то пожар вокруг, который он тушил и никак не мог потушить, то всякая другая чертовщина. Встал он с тяжелой головой и плохим настроением. Едва появился на службе, звонок из министерства: срочно явиться к заместителю министра. А у него на 9.00 намечено совещание с начальниками отделов: на завтра он планировал отправить передовую группу на полигон для подготовки испытания «Супер-Фортуны». Пришлось совещание переносить на 14.00.

В министерстве ему накрутили хвоста: за финансовые перерасходы, нарушения финансовой дисциплины и другие грехи — он не очень-то принимал все близко к сердцу (голова была занята катапультой), — и все равно настроение еще более ухудшилось.

Не успел вернуться в кабинет (начальники служб уже поджидали его в приемной), звонок от Гайвороненко:

— Юрий Григорьевич, что там творится с твоими подопечными? — недовольно и сердито спросил генерал.

— Что именно, Иван Дмитриевич? — переспросил на всякий случай Веденин, предполагая, что речь идет о все том же нарушении финансовой дисциплины.

— Кто такая у вас Таримова?

— Понятия не имею, — облегченно вздохнул Веденин — не о финансах.

— А кого Батуров привез в гарнизон? Кто такая Вита?

— А-а, — вспомнил Веденин. — Кажется, ее фамилия Таримова.

— Знаете, чем она у вас там занимается?

— Понятия не имею.

— Как же так? — возмутился Гайвороненко. — Твой подчиненный привозит в закрытый гарнизон неизвестно кого, оставляет в квартире, а ты не удосужишься спросить, зачем и почему.

— Я и так знаю, зачем привозят женщин в квартиру, Иван Дмитриевич, — сострил Веденин. — Батуров мне докладывал: хочет жениться. Просил разрешить пожить ей временно в его квартире. Я разрешил.

— А чем она занимается, тебе не докладывали?

— Извините, Иван Дмитриевич, мои подчиненные к подобным докладам не приучены. У них других дел хватает.

— Не зарывайся, Юрий Григорьевич, — сбавил тон Гайвороненко. — Знаю, что ты и твои подчиненные заняты другим делом. Но не видеть, что у вас под носом творится, не делает вам чести. Сегодня же разберитесь и доложите мне. — Начальник центра положил трубку. Веденин был настолько ошеломлен услышанным, что сидел с трубкой в руках, не обращая внимания на гудки, на настороженно наблюдавших за ним начальников отделов, сидевших напротив за длинным столом. Что имел в виду Гайвороненко? Неужто Батуров привез в гарнизон?.. Этому не хотелось верить. Таримову он не видел, но не раз слышал, как офицеры говорили о ней, восторгались ее красотой. Когда же она успела — не прошло и десяти дней, как уехал Батуров?..

— Разрешите, Юрий Григорьевич? — поднялся подполковник Козловский. — Вы, наверное, не в курсе дела, я кое во что вас посвящу.

До Веденина наконец дошел смысл сказанного, и он положил трубку.

— Прошу, Венедикт Львович.

Козловский откашлялся.

— В субботу, Юрий Григорьевич, моя жена услышала в квартире Измайлова женский голос. Решила — вернулась жена Марата Владимировича, Галина Георгиевна. Позвонила. А вместо жены вышла эта самая Таримова, сожительница Батурова, в шубе Галины Георгиевны. Жена, понятно, растерялась, извинилась и обратно. В воскресенье спросила у Измайлова, не продает ли он, случаем, шубу Галины Георгиевны. А он в ответ: «Не продаю. Просто подарок сделал любимой женщине». Вот так… Жена подруге, разумеется, шепнула. Вот, наверное, и дошло до генерала Гайвороненко…

Веденин еще более опешил от такого посвящения и не знал, что сказать.

— Вот это Измайл-бей! — захохотал Грибов.

— Гнать ее из гарнизона! — возмущенно приподнялся Щупик, и кадык на его длинной шее решительно прыгнул вверх, вниз.

— А Измайлова — под суд офицерской чести, — выкрикнул кто-то.

— За что? — Грибов даже встал, чтобы обратили на него внимание. — Вы только вспомните, товарищи, каким мы знали Измайлова. Вспомните, как он собирал обрывки лески на катушку спиннинга. Рубля ему было жалко. Человек, который копейки ни на что не истратил, шубу любимой женщине не пожалел! Подумайте только, какое прозрение или даже перерождение! Это ж подвиг! И не судить его, а наградить надо!..

Хохот смешался с голосами, и Веденин пристукнул ладонью:

— Довольно. Передайте, Венедикт Львович, этой самой Таримовой, чтобы зашла ко мне.

— Упаси бог! — подскочил Козловский как ужаленный, с испуганным лицом. — Она же поймет, что это я… Батурову нажалуется.

Офицеры снова загалдели, перенеся остроты на Козловского.

— Тихо! — еще раз пристукнул ладонью Веденин. — Хорошо, я сам вызову ее и Измайлова. А теперь обсудим главный вопрос. Прошу доложить о состоянии своих дел и высказать предложения по намеченному испытанию «Супер-Фортуны». Начинайте, Федор Борисович.

Матушкин долго поднимал свое тучное тело, не спеша вытер платком лицо и шею, еще дольше собирался с мыслями. Наконец выдохнул, будто разродился:

— У пиротехников все в порядке. Можно испытывать хоть завтра. — И сел.

Встал Козловский.

— Мы еще раз продули «Супер-Фортуну» с манекеном в аэродинамической трубе. Отклонений от нормы, как и прежде, не наблюдалось. Предлагаю, пока погода не испортилась, провести испытание на этой неделе. Более конкретно — послезавтра.

— А испытатель? — возразил Грибов. — Ему же нужна акклиматизация.

— Пардон, это не моя компетенция. — Козловский сел.

Потом доложили начальник ПДС, баллистик, начальник материально-технического снабжения — всё и все к испытанию готовы.

— Значит, действуем по плану, — заключил совещание Веденин. — Завтра в 7.00 вылет передовой группы. Ответственный — подполковник Грибов. Все свободны.

Когда офицеры вышли, Веденин встал, прошелся по кабинету, собираясь с мыслями, что сказать «весомого и вразумительного» медицинскому светиле, превратившемуся в один вечер из скупого рыцаря в купчишку Фрола Прибыткова, героя драмы Островского.

— Юрий Григорьевич, к вам Таримова, — прервала его размышления секретарша по селектору. — Вас Батуров о ней просил. Сможете принять?

Ого! Сама пожаловала. Вот это история. Что ее заставило? Уж не жаловаться ли пришла на Козловскую? Что ж, пусть заходит. Те слова, которые он приготовил Измайлову, достанутся ей. Он не Батуров, сентиментальничать не станет и чарам не поддастся.

— Пусть войдет, — разрешил он и сел на свое место в кресло.

Она вошла совсем не похожая на ту, которую нарисовало воображение: не холодная, расчетливая, с тонкими, хитрыми губами, а довольно милая, степенная, вызывающая расположение: ее большие синие глаза будто излучали чистоту и тепло, в уголках небольшого рта таилась едва заметная улыбка. Одета не броско, но со вкусом: из-под спортивной бежевой курточки, распахнутой наполовину, видна белоснежная, с кружевной отделкой кофточка. На голове — маленькая, тоже бежевая, шляпка. Через плечо ремешок к бежевой кожаной сумочке. Руки интеллигентные, с длинными тонкими пальцами.

— Здравствуйте, — поздоровалась она приятным голосом, в один миг обезоружившим его: накал злости исчез, и он, не желая того, ответил довольно приветливо:

— Здравствуйте. — Хотел было уже предложить ей сесть, но вовремя взял себя в руки: это по его юношеской теории выходило, кто красив, тот и порядочен, а в жизни… И он спросил холодно, решив поначалу выпытать у нее, с чем она пожаловала: — Чем могу быть полезен?

Она, кажется, не заметила его холодности, представилась:

— Я — Таримова. Вам Батуров говорил обо мне.

Она и не догадывалась, что Веденину известно о ней намного больше, чем она предполагала, потому и держалась так величественно и гордо. Обида за Андрея снова обожгла его, и он сказал, не скрывая сарказма:

— Кто нынче не знает Таримову. Вы становитесь самой популярной женщиной в нашем гарнизоне.

Лицо ее вспыхнуло, глаза заблестели то ли от обиды, то ли от негодования — он не успел рассмотреть, она прикрыла их своими длинными, как крылья бабочки, ресницами. Губы дрогнули — ага, он угодил в самое больное место, — но тут же искривились в иронической усмешке.

— Не без помощи ваших верноподданных, — ответила она на удар ударом. — Они, оказывается, умеют не только изобретать, а и сочинять.

— И то и другое, я уверен, они делают на благо общества, — парировал он.

— Вы уверены потому, что цените в своих подчиненных только деловые качества: превосходный инженер, чудесный врач. А человек? Неужели и вы считаете, что будущее за деловыми, практичными людьми?

— А кто так считает?

— К сожалению, таких ныне немало.

— И какое же качество покорило вас в Измайлове? — не упустил он повода подпустить шпильку.

— О-о, Измайлов — это тип, — усмехнулась она. — Не могу судить о его таланте как врача, а вот что он яркий представитель практичного человека — это точно.

— Это после того, как он сделал вам дорогой подарок?

— Предложил, — поправила Таримова. — Да, после этого я окончательно убедилась, чего он стоит.

— Значит, вы и ранее кое-что знали о нем?

— Слышала.

— И несмотря на это, решили к нему пойти?

— Обожаю интересных, нестандартных людей. И мне хотелось получше узнать современного скупого рыцаря.

— Опасный эксперимент.

— Эксперименты, насколько мне известно, все опасны. Вы рискуете больше со своими катапультами, однако идете на них.

— Я иду на риск во имя безопасности людей, а вы?

— Я тоже, — утвердительно кивнула она и добавила: — Правда, в меньшей степени, в морально-этическом плане. Но, думаю, это не менее важно. — Она раскрыла сумочку и достала оттуда сложенный лист бумаги. Развернула его и протянула Веденину.

Он взял. В глаза бросился штамп в левом углу: «Редакция журнала „Советский воин“». На машинке было отпечатано: «Начальнику летно-испытательного центра. Корреспонденту журнала товарищ Таримовой В. В. поручено написать ряд очерков и статей об изобретателях и испытателях современных средств спасения. Прошу Вашего разрешения допустить ее во вверенное вам учреждение для ознакомления с техникой, а также оказать помощь в сборе необходимого материала. Главный редактор…» Подпись и печать.

Мандат удивил Веденина не меньше, чем визит Таримовой.

— А Батуров? — спросил он, чувствуя, как новая волна обиды за испытателя захлестывает его: Андрей влюбился как мальчишка, а ее интересует совсем другое…

— Батуров — мой товарищ, — ответила она без всякого смущения. — Стану ли я его женой, покажет время.

— Он знает об этом?

— Разумеется. Его учеба — это наш испытательный срок.

— Андрей ревнив, — напомнил Веденин. — И ему будет очень неприятно…

Таримова покачала головой.

— Андрей знает меня. К тому же я обо всем ему пишу.

— И об Измайлове?

— Конечно. Он от души посмеется, когда узнает о новом приключении своего бывшего стража здоровья.

Веденин поверил ей, и неприязнь его притухла. И все-таки иметь дело ему с ней не хотелось. Почему, он и сам не знал. И он сказал:

— Вы обратились не по адресу. Письмо — начальнику центра. Я — всего лишь главный инженер службы спасения.

— Андрей советовал по всем вопросам обращаться к вам. Он о вас много рассказывал.

— Чем же я могу вам помочь?

— Вы можете разрешить мне присутствовать на испытаниях?

— Об этом и речи быть не может. На полигон мы не всегда военных корреспондентов берем.

— Очень жаль. Тогда разрешите хотя бы на тренировках поприсутствовать. Я в глаза не видела ни катапульту, ни современный парашют.

Веденин подумал. Что-то его подкупало в этой женщине. И ее интерес, и симпатия к профессии испытателей, и обаятельная внешность: красивое благородное лицо, аккуратная, стерильно-чистая одежда (чистоту и опрятность в людях он ценил наравне с порядочностью) и ясные синие глаза со звездочками. Такая женщина, подумалось ему, не способна на низкий поступок.

— Хорошо, — согласился он. — Я дам указание инженеру Матушкину — он на полигон не летит и все вам покажет и объяснит.

— Большое спасибо, — ее глаза, словно лучи весеннего солнца, окатили его теплом и ласкою. У него даже пробудился юмор — за столько-то лет, — и он пошутил:

— Только не вздумайте еще кого-нибудь проверять, как Измайлова. Иначе, несмотря на ваш мандат и на мое обещание Батурову разрешить вам проживание в его квартире, попрошу покинуть гарнизон в двадцать четыре часа.

Он шутил, но был уверен — так и поступит.

Но тогда ему было не до этого. Все мысли его были на полигоне — как там идет подготовка, как Арефьев?

Полигон. 21 сентября 1988 г.

Передовая группа по испытанию «Супер-Фортуны» прибыла на полигон за неделю раньше — чтобы акклиматизировался испытатель, чтобы инженеры и служба поиска приготовили все необходимое к эксперименту.

Всю дорогу, пока летели к полигону, Игорь старался уснуть — спал он кое-как, Дина взволновала своими просьбами и упреками, и встал в половине пятого, — но сон не шел. Что происходит с женой, почему так круто изменила она отношение к испытательской работе? Давно ли сама прыгала с упоением и считала парашютный спорт лучшим, захватывающим из всех видов спорта? И вдруг: «Тебе больше всех надо? Почему ты, а не другие? Ты — приемщик, и твое дело принимать технику, когда она испытана по всем статьям, а не самому испытывать…» Словно не знает, что просил сам Веденин. А он зря не попросит. Есть, разумеется, в центре другие испытатели не хуже Андрея и его, Игоря, но они вдвоем вели «Фортуну» и лучше других знают ее «характер»… То, что Андрей сошел с дистанции, следовало ожидать — разгульная, бесшабашная жизнь до добра не доводит. Измотал себя, издергал — и нервы не выдержали… И у Дины, наверное, нервы сдают: все время одна с Любашей, мечтала работать, а теперь вот Антошку ждет… Жаль оставлять ее в таком положении, но дело-то важнее важного…

Чем бы увлечь ее, занять? Книг она читает достаточно. Научилась водить машину, иногда ездит, но без удовольствия… Парашют бы ей за спину да в небо! Хоть пару прыжков… А Антошка?

…Полигон встретил испытателей ярким солнцем, синим небом и легким теплым ветерком. У командно-диспетчерского пункта зеленели еще, не потеряв ни листика, стройные тополя — такие растут только здесь, на юге, — на клумбе цвели георгины, китайские астры.

Измайлов, выйдя из самолета, подставил лицо солнцу и закрыл от удовольствия глаза.

— Прелесть-то какая! А не махнуть ли нам, братцы, сразу после завтрака к морю? Хоть в конце лета под солнышком согреться, морской водицей ополоснуться?

Офицеры одобрительно загудели.

У профилактория, где располагались экспериментаторы на жилье, повстречался майор Свиридов, прибывший ранее на испытание планирующего парашюта, и, узнав, куда собираются сослуживцы после завтрака, попросил у полковника Козловского, старшего группы, разрешения поехать с ними.

— У тебя же завтра испытания, — возразил Козловский. — Надо посмотреть, как ты подготовился, проверить службы. Мне и старшему инженеру тоже ехать не придется.

— Да что вы, в самом деле! — возмутился Свиридов. — После обеда времени не хватит?

— После обеда и до испытания тебе положено отдыхать, и мы не имеем права беспокоить ваше величество.

— Я уже неделю отдыхаю, бока пролежал, — стоял на своем Свиридов. — И если после обеда посплю, ночь потом не сомкну глаз. А искупаюсь в морской водице — только на пользу. Скажите, Марат Владимирович, разве не так? — обратился он за поддержкой к Измайлову.

Доктор хитровато сощурил глаза, в которых нетрудно было прочитать: а что я буду от этого иметь?

Свиридов понимающе приложил к груди руку — отблагодарю.

— Пусть поедет, — покровительственно сказал Измайлов. — Морской воздух, ванны — лучшие условия для отдыха. Потому и выбрали полигон близ моря…

На пляж добрались в десятом часу. Несмотря на позднюю осень, отдыхающих у моря было немало, публика, правда, контрастная — престарелые и молодые.

«Пенсионеры и неудачники, не поступившие в институт», — подумал Игорь. Он не раз бывал здесь осенью и хорошо знал эту публику — самый бездельный, самый неинтересный народ: пенсионеры целыми днями режутся в карты, молодежь отсыпается после ночных любовных приключений, готовится к новым. Игорь удивлялся: как им не жаль растрачивать время? Ему его всегда не хватало. В школе, после занятий, — велосипед, каток, увлечение фотографией; в институте — парашютный спорт. Теперь, кроме работы и семьи, — кинолюбительство, рыбалка. И сколько в жизни прекрасного: книги, кино, театр, музыка… Если бы можно было всюду поспеть, все постичь! А эти… Пенсионерам, куда ни шло, простительно, они свое отработали; хотя отцу тоже за шестьдесят, а он находит более полезное и увлекательное занятие. Лоботрясам же… И ведь с ведома родителей, с их позволения и финансирования они прожигают жизнь…

Как-то само собой получилось, что и их испытательская компания разделилась на две группы — на «старичков» — инженеров, и на молодых — испытателей. К последним примкнул и Измайлов. Они втроем разместились у самого моря, инженеры — повыше, за волнорезом, где было потише: ветерок здесь дул свежий, высокие волны бились о камни, пенились и далеко рассеивали холодные брызги, обдавая загорающих. То отсюда, то оттуда доносились девичьи визги: шалуньи резвились у самого наката, привлекая к себе внимание.

Никто пока не купался. Из репродуктора, висевшего на пляже, сообщили: «Температура воздуха 17 градусов, воды — 19, волнение моря 5 баллов», — купаться категорически запрещалось.

— Обрадовали, — незлобиво проворчал Измайлов и стал раздеваться.

— Это после вчерашнего шторма, — пояснил Свиридов, кивнув на море. — Оно уже утихает.

Игорь, положив под голову спортивный костюм, раскрыл прихваченный еще из дома томик Юрия Бондарева — наиболее почитаемого из всех современных писателей. Его герои были понятны Игорю, близки по духу и симпатичны. Особенно Княжко из «Берега» — честный, горячий, смелый, не поступившийся совестью даже в самую трудную минуту…

Не успели офицеры устроиться, как возле них закружили две девицы: одна совсем юная, лет семнадцати, худенькая, симпатичная, вторая постарше, полнотелая блондинка с серыми глазами голодной рыси. Блондинка бесцеремонно обшарила каждого взглядом, прошла мимо, замедляя шаг, и что-то шепнула подруге.

— Смотрите, — захохотал Измайлов, — уже клюет.

Симпатичная ставридка и побывавшая на крючке пикша.

Девицы удалились, побродили по пляжу и, вернувшись, расположились рядом.

— Вот это загар! — позавидовал Свиридов. — Наверное, с весны околачиваются здесь.

Пикша расстелила покрывало, и девицы улеглись на нем так, чтобы видеть заинтригованных мужчин. Обе достали книги, раскрыли, но нетрудно было заметить, что взоры их и мысли были далеки от познания — исподтишка наблюдали за соседями. Старшая сосредоточила внимание на Свиридове, младшая — на Игоре.

— Интеллектуалки, — усмехнулся Измайлов. — Даже на пляж с книгами ходят. А я бы с удовольствием сыграл сейчас в дурака. — И обратился к девушкам: — Извините, красавицы, вы не к экзаменам готовитесь?

— К экзаменам, — насмешливо ответила Пикша. — А вы хотите предложить услуги репетитора?

— Могу, — согласился Измайлов. — Только беру я дорого.

— Тогда не сговоримся — откуда у студентки деньги. Богатых родителей, к сожалению, бог не послал.

— Значит, пошлет богатых покровителей. — Измайлов встал и перешел к девушкам.

Не себя ли он имеет в виду? — усмехнулся Игорь. Похоже, не зря ходили о нем слухи, что шубу любовнице подарил. Во всяком случае, ловелас он опытный: с первого взгляда определил, что за девицы фланируют около, и пяти минут не прошло, как установил с ними дружеский контакт. Вон уже хохочут, словно давно знают друг друга.

Блондинка достала карты и кивнула в сторону Игоря.

— Пригласи товарища, пара на пару играть интереснее.

— Игорек, перебирайся сюда, сейчас судьбу твою предскажем, угадаем, счастливый ты или несчастный, холостой или женатый, богатый или бедный, любят тебя девушки или только голову морочат, — позвал Измайлов.

«А почему бы и нет?» — вспыхнуло у Игоря шальное желание. Читать книги в профилактории успеется. А девицы занятные, особенно худенькая, еще робкая, но очень любопытная — черными глазищами так и рыскает по сторонам. Неудобно перед Свиридовым — одного оставлять, — хотя в друзьях Игоря он никогда не состоял, даже наоборот: когда Веденин назначил Игоря ведущим «Фортуны», больше всех негодовал Свиридов: «Без году неделя в испытательном центре, а уже в любимчиках ходит». Игорь не обиделся — есть такие люди, на которых нельзя обижаться: Свиридов был старше возрастом и званием, с занудливым и скандальным характером, со всеми ссорился, всем всегда был недоволен; его не любили, несмотря на то, что испытательские обязанности исполнял добросовестно и толково. И в ведущие он не попал только из-за своего характера.

— Идемте, — все-таки позвал Игорь Свиридова. — Карты я вам уступаю.

— Спасибо за снисходительность, — огрызнулся Свиридов. — Только в ней я не нуждаюсь.

Игорь смолчал: не стоит портить и без того плохое настроение испытателю, которому предстоит завтра серьезная работа. Поднялся и сел возле малышки.

— Знакомьтесь: Игорь Андреевич, декан факультета иностранных языков МГУ, доцент, лауреат Государственной премии, — безбожно соврал Измайлов, представляя Игоря.

— Ого! — удивилась Пикша и с недоверчивостью посмотрела на Игоря, а у Малышки и вовсе глаза стали большущими, как чернильницы. — Без бороды и без лысины? Я с удовольствием согласилась бы на такого репетитора. — И протянула Игорю загорелую, мягкую, пропитанную кремами руку. — Светлана.

По примеру подруги протянула руку и Малышка.

— Людмила.

— А меня зовут Марат Владимирович, — представил теперь себя Измайлов. — Тоже декан, и тоже доцент. Только по другой части, по медицинской. Уроки даю, разумеется, в своей поликлинике, с семнадцати до девятнадцати, приемы после двадцати. Плата по согласию.

— Спасибо, — поблагодарила Светлана. — К счастью, в медицинской помощи мы пока не нуждаемся.

— Отлично. В таком разе займемся умственной гимнастикой. Во что сыграем? В преферанс, в «двадцать одно»?

— Нет, нет, — запротестовала Людмила. — Мы на деньги не играем.

— Жаль. А я хотел состояние вам проиграть. — Измайлов забрал у Светланы карты и стал раздавать. — Сыграем в подкидного, или, как говорят в народе, в дурака.

— А вы подарите мне его? — нашлась Светлана.

— Дурака? — не остался в долгу Измайлов.

— Ну, если с состоянием, можно и дурака, — захохотала Светлана.

— А вам, девочки, палец в рот не клади, с рукой откусите, — признал свое поражение Измайлов. — Наш ход — у меня шестерка.

Около них остановились два парня, крепко сложенных, тоже хорошо загоревших, с серфингами в руках.

— Привет, — небрежно бросил один, обращаясь к Светлане. Изучающим взглядом окинул Измайлова и Игоря.

— Привет, Валера! — отозвалась Светлана. — Поучишь сегодня?

— Посмотрим.

Парни положили вещи и направились к воде.

Игорь обратил внимание, как смутилась Малышка, даже не ответила на приветствие; Светлана же вела себя так, словно парни были случайными прохожими.

— Сокурсники? — полюбопытствовал Измайлов.

— Кавалеры, — уточнила Светлана. — Только мелко плавают и мамки боятся.

— Впору вашей подружке, — уколол Измайлов.

— Вы так думаете? А знаете, сколько ей?

— Лет семнадцать.

— Глубоко ошибаетесь, — обиженно встала на защиту себя Людмила. — Мне давно двадцать два стукнуло.

— У-у! — сделал удивленное лицо Измайлов. — В таком случае, прошу прощения. Эти юнцы действительно до вас еще не доросли.

Игорь, забыв про игру в карты, залюбовался парнями: они вошли в воду и, выждав, когда волна стала накатываться, легко вскочили на серфинги и заскользили по самому гребню, словно на лыжах по крутому склону.

Игорь видел водные лыжи, не раз катался на них, буксируемый стремительным глиссером, а о серфингах только слышал. И вот они — на фоне лазурного неба и изумрудного с белыми прожилками моря парни казались античными героями, скользящими по волнам; солнечные лучи золотили их тела, а кипящая у ног вода пенилась и бурлила, обдавала серебряной россыпью.

Вспомнились слова Веденина: «Настоящий испытатель тот, у кого глаза загораются при виде новой техники, сердце учащенно бьется, руки зудят от желания потрогать ее и попробовать в действии». Наверное, он, Игорь, настоящий испытатель: ему так захотелось прокатиться на этих коньках-горбунках, что он не выдержал, отложил карты, встал и пошел к воде.

Парни неслись по гребням, прыгая с волны на волну, легко, неощутимо, словно акробаты высшего класса, которых море пыталось сбросить со своих плеч и не могло.

К Игорю присоединились Измайлов с девушками, потом и Свиридов.

— Во дают! — восхитился Измайлов. — Таких хлопцев и к нам можно.

Свиридов смерил доктора уничтожающим взглядом, как ничего не смыслящего в испытательском деле человека.

— Уж лучше слаломистов, они позамысловатее пируэты выписывают.

— Не скажи, не скажи, — замотал головой Измайлов. — Удержаться на таком гребешке — акробатом надо быть.

Свиридов передернул плечами — что ты, мол, понимаешь — и не стал спорить.

Парни катались минут десять, так же легко спрыгнули со своих пенопластовых досок и вернулись к девушкам.

Тот, которого Светлана назвала Валерой, протянул ей доску.

— Давай учись.

Светлана повертела доску, взглянула на гулко разбившуюся о прибрежные камни волну, зябко передернула плечиками.

— Разрешите попробовать мне? — попросил Свиридов.

— Ты что, шею решил свернуть? — воспротивился вдруг Измайлов. — А на эксперимент я за тебя пойду?

— Не сверну. — Свиридов взял охотно протянутую Светланой доску. — Не боись, доктор, не таких коней объезживали. — И пошел к воде.

— Ну, ну… Только в случае чего я тебя на пляж не брал и здесь не видел, — предупредил Измайлов.

— Договорились.

Свиридов довольно легко повторил прием парней — вспрыгнул на доску — и заскользил по волне. Один гребень перевалил, второй… А на третьем то ли замешкался, то ли поторопился — волна ударила его, подбросила и, опрокинув головой вниз, потащила на глубину.

Девушки и парни громко захохотали. Засмеялся и Измайлов, хотя глаза обеспокоенно приковались к тому месту, где упал Свиридов. Но опасность ситуации все поняли тогда, когда волна обнажила распластанное и беспомощное тело.

Игорь, парни и Измайлов кинулись в воду.

Поймать и вытащить на берег Свиридова удалось быстро, но когда спасатели взяли его под руки, он взвыл от боли.

Его опустили на гальку.

— Что с тобой? — склонился над ним Измайлов.

— Рука, — заскрипел зубами Свиридов.

Измайлов стал ее прощупывать — раны не было, — а у предплечья уже обозначилась опухоль; и едва врач коснулся его, Свиридов дернулся всем телом.

— Ну натворил! — Измайлов был вне себя. — Говорил же! Что теперь? Конец месяца, весь коллектив без прогрессивки… Веденин голову снимет…

Свиридов лишь стонал на его причитания.

— Перестань! — прикрикнул на него Игорь. — Идти можешь?

Свиридов умолк и, опираясь на левую, здоровую руку, стал подниматься. Игорь и Измайлов помогли ему.

— В автобус! — скомандовал врач.

Прибежали Козловский и Грибов. Они то ли видели «акробатический этюд» Свиридова, то ли без слов поняли, что произошло, — оба были в растерянности, обескураженные. Игорь искренне им сочувствовал: руководителя завтрашнего эксперимента с планирующим парашютом и начальника парашютно-десантной службы ждут пребольшие неприятности.

— Вывих, перелом? — наконец вымолвил Козловский, просительно заглядывая в глаза доктора, словно тот ответом мог помочь делу.

— Какая разница, — раздраженно буркнул Измайлов. — Все равно к испытанию он не годен.

Козловский схватился за голову.

— Что же делать? Что делать?..

Отсрочка эксперимента с планирующим парашютом расстроит и Веденина, подумал Игорь. Конкуренты и без того зуб на него точат, где только могут ставят подножку, порочат его изобретения, а теперь появится еще один повод. И коллектив не очень-то будет доволен, если не получит прогрессивку. И он принял решение.

— Не паникуйте. На эксперимент пойду я.

— Ты? — Козловский недоверчиво уставился на Игоря. В глазах блеснула надежда и тут же погасла.

— Веденин ни за что не разрешит.

— Разрешите вы, Венедикт Львович, — твердо сказал Игорь. — У Веденина без этих мелочей забот хватает.

— А что, идея! — обрадовался Измайлов. — В случае чего объясню, что надо было проверить Арефьева после госпиталя на более простом и легком эксперименте.

Козловский облегченно вздохнул.

2

«Унылая пора! Очей очарованье!..» Не зря великий поэт любил осень. Несравненно прекрасна она ранним утром, когда солнце еще не взошло, но уже обагрило небосвод и высветило все многоцветие красок — нежных, чуть притушенных почти невидимой дымкой тумана. Все еще спит — бархатные георгины и пестроцветные астры на клумбе, вьющиеся розы у входа в КДП и стреловидные тополя вдоль дорожек, застывшие как часовые; виднеющийся за аэродромом лес и далекие вершины гор; спят еще и самые ранние птицы — самолеты, опустив в сладостной истоме крылья; только у вертолета уже суетятся люди, словно тормошат его, будят от крепкого сна. И небо, чистое и бездонное, кажется от этой благостной тишины еще прекраснее, еще притягательнее; оно светлеет на глазах, багрянец поднимается выше, а у горизонта уже появляется золотистая каемка, преображающая и вторую, западную половину небосвода — из фиолетовой в синюю, из синей в лазоревую.

Сколько раз Игорь наблюдал за восходом солнца и каждый раз не мог оторвать глаз, любуясь волшебным переливом красок, неповторимыми, колдовскими, пробуждающими в душе такое неодолимое желание подняться ввысь, что нет сил совладать с собой. Это Дина назвала небо как-то колдовским: отняло, мол, у нее мужа. И она права: тот, кто однажды испытал счастье подняться ввысь, на всю жизнь влюбляется в небо и становится его рабом…

Чихнул, заурчал вертолет — проснулся, — Игорь зашел в парашютоукладочную, открыл опломбированный им же накануне шкаф и достал оттуда два парашюта — экспериментальный и запасной.

Новый парашют, очередной прыжок с вертолета. Ни то ни другое не волновало испытателя: он так привык к подобным экспериментам, что они стали для него обыденной работой. Работой, правда, не простой, требующей ясной мысли, собранности, ловкости. Особенно при прыжках с вертолета: четыре десятка лет прошло, как создали эти уникальные, многоцелевые машины, а вот покидание их остается делом сложным и опасным — при малейшей оплошности можно угодить под несущий или хвостовой винт. Конструкторы поначалу предложили отстреливать лопасти при аварийной ситуации, но это породило другие сложности: вертолет падал как камень, и покидание усложнялось; да и отстрелянные лопасти являлись угрозой. Пришлось ограничиться строгими правилами аварийного покидания, разработанными испытателями, участие в которых принимал и Игорь.

Планирующий парашют уже испытывался в воздухе. И с манекеном, и с испытателем из самолета. Данные превзошли ожидаемое: парашют обеспечивал более мягкое и плавное приземление.

И все-таки Игорь не обольщался — новинки зачастую преподносят сюрпризы, поэтому вчерашнюю половину дня он посвятил тщательной подготовке.

У вертолета Игоря поджидали полковник Козловский, подполковник Грибов и капитан Измайлов. Старший группы дал последние ценные указания: не зарываться, не рисковать, все делать строго по инструкции. Пожелал счастливого приземления и ушел. За Игоря взялся Грибов: прощупал пульс, помог надеть парашюты, проверил вытяжные кольца. Еще раз напомнил:

— Никакой отсебятины. Кольцом пользоваться только в случае отказа автомата. Планирование по спирали, приземление — в круг. Ясно?

— Как божий день, товарищ подполковник, — пошутил Игорь. — Да вы не волнуйтесь, все будет, как учили.

— А мы и не волнуемся, — хлопнул Грибов Игоря по плечу. — Пошли.

Командир экипажа вертолета доложил: двигатель опробован, экипаж к полету готов.

— Тогда по коням. — Грибов шутил, но лицо оставалось озабоченным: посылая Игоря на эксперимент, он и Козловский шли на серьезное нарушение, и в случае малейшей неудачи им влетит по первое число и за Свиридова, и за подставного испытателя.

Грибов первым к люку пропустил Игоря, поднялся за ним и сел рядом. По другую сторону примостился Измайлов и тоже потянулся к пульсу.

— Успеешь, дорогой доктор. Чувствуешь, как здесь дынями и яблоками пахнет? — спросил Игорь.

Измайлов повел носом.

— Эмалью, бензином и чуточку аптекой — от меня.

А Игорю запах дынь и яблок щекотал ноздри, вызывал аппетит. Вернусь с полигона и махну на рынок, решил он.

Когда командир экипажа вошел в вертолет и проходил мимо, Игорь придержал его за руку.

— Куда за дынями летали?

Тот удивленно посмотрел на испытателя, но понял, что отпираться ни к чему — Игорь свой парень, — заговорщически подмигнул:

— Потом скажу. И угощу — у нас там осталось.

Измайлов помотал головой.

— Ну и нюх у тебя. Как у овчарки.

— Люблю дыни и яблоки, — ответил Игорь. — И вообще все сладкое. — Полез в карман, достал карамельки. Протянул Измайлову и Грибову. Доктор отказался.

— Я, как твой друг Батуров, предпочитаю горькое.

— Как хотите. — Игорь сунул карамельку в рот.

Качнулся, вздрогнул вертолет, и двигатель заработал. Игорь выглянул в иллюминатор. Техник убрал из-под колес колодки и дал разрешение на выруливание.

Гул усилился, вертолет тронулся с места и, набычив лобастую голову, оторвался от земли. Поплыли вниз и назад домик КДП, клумба, стреловидные тополя. А горы стали расти, приближаться. Дымка у их подножия обозначилась четче, определеннее — словно кто-то расстелил длинный бледно-голубой шарф. И солнце, будто пробудившись от рокота двигателя, высунулось из-за горизонта и потянулось ввысь. Под вертолетом бежали сады с еще не убранными кое-где яблоками, виноградники, дорога, петляющая между предгорными холмами, и селения вдоль нее с белыми аккуратными домиками. А за грядой гор уже угадывалось море: небо из лазоревого переходило в серо-голубое без видимой черты горизонта, и определить, где кончалось небо и начиналось море, было невозможно.

Вертолет неторопливо набирал высоту по кругу. Игорь зачарованно наблюдал, как меняются краски и пейзажи, то багряные, то голубые, то оранжевые, то темно-сизые — восходящее солнце и небо, скошенные поля и горы. И в груди приятно щемило от этой красоты, волновало, бередило душу и звало куда-то в неизведанное.

Грибов положил ему на колено руку. Игорь оторвал взгляд от иллюминатора и посмотрел на высотомер. Стрелка остановилась на двух тысячах — заданная высота. Последний разворот, и вертолет взял курс к полигону.

Измайлов посчитал у него пульс, удовлетворенно кивнул.

Штурман дал команду приготовиться.

Бортовой техник открыл люк. Воздушный поток рванул в отсек, закружил, завертел пылинки, занесенные обувью листья, траву. И запах дынь, яблок мгновенно сменился другим, непонятным, но очень знакомым. Небо! — вспомнил Игорь. Так пахнет только здесь, на высоте, — чуточку морем, чуточку озоном, как на земле после дождя, и самую малость ароматами осеннего леса, здешнего, южного, где созрели кизил и шиповник, айва и можжевельник, где на пеньках пробились первые россыпи опят…

Загорелась зеленая лампочка. Игорь шагнул в зев люка, прохладная волна хлестнула его по лицу, отпрянула, освобождая дорогу, и он полетел вниз.

«Один, два, три…» Он отсчитывал в уме и видел, как удаляется вертолет, как синева сменяется чернотою — его повернуло лицом к земле, — как дымит где-то костерок.

Его легонько тряхнуло — распустился вытяжной парашютах, — и тут же последовал сильный рывок. Он поднял голову и увидел над собой ярко-оранжевое треугольное полотнище, очень похожее на дельтаплан. Слышно было, как шелестит ветер, ударяясь о ткань, будто шепчет что-то ласковое, волнующее, — такое можно услышать только во сне. И бурный восторг и радость хлынули ему в грудь. Захотелось крикнуть на весь мир: «Слушайте, люди, и смотрите: я самый счастливый человек на свете!»

И он крикнул, только другое: «Э-ге-гей!»

Ему показалось, что эхо раскатилось по всей земле. Повертел головой. Слева, впереди увидел белый игрушечный автобус — санитарная машина, — около него две крошечные фигурки: не иначе Свиридов с Козловским. Ему показалось, что они машут руками. Неужто и в самом деле услышали? Вполне вероятно: здесь, наверху, где нет никаких препятствий и воздух относительно чист и разрежен, звуковые волны распространяются быстрее и дальше.

Игорь потянул за стропы слева, парашют накренился и стал разворачиваться влево. Выйдя на прямую к полигону, Игорь отпустил стропы, и парашют заскользил по направлению к санитарной машине. Ощущение было такое, что Игорь не спускается, а парит над землей подобно птице, легко, свободно, и крылья послушно несут его туда, куда он хочет, стоит только пошевелить рукой. Да и руки ли это, не крылья? Как бывает во сне: ты машешь руками, и они поднимают тебя выше и выше. Сердце замирает от страха, не гнетущего, вызывающего дрожь в теле, а сладостного, упоительного. А сейчас и страха не было — только радость, только восхищение. Ах какой умница Веденин! Парашют — чудо спасательной техники, легче и удобнее других и ткани требует меньше. А какое широкое применение найдет он в военном и спортивном деле. Жаль, не видит его Батуров, вот позавидовал бы…

Как он там? Держит ли слово? Наконец-то влюбился всерьез… Любит ли его Вита? Почему осталась в городке одна, ведет себя как-то странно… Жаль Андрея, если ему и на этот раз не повезет. Хоть и бесшабашный он парень, а товарищ надежный. Надо написать ему, может, одумается, вернется в испытатели. Что может быть прекраснее познания неба?!

Земля приближалась. Санитарный автобус увеличивался, уже хорошо просматривалась красная полоска сбоку, крест; и в стоявших около него людях нетрудно было узнать Свиридова и Козловского. К ним присоединился третий — шофер.

— Развернитесь на сто восемьдесят, против ветра! — крикнул в мегафон Козловский.

— Понял. — Игорь потянул за стропы и сделал над автобусом вираж.

Земля побежала под ноги, Игорь нацелил их в круг и приготовился к завершающему этапу эксперимента. Удар, он спружинил ноги и устоял в кругу.

Когда подошли Козловский и Свиридов, он отстегивал уже лямки парашюта.

3

Вечером того же дня Веденин зашел по делу в газгольдерную и увидел там Матушкина с Таримовой. Женщина подошла к нему как к старому знакомому.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич. Спасибо за хорошего консультанта. Федор Борисович так понятно объясняет, что можете зачислять в свой штат: мастером, правда, не смогу, а в подмастерьях справлюсь. Единственное, о чем он умалчивает, так это о вас.

— И правильно делает: попасть в вашу книгу не совсем безопасно, — отшутился он.

— А я-то и впрямь посчитала вас героем — были летчиком, теперь — известный конструктор. Неужто, как и Батуров, стали бояться высоты?

— Угадали, — не поддался он на уловку. — Коль это сумели узнать, остальное тем более…

Часом позже, когда Веденин собирал в кабинете бумаги на катапульту, позвонил из Москвы главный редактор журнала «Советский воин» и теперь устно попросил оказать помощь Таримовой.

«Экая пробивная бабенка», — с неудовольствием подумал Ведении. Но просьбу пообещал выполнить.

Перед концом работы явилась Таримова. Пришлось принять. Они проговорили до полуночи. И если поначалу он отвечал на ее вопросы сухо, неохотно, то под конец так разговорился, что она едва успевала записывать в свой толстый красный блокнот. Его удивили ее познания в авиации (когда она только так глубоко вникла в суть дела?), верная оценка испытательского труда — тут, видимо, Батуров постарался, — перспектива спасательной техники. Вопросы были конкретны, умны, и Веденин проникался все большим уважением к этой интересной и напористой женщине.

Таримова первая напомнила, что ему завтра лететь на полигон, и спрятала блокнот.

— Спасибо, Юрий Григорьевич. Ваш рассказ так зажег меня, что сегодня же сяду писать.

Он довез ее до квартиры Батурова и пожелал успехов.

Полигон. 1 октября 1988 г.

До испытания «Супер-Фортуны» оставалось несколько часов — время, чтобы успокоиться, собраться с мыслями, сконцентрировать силу воли, — так необходимые для выполнения задания. А Игорем вдруг начало овладевать непонятное беспокойство, которого раньше не было. Вспомнился Андрей с его пессимистическим рассуждением о профессии испытателя: «Оно, может, и интереснее, когда под задницей патрон бабахает». Почему он ушел из испытателей? Первым рвался и Игоря сагитировал. Стал трусить?.. Еще тогда, при испытании «Фортуны», он вел себя довольно странно, ждал отпуска как манны небесной и умчался к морю, ошалевший от радости и не дождавшись последнего слова Арефьева. И дело не в Ольге, не в Вите; любовь его к ним тоже какая-то странная — то воспылает огнем, то быстро и безвозвратно погаснет… Чем же его так напугала «Супер-Фортуна»? Игорю, своему самому близкому другу, ничего толком не объяснил: «Любовь!» Что-то он недоговорил, как и тогда, после заключительного эксперимента с «Фортуной». Хорошо, что в самый последний момент удалось найти причину вращения…

После холодного душа тепло приятно растекалось по телу, успокаивая Игоря, поднимая настроение. Он оделся и вышел на аллею небольшого сквера около профилактория, где никто не мешал ему думать, еще раз прокрутить в памяти все наиболее важные ситуации, которые возникали и могли возникнуть. А их, неожиданных и опасных, ему довелось уже повидать.

…Самолет неторопливо набирал по кругу высоту. Арефьев с интересом наблюдал, как меняются краски полей и садов — они бледнели, приобретали едва уловимый голубоватый оттенок, словно с моря, раскинувшегося по левому борту, ползла дымка. А там, где лежала тень от быстрорастущих мощно-кучевых облаков, земля казалась в причудливых темно-серых заплатках, аляповатых и вызывающе броских. Море же было спокойным и чистым — ни кораблей, ни рыбацких шхун: гидрометеостанция передавала, что во второй половине дня ожидаются грозы с ливнями, и Скоросветов торопился — сразу же после завтрака дал команду готовиться к вылету. С нетерпением ждали экспериментов и Батуров с Арефьевым: хоть и хорошо было здесь, на юге, у моря, а дома лучше. Игорь соскучился по Дине и Любаше, а Андрей спешил встретиться с Ольгой. Но разрешение на полеты было дано лишь после десяти. Сейчас было начало двенадцатого, а облака затянули больше полнеба — справа и слева, спереди и позади. Коридор, по которому летел самолет, заметно сужался.

Наконец стрелка высотомера застыла на четырех тысячах. Самолет развернулся и пошел вдоль береговой черты между двумя рядами башенкообразных облаков.

Вспыхнуло табло «Приготовиться». Игорь привычно глянул на красное кольцо парашюта, высунутое из кармашка, пришитого к лямке, встал и направился к открывшемуся зеву люка. В проеме виднелась земля, серовато-голубая, с размытыми контурами уже скошенных полей, виноградниками, речками и оврагами.

Завыла сирена «Пошел» — и испытатель шагнул в пустоту. Тугая струя воздуха подхватила его, крутнула. Игорь раскинул руки и ноги, прогнулся в пояснице и полетел между облаками лицом к земле.

Воздушный поток был упругим, но податливым, он ласково и освежающе омывал лицо, играл в складках одежды, забирался под наушники шлемофона, напевая какую-то знакомую, давно слышанную мелодию; и на душе у Игоря стало так хорошо и безмятежно, что хотелось вот так лететь и лететь до бесконечности, безостановочно, ощущать ласку ветра и слушать его убаюкивающее пение. Что может быть тревожнее и прекраснее свободного падения над землей! Не зря Дина любила прыжки с задержкой и теперь еще не расстается с мечтой вернуться к парашютному спорту. А за него переживает как за маленького. Ждет не дождется, когда он вернется домой.

Нет, все-таки чертовски здорово жить, любить и быть любимым! Игорь подобрал к животу ноги, напружинился и, оттолкнувшись о воздух как от сетки батута, пошел крутить сальто и кульбиты, спирали и перевороты. Он управлял своим телом и не падал, а парил между облаками, и руки у него были сильные, могучие, как крылья, — стоило ему взмахнуть ими, как направление полета менялось, облака уходили либо влево, либо вправо.

Мелодия в ушах звучала все громче, все торжественнее, встречный поток становился плотнее, стремительнее. Земные предметы принимали более четкие очертания.

Пора. Игорь выровнял тело и дернул кольцо парашюта. Его тряхнуло, и над головой расцвел ярко-оранжевый купол, непривычно маленький, зыбкий. Вариометр, пристегнутый к руке рядом с часами, показал скорость снижения — двадцать метров в секунду. Многовато. В два раза больше обычного. А, по расчетам, должно быть не более восьми метров в секунду. Неужели аэродинамики ошиблись? Вряд ли. Парашют — не катапульта, проще и доступнее.

Внизу облака были сизыми и лохматились по краям. Не в нисходящий ли поток он попал? А если отойти от облака?

Он развернул купол в сторону прогалины. И действительно, стрелка вариометра поползла к десятке, задержалась ненадолго у восьмерки и пошли дальше. Лишь на двойке она остановилась.

— Управляемость парашюта отличная, — сообщил на командно-диспетчерский пункт по портативному передатчику Арефьев. — Снижение два метра в секунду — попал в восходящий поток. Похоже, что зацепился за край облака.

— Что, что? — не понял Скоросветов. — За что зацепился?

— Все в порядке, — успокоил Арефьев и повторил: — Попал в восходящий поток.

— Смотри еще куда-нибудь не попади, — сострил Скоросветов. — Восходящий нас меньше всего интересует. Нам нужны данные обычных условий.

— Понял. Поищу обычные.

И Игорь развернулся снова к облаку — должна же быть золотая середина!

Скорость снижения снова стала быстро расти. Стрелка вариометра проползла шестерку, восьмерку, десятку… Это уже слишком. Надо уходить. Он потянул стропы и увидел, как задрожал край купола и вдруг прогнулся, словно сверху на него что-то упало, Игорь тут же отпустил стропы.

А вариометр показывал уже семнадцать метров. Облака остались вверху, и земля понеслась навстречу непривычно быстро.

— «Альбатрос», прекратите скольжение! — властно прикрикнул Скоросветов.

— Я не скольжу, — ответил Арефьев. — Это проделки нисходящего потока.

Он шутил, но понимал, если нисходящий не ослабнет — шутки плохи.

— Открывай запасной! — В голосе Скоросветова нетрудно было уловить тревогу.

Игорь грустно усмехнулся: Скоросветова волнует личная судьба — провести эксперимент без ЧП, еще раз подтвердить свои незаурядные организаторские способности.

— Высоты достаточно. У земли нисходящий ослабнет, — уверенно доложил Игорь.

Скоросветов промолчал.

А нисходящий поток, казалось, и не думает ослабевать. Земля приближалась и неслась навстречу еще быстрее.

— Запасной! — крикнул Скоросветов.

— Придется все начинать сначала. Разрешите по своему усмотрению? — пошел на риск Арефьев. Он был уверен: у земли снижение замедлится — там воздушная подушка, ее толщины вполне достаточно, чтобы скорость погасла хотя бы до десяти метров в секунду.

— Действуйте. — Это уже голос не Скоросветова — Гайвороненко! — узнал Игорь. Он снова прилетел на полигон и взял на себя ответственность.

На всякий случай Игорь положил руку на кольцо запасного парашюта. И в тот же момент заметил, что скорость снижения упала.

Толчок о землю был довольно ощутимый, Игорь спружинил и повалился на бок. Потянул стропы, погасил купол.

Луг, где он приземлился, был недавно скошен, и трава еще не убрана. Пряный аромат закружил голову, разволновал. И когда из подъехавшей «Волги» вышли генерал Гайвороненко и подполковник Скоросветов, Арефьев чуть ли не бросился к ним с распростертыми объятиями.

— Товарищ генерал-лейтенант! — восторженно начал он рапортовать, — лейтенант Арефьев задание выполнил.

Гайвороненко протянул руку и сказал с улыбкой:

— Поздравляю. Видел твой акробатический этюд. Молодец.

Доволен был и Скоросветов. Он тоже пожал руку Арефьеву и даже дружески хлопнул по плечу. Но ничего не сказал.

— Как система? — спросил Гайвороненко.

— Хорошая. Управляемость превосходная. А для лучшей устойчивости следовало бы купол сделать с отверстием: ткань плотная, и при резких эволюциях купол имеет тенденцию к затуханию.

— Учтите, — повернулся Гайвороненко к Скоросветову.

— Есть! — вытянулся в струнку подполковник.

Подъехала еще одна машина, небольшой стерильно-белый автобус, предназначенный для перевозки испытателей. Из него выскочил Батуров и, не обращая внимания на генерала и подполковника, обнял Игоря.

— Поздравляю. Все великолепно. И «Иван Иванович» сработал на уровне. Теперь очередь за мной.

Игорь испытующе глянул в глаза друга, и тот понял его немой вопрос.

— Вращения не было. И летчики наблюдали, и мы. Но манекен есть манекен. Посмотрим, как «Фортуна» обойдется на сверхзвуке со мной.

— Товарищ Арефьев, садитесь, пожалуйста, сюда, — пригласил Игоря генерал в «Волгу» и, заметив его недоуменный вопрос, подтвердил: — Да, да. Мне надо с вами поговорить. А подполковник Скоросветов поедет в «рафике».

«Волга» развернулась и повезла их к командно-диспетчерскому пункту.

— Я читал ваше заключение относительно «Фортуны», — повернулся генерал к Арефьеву. — Мне оно понравилось — коротко, ясно, принципиально и убедительно.

— Но манекен показал сегодня другое, — возразил Игорь.

— Я склонен больше доверять людям, чем манекенам, — улыбнулся Гайвороненко. Помолчал и продолжил: — Веденин что-то там нашел. Но речь сейчас не о катапульте. Нам нужен опытный, принципиальный и честный, как сама совесть, испытатель. Для приемки средств спасения от КБ и институтов. Давать им объективную оценку, решать, как говорится, судьбу. Работа трудная и ответственная. И я хочу предложить ее вам.

Игорь удивленно и недоверчиво посмотрел в тепло улыбающиеся глаза генерала.

— Меня отстранили даже от испытания катапульт, — негромко сказал он.

— Так уж и отстранили? Считаете, новый парашют менее ценен? Напрасно. И я считаю, Веденин правильно поступил, назначив вас испытывать парашют. — Гайвороненко опустил стекло дверцы. — Воздух-то, воздух какой здесь! — Он сделал глубокий вдох. — Ничего нет прекраснее запаха сена. Мальчишкой я никакой другой постели не признавал. И во время войны спал в копнах. Только, бывало, прикоснусь лицом к терпким былинкам, словно хлороформа дохну — мгновенно засыпал. — Он повернулся к Арефьеву. — А о «Фортуне» не жалейте, все равно ее вам не миновать, так я полагаю. Ответ на мое предложение скажете дома. Обдумайте, с женой посоветуйтесь…

Гайвороненко в тот же день улетел. Группа инженеров и испытателей во главе со Скоросветовым вернулась в профилакторий, расположенный на берегу моря, и сразу отправилась в столовую. Обед по случаю успешного завершения двух экспериментов был приготовлен праздничный, и Игорь впервые за все эти дни после коварства «Фортуны» ел с аппетитом. Предложение Гайвороненко не только вывело его из транса, но и будто вдохнуло силы. Ему хотелось действовать немедленно, лететь на новые эксперименты, испытывать парашюты, катапульты и любые средства спасения для людей или для боевых машин. На душе было хорошо, и он без обиды наблюдал за Скоросветовым, аппетитно уплетавшим куриную ножку, слушал, но не улавливал смысл острот своего друга Батурова, добродушно поддакивал ему, улыбался и ел. Андрей понял состояние друга и придержал его руку.

— Ну и жрать ты здоров. Дома тебя, что ли, не кормят?

— А зачем дома, когда здесь вкусно и бесплатно? — отшутился Игорь и потянулся к тарелке.

— Да подожди ты! — рассердился Батуров. — Сейчас бутылку принесут. В честь таких событий грех на сухую.

Настроение у Андрея тоже было отменное. Хотя перед Игорем он сетовал на то, что доводить «Фортуну» придется ему, на самом же деле был чрезмерно рад оказанному доверию. Интересно, как он отнесется к назначению Игоря испытателем-приемщиком? Отлучение, во всяком случае, он воспринял намного спокойнее, чем ожидал Игорь.

К столу подошла официантка, курносая девушка с ярко подведенными глазами, и протянула Андрею сверток.

— Пожалуйста.

— Век буду вашим покорным слугой, — галантно склонил Батуров голову и прижал руку к сердцу. — И сегодня могу доказать это. Вы во сколько кончаете работу?

— В двадцать один ноль-ноль, — по-военному ответила девушка.

— Отлично. В двадцать один ноль-ноль жду вас у проходной.

Девушка многообещающе улыбнулась и пошла от стола легкой танцующей походкой.

— А как же Оля? — спросил Игорь.

— Оля в Яснограде. А здесь — знойное солнце, море — все к любви располагает. — Андрей выложил из вазы фрукты и вылил туда компот. Пустой стакан спрятал под столом и наполнил его вином. — Чем не компот?

— Мне не наливай, — предупредил Игорь.

— Это почему?

— Мне еще заключение писать.

— Вечером напишешь.

— И желания нет.

— И Кармен наказывала, — вставил Андрей. — Ох и крепко она каблучком тебя придавила.

— Она у меня одна.

— А может, глотнешь? Для настроения.

— Невыдержанность — первый признак безволия.

— Ну и хрен с тобой, выдерживай. — Андрей приложился к стакану и тянул медленно, словно действительно пил компот.

Игорь вышел из столовой, глянул на море и остановился потрясенный: километрах в трех от берега к черному, похожему на громадную гору облаку тянулся высоченный столб воды с воронками по краям — у поверхности моря и у облака. Было хорошо видно, как бурлит вода, кружится и по спирали засасывается вверх, словно там работали невидимые гигантские насосы.

Подошел Андрей, мурлыкая арию: «Я тот, чей взор надежду губит. Я тот, кого никто не любит…»

— На кого мы засмотрелись? — Он положил на плечо Игоря свою тяжелую руку. — О-о, смерч!

— Жаль, фотоаппарат не взял, — вздохнул Игорь. — Такое не часто увидишь.

— Не жалей: смерч — плохое предзнаменование.

— Демон боится предзнаменований?

— Боится?.. «Я царь познанья и свободы, я враг небес, я зло природы…»

Сверкнула молния, и раскатисто загрохотал гром.

— Видишь? — усмехнулся Андрей. — Идем спать.

Он ушел, а Игорь долго еще наблюдал за смерчем, качавшим воду в облако, пока оно не закрыло все небо и не разразилось проливным дождем.

Гроза бушевала остаток дня и всю ночь. Лишь утром облака разорвались и обнажили чистое, синее-синее небо.

— И вечер мне испортил, и костюм, — сетовал на дождь Андрей, когда шел с Игорем на завтрак. — Пришлось на час раньше вставать, вместо физзарядки утюгом заниматься.

Костюм на нем был хорошо выглажен, значок мастера парашютного спорта блестел как новый. От Андрея несло одеколоном.

— Надо попросить Скоросветова, чтобы еще денька на два задержал, — пошутил Игорь.

— В другой раз. А сегодня, — Андрей мечтательно закрыл глаза: — «Ах, милый, как похорошели у Ольги плечи, что за грудь!» Сегодня она моя.

— Боюсь, через неделю ты запоешь другое.

— Зачем так далеко заглядывать, когда мы не в силах узнать, что ждет нас завтра, — усмехнулся Батуров беспечно.

Он оказался недалек от истины: у столовой их поджидал подполковник Скоросветов с двусмысленной улыбкой на лице.

— Вижу, отдохнули, сил набрались, — поздоровался он с обоими за руку. — Домой носы навострили? Куда торопиться, здесь еще лето и море.

Андрей смекнул, в чем дело, и поддакнул:

— Точно, товарищ подполковник. Не мешало бы еще пару денечков отдохнуть. Порыбачить. Говорят, ставрида клюет здорово.

— Ишь чего захотели. — Улыбка сошла с лица Скоросветова, шутка не удалась. — В отпуске рыбачить будете. А на работе работать надо. Что бы вам придумать не очень трудное и приятное? — Скоросветов сделал глубокомысленное лицо. — На воду вам надоело прыгать, в пустыне очень жарко… Вот, кажется, в горах… — Он насмешливо и пытливо глянул на Арефьева, на Батурова.

— Нет уж, в горах пусть кто-нибудь другой прыгает, — не выдержал Андрей.

— Зачем же других искать, когда у вас акклиматизация еще не прошла, — захохотал Скоросветов, довольный, что хоть одного испытателя поймал на крючок. И моментально согнал с лица ухмылку: — Звонил Гайвороненко. Через несколько дней начинаются крупные учения с выброской десанта в горах. Вот вам и поручено прыгнуть на вершину невысокой горки, испытать маневренность парашюта в условиях горных ветров и заодно доставить на радиолокационную станцию аппаратуру радиопротиводействия. Минут через сорок сюда прилетят представители Главного штаба ВВС, привезут аппаратуру и парашюты. Так что завтракайте, готовьте альпинистское снаряжение — и ко мне в комнату. Там объясню все подробнее.

— Что, кроме нас, некого послать? — Батуров не скрывал раздражения.

— А кого? Сами знаете, вас меньше, чем космонавтов. Двое у Коржова, один в отпуске, один травму получил. Ко всему, вы уже прыгали с этим парашютом, вам и карты в руки. Да вы не расстраивайтесь, долго не задержитесь. Прыгнете — и сразу домой. Там вертолет вас будет ждать…

Ан-12 прошел над невысокой горой с плоской эллипсовидной вершиной, где виднелись два маленьких домика и несколько разнообразных антенн, устремленных в небо. Скоросветов из кабины радиста связался с начальником радиостанции, и тот сообщил, что у них внезапно усилился ветер до двадцати метров в секунду — прыгать нельзя.

— Надолго это у вас? — поинтересовался подполковник.

— Судя по резкому падению давления, сегодня не утихнет.

— Что будем делать? — обратился Скоросветов к испытателям.

Арефьев и Батуров переглянулись. Положение — не позавидуешь: выходит, сегодня дома им не быть. Хуже того, падение давления говорило о том, что приближается циклон, а это ухудшение погоды не на день, а может, и не на два.

— Выход один, — Батуров решительно махнул рукой, — прыгать к подножию горы, там ветер слабее. И на своих двоих добираться до вершины. Не зря же мы альпинистское снаряжение прихватили. Иначе аппаратуру не доставить. А учения, сами знаете…

По лицу Скоросветова пробежала обеспокоенность:

— Действительно, выход только один… — Он посмотрел на Арефьева: — Подниметесь? Она и гора-то…

Игорь пожал плечами — не впервые.

Самолет спустился ниже и пошел вокруг горы над долиной.

Штурман рассчитал ветер:

— Около десяти метров.

— Уже легче, — обрадовался Скоросветов. — Подножие лесистое, надо выбрать поляну. Там и вовсе затишье.

Такая поляна вскоре была найдена. Штурман еще раз промерил ветер. Скоросветов проверил и внес поправку. Молоденький лейтенант покраснел, хотел было возразить, но сдержался.

— Давай пристрелочный! — властно скомандовал Скоросветов. Он полностью завладел инициативой и распоряжался штурманом как своим подчиненным.

Игорь наблюдал из иллюминатора за спускаемым ярко-оранжевым куполом пристрелочного парашюта, пока он не опустился точно на поляне. Батуров поднял большой палец:

— Понял? Снайперский глаз у нашего начлиса.

Ан-12 круто развернулся, и Скоросветов дал команду испытателям приготовиться.

Игорь и Андрей поправили лямки подвесной системы тяжелых и больших рюкзаков: там, кроме аппаратуры, находились продовольствие, спальные мешки и всякие другие мелочи, необходимые в горах.

К люку подошел Андрей — на этот раз он прыгал первым, — Игорь стал к нему вплотную.

Штурман подал сигнал.

— Пошел! — подхватил Скоросветов.

То ли расчет оказался неточным, то ли ветер изменил скорость и направление — в горах и такое случается, — но испытатели вскоре поняли, что на поляну не попадут: их понесло в другую сторону. Они начали было скользить, но создалась угроза попасть на острые скалы. А при таком ветре это было небезопасно, и пришлось отказаться от затеи.

Чем ниже они спускались, тем сильнее кружил их воздушный поток. У подножия горы ветер снова изменил направление и понес их над долиной.

Приземлились они на крохотной площадке крутого склона соседней горы. Игорь погасил купол, отстегнул лямки рюкзака. Андрей, опустившийся в двух десятках метров от него, привалился к каменной глыбе и сидел неподвижно.

Самолет сделал над ними круг, покачал крыльями и улетел.

Игорь собрал парашют, придавил его камнем, проверил аппаратуру — она была в порядке, — а вот портативный передатчик оказался разбитым. «Обойдемся», — не стал Игорь расстраиваться и подошел к другу. Андрей встал, пнул ногой купол.

— Постыдись, — урезонил его Игорь. — Лучше поцелуй кусок этой материи, которая спасает жизнь.

— И занесла нас в тартарары, — дополнил Андрей.

— А чем тебе здесь не нравится? Посмотри, какая красота. Романтика!

— Романтика: иди туда, не знаю куда. Это сколько же нам теперь топать?

— Километров десять, не менее.

Андрей присвистнул.

— Вот это прогулочка! Верблюд язык высунет.

— Благодари своего благодетеля врио за снайперский глаз. Штурман постеснялся ему перечить, а он рад стараться…

— Ты это зря. Скоросветов тут ни при чем. Тут сам бог не рассчитает — вон как крутит. — Андрей достал папиросы, спички.

— Не насилуй свои легкие дымом, им еще придется попыхтеть, — предостерег Игорь и протянул другу карамельку. — Возьми лучше вот это.

Андрей послушно выплюнул папиросу, взял конфету.

Они спрятали парашюты, надели рюкзаки и двинулись в путь. На спуск с горы и преодоление долины ушло около часа. Это был самый легкий участок, а они уже вспотели и дышали тяжело, как загнанные лошади. Склон горы, по которой предстояло подниматься, начинался с густых зарослей акации, боярышника и других деревьев с длинными и кручеными, как у лианы, ветвями, и они с трудом отыскали еле приметную, давно не хоженную тропинку. Отдохнули минут десять, и Андрей заторопился:

— К вечеру надо добраться.

Идти было трудно. Колючие ветви цеплялись за рюкзаки, царапали лицо и руки. Тропинка петляла то влево, то вправо, а иногда и совсем обрывалась, и им приходилось продираться сквозь густые заросли. Они часто останавливались, лежали, не снимая рюкзаков и даже не разговаривая. И чем выше поднимались, тем становилось тяжелее.

Наконец заросли поредели, а вскоре и совсем кончились. Но легче не стало: путь все чаще преграждали утесы и скалы, и взбираться приходилось по узеньким карнизам, прибегая к помощи крючьев и веревки.

У Игоря болели плечи: лямки рюкзака врезались в тело и гнули его к земле, сердце учащенно билось; он с трудом переставлял ноги. Батуров шел впереди. Было видно, что ему нелегко, но он шагал легче, тверже ставил свои большущие ноги и не гнул спину под тяжестью рюкзака. А когда они заколачивали крючья, гул стоял такой, будто работали многотонные прессы. Игорь выбивался из сил; Андрей же лишь громче пыхтел, да пот обильнее тек по его круглому лицу.

Неожиданно Батуров сел, снял рюкзак и вдруг рассмеялся:

— Ну не дураки мы с тобой, карабкаемся вверх, как вьючные ослы, когда есть более простой способ.

— Какой? — Игорь перевел дыхание, вытер лицо.

— Вот то-то и оно — какой. Гнать нас надо из испытателей за такое тугодумство. Не зря говорят: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. А мы надрываемся, в то время когда нас вертолет ждет и в рюкзаке передатчик пищит от возмущения за наше слабоумие.

— Не пищит, — возразил Игорь. — Он разбился при приземлении.

— Разбился? — недоверчиво переспросил Батуров. И после небольшой паузы резюмировал: — Все равно дураки. Скоросветов видел, где мы приземлились, и, несомненно, связался с КП и послал за нами вертолет.

— А я сомневаюсь.

— Ну, это в тебе твоя неприязнь к нему говорит. А вообще-то напрасно. Скоросветов, скажу тебе, мужик мудрый и практичный.

— Насчет первого — вопрос спорный, что касается практичности — точно. Только слишком она у него однобокая: практичность в достижении личных целей.

— Ну, знаешь, никто мимо своего рта не пронесет. В этом суть нашего бытия.

— Если суть только в этом, зачем ты пошел в испытатели? Шел бы в официанты — они получают больше.

— Э-э, — усмехнулся Батуров. — Официант не тот колер. Я люблю почет, уважение. — Он перевел разговор в шутку. Игорь не стал спорить, тоже заключил шутливо:

— В таком случае, у нас путь только один — вверх. Не забывай, мы сами напросились. — И Игорь поднялся с земли.

Едва солнце скрылось за горным хребтом, резко похолодало. Камни подернулись инеем и стали скользкими, как лед. Игорь и Андрей выбрали под нависшей скалой площадку, достали спиртовку, вскипятили чай. Ужинали молча. Молча забрались в спальные мешки. У Игоря гудели ноги, и руки так ослабли, что ими трудно было пошевелить; он чувствовал себя разбитым и обессиленным, в каком-то полусонном забытьи, а заснуть никак не мог: жесткое каменное ложе прощупывалось сквозь спальный мешок каждой клеточкой тела, давило выступами, впивалось камешками, и он ворочался с боку на бок, как принцесса на горошине, ругая себя за неприспособленность, изнеженность мягкими белоснежными постелями. Батуров храпел на все горы, а Игорь думал о Дине, о Любаше. Как они там? Дина ждет, волнуется. С полигона он не позвонил, рассчитывал сегодня быть дома… Вернется и сразу засядет за катапульту. Вот только бы отдохнуть. Чертовы камни, все бока болят…

Проснулся Игорь от толчка в спину.

— Может, хватит дрыхнуть? Думал, ты на станцию уже смотал, а ты как сурок на зимней спячке. — Голос Батурова был прежним, веселым и насмешливым, и Игорь обрадовался.

— Не мог я тебя одного здесь бросить. Все-таки друг.

— Нетрудно умереть за друга, трудно найти такого друга, за которого можно умереть, — грустно вздохнул Андрей.

— Вот именно.

Батуров помолчал.

— Вот из-за этого я и не укатил один вниз. Только скажи, что теперь делать будем?

Игорь откинул капюшон и понял, что Андрей имел в виду: небо заволокли черные тучи, ветер гудел как в аэродинамической трубе. Вдалеке сверкали молнии. Начиналась гроза.

— Будем ждать.

— Гениальное решение. Под этой скалой. Ни вниз теперь, ни вверх. И к нам — ни на самолете, ни на вертолете. Вот что значит принцип.

— А ты считаешь, без принципа лучше?

Батуров долго не отвечал.

— Вроде ты умный парень, а поступаешь иногда… Кому нужно твое донкихотство?

— Донкихотство? Объясни в таком случае, в чем заключаются обязанности испытателя.

— Во всяком случае, не в том, чтобы сломать себе шею здесь, в горах. Наше право рисковать там, в небе, а не здесь.

— А что прикажешь делать десантникам, которые выбросятся здесь через два дня? Тоже спускаться вниз и просить вертолет?

— Пусть над этим голову ломает командир.

— Не кажется тебе, что ты слишком преувеличиваешь свою роль?

— Отнюдь. Рисковать за лишнюю сотню — слишком дешевая плата. И в газетах о нас с тобой не напишут.

— О разведчиках мы тоже знаем мало. А их труд не безопаснее.

— Романтик, — усмехнулся Андрей. — Игра в соловьи-разбойники — до определенного возраста.

— Если ты считаешь, что перерос этот возраст, надо уходить из испытателей.

Они замолчали.

Гроза утихла после полудня. Но облака все еще клубились, цеплялись за острые гребни гор, рвались и обрушивались ливнями. Все вокруг стало скользким, зыбким, и продолжить путь они смогли лишь на следующее утро. Не прошли и часа, как вынуждены были остановиться около неширокой, но, казалось, бездонной трещины. На противоположном краю лежал громадный, полированный дождями и ветрами камень.

— Приехали, — вздохнул Андрей и опустился на землю.

Игорь снял рюкзак, достал веревочную лестницу.

— Хочешь шею сломать? — с издевкой спросил Андрей.

— Струсил?

— Я?.. По мне некому слезы лить. А вот по тебе…

Словно в подтверждение его слов где-то загрохотал обвал, и его эхо понеслось по ущелью.

Ясноград. 7 октября 1988 г.

Со многими людьми, причастными к работе Арефьева и просто знавших его, повстречался Гусаров. И много узнал интересного. Красиво, увлеченно жил человек. Жаль его. До слез жаль. Мало нынче таких: и испытательскому делу отдавался до самозабвения, и любил, как говорят, до донышка… Не удалось только повстречаться с его лучшим другом Андреем Батуровым. Почему тот уехал в академию Жуковского, бросив испытательскую работу? Такое впервые встречалось в практике Гусарова… И с Ведениным ладил, и в ведущих испытателях ходил — Батурову и Арефьеву доверялись самые ответственные задания. «Супер-Фортуна» напугала?.. Жаль, что Батурова нет. Придется побеседовать с его молодой женой, говорят, она журналистка, с острым аналитическим умом. Может, кое-что и знает…

Гусаров раскрыл блокнот, прочитал: «Таримова Виктория Владимировна». Телефон Батурова имелся в справочнике. Нашел и набрал номер.

— Слушаю, — ответил приятный женский голос.

— Здравствуйте, Виктория Владимировна. Беспокоит вас Гусаров Виктор Николаевич. Из Москвы, потому вы меня не знаете. Вот приехал по одному делу и очень хотел бы с вами повстречаться. Вы не смогли бы подойти в гостиницу, в номер семнадцать?

Трубка помолчала.

— Вы от Андрея?

— Нет, — не ожидал такого вопроса Гусаров. — Но мы знакомы с ним.

— Хорошо, я скоро подойду, — решительно ответила женщина и повесила трубку. А Гусаров заходил по комнате, обдумывая, как потоньше и поделикатнее повести разговор.

Таримова пришла минут через пятнадцать, высокая, элегантно одетая, красивая. Синие глаза внимательны, настороженны.

— Простите, что пришлось вас побеспокоить, — извинился Гусаров, отодвигая от стола кресло. — Присаживайтесь, пожалуйста. — И когда она села, несмело продолжил: — Вы, вероятно, в курсе случившегося здесь несчастья. Я председатель комиссии по расследованию происшествия.

— Я догадалась, — кивнула Таримова.

— Батуров был другом Арефьева…

— И вас интересует, видимо, почему Андрей ушел из испытателей? — облегчила вопрос Таримова.

— Да… в какой-то степени. Это так неожиданно и непонятно.

Таримова раскрыла сумочку и достала из нее толстую тетрадь. Протянула ее Гусарову.

— Это записки Андрея. Я решила написать книгу об испытателях, и он отдал мне свой дневник. Здесь вы найдете ответ на интересующий вас вопрос.

— А лично вы не хотите что-нибудь дополнить?

Таримова пожала плечами.

— Андрей честный человек и поступил очень разумно. — Она помолчала. — Что касается случившегося, думаю, дело не в катапульте.

— Почему так думаете?

— Не знаю. Просто интуиция подсказывает. И я видела, как готовились к испытанию. И Андрей много мне рассказывал о «Фортуне» и ее конструкторе.

— Хорошо, — улыбнулся Гусаров. — Обещаю вам учесть вашу интуицию при расследовании.

Таримова поднялась.

— Я пойду. Просьба тетрадь не потерять и вернуть мне, как только все выясните.

Едва за ней закрылась дверь, Гусаров открыл тетрадь.

…Я стал бояться. Еще после того, когда испытывал новый парашют для выброски тяжелых грузов и попал в переплет: едва выдернул вытяжное кольцо, как почувствовал рывок и меня сразу начало опутывать стропами. Не успел понять, что происходит, как был скручен по рукам и ногам, словно преступник. В ушах нарастал свист воздуха, крутились, как в калейдоскопе, земля и небо. Перехлестнутый стропами купол тянулся за мной колбасой.

Я все видел, чувствовал, понимал, но ничего не мог поделать. На груди висел запасной парашют, а в наколенном кармане комбинезона лежал нож. Я изогнулся, поджал ноги, напряг все силы, прекрасно понимая, что разорвать опутавшие меня жгуты не в силах и десяток, как я, мужчин.

Вокруг все свистело, улюлюкало, хохотало, будто кто-то глумился надо мной.

Говорят, в минуту смертельной опасности человек способен на невозможное и необъяснимое. И я сделал это невозможное и необъяснимое — дотянулся до спасательного ножа.

Потом сидел в классе, медленно приходя в себя и осознавая случившееся. Позвонил телефон.

— Андрюша, поздравляю, — сказала жена ласково, чем немало удивила меня — раньше она никогда не поздравляла. — Зайди в бухгалтерию и не забудь купить своему Пончику (так я называл ее в лучшие годы нашей жизни) подарок. Понял?

Она не спросила, как я себя чувствую, что пережил, ее интересовало одно — деньги: даже в бухгалтерию подруге позвонила!

Я получил триста рублей «испытательских» и пригласил друзей в ресторан. В ту же ночь я ушел из дома…

Веденин, добрая душа, предложил мне отпуск — он понимал, что я пережил, догадывался, что в душе моей поселился страх, — но в то время признаться в трусости было выше моих сил. И я перед сном, чтобы избавиться от кошмаров, напивался. Думал, таким путем избавлюсь от стресса, но стоило мне протрезветь и вспомнить о пережитом, как нервы начинали шалить еще сильнее.

А надо было работать — подошло время испытания «Фортуны». Скоросветов после конфликта с Арефьевым был ко мне особенно благосклонен, и мне не хотелось его подвести.

Настал день испытания.

— Ни пуха ни пера, — пожелал мне Скоросветов и по-отечески положил на плечо руку. — Ждем тебя с победой.

За меня взялись специалисты: подсоединяли к телу датчики, помогали облачиться в снаряжение, проверяли приборы. Я шутил с ними, а на душе скребли кошки. Но и в то утро я еще не считал себя трусом: все испытатели перед самым обыкновенным, даже тренировочным прыжком испытывают волнение, легкую боязнь — так было со мной и ранее, — но то была совсем иная боязнь; эта же леденила душу. Мне не хотелось лететь на испытание «Фортуны», я был на грани отказа; только стыд перед товарищами, перед Ведениным и Скоросветовым удерживал меня. Все считали меня смелым и опытным, а Скоросветов — лучшим из лучших, и опровергнуть их мнение — значит поставить крест на своей карьере.

Я тогда позавидовал Игорю — Веденин предложил ему перейти в конструкторы-инженеры, а он, чудак, отказался. Сидел бы себе в кабинете, карандашиком пописывал. Ни ранних подъемов тебе, ни бессонных ночей, ни опасных ситуаций.

«Фортуна» пугала меня больше, чем первый прыжок с парашютом, первое испытание новой системы. Чем, я и сам не мог понять. Снова вспомнился тот случай, когда я был на волосок от гибели — скрутившие меня стропы, ужасный свист ветра в ушах, вырывающий из груди сердце…

И Ольга приехала совсем некстати. Перед отправкой на полигон мы до полуночи гуляли по городу, потом я остался ночевать у нее в номере, и Ольга заметила, что на душе у меня тревожно:

— Ты чем-то обеспокоен? — спросила участливо.

И ей я не мог признаться.

— С чего ты взяла?

— По глазам вижу.

— У меня ответственное задание. Завтра улечу, а дней через пять вернусь — и в отпуск!

— Значит, мне можно ехать? Пока подыщу там комнату или сниму номер…

— Поезжай.

Чтобы спать спокойно и не напугать своими кошмарами Ольгу, я снова выпил коньяку. Утром капитан Измайлов обнаружил у меня повышенное кровяное давление. Но мы давно нашли с ним общий язык, выпили не одну бутылку, и он понимающе подмигнул мне:

— В профилактории отдохнешь как следует.

Но и в профилактории, пока шла подготовка к эксперименту, я не обрел спокойствия. Нервы окончательно расшалились, и я с нетерпением ждал дня испытания. И вот он наконец настал. Измайлов послушал пульс, измерил кровяное давление, недовольно покрутил головой:

— Ты снова, того?..

— Что ты, Марат Владимирович, — усмехнулся я. — Где здесь возьмешь? И я бы тебя пригласил. Просто переусердствовал на физзарядке.

— Жулик ты, — не поверил доктор. — Смотри у меня…

Меня одели в доспехи, и мы с подполковником Грибовым направились к «Фортуне», установленной на специальном стеллаже и готовой к испытанию.

Около нее уже хлопотали пороховики, аэродинамики, прибористы-инженеры и механики всех профилей. Меня опустили в кресло, и я, глядя, как тщательно и заботливо готовят меня специалисты к полету, начал успокаиваться.

Через несколько минут подъемник поднял кресло вместе со мной и опустил в самолет-лабораторию. Летчик забрался в кабину, однако команды на запуск двигателя долго не поступало… Видно, ждали, когда ослабнет ветер. После двухдневного циклона и осенних южных ливней небо наконец прояснилось, но ветер все еще бесновался.

Ольга ждала меня уже в Батуми, купалась, загорала, а я «загорал» в кабине самолета. Хотелось быстрее покончить со всем этим, быть с Ольгой. Хороню, что она разыскала меня.

Как я мог поверить, что она «другому отдана», и сдуру, назло ей, жениться на Антонине?! Постараюсь искупить свою вину.

…Мы познакомились еще в студенческие годы на одном из вечеров в пединституте, где училась Ольга и куда я попал в числе приглашенных. Оля понравилась мне не столько милым личиком — симпатичного в нем только и было, что курносый носик да застенчивые невинные глаза с длинными ресницами, — сколько миниатюрностью: она была маленькая, аккуратная, будто вся точеная, хрупкая и нежная. Мы протанцевали весь вечер, и я напросился проводить ее.

Потом мы стали встречаться, ходить в кино, в театры, музеи.

Оля родилась и прожила до института в деревне, но ее познания в литературе, музыке, живописи поражали меня, и я с удовольствием слушал ее интересные рассказы о жизни и творчестве музыкантов, художников. А я рассказывал ей, какие скоро будут строиться суперзвуковые воздушные лайнеры, космические корабли, средства спасения к ним.

Летом Олю направили на практику в родное село Михинку Воронежской области, а мне предстояло засесть за дипломную работу.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала на все лето домой, — сказал я Оле. — Неужели мало школ в Москве?

— Много, — с улыбкой ответила Оля. — Но тебе надо писать дипломную. А разве ты усидишь, когда рядом буду я?

— А ты? — спросил я. — И не попросился ли твой школьный приятель в вашу школу?

Оля часто получала письма от некоего Александра Лободы, с которым, по ее словам, училась в школе и который тоже избрал педагогическую стезю. Только он заканчивал институт в Саратове.

Оля рассмеялась.

— Вот не думала, что ты такой ревнивец. Что из того, если приедет и он? Поговорим, повспоминаем друзей, он хороший парень.

— Вот этого я и боюсь. Хороший парень… В общем, смотри, — перевел я разговор в шутку, — ведь я могу и нечаянно нагрянуть.

— Нет уж. Сиди и трудись, — запретила Оля. — Чтоб к моему возвращению дипломная была готова…

Я пригрозил шутя, не подозревая, что судьба может сыграть со мной злую шутку и забросить в Михинку, родное село Ольги.

Наш авиационный институт заказал учебные экспонаты Воронежскому авиационному заводу. За ними послали группу студентов во главе с начальником кафедры Михаилом Николаевичем Хвостковым, добрым, уважаемым стариком, куда попал и я.

Когда приехали в Воронеж, оказалось, что экспонаты еще не готовы, и мы, разместившись в заводской гостинице, вынуждены были ждать.

Михаил Николаевич целыми днями читал книги, а мы коротали время каждый по своему усмотрению: одни готовили дипломные, другие уезжали на пляж, третьи шатались по городу.

Я тоже попытался сесть за работу, но мысль о том, что всего в ста километрах живет Оля, не давала мне покоя, и я не выдержал, пошел к Михаилу Николаевичу с просьбой отпустить меня на пару деньков к «родственникам».

— Поезжай, голубчик, — разрешил Хвостков.

На станцию Таловая я приехал в первом часу ночи.

До Михинки оставалось двенадцать километров, добираться либо автобусом, либо попутной машиной. А поскольку ни того, ни другого не было, я остался на вокзале коротать остаток ночи. Ко мне подсел пожилой мужчина с протезом ноги. Попросил закурить. Разговорились. Узнав, что я еду в Михинку, инвалид оживился:

— Значит, попутчик. В гости или по делам? — поинтересовался он.

Откровенничать с незнакомым человеком я не стал, ответил уклончиво:

— К родственникам.

Но мужчина не отставал:

— Это к кому же? Что-то я никогда тебя у нас не видел.

Пришлось назвать фамилию Оли:

— К Селезневым.

— К Сан Санычу? — еще больше обрадовался мужчина. — Как же, наш бригадир, милейший человек. А дочка у него какая! Красавица. Недавно на практику к нам в школу приехала. Институт заканчивает.

— На свадьбу, случаем, не попаду? — поинтересовался я, чувствуя, как заныло сердце.

— Может, и попадешь, — многозначительно подмигнул попутчик. — Есть у нее кавалер, тоже студент. Ох и пара! Вместе практикуются. Днем и ночью не расстаются.

«Так вот почему она не хотела, чтобы я приехал», — подумал я, и кровь застучала в висках, обожгло лицо и сердце. Мужчина рассказывал еще что-то об Ольге и ее кавалере, но я не слушал, курил и обдумывал, как поступить дальше, что делать. И придумал: пусть остается со своим коллегой, я без нее не пропаду.

Поезд в обратную сторону шел в девять утра. Мужчина устроился спать на лавке, а я вышел на улицу. Ревность, обида, уязвленное самолюбие не давали покоя, и я то ходил по перрону, то сидел в скверике, с нетерпением ожидая, когда наступит утро. Та июньская ночь показалась мне самой длинной и самой мучительной…

— «Сто семнадцатый», вам запуск, — прервал мои воспоминания голос руководителя полетов.

— Понял, — ответил летчик.

— «Альбатрос», как самочувствие? — это уже ко мне.

— Как перед свадьбой, — пошутил я, стараясь унять тревогу.

— Не забывайте про ветерок. Он все еще сердится, порывы до семи метров.

— Не забуду.

Посмотрел вверх. По небу неслись редкие раскосмаченные облака. Они чем-то напоминали поземку.

Я поднял руку, чтобы помахать провожавшим инженерам и механикам, и увидел, что она дрожит. Раньше такого не бывало. Дрожь растекалась и по телу, как при лихорадке, — нервы окончательно расшатались. Зря не отказался от эксперимента. А теперь поздно…

Руководитель полетов что-то говорил летчику, видно, давал напутствие, но я не улавливал смысла.

Самолет взревел и порулил на старт.

— «Альбатрос», почему молчите? — дошел до меня сердитый и обеспокоенный голос Скоросветова.

— «Альбатрос» слушает, — поспешил ответить я.

— Как приборы?

— Работают как часы.

— Кислород?

— Все в порядке.

— Разрешите взлет? — запросил летчик.

— «Сто семнадцатый», взлет разрешен.

И вот мы в небе. Самолет-лаборатория лез вверх, и в голове у меня шумело еще больше, то ли от гула двигателя, то ли от резкого набора высоты, то ли из-за того, что не выспался. Я посмотрел на приборы — все шло хорошо. И быстрее бы все кончилось.

Наконец-то вспыхнуло табло «Приготовиться». Я машинально отыскал скобы стреляющего механизма, сконцентрировался. И когда загорелось табло «Пошел», рванул их.

Дальше все улавливалось обрывчато и неясно, как во сне: я ощущал падение и страх — такие сны снились в детстве, и я просыпался в холодном поту, — теперь же я никак не мог проснуться.

Сильный рывок вывел меня из оцепенения. Увидел над головой знакомый белый купол, наполненный воздухом, красивый, чуть покачивающийся. Жив! От радости закричал во всю силу своих легких: «Жив!» Я даже не заметил, когда отделилось кресло. И черт с ним!

Земля неторопливо плыла навстречу. Я увидел, как по полю мчится «газик». Спешит к месту приземления. Наверное, сам Скоросветов. И на душе отчего-то стало неприятно. Тогда я еще не знал, отчего.

Я забыл о ветре и вспомнил о нем лишь тогда, когда меня сильно ударило о землю.

Пока подтягивал стропы, чтобы погасить купол, и вставал, подъехал «газик» и из него выскочил Скоросветов. Лицо его сияло. Он схватил меня за плечи, стиснул, помог снять гермошлем.

— Ну, молодчина, Андрей, — говорил он ласково. — Вот порадовал! Укротил непокорную, доказал… — Но кому и что доказал, распространяться не стал. — К ордену представлю, и премиальные — по высшей ставке. Кати в Сочи, Ялту или еще куда: отдыхай, веселись…

Он не спросил, как вело себя кресло, и я понял почему — очень велико было у него желание доказать Веденину, что прав он, а не Арефьев. Подполковник не хотел плохих вестей, и я не стал напрашиваться на разговор об ощущениях, ничего не сказал о неприятном осадке.

А на другой день, как только вернулись с полигона, я взял билет в Батуми. Игорь повез меня в аэропорт.

В голове вдруг ни с того ни с сего завертелись слова поэмы:

Не заметил, как продекламировал их.

— Зачем же ты летишь к ней? — спросил Игорь.

— Зачем? А черт ее знает, — ответил я. — А может, и любит. Только все равно я не верю ей. Никому не верю, понял?

— Понял. Еще тогда, когда ты уговаривал меня переписать заключение по «Фортуне», — сказал Игорь.

— А что, я был не прав? — возразил я.

— Не знаю, время покажет.

— Вот и жди, а я полечу к Черному морю, где светит солнце, где вечнозеленые кипарисы, где царит покой и любовь. — И я запел: «Надо мной небо синее, облака лебединые…» Ты когда собираешься принимать «Фортуну»? — спросил я, вспомнив, что Игоря Гайвороненко назначил приемщиком средств спасения.

— Завтра улетаем на полигон.

— А испытание?

— По погоде. Задерживаться не будем. И так с ней слишком долго мороковали.

— Ты серьезно хочешь идти за два звука? — спросил я, вспомнив про неприятное ощущение при последнем катапультировании.

— А почему бы и нет? — на вопрос вопросом ответил Игорь. — Ты же записал, что «Фортуна» вела себя безупречно.

— «Фортуна» — удача. И ты сам убедился, не каждому и не каждый раз она улыбается. Тем более если собираешься идти за два звука. Это не одно и то же.

— По расчетам, кресло выдержит, — заверил Игорь.

— Кресло выдержит, а ты?

— Постараюсь, — усмехнулся Игорь. — Если эксперимент удастся, нашу катапультную систему можно использовать на всех сверхзвуковых самолетах и космических кораблях.

— Слыхал про твою идею. Почему же ты не остался у Веденина?

— Я испытатель.

— Ну-ну. Оно, может, и интереснее, когда под задницей патрон бабахает.

— То-то ты сегодня остришь не очень смешно. С таким настроением лететь к любимой…

— Вот я и думаю, а не повернуть ли оглобли обратно? Понимаешь, она милая, ласковая. Когда целует, сердце заходится. Но не верю я ей. Может, такая же, как моя бывшая женушка Антонина Захаровна. Никому я не верю!

— Ты это повторил дважды, — напомнил Игорь. — Плохи твои дела, если ты потерял веру в людей.

— А ты веришь? — спросил я.

— Верю.

— И Скоросветову?

— Скоросветов — особая статья. Такие люди были и будут, пока существует терпимая для них обстановка…

Мы подъехали к аэровокзалу, Игорь закрыл машину и, взяв чемодан, направился к регистрационной стойке — там уже стояла очередь. От нее отделилась женщина в ярко-оранжевом, как наш новый парашют, плаще с сияющими золотом пуговицами и направилась к нам. Я узнал свою бывшую жену.

— Здравствуйте, — поздоровалась она мягким голосом, совсем не похожим на тот, которым разговаривала со мной дома. — Вот где удалось тебя разыскать. Дома ни днем ни ночью тебя не застать.

— У меня домов как у зайца теремов, — ответил я. — Легка ты на помине.

— Очень мило, что ты еще вспоминаешь свою жену.

— Бывшую, — поправил я ее.

— Несомненно, бывшую, — не обиделась Антонина, теребя в руках такие же, как плащ, ярко-оранжевые перчатки и улыбаясь. У нее были ровные белые зубы, круглые щеки с ямочкой, на голове сверху парика с седыми прядями кокетливо сидела кожаная кепка с блестящей пряжкой посередине; на ногах — шевретовые сапожки с длинными голенищами на «платформе». В общем, она выглядела элегантно и эффектно.

— Я тебя искала в центре, — после небольшой паузы сказала «бывшая жена», — хотела поздравить с успешным завершением важного испытания.

— Спасибо. Я очень тронут.

— И… — Антонина замялась, — нам надо бы поговорить.

Игорь хотел было оставить нас, но я удержал его за руку.

— Говори, от него у меня секретов нет.

— Хорошо. Я много думала… Мы оба не правы. Спорили, горячились по мелочам. — Она заглянула мне в глаза, желая увидеть в них реакцию на признание, но прочла только холод и все же решила растопить его. — В общем, я прошу тебя вернуться.

Невольно на ум пришли стихи Лермонтова, и я продекламировал:

Заискивающая улыбка в один миг слетела с лица Антонины. Глаза сверкнули негодованием, губы сжались и стали тонкими, как нитки, — настоящая мегера.

— Знаю, куда летишь и к кому, — процедила она сквозь зубы.

— Зачем же пришла?

— Надеялась, одумаешься.

— Одумался год назад, когда от тебя ушел. И вернуться — лучше без парашюта прыгнуть.

— Прыгай, туда тебе и дорога! — Антонина круто повернулась и пошла к выходу.

— Главная причина развода — брак, — сказал я Игорю. — Идем по этому случаю хоть по сто граммов.

— Тебя и без того в самолет могут не пустить.

— Ерунда, я как увидел свою бывшую благоверную, хмель как рукой сняло.

— Вот и отлично. Желаю хорошо отдохнуть.

Мы простились. Но на душе остался какой-то неприятный осадок, я чувствовал вину перед Игорем, но не знал еще, в чем она заключается…

Самолет летел в непроглядном сером мареве, и в салоне было серо, сумрачно; я, откинувшись на спинку кресла, старался уснуть, но не мог. Перед глазами все еще стояла бывшая жена, и я недобрым словом вспомнил тот день, когда встретил ее.

…Вернувшись из Таловой в Воронеж, я впервые напился. Было больно и обидно за свою любовь, за доверчивость, за наивность. Такая совестливая и невинная на вид Ольга оказалась лгуньей.

Не помню, как добрался до гостиницы, что говорил начальнику кафедры, по-видимому, рассказал все, так как на следующее утро Михаил Николаевич объявил всем сбор и повез нас на завод подбирать наглядные пособия, а заодно и углублять познания в авиационной технике. Там я и познакомился с Тоней Тучиной, лаборанткой электроприборного цеха, белокурой девушкой с цепкими серыми глазами, волевой и, как мне показалось поначалу, недоступной. Мы вместе отбирали схемы, и Тоня с первых минут командовала мной, как старшина-сверхсрочник солдатом-первогодком. Но мне нравилось выполнять ее приказания, я был послушен и даже галантен, хотя поклялся себе ненавидеть женщин и мстить им. Тоня мне нравилась.

Как-то раз в конце работы я пригласил ее в кино.

— Я далеко живу, и улица у нас темная, неспокойная, — ответила Тоня, наблюдая за мной своими пытливыми глазами.

— В темноте я ориентируюсь как днем и ко всему владею приемами самбо, — прихвастнул я.

— Ну если ты самбист, тогда другое дело, — сказала она серьезно, пряча в глазах насмешку. — Только не сегодня — сегодня у меня другие планы.

Откровенно говоря, я не надеялся получить согласие, и отказ не огорчил меня, но у меня вдруг появилась уверенность, что я добьюсь ее расположения; и образ Ольги сразу потускнел, отдалился.

Предчувствие не обмануло меня: через несколько дней Тоня сама предложила пойти в кино. Потом мы бродили в парке, танцевали, в выходной ездили на пляж.

Подготовка учебных пособий шла быстро, но еще быстрее я привязывался к Тоне, а она ко мне. Однажды она привела меня домой и запросто представила своим родителям. Отец и мать, пожилые, добрые, встретили меня приветливо, и я заметил, что Тоня командует ими так же, как и мной. Но тогда это мало меня обеспокоило. Я чуть ли не каждый вечер стал бывать у Тучиных, и меня встречали как родного.

А незадолго до отъезда, когда старики были на даче, Тоня после танцев пригласила меня на чай. Пока мы чаевничали и говорили о всяких пустяках, разразилась гроза. Дождь лил до часу ночи, и Тоня не на шутку обеспокоилась:

— Как ты будешь добираться? Автобусы и троллейбусы уже не ходят, а такси в нашем районе днем с огнем не сыщешь.

— И улицы ко всему темные, неспокойные, — пошутил я.

— А ты не смейся, — сказала Тоня с укоризной. — У нас тут всякие случаи бывали.

— В таком разе выход один — остаться у тебя.

Тоня сердито вскинула брови, посмотрела сурово, но после небольшой паузы согласилась:

— Оставить я, конечно, могу, места хватит. — И заключила решительно: — Постелю вот в этой комнате, на диване. Устроит?

— Вполне. Надеюсь, ты недалеко будешь?

Она не поняла шутки.

— Далеко. И не вздумай переступить порог моей комнаты — выставлю, не посмотрю ни на что…

А мне не спалось. И я решил рискнуть. Дверь на ключ заперта не была, и я вошел в ее комнату.

Тоня спала — дыхание было мерным, спокойным. Я долго стоял в нерешительности: как все это она воспримет? Выгонит — лучше не трогать, а если она ждала и уснула не дождавшись? Я уже видел ее насмешливые глаза, слышал издевательский голос: «Ах, Андрюша, какой ты смелый, решительный…»

Нет, лучше пусть выгонит.

Я сел на кровать, Тоня встрепенулась.

— Ты чего это? А ну убирайся! Сейчас же, слышишь?

А я уже держал ее руку и, склонившись, стал целовать.

— Уйди! Иначе…

Я губами закрыл ей рот.

— Нахал. На силу надеешься, ничего не выйдет.

Я не ответил, потеснил ее и лег рядом.

— Хочешь поссориться, да?

— Нет.

— Тогда уходи. — Она попыталась столкнуть меня. — Ну?

— Нет.

— Почему?

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты…

— Мало ли чего ты хочешь, — прервала она меня. — Видала я таких.

И это меня взорвало. Я шел к ней, ничего плохого не замышляя, просто хотел побыть рядом, поговорить, поласкать. А она: «Видала таких». Может, и видала. А со мной играла, как Ольга. И мною овладело упрямство, ожесточенность…

Утром она сказала неласково, но, как мне показалось, незлобиво и без раскаяния:

— Добился своего. А обо мне подумал?

Я пожал плечами и спросил:

— Вечером встретимся?

— Приходи, если хочешь…

…Когда наша группа уезжала в Москву, Тоня пришла меня проводить. Лицо у нее было грустное.

— Не знаю, что мне теперь делать, — сказала она, когда нам никто не мешал, и стыдливо опустила глаза. — Кажется, у нас будет ребенок.

А я даже не подумал о последствиях.

— Это точно? — вырвалось у меня. Тоня не обиделась, пожала плечами.

— Если отец узнает…

Об этом я тоже не подумал, а следовало. Отец и мать Тони привечали меня как сына, а я напакостил и укатил. Нет, они не должны считать меня подлецом.

— Поедем со мной, — предложил я.

— Куда? Ты сам живешь в общежитии.

— Меня направляют работать в Ясноград. Годик-полтора перебьемся, а там квартиру дадут.

— Надо поговорить с родителями, просто так они не отпустят.

— Не просто — как к мужу.

— Хорошо, я приеду, когда ты защитишь диплом.

А в Москве меня ждало письмо от Ольги. Разрываю конверт, разворачиваю исписанные красивым ровным почерком тетрадные листы; в груди защемило. Ольга подробно описывала встречу с родственниками, с земляками, впечатления от первых уроков, восторгалась какой-то Наташей из 5-го «Б», которая обладает феноменальной памятью, читает наизусть «Евгения Онегина» и «Анну Снегину» и сама уже пишет стихи. О школьном друге и коллеге она не обмолвилась ни словом. Лишь в конце письма, как бы между прочим, сообщала: «Друзей у меня здесь много, но без тебя все равно скучно и грустно, и я жду не дождусь, когда мы встретимся. Целую много, много раз. Твоя Ольга».

И бумага выдержала эту ложь!

У меня горело лицо, горели пальцы рук, державшие листы, исписанные аккуратным почерком без единой помарки и ошибки, словно она писала не письмо, а сочинение. Я порвал письмо и тут же настрочил ответ. Коротко, откровенно и ясно: мне теперь скучать не приходится, потому что женился, что диплом почти закончил, что жена моя — коллега по профессии и мы скоро будем работать вместе в летно-испытательном центре. И ни слова о поездке в Таловую, о встрече с инвалидом, открывшим мне ее тайну. Пусть не обольщается мыслью, что она сделала выбор. Пока она гадала, кому отдать предпочтение (только этим объяснялся ее обман), выбор сделал я. И не моя печаль, сожалеть она будет или облегченно вздохнет.

Тоня приехала через два месяца.

Меня как спортсмена-парашютиста после окончания института вместе с Игорем Арефьевым призвали в армию и направили в летно-испытательный центр под начало Веденина и Скоросветова.

Семейная жизнь не заладилась сразу же. То, на что я раньше не обращал внимания — властолюбие жены, — теперь постоянно угнетало меня, выводило из себя. Ко всему, Антонина оказалась эгоистичной, расчетливой и жестокой.

— Пока у нас не будет собственной квартиры (мы снимали небольшую комнатенку), о детях и думать не стану, — категорично заявила она.

Особенно отношения обострились после приезда тещи.

— Разве о таком для тебя счастье я мечтала? — причитала мать. — Жить в чужом углу, в тесноте и недостатках. Мы не можем допустить, чтобы наша единственная дочь скиталась по чужим углам. Завтра я напишу отцу — он привезет денег…

Через год мы переехали в двухкомнатную кооперативную квартиру. Но это еще более разделило нас, внесло отчуждение. Антонина при малейшем поводе напоминала мне о благодетельстве родителей, бесконечно жаловалась на нехватку денег, требуя, чтобы я отдавал все до копейки. Себе же ни в чем не отказывала — любила вкусно поесть и красиво одеться. За два года она раздобрела, щеки налились румянцем, делая ее еще красивее. Друзья говорили о ней: «У тебя жена — сущее золото».

Я тоже иногда называл ее «мое золотце», и она, зная, какой смысл я вкладываю в это слово, сверкала глазами-молниями и в один миг превращалась в злую психопатку.

Я стал позже возвращаться домой, махнул рукой на ее пристрастие к «дефициту», к тому, что наша квартира с мельхиорами и хрустальными сервизами, с мебелью модерн превратилась в музей, где ни до чего нельзя было дотронуться и из-за чего у нас перестали бывать друзья, — я смирился с этим. Но смириться с тем, что она ни во что не ставила мою профессию и меня самого, было не под силу. Она знала, что каждый испытательный прыжок — это предельное напряжение нервов, игра со смертью, но ни разу не спросила, как прошло испытание, трудно ли было, ни разу не сказала в путь доброго слова. А когда я однажды завел разговор, не перейти ли в инженеры, она с насмешкой заметила:

— Если твои ноги устали и ты хочешь заставить работать голову… Только жаль, слишком разно оценивают их труд…

За три года совместной жизни я хорошо узнал свою жену: она была неглупой и хитрой женщиной, умела скрывать истинные намерения, однако жадность выдавала все ее ухищрения.

Но я терпел. Мужественно, безропотно. До того случая, когда меня спеленало стропами…

Тогда я напился во второй раз. А дома меня ждал трамтарарам.

— Убирайся из моей квартиры, — заявила жена.

И я ушел. Сунул в свой дорожный чемодан, с каким улетал на полигон, бритвенный прибор, мыло, зубную щетку и оставил сверкающую хрусталями и мельхиора-ми квартиру. Навсегда.

А некоторое время спустя вдруг приехала Ольга. И выяснилось, что подсевший ко мне на станции Таловая инвалид был не кто иной, как отец Александра Лободы, школьного друга Ольги. Когда я сказал, к кому еду, он сразу смекнул, кто я: в деревне секретов не водят, и о том, что у Ольги есть друг в Москве, он слышал от сына. Вот старик и смекнул, как помочь своему чаду избавиться от опасного соперника. Ольга, получив мое письмо, поплакала, покручинилась и, назло изменнику, согласилась стать женой Александра. Но жизнь у них тоже не сложилась.

…Облака разорвались, и в салон брызнуло яркое южное солнце. Внизу виднелись горы с покрытыми снегом вершинами, а через несколько минут впереди показалось море, синее, как небо, с чуть заметной черточкой у горизонта.

Самолет пошел на посадку.

Оля поджидала в аэропорту. Ей удалось снять номер в гостинице, и мы нашу встречу и мой отпуск отметили в шикарном ресторане. Два дня мы блаженствовали, впервые я чувствовал себя легко и свободно и спал крепким сном измученного тяжелой работой человека. А на третий под утро мне приснился страшный сон, будто я падаю с раскрытым парашютом, который почему-то не держал меня, а стремительно несся к земле, словно полотно было лишь видимое, нереальное.

А вокруг меня кружил Игорь и назидательно повторял: «Ты предал нашу дружбу, поступился совестью, и вот к чему это привело». Я хотел возразить, сказать что-то в оправдание, но слова застревали в горле.

— Ты тоже разобьешься! — все же крикнул я.

Игорь усмехнулся:

— Возможно. Но я все-таки довел дело до конца. А ты струсил, утаил от меня главное.

— Несчастный интеллигентик! — разозлился я и поддал друга ногой. Но нога вдруг попала в стропы, ее закрутило и дернуло так, что я проснулся от боли. Потрогал ее у бедра — боль не утихала. И я вдруг вспомнил! Ногу дернуло там, в небе, в момент испытания «Фортуны». Видимо, не сработал фиксатор, нога вышла за габариты кресла, вот ее и рвануло. Я мгновенно среагировал… То же могло произойти и у Игоря, когда его вращало. А на кинопленку этот момент не попал из-за того, что нога была затенена. Вот почему при катапультировании с манекеном никакого вращения не было — ноги манекена закрепляли наглухо. Вот отчего у меня на душе было муторно — такой провал в памяти! Из-за перенапряжения или… Какая теперь разница…

Завтра Игорь должен лететь на заключительный эксперимент, за два звука… Как же быть? Удар будет сильнее вдвое… Надо немедленно сообщить Веденину, Скоросветову…

При воспоминании о временно исполняющем обязанности начальника летно-испытательной станции на душе стало муторно, как тогда, после приземления. И я понял почему: он засыпал меня льстивыми словами, не давая собраться с мыслями — закрыл рот премиальными и обещанным орденом. А попробуй теперь объяснить…

Я так расстроился, что из груди невольно вырвался стон.

Ольга открыла глаза.

— Что с тобой, милый?

— Нога болит, — соврал я. — То ли растяжение, то ли хондроз.

— Ты что, и ночью, пока я спала, прыгал с парашютом? — пошутила Ольга.

А мне было не до шуток. Хоть в самом деле прыгай с десятого этажа нашей гостиницы, где располагался номер с видом на море.

Я встал и, прихрамывая, подошел к окну. Море было не по-осеннему спокойное, сине-бирюзовое, но какое-то чужое, холодное. Я закурил.

Ольга поднялась на подушке.

— Что с тобой происходит, чем ты угнетен?

— Кажется, я сделал подлость, — признался я.

— Кажется или сделал? — переспросила Ольга, и лицо ее побледнело. Я догадался, что ее напугало.

— Нет, не по отношению к тебе, — успокоил я ее.

— А по отношению к кому?

— К Игорю.

— К твоему лучшему другу?

— Да. Собственно… я и сам ни о чем не подозревал. Только вот сегодня память каким-то чудом восстановила то, что было при испытании. Если бы нога не заболела, и не вспомнил бы.

— А что произошло?

И я рассказал ей все, умолчав лишь о возможных последствиях.

— Что же теперь делать? — обеспокоилась Ольга.

— Не знаю. Завтра Игорь должен лететь.

— Это очень опасно?

Я пожал плечами.

— С тобой же ничего не случилось? — Ольга вопросительно посмотрела на меня. — А растяжение — экая невидаль.

Я не стал объяснять, что Игорь будет катапультироваться на большей скорости.

— В конце концов, можно дать телеграмму, — обрадовалась Ольга найденному выходу.

— Ты не представляешь себе, что произойдет, — возразил я. — Мы и без того задержали катапульту на полгода.

— Но разве ты виноват? И может, тебе просто приснилось, а нога заболела совсем по другой причине?

— Может, и приснилось.

— Когда ты катапультировался?

— Неделю назад.

— И только теперь почувствовал растяжение? Какая чепуха. Не кажется тебе, милый, что ты ужасный паникер? Вспомни встречу в Таловой. Вместо того, чтобы во всем логично разобраться, ты панически бежал. Вот и теперь. Подумаешь, велика беда — то ли ногу сорвало с подножки, то ли оступился где-то. Забудь про свои болячки, с тобой любящая женщина…

Днем мы купались, загорали, катались на глиссере. Солнце светило по-весеннему, ветра не было, и море, тихое и спокойное, действовало умиротворяюще; лицо Ольги было счастливо, а я никак не мог отогнать дум о «Фортуне», предстоящем катапультировании Игоря.

После обеда мы пошли в дельфинарий. Умные дельфины прыгали через кольца, играли с мячом, резвились, как шаловливые дети, но и они не развеяли моих мрачных мыслей. А веселую итальянскую кинокомедию «Уличный регулировщик» я не досмотрел до конца.

Ужинать уговорил Ольгу в ресторане. Но и коньяк не принес облегчения. Я метался как затравленный зверь и не находил выхода.

— Тебе все-таки следует позвонить на службу, — посоветовала Ольга. — Все объяснишь — и снимешь с души камень.

— Что объяснять? — возразил я. — Если б я знал определенно.

Я лгал. Теперь мне было ясно — нога вышла за габариты кресла и ее сорвало. Но как объяснить? Сдачу «Фортуны» сразу отставят, начнут проверять, анализировать. И кто поверит мне, что только через неделю я почувствовал боль и вспомнил. Все труды, все муки и все, чего я достиг, полетит в тартарары… Собственно, я мог и не вспомнить… А возможно, все обойдется: Игорь сосредоточится, сконцентрируется и ногу не сорвет? А если и сорвет, ну, вывихнет, сухожилие растянет, не более…

На ночь я тайком от Ольги выпил таблетку ноксирона и все равно спал неспокойно, тревожно и проснулся с тяжелой головой и невеселым настроением.

Ольга уже встала, приняла душ.

— Доброе утро, — весело приветствовала она. — Сегодня ты спал как убитый и храпел на всю гостиницу.

— Прости.

— Я-то прощу… Ночью я тоже думала. Иди умывайся и звони. Хватит себя казнить.

Я посмотрел на часы. Начало восьмого. Скоро Игорь поднимется в воздух. Ольга права…

Я пошел в ванную, принял горячий душ, и голова посветлела. Вышел, набрал телефон междугородной.

— Прошу Ясноград. Срочно. По самому срочному, — назвал номер и фамилию Веденина.

Телефон долго молчал. Я оделся и взял газеты, которые принесла Ольга. Но читать не мог.

Наконец зазвонил телефон.

— Заказывали Ясноград?

— Да, да, — крикнул я.

— Будете говорить.

Ждал еще минуту, показавшуюся вечной.

— Алло, приемная слушает. — Я узнал голос секретарши Веденина.

— Это Батуров. Мне нужно поговорить с Юрием Григорьевичем по очень важному вопросу, — предупредил я, зная, что секретарша под благовидным предлогом может отказать, как не раз делала, когда Веденин был очень занят.

— А Юрия Григорьевича нет, — ответила секретарша. — Он улетел на полигон.

У меня все оборвалось внутри.

— Когда?

— Сегодня. Недавно. У нас погоды не было.

Я, как утопающий, схватился за соломинку.

— Арефьев еще не отработал?

— Юрий Григорьевич дал команду без него не начинать.

— Спасибо! — крикнул я. Бросил на рычаг трубку, схватил с вешалки плащ, шляпу и пулей помчался к выходу. Ольга выбежала за мной.

— Ты куда?

А я уже садился в только что освободившееся такси.

— Деньги в чемодане, — крикнул я Ольге. И шоферу: — В аэропорт, быстрее…

Мне повезло: и билеты на самолет были, и вылетал он через сорок минут. На аэродроме посадки мне подвернулся «газик», и я, пообещав щедро заплатить, уговорил шофера подбросить меня на полигон.

И все-таки я не успел: прямо перед нашим носом, когда подъезжали к полигону, самолет-лаборатория пошел на взлет. Я кинулся на КДП.

— А ты откуда взялся? — удивился Веденин.

— Верните самолет, — крикнул я, не обращая внимания на его юмор. — «Фортуну» нельзя испытывать — у меня ногу сорвало с подножки, фиксатор до конца не сработал.

— И давно ты установил это? — спросил Веденин совсем не грозно.

— Вчера, — ответил я виновато. — Я из Батуми.

— Спасибо, — поблагодарил Веденин. — И мы тут разобрались, что к чему. Правда, только сегодня, но, как говорят, лучше поздно, чем никогда…

Через двадцать минут Игорь доложил:

— Катапульта сработала как часы. Чувствую себя превосходно…

В Батуми я вернулся на пятый день. Прилетел утром и застал Ольгу в гостинице. Она удивилась, даже растерялась, сказала, что не ждала меня и собирается уезжать домой, — укладывала чемоданы.

— Отставить! — весело приказал я. — Отдых продолжается. Будем загорать, купаться, развлекаться.

Мое хорошее настроение и предложение не обрадовали ее. Она была чем-то удрученная, рассеянная, даже не поинтересовалась, как прошли испытания, успел ли я предупредить Игоря.

— Нет, — покачала она головой. — Мне надо ехать.

— Что случилось? Кто тебя обидел?

Она пожала плечами.

— Никто. Просто пора.

— Ты обещала провести со мной весь отпуск.

— Но ты-то… сбежал.

Ах, вот что ее обидело! Я стиснул ее в объятиях и поцеловал.

— Не сбежал, совесть позвала в дорогу, и ты знаешь это. Так что перестань кукситься, разбирай чемоданы, переодевайся. Позавтракаем — и на пляж.

Ольга нехотя подчинилась.

Она надела легкий цветастый сарафан, который ей очень шел, сунула в сумку купальник, полотенце.

— Ты забыла часы, — напомнил я, случайно глянув на ее загорелую руку, у запястья которой белела полоска от браслета. Эти золотые часики я подарил ей в Москве перед поездкой сюда, в Батуми.

Ольга совсем скисла, села на диван и опустила голову.

— У меня их украли, — сказала чуть слышно.

— Из-за этого ты и расстроилась? — обрадовался я. — Невелика ценность, купим новые. Деньги-то целы? — вспомнил я свой пятирублевый остаток в кармане, остальные, около пятисот рублей, были у Ольги.

Она кивнула.

— Хорошо, что я забрала их из чемодана и спрятала.

— Так у тебя здесь украли? — удивился я. — Что еще взяли?

— Больше ничего, — почему-то смутилась Ольга. — Может, еще где… или сама потеряла, — добавила неуверенно она. — Я только утром хватилась…

— Идем завтракать.

На первом этаже гостиницы работал буфет. Мы спустились туда и заказали яичницу с сосисками, чтобы долго не ждать, по стакану чая и кефира. Хотелось выпить, но я сдержался: день обещал быть жарким, и лежать на солнце под градусами небезопасно. Из головы не выходила история с часиками, что-то мне в ней не нравилось. Я вспомнил, что, переодеваясь, оставил в костюме удостоверение личности, и решил подняться за ним — чего доброго, могут и его стащить.

В номере орудовала уборщица, черноглазая вертлявая девушка лет восемнадцати.

Я взял удостоверение, и у меня мелькнула идея. Пошарил в тумбочке, заглянул под кровать.

— Что-нибудь потеряли? — участливо спросила девушка.

— Часики жены куда-то запропастились. Вы случайно не видели?

— Нет. Я только что начала приборку.

— А вчера вы убирали?

— Вчера этот номер остался вообще не убранным. До обеда мы меняли белье, а потом послали клумбы прополоть. А вечером сунулась сюда, тут молодой человек. Я не стала беспокоить.

— Молодой человек? — Мои глаза, наверное, стали квадратными — рассмешили девушку. — Вы не ошиблись?

— Еще чего. Я поначалу тоже удивилась — а где же вы? Да мало ли…

— Я к другой ходил, — решил шуткой отделаться я, жалея, что затеял этот разговор, но изобразить веселую и беззаботную мину не удалось — сердце уже жгла обида и возмущение: Ольга, которую я чуть ли не боготворил, перед которой считал себя виновным!..

— Вот она и отплатила вам. И внакладе не осталась: мужчина-то — орел!

— А я, по-твоему, не орел?

Девушка окинула меня взглядом с ног до головы.

— Ничего. Но тот — высокий, голубоглазый, плечи — во! — она развела руки. — В общем, красавец.

Каждое слово девушки причиняло мне боль и унижение, и я поспешил ретироваться.

Ольга увидела меня и испугалась.

— И у тебя что-нибудь пропало?

Я постарался взять себя в руки.

— Все в порядке.

Мы закончили завтрак и отправились на пляж.

Я так был удручен сообщением девушки, что плохо воспринимал окружающее, не слышал, что мне говорила Ольга. Голову сверлила одна мысль: как проучить мою ненаглядную пассию за измену, за ложь, за надругательство над моими чувствами? Утопить? Задушить? Оставить в Батуми без денег?.. Бред какой-то… В любых ситуациях надо оставаться мужчиной. Пусть ей будет стыдно, и пусть она раскаивается за свой поступок.

Скоросветов не раз говорил: «Испытатель — это концентрированная сила воли, мгновенная реакция, умение пойти на риск». Не знаю, через какие очки он смотрел, но эти качества во мне обнаружил и выдвинул в ведущие. Наверное, правильно поступил: я быстро пришел в себя и сделал вид, что ничего не случилось, стал шутить, рассказывать, как добирался на попутных и перекладных на полигон, ожидая, когда Ольга сама признается во всем. Не признается — сегодня же поставлю точку на нашу любовь. Пусть возвращается к своему Лободе, может, он не побрезгует целовать обслюнявленные кем-то губы…

Проговорили с полчаса, Ольга так и не открывалась; собрался подремать — ночь-то я почти не спал, — как вдруг заметил вздрогнувшие у Ольги губы, заметавшиеся в испуге глаза; и вся она затрепетала, сжалась в комочек.

Я посмотрел туда, откуда отпрянул ее взгляд, и увидел входивших на пляж мужчину и женщину. Ему лет тридцать, высокий, атлетически сложенный блондин в ярко-оранжевой тенниске и светлых, хорошо отутюженных брюках; ей — за сорок, возможно, и все пятьдесят — за косметикой не разберешь, — тоже высокая, симпатичная, в роскошном шифоновом платье, просвечивающем до не менее роскошной комбинации с кружевной отделкой. Они шли не спеша, величественно — прямо-таки Аполлон и Афродита, — свысока посматривая на распростертых у их ног плебеев, увлеченные, упоенные только своей любовью.

Нет, никого не замечала и не хотела замечать одна Афродита, Аполлон же бегал по пляжу глазами, кого-то высматривая.

Взгляд на секунду упал на Ольгу. Несмотря на то, что она согнулась в три погибели и опустила лицо, он узнал ее и придержал свою спутницу. Что-то сказал ей. Но Афродита, видимо, привыкла сама повелевать и, отрицательно качнув головой, увлекла его за собой. Аполлон занервничал, но, увидев меня, сидящего рядом с Ольгой на одном покрывале, успокоился и зашагал тверже.

Они прошли недалеко от нас и расположились на противоположном конце пляжа.

— Он? — спросил я у Ольги осипшим, не своим, голосом.

Она еще ниже опустила голову и молчала, видимо, придумывая оправдание.

— Только не ври, — предупредил я. — Мне все известно.

У Ольги из глаз капнули слезы.

Я не торопил ее, давая возможность успокоиться.

— Он подошел ко мне вчера у кинотеатра, — начала рассказ Ольга. — Погода была плохая, и я решила посмотреть «Анжелику». Билетов уже не было, а он предложил, сказал, что друг предпочел пойти на свидание. Я согласилась. Когда он представился, что спортсмен-парашютист, я обрадовалась, спросила, знает ли тебя, он ответил, что фамилию слышал, возможно, и встречались, но познакомиться не довелось… Потом он пошел проводить, уверял — ты обидишься, если твой коллега оставит меня одну на улице. Я подумала, что ничего в том особенного нет, возражать не стала. У гостиницы он предложил вместе пообедать. Я отказывалась, он не отпускал. В общем, согласилась. — Она сделала длинную паузу. — Потом посидели в холле. Я устала и хотела спать. Он проводил до двери и попросил напиться. Вода показалась ему некипяченой, а он-де пить сырую не может. Я пошла за чаем. Он напился и ушел. Утром я решила взглянуть, сколько времени — часики лежали на тумбочке, — их не было.

Слезы снова капнули у нее из глаз.

Мне подумалось, что плачет она не из-за часиков. Что-то она недоговаривала и рассказала все не так, как было. В общем, я ей уже не верил. И вынес приговор. Но мне хотелось уточнить кое-какие детали. Не у нее, а у того сутенера, мелкого воришки, паразитирующего за счет доверчивых женщин, обольщающихся его красивой внешностью.

— Как его зовут? — спросил я.

Ольга подняла на меня умоляющие глаза.

— Не надо… Черт с ними, с этими часиками.

Я не ошибся: не все поведала мне Оленька о вчерашнем свидании, коль боится, что я пойду к ее обольстителю уточнять их взаимоотношения. И испугалась, когда его увидела, не потому, что он вор.

— Как его зовут? — повторил я вопрос, не сдерживая злости. — Или ты не успела спросить?

— Станиславом он назвался, — почти огрызнулась Ольга. — Но прошу тебя…

Я не ответил. Обдумывал, как мне поступить. Аполлон — вряд ли он назвался настоящим именем — был выше меня, тяжелее и, несомненно, сильнее. Но в драке, как и в боксе, главный козырь — мастерство. В детстве мне приходилось часто драться, да и кто из мальчишек избегал этого, а мне доставляло большое удовольствие утверждать свое превосходство среди сверстников кулаками, благо тренером у меня был старший двоюродный братец, нахватавшийся где-то приемов самбо, джиу-джицу, каратэ. Но то было в детстве, хотя приемы кое-какие хорошо помнились и довелось ими воспользоваться в последний раз в студенческие годы.

…Мы, пятеро студентов, решивших подзаработать, и шестеро бродяг-забулдыг, жаждущих получить наличными за свой физический труд, договорились с приемщиком грузов на товарной станции разгрузить вагоны со стройматериалами — по пятьдесят рублей за каждый. Он дал срок — три часа. По скольку человек на вагон, решали сами. Разбились по трое, а мы с дружком Петькой Носоновым — вдвоем.

Работали мы как каторжные, без перекура и отдыха, но не отставали от тех, кто разгружал втроем. Лишь под конец мой напарник выдохся, и я позволил ему передохнуть; мы закончили на десять минут позже.

Приемщик рассчитался со старшими групп, а со мной не торопился. Когда все разошлись и мы остались с напарником вдвоем, сунул мне тридцатку.

— Штраф за неустойку, опоздали на десять минут, — пояснил с ехидцей приемщик.

— Тебе мало, что обдираешь нас по десятке? — возмутился я. Мы знали, что администрация платит за вагон по 60 рублей. Приемщик брал по десятке за создание бригад и руководство, и мы не спорили, но чтобы обжулить наполовину!..

— Не твое дело, — отрезал приемщик. — Не нравится, можешь следующий раз не приходить.

— О следующем разе поговорим в следующий, а сейчас заплати как положено, — стоял я на своем.

— Скользи, скользи отсюдова, пока шею не намылил, — грозно предупредил приемщик.

Петя потянул меня за руку.

— Идем, пусть он подавится.

Да, Петя был плохим помощником при разгрузке, а для драки и вовсе не годился — хлипкий, робкий. Зато я не из трусливого десятка. Сунул Петьке наш заработок— иди — и повернулся к приемщику.

— Это ты, жирный боров, намылишь мне шею?

Приемщик действительно был толстый и жирный, килограммов под сто, с тройным подбородком, хотя ему не было и сорока.

Петька шмыгнул в темноту, а я приготовился к двинувшейся на меня туше.

Боров оказался не только жирным, но и сильным: схватил меня за шиворот — я дал ему такую возможность — и стал поднимать. Я прикинулся ягненочком, не «трепыхался», пока не почувствовал, как напряглись его руки, а ноги мои не стали отделяться от земли; и крутнулся на 180 градусов, чтобы стать к нему спиной; изо всех сил ударил ногой в живот. Толстяк охнул и выпустил воротник моей куртки. Он еще не успел согнуться, как я повернулся к нему лицом и добавил с левой и правой в жирный подбородок. Слышал, как клацнули зубы и из горла вырвался удушливый хрип: приемщик мешком с трухой рухнул на землю.

Я неторопливо, с чувством гордости и достоинства пошагал со склада.

Но то был мешок с трухой, неуклюжий, с заторможенными шариками мужлан. Этот же спортсмен, косая сажень в плечах, руки — витая вязь жил и мускулов; значит, и реакция… А проучить его очень хотелось. Что он не парашютист, подумалось сразу: небо отбирает не только сильных, но и порядочных. А этот… Нашел, чем промышлять. Сутенеры хоть защищают своих содержательниц, а он обворовывает и скрывается. Не случайно и к этой «старушке» прилип, видимо, пронюхал, что есть чем поживиться.

Я решил попристальнее разглядеть его. Встал.

Ольга догадалась, куда я, и умоляюще протянула руки.

— Не ходи, я тебя прошу.

— Я окунуться. — И пошел к воде.

После вчерашней непогоды море было еще неспокойно, белые гребешки волн неслись к берегу и выбрасывали на гальку всякий мусор — арбузные и апельсиновые корки, картонные коробки, резиновые и пластмассовые безделушки; вода метров на пятьдесят от берега была мутно-желтой, как из канализации, но это не смущало некоторых любителей острых ощущений: они заплывали за мусорный вал и качались на волнах, как на качелях, то взмывая ввысь, на самый гребень, то проваливаясь в седловину.

Вода была теплая, градусов восемнадцать, но прибрежная муть вызывала неприятное ощущение, и я побрел вдоль берега. Дошел до пирса, ограничивающего городской пляж, и повернул обратно, уклоняясь к тому месту, где опустился Аполлон со своей Афродитой.

Они сидели как голубки на большом клетчатом пледе, о чем-то мило беседуя и уплетая виноград. Престарелая богиня любви часто чему-то смеялась, отрывала янтарные ягоды и опускала в раскрытый рот своего обожателя — так птица кормит своего птенца, — видимо, в награду за остроумные шутки. Она по сравнению с ним выглядела бледнотелой — загар только чуть притушил белизну, — а он поворачивался с боку на бок, то садился, то вытягивался, и бугры мышц катались под бронзовой кожей, как у артиста цирка. И у меня мелькнула мысль, что никакой он не спортсмен, тем более не парашютист — среди нас таких не было, — а вернее всего культурист, рисованный атлет, накачавший себе мускулы специальными упражнениями, чтобы одним видом покорять женщин — иначе зачем такие импозантные позы.

Я прошел метрах в пяти от них, они не обратили внимания — было не до меня.

И все-таки его телосложение заставляло более реально взвесить шансы: такого атлета на авось не возьмешь, моего мастерства и ловкости может не хватить. Оставалось убедиться, каков он пловец и какова у него выдержка.

На том и порешил — проверить Аполлона в море. И сразу тело мое и мускулы будто налились свинцом. Надо заманить его подальше от берега и от его «старушки»…

Я сел рядом с Ольгой и стал наблюдать за тем местом, где за телами отдыхающих набирался сил мой соперник, и во сне не видевший, какой поединок ожидает его впереди.

Ольга, похоже, догадалась, что я затеял, и предложила сходить в дельфинарий: море-де все равно грязное и волна большая, купаться не придется.

— Волна утихнет, — возразил я. — И за волнорезом вода чистая.

Полежали молча, и Ольга положила свою руку на мою.

— Если ты обо мне плохо думаешь, мне лучше уехать.

Я не ответил.

— Не думала, что ты плохо меня знаешь.

— Я тебя совсем не знаю, — не сдержался я.

— Вот как? — обиделась Ольга. — Ну, конечно, кто я для тебя.

Она была права, но жалеть ее я не собирался, и если бы не завладевшая мною идея проучить сутенера, я сказал бы ей кое-что…

Мы просидели в молчании около получаса. Я прикрыл глаза, но был начеку; усталости не чувствовал, будто и не было бессонной ночи, мышцы и мускулы играли как перед катапультированием.

Солнце припекало ощутимо, и купающихся было уже немало, но большинство, опасаясь высоких волн, барахталось у берега, не обращая внимания на то, что вода грязная.

Наконец Аполлон поднялся, услужливо протянул руку Богине и неторопливо, величественно повел ее к воде.

Я выждал немного и, чтобы не насторожить Ольгу, спросил:

— Не желаешь окупнуться?

Она помотала головой, не удостоив ответом. В ее-то положении обижаться?

Аполлон и Афродита стояли у самого наката, он звал ее, она зябко передергивала плечиками; оперлась о его плечо и попробовала пальчиками ноги воду. Он чуть подтолкнул ее и схватил за талию. Она взвизгнула и отступила назад.

Я вошел в воду. Волна обдала меня чуть ли не до головы — холодная, неприветливая, стеганув по ногам колючими песчинками; тело мгновенно покрылось красными пупырышками, загорелось как от крапивы, и я, не ожидая очередного наката, бросился в пучину и поплыл от берега. Неприятное ощущение холода исчезло, по телу разлилось бодрящее тепло, и настроение сразу улучшилось, обида на Ольгу приутихла: действительно, кто она мне, чтобы соблюдать верность? Жениться на ней я не обещал, ответ перед ней никогда не держал и не собирался держать, в какой бы ситуации ни был.

А возможно, и в самом деле у них ничего не было?..

Но когда Аполлон вошел в воду, все так же напоказ выставляя бицепсы, напружинивая толстую шею и плечи, во мне заклокотало негодование и так захотелось сбить с него показной лоск, проучить за подонство — что может быть ничтожнее существования за счет женщин?! — что сдержать себя уже не мог.

Он легко вскидывал руки, резко опускал их на воду и греб сильно, стремительно скользя по поверхности, как птица перед взлетом. Он и тут рисовался.

Я поплыл ему наперерез.

В голове зрел план.

Давно подмечено, что на курорте люди знакомятся легко и сходятся быстро, особенно если выясняется, что они земляки или коллеги по профессии. Аполлон, вероятно, видел меня с Ольгой раньше и кое-что выведал, а возможно, проговорилась Ольга, вот он и решил поживиться у богатой женушки испытателя — она наверняка представилась женой… Даже если он не парашютист, я найду с ним тему для разговора…

Мы миновали мутный вал, стали приближаться к траверсу буйков. Аполлон заметил меня и сбавил скорость. Я подплыл и поприветствовал:

— Привет, коллега.

Аполлон вскинул бровь — то ли не узнал меня, то ли не понял, в каком смысле «коллега», — ответил холодно:

— Привет.

— Загораем?

— Купаемся, — уточнил он.

— А даму оставили. Увести могут. Недавно я видел ее в обществе очень представительного мужчины, — соврал я, желая втянуть в разговор и кое-что выяснить.

Аполлон надменно усмехнулся.

— Не уведут. — Помолчал. — А представительный уехал — срочно отозвали на службу.

— Значит, по замужним? — подзадорил я.

— И тебе советую, — покровительственно произнес Аполлон и пояснил: — Безопаснее.

— Так-то оно так. Но с вашей-то внешностью…

— Что ты понимаешь, салага, — рассмеялся Аполлон. — Возраст, внешность, любовь, страсть… Все это — духовное, а я — материалист, предпочитаю материальное. Да и сорок — разве старуха? Обратил внимание на ее выправку? Гренадер! А точнее — адмиральша.

— Везет тебе, — перешел и я на «ты» — слишком велика честь отдавать ему предпочтение, — вчера капитанша, сегодня адмиральша.

— Какая еще капитанша? — пронзительно уставился он на меня.

— Ну Оленька, которую ты вчера из-под носа у меня увел.

— А-а, — рассмеялся Аполлон. — На то и курорт — не зевай. А ты откуда ее знаешь?

— Как же, мы летели сюда вместе, познакомились. И не успел я на пару деньков отлучиться, ты ее того… умыкнул.

Лицо Аполлона озадачилось — усомнился в моем рассказе, несмотря на то, что придумку я изрядно перемешал с действительностью?

— Она мне рассказывала об испытателе, — решил, видимо, и он уточнить кое-что из моей биографии.

— Космонавт, конечно, лучше, — усмехнулся я, — авторитетнее, но вот беда — портреты их печатают. А женщины на что клюют? Либо на красивую внешность, которой я не вышел, либо на толстый карман.

— Это ты правильно подметил, — согласился Аполлон. — И второе надежнее — с одной красивой внешностью в ресторан не пойдешь.

— Теперь тебе что горевать — адмиральша!

— Эт точно. Но чем баба старее, тем жаднее, непросто раскошелить.

— Давай на пару раскошелим? — предложил я свои услуги.

— Да нет уж, в помощниках не нуждаюсь. Раскошеливай другую.

— Ты ж мою раскошелил…

— В каком смысле? — снова насторожился Аполлон.

— В прямом. Отшила меня моя прежняя пассия. Говорит, все вы жулики и воры.

Аполлон помолчал.

— Как сказал один мудрец, за все надо платить: и за любовь, и за ресторан, и просто за удовольствие. А что касается твоей пассии или жены, то мне до вас дела нет и катитесь…

Его открытый цинизм, наглость в один момент развеяли мое благодушие. Снова защемило сердце — от ревности, от обиды.

— Впервые вижу мужчину-проститутку, — сказал я как можно брезгливее.

— Ну ты, сука, поосторожнее на поворотах, — угрожающе прошипел Аполлон. — А то быстро рога пообломаю.

— Попробуй, — подзадорил я. — Посмотрим, такой ли ты ловкий, как с женщинами.

— Тогда смотри! — И он кинулся ко мне с намерением окунуть с головой.

Я ждал этого, вдохнул полной грудью воздуха и поднырнул под него. Вода была мутная, и он не станет искать меня на глубине, будет ждать, когда я вынырну без запаса кислорода. И тогда… Но я не дал ему такой возможности, схватил за ноги и потащил вниз. Внезапность ошарашила его, и он при погружении хлебнул морской водицы; немного, всего один глоток, но и этого было достаточно, чтобы потерять силу и инициативу.

Он задергался, стал извиваться, чтобы вырваться из моих рук, тратя последний запас кислорода; но я держал мертвой хваткой и тянул его все глубже. Лишь когда почувствовал, что мышцы его ослабли и в воде забулькали воздушные пузырьки, толкнул его вверх.

Он вынырнул, жадно хватил ртом воздух и закашлялся. Из уголков губ и по подбородку потекла слюна. Хорошо я его окунул! Он уже не походил на того Аполлона, который картинно вышагивал по пляжу.

— Ну что, парашютист, с мужчинами сложнее дело иметь, чем с женщинами?

Он продолжал кашлять и отплевываться, держась в створе буйков, и не спешил к берегу. Значит, на что-то рассчитывает, и я был наготове.

Наконец кашель перестал его бить, он задышал ровнее и стал ко мне приближаться.

— Еще хочешь окунуться? — спросил я, отплывая дальше от берега.

— А чего ж ты, сука, удираешь?

— Наоборот, на глубину тебя заманиваю — там рыба крупнее, — с издевкой ответил я.

— Вот ты и пойдешь ей на ужин.

В голосе была такая злость и решительность, что я понял — одним купанием и кулаками нам не ограничиться.

— Сказала Настя: «Як удастся».

Он снова рванулся ко мне.

Плавал я неплохо — к этому обязывала профессия: мы ежегодно совершали прыжки с парашютом на воду, а иногда и катапультировались — и легко мог уйти от него. Но не торопился — пусть погоняется, пусть немного устанет. Он был самоуверен и примитивен, как и все недалекие люди, и не мог оценить моих способностей, не знал, что для испытателя небо и море — родная стихия, что мы на соревнованиях в свободном падении такие пируэты выкручивали — в глазах рябило.

Возможно, и я переоцениваю себя? — мелькнула мысль. Аполлон вон какой длиннорукий, и если ему удастся до меня дотянуться, дело будет худо. Но страха, который я испытывал последнее время перед катапультированием, не было: может, его вытеснила ненависть к этому человеку-трутню, негодяю и воришке, ведущему праздную жизнь за счет других, может, по другой причине…

Даю возможность Аполлону настичь себя настолько, что чувствую ногами его руки, чуть ли не щекочущие пятки. Подбираю под живот ноги. Еще один взмах — и бью ногами в лицо своего преследователя. Он успевает защититься одной рукой, ноги соскальзывают и задевают лишь скулу; Аполлон хватает их.

Произошло то, чего я опасался. Но мое положение лучше — нападающим снова оказываюсь я, и снова он не ожидал такого поворота: хотя он схватил мои ноги, удар в скулу оглушил его и заставил еще раз окунуться с головой и хлебнуть солено-горькой водицы, которая в таких случаях действует посильнее наркотика.

Я чувствовал мертвую хватку. Спасти могло только одно — очередная атака, которая не дала бы возможности высунуть ему голову из воды; и я, извернувшись, как акробат, навалился на него.

На этот раз ему удалось хватить чуть больше воздуха, и мы погружались на глубину, держа друг друга.

Нет, не зря я был испытателем — профессия научила меня собранности, выдержке, умению здраво оценивать самую сложную ситуацию, — я выжидал, зная, что малейшее движение увеличивает расход кислорода, который был сейчас единственным источником силы и жизни. А противник мой поспешил: чтобы быстрее разделаться со мной, ударил меня. Но стоило ему отпустить одну руку, я тут же крутнулся, и удар пришелся вскользь по лопатке; вода в какой-то степени смягчила его — боли я не почувствовал. Второй и третий удары были и вовсе слабыми, зато окончательно подорвали силы Аполлона, и он выпустил меня.

Я вынырнул первым, заставил его еще похлебать водицы, пока она не полилась у него обратно из ноздрей и рта и он снова не зашелся в кашле.

К нам от берега уже спешила спасательная лодка, на веслах которой сидели два молодых дюжих парня.

— Что у вас тут произошло? — строго спросил парень, выглядевший постарше.

— Да вот с человеком плохо, — кивнул я на посиневшего Аполлона. — То ли солнечный удар, то ли еще что.

Парни недоверчиво посмотрели на меня и втащили Аполлона в лодку.

— Давай и ты сюда, — властно приказал все тот же парень, видимо, он и по должности был старшим. — Почему заплыли за буи? — спросил он, когда я влез в лодку.

— Увлеклись, не заметили, — сделал я наивное лицо.

— Вот оштрафуем, будете замечать. Приятель ваш?

— Да нет, здесь познакомились.

Пока плыли к берегу, парень, что задавал вопросы, сделал Аполлону искусственное дыхание, откачал из желудка воду, и тот перестал кашлять. Синева с лица сошла и сменилась бледностью.

На берегу нас обступила толпа. Сквозь нее пробилась адмиральша и склонилась над Аполлоном.

— Стасик, что с тобой? Что случилось?

Стасик ничего не ответил, только зыркнул на меня ненавидящим взглядом.

Я, выбрав момент, хотел ретироваться, но старший парень кивнул на Стасика.

— Помогите ему.

А я бы с удовольствием еще раз его окунул…

Меня выручила адмиральша: протянула руки Стасику, и он с трудом поднялся.

Мы хотели идти к своим вещам, но старший приказал строго:

— Прошу на медпункт.

— Не надо, ребята, все в порядке, — заверил Стасик. — О’кзй.

— Вот составим акт, тогда будет о’кэй, — не согласился парень.

— Да вы что, ребята, — стал канючить Стасик. — Ну виноваты, штраф — пожалуйста.

Ах как ему не хотелось предъявлять документы. А я бы с превеликим удовольствием узнал его фамилию и профессию.

— Разрешите принести удостоверение личности? — ускорил я событие.

Стасик еще раз сверкнул на меня глазами и скрипнул зубами.

— Коля, проводи, — кивнул старший своему напарнику.

Когда мы пришли в медпункт, там был уже милиционер. Стасик сидел на диване, опустив голову. Вид у него был неважный; может, от купания, а возможно, и по другим причинам… Все кого-то ждали, видимо, адмиральшу, которая встретилась нам, — не иначе пошла за документами Стасика.

Я протянул удостоверение личности милиционеру. Он внимательно полистал, сличил фотокарточку с оригиналом.

— Ваш приятель? — задал тот же вопрос милиционер.

Я отрицательно покачал головой.

— Сегодня познакомились, здесь, на пляже. Хвастался — мастер спорта, а сам чуть пузыри не пустил.

Стасик поднял голову, подтвердил:

— Волна, а я раскрыл коробочку, вот и хлебнул.

Вошла адмиральша, протянула милиционеру паспорт.

Тот долго вертел его в руках, посматривая то на фотокарточку, то на Стасика.

— Ваш? — спросил недоверчиво.

— Разумеется, — оскорбился Стасик.

— А вы кто ему доводитесь? — обратился милиционер к адмиральше.

Афродита покраснела и ответила невнятно:

— Собственно… мы познакомились…

— Когда?

Она замялась еще больше.

— Сегодня.

— Понятно. — Милиционер окинул Стасика с ног до головы насмешливым взглядом. — Вот не думал. Мы вас уже больше недели разыскиваем по пляжам, молодой человек…

Вечером я распростился с Ольгой. Навсегда.

На этом записки Батурова кончались. Гусаров откинулся на спинку кресла, задумался: сколько он узнал нового о людях, которых не раз видел, но и предположить не мог, какая у них интересная и нелегкая жизнь. А одного из них уже нет…

Ясноград. 8 октября 1988 г.

Веденин верил и не верил в реальность происходящего: разве так бывает в жизни — погибает второй самый близкий ему человек…

Заместитель председателя комиссии по расследованию происшествия полковник Петриченков разговаривает с ним сугубо официально, как с обвиняемым, пронзает испытующим взглядом, будто Веденин скрывает что-то…

И все-таки это была реальность: не мог так долго длиться сон и во сне столько вопросов, однообразных, умных и нелепых, заставляющих задуматься и усомниться в своей правоте, не возникло бы.

Двое суток комиссия работала на полигоне, детально, по минутам и секундам восстанавливая процессы подготовки катапульты и испытателя к эксперименту, прокручивая десятки раз пленку, отснятую самолетом-контролером и вертолетом, прослушивая радиопереговоры руководителя полетов с командирами экипажей и «Альбатросом».

С Ведениным члены комиссии держались корректно, холодно и немногословно и информацию о результатах расследования хранили от него в секрете, хотя по вопросам и без того было ясно, на чем строит свою версию комиссия: «Супер-Фортуна» не была доведена до совершенства.

Медики, тщательно исследовавшие труп, будто воды в рот набрали и избегали встреч с Ведениным.

Комиссия улетела в центр на третий день, не придя на месте к конкретному заключению и забрав с собою капитана Измайлова, завоевавшего чем-то расположение заместителя председателя комиссии полковника Петриченкова, энергичного и вездесущего человека, державшего, по существу, в своих руках все нити расследования и особенно недружелюбно относившегося к Веденину.

Трое суток после гибели Арефьева он почти не спал, хотя временами был прямо-таки уверен, что спит и ему снится тяжелый неправдоподобно-фантастический сон; голова была налита свинцовой тяжестью и ни о чем, кроме катастрофы, не думалось. Но и эти мысли были короткими, обрывчатыми и далее того, что Арефьев погиб не из-за катапульты, не шли.

«А из-за чего?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

Как бы плохо он себя ни чувствовал, это теперь никого не интересовало; врач даже не стал мерить у него давление крови, хотя знал, что главный собирается лететь на «Пчелке». Козловский, Щупик, Грибов посматривали на своего руководителя с сочувствием, но понимали, что лезть к нему в этой обстановке с вопросами или советами, высказывать сожаление или соболезнование — только рану бередить, и он благодарен был им за это. Собственно, никто из присутствующих, кроме Петриченкова, откровенно обвиняюще на него не смотрел, но сомнение и подозрение в некоторых взглядах он заметил. И хотя он понимал, других-то виновников пока нет, люди вправе иногда ошибаться, от этого легче ему не становилось.

Все-таки когда стали готовиться к отлету, к нему подошли Грибов, Козловский, Щупик и пороховик майор Сыроежкин, преемник Матушкина, попросились:

— Разрешите с вами, Юрий Григорьевич?

— Да, да, пожалуйста.

В трудную минуту самые близкие его сподвижники и подчиненные не покинули его и, похоже, верят, что причина не в катапульте. И он, как ни тяжело ему было, старался ничем не выдавать своего состояния, голову не вешал, распоряжения отдавал твердо и четко.

И все-таки нервное напряжение, бессонница сказались: он подорвал самолет на взлете, и тот качнулся с крыла на крыло, как молодая, еще не обретшая сил и опыта птица; пришлось отдать от себя штурвал, придержать «Пчелку» у земли, пока она не набрала необходимой для набора высоты скорости. И снова он резко, по-истребительски рванул ее; нет, не по-истребительски, а со злостью — нервы, нервы шалили! — он понял это и взял себя в руки: нечего срывать злость на послушной и безропотной машине.

«Пчелка» неторопливо и спокойно набирала высоту. Позади осталось синее море, а впереди расстилались уже убранные поля — желтые квадраты скошенных хлебов и черные, вспаханные под озимые… От них веяло теплом, благополучием и умиротворяющим спокойствием. Утихало постепенно и на душе у Веденина, голова прояснялась, мысли упорядочивались и аналитически выстраивали картину за картиной происшедшего, видимого им самим и дополненного кинокадрами контролирующей аппаратуры и обрывками разговоров членов комиссии по расследованию.

Итак, никаких нарушений, отклонений, отступлений во время подготовки катапульты к испытаниям со стороны инженерного состава не допущено; неполадок, неисправностей техники до момента катапультирования не обнаружено. Первая зацепка, с которой начались все беды, — портативный радиопередатчик «Альбатроса». Установлено, что он отказал — оборвался плохо припаянный проводок. Но в момент отстрела, раскрытия парашюта или в момент приводнения — можно только гадать. Если судить по тому, что испытатель держался за стропы парашюта и разворачивался по ветру — кинокадры подтверждают это, — передатчик отказал при катапультировании, потому Арефьев ничего не мог сообщить. Если же брать во внимание вторую версию Петриченкова, то передатчик пришел в неисправность позже, когда раненый испытатель в момент отстрела катапульты, чувствуя, что теряет сознание, пытался что-то предпринять, хватался руками за все и оборвал проводок. Не исключал Петриченков и того, что передатчик вышел из строя при ударе о воду, а испытатель молчал потому, что был ранен и находился в бессознательном состоянии.

С этими двумя последними версиями Веденин не был согласен, но, чтобы их опровергнуть, надо доказать, что Арефьев при катапультировании не получил ранения. Судя по кинокадрам контролирующей аппаратуры, так оно и было: положение рук, головы, туловища, ног не дают оснований полагать, что человек был ранен и находился в бессознательном состоянии. А Петриченков утверждает: когда человек сосредоточен на чем-то и его организм запрограммирован, он действует какое-то время интуитивно… Возможно, что это так. Даже если не так, то отчего и когда Арефьев потерял сознание? От удара о воду? Возможно. Но менее доказательно, чем от удара порохового заряда, — он сильнее.

Может, Арефьев потерял сознание совсем по другой причине? По рассказам тех, кто видел его после приводнения, внешних следов повреждения тела или ушибов не было… Щиток гермошлема был закрыт. Значит, Арефьев, вынырнув из воды, находился уже в бессознательном состоянии, потому и не смог открыть его…

Может, при приводнении удар усилила волна?.. Даже если так, правомерна ли столь быстрая смерть от травмы позвоночника? Арефьев хоть и выглядел неженкой, физически был закален и вынослив… Отчего же тогда он умер?..

Тайну должны раскрыть врачи. Пока они молчат. То ли еще сами не пришли к определенному выводу, то ли имеют какие-то другие соображения. Во всяком случае, Веденина они старались избегать.

Жена, наверное, не раз звонила из санатория: он называл ей примерное число испытаний катапульты и возвращения домой; переживает — три дня никто не берет трубку. Надо предупредить Измайлова, как бы он не проговорился своей жене — сорвет их лечение и отпуск.

Весь полет так и прошел в думах и размышлениях, что помогло в какой-то мере скоротать трудное, тягостное время.

На аэродроме центра он увидел несколько «чужих» самолетов: наверное, прилетели представители штаба ВВС. Когда сел, в одном из самолетов узнал машину командующего. Комиссия по расследованию происшествия пополнилась более авторитетными и высокими начальниками.

В его кабине уже работали два полковника во главе с генерал-майором Гусаровым. Когда Веденин вошел, Гусаров извинился: другого более свободного места не нашлось, — и попросил все бумаги, закрытые в ящиках столов, предоставить в его распоряжение.

«Значит, дела мои плохи».

По тому, что особенно интересовало комиссию, Веденин догадался, какую версию они строят: «Фортуна» и ранее отличалась крутым нравом, при первых испытаниях на сверхзвуковой скорости перешагнула допустимый барьер вращения — о чем записано в акте тем же испытателем Арефьевым. И скорее всего тот же дефект повторился. А на скорости, близкой к 2М, перегрузка оказалась роковой, непосильной для испытателя…

Правда, приходилось считаться с данными регистрирующей аппаратуры, записанными при испытании с «Иваном Ивановичем» — манекеном. Они-то, чувствовалось, и мешали членам комиссии сделать окончательный вывод…

Всего три дня назад Веденин был здесь полновластным хозяином, голова была полна планов и задумок. Теперь же все здесь показалось чужим, и он был не тот Веденин, конструктор и мечтатель, счастливейший человек, а попавший сюда случайно неудачник, честолюбец, погубивший ни за что ни про что лучшего испытателя центра.

Делать ему в кабинете было нечего; взгляды сослуживцев, сочувствующие и затаенные, раздражали его, и он, предупредив дежурного, что будет дома, покинул здание.

Ему никого не хотелось видеть, и он побрел окольным путем по глухой безлюдной аллее. Несмотря на солнечный день, ветер дул холодный, жесткий; с уже пожелтевших деревьев слетали листья и беспомощно кружились в воздухе, ударялись о ветви, потом о землю. Вот так и Арефьев, мелькнуло у него сравнение. Несло его, крутило ветром, а он, наверное, наслаждался парением, голубизной моря и своим величием покорителя неба, не подозревая, что это последний его полет, полет в вечность. Прожил всего 29 лет. Мгновение! Мгновение вечности.

И Веденину так сжало сердце, спазмы так перехватили дыхание, что голова закружилась, перед глазами поплыл туман. Он остановился, прислонился к березке. «Вот упасть бы здесь и умереть, — невольно пришло желание. — Не видеть осуждающих взглядов, не слышать обвинительных речей». Он искал причину, почему погиб Арефьев. А какая разница, погиб ли он из-за какой-то технической неполадки, или отказало сердце, или лопнул сосуд. Арефьев тоже мог накануне нервничать, переутомиться. Вот он, Веденин, двое суток не поспал и чуть не потерял сознание на земле, в идеальных условиях, а там многократные перегрузки…

Зачем только он послал именно Арефьева?.. Хотя и за другого он переживал бы не меньше… Зачем только взялся он за изобретательство? Летал бы себе да летал — разве меньше удовлетворения и удовольствия получал он от полетов?.. Захотел известности, славы… погубил такого человека… Что теперь он скажет жене Арефьева, родственникам, дочери? Пусть даже катапульта не виновата, погиб-то Игорь при испытании. А кто его послал? Он, Веденин. И, значит, какая причина бы ни была, виноват он…

Как ему завидовали и как теперь будут его проклинать! Если бы можно было все вернуть и начать сначала!

Ему вспомнились курсантские годы, первый самостоятельный полет на учебно-тренировочном самолете: голубое небо над головой и зеленые сады и поля внизу; белые игрушечные домики, сказочные лилипутики, лошадки, коровки… И он как бог парил в вышине, созерцая все вокруг подвластное ему, доступное, познаваемое. Он считал тогда, что открыл для себя новый мир, лучше которого нет ничего на свете и которому будет верен и предан вечно. Он мечтал о новых самолетах, более совершенных, более скоростных, мечтал стать летчиком-истребителем. И вдруг перед самым выпуском курсантам объявили: истребителей стране больше не требуется, их заменяют ракеты, более надежное оружие против воздушного противника. Кто желает остаться в ВВС и летать, может переучиваться на вертолет.

Веденин хотел летать. Так стал он вертолетчиком.

Потом встреча с Гагариным, его гибель, что и толкнуло на конструкторскую стезю Веденина… И вот теперь гибель Арефьева… Словно злой рок следует по пятам и издевается над ним. «Счастье — это вода, которую пытаются удержать в руках»…

Кто-то шел следом за ним по аллее. Прогуливал собаку. Ему никого не хотелось видеть. А сердце все саднило. И пусть. Умереть в тридцать два — экая невидаль. Арефьев умер в двадцать девять. И он, оттолкнувшись от березы, зашагал к своему дому…

Нет, он не умер. Даже сознание не потерял. Наоборот, почувствовал себя лучше: сердце перестало колотиться и тяжесть на душе будто бы уменьшилась.

Он переоделся в домашнее, умылся холодной водой — все равно не заснет, будет ждать звонков. Надо, чтобы хоть немного прояснилась голова: он от должности главного еще не отстранен и, значит, все обязанности лежат на нем.

Не успел он так подумать, как зазвонил телефон.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич. — Он узнал голос генерала Гайвороненко, добрый, сочувственный. Такой он был и в день гибели Арефьева, когда начальник центра узнал о случившемся. Ни упрека, ни недовольства. Значит, генерал верил ему… — Как самочувствие? — И тогда он начал с того же. — Хотя что я спрашиваю, и так знаю — не спал, не ел (о еде он действительно и не вспомнил ни разу), ни на минуту не переставал думать, из-за чего все так произошло. Комиссия тоже до сих пор ломает голову… — Генерал помолчал. — Надо как-то сообщить жене Арефьева, организовать похороны. Подумай, кому поручить эту печальную миссию. Врача обязательно пошли…

Врача обязательно… Хорошо, что напомнил. Голова так плохо соображала, что он мог и не додуматься. А уж коли ему, мужчине, чужому человеку, стало плохо, то что будет с женой, нетрудно представить. И придется идти самому: кто же, как не он, начальник, друг и главный виновник случившегося, должен нести самый тяжелый крест?..

Он позвонил Измайлову. Тот оказался дома. Условились встретиться через пятнадцать минут у подъезда, где жил Веденин.

Веденин надел военную форму: в штатском он выглядел празднично и щеголевато. А от военной почти отвык — надевал ее только когда приходилось ехать в штаб ВВС или присутствовать на военных советах. Совсем недавно ему присвоили звание подполковника, и погоны с двумя звездочками и просветами тоже были непривычными, чужими. Возможно, скоро придется проститься с ними: Гайвороненко словом не обмолвился, кого и что подозревает комиссия. Хотя и так ясно…

Измайлов уже поджидал его у подъезда, начищенный, наглаженный. С той неприятной беседы в день отъезда их жен он будто бы переменился, тщательно следит за своим внешним видом, и штатские привычки сами по себе отпадают. Вот и теперь подобрался, энергично вскинул руку к фуражке.

Прошли несколько шагов молча. Веденин вспомнил, что жена может сегодня позвонить, а значит, может позвонить и жена Измайлова, попросил:

— Пожалуйста, ничего не сообщайте Галине Георгиевне о случившемся.

— Что вы, что вы. Разве я не понимаю, — торопливо и виновато стал заверять Измайлов. — Пусть спокойно отдыхают, лечатся. — Он и шел как-то виновато, бочком, чуть приотстав, не смея глянуть в глаза Веденину. Может, уже написал жене? Вряд ли. Некогда было. Тогда почему же он чувствует себя таким виноватым? Может, не виноватым, а таким же подавленным, как Веденин? Возможно. Но, кажется, ему что-то известно и он боится, что Веденин спросит, а раскрыть тайну он не имеет права. Возможно и такое…

Они поднялись по лестнице на третий этаж к квартире Арефьева. Никто им не встретился, и нигде не слышалось ни единого звука, словно здесь никто не жил. Неужели кто-то уже сообщил? Вряд ли. Никто добровольно такую миссию на себя брать не захочет.

Веденин постоял у двери и нажал на кнопку звонка. Квартира сразу ожила: что-то загремело — похоже, упала детская пластмассовая игрушка, — и раздался радостный детский возглас: «Мамочка! Папа пришел, папа пришел!»

А у Веденина холодный пот выступил на лбу и ноги обмякли, стали чужими и непослушными: он еще не знал, как невыносимо тяжело и больно слышать радостный, полный надежды и веры детский голосок, который ему предстояло оборвать убийственным сообщением.

Послышались торопливые (тоже радостные) твердые шаги. Веденин протолкнул куда-то внутрь застрявший в горле ком, смахнул со лба тыльной стороной ладони холодную испарину.

Дверь открылась, в проеме стояла с сияющей улыбкой на лице Дина. На ней был цветастый халат — такие Веденин видел в японских календарях, — черные густые волосы уложены короной на голове, что делало ее похожей на японку, губы чуть подкрашены — она ждала мужа.

Их визит ее не удивил, а огорчил — такое бывало уже не раз, — и она, поздоровавшись, шире раскрыла дверь, приглашая их войти.

— Ага, пришли снова сообщить, что он задерживается, — сказала она чуть насмешливо. Но, не получив ответа, резко обернулась и все поняла. Веденин с ужасом смотрел, как меняется ее лицо, из нежного цветуще-розоватого становится серым, синим, землистым. Глаза широко раскрылись, и в них замерли страх и недоверие; с губ будто слетела краска, и они тоже стали синими, искривленными неутешным горем. — Нет, нет, — еле слышно прошептала она и стала валиться. Веденин вовремя подхватил ее на руки. Измайлов поспешил на помощь, и они, сопровождаемые разрывающим душу криком Любаши: «Мамочка, мамочка!» — понесли ее на кровать.

Измайлов сделал Дине укол, а Веденин, прижав к себе Любашу, успокаивал ее как мог: говорил, что маме сейчас станет лучше, что она просто устала, полежит и все пройдет.

На крик Любаши прибежали соседи, жены подполковника Грибова и майора Свиридова. Ведении попросил увести девочку.

Арефьева лежала какое-то время без движения, не открывая глаз, и казалась безжизненной. Но вот землистый цвет лица стал блекнуть, на щеках, на подбородке и около глаз появилась бледнота; кожа постепенно приняла прежний вид. Дина открыла глаза и тяжело застонала.

Вошла Грибова, уводившая Любашу, и спросила у Измайлова:

— Вам помочь, Марат Владимирович?

— Да, — кивнул Измайлов. — Посидите с ней. Вы, Юрий Григорьевич, можете идти.

Он так и не поднял глаз на Веденина.

На улице бесновался ветер, выл, гремел, гнал по небу набухшие влагой облака, цепляющиеся косматыми гривами за крыши домов. Улицы словно вымерли. Веденин стоял, не зная, куда идти, куда убежать от свалившегося на него горя. Еще никогда он не чувствовал себя таким раздавленным и одиноким.

Ясноград. 8 октября 1988 г.

Петриченкову было яснее ясного, из-за чего произошла катастрофа, кто в ней виноват и к чему клонит Гусаров, советуя ему еще раз все взвесить, перепроверить и не торопиться с выводами: по его настроению видно, что он и на этот раз хочет списать все за счет погибшего: испытанный метод начальство ублажить и подчиненным, то бишь сотрудникам научно-исследовательского центра, потрафить — и волки сыты, и овцы целы. А мертвому все равно, мертвые сраму не имут. А он, Петриченков, хотел истины. И торопился не только потому, что хотел обставить Гусарова, а и чтобы не дать ему возможности наскрести здесь фактов и улик в свою пользу.

Скоросветов на многое открыл глаза Петриченкову: кто покровительствует Веденину, как бился Юный Гефест более трех лет над созданием «Фортуны», как не ладилось у него и сколько времени потратил он, отыскивая причину вращения катапульты.

Петриченков ничего утаивать и скрывать не станет, и пусть шеф не обижается: он благодарен ему за то, что взял в службу безопасности полетов, научил раскрывать самые замысловатые происшествия, но идти у него на поводу не станет: правда должна восторжествовать. А если после этого Гусарова на пенсию отправят, такова диалектика — уступи дорогу более сильному, более достойному.

Гусаров, разумеется, свою должность без боя не отдаст, и следует ожидать самых неожиданных каверз, но и Петриченков не лыком шит, кое-что приготовил в свою защиту — такие выложит факты и документы, против которых никакой авторитет не устоит.

Он полистал собранный материал: заключение по катапульте Арефьева, анализ телескопических труб, распоряжение Веденина о посылке Скоросветова на завод для личного контроля за изготовлением новых труб… А вот записи после заключительного эксперимента, в которых утверждается, что прежнее усиление вращения катапульты происходило из-за дефекта замка притяга ног…

Прав Скоросветов — какому же из них верить?

Вполне допустимо, что Веденин так и не разобрался в истинной причине вращения кресла…

Что могут противопоставить Гусаров и Веденин? Испытания на стенде и с манекеном?.. Они не убедительны, их опровергает катастрофа.

Болезнь Арефьева накануне?.. Это серьезнее. Но если верить врачам, допустившим Арефьева без ограничений к испытательской работе, надо проверить их заключение о причине гибели…

Веденин вряд ли найдет другие аргументы: похоже, он в шоковом состоянии и скоро из него не выйдет. А вот Гусаров… хитрющая старая лиса, от него можно ожидать всякое. Тем хуже сделает себе: у Петриченкова все козырные карты, и он постарается развенчать былую славу Рентгена. Пора, пора старику на пенсию. А если ему, Петриченкову, доверят этот пост, он наведет порядок в службе безопасности полетов, не будет валить вину на погибших — живых, живых виновников привлечет к ответу: только суровое наказание заставит людей более ответственно относиться к делу.

Гроб с телом Арефьева установили в Доме офицеров, и с утра потянулись туда люди, те, кто работал с ним или знал его, — испытатели и инженеры, их жены, дети; немало приходило и тех, кто никогда его не видел, но услышал о случившемся.

Ранее Веденину доводилось участвовать в похоронах, но то было совсем другое, он не испытывал такого гнетущего состояния, совесть его не мучила. Теперь же он хоронил лучшего своего помощника и друга, к гибели которого волею судьбы и рока был причастен. Боль души усиливали взгляды и шушуканья приходивших проститься с телом или просто поглазеть, выражавших осуждение, неприязнь, а может, и презрение.

Испытатель Свиридов, отношения с которым у Веденина были сложные, натянутые — Веденин считал его малоспособным и потому мало ему доверял, — когда Веденин произнес траурную речь, сказал своему дружку так, чтобы услышал и он: «Пойдем отсюда, коллега; здесь вначале убьют, а потом говорят жалостливые слова».

Веденин проглотил и эту горькую пилюлю. Надо пройти все. Он стоял и в почетном карауле, и нес гроб, и ехал потом рядом с Диной, за день превратившейся из красавицы в старуху. Он все выдержал и вытерпел — и осуждающие взгляды, и злые, похожие на змеиное шипение шепоты, и раскаяние в том, что променял летное дело на изобретательское. За эти четверо суток, прошедшие с момента гибели Арефьева, он многое передумал, пережил и прочувствовал. И он устал. Очень устал. Временами ему по-прежнему казалось, что это все еще продолжается кошмарный сон, и он с нетерпением ждал, когда же он кончится.

После похорон к нему подошел Гайвороненко и сообщил, что в 17 часов состоится разбор происшествия, что члены комиссии доложат свои соображения о причинах гибели испытателя.

— Вид мне твой не нравится, — сказал в заключение генерал. — Киснуть нельзя, надо собраться с мыслями, может, придется с кем-то поспорить, постоять за себя.

Веденин пожал плечами. Ему было все равно, к какому выводу придет комиссия. В любых случаях он виновен и отпираться не собирался.

3

В 17.00 все, кто непосредственно или косвенно был связан с подготовкой «Супер-Фортуны» к испытаниям, собрались у небольшого кинозала, где обычно прокручивались ленты регистрирующей киноаппаратуры. Члены комиссии, заместитель начальника штаба ВВС, главный инженер и два генерала из службы безопасности полетов находились уже там. Видимо, что-то у них не стыковалось, потому что «обвиняемых» они не торопились приглашать.

После похорон лица у всех были траурные, кто сидел, кто ходил вдоль фойе, в сотый раз рассматривая развешенные вдоль стен фотографии новых самолетов, катапультных кресел, моментов испытания их на стендах, в аэродинамической трубе, в полете. Среди них — фотографии Батурова с Арефьевым.

От сознания своей вины у Веденина снова застлало глаза туманом и противный комок поднялся откуда-то из желудка и закупорил горло. Правда, Веденин чувствовал себя несколько лучше, чем все эти дни после гибели — как только смирился с мыслью, что в любых случаях он виноват, — не по себе становилось только от того, что Арефьева больше нет и не будет, от жалости к нему, к его красавице Дине и маленькой дочурке, оставшейся сиротой…

Собравшиеся ждали минут десять, и никто из них не обмолвился словом, не задал вопроса; сидели и ходили молча, погруженные в невеселые думы.

Наконец дверь отворилась, и капитан Измайлов (он оказался в зале и был там самым младшим по возрасту и званию) пригласил заждавшихся и истомившихся неизвестностью ответчиков заходить.

На сцене по обе стороны экрана висели снимки последнего испытания — самые важные и ответственные моменты, переснятые с киноленты побывавшей в полете кинокамеры: выход катапульты из кабины самолета-лаборатории, включение в работу ракетного ускорителя, стабилизирующего устройства; пролет катапульты над килем самолета; расстрел катапульты и отделение от нее испытателя; начало роспуска спасательного парашюта; несколько снимков снижения испытателя; моменты приводнения; испытатель на плаву с неотстегнутым парашютом; эвакуация его на катер. И еще несколько малозначимых снимков…

Заместитель начальника штаба ВВС пригласил всех подойти к снимкам, еще раз посмотреть их и потом, после информации заместителя председателя комиссии (Гусаров почему-то отсутствовал) о предварительном расследовании причин катастрофы, задать возникшие вопросы, высказать свое мнение.

Еще минут десять ушло на осмотр снимков. Несмотря на то, что увеличение было многократное, рассмотреть лицо Арефьева под стеклом гермошлема не удавалось. И на всех снимках, за исключением того, где Арефьев беспомощно лежал на воде, не было похоже, что с испытателем произошло что-то трагическое.

Когда офицеры и генералы расселись по рядам, заместитель начальника штаба кивнул Петриченкову— начинайте.

Полковник с папкой бумаг вышел на трибуну, поправил на шее галстук и заговорил скорбно, словно не разбор происшествия делал, а выступал около гроба:

— Товарищи! Сегодня мы похоронили талантливого испытателя и замечательного офицера — капитана Арефьева. Четыре дня мы тщательно и скрупулезно изучали материалы и документы, связанные с подготовкой к испытаниям. К чести всего инженерно-испытательского состава, никаких нарушений допущено не было. И все-таки человек погиб. В чем дело? Чтобы картина была более ясная и чтобы не тратить много времени, думаю, прежде всего следует зачитать медицинское заключение.

Спазмы отпустили сердце Веденина, и комок исчез: значит, дело не в катапульте, а, как и подсознательно он предполагал, что-то со здоровьем Арефьева — не выдержало сердце или еще что-то…

Петриченков открыл папку, достал лист и прочитал выразительно, чеканя каждое слово, как приговор сурового судьи:

— Медицинское заключение о причине гибели испытателя парашютов и катапульт капитана Арефьева Игоря Андреевича, занимающегося испытанием средств спасения восемь лет, признанного на всех медицинских комиссиях годным без ограничения к испытательной работе (последнее медицинское заключение дано в канун испытания после профилактического лечения в госпитале остеохондроза). 1 октября сего года при испытании новой системы катапульты «Супер-Фортуна» на скорости, близкой к 2М, на высоте 5000 метров вследствие продольной и радиальной перегрузок произошел компрессионный перелом третьего поясничного позвонка, вызвавший повреждение спинного мозга и паралич конечностей. При оказании первой помощи больного вывести из шокового состояния не удалось, а при транспортировке его на берег между девятью и десятью часами произошла внезапная остановка сердца.

При патологоанатомическом исследовании диагноз полностью подтвердился: вследствие продольного сжатия и радиального скручивания на третьем поясничном позвонке отмечено клиновидное сплющивание; в легких пострадавшего обнаружено незначительное количество морской воды, что дает основание полагать о его шоковом состоянии при приводнении.

Петриченков сделал паузу, положил листок и посмотрел в зал. На его лице не осталось и следа недавней скорби.

Медицинское заключение, прозвучавшее в его устах, ошеломило Веденина: он рассчитывал услышать все что угодно, но только не «вследствие продольной и радиальной перегрузок…». Откуда они это взяли? О какой радиальной перегрузке идет речь, когда при прокручивании киноленты никакого вращения кресла не было?.. Вот почему Измайлов прятал глаза, избегал с ним не только разговоров, но и встреч…

Петриченков прокашлялся, собираясь продолжить доклад, но заместитель начальника штаба остановил его.

— Какие есть вопросы по медицинскому заключению?

Веденин, чувствуя, как заклокотал в груди гнев и по всему телу растекается жар, поднялся.

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? О какой радиальной перегрузке идет речь? Откуда она взялась и какими фактами подтверждается?

Заместитель начальника штаба взглянул на Петриченкова — объясните, мол, — и полковник заторопился.

— Как же, товарищ Веденин, разве вы не знаете? Вот даже на этих снимках видно, что ваша катапульта, как и в первом варианте, имеет тенденцию к вращению. Об этом в свое время и Арефьев писал. Разве вы забыли? И посмотрите на снимки. — Он взял указку и подошел к стенду с фотографиями, нацелил указкой в снимок, где испытатель был снят в еще не отделившемся кресле. — Вот первый кадр, вот второй. Обратите внимание, — это уже ко всем присутствующим, а более всего к начальникам, — ракурс уже не тот, испытатель развернут на тридцать градусов. Третий снимок ставит все точки над «и». Значит, тенденция у вашего кресла — я говорю тенденция, а не вращение, — осталась. А что такое сжатие да плюс скручивание, по-моему, объяснять не требуется.

Он говорил так твердо и убедительно, что, несомненно, сам верил в эту версию. И Веденину снова вспомнился разбор испытания, когда Арефьев говорил о вращении. Да, тогда вращение было. И сколько они потратили сил и времени, чтобы найти причину и устранить дефект. А теперь, когда никакого вращения не было, Петриченков почему-то не взял во внимание последнее испытание «Фортуны», построил, по существу, версию на первоначальном просчете: организм не выдержал продольной и радиальной перегрузок.

Сдерживая негодование, чтобы не сорваться и доказательно разгромить несостоятельность выводов Петриченкова, Веденин направился к сцене.

— Полковник Петриченков утверждает, что на этих снимках отражена тенденция катапультного кресла к вращению — мы-де видим его под разными углами. Но прошу товарища заместителя председателя комиссии и всех присутствующих здесь обратить внимание на такую, казалось бы, малосущественную деталь на снимках — на блики от солнца. На втором снимке блик особенно заметен и совсем в другом месте. О чем это говорит? О том, что снимки сделаны разными кинотеодолитными установками. Отсюда и разные ракурсы испытателя.

Петриченков хотел было что-то возразить, но опустил голову. Значит, аргументов не нашел или понял, что они неубедительны. И Веденин продолжил:

— Значит, смею утверждать, что никакой радиальной перегрузки не было. Теперь о продольной. В испытательской книжке Арефьева записано, что накануне испытаний он провел тренировки на всех тренажерах, в том числе произвел пять тренировочных катапультирований, перегрузка которых идентична той, которую уважаемые члены комиссии посчитали гибельной. И еще — о продольной и радиальной перегрузках. Заместитель председателя комиссии товарищ Петриченков тщательно изучил заключение Арефьева по «Фортуне» четырехлетней давности. Там действительно вращение было. Без «тенденции», около десяти радиан. Но даже тогда при такой радиальной перегрузке с Арефьевым ничего не случилось. Вот почему я категорически против вывода комиссии о том, что причиной смерти Арефьева явились продольная и радиальная перегрузки. Прошу понять меня правильно, я не пытаюсь и не стремлюсь уйти от ответственности, катапульта моя, значит, и вина моя. Но я хочу истины. Выводы же, которые доложил здесь Петриченков, считаю необъективными и неубедительными. — Веденин повернулся и пошел на свое место. И пока он шел, в зале царила гробовая тишина. А когда сел, Петриченков нервно толкнул двумя пальцами очки, прокашлялся. По заду покатился шумок возражения — присутствующие не желали его слушать.

Заместитель начальника штаба ВВС постучал карандашом по графину.

— Прошу внимания, товарищи офицеры. Напоминаю, что выводы, которые докладывает здесь товарищ Петриченков, предварительные, они будут еще перепроверяться, уточняться, корректироваться. Потому мы и даем вам возможность задавать вопросы, выяснять неясное. Кому еще что непонятно?

— Разрешите с места? — тяжело поднялся Матушкин. — Аргументы Веденина, на мой взгляд, настолько убедительны, что в комментариях не нуждаются. Вот и весь мой сказ. — И он сел.

И новая волна — теперь уже говорок одобрения — прокатилась по залу.

— Хорошо, Федор Борисович, принимаем ваше страстное заявление как аргумент в пользу Веденина, — с усмешкой ответил заместитель начальника штаба. — Но давайте придерживаться установленного правила — вначале вопросы, а потом уже высказывания. Итак, у кого еще вопросы?.. Нет? Продолжайте, товарищ Петриченков.

Поддержка генерала согнала с лица Петриченкова смятение, и он заговорил с прежней уверенностью:

— Я, товарищи, доложил вам лишь медицинское заключение. А оно, как вам известно, строилось на основании патологоанатомического исследования. И если кто сомневается в объективности выводов, может подойти к снимку позвоночника и убедиться, был или не был компрессионный перелом третьего поясничного позвонка. А теперь давайте вернемся к процессу испытания. Мы не раз прокручивали кинозапись и прослушивали магнитофонные переговоры КДП с самолетами, командирами экипажей и испытателем. Все вы помните последнюю фразу, которую произнес Арефьев: «„Альбатрос“ к работе готов». Далее следует команда «Пошел!» Испытатель выстрелил себя, и более мы его не слышали. Когда отказал портативный передатчик, думается мне, особой роли не играет. Разумеется, если бы он не отказал, не было бы и споров. Но поскольку это случилось, то в данной ситуации важную роль играет другое: когда врач и матросы подплыли к испытателю, он был без сознания, не сумел даже открыть щиток гермошлема. Теперь давайте поразмыслим логически: где и когда мог потерять испытатель сознание? Произойти это могло либо в момент катапультирования, когда перегрузка достигала максимума, либо в момент раскрытия парашюта, когда перегрузка была вдвое меньше, либо при приводнении, тоже при сравнительно меньшей, чем при отстреле, перегрузки. Вот теперь и судите, когда вероятнее всего произошел компрессионный перелом позвонка, при десятикратной перегрузке или при пятикратной…

Петриченков умел подбирать и излагать доводы. И хотя в Веденине бушевал протест, возразить ему было нечем.

Ясноград. 9 октября 1988 г.

Еще никогда он не чувствовал себя таким одиноким, опустошенным, подавленным. Было уже темно — наверное, часов десять, — а он все ходил по безлюдной аллее из конца в конец, отгоняя мысли о «предварительных» выводах комиссии, стараясь унять бушующий в душе гнев на Петриченкова за необъективность, на себя за свою беспомощность, на своих коллег и подчиненных за пассивность. За себя ему было бороться трудно: твоя катапульта, потому ты и оправдываешься. А они… Один Матушкин высказался. Правда, многие разделяют его мнение, Веденин был уверен в этом, но что толку… Не захотели портить отношения с начальством?.. Есть и такие. А Щупик, Козловский, Грибов?.. Несколько дней назад они гордились катапультой, считая ее своей… Н-да. Собственно, чего же он хотел? Если он, главный конструктор, не находит оправдательных доказательств в пользу своей катапульты, то какое же он имеет право требовать их от других? Надо уметь прямо смотреть правде в глаза: Арефьев погиб, и главный виновник ты, товарищ Веденин, и никто больше…

Но сердце мириться с таким доводом не хотело. Каким-то шестым, подсознательным чувством он верил в свою невиновность: Арефьев не мог погибнуть из-за перегрузок. Причина в чем-то другом. Но в чем? «Патологоанатомическое исследование подтвердило диагноз…» Да, против медицины не повоюешь… А Измайлов-то каков! Сразу метнулся в сторону, словно никогда не заискивал перед ним, не лебезил: «Как ваше самочувствие, Юрий Григорьевич?.. Как спалось, как отдыхалось?.. Какие жене нужны лекарства?..» Путевку в Саки «из-под земли» достал. А тут словом не обмолвился о причине гибели Арефьева… Научил его приходить на службу начищенным, наглаженным, разговаривать военным языком… А вот научить его порядочности не сумел…

С черного непроглядного неба ветер срывал холодные капли дождя и больно стегал ими по лицу. Дома, знал Веденин, будет еще тягостнее, потому идти туда не хотелось. Но рано или поздно возвращаться придется, да и дождь начинался. Листья под ногами сразу обмякли и уже не хрустели, а издавали какой-то жалостный, молящий шепот.

Он свернул с аллеи на дорогу к городку.

В квартире было неуютно и холодно, тишина давила, и он впервые за все время вспомнил о Тае и пожалел, что ее нет. Она бы поняла его. Позвонить, сказать ей, чтобы возвращалась? А что это даст? Известие о гибели Арефьева и обвинение в этом мужа уложит ее в постель сильнее болезни…

Он снял плащ, переоделся в пижаму. Поставил чай — он изрядно продрог. Походил по комнате, не зная, чем заняться. Взял газету.

«Иностранные военные новости. Маневры. На юго-западе Испании и в западной части Средиземного моря проходят американо-испанские военные маневры под кодовым наименованием „Кризекс-Ф“. В них участвуют 23 тысячи военнослужащих, 32 боевых корабля и 100 самолетов…

По сообщению агентства МЕН, в районе Александрии завершились совместные англо-египетские военные маневры. В них приняли участие английский авианосец „Гермес“, другие корабли британских ВМС, военно-воздушные силы и сухопутные войска двух стран…

Создают полигон. Английские военные власти приступили к сооружению в Западном Берлине еще одного полигона, который будет расположен в непосредственной близости от жилых кварталов, в городском районе Гатов. Как отмечает печать, западноберлинские власти даже „не были поставлены в известность“ об этих действиях.

Ясноград. 9 октября 1988 г.

Не зря говорят: чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть; Гусаров же поддался интуиции, взял в помощники себе Петриченкова только потому, что тот произвел на него хорошее впечатление. И вот теперь раскаивался: Петриченков вел себя так, словно он уже старший инспектор службы безопасности полетов, а Гусаров его подчиненный. Расследование вел самостоятельно, не только не советовался со своим начальником, но и старался некоторые факты держать в тайне. Встречал заместителя Главкома ВВС на равных и поспешил доложить: «Расследование катастрофы закончено, причина и виновные выявлены». На предостережение Гусарова: «Ты снова торопишься», возразил с усмешкой: «Лучше быстро и верно, чем долго и запутанно».

Откуда и когда появились эта амбиция, самоуверенность и прямо-таки неуважительное отношение к своему прямому начальнику? А ведь именно его собирался Гусаров оставить своим преемником, всюду выставлял его принципиальным и бескомпромиссным инспектором службы безопасности полетов, вдумчивым и эрудированным офицером…

Куда и зачем он торопится? Спешит карьеру сделать, генеральский чин ему покоя не дает?

Вполне вероятно. Не случайно в полку его недолюбливали. И оказывается, не только за прямоту… Да, Виктор Николаевич, в технике ты большой дока, а вот в людях… За маской специалиста человека не разглядел…

А может он, Гусаров, не прав? Расследование Петриченков ведет мастерски, доводы его убедительны, и сколько Гусаров ни ломал голову, приходил к тому же выводу — дело в катапульте.

И все-таки сомнение не покидало его, что-то не так, чего-то они не учли, до чего-то не докопались; и он снова и снова шел по пути Арефьева, анализируя каждый его шаг, каждое движение, каждое слово, а доходил до приводнения — и словно упирался в стену: здесь он потерял сознание, но отчего? Если виновата не катапульта, то что или кто? Болезнь Арефьева и удар о воду, которые вызвали шоковое состояние? А умер от чего? От боли или от воды, попавшей в легкие и вызвавшей удушье?

Возможно, и так, но какие у него доказательства? Никаких…

А если прокрутить испытательскую цепочку наоборот, посмотреть на события с другого конца?

Арефьев умер на палубе катера, пока его везли к берегу. Поплывем обратно, к месту, где подняли его с лодки… Арефьев без сознания, тяжело дышит. Надо снять скафандр. А если сломан позвоночник? Это обострит боль и может вызвать смерть… Значит, снимать скафандр нельзя. Но он стесняет и без того тяжелое дыхание — надо разрезать скафандр!

Почему не сделал это Измайлов?

Гусаров прошелся по номеру — было уже далеко за полночь, а спать ему не хотелось. Вернулся к столу и записал в своем рабочем блокноте: «Выяснить у Измайлова, почему он не сиял с пострадавшего скафандр?» Раскрыл папку с документами, пробежал глазами медицинское заключение. Остановился на словах: «…Вследствие продольной и радиальной перегрузок произошел компрессионный перелом третьего поясничного позвонка, вызвавший повреждение спинного мозга и паралич конечностей».

Убийственная фраза и… убедительная. Хотя Веденин и Матушкин возразили единодушно: откуда взялась радиальная перегрузка?

Действительно, откуда? Чем она доказана? Пока ничем…

И новая запись в блокноте: «Радиальная перегрузка?»

Прочитал далее: «При оказании первой помощи больного вывести из шокового состояния не удалось, а при транспортировке его на берег между девятью и десятью часами произошла внезапная остановка сердца…»

Еще один убийственный довод, который очень трудно опровергнуть, хотя попытаться можно. Все тем же вопросом: «Почему не сняли скафандр?»

«…При патологоанатомическом исследовании диагноз полностью подтвердился:…на третьем поясничном позвонке отмечено клиновидное сплющивание…»

А это козырной туз Петриченкова и медиков, и его ничем не убить.

«…В легких пострадавшего обнаружено незначительное количество морской воды, что дает основание полагать о его шоковом состоянии при приводнении».

Точка. Утвердительная точка во всем заключении. И что бы ни думал Гусаров о Петриченкове как о человеке, инспектор службы безопасности свое дело знает и в логичности суждения ему не откажешь.

И все-таки какой-то изъян в заключении был, чем-то оно вызывало сомнение, недоверие.

Чем?

Гусаров прочитал заключение более внимательно. Нет, ни одна фраза, ни одно слово, ни одна запятая не остановили его.

Голова начала побаливать — переутомился. Да, он очень устал. А Петриченков доложил, что готов отчитаться на военном совете…

Он готов, а Гусаров еще нет. Может, и вправду — дорогу молодым? Что ж, если Петриченков окажется прав…

Утром Гусаров еще раз прочитал заключение и понял, что в нем ему не нравилось и что вызывало сомнение: «…в легких пострадавшего обнаружено незначительное количество морской воды…»

Как она попала в легкие и что значит «незначительное количество» — несколько капель или пол-литра, — у каждого своя мерка; хотя в том положении, в каком находился Арефьев, и несколько капель могли оказаться роковыми: он был напряжен, сконцентрирован и вдохи делал полной грудью.

Быстро одевшись и выпив стакан чаю — по утрам Гусаров не завтракал, — он направился на материально-технический склад к Скоросветову. К своему удивлению, там оказался и полковник Петриченков — уж не пришла ли и ему мысль о скафандре? Но, едва завидев своего начальника, Петриченков прервал разговор, поздоровался и попросил разрешения удалиться.

— Почему же, беседуйте, — возразил Гусаров, — если я вам помешал, извините, я подожду.

— Нет, нет, все в порядке, — смутился Петриченков. — Я зашел на минутку, чтобы предупредить подполковника Скоросветова, что, возможно, придется пригласить его на военный совет, — он хорошо знает все процессы подготовки и испытания катапультного устройства Веденина.

— В таком случае, я вас не задерживаю, — разрешил Гусаров удалиться полковнику — посвящать его в свои тайны генералу расхотелось, тем более что в голове завертелась новая мысль: а ведь не случайно сошлись эти два человека (рыбак рыбака…), какие-то есть у них общие секреты, цели… Какие? Если Петриченков просто попался на удочку Скоросветова — грош ему цена. Но Скоросветов, можно сказать, прямого участия в эксперименте не принимал, кроме обеспечения снаряжением испытателя… Значит, отношение все-таки имеет…

— Слушаю вас, товарищ генерал, — подобострастно вытянулся подполковник, стараясь всем своим видом выказать почтение к своему бывшему благодетелю, который намеревался взять его в службу безопасности полетов; а то, что Веденин дал плохую характеристику, не его, мол, вина.

— Скафандр, в котором производил испытание Арефьев, у вас, Иван Антонович? — спросил Гусаров.

— Так точно, здесь. Полковник Петриченков осматривал его.

— Покажите, пожалуйста, и мне.

Скоросветов открыл шкаф и достал белый с гофрированными наплечниками и наколенниками скафандр.

— Вы присутствовали при испытании его Арефьевым?

— Так точно. И в барокамере, и на воде. Вместе с капитаном Мовчуном.

— Как считаете, мне этот костюмчик подойдет?

Глаза Скоросветова удивленно расширились.

— Вам?.. Вы?..

— Да, я хочу окунуться в нем. Хотя бы в вашем бассейне. И непременно с парашютом. Позвоните, пожалуйста, Мовчуну, пусть он захватит парашют.

— Понятно. — Лицо Скоросветова стало серьезным и озабоченным.

Через полчаса Гусаров, облаченный в скафандр, скованный, как средневековый рыцарь доспехами, неуклюже плюхнулся в бассейн и, окунувшись с головой, сделал глубокий вдох.

Вода в рот не попала.

— А ну-ка окуните меня пару раз, а потом потяните за стропы парашюта в сторону, чтобы вдыхательный клапан был в воде, — попросил Гусаров Мовчуна и Скоросветова.

И когда капитан и полковник надавили на гермошлем вторично, а Гусаров сделал второй глубокий вдох, в рот плеснула вода. Он поперхнулся, ударил по рукам помощников и, едва вынырнув, открыл щиток гермошлема.

— Хватит, — сказал, отплевываясь, с улыбкой. — Вы рады стараться, чтобы утопить генерала.

— Та шо вы, товарищ генерал! — не понял шутки Мовчун. — Мы ж, як вы просили.

Не понял шутку и Скоросветов. На лице его обозначилась тревога. С чего бы это?

— Спасибо, — поблагодарил Гусаров помощников, снимая «доспехи».

А еще через полчаса он беседовал с конструктором скафандра, молодым словоохотливым и доверчивым капитаном.

— Да, я знал о недостатке своего изобретения, — чистосердечно и без раскаяния отвечал на вопросы начальника службы безопасности Алексеев. — И сейчас работаю над новым вдыхательным клапаном, который будет автоматически перекрывать доступ воздуха и у земли включать кислородную систему. Это на случай приводнения, если летчик забудет открыть гермошлем.

— Почему же вы предложили в экспериментальный полет незавершенное изобретение? — спросил Гусаров.

— Скафандр вполне готов к эксплуатации, — не согласился капитан. — Клапан — незначительная доработка, которую можно довести потом. А если вы думаете… — вдруг догадался Алексеев, к чему клонит начальник службы безопасности полетов, — то… не может быть: за те доли секунды, которые пробыл Арефьев под водой, он не мог захлебнуться.

— Это только ваше мнение?

— Не только. Подполковник Скоросветов тоже так считает — на самолетах доработки ведутся годами…

Снова Скоросветов! Взять новый скафандр, несомненно, его идея.

— А какие у вас отношения со Скоросветовым?

— Самые дружеские и деловые. Он хорошо знает свое дело и помогает мне во всем.

— В чем именно?

— Материалом, точным выполнением заказов.

— А вы ему?

Алексеев покраснел, смущенно пожал плечами.

— Бывает, и я ему помогаю.

— Чем?

— Да так, по мелочам…

— И все-таки?

Алексееву очень не хотелось отвечать, но он понимал — вопрос задан не ради праздного любопытства, а врать он не умел. И он признался с запинкой: помогал начальнику материально-технического снабжения оборудовать личную автомашину противоугонной сигнализацией, сделал ему акваланг для подводной охоты…

Да, Скоросветов есть Скоросветов, без выгоды для себя ничего делать не станет.

Скафандр, вдыхательный клапан — это уже зацепка.

Но!.. Клиновидное сплющивание третьего поясничного позвонка так просто со счетов не сбросишь…

Ясноград — полигон. 10 октября 1988 г.

Навстречу неслись плотные пепельно-сизые облака. Двухместный реактивный истребитель, выделенный Веденину генералом Гайвороненко — погода по маршруту была сложная, а Веденин в облаках не летал, — шел на крейсерской скорости, но ему и этого было мало; он мысленно уже находился на берегу моря и вел беседу с Шубенко, с матросами. Таримова — умная, прозорливая женщина — подсказала ему правильный ход…

Может, начать с матросов? Нет, это может насторожить мичмана. А почему он, собственно, должен что-то скрывать, утаивать? Не захочет подводить товарищей, коллег, с которыми не один котелок ухи похлебал? Вряд ли. Судя по тому, как он оправдывался в прошлый раз, когда попался на рыбалке, уповая на приказ, личное благополучие ему дороже дружбы. Трусы, не раз подмечал Веденин, боятся всего и самой правды. И молчать или юлить Шубенко будет не из-за того, что чего-то не знает или недопонимает, а потому что побоится не угодить начальству. А слухи о «крушении Веденина», наверное, уже достигли полигона, а значит, и катера…

Наконец истребитель пробил облака, и яркое солнце хлестнуло слева по глазам, ослепив на миг Веденина.

Он невольно заслонился ладонью, а когда зрение адаптировалось, истребитель поднялся еще метров на сто, и взору Веденина представилась изумительная картина: внизу расстилалось бескрайнее облачное поле необычной белизны — точь-в-точь как блузка Таримовой.

Вспомнилась же она ему: чуть продолговатое лицо с утонченными чертами, пытливый взгляд умных синих глаз…

Почему она приняла такое активное участие в его судьбе? Интересует материал будущей книги?.. В таком случае, какая ей разница, кто прав, кто виноват?.. Приехала с Батуровым, осталась в гарнизоне… Высмеяла Измайлова и вчера вечером снова пошла к нему домой… Странная и непонятная женщина. На руке он ощутил ее длинное, нежное пожатие, словно она находилась с ним рядом. И ему захотелось встретиться с ней еще. Что бы там ни было, как бы ни сложилась судьба его катапульты, он желал успеха Таримовой — пусть книга получится и принесет ей успех…

Самолет минут пятнадцать шел над облаками, а потом снова окунулся в пепельно-сизую марь, и снова слева и справа заклубились возмущенные буруны, срываясь с крыльев, расплескиваясь в стороны голубыми струями.

На полигоне Веденина поджидала «Волга» — добрая душа Гайвороненко позаботился и об этом. Молоденький кареглазый солдат, четко козырнув, представился:

— Рядовой Соколов. Прибыл в ваше распоряжение.

Веденин поздоровался с ним за руку.

— Хорошо, рядовой Соколов. А знаете, куда меня везти?

— Так точно. На пристань, к мичману Шубенко.

— Верно. Тогда по коням. Сколько туда километров?

— Сто с гаком. А дорожка сегодня — не того, мокрая, на всю железку не нажмешь…

И все-таки «жал» он на всю: машина мчалась по извилистой асфальтированной дороге с приглушенным шипением, повизгивая на крутых поворотах, обгоняя попутные, не снижая скорости при встречных. Парень, видно, любил быструю езду: глаза его азартно поблескивали, а когда машина проскакивала между попутной и встречной, едва не зацепив их, он удовлетворенно улыбался.

— Тебя как зовут? — спросил Веденин.

— Валера, — ответил солдат.

— А давно ты, Валера, баранку крутишь?

— Пятый год, — с гордостью ответил солдат. — До армии три года на грузовике в колхозе вкалывал и вот в армии второй.

— А в аварии не довелось еще побывать?

— Не-е, — весело засмеялся солдат. — У нас, у шоферов, как и у летчиков, в аварию попадают либо те, кто не умеет ездить, либо лихачи. А хороший шофер в аварии не попадает.

«А у конструкторов? — невольно задал вопрос себе Веденин. — Тоже, как у летчиков, у хороших аварий не бывает?.. Неужто он плохой?..» Что-то снова он запаниковал. «А я считала вас более сильным», — вспомнились слова Таримовой. Она верит в него, как верила в свое время мать.

Дорога поднималась все выше в горы, облака здесь висели над самой землей и цепляли своими космами за колючие деревья с пожелтевшими и наполовину облетевшими листьями. Временами сыпал мелкий осенний дождь. Дорога, казалось, полита маслом, а Валера почти не сбавлял скорость. Хорошо еще, что попутных и встречных машин было мало, и Веденин молчал, давая полную волю шоферу. Его даже начало клонить в сон — хороший признак: значит, нервы пошли на успокоение, значит, появилась надежда оправдать себя и катапульту.

С чего же начать разговор с Шубенко? Прежде всего надо выяснить, как умирал Арефьев, говорил ли что-нибудь или хотя бы делал попытку; или умер, не приходя в сознание? Кое-что Веденину удалось уточнить: капельки воды, оказавшиеся в бронхах Арефьева, попали ему через вдыхательный клапан скафандра — при закрытом щитке, когда атмосферное давление обеспечивает дыхание, клапан открывается… Значит, Арефьев либо запутался в стропах парашюта, потому не открыл щиток, либо, как считает Петриченков, был уже без сознания…

Да, надо последние минуты жизни Арефьева восстановить до мельчайших подробностей. И разговор с Шубенко начать с того, когда он получил распоряжение следовать к месту приводнения, через сколько минут прибыл в намеченный квадрат, сколько потребовалось на спуск лодки и причаливание ее к пострадавшему, сколько ушло времени на подъем пострадавшего в лодку и доставку его на корабль. Если Шубенко почувствует, что его могут обвинить в медлительности, неоперативности, он выложит все…

Веденину в этот день (и не только в этот) явно не везло: катера Шубенко у причала не оказалось. Пока выясняли, где он, и начальник погранзаставы, по просьбе которого катер ушел в море, принимал меры по его возвращению, пошел третий час. После восемнадцати тридцати с полигона на свой аэродром могут не выпустить — надо сесть до наступления темноты, а туда добираться минимум часа два. Веденин нервничал. Чтобы как-то скоротать время, пригласил Валеру перекусить. Нашли невдалеке неказистое кафе, заказали сосиски, кофе. Есть Веденину не хотелось, несмотря на то, что утром он подзаправился только бутербродом с кофе. Зато Валера уплетал за обе щеки. Невысокого роста, плотный, с крепкими выступающими скулами, он чем-то походил на Батурова, такой же подвижный, энергичный, беззаботный.

— Нравится тебе твоя шоферская профессия? — поинтересовался Веденин.

— А чо, клевая профессия, — засмеялся Валера. — На гражданке — калымная. Крути знай себе баранку. Летчиком, конечно, выгоднее. Или, скажем, испытателем. И интереснее. Дак за интерес, может, жизнью надо платить. Вот у нас неделю назад кокнулся один, и поминай как звали.

— Испытатель? — прикинулся Веденин простачком.

— Испытатель, — утвердительно кивнул Валера. — Катапульту какую-то сверхуникальную испытывал.

— И что же с ним?

— А кто его знает. Опустился на парашюте, к нему подплыли, а он мертвый. Наверное, сердце не выдержало.

— Это кто же тебе рассказывал?

— Хлопцы наши. А им — Шубенко, он сам из воды вытащил того испытателя.

Интересно, так ли Шубенко изложил этот случай? Вряд ли. Какой смысл ему искажать суть? А может, смысл был?

— Ты Шубенко знаешь?

— А кто ж его не знает, — весело заулыбался Валера. — На всем побережье — туз бубновый.

— Туз бубновый? А что это означает? — не понял Веденин.

— А то, что Борис Георгиевич — самый нужный человек. Он все достать умеет, все вопросы уладит. А рыбак какой! Когда приезжает большое начальство и хочет рыбкой побаловаться, кличут Бориса Георгиевича. Вот и сегодня, думаете, где он? Кого-нибудь на рыбалку повез.

Настроение у Веденина еще более испортилось. Вот ведь как: получил указание начальника полигона никуда не отлучаться и чихал на него. Знает, что начальник полигона ничего ему не сделает, даже выговора не объявит, потому как сам пользуется его услугами, — Борис Георгиевич туз бубновый!

Веденин дождался, когда Валера закончил обедать, расплатился и поспешил к причалу. Еще издали увидел силуэт знакомого катера, и гнев его пропал.

Шубенко лихо пришвартовал катер. Загорелый так, что брови на кирпичного цвета лице выделялись пучками выгоревшей травы, улыбающийся, ступил на пристань и протянул руку Веденину. Тому ничего другого не оставалось, как ответить.

— Здравия желаю, Юрий Григорьевич, — пробасил мичман. — Каким это ветром вас к нам в такую ненастную погоду занесло?

— Северным, северным, Борис Георгиевич, — холодно ответил Веденин. — Разве вас не предупредили, чтобы вы никуда не отлучались?

— Почему не предупредили, Юрий Григорьевич? Предупредили. Только беда в том, что мичман Шубенко один, а начальников много. Начальник полигона приказал ждать, а начальник погранзаставы приказал переправить на мыс двух военных. По уставу — выполняется последнее приказание…

Да, устав этот служака знает, все делает — комар носа не подточит: «Мне приказали… я выполнял…» Но на всякого мудреца, говорят, довольно простоты. Посмотрим, как он запоет в другой ситуации.

— Пройдемте на катер, — тоже приказным тоном сказал Веденин и ступил на трап. — Где мы с вами можем поговорить, чтобы нам никто не мешал?

— Да… в любом месте, — сразу сник мичман. — Хоть в моем кубрике. А, собственно, что случилось?

— Потом объясню. Принесите вахтенный журнал.

— Есть! — вытянулся мичман, еще более обескураженный, и неохотно поплелся на мостик.

Веденин подождал его, пропустил как хозяина вперед и спустился за ним в кубрик. Сел за столик. Шубенко стоял, держа журнал под мышкой.

— Давайте сюда, — протянул руку к журналу Веденин.

Шубенко взял журнал из-под мышки, но отдавать не торопился.

— Двадцать восьмое сентября. Давайте, я сам разберусь.

Шубенко неохотно протянул журнал.

Веденин нашел нужные записи: «8.26 — отдали швартовы, вышли из бухты, 8.30 — установили связь с „Поляной“. 8.57 — увидели самолет. 9.00 — „Альбатрос“ отделился от самолета. 9.08 — приводнился „Альбатрос“. 9.16 — вышли в заданную точку: широта… долгота… 9.21 — спустили шлюпку на воду. 9.29 — подошли к „Альбатросу“. 9.38 — подняли „Альбатроса“ на борт шлюпки…»

Да, Шубенко службу знает, все расписано по минутам.

— А почему так долго вы шли в район приводнения испытателя? — задал первый вопрос Веденин.

Шубенко заглянул в журнал.

— Восемь минут, разве это долго? Ветер был порывистый, три-пять баллов, и «Альбатрос» мог ненароком угодить на катер. Потому мы и не спешили.

Ответ логичный, убедительный. По той же причине и шлюпка долго подходила к испытателю. А вот поднимать его в шлюпку явно не торопились.

— Так, значит, ветер… А десять минут поднимали на борт шлюпки? Тоже за счет ветра или из-за неумения команды?

Лицо мичмана налилось кровью. Он стрельнул глазами в журнал, потом на мостик, словно ища там ответа, и обрадованно выпалил:

— Так «Альбатрос» запутался в стропах и был без сознания, матросами командовал товарищ капитан медицинской службы. Он считал, что у испытателя перелом позвоночника и требовал величайшей осторожности. Потому так долго и возились.

Тоже логично и убедительно, однако же…

— Вот вы сказали, что капитан считал — у испытателя перелом позвоночника. А вы как полагаете?

Шубенко насторожился, сосредоточился, и Веденин понял, что он ищет ответ не тот, который отразил бы истину, а который избавил бы его от неприятностей. И Веденин поторопил:

— Пусть вы ошибались, но как подумали тогда, когда увидели испытателя?

— Видите ли, — Шубенко переступил с ноги на ногу. — Я — человек маленький, в медицине не смыслю… Но действовали мы осторожно. А испытатель, как на грех, в стропах запутался… — Он снова замялся, что-то недоговаривая. Но сказал он, сам не подозревая того, многое: испытатель запутался в стропах… Запутаться он мог и при полном сознании. И Веденин, не давая опомниться мичману, задал новый вопрос:

— Когда подняли испытателя на борт катера, вы увидели его лицо… Бледное оно было или синеватое? И что вы подумали?

— Мне, конечно, бросилось в глаза его лицо. Оно было синеватое, а изо рта и из носа пузырилась пена. — Шубенко вытер тыльной стороной ладони лоб. — Такое, как нас учили, бывает у утопленников. Я посоветовал товарищу капитану медицинской службы разрезать скафандр, чтоб искусственное дыхание делать. А он цыкнул на меня, знаешь, говорит, сколько этот скафандр стоит? Всю оставшуюся жизнь моей и твоей получки не хватит рассчитаться…

Вот он ответ на все его вопросы! Во время приводнения Арефьев запутался в стропах, потому сразу и не открыл щиток гермошлема. А пока барахтался, сделал не один вдох. Вода попала в скафандр, потом — в бронхи…

— Так, в скафандре, и повезли испытателя на берег?

— Так и повезли, — оживился Шубенко, поняв, что ему ничто не угрожает.

— Испытатель не пытался что-то сказать? Не бредил?

— Нет. Он так и не пришел в сознание, — подумал. — Судороги были…

Вот почему Измайлов предпочел не приобщать прежний снимок позвонка Арефьева и обойти молчанием «небольшое количество воды», оказавшееся в бронхах у испытателя… Первой его мыслью, когда он увидел испытателя без сознания, было — виновата катапульта. Так и Петриченков заявил, когда узнал о случившемся. А далее… Далее Измайловым руководили трусость и жадность: всей оставшейся за жизнь зарплаты не хватит рассчитаться за скафандр…

2

Самолет приземлился на аэродроме центра уже затемно. Здесь по-прежнему было пасмурно, временами сыпал мелкий холодный осенний дождик, и Веденин, спустившись на землю, почувствовал, как его обдало ознобом, неуютом и негостеприимством, словно он вернулся не домой, а в самое нежеланное и нелюбимое место, давящее на него тяжелым прошлым и не предвещавшим ничего хорошего будущим. Всю обратную дорогу он обдумывал отчет на военном совете, понимая, что хотя и получил в руки кое-какие данные относительно гибели Арефьева, опровергнуть медицинское заключение, а значит, и выводы комиссии будет не так-то просто. Поверят, конечно же, облеченным властью и доверием, имеющим опыт расследования катастроф и аварий, а не человеку, заинтересованному отвести от себя вину. И им вдруг снова овладела апатия. К чему эта борьба, трата сил, нервов? Не лучше ли сдаться на милость победителя, попроситься куда-нибудь летчиком транспортной авиации, возить грузы, летать по дальним маршрутам, где чистое небо, солнце, звезды?.. На милость победителя? Этого нечистоплотного дельца и прощелыги Измайлова? Ну нет… Отдать дело безопасности полетов в руки таких, как Измайлов, Скоросветов, — значит загубить это дело… Не случайно они сошлись — водой не разольешь — и взяли «шефство» над молодым доверчивым изобретателем, вместе просили за «подающего надежды таланта». А он, Веденин, поддался уговорам…

К самолету подъехала «Волга», и навстречу Веденину энергично шагнул генерал Гайвороненко — видно, тоже сгорал от нетерпения услышать новости. Протянул руку, пожал тепло и дружески.

— Устал? — спросил сочувственно. — Можешь не отвечать, по лицу вижу. Что-нибудь привез?

— Привез, товарищ генерал-лейтенант. Существенное, но не бесспорное. Сегодня прикажете доложить или завтра поутру?

— Завтра будет некогда — приказано явиться с тобой на военный совет. Садись в машину, поедем ко мне.

Известие о том, что завтра состоится военный совет, не обрадовало Веденина: после стольких треволнений эту ночь он надеялся поспать, а получалось — снова придется маяться думами, подготовкой ответов на все ожидаемые и неожиданные вопросы. И в машину он полез тяжело и нехотя. Гайвороненко заметил это и сказал ободряюще:

— Я тебя долго не задержу. — Кивнул шоферу: — На квартиру.

Веденин видел жену генерала раза два, на проводах Степанцова и еще на каком-то вечере. Каждый раз она вызывала у него восторг и умиление своей обаятельной сединой, умением держаться просто и быть в то же время величественной. В домашней обстановке она показалась ему еще милее: добрая, заботливая, предупредительная. И в квартире у них было просто, не по-генеральски скромно: без ковров на стенах, без изысканных гарнитуров, без модных ваз и излишеств: в холле — журнальный столик с газетами, по бокам два кресла, в углу — радиоприемник, на стене картина Шишкина «Рожь». В зале — диван, телевизор и книжные шкафы, полные книг.

— Реня, мы очень голодны, — сказал генерал, представив жене Веденина. — Кроме утреннего кофе, во рту маковой росинки не было. Приготовь нам чего-нибудь этакого, повкуснее и чтоб не ждать, как в ресторане. А мы пока всякие тут разговоры поразговариваем. — И он повел Веденина в свой кабинет.

Тоже все просто, строго, уютно: письменный стол с телефонами, диван, кресла и книжные шкафы. На полках, успел заметить Веденин, больше журналов и учебных книг — по самолетовождению, аэронавигации, астрономии.

— Потерпишь еще минут десять? — спросил генерал с улыбкой, усаживая его рядом с собой на диван. — Вид мне твой, скажу откровенно, не нравится. Похудел, почернел, мундир вон болтается как на вешалке. Понимаю — ЧП, серьезное ЧП, но ты же летчик, должен держать себя в руках, заставлять есть, пить, спать — необходимое для жизнедеятельности, чтобы думать, работать.

— Спасибо, Иван Дмитриевич, — поблагодарил Ведении, испытывая еще большее чувство уважения и признательности к генералу за его участливое, отеческое отношение. — Вы правы — я летчик. И, как говорил мой предшественник, надо заниматься своим делом, не тратить понапрасну силы.

— А на что же ты понапрасну тратил? — Лицо генерала стало сердитым. — Уж не на катапульту ли? Вот это-то мне в тебе и не нравится. Ну-ка выкладывай, что привез.

Веденин спокойно и обстоятельно доложил о том, что ему рассказали Шубенко, боцман, матросы. Когда он кончил, генерал со злостью ударил кулаком в ладонь…

— А ведь я давно догадывался, что наш любезный доктор — прохвост и негодяй. И мы хороши, не сообразили потребовать рентгеновский снимок — ведь знали же, что Арефьев в госпитале по поводу остеохондроза… А как быстро спелись они со Скоросветовым! Не зря говорят: рыбак рыбака видит издалека.

В кабинет вошла Регина Павловна.

— Не умерли тут еще с голоду? Тогда — к столу.

Вид свежих огурцов, помидоров, ломтики колбасы и сыра, красивая сервировка стола, а главное — душевная разрядка, наступившая только теперь, здесь, разбудили в Веденине аппетит, и он впервые за все эти трудные, напряженные дни почувствовал, что силы и уверенность возвращаются к нему.

— Ты сказал, что каждый должен заниматься своим делом, — заговорил Гайвороненко, когда они утолили голод. — Правильно сказал. И поверь мне, если бы я умел что-то строить, изобретать, я променял бы свою любимую профессию на более нужную людям. Вы, изобретатели, обновляете нашу планету, обновляете человечество; ибо борьба, которую вы ведете с косностью и рутиной, это борьба за чистоту на земле. Я хочу, чтобы ты понял, насколько важно сокрушить скоросветовых, измайловых и им подобных, хочу, чтобы ты завтра выступил на военном совете во всеоружии.

Веденин заверил:

— Постараюсь, Иван Дмитриевич. Спасибо, что вы вернули мне веру в свои силы, любовь к изобретательству. Завтра я таким пассивным, как на разборе, не буду.

Разговор с начальником центра и в самом деле вдохнул в него силы. Усталости он не чувствовал и, придя домой, не лег спать, как планировал, а набрал номер телефона квартиры Батурова.

— Слушаю, — раздался знакомый и милый голос. Ему захотелось увидеть Виту, поблагодарить за поданную идею.

— Здравствуйте, Вита Владимировна. Простите, что беспокою в столь позднее время.

— Юрий Григорьевич? — удивленно и обрадованно воскликнула Таримова. — Вы уже вернулись? Я звонила вам несколько раз…

— Да, вернулся. И хочу сказать вам большое спасибо. — Он не посмел открыть тайну, что хочет ее видеть. — Вы правильно оценили ситуацию и очень помогли мне.

— У меня есть еще кое-что, — ответила она обрадованно. — И хочу прямо сейчас прийти к вам.

Она тоже хочет его видеть? Или что-то очень важное? Надо ли перед военным советом? Эти мысли молнией пронеслись у него в голове.

— А это вас не затруднит? Время позднее, — он замялся. — Или, может, мне подойти?

— Я темноты не боюсь. Ко всему, я в боевой готовности, сейчас же выхожу. — И пояснила: — Это очень важно.

У него в квартире было не убрано: с того рокового дня он ни разу не прикоснулся тряпкой к мебели, и на столах, на диване виднелся слой пыли. Он намочил тряпку и стал протирать вещи.

В дверь позвонили, когда он не закончил еще приборку. Бросил тряпку, вытер руки и пошел открывать.

На ней была голубая спортивная куртка с капюшоном, на ногах — высокие светло-коричневые сапожки, отчего она казалась выше ростом, и он подумал о Батурове: Андрей ниже на целую голову и, наверное, очень страдал…

Веденин помог раздеться Вите, провел ее в зал.

— Простите, что беспокою в столь поздний час, — еще раз извинилась она. — Но я слышала, что вас завтра куда-то вызывают, и боялась утром опоздать. Значит, мои предположения подтвердились? Что же вам удалось выяснить, если, разумеется, это не секрет?

— Секрет пока для Измайлова и его соучастников. Есть предположение, что Арефьев погиб из-за удушья: ему в бронхи попала вода, нужно было разрезать скафандр, сделать искусственное дыхание, а Измайлов не решился… Но это надо еще доказать.

— Если бы раздобыть снимок позвонка Арефьева, сделанный ранее, — вздохнула Вита. — Я была у жены Арефьева, она сказала, что где-то должен быть — ведь Игорь не раз проходил медицинскую комиссию, лежал в госпитале… По этому поводу я сегодня еще раз ходила к Гусарову, моя идея его очень заинтересовала, и он пообещал раздобыть снимок.

— Как он настроен?

— По-моему, оптимистично, и кажется, он симпатизирует вам.

— Сомневаюсь. Он почему-то уступил бразды правления своему заместителю.

— Наверное, тому были причины. Во всяком случае, к вам он настроен благожелательно, и, надеюсь, в моей книге он будет положительным героем.

Веденин совсем забыл о ее книге. Ломал себе голову, почему она проявляет к нему такое участие, и откровение огорчило его.

— Напишите лучше о Батурове или об Арефьеве, они более достойны, — сказал он.

— О них — само собой. О Батурове я уже писала, небольшие заметки в газете, в журналах. Кстати, он звонил сегодня, передавал вам привет.

— Спасибо. Он знает, что произошло?

— Нет. И я не стала его посвящать, иначе он прилетел бы.

— Вы не скучаете по нему?

Она пытливо взглянула ему в глаза, желая, видимо, понять, осуждает он ее выбор или одобряет. Ответила уклончиво:

— Испытательный срок только начался. А у меня столько дел. Будущая книга требует полной отдачи сил, опыта у меня — кот наплакал, а хочется написать интересно, правдиво. Надеюсь, вы не откажетесь консультировать?

— Если с вашей помощью докажу, что не убийца.

— Тогда все в порядке. — Она взглянула на часы. — Спасибо за столь поздний, но теплый прием. Засиделись мы, а вам надо хорошо отдохнуть, собраться с мыслями. Представляю, какой у вас завтра трудный день. — Она встала. — Желаю победы.

— Я провожу вас.

Они вышли на улицу. Ни в одном окне уже не горел свет, и ночь была какая-то особенная — непроглядно-черная, беззвучная, таинственная и волнующая. Сыпала морось, даже не сыпала, а будто парила в воздухе, приятно освежая лицо, неся запахи осени — опавшей листвы, грибов, увядающего разнотравья. И несмотря на грязь под ногами, было удивительно хорошо, тихо и спокойно, и ему хотелось идти с ней и идти, вот так, держа ее под руку, чтобы не кончалась дорога к ее дому, эта волшебно-черная ночь и морось с ее очаровательной свежестью и запахами.

У подъезда ее дома они остановились, и Вита сказала с грустью:

— Спокойной ночи, Юрий Григорьевич. Позвоните, когда вернетесь с военного совета. Ни пуха ни пера.

Москва. 12 октября 1988 г.

Осень в Москве выдалась ненастная, с промозглыми ветрами, дождями, туманами, а в конце октября и вовсе занепогодило — пошли дожди со снегом. Андрей не находил себе места ни на занятиях, ни в общежитии: лекции его раздражали, а математика, физика и химия, где требовалось вести расчеты, сидеть за задачками, как семиклашке, сводили с ума. Он проклинал себя и тот час, когда ему пришла в голову идея сменить небо на провонявшие потом и красками аудитории, ругал Виту, что одобрила его решение, Веденина — за то, что подписал рапорт, не отговорил.

Как же так случилось, что он упал с высоты почетного испытательского пьедестала на ученический стол, к которому с детства питал презрение, из заслуженного мастера спорта, рекордсмена по прыжкам с парашютом превратился в слушателя инженерной академии, перспектива которого еще более грустная — болты, гайки, керосин, глицерин, масло, тряпки? Стоило ли корпеть десять лет в школе, еще пять в институте; разве тогда он не понял, что инженерия — не его стихия? Понял. Потому и пошел в парашютисты, в испытатели. И разве не был доволен? И разве ранее страх не закрадывался в грудь, не становился поперек дороги? Но он умел пересилить себя, перешагнуть через любые преграды, как вот сейчас идет навстречу холодному ветру, дождю и снегу — пусть попробует остановить его!

Так чего же он испугался?..

Нелегко было признаться себе, что стал трусить, что перед испытанием новой системы не мог уснуть, пока не принимал значительной дозы… Не лекарств, не снотворного — от них замедляется реакция, — а спиртного…

Первый, кто догадался об истинной причине приема «успокоительного», была Вита. Он посмеялся над ней:

— Ты хорошая журналистка, но психолог — никудышный.

— Возможно, — не стала она спорить. — И все-таки подумай над моими словами.

Он подумал. Вита была права.

Когда же это началось? После того прыжка, когда его опутало стропами и он чудом дотянулся до спасительного ножа? Возможно. Так решил он тогда, так и написал в своем дневнике-исповеди, который доверил Вите. А теперь вдруг осознал — нет, тот прыжок был ни при чем, после него Андрея снова влекло в небо, и он по-прежнему любил экспериментальные прыжки.

Боязнь пришла позже, когда изменила Ольга и он стал обиду и ревность усердно заливать вином. Тогда он дал себе зарок презирать женщин, не верить им и забыть слово «любовь» — придумали его люди, чтобы скрывать свою животную страсть. Но встретилась Вита… Ни Ольга, ни Антонина не вызывали у него такого сильного чувства. Он забыл свой зарок, забыл обо всех обидах и унижениях, претерпевших от них, думал только о Вите, и ее красивое лицо, умные глаза снились ему во сне. Он хорошо понимал — не пара ей: она и ростом выше, и красоты необыкновенной, а поделать с собой ничего не мог. Когда она попросила у него интервью, он шутя потребовал место встречи кафе, ни на что не надеясь. А Вита согласилась!

Правда, в тот же вечер она дала ему понять, что в ухаживаниях не нуждается, что он заинтересовал ее чисто профессионально, как журналистку, и расстались они довольно холодно. Но когда интервью было опубликовано — она прислала ему журнал и выразила надежду на новую встречу, — Андрей обрадовался как признанию в любви и с нетерпением ждал очередных состязаний в небе.

Они встретились через три месяца, и как ему показалось — Вита изменила отношение — разговаривала душевнее, расспрашивала не только о спорте и работе, а и о личной жизни. Как бы между прочим обронила: «А знаете, я вспоминала вас».

И у него чуть не слетело с губ: «А я ждал этой встречи как большого праздника». Но сказал другое:

— Чем же я заслужил такую честь?

Она уловила обиду в голосе, поняла причину и улыбнулась обезоруживающе:

— Мне нравятся сильные, смелые люди. Разве вы не поняли из интервью? Кстати, как вы оценили мои литературные способности? Только честно.

Интервью ему понравилось, но не слишком ли она самоуверенна? И ему захотелось хоть немного отомстить за прошлую холодность.

Он пожал плечами.

— Сильные и смелые люди заслуживают более чуткого отношения, и об их жизни на двух страничках не расскажешь.

— Простите. Впредь постараюсь быть более чуткой. Что касается двух страничек, то я и не ставила перед собой задачу показать жизнь испытателей. Меня интересовал всего один прыжок.

— Жаль, — Андрей сделал грустную мину. — Обычный рядовой прыжок с серийным парашютом — девять девяток надежности. А знаете, сколько у испытательного?

— Понятия не имею.

— То-то, — разжигал ее любопытство Андрей. — А слыхали об испытателях Арефьеве, Даниловиче, Андрееве?

Вита отрицательно покачала головой.

— Надеюсь, вы расскажете о них?

Андрей театрально-громко вздохнул.

— Вы только потому и хотели встретиться, чтобы взять новое интервью?

Она рассмеялась.

— Не только. Я подумала над вашим замечанием о двух страничках, и у меня родилась новая идея. — Она помолчала. — Но если вы не хотите…

Он очень хотел. Пусть бы о нем прочитали Ольга и Антонина, пусть пожалели бы, кого лишились… И не только ради них. Разве он не заслужил, чтобы о его подвигах — испытаниях катапульт и парашютов — узнал весь мир? Чем он хуже летчиков-испытателей или космонавтов? Тем звание Героя присваивают, а испытателей парашютов и катапульт не всегда даже орденами удостаивают. А разве их труд менее ценен и менее опасен?..

— Таких спортсменов-парашютистов, как я, тысячи, — поскромничал он. — А испытателей парашютов и катапульт раз, два и обчелся, меньше, чем космонавтов. Но какие люди!

— Вот об испытателях я и хотела с вами поговорить, — огорчила она его еще больше, но тут же поняла это и поправилась: — Это потом, между делом. А сейчас — я рада встрече. — И улыбнулась так мило и многообещающе, что сердце у него замлело от счастья.

После соревнований они снова были в Москве и снова сидели в кафе на улице Горького. И разговор был более приятным и интересным. В заключение Вита даже осмелилась пригласить его к себе в маленькую комнатенку в коммунальной квартире, которую снимала у одинокой старушки. Правда, приглашение выражало всего лишь акт вежливости и ограничилось опять-таки разговором о его профессии и чаепитием, но Андрей понял очень важное — Вита одинока. И когда на прощание она протянула ему руку и сказала: «Будешь в Москве, заходи, звони», — у него вспыхнула надежда: почему бы ей и не полюбить его? Не красавец, но вполне симпатичен, крепко сложен, смел — испытывает новые парашюты и катапульты, — она сама сказала, что любит сильных и смелых. А то, что ростом не вышел — эка невидаль; умные женщины ценят мужчин не за красоту и рост… И он тут же принял решение.

— Я на недельку задержусь в Москве. Надо кое-какие дела уладить, — соврал он. — Вечером можем в театр сходить, на концерт.

Она согласилась.

Но завоевать ее сердце недельного срока оказалось недостаточно. Лишь когда он уезжал, она разрешила поцеловать себя.

Они переписывались. Письма ее были теплыми, душевными. Дважды, улетая с полигона, он делал круг, чтобы встретиться с ней. Но дальше поцелуя любовь его не продвигалась. Только в конце этого лета он уговорил ее поехать с ним на юг, и она покорилась. Но удалось ли ему покорить сердце? Физическая близость, давно он понял, это еще не любовь. А она ничего определенного не обещала даже тогда, когда дала согласие поехать с ним в Ясноград.

Почему? Только потому, что узнала о его пристрастии к выпивке, боится, что он не совладает с собой? Совладал же он все три недели, пока были на юге! Плюс две в Яснограде. А положительного ответа так и не дождался.

А может, зря он затеял с женитьбой? Чем Вита лучше Ольги и Антонины? Пусть красивее, интеллигентнее, умнее. А что у нее на душе?..

Как говорится: куда не кинь — всюду клин: не очень-то она скучает по нему: скоро месяц сравняется, как уехал из Яснограда, а она не только не собирается к нему ехать, как он рассчитывал, реже письма писать стала. А вчера и позавчера он пытался дозвониться до нее, не вышло. То ли в библиотеке, то ли еще где.

И обида так сдавила горло, что он еле проглотил комком застрявший воздух. Сегодня он преднамеренно не стал звонить, чтобы не травить душу. И за конспектом не усидел, нашел причину — поужинать в ресторане. Переоделся в цивильное и вот топает по улице Горького, злой и полупромокший, разбрызгивая жидкий снег. Он еще боролся с собой, опасаясь, что может не сдержаться, не ограничиться только ужином. Сознание удерживало: дал слово Вите, Веденину и себе, и неужели ты такой размазня, что не в состоянии взять себя в руки; ты — испытатель, тебе покорялись новейшие системы парашютов, катапульт, тебе покорялось небо, а ты раскис, обиделся, что к тебе не едут. И разве ты ранее не пришел к выводу, что женщины различаются только внешностью, характерами, а суть во всех одна — иждивенчество; мужчин они любят тех, кто щедрее, кто позволяет им делать все, что захочется… Антонина выгребала деньги до копейки, Ольга тоже любила подарки…

Будь они прокляты, эти хищницы, и лучше о них не вспоминать…

Он намеревался поужинать в первом попавшемся ресторане, теперь передумал: он заслуживает большего к себе уважения. Остановил такси и скомандовал: «В „Прагу“».

Москва. 13 октября 1988 г.

Военный совет заседал в кабинете первого заместителя Главнокомандующего ВВС — Главком был в отпуске. За длинным столом разместились генералы, начальники служб, генеральные и главные конструкторы разных КБ, руководящий состав научно-исследовательских институтов, полковники, члены комиссии по расследованию происшествия. Представительные люди солидного возраста. И лишь один он, Веденин, подполковник, тридцати двух лет от роду… Все знакомые и незнакомые поглядывают на него как на белую ворону, непонятно как оказавшуюся здесь…

На стенах все те же схемы и фотографии: полет самолета-лаборатории, катапультирование Арефьева, разные этапы снижения, приводнения. Рентгеновский снимок позвоночника… Нет, появились и новые снимки: испытатель в кресле после отстрела. Не новые, старые, еще с прежнего испытания, когда Арефьева вращало.

Веденин с нетерпением и страхом ожидал начала военного совета — на таком представительном форуме он присутствовал впервые. Обстановка, судя по сердитым лицам первого заместителя Главкома и члена военного совета — начальника политуправления ВВС, складывалась не в его пользу — незнакомые генералы посматривают в его сторону осуждающе, а знакомые стараются не встречаться взглядами. Да и понятно: такого ЧП в авиации давно не было. Коржов сидел рядом с главным инженером ВВС и что-то горячо ему доказывал, кивая то на фотографии на стене, то на Петриченкова. Отстаивает Веденина или…

Первый заместитель Главнокомандующего, тучный, с суровым лицом генерал-полковник, поднялся, и голоса, шушуканья смолкли.

— Товарищи, — начал он глухо, окидывая присутствующих ищущим взглядом. Остановился на Веденине, — как вы уже знаете, неделю назад у нас произошло серьезное, тяжелое летное происшествие: при испытании новой катапульты погиб инженер-испытатель капитан Арефьев. Мы провели тщательное расследование и выяснили причину аварии. Сейчас старший инспектор безопасности полетов, председатель комиссии по расследованию генерал Гусаров доложит вам о результатах расследования. Прошу всех руководителей КБ и НИИ внимательно и всесторонне изучить это происшествие и сделать для себя соответствующие выводы. Понимаю, время сейчас такое, что медлить нельзя, но и спешка обходится нам слишком дорого. И материально и морально. Потому предупреждаю: за ошибки, за упущения, за халатность и безответственность будем строго наказывать, невзирая на авторитет и прежние заслуги…

Вот он уже и вывод: спешка, некачественная подготовка. Нелегко придется тебе, товарищ Веденин, начальство не любит менять свои убеждения. А надо, чтобы оно изменило, иначе не быть тебе больше ни конструктором, ни летчиком…

Гусаров шел к трибуне неторопливо, легко и уверенно, чуть приподняв красивую голову; в каждом его движении чувствовались твердость и непоколебимость своего мнения. Веденину уже приходилось слышать доклады Гусарова, и всякий раз он восторгался его ясной логикой, убедительностью аргументов, против которых не находилось не только опровержений, но и возражений, Теперь же эти ясность и убедительность пугали Веденина: сам Гусаров, похоже, расследованием не занимался, передоверив все своему помощнику, полковнику Петриченкову, человеку малоопытному и, как показалось Веденину, самоуверенному, строившему версию на старых фактах, на показаниях таких необъективных людей, как Скоросветов и Измайлов, — видимо, для этой цели он и вытребовал их на военный совет.

Почему так поступил Гусаров? К Веденину он относился уважительно и катапульту его поддерживал на всех этапах, отстаивал внедрение на все типы самолетов. Неужели и здесь неблаговидную роль сыграл Скоросветов? Вполне. Шанс отомстить своему бывшему начальнику, по чьему настоянию его понизили в должности, он не упустит.

Веденин посмотрел в сторону, где сидели начальник материально-технического снабжения и врач. Подполковник и капитан пристально наблюдали за поднимающимся на трибуну Гусаровым, и в их глазах, показалось Веденину, больше страха, чем присущего подобострастия, которым только что одаривали Петриченкова. Значит, есть что-то, чего они боятся.

Гусаров поднялся на трибуну, достал из внутреннего кармана мундира блокнот, в руках у него никаких официальных бумаг не было — что еще более настораживало, — обвел зал неторопливым, сочувственным взглядом.

— Товарищи конструкторы и изобретатели, товарищи генералы и офицеры, — заговорил он не категорично твердым чеканным словом, как бывало раньше, а мягко и проникновенно. — Разрешите мне сегодня нарушить наше принятое правило: не зачитывать протокол расследования происшествия, а просто доложить о нем, рассказать все по порядку, как и от чего мы потеряли замечательного офицера, отца двух детей, лучшего испытателя центра. Почему я хочу отойти от правил? — Гусаров сделал паузу, еще более интригуя слушателей, которые и без того сидели затаив дыхание, а Веденин, забыв об остальных, весь подался вперед, заслонив собою рядом сидящего генерала, и тот вынужден был похлопать его по плечу. — Во-первых, потому что доклад должен был делать мой помощник полковник Петриченков, но он внезапно заболел. Во-вторых, считаю, что прямое общение доверительнее, чем через бумагу. Согласны? — Присутствующие заулыбались, по ряду прокатился оживленный шумок. — Кто из нас не помнит простую истину: в авиации мелочей нет? Все помним. А к нашему большому сожалению, летные происшествия чаще всего происходят именно из-за мелочей: кто-то что-то недосмотрел, кто-то что-то недоделал, кто-то что-то проморгал, а бывает, и кто-то в чем-то словчил. — Гусаров перевел дыхание и продолжил набравшим силу и твердость голосом: — Когда мы узнали о происшествии и ознакомились с документами, причина показалась нам настолько ясной, что не требовалось вроде бы никаких экспертиз, кроме медицинской. Посудите сами: катапульта при рождении имела характерный дефект — вращение до десяти радиан, о чем засвидетельствовано в заключении испытателем Арефьевым. Накануне товарищ Арефьев находился в госпитале с диагнозом — остеохондроз. Что это за болезнь, многие из вас знают, потому вполне можно было допустить, что испытатель потерял сознание от перегрузки. Медицинское заключение подтвердило наше предположение. — Гусаров развернул блокнот и прочитал: — «Вследствие продольного сжатия и радиального скручивания на третьем поясничном позвонке обнаружено клиновидное сплющивание; в легких пострадавшего обнаружено незначительное количество морской воды, что дает основание полагать о его шоковом состоянии при приводнении». — Гусаров распрямился, окинул зал взглядом чуть прищуренных, таящих загадку глаз. Остановился на Веденине, будто бы спрашивая: «Чем ты, молодой Гефест, можешь опровергнуть этот вывод?» Веденин рванулся, намереваясь встать, и если не опрокинуть, то, во всяком случае, поколебать утверждения «непогрешимого» Рентгена своими не менее вескими и убедительными фактами и доводами.

Маленькая сильная рука сжала его предплечье. Генерал Гайвороненко укоризненно покачал головой.

Гусаров тоже заметил порыв Юного Гефеста, но отвел взгляд и заговорил снова мягче:

— Итак, казалось бы, все ясно, улики, как говорят юристы, налицо. И все-таки давайте еще раз вдумаемся в фразу: «…в легких пострадавшего обнаружено незначительное количество морской воды». Как она попала в легкие? Почему? Вы ответите: «Ясно, почему — попала через вдыхательный клапан скафандра». Верно. Другого пути у нее нет… Кстати, товарищ Веденин, а почему вы взяли скафандр Алексеева, а не Коржова, которым пользовались ранее?

Веденин уже задавал сам себе этот вопрос и жалел, что поддался уговорам Измайлова и Скоросветова, но сделанного было не вернуть. Ему не хотелось здесь, на военном совете, обнародовать взаимоотношения с Коржовым, потому он ответил уклончиво:

— Начальник материально-технического снабжения убедил, что скафандр Алексеева предпочтительнее, тем более с Коржовым возникли какие-то осложнения.

Гусаров повернулся к Скоросветову.

— Иван Антонович, поясните нам, какие осложнения, и почему вы предпочли новый скафандр, еще не принятый на вооружение, проверенному не однажды?

Скоросветов вытянулся, лицо покрылось пунцовыми пятнами. Вопрос и для него был столь неожиданным, что он нашелся не сразу, но быстро взял себя в руки и, ткнув пальцами в дымчатые очки, ответил довольно твердо:

— Сложностей особых, если говорить откровенно, не было. Просто мы обратились к товарищу Алексееву из-за чисто этических соображений. — Веденин недоуменно пожал плечами: «Мы» — кого он имеет в виду и из-за каких «этических соображений»? — От Скоросветова не ускользнуло недоумение на лице главного, и он поспешил пояснить: — Прежде всего мы брали в расчет то, что Веденин и Коржов конкуренты. Во-вторых, скафандр Алексеева более совершенен, имеет ряд преимуществ. Потому мы и выбрали его.

— Кто это «мы»? Вы имеете в виду Веденина? — спросил Гусаров.

Скоросветов стрельнул глазами в Веденина и, прочитав на его лице возмущение, поправился:

— Нет, не Веденина. К капитану Алексееву я обращался с капитаном Измайловым.

— Врач хорошо разбирается в средствах спасения и вместе с вами отвечает за материально-техническое обеспечение? — не сдержался от иронии Гусаров.

— Просто за компанию, — потупил голову Скоросветов.

— Скажите, капитан Алексеев ваш друг?

Подполковник пожал плечами.

— Да, мы в хороших отношениях.

— А как вы с ним подружились? Насколько мне известно, Алексеев у вас в гарнизоне сравнительно недавно и деятельность его никаким образом не связана ни с материально-техническим обеспечением, ни с медициной.

Скоросветов молчал.

— Может, вы вспомните, на какой почве родилась ваша дружба? — обратился Гусаров к Измайлову, и капитан, вопреки своей врожденной медлительности и неуклюжести, подскочил, как бравый солдат, и застыл.

— Мы знали, что капитан Алексеев занимается изготовлением скафандра, а на склад как раз поступила новая ткань, вот я и решил предложить конструктору, — нашелся наконец Скоросветов.

— Так, — многозначительно протянул Гусаров, переводя взгляд с одного на другого, и было похоже, что ему известно намного больше, чем предполагают подполковник и капитан. — Значит, предложить новую ткань… А за какие услуги? — Гусаров перевернул листок в блокноте и прочитал: «В мае, числа точно не помню, ко мне обратились подполковник Скоросветов и капитан Измайлов и попросили изготовить им к личным автомашинам противоугонное радиоустройство. Я поначалу отказался. Но в июне меня вызвал наш главный инженер и, сами понимаете…» — Гусаров оторвал взгляд от блокнота и пронзающе посмотрел на Скоросветова и Измайлова. — Правильно здесь написано? — ткнул генерал пальцем в блокнот.

Скоросветов и Измайлов опустили головы.

«Нет, не зря величают его Рентгеном, — с благодарностью подумал о Гусарове Веденин, и с плеч будто гора свалилась. — Вон до каких деталей докопался. А я-то уши развесил: „Удобнее, совершеннее, перспективнее“…»

Скоросветов вдруг поднял голову и сказал с вызовом:

— Я понял, к чему вы клоните. Но клиновидное сплющивание третьего поясничного позвонка со счетов сбросить не удастся.

Да, Скоросветов был не из тех, кого можно взять голыми руками, и реакция у него была испытательская — он сразу же нашел за что уцепиться.

Гусаров чуть заметно скептически ухмыльнулся.

— Что ж, очень хорошо, что поняли. До сплющивания позвонка мы еще дойдем. А сейчас объясните военному совету, почему вы взяли в экспериментальный полет скафандр Алексеева, а не Коржова?

— Я уже отвечал: скафандр Алексеева имеет ряд преимуществ — легче, удобнее, с автоматической системой переключения кислородного питания.

— Кстати, объясните, пожалуйста, принцип работы этой системы.

Скоросветов недоверчиво покосился на Гусарова, пожал плечами.

— Пожалуйста. Обычный принцип: при наборе высоты мембрана вдыхательного клапана за счет разности давлений постепенно прикрывает доступ воздуха и открывает чистый кислород. При снижении наоборот: клапан приоткрывается и в него поступает воздух.

— Значит, если скафандр попадет в воду, вдыхательный клапан пропустит и ее?

«Вот к чему так долго и путано вел Гусаров», — понял Веденин.

— Не совсем так, — не согласился Скоросветов. — Во-первых, вдыхательный клапан расположен высоко, и если испытатель приводняется, то клапан попадает в воду лишь на доли секунды, за которые в скафандр может попасть мизерная капля, и она, понятно, не является смертельной. А вот сплющивание позвонка…

Его речь прервал Гусаров, энергично сойдя с трибуны и направляясь к фотопленке. Подошел к ней, снял с прищепок, посмотрел на свет. И сказал с присущей ему усмешкой:

— Вы правы, Иван Антонович. Клиновидное сплющивание третьего поясничного позвонка со счетов не сбросишь. Как не сбросишь и то, что Арефьев накануне лежал в госпитале. И, как объяснил мне врач, вот по какому поводу: клиновидное сплющивание приобретено Арефьевым еще в детстве, о чем свидетельствовали сделанные ранее рентгеновские снимки. Кстати, товарищ Измайлов, — повернулся Гусаров к капитану, — почему вы не приобщили их к делу?

Измайлов беззвучно пошевелил губами и наконец прохрипел невнятно:

— Не-не могу знать… У меня не было. Не знаю, куда подевались…

— Как же так?! — загремел заместитель Главкома. — Вы, лечащий врач, и не знаете?

Измайлов и вовсе сник. Подал голос Скоросветов.

— Разрешите, товарищ генерал-полковник авиации? А кто еще видел эти снимки? Может, их выдумали? Теперь ведь все можно…

— Вот даже как?! — возмутился Гусаров, — А ведь это подсудное дело, товарищи Скоросветов и Измайлов, уничтожать вещественные доказательства. Но вы глубоко просчитались, уничтожили, да не все. — И Гусаров, отойдя к стене, где висели рентгеновские снимки, отстегнул два негатива. Протянул их заместителю Главкома.

— Посмотрите, товарищ генерал-полковник. Один сделан шесть лет назад, а второй несколько дней, после гибели Арефьева.

Заместитель Главкома внимательно посмотрел снимки на свет, один, другой, прочитал даты и пустил их по ряду.

— Комментарии, как говорят, излишни. Судить вас будем, товарищи Скоросветов и Измайлов.

2

Всю обратную дорогу Веденин думал о военном совете, перебирая в памяти выступление то одного, то другого, и хотя по существу его оправдали (эксперимент разрешили повторить), победителем он себя не чувствовал. Настроение было прескверное, словно его выкупали в грязной луже. Иногда в сумятицу мыслей вплеталась обеспокоенность предстоящей встречи с Витой — ведь он обещал, — а этой встречи он хотел и боялся.

Давно ли он мечтал влюбиться и быть любимым, и вот она любовь… Но почему-то от нее, от одних мыслей о ней, по телу пробегает холодок и на душе становится тревожно.

Вита ему очень нравится: спокойная, рассудительная, величественная; ее идея написать книгу об изобретателях и испытателях катапульт, быстрое проникновение в их нелегкое и непростое дело говорили о ее незаурядном уме, а верная ориентировка в причине происшествия, помощь в разоблачении подлинных виновников, простая и одновременно логическая последовательность доводов восхищали Веденина, зарождали в нем вот это желанное и опасное чувство — любовь, на которую он не имел права. А она уже вошла в его сердце, то обдавала огнем, то сжимала холодом.

Гайвороненко, видя его настроение, не донимал ни вопросами, ни разговором. Да и генерал выглядел не лучше: им обоим на военном совете выдали по первое число. И поделом: под их крылышком росли и зрели Скоросветов с Измайловым — не в один же день они стали дельцами, меркантилистами; сколько раз Скоросветова уличали в непорядочности, подличании, а материал на увольнение не представили, пересаживали его из одного кресла в другое. Прав Гайвороненко: доверие, как и жизнь, теряют один раз. А Веденин ограничивался тем, что назначал Скоросветова на другую должность… А как характеризовали Измайлова? Добросовестный офицер, знающий свое дело врач, принципиальный коммунист… Не только по шаблону аттестации писали, по шаблону к людям подходили: хороший врач, значит, и человек хороший. Не напивается допьяна, значит, добросовестный офицер. Выступает на собраниях, значит, принципиальный коммунист. А то, что он скопидомничал, почти всю получку на сберкнижку клал, обмундирование до дыр изнашивал, мало кого беспокоило, — все времени не хватало. А теперь его будет и того меньше: надо нового испытателя готовить, другого врача искать.

Гайвороненко, наверное, надоело мучить себя самобичеванием, он подвинулся ближе к Веденину, спросил с улыбкой:

— Что нос опустил? За критику обиделся?

— Не обиделся. Думаю, кем Арефьева заменить.

Испытателей много, а по-настоящему толковых, талантливых — Арефьев был да Батуров.

— Выходит, зря Батурова отпустил?

— Не зря. Человек, можно сказать, сам себя победил.

— В том-то и дело, что не сам, — вздохнул Гайвороненко. — Как ее, Таримова, что ли? — Веденин кивнул. — Красивая?

— Красивая. — Веденин почувствовал, как загорелось лицо, и добавил: — И умная.

— Говорят, после того, как ты пригрозил ей выселить в двадцать четыре часа из гарнизона, она приутихла? — Гайвороненко хитро, с улыбочкой и испытующе смотрел ему в глаза. Наверное, и ему успели сообщить о вчерашней встрече. Если бы он знал о его думах… А может, догадывается?

— С ней произошло нечто подобное, что и со мной, — защитил ее Веденин.

— На этой почве вы и нашли общий язык? — продолжал усмехаться Гайвороненко.

— Возможно, — не стал отпираться Веденин.

— Прямо как у Шекспира: она меня за муки полюбила, а я ее — за состраданье к ним, — рассмеялся Гайвороненко. И вдруг согнал улыбку, заговорил доверительно и серьезно: — Красивая и умная — это хорошо, кому такие не нравятся; любовь — это здорово. Но мы, мужчины, должны помнить: не чувства управляют нами, а мы управляем чувствами. — Помолчал. — Батурову я завидую, что он нашел такую женщину, — она его единственная и последняя надежда.

Веденин ничего не ответил, еще глубже опустился в кресло — они поняли друг друга.

Вот тебе и любовь, самое прекрасное, самое сильное чувство, как утверждают поэты. Ничего подобного. Есть и сильнее — совесть, долг, ответственность… Батуров — его товарищ, подчиненный, и отнять у него Виту, его единственную и последнюю надежду, ради которой он пожертвовал своим призванием, своими привычками, значит, совершить по отношению к нему подлость. А может, и толкнуть его на старый пагубный путь. И Тая измену не переживет, здоровье у нее и так никудышное. Нет, на личное счастье за счет несчастья других он никогда не пойдет. Вечером позвонит Вите, еще раз поблагодарит за помощь, и все, поставит на своих чувствах, на своих желаниях крест…

Самолет пошел на снижение. Веденин прильнул к иллюминатору и с жадностью младенца, открывшего дверь в свою любимую комнату, полную игрушек, посмотрел на пылающий осенним багрянцем лес. Его неудержимо потянуло туда, под задумчивые, с поредевшими листьями кроны, в таинственную тишину, в отрешенность от всего, что ему надоело, что так призрачно и непостоянно. В первый же выходной он непременно отправится в лес, несмотря ни на какие обстоятельства.

Вите он позвонил в половине девятого, надеясь, что она выслушает его по телефону и из-за позднего времени от встречи откажется.

Она обрадовалась его голосу, поздравила с возвращением с победой и, не дав ему возразить, что победа-то пиррова, сказала:

— Надеюсь подробности ваших баталий услышать не по телефону. Знаю, что у вас дел много, что вы устали, и все-таки очень вас прошу прийти ко мне.

— Может, в другой раз? — предложил он несмело.

— Другого раза не будет, — и он услышал в трубке, как она вздохнула. — Завтра я уезжаю.

— Куда? Почему? — опешил он.

— Вот приходите, все узнаете.

— В таком случае… Хорошо. Через десять минут я буду у вас.

Он быстро оделся, взглянул на себя в зеркало; видик не для свидания: лицо серое, словно у человека из подземелья, глаза запали, и под ними черные овалы; правда, в самих глазах огонек еще есть…

На улице было темно и безлюдно, несмотря на хорошую погоду: после затяжных осенних дождей наступило вёдро и потеплело, прямо-таки второе бабье лето. Пахло грибами и еще чем-то приятным, бодрящим.

Никто не встретился ему и в подъезде дома, где жила Вита. Он нажал звонок, и дверь тут же открылась.

— Проходите.

Веденин как-то однажды заходил к Батурову, и его холостяцкая однокомнатная квартира показалась тогда неуютной и запущенной. Теперь белизна дверей и окон, блеск паркета, ажурные гардины и льющаяся из глубины легкая музыка создавали здесь атмосферу чистоты и благоденствия. И сама Вита в белоснежной блузке с русским узором и серой юбочке казалась олицетворением самого светлого, чистого и прекрасного на земле. Ее синие глаза излучали тепло и радость, и у Веденина появилось неудержимое желание обнять ее, прижать к груди и целовать, целовать… Но тут же вспомнились дорожные сомнения, слова Гайвороненко: «Она его единственная и последняя надежда».

Он отвел от нее глаза, повесил в прихожей плащ и прошел в комнату.

— Извините, Юрий Григорьевич, за мою настойчивость, но я действительно завтра уезжаю и не повидаться с вами еще раз, не поговорить, просто не могла. Вы голодны?

— Спасибо, я поужинал.

— А я нет. Ждала вас. — Она подошла к столу и сняла скатерть, под которой стоял уже накрытый стол: дымящийся кофейник, разные закуски. — Вот, прощальный ужин. Поскольку друзьями обзавестись здесь не успела, решила пригласить только вас. — В голосе ее послышалось то ли сожаление, то ли упрек.

— Но почему? Так поспешно… Что-нибудь случилось?

— Да нет, — пожала она плечами. — Все как было, так и остается. Но давайте все по порядку. Вначале рассказывайте вы, как вы выпутывались и как сумели оправдаться, а потом исповедуюсь перед вами я.

— Откровенно говоря, у меня в голове какая-то каша, не знаю, с чего начать.

— На вас это не похоже. Вы всегда были таким собранным, рассудительным.

— Выходит, не всегда. Да и не хочется еще раз выворачивать свою душу.

— Поездка помогла вам?

— Несомненно. Но генерал Гусаров раньше нас разобрался что к чему.

— Значит, я не ошиблась в нем.

— О-о! Это наш авиационный Шерлок Холмс. Председатель комиссии по расследованию летных происшествий. Еще зовут его Рентгеном — видит каждого человека насквозь и глубже.

Пока он рассказывал, Вита налила в чашки кофе.

— Присаживайтесь к столу. — Он видел, что она чем-то взвинчена, и ему стало ее жаль, потому сел без церемоний, хотя ни есть, ни пить не хотелось. — Вчера, когда вы проводили меня, я долго не могла уснуть, думала, что самое прекрасное в жизни человека? И что самое сильное? Вам никогда эта мысль не приходила в голову?

Он поразился совпадению: она думала вчера, а он сегодня, несколько часов назад; но признаться не решился, пожал плечами.

— И к какому же выводу вы пришли?

— Я согласна с теми, кто самым прекрасным считает любовь. Все, что есть в мире лучшее, создано благодаря любви. Значит, любовь и обладает самой большой силой.

Он молчал, догадываясь, что это только преамбула какого-то большого и важного разговора, отхлебнул кофе.

— Видите, какая я непостоянная, — продолжила грустно и иронично Вита. — Приехала сюда две недели назад с Батуровым… Поморочила ему и еще кое-кому головы и уезжаю. Так ведь вы думаете?

— Вы сами говорили, что приехали сюда ради дела, будущей книги.

— Знаете, говорят, если люди сидят за столом, они должны говорить друг другу «ты». Не возражаете?

— Предложение охотно принимаю, — согласился Веденин. — Но вы, вернее, ты чем-то расстроена?

Она пожала плечами.

— Как сказать… — Но по лицу еще заметнее пробежало темное облачко. — Я рада, что ты пришел, и очень рада, что мы встретились, познакомились.

— И все-таки, что случилось?

— Ничего. Просто я многое передумала. Зачем я приехала сюда? Написать книгу. И не только. Я взбалмошная, впечатлительная женщина. Когда познакомилась с Батуровым, он столько рассказывал о тебе, что захотелось увидеть… В жизни ты оказался еще интереснее. Даже когда ты пригрозил мне, что в двадцать четыре часа можешь выдворить из городка, я смотрела на тебя с восторгом. И решила: нет, не испытатели будут главными героями книги, а ты, изобретатель. Мой идеал — одержимый важным делом человек, волевой, умный, добрый…

— Я далек от твоего идеала, — вставил Веденин.

— Не надо с женщиной спорить. Мне лучше знать, — улыбнулась Вита. — Батуров — хороший товарищ, бесхитростный человек. Смогу ли я его полюбить, я не знала. Теперь знаю — нет. Сегодня я ему позвоню и скажу, что испытательный срок наша дружба не выдержала, в любовь не переросла, и я уезжаю. Он просил подождать хотя бы месяца три. Не могу больше. Догадываешься, почему?

Да, он догадывался. Чего хотел и боялся, боится и она. А как бы они были счастливы! После женитьбы ему даже мысли в голову не приходило, что встретится такая женщина, которую он сможет полюбить. Он завидовал Батурову, а оказывается, его надо жалеть. Да, такие женщины, как Вита, встречаются нечасто, еще реже — отвечают взаимностью. Так чего же тебе еще надо? Вот оно, счастье, бери и радуйся, наслаждайся. Вита права: любовь — самое прекрасное в жизни человека. А как он жил все эти годы? Не жил, работал, работал. Иногда ему не хотелось идти домой, потому что знал: его равнодушие доставляет Тае муки. Каждый раз, когда он возвращался, она встречала его такими влюбленными глазами, что заставляла страдать: на ласку надо было отвечать тем же, а он не мог кривить душой, целовал холодными губами либо в щеку, либо в лоб и проходил в рабочий кабинет, куда она в присутствии мужа не заходила, чтобы не мешать ему. Тая нисколько его не волновала, и это мучило, но он ничего не мог поделать с собой… А Вита — совсем другое…

— Я думал об этом. Да, Вита, ты из тех женщин, которых нельзя не любить. Но…

— Не надо, — перебила она. — Не продолжай, я знаю: дело, семья, Батуров. Поэтому я и решила уехать, пока мы не наделали глупостей. И все равно я благодарна судьбе, что она подарила мне прекрасные мгновения, заставила волноваться, разобраться в себе, в своих чувствах.

Москва. 14 октября 1988 г.

Андрей услышал, как заверещал будильник — пора вставать на занятия, — но не в силах был не только поднять голову, пошевелить ею. «Уйти всегда легко, а вот вернуться…» — прозвучал в ушах сквозь шум и звон чей-то знакомый голос. Чей? Где и когда он слышал его?..

Ах как трещит голова! Гудит как пивной котел, по которому лупят со всех сторон чем-то тяжелым и тупым. И тело все разбитое, уставшее — спал плохо, мучили кошмары. Снова приснилось, что он прыгал с Игорем на установление мирового рекорда с высоты 15 тысяч метров с мгновенным раскрытием парашюта. Едва отделились от самолета, как их закружило, завертело, опутало по рукам и ногам стропами. Андрей потянулся к карману с ножом. Стропы не пускали, глубоко впились в тело. Он задыхался, сильно стучало сердце, не хватало воздуха. Хотел крикнуть: «Помогите!» — не мог, слова застревали в горле комом. И все-таки ему удалось дотянуться до спасательного ножа, раскрыл его и полоснул по опоясавшим стропам. Парашют распустился, однако купол пропускал воздух, как решето, и Андрей падал все быстрее и быстрее. А рядом кружил Игорь, выкрикивая: «Ты предал меня, ты предал нашу дружбу!» Андрей хотел возразить: «Неправда!» — спазмы сдавили горло.

Потом он увидел, как Игорь стал опережать его. Земля стремительно неслась навстречу, и до нее оставалось около сотни метров, а Игорь все не открывал парашют. Андрей хотел предупредить друга, крикнуть, и снова не смог.

Он проснулся от страха и в холодном поту… Болело сердце, гудела голова, мучила жажда. С трудом дотянулся до стола, где стоял графин с водою, налил стакан и, расплескивая по подушке, стал пить.

Немного полегчало, и он снова уснул. Даже не уснул, а задремал, как сон повторился…

Надо вставать. А надо ли? Зачем все это он затеял? Какой из него будет инженер, если он терпеть не может ключи и плоскогубцы, болты и гайки. Нет, не стоит мучить себя и других, надо заниматься тем, к чему лежит душа. Вернуться, упасть на колени перед Ведениным…

«Уйти всегда легко, а вот вернуться…» И он вспомнил, кто сказал! Лев Владимиров, заслуженный летчик-испытатель с фирмы Миля. К сожалению, тоже бывший. С ним Андрей случайно встретился в ресторане. Они, в сущности, были едва знакомы: еще в студенческие годы Андрей прыгал на соревнованиях на точность приземления, а Владимиров готовился на побитие мирового рекорда на Ми-4 с максимальным грузом и на максимальную высоту, — а обрадовались как старые приятели, не видевшиеся вечность.

Владимиров тоже забрел в ресторан один и тоже был расстроен. Когда выпили, он поведал Андрею свою не менее печальную историю.

Летал, испытывал новую технику. Дважды посылали его во Францию, в Ля Бурже, на мировую выставку авиационной техники, где он демонстрировал полеты на В-12, могучей и многообещающей винтокрылой машине. Два года назад назначили старшим группы летчиков-испытателей. А месяц назад и авторитет, и прежние заслуги — коту под хвост: подсидел друг Веня Сыроежкин, которого в свое время Владимиров с трудом протащил на фирму: очень уж подмоченная репутация была у прежнего сокурсника, за что и был уволен из военной авиации. Подсидел самым подлейшим образом: на фирме произошла поломка по вине летчика — нарушил инструкцию. Прибыла комиссия. Стали разбираться, беседовать с летчиками. И Веня такого наговорил, что у Владимирова глаза вошли во флюгер: какие ранее были происшествия, когда и с кем старший летчик выпивал, с кем и когда переспал. В общем, были и небыли, которые, конечно же, не украшали руководителя группы. А Вене это место очень нравилось — в начальниках, считал он, ходить всегда легче и почетнее.

Старшим летчиком Веню не назначили, но Владимирова сняли. Вот он и пришел залить обиду вином.

Андрей тоже поделился своим горем: сглупил, ушел из испытателей парашютов и катапульт по собственному желанию. И пообещал: «Но я все равно вернусь». Вот тогда-то Владимиров и сказал: «Уйти всегда легко, а вернуться…»

Неужели Веденин не возьмет?..

А как с учебой? Академия не колхоз, хочу работаю, хочу в город поеду, не так-то просто будет уйти…

Если бы Веденин простил, согласился взять… Написал бы в академию… Одно дело — сам просишь, совсем другое — организация, да еще такая авторитетная…

Он так размечтался, что забыл про боль в голове.

А пить он бросит. Можно сказать, уже бросил. Вчера не в счет: просто решил от простуды граммов сто пятьдесят принять. А тут Владимиров со своей обидой. Вот вместе и наклюкались. Зря, конечно. Обиду вином не зальешь. Левино дело, похоже, кончено, а Андрею можно еще начать все сначала. Надо сегодня же позвонить Веденину… Нет, вначале Вите. Как она отнесется к его решению? Посчитает несерьезным, мальчишеством? Должна понять — инженерное дело не его стихия и прошло время сидеть за партой… А вчерашнюю попойку придется скрыть — этого она не поймет. А для него вчерашняя встряска помогла окончательно определить свое кредо и принять верное решение; теперь ничто и никто не остановит его — он снова будет прыгать и испытывать парашюты и катапульты. А страх — его уже нет, и он готов хоть сегодня подняться на любую высоту.

Расхвастался, пижон несчастный! Забыл, как дрожал в кабине самолета перед последним стартом? И не перед катапультированием, перед обычным прыжком с парашютом. Правда, из стратосферы, ночью, а это не фунт изюму… И не все зависит от испытателя. Долгов вон какой был ас, а погиб не за понюх табаку — скафандр разгерметизировался, то ли при выходе из самолета за что-то зацепился, то ли на заводе напортачили. В общем, причин погибнуть много… И все-таки Андрей прыгнул, преодолел страх! Значит, и в другой раз преодолеет. Страх — это болезнь, которую надо лечить тем, от чего заболел… Опять какая-то чепуха в голову лезет…

Пора вставать. Сходить в буфет, выпить бутылку кефира и стаканов пять крепкого чая. В академию он уже опоздал, да и являться туда в таком виде небезопасно.

Он поднял от подушки голову и снова лег: перед глазами все закачалось, поплыло, как в тумане; черепок, казалось, развалится на части.

Какой же он свинья! И права будет Вита, если бросит его. Обещал, чуть ли не клялся… обманывал и ее, и Веденина, и себя. Нашел повод — от простуды! Не зря говорят, алкоголик всегда найдет уважительную причину, чтобы напиться. Неужели и он, Андрей Батуров, недавний испытатель, офицер Военно-Воздушных Сил, алкоголик? Ему стало стыдно и страшно. Нет! И нет! Просто он легкомысленный, избалованный тип, слабовольный, развращенный бабник. Вспоминает о Вите, а вчера прилип к какой-то пышногрудой толстушке, на брудершафт с ней пил. Спасибо Владимирову, прогнал эту шлюху, а то мог бы в какую-нибудь неприятную историю влипнуть.

Хватит! Все — к чертовой матери! Надо взять развод с Антониной и вызвать Виту!

А если Антонина снова заартачится? Перед отъездом из Яснограда Андрей заходил к ней, хотел поговорить по душам — она и слушать не захотела. Чуть ли не вытолкала его взашей из квартиры и крикнула вслед:

— Я сама подам на развод, как только твоя курортная шлюха рога тебе наставит. А этого, уверена, долго ждать не придется.

Вот стерва! Откуда в ней столько злости? Была человек как человек, веселая говорунья, не избалованная, не распущенная. Оказывается, для семейной жизни это еще не главные качества. Эгоизм, жадность — худшие из всех зол, которые заслоняют все лучшее в человеке и с которыми Андрей (тоже далеко не ангел) мириться не мог. А Антонина, зная, что у него была Ольга, что привез с курорта Виту, на что-то еще рассчитывает. Или действительно хочет только покуражиться? Возможно. Но если не даст развод, придется искать другой выход. Жениться необходимо — и чтобы остепениться, и чтобы Виту удержать.

Такое решение успокоило его. Он напился еще воды, натянул на голову одеяло, чтобы не слышать голосов и шума за дверью, и уснул.

Разбудил его стук в дверь и неприятный, визгливый голос дежурной по гостинице:

— Товарищ Батуров! Товарищ Батуров! Откройте, пожалуйста. К вам гости.

«Вита!» — обрадовался он и подскочил с постели. Голова еще шумела, но терпимо, да и до нее ли было сейчас!

Он искал спортивный костюм — хоть его набросить, — и никак не мог найти. Наконец, под мундиром обнаружил футболку, а брюки словно сквозь землю провалились… И кровать в беспорядке. Он накинул одеяло, стал вешать в шифоньер обмундирование. А во рту было так горько и противно, что он опасался, как бы не вырвало, — словно тухлой рыбы наелся. Вита сразу же уловит запах сивухи.

— Минутку подождите! — крикнул он и, набрав в рот одеколона, стал прыскать по комнате.

Наконец, нашел брюки-трико, натянул их, еще раз окинул комнату взглядом — не дай бог Вита увидит следы вчерашнего — и пошел открывать. На ходу взглянул на себя в зеркало, висевшее над розеткой, где он брился по утрам — видик, прямо скажем, не для свидания: морда помятая и небритая, под глазами мешки, — но не ждать же за дверью полчаса, пока он приведет себя в порядок! Хотя бы умыться, глаза протереть… Придется врать — заболел, горло простудил…

Он открыл дверь и почувствовал, как глаза полезли на лоб, словно при максимальной перегрузке: за толстой, килограммов под сто, дежурной стояла… Антонина, его законная супруга и мучительница. Она даже испугалась его удивления, но лишь на секунду; мило улыбнулась и представилась:

— А вот и я. Не ждал своего Пончика?

Чтоб ты лопнул, этот Пончик, чтоб сожрал тебя кто-нибудь другой!

— Он и впрямь не ждал, ишь как растерялся от радости, — подлила в огонь масла дежурная. — Приглашай законную в свои апартаменты.

Пришлось пригласить — не станет же он посвящать эту толстуху в свои семейные дела.

Антонина прошла, окинула комнату беглым, но внимательным взглядом. Ничего не сказала — не понравилось.

— А почему ты не на занятиях? Я в академию ездила.

Только тебя там не хватало, подумал он. Ее приезд настолько его ошарашил, что он не находил слов.

Не дождавшись ответа, Антонина крутнулась на высоких каблуках коричневых сапожек с длинными голенищами и блестящими застежками — по-прежнему любит всякие безделушки, — кокетливо пожурила:

— Ты хоть бы сесть пригласил свою бывшую супругу. Как-никак, почти три года прожили.

— Садись, — указал он ей на стоявший у стола обшарпанный стул.

— Может, и раздеться разрешишь? — она скинула с головы кожаную с маленьким козырьком и пуговичкой посередине шапочку, расстегнула из такой же коричневой кожи пальто, обнажив белоснежную, из лебяжьего пуха, кофту. От нее дохнуло дорогими духами.

Да, Антонина следить за собой умела, всегда одевалась модно и роскошно. И выглядела превосходно, почти так же, как семь лет назад, в Воронеже — ни единой морщинки не появилось под глазами, — только пополнела. Но это уже там, в Яснограде. Симпатичная, спокойная, улыбающаяся. И ему не верилось, что эти ярко подкрашенные губы могут быть тонкими, как нитка, и синими от злости… Нет, лучше не ворошить прошлое.

— Раздевайся. — Андрей овладел собой и приготовился хладнокровно выслушать ее и отбить все атаки.

Она сняла пальто, подала ему, как бывало, когда он еще любил ее. А любил ли? Так, во всяком случае, тогда ему казалось…

Любовь, любовь… Сколько о ней говорят, пишут, поют. А иные чудаки во имя нее отдают жизнь. Стоит ли она того, если доподлинно известно, что от любви до ненависти всего один шаг?.. Когда он встретил Антонину, казалось, лучше ее нет на свете. А теперь он знает, что кроется за красивым личиком, за дорогими нарядами, за милой улыбкой, за ласковыми словами. О люди, люди! Почему вы так неискренни, лицемерны, почему прячете в красивом белом теле свою черную, жестокую душу?

Он повесил пальто в шифоньер и сел за стол напротив, как в Министерстве иностранных дел на официальной встрече.

Она усмехнулась, но сдержалась и на этот раз. А в последний год их совместной жизни не терпела малейшего пренебрежительного отношения к себе.

— Ты болен? Вид у тебя неважный. — Нет, это было не сочувствие, а намек.

— Ничего, уже поправляюсь, — сделал он вид, что не понял.

— Что с тобой?

— Простудился. Ноги промочил, — скаламбурил он: может, отстанет, коль узнает, что он снова запил.

Но она разгадала его маневр.

— И на тебя не давят эти стены, казарменная обстановка?

Антонина Захаровна была и неплохой актрисой — такие сочувственные глаза, такое искреннее лицо!

— Я из крестьян и к роскоши не привык.

Антонина не обиделась и на иронию.

— Я тоже не из дворян.

— Как сказать, как сказать. — Ему стало весело, и он решил проверить, надолго ли хватит ее смиренности и благодушия. — По некоторым историческим источникам, фамилия Тучных принадлежит к старинному дворянскому роду.

Она поняла, что он дразнит ее, вызывает на ссору.

— Не надо. Я приехала не за тем, чтобы устанавливать мою родословную.

— Ты привезла мне согласие на развод? — перешел он в открытую атаку.

Ах как хороша была она во гневе! В глазах блеснули молнии, губы поползли вширь, превращаясь в нитку. Такое выражение больше соответствовало ее натуре.

— Что ж, — процедила она сквозь дрожащие от гнева губы, — раз ты так хочешь. Я сказала тебе еще тогда, в Яснограде, что дам развод, когда твоя курортная красотка наставит тебе рога. Мне не хотелось тебя расстраивать, ты вынудил — теперь я могу удовлетворить твою просьбу.

— Врешь! Ты привезла очередную сплетню или придумала сама.

— Вру?.. Я думала, ты знаешь, потому перестал требовать развод.

— Кто же мой соперник? — спросил он с усмешкой, а у самого внутри уже горело, тянулось, как по бикфордову шнуру, к сердцу.

Антонина злорадно прищурила глаза — попала в точку.

— У твоей пассии большие запросы: вначале Измайлов шубу за любовь не пожалел, теперь, говорят, сам Веденин.

— Лжешь! Измайлов шубу подарил? — И он рассмеялся. — Самая смешная сказка, которую я слышал.

— Смейся, смейся. А я сама вчера видела, как Юрий Григорьевич поздним вечером от нее выходил.

— Там подъезд большой. — Она уже породила подозрительность, и ему вспомнились слова Веденина, когда Андрей спросил, любил ли он когда-нибудь: «Было, Андрей, было»… Вита из тех женщин, в которую трудно не влюбиться.

— Подъезд большой, — согласилась Антонина. — А окна только в одной квартире светились.

— Ох и сволочная же ты женщина! — Андрей не в силах был сдерживать больше злость. Встал. — Уходи!

Встала и Антонина.

— Трус. Ты боишься Веденина. И с испытательской работы ушел, потому что трус. Игоря, негодяй, под удар подвел.

— Под какой удар? — насторожился Андрей.

— А ты не знаешь?! Делаешь вид, будто не знаешь, потому, мол, и на похороны не прилетел.

— Какие похороны? Кого? — Он схватил ее за грудки. — Говори!

— Ты что? В самом деле?.. — напугалась Антонина.

— Говори! — со стоном произнес он, догадываясь о случившемся.

— Ну… Игорь погиб. Еще на той неделе… Похоронили.

Это она не лгала. Андрей рванулся к шифоньеру и стал одеваться.

Ясноград. октября 1988 г.

Наконец-то все тревоги и волнения позади. Веденин шел на службу как на праздник, где его ожидали встречи с друзьями, коллегами, интересные разговоры, обмен мнениями по наболевшим вопросам, которые давно ждут решения. Но было еще рано, даже не пришла секретарша.

Веденин достал из стола бумаги и стал читать их. Но смысл почти не улавливал — мысли витали далеко и все время возвращались к одному, как ни отгонял он их. Вернее, к одной…

В кабинете не сиделось. Побыв с полчаса, он отправился в лабораторию, потом в производственный цех, в тренажерную и все-таки вынужден был вернуться за рабочий стол — надо было готовить документацию к повторному испытанию «Супер-Фортуны». Кто теперь пойдет на эксперимент? И пойдет ли?..

Надо позвонить Вите, хотя она просила не делать этого и от услуг проводить ее на вокзал категорически отказалась.

— …«Все пройдет, как с белых яблонь дым», — сказала она на прощание. — Не надо афишировать наше мимолетное счастье — только осудят и позлословят…

Она, безусловно, права. Но ему хотелось еще раз увидеть ее, услышать милый, ласкающий слух голос.

Он собрался было снять трубку, как в селекторе раздался голос секретарши:

— Юрий Григорьевич, к вам Батуров. Говорит, по срочному делу. Примете?

Батуров! Все-таки прилетел. А возможно, кто-то успел донести о позднем визите к Вите?.. Только конфликта с бывшим подчиненным не хватало…

— Да, — сказал он твердо. — Пусть войдет.

Батуров был бледен, глаза блестели решительностью.

Веденин всегда здоровался с подчиненными за руку. Примет ли теперь его руку бывший испытатель? Человек он гордый, прямой.

— Здравствуй, Андрей, — сказал Веденин и протянул руку.

— Здравствуйте, Юрий Григорьевич, — Батуров пожал руку. Но сразу сник, опустил голову.

— Садись, — приказал Веденин.

Андрей тяжело опустился в кресло. Он был подавлен, а не агрессивен.

— Какими судьбами? — как можно мягче и веселее спросил Веденин.

— Все теми же, — грустно усмехнулся Андрей. — Судьбами Венеры и Фортуны. Я все знаю, Юрий Григорьевич. Вита мне рассказала.

— Я так и понял, — кивнул Веденин.

Батуров помолчал. Видно, ему нелегко было говорить на эту тему.

— Я вас не виню и пришел не за сатисфакцией. — Он прямо посмотрел Веденину в глаза. — Разрешите мне, Юрий Григорьевич, пойти на эксперимент с «Супер-Фортуной»?

Вита спустилась в метро, вошла в вагон. Народу было немного, но садиться она не стала. Да и разве усидела бы, когда в сумке лежат пахнущие типографской краской листы с оттисками первой части ее повествования. Редактор журнала похвалил, сказал, что написано интересно, и предвещал успех.

Она окинула взглядом сидящих. Одни читали газеты, другие книги. И ей представилось, как в скором времени она увидит в их руках журнал с ее произведением. Разве с таким равнодушием они будут читать!.. Вот хвастушка, усмехнулась она. Вон два парня даже спорят, тыкая пальцем в газету. Что-то нашли не менее интересное. Она взглянула на заголовок и прочитала: «Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР о присуждении Государственных премий СССР».

Уезжая в редакцию журнала, она вытащила из почтового ящика газеты, но посмотреть не успела. Достала «Правду» и на первой же странице увидела список лауреатов. Сердце отчего-то заволновалось и учащенно застучало. Месяца три назад она вот так же в метро прочитала Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза капитану Арефьеву Игорю Андреевичу (посмертно) и Батурову Андрею Васильевичу за испытание новых технических средств спасения летного состава и проявленное при этом мужество.

Она тогда от души порадовалась — и за Андрея, но больше — за Веденина. Значит, признали его катапульту. Жаль только, что об этом не было написано. Потому теперь она торопливо и внимательно бегала взглядом по строчкам.

Ага, вот нужный раздел: «В области техники… Егорову… Константинову… Булатову…» — Неужели обойдут его? Сколько он трудился, пережил… — «Ахтиярову… Петрову… Симоненко»… — В глазах вдруг зарябило и все поплыло. Она смахнула слезу и прочитала: — «Веденину Юрию Григорьевичу, главному инженеру средств спасения испытательного центра за создание унифицированной катапульты…»

Она прижала газету к лицу, пряча от людей свою радость, мысленно шепча: «Поздравляю тебя, мой милый Гефест».

САРПП — система автоматической регистрации параметров полета.