Эта задача распадалась на три большие части: во-первых, операции на северной границе греко-македонского полуострова, в области среднего и нижнего Дуная, т. е. в Иллирике; далее, операции по северной границе самой Италии, в области верхнего Дуная, т. е. в Ретин и Норике; наконец, операции по правому берегу Рейна, в Германии. Военно-политические мероприятия выполнялись в этих областях большей частью независимо одно от другого; тем не менее все они имеют между собой внутреннюю связь. Поскольку они представляли собой результат свободной инициативы римского правительства, понять их военное и политическое значение как в их успехах, так и в частичных неудачах возможно лишь, если мы будем обозревать их во всей их совокупности. Поэтому они будут излагаться более в географической, нежели в хронологической связи; здание, частями которого они являются, легче поддается обозрению в своей внутренней целостности, нежели во временной последовательности появления отдельных строений.

Прологом ко всей этой большой операции послужили подготовительные мероприятия на северном побережье Адриатического моря и в прилегающих внутренних областях, выполненные Октавианом, едва лишь положение в Италии и Сицилии развязало ему руки. Правда, в течение 150 лет, протекших со времени основания Аквилеи, римский купец все более и более овладевал торговлей, центром которой был этот пункт; но успехи самого государства были незначительны. В главных гаванях далматского побережья, равно как на дороге, соединяющей Аквилею с долиной Савы, у Навпорта (Врника), возникли значительные торговые поселения; Далмация, Босния, Истрия и Крайна номинально считались римскими владениями, а прибрежные области также и фактически подчинялись Риму; однако там еще не было поселений с городским правом, внутренние негостеприимные области также не были еще покорены. Большое значение имело и то обстоятельство, что в войне между Цезарем и Помпеем туземное население Далмации так же решительно встало на сторону Помпея, как жившие там римляне — на сторону Цезаря; после того как Помпей потерпел поражение при Фарсале, а его флот был вытеснен из иллирийских вод, далматы продолжали оказывать энергичное и успешное сопротивление. Храбрый и способный Публий Ватиний, уже раньше с большим успехом принимавший участие в этой борьбе, по-видимому, за год до смерти Цезаря был отправлен с сильным войском в Иллирик; это был только передовой отряд войска, которое диктатор намеревался повести лично для покорения чрезвычайно усилившихся в это время даков и урегулирования положения во всей области по Дунаю. Кинжалы убийц помешали осуществлению этого плана. Хорошо было уже то, что даки не вторглись тогда в Македонию. Вати-нию же пришлось вести неудачную борьбу с далматами, в которой он понес большие потери. Когда вслед за тем республиканцы стали собирать силы на Востоке, иллирийское войско влилось в армию Брута, и далматов пришлось надолго оставить в покое. После поражения республиканцев Антоний, получивший при разделе империи Македонию, в 715 г. усмирил непокорных дарданов на северо-западе и пар-финов на побережье <к востоку от Дураццо), причем знаменитый оратор Гай Азиний Поллион снискал себе почести триумфа, В Иллирике, находившемся под властью Октавиана, этот последний ничего не мог предпринять, пока все его силы были направлены на борьбу против Секста Помпея в Сицилии; но после успешного окончания этой борьбы Октавиан лично с напряжением всех сил занялся этой задачей, В первом же походе (719) были вновь подчинены мелкие народы на пространстве от Доклей (Чернатра) до области яиудов (у Фиуме), а также покорены все жившие там независимые, племена. Этот поход не был настоящей большой войной с отдельными крупными сражениями; тем не менее бороться в гористой местности с храбрыми, отчаянно сопротивлявшимися племенами и брать их хорошо укрепленные замки, снабженные подчас римскими оборонительными машинами, было нелегко; ни в одной войне Октавиан не проявил такой энергии и личной храбрости, как в этой. С трудом покорив область яиудов, Октавиан в том же году прошел по долине р. Купы до впадения ее в Саву. Здесь находилось укрепленное поселение Сиския (Си-сак), боевой центр паннонцев, в борьбе с которым римляне до сих пор терпели неудачи. Однако на этот раз Сиския была взята и предназначена служить базой в войне против даков, которую Октавиан собирался начать в ближайшем будущем. В 720 и 721 гг, были покорены далматы, уже в течение ряда лет боровшиеся с римлянами, и их крепость Промона (Промина у Дрниша, северо-восточнее Шибеника) сдалась римлянам, Однако гораздо важнее, чем все военные успехи, было проводившееся в это же время дело мирного строительства, упрочению которого и должны были служить эти войны. Вероятно, именно тогда получили от Октавиана римское городское право портовые местечки на истринском и далматском побережье, находившиеся в подвластном Октавиану районе, как-то: Тергеста (Триест), Пола, Ядер (Цара), Салона (Солин близ Сплита), Нарона (у устья Неретвы), а равно и находившаяся по ту сторону Альп, на дороге из Аквилеи через Юлийские Альпы к Саве, Эмона (Любляна). Некоторые из них были обнесены стенами. Все эти пункты уже давно существовали в качестве римских поселений; однако большое значение имело то, что отныне они были на равных правах включены в число италийских городских общин.

Затем должна была последовать война с даками, но снова, как и раньше, она была предотвращена начавшейся гражданской войной. Октавиану пришлось отправиться не в И л лирик, а на Восток; решающая борьба между ним и Антонием развернулась в далекой приду-найской области. Оба соперника старались привлечь на свою сторону объединенный царем Буребистой народ даков, над которым теперь царствовал Котисон. При этом Октавиану ставили в упрек,, что он сам сватался к царской дочери и предлагал царю руку своей пятилетней дочери Юлии. Ввиду непосредственно угрожавшей опасности втор-жсния римлян в Дакию (вторжение это было задумано еще Цезарем и подготовлено теперь Октавианом, укрепившим с этой целью Сиекию) царь даков, разумеется, встал на сторону Антония. Если бы опасения римлян осуществились, если бы, покаОктавиан сражался на востоке, царь даков вторгся в беззащитную Италию с севера, или если бы Антоний, последовав совету даков, перенес центр борьбы из Эпира в Македонию, где к его войскам примкнули бы полчища даков, то не исключена возможность, что военное счастье улыбнулось бы другой стороне. Но ничего этого не произошло. К тому же созданное сильной рукой Буребисты государство даков как раз в это время снова распалось. Внутренние волнения, а может быть, также нападение с севера германского племени бастарнов и сарматских племен, впоследствии теснивших Дакию со всех сторон, — все это помешало да-кам вмешаться в гражданскую войну римлян, от которой зависела также и собственная их судьба.

Как только эта гражданская война была окончена, Октавиан немедленно занялся приведением в порядок дел на нижнем Дунае. Однако даки теперь уже не были так страшны, как прежде; с другой стороны, Октавиан сделался теперь хозяином не только Иллирика, но и всего греко-македонского полуострова; поэтому базой военных операций римлян оказался в первую очередь именно этот полуостров. Сперва мы познакомимся, однако, с положением народов и политическими отношениями, которые нашел здесь Август.

Уже в течение нескольких столетий Македония представляла собой римскую провинцию. Провинция в собственном смысле охватывала территорию к северу до Стобы, к востоку же — до Родопских гор. Однако владычество Рима простиралось гораздо дальше официальных границ провинции, хотя размеры подвластной ему области сильно колебались и определенных форм это господство не имело. По-видимому, в: то время гегемония Рима простиралась приблизительно до Гема (Балканский хребет); что же касается области по ту сторону Балкан до Дуная, то, хотя в ней и побывали однажды римские отряды, она была независима от Рима.

Династы Фракии, отделенной от Македонии Родопскими горами, а именно князья одрисов, власть которых распространялась на большую часть южнофракийского побережья и отчасти на черноморское побережье, в результате экспедиции Лукулла были подчинены протекторату Рима. Напротив, жители более удаленных от моря областей, а именно бессы на верхней Марице, фактически оставались независимыми, хотя номинально и считались подданными Рима; они постоянно совершали набеги на соседнюю мирную область, а римляне неизменно отвечали на это посылкой в их страну карательных экспедиций. Так, с ними боролся около 694 г. родной отец Августа Гай Октавий, а в 711 г. — Марк Брут, подготовлявший тогда войну с триумвирами. Другое фракийское племя, дентелеты (в округе Софии), еще во времена Цицерона вторглось в Македонию и собиралось осадить ее столицу Фессалоники. С западными соседями фракийцев, дарданами, принадлежавшими к иллирийской этнической группе и обитавшими в южной Сербии и в округе Призрена, успешно боролся предшественник Лукулла Курион, а десять лет спустя, в 692 г., с ними вел неудачную войну коллега Цицерона по консулату Гай Антоний. К северу от дарданов, на самом Дунае, жили тоже фракийские племена, а именно: в долине Искыра (в окрестностях Плевны) — некогда могущественное, но к тому времени пришедшее в упадок племя три-баллов, дальше по обоим берегам Дуная до самого устья — даки; на правом берегу Дуная даки назывались обычно древним племенным именем мизийцев или мезийцев, сохранившимся также и за их азиатскими соплеменниками; при Буребисте они, вероятно, входили в состав его державы, теперь же снова распались на отдельные княжества.

Однако самым могущественным народом между Балканами и Дунаем были в то время бастарны. Мы уже неоднократно встречались с этим храбрым и многочисленным племенем, представлявшим собой восточную ветвь большой германской семьи народов. Бастарны принадлежали к группе задунайских даков, живших по другую сторону гор, отделяющих Трансильванию от Молдавии, а также у устья Дуная и на обширном пространстве между Дунаем и Днестром; таким образом, они находились вне пределов досягаемости римлян. Однако и Филипп V Македонский и Митридат Понтийский вербовали свои армии преимущественно из бастарнов, так что римлянам уже не раз приходилось с ними сражаться. Теперь же бастарны большими полчищами перешли Дунай и осели в области к северу от Гема; поскольку целью войны с даками был, без сомнения, захват правого берега нижнего Дуная, эта война была в равной степени направлена против бастарнов и против правобережных даков — мезийцев. Греческие города занятого варварами черноморского побережья — Одесс (близ Варны), Томы, Истрополь, страдавшие от сильного натиска этих различных племен, и в этом случае, как и всегда, оказались верными клиентами Рима.

В годы диктатуры Цезаря, когда Буребиста был на вершине своего могущества, даки совершили поход по адриатическому побережью до Аполлонии и произвели страшные опустошения, следы которых не исчезли еще спустя полтора столетия. Возможно, что именно это вторжение было главной причиной, побудившей Цезаря предпринять войну против даков; после того как Октавиан сделался властителем Македонии, Цезарь, по-видимому, считал себя обязанным немедленно начать здесь решительные действия. Поражение, нанесенное бастарнами коллеге Цицерона Антонию при Истрополе, свидетельствует о том, что римлянам снова приходилось оказывать помощь грекам.

Действительно, вскоре после битвы при Акциуме Марк Лициний Красе, внук того Красса, который погиб при Каррах, был послан Ок-тавианом в Македонию в качестве наместника (725), причем ему было поручено совершить наконец уже два раза не состоявшийся поход. Вторгнувшиеся в это время во Фракию бастарны без сопротивления подчинились требованию Красса очистить подвластную Риму область; однако одного их отступления римлянину было недостаточно. Он сам перешел Гем и разбил врага при впадении Кибра (Цибрицы) в Дунай, причем царь бастарнов Дельдон пал на поле битвы, а все бежавшие с поля сражения и спасшиеся в ближайшей крепости были взяты в плен Крассом при содействии одного дакского князя, державшего сторону римлян. Вся область Мезии подчинилась победителю бастарнов. На следующий год бастарны появились снова, чтобы отомстить за понесенное ими поражение; однако они опять были разбиты вместе с теми мезийскими племенами, которые еще раз взялись за оружие. Таким образом эти враги римлян были навсегда вытеснены с правого берега Дуная, и вся правобережная область была окончательно подчинена римскому владычеству. В то же время были усмирены еще не покорившиеся фракийцы, у бессов было отнято национальное святилище Диониса и передано в ведение князей одрисов; вообще эти князья, сами состоявшие под покровительством верховной власти Рима, отныне являлись или, по крайней мере, считались высшими начальниками фракийских племен к югу от Гема. Далее покровительство Рима распространилось на греческие города черноморского побережья, а остальная завоеванная область была поделена между различными вассальными князьями; в обязанности которых теперь входила и охрана имперской границы*; собственных легионов для защиты этих далеких областей у Рима не было. Таким образом Македония превратилась во внутреннюю провинцию, не нуждающуюся отныне в военном управлении. Цель, намеченная римлянами при составлении плана войны с Дакией, была достигнута.

* После похода Красса завоеванная страна была организована, вероятно, следующим образом: морское побережье было присоединено к Фракийскому царству, как это доказал Zippel, Römisches Illiricum, S. 243; западная часть, подобно Фракии, была отдана в лен туземным князьям; один из них был заменен префектом городских общин Мезии и Трибаллин (praefectus civitatium Moesiae et Triballiae — С. I. L., V, 1838), действовавшим еще в правление Тиберия. Распространенное предположение, будто Мезия первоначально была соединена с Иллириком, основано лишь на том, что Дион не упоминает ее при перечислении провинций, поделенных между императором и сенатом в 727 г. (53, 12); из этого заключают, что Мезия входила в это время в состав «Далмации». Однако перечисление Диона вообще не распространяется на вассальные государства и прокураторские провинции; поэтому наше предположение представляется вполне правдоподобным. С другой стороны, против общепринятого мнения говорят весьма веские аргументы. Если бы Мезия первоначально составляла часть провинции Иллирика, она сохранила бы за собой это название, ибо при разделении провинции название обычно остается и к нему прибавляется лишь определение. Но наименование Иллирика Дионом Кассием, употребляемое в указанном месте, смысл которого не оставляет никаких сомнений (53,12), в этой связи всегда ограничивалось верхней частью области (Далмация) и нижней (Паннония). Далее, если бы Мезня была частью Иллирика, в нее не мог бы быть назначен упомянутый выше префект Мезии и Трнбаллии и она не имела бы князя, которого сменил этот префект. Наконец, представляется маловероятным, чтобы в 727 г. одному сенаторскому наместнику было доверено командование над столь обширной территорией, имеющей такое большое значение. Напротив, все объясняется очень просто, если предположить, что после похода Красса в Мезию здесь возникли мелкие вассальные государства, которые с самого начала состояли под властью императора, и так как сенат не принимал никакого участия в их постепенном присоединении к империи и превращении в наместничество, то они легко могли оказаться пропущенными в летописях. Это превращение в наместничество завершилось в 743 г. или несколько ранее, ибо воевавший тогда с фракийцами наместник Л. Кальпурний Пизон, которого Дион Кассий (54, 34) ошибочно называет наместником провинции Памфи-лии, мог иметь в качестве провинции только Паннонию или Мезию, а так как в то время в Паннонни действовал легат Тиберий, то для Пизо-на остается Мезия. К 6 г. н. э. относятся уже совершенно достоверные упоминания об императорском наместнике Мезии.

Правда, цель эта была всего лишь предварительная. Но прежде чем Август приступил к окончательному урегулированию северной границы, он занялся реорганизацией областей, уже входивших в состав империи; более десяти лет было потрачено на реорганизацию управления в Испании, Галлии, Азии и Сирии. Теперь мы расскажем о том, как он приступил к своей обширной задаче, после того как были осуществлены необходимые мероприятия в этих провинциях.

Как уже было сказано выше, Италия, повелевавшая тремя частями света, не могла беспрепятственно распоряжаться в своем собственном доме. Защищавшие Италию с севера Альпы на всем своем протяжении, от одного моря до другого, были сплошь заняты мелкими, слабо затронутыми цивилизацией народностями иллирийской, ретий-ской и кельтской национальностей, а часть занимаемых ими территорий вплотную примыкала к округам крупных городов Транспаданс-кой Галлии; так, область трумпилинов (Валь Тромпиа) граничила с городом Бриксией, область каммунов (Валь Камоника, выше Лаго д’Изео) граничила с городом Бергомом, область салассов (Валь д’Аоста) *— с Эпоредией (Иврея); к тому же эти племена были далеко не миролюбивыми соседями. Нередко они терпели поражения от римлян, и на римском Капитолии их торжественно объявляли побежденными; тем не менее, вопреки всем триумфам знатных полководцев, они не переставали грабить крестьян и купцов Верхней Италии. Серьезная борьба с этим злом была невозможна, пока правительство не приняло решения провести войска через Альпы н подчинить своей власти также и северные их склоны; ибо, без всякого сомнения, полчища этих грабителей непрерывным потоком являлись из-за гор с целью взимать поборы с богатой соседней области. То же самое предстояло сделать и в отношении Галлии; правда, жившие в верхней долине Роны (Валлис и Ваадт) племена были покорены Цезарем, однако они уже упоминаются в числе тех племен, которые причиняли много хлопот полководцам Октавиана. С другой стороны, мирное население галльских пограничных округов жаловалось на постоянные вторжения ретов. Невозможно, да и нет надобности, давать историю многочисленных походов, предпринятых Августом для устранения этого зла; они не были внесены в римские триумфальные фасты, да и по своему характеру не заслуживали этого; тем не менее именно благодаря этим походам на северной окраине Италии впервые был установлен мир. Впрочем, можно отметить покорение наместником Иллирии вышеупомянутых каммунов в 738 г., а также покорение некоторых лигурийских племен в районе Ниппы в 740 г., ибо оба эти факта свидетельствуют о том, какое сильное давление оказывали эти непокорные племена на Италию даже в середине правления Августа. Если впоследствии в отчете о своем управлении империей Август заявил, что ни одно из этих мелких племен не потерпело от него несправедливого насилия, то его слова означают, что названным племенам были предъявлены требования уступить свои области и переменить места жительства, на что они ответили сопротивлением. Лишь небольшой союз горных кантонов под властью Коттия, царя Сегузи-она (Суза), без борьбы примирился с новым порядком вещей.

Театром этих войн были южные склоны и долины Альп. Затем в 739 г. римляне прочно укрепились на северных склонах гор и в области к северу от Сельн. Для обоих пасынков Августа — Тиберия, впоследствии ставшего императором, и его брата Друза, — принятых в члены императорского дома, участие в этих походах являлось началом предназначенной для них военной карьеры; здесь перед ними открывалась возможность без большого труда завоевать победные лавры. Отправившись из Италии вверх по долине Адидже, Друз проник в Ретийские Альпы, где одержал свою первую победу; в дальнейшем продвижении вперед ему оказал помощь в области гельветов его брат, бывший тогда наместником Галлии. На Боденском озере римские триеры нанесли поражение челнам винделиков. 1 августа 739 г., в день рождения императора, близ истоков Дуная было дано последнее сражение, в результате которого Ретия и Винделикия, т. е. область, охватывавшая нынешние Тироль, восточную Швейцарию и Баварию, были присоединены к Римской империи. Император Август отправился в Галлию, чтобы лично следить за ходом устройства новой провинции. Несколько лет спустя у склонов Альп, на берегу Генуэзского залива, на господствующей над Монако возвышенности, с которой открывается широкий вид на Тирренское море, от имени благодарной Италии императору Августу был воздвигнут памятник, следы которого сохранились и до сих пор. Памятник этот был воздвигнут в ознаменование того, что в правление Августа все альпийские народы верхнего и нижнего моря — в надписи перечислено всего сорок шесть народов — были подчинены римлянам. Это было сущей правдой.

Реорганизация новых областей была гораздо более трудным делом, чем их завоевание, в особенности потому, что этому нередко мешало внутриполитическое положение. Так как основные военные силы должны были находиться вне пределов Италии, правительству следовало принять меры, чтобы крупные военные соединения были по возможности удалены от границ Италии; весьма вероятно, что самое занятие Ретии было в известной степени вызвано стремлением окончательно удалить из Верхней Италии военные части, которые до сих пор были здесь, вероятно, необходимы; по крайней мере, именно это и было достигнуто в результате завоевания Ретии. Далее, казалось бы, для военных позиций, необходимых в этой новоприобретен-ной области, следовало в первую очередь создать крупный центр на северном склоне Альп; однако в действительности было сделано как раз обратное. Между Италией, с одной стороны, и крупными военными соединениями на Рейне и Дунае — с другой, была создана полоса мелких наместничеств, которые все замещались только по назначению императора, исключительно из лиц несенаторского звания. Италия была отделена от южногалльской провинции тремя небольшими военными округами: это были Приморские Альпы (французский департамент Приморских Альп и итальянская провинция Кунео), Коттийские Альпы с главным городом Сегузионом (Суза) и, вероятно, Грайские Альпы (Восточная Савойя). Наиболее значительным из этих округов были Коттийские Альпы, находившиеся некоторое время в управлении уже названного нами кантонального князька Коттия и его потомков в форме зависимого владения. Впрочем, все три округа имели некоторые военные силы; ближайшим их назначением было поддерживать общественную безопасность в соответствующем районе, в первую же очередь — на важнейших пересекавших его имперских дорогах. Долина же верхней Роны, т. е. Валлис, и недавно завоеванная Ретия были подчинены военному командиру обычного ранга, но с расширенными полномочиями; здесь также нужно было содержать довольно крупный отряд; чтобы по возможности сократить численность этого отряда, значительная часть населения Ретии была выселена в другие районы. Кольцо замыкалось провинцией Норик, получившей в основном такое же устройство, как Валлис и Ретия, и занимавшей большую часть территории нынешней Австрии. Эта обширная и плодородная область без особого сопротивления подчинилась римскому господству; первоначально здесь было, вероятно, создано зависимое княжество, но вскоре князь, который, впрочем, также зависел от Рима, был заменен императорским прокуратором. Правда, часть рейнских и дунайских легионов была сосредоточена в непосредственном соседстве с ретийской границей у Виндонкссы и с границей Норика у Петовиона, очевидно с той целью, чтобы они оказывали давление на соседнюю провинцию; однако ни армий первого ранга, состоящих из легионов под командованием сенатских генералов, ни сенатских наместников в этом промежуточном районе не было. В таком порядке весьма ярко сказывается недоверие к коллегиальному органу, управлявшему государством наряду с императором.

Главной целью этой организации было наряду с умиротворением Италии создание безопасного сообщения с севером, представлявшего не меньшую важность для торговых сношений, чем для военных нужд. К разрешению этой задачи Август приступил с исключительной энергией; недаром доныне его имя звучит в названиях городов Аосты и Аугсбурга, а может быть, также в названии Юлийских Альп. При Августе была приведена в порядок и продолжена старая береговая дорога, проходившая теперь от лигурийского берега через Галлию и Испанию до Атлантического океана; но эта дорога могла служить только торговым целям. При Августе же была отстроена уже упоминавшимся князем Сузы дорога через Коттийские Альпы, впервые проложенная Помпеем; дорога эта была названа по имени закончившего ее князя; это был тоже торговый путь через Турин и Сузу, соединивший Италию с главным торговым центром южной Галлии — Арела-том. Но собственно военная дорога, непосредственно связавшая Италию с лагерями на Рейне, вела через долину Дора Балтеи из Италии к столице Галлии — Лиону и к Рейну. В период республики был подчинен выход в эту долину посредством основания Эпоредии (Иврея). Теперь Август полностью овладел этой долиной. При этом он не только покорил ее жителей, все еще беспокойных салассов, с которыми ему пришлось сражаться уже в далматской войне, но и буквально истребил их; 36 тыс. туземцев, в том числе 8 тыс. боеспособных мужчин, были проданы в рабство на рынке Эпоредии, причем их покупатели обязались ни одного из них не отпускать на свободу в течение 20 лет. Лагерь,из которого в 729 г. выступил полководец Августа Варрон Мурена, чтобы нанести салассам окончательное поражение, превратился в крепость, которая после заселения ее тремя тысячами солдат императорской гвардии должна была охранять пути сообщения; это город Августа Претория, нынешняя Аоста, стены и башни которой, воздвигнутые в то время, стоят еще и поныне. Эта крепость впоследствии господствовала над двумя альпийскими дорогами, одна из которых проходила через Грайские Альпы и Малый Сен-Бернар, вдоль верхней Изеры и Роны к Лиону, а другая — через Пеннинские Альпы и Большой Сен-Бернар к долине Роны и Женевскому озеру, а оттуда в долины Аара и Рейна. Однако город был основан для охраны первой из этих дорог, так как вначале он имел только западные и восточные ворота; впрочем, иначе и быть не могло, так как крепость была построена за 10 лет до занятия Ретии; кроме того, в те годы еще не существовало лагерей на Рейне в том виде, как они были организованы позднее, и очередной задачей являлось установление прямой связи между столицами Италии и Галлии. Мы уже упоминали об основании в районе Дуная Эмоны на верхнем течении Савы при старой торговой дороге, соединявшей через Юлийские Альпы Аквилею с областью Паннонии; эта дорога была в то же время главным путем для передвижения войск, между Италией и придунайской областью. Наконец, в связи с завоеванием Ретии была построена дорога, проходившая из крайнего италийского города Тридента (Триент) вверх по долине р. Адцдже к основанной в стране винделиков Августе, нынешнему Аугсбургу, и далее к верхнему Дунаю. Когда впоследствии сын полководца, впервые проникшего в эту область, сделался императором, дорога эта получила название Клавдиевой. Она устанавливала необходимую для военных целей связь между Ретией и Италией; однако, ввиду сравнительно небольшого значения ретийской армии, а также, вероятно, ввиду большой затруднительности сообщения, она никогда не имела такого значения, как дорога на Аосту.

Таким образом римляне прочно укрепились в альпийских проходах и на северных склонах Альп. По ту сторону Альп, на восток от Рейна, простирались земли германцев, а к югу от Дуная — область паннонцев и мезийцев. Вскоре после занятия Ретии римлянами они перешли в наступление и здесь, притом почти одновременно в том и другом направлении. Рассмотрим сначала ход событий на Дунае.

Придунайская область, по всей вероятности находившаяся до 727 г. под общим управлением с Верхней Италией, в этом году в связи с общей реорганизацией империи была превращена в самостоятельный административный округ Ил лирик с особым наместником. Этот округ состоял из Далмации с ее внутренней областью до Дрины, за исключением южной части побережья, уже давно принадлежавшей к Македонской провинции, и из римских владений в стране паннонцев на Саве. Область между Гемом и Дунаем до Черного моря, незадолго до этого подчинения Риму Крассом, состояла наравне с Нориком и Ретией под римским протекторатом; хотя, таким образом, эти земли и не принадлежали к административному району Иллирика, они все же зависели от его наместника. Далеко еще не умиротворенная Фракия к югу от Гема в военном отношении была подчинена ему же. Результатом этой первоначальной организации, сохранившейся до позднейшей эпохи, было то, что вся придунайская область от Ретии до Мезии составляла один таможенный округ под названием Илли-рик в более широком смысле. Легионы стояли только в собственно Иллирике, в прочих же округах имперских войск, вероятно, не было вовсе, за исключением, быть может, отдельных мелких отрядов. Главнокомандующим в новой провинции был проконсул, получавший свои полномочия от сената, тогда как солдаты и офицеры, разумеется, были подчинены императору. О серьезном характере наступления, предпринятого после завоевания Ретии, говорит то обстоятельство, что командование в придунайской области принял соправитель Августа Агриппа, которому по закону должен был подчиняться проконсул Иллирика, а когда эта комбинация расстроилась вследствие внезапной смерти Агриппы весною 742 г., Иллирик год спустя поступил в ведение императора, и таким образом главное командование получили здесь императорские полководцы. Вскоре здесь возникли три военных центра, в результате чего придунайская область и в административном отношении была разделена на три части. Вместо мелких княжеств в завоеванной Крассом области была организована провинция Мезия, наместник которой стал с этого времени охранять границу от нападений даков и бастарнов, сосредоточив войска на территории современных Сербии и Болгарии. Чтобы держать в покорности все еще строптивых далматов, часть легионов была расположена в прежней провинции Иллирике, по рекам Керке и Цетине. Главные силы стояли в Паннонии, на Саве, представлявшей тогда границу империи. Хронологическую последовательность этого размещения легионов и организации провинций точно установить невозможно; вероятно, происходившие в то время значительные войны с паннон-цами и фракийцами, к описанию которых мы сейчас перейдем, прежде всего привели к учреждению наместничества Мезии, и лишь спустя некоторое время легионы, стоявшие в Далмации, а также на Саве, получили собственных главнокомандующих.

Так как экспедиции против паннонцев и германцев являлись как бы повторением в более широком масштабе ретийской кампании, то, естественно, и вожди, поставленные во главе их с титулом императорских легатов, были те же самые; снова мы встречаем членов императорского дома — Тиберия, принявшего командование в Кллири-ке вместо Агриппы, и Друза, отправившегося на Рейн; оба они уже не были неопытными юнцами; это были мужи в цвете лет, вполне достойные стоявших перед ними трудных задач.

В непосредственных поводах к войне в придунайской области недостатка не было. Разбойничьи отряды из Паннонии и даже из мирного Норика в 738 г. совершали свои грабительские набеги вплоть до самой Истрии. Спустя два года подвластное население провинции Иллирика подняло вооруженное восстание, и хотя вскоре, когда Агриппа осенью 741 г. принял командование, иллирийцы без всякого сопротивления снова подчинились римлянам, волнения, по-ьидимо-му, возобновились тотчас после смерти Агриппы. Мы не в состоянии определить, насколько эти сообщения римских источников соответствуют истине; настоящей причиной и целью этой войны было, несомненно, расширение римской границы, которого требовало общее политическое положение. Наши сведения о трех походах Тиберия в Паннонию между 742 и 744 гг. чрезвычайно скудны. Согласно сообщению правительства, их результатом было расширение границы провинции Иллирика до Дуная. Несомненно, отныне Дунай на всем своем протяжении считался границей римской области, но это отнюдь не означало, что все это обширное пространство было по-настоящему подчинено или хотя бы оккупировано. Наиболее энергичное сопротивление оказали Тиберию уже ранее объявленные римскими подданными племена, в особенности далматы; среди племен, впервые действительно покоренных Тиберием в это время, самым значительным были паннонские бревки на нижней Саве. Едва ли римские войска во время этих походов перешли Драву; о перенесении же их постоянных лагерей на Дунай не может быть и речи. Правда, область между Савой и Дравой была оккупирована, а главная квартира иллирийской северной армии из Сискии на Саве была перенесена в Пето-вион (Птуй) на средней Драве; в то же время в только что занятой области Норик римские гарнизоны были расположены до Дуная у Карнута (Петронелль, близ Вены), бывшего в то время самым крайним восточным городом Норика. Обширная область между Дравой и Дунаем — нынешняя западная Венгрия — в то время, по-видимому, даже не была оккупирована. Это соответствовало общему плану предпринятого наступления; командование старалось установить связь с галльской армией, и естественным опорным пунктом для новой имперской границы на северо-востоке был не Офен, а Вена.

Известным дополнением к этой паннонской экспедиции Тиберия был поход против фракийцев, предпринятый в это же время Луцией Пизоном, едва ли не первым настоящим наместником Мезии. На очереди стояло покорение двух больших соседних народов — иллирийцев и фракийцев, о которых мы более подробно будем говорить в одной из следующих глав. Племена внутренней Фракии оказались еще более строптивыми, нежели иллирийцы, и не были склонны подчиняться своим царькам, ставленникам Рима; в 738 г. пришлось отправить в их область римскую армию на помощь князьям против бессов. Бели бы мы располагали более точными данными о военных действиях, которые происходили во Фракии и вИллирике между 741 и 743 гг., то, весьма вероятно, оказалось бы, что одновременно выступавшие против римлян фракийцы и иллирийцы действовали сообща. Не подлежит сомнению, что фракийские племена, жившие к югу от Гема, а возможно, также и племена, жившие в Мезии, принимали участие в этой национальной войне; несомненно также, что фракийцы сопротивлялись не менее упорно, нежели иллирийцы. Для них это была также и религиозная война, ибо они не забьши об отнятом римлянами у бессов святилище Диониса, переданном сторонникам римлян, одрнсским князьям; во главе восстания стоял жрец этого святилища, а направлено оно было в первую очередь против одрисских князей. Один из них был взят в плен и убит, другой изгнан; повстанцы, частично вооруженные по римскому образцу н позаимствовавшие у римлян некоторые навыки дисциплины, в первом столкновении с Пизо-ном одержали победу и проникли до самой Македонии и фракийского Херсонеса; опасались даже их вторжения в Азию. Однако римская дисциплина в конце концов одержала верх и над этим храбрым противником; в результате нескольких походов Пизон сломил сопротивление повстанцев; военное командование Мезии, созданное на «фракийском берегу» либо тогда же, либо вскоре после того, нарушило связь между дако-фракийскими племенами; племена по левому берегу Дуная оказались изолированными от своих сородичей к югу от Гема, и римское господство в области нижнего Дуная упрочилось надолго.

Германцы еще более ощутительно, чем паннонцы и фракийцы, дали римлянам почувствовать, что существующий порядок вещей долго не продержится. Со времен Цезаря границей империи служил Рейн от Боденского озера до устья. Рейн не был границей между ва-родами, так как уже в глубокой древности на северо-востоке Галлии кельты смешивались с германцами, а треверы и нервии были бы не прочь считать себя германцами; на среднем Рейне Цезарь сам переселил на постоянное жительство остатки полчищ Ариовиста: трибоков (в Эльзасе), неметов (врайоне Шпейера) и вангионов (в районе Вормса). Правда, эти левобережные германцы были более послушными подданными Рима, чем кельты, и не они открыли ворота Галлии своим правобережным землякам. Последние уже издавна совершали грабительские набеги на другую сторону реки и, не забыв о своих неоднократных наполовину удачных попытках утвердиться здесь, являлись также и незваными. Единственное германское племя на правом берегу Рейна, уже при Цезаре отделившееся от своих земляков и ставшее под покровительство римлян, убии, должно было спасаться от ненависти своих раздраженных соплеменников и искать на римском берегу защиты и новых мест для жительства (716). Хотя в то время Аїрипиа лично находился в Галлии, подготовка к сицилийской войне помешала ему оказать убиям существенную помощь; он перешел Рейн лишь для того, чтобы способствовать их переселению на левый берег. Из этого поселения впоследствии возник город Кельн. Не говоря уже о том, что на правом берегу Рейна римские купцы постоянно терпели притеснения от германцев, в связи с чем в 729 г. была совершена экспедиция за Рейн, а в 734 г. Агриппа изгнал из Галлии перешедшие туда из-за Рейна толпы германцев, в 738 г. на том берегу началось более широкое движение племен, целью которого было грандиозное вторжение.

Первыми выступили сугамбры с Рура и вместе с ними их соседи, узипии, жившие в северной части долины Липпе, и тенктеры с юга этой долины; они схватили живших в этой области римских купцов и всех их распяли на крестах, а затем перешли Рейн и принялись на широком пространстве грабить галльские округа; когда же наместник Германии выслал против них легата Марка Лоллия с пятым легионом, они сначала захватили его конницу, а затем обратили в позорное бегство самый легион, причем в их руки попало одно знамя. После этого они спокойно вернулись к себе на родину. Эта неудача римского оружия, сама по себе несущественная, приобретала серьезное значение в связи с движением, происходившим в Германии, и неблагоприятным настроением в Галлии; Август сам отправился в подвергшуюся нападению провинцию, и весьма вероятно, что все происшедшее послужило ближайшим поводом для той грандиозной наступательной операции, которая началась ретийской войной 739 г. и в дальнейшем привела к походам Тиберия в Иллирик и Друза в Германию.

Нерон Клавдий Друз, сын Ливии, родился в 716 г. в доме нового супруга Ливии, будущего императора Августа, который любил и воспитывал его как своего собственного сына (злые языки утверждали, что он действительно был сыном Августа). Друз пленял всех своей мужественной красотой и приветливым обращением; он был храбрым воином и способным полководцем, открыто высказывал свое преклонение перед древней республикой и во всех отношениях был самым популярным из лиц императорской фамилии. По возвращении Августа в Италию (741) Друз вступил в управление Галлией и принял главное командование в войне против германцев, покорением которых римляне решили наконец заняться всерьез. Мы не имеем возможности хотя бы приблизительно определить численность стоявшей в то время на Рейне армии и выяснить положение германцев; ясно лишь, что германцы были не в силах оказать серьезное сопротивление общему наступлению римлян. Область Неккара, некогда занятая гельветами, а затем долгое время бывшая яблоком раздора между ними и германцами, лежала в запустении и подчинялась частью недавно покоренным винделикам, частью — принявшим сторону римлян германцам, жившим в районе Страсбурга, Шпейера и Вормса. Далее к северу, в области верхнего Майна, жили маркоманны — пожалуй, самое могущественное из свевских племен, впрочем искони враждовавшее с германцами среднего Рейна. К северу от Майна жили хатты в горах Тауна, далее, ниже по Рейну, — уже упомянутые тенктеры, сугамбры и узипии; за ними — могущественные херуски на Везере и, кроме того, ряд второстепенных племен. Так как упомянутое выше нападение на римскую Галлию было произведено именно этими среднерейнскими племенами, в первую очередь сугамбра-ми, карательная экспедиция Друза была направлена главным образом против них; они, со своей стороны, также объединились против Друза в целях общей защиты и создания ополчения, в состав которого вошли отряды от всех этих округов. Однако фризские племена, жившие на побережье Северного моря, не примкнули к ним, сохранив свою традиционную обособленность.

Наступление начали германцы. Сугамбры и их союзники снова схватили всех римлян, которых могли встретить на своем берегу; захваченные при этом центурионы в количестве 20 человек были распяты на крестах. Союзные племена решили снова вторгнуться в Галлию и уже заранее поделили между собою добычу: сугамбры должны были получить людей, херуски — коней, а свевские племена — золото и серебро. В начале 742 г. германцы снова попытались перейти Рейн, причем надеялись найти поддержку у своих левобережных соплеменников и рассчитьюали даже на восстание галльских округов, в которых в это время началось недовольство в связи с произведенной у них необычной имущественной переписью. Однако молодой полководец сумел принять надлежащие меры: он подавил движение в римской области ранее, чем оно успело сколько-нибудь окрепнуть, отразил попытку наступающих племен переправиться через реку, а затем перешел ее сам и подверг разграблению область узипиев и сугамбров. Это было только предварительной оборонительной мерой; широко задуманный план этой войны предполагал захват побережья Северного моря и устьев Эмса и Эльбы. По-видимому, именно в это время по обоюдному соглашению к Римской империи было присоединено многочисленное и храброе племя батавов, жившее в дельте Рейна; с его помощью был проведен канал, соединивший Рейн через Зюйдерзее с Северным морем, что открыло для рейнского флота более безопасный и короткий путь к устьям Эмса и Эльбы. Вслед за батавами чужеземному господству подчинились фризы северного побережья. Рим подчинил себе эти племена не столько благодаря своему военному превосходству, сколько благодаря умеренной политике: племена эти были почти полностью освобождены от уплаты налогов, а лежавшая на них воинская повинность носила такой характер, что не отпугивала, а, напротив, привлекала их. Из пределов батавов и фризов экспедиция Друза направилась по берегу Северного моря; в открытом море был захвачен остров Бурханис (быть может, нынешний Боркум у восточной Фрисландии), на реке Эмсе римский флот победил лодочную флотилию бруктеров; Друз дошел до устья Везера в области хавков. Правда, на обратном пути флот наткнулся на неизвестные и опасные мели, и если бы фризы не дали высадившейся после кораблекрушения римской армии надежных проводников, то ее положение стало бы весьма тяжелым. Тем не менее в результате этого первого похода побережье от устья Рейна до устья Везера подчинилось римлянам.

Когда таким образом был захвачен морской берег, в следующем (743-м) году началось покорение внутренних областей, значительно облегчавшееся возникшими среди среднерейнских германцев раздорами. Хатты не выставили обещанных ими отрядов для предпринятого год назад нападения на Галлию; тогда в порыве справедливого гнева, но вопреки всем соображениям политики сугамбры со всеми своими силами напали на земли хаттов, вследствие чего их собственная область, равно как и область их соседей на Рейне, была без труда занята римлянами. Затем и хатты без сопротивления подчинились врагам своих врагов; тем не менее им было приказано очистить берег Рейна и взамен этого занять область, принадлежавшую до тех пор сугамбрам. Римлянам покорились также и могущественные херуски, жившие еще дальше от моря, на среднем Везере. Жившие на нижнем Везере хавки, в предшествующем году выдержавшие нападение римлян с моря, теперь подверглись атаке с суши, и, таким образом, в обладании римлян оказалась вся область между Рейном и Везером, по крайней мере ее важнейшие стратегические пункты. Правда, как и в прошлом году, обратный путь римской армии едва не окончился для нее катастрофой. В узком проходе у Арбалона (местонахождение его неизвестно) римляне были со всех сторон окружены германцами; связь римской армии с тылом была нарушена; но безупречная дисциплина легионеров наряду с заносчивой самоуверенностью самих германцев превратила казавшееся неминуемым поражение в блестящую победу. В следующем (744-м) году подняли восстание хатты, не примирившиеся с потерей своего прежнего места жительства; но теперь они, в свою очередь, оказались в одиночестве и после упорного сопротивления были побеждены римлянами, причем понесли немалые потери (в 745-м). Жившие на верхнем Майне маркоманны, которым после занятия римлянами области хаттов римское нападение грозило в первую очередь, постарались избежать его, отступив в страну бойев, Богемию, здесь они уже были вне сферы непосредственного римского владычества и могли не вмешиваться в борьбу на Рейне. На всем пространстве между Рейном и Везером война была окончена. В 745 г. Друз смог вступить на правый берег Везера, в области херусков, и отсюда продвинуться до Эльбы; эту реку он т переходил, вероятно получив соответствующий приказ. Вовремя этого похода произошло немало жарких схваток, однако нигде сопротивление не увенчалось успехом. Но на обратном пути, который лежал, по-видимому, вверх по течению Заалы и оттуда к Везеру, римлян поразил тяжелый удар не от руки врага, но по прихоти слепого случая.

Римский полководец упал вместе с лошадью и сломал ногу; после 30 дней жестоких страданий он скончался в далекой стране между Заалой и Везером, куда до него не проникала ни одна римская армия; ок скончался на руках спешно прибывшего из Рима брата на тридцатом году жизни в полном сознании своих успехов и могущества; долго с глубокой скорбью оплакивали его кончину родные и весь народ; но, может быть, смерть была для него счастьем, ибо, взяв его из жизни молодым, боги избавили его от разочарований и горечи, которые особенно тяжело поражают сильных мира сего, тогда как светлый образ героя живет ноньше в мировой истории.

Смерть даровитого полководца не изменила общего хода дел. Его браг Тиберий своевременно подоспел, чтобы не только закрыть умершему глаза, но и энергично вновь повести войска на дальнейшее завоевание Германии. В течение двух следующих лет (746,747) Тиберий был главнокомандующим вйталии; за эти годы крупных столкновений не происходило, но римские отряды появлялись повсюду на пространстве между Рейном и Эльбой; когда же Тиберий потребовал, чтобы все племена официально признали римское владычество, заявив при этом, что такое признание он может принять лишь от всех племен одновременно, они подчинились все без исключения — в последнюю очередь сугамбры, которые по существу, конечно, пе признавали никакого мира. О военных, успехах, достигнутых Тиберием, свидетельствует предпринятая вскоре за этим экспедиция Луция До-миция Агевобарба. Будучи наместником йллирика, Домиций выступил, по-видимому, из Винделикии и оказался в состоянии отвести места для жительства одному скитавшемуся отряду гермундуров; во время этой экспедиции он достиг Эльбы и перешел ее, не встретив сопротивления. Маркоманны в Богемии были совершенно нзолиро-ваны, а прочая Германия на пространстве между Рейном и Эльбой сделалась римской провинцией, хотя далеко еще не мирной.

Мы можем лишь отчасти представить себе созданную в то время военно-политическую организацию Германии, так как у нас нет точных сведений о мерах для защиты восточной границы Галлии, которые были приняты в более раннее время; с другой стороны, большая часть порядков, установленных обоими братьями, была уничтожена в дальнейшем ходе событий. На Рейне по-прежнему находилась пограничная охрана; может быть, ее и хотели устранить, но все осталось по-старому. Эльба представляла собой политическую границу империи, подобно тому как в Иллирике такой границей служил в то время Дунай, но Рейн оставался линией пограничной обороны, и от прирейнских лагерей шли пути сообщения в тыл к крупным городам и гаваням Галлии. Главной квартирой во время этих походов служил «Старый лагерь», Castra vetera, как его называли впоследствии (Виртен близ Ксантена), — первая значительная возвышенность ниже Бонна, на левом берегу Рейна; в военном отношении «Старый лагерь» соответствовал приблизительно нынешнему Безелю на правом берегу Рейна. Этот пункт, занятый, быть может, с самого начала римского владычества на Рейне, был превращен Августом в крепость, господствовавшую над всей Германией; эта крепость, во все времена служившая опорным пунктом римской обороны на левом берегу Рейна, была расположена очень удачно для вторжения на правый берег, ибо она находилась против устья реки Липпе, судоходной далеко вверх по течению, и соединялась с правым берегом Рейна прочным мостом. Этому «Старому лагерю» у устья Липпе, вероятно, соответствовал у устья Майна Могонтиак, нынешний Майнц, основанный, по-видимому, Друзом; по крайней мере упомянутые выше территориальные уступки, которые римляне вынудили у хаттов, равно как и сооружения в горах Тауна, о которых будет сказано в дальнейшем, показывают, что Друз ясно понял важное военное значение линии

Майна и ключа к этой линии на левом берегу Рейна. Если, что весьма вероятно, лагерь легионов на Ааре был сооружен с целью держать в повиновении ретов и винделиков (стр. 32), то он был заложен, может быть, уже в это время; однако в таком случае его связь с военными мероприятиями против галлов и германцев является чисто внешней. Страсбургский лагерь легионов едва ли существовал в такую раннюю эпоху. Основной линией расположения римских войск служила линия от Майнца до Безеля. Твердо установлено, что, за исключением Нарбоннской провинции, тогда уже более не подчиненной императору, управление всей Галлией, равно как и командование всеми рейнскими легионами, было передано Друзу и Тиберию; весьма вероятно, что, когда начальствующими лицами здесь были не эти члены императорского дома, гражданское управление Галлией было отделено от военного командования рейнской армией; но едва ли уже в то время последнее было разделено на два координированных между собой командования. Относительно численного состава рейнской армии в то время мы можем сказать, пожалуй, лишь, что армия Друза была едва ли сильнее, а, скорее всего, даже слабее той, которая стояла в Германии 20 лет спустя и которая насчитывала от пяти до шести легионов, т. е. приблизительно от 50 до 60 тыс. человек.

Описанному выше военному устройству на левом берегу Рейна соответствовали мероприятия, осуществленные на правом берегу. Прежде всего римляне овладели этим берегом. Здесь они в первую очередь столкнулись с сугамбрами, что, между прочим, было вызвано стремлением отомстить им за отнятое у римлян знамя и за распятых на крестах центурионов. Присланные сугамбрами с изъявлениями покорности послы, знатнейшие лица в народе, были вопреки народному праву объявлены военнопленными римлян и подверглись соответствующему обращению; они погибли впоследствии в ужасных условиях заключения в италийских крепостях. Из всей массы народа 40 тыс. человек были высланы за пределы родины и поселены на галльском берегу; не исключена возможность, что встречаемые здесь впоследствии кугерны являются их потомками. Лишь не представлявшие никакой опасности жалкие остатки этого могущественного племени были оставлены на старых местах жительства. В Галлию было переселено также много свевов; другие же племена, как, например, марсы, а также, без сомнения, хатты, были оттеснены дальше в глубь страны; повсюду на среднем Рейне туземное население правого берега было вытеснено или, по крайней мере, ослаблено. Затем вдоль этого рейнского берега было поставлено пятьдесят укрепленных военных постов. Лежавшая за Могонтиаком область, отнятая у хаттов и образовавшая с тех пор Маттиакский округ, близ нынешнего Висбадена, была включена в линии римских укреплений, а в горах Тауна были созданы сильные опорные пункты. Однако в первую очередь были построены укрепления по линии реки Липпе, начиная от Ветеры. По обоим берегам реки проходили две военные дороги с фортами, причем расстояние между двумя фортами равнялось дневному переходу; из них правобережная дорога, наверное, была построена уже Друзом; что же касается крепости Ализона у истоков Липпе, вероятно, соответствующей нынешней деревне Эльзен близ Падерборна, то у нас имеются прямые указания источников на то, что она была основана Друзом. К этому следует добавить уже упомянутый канал от устья Рейна до Зюйдерзее и плотину, проведенную Луцием Доми-цием Агенобарбом через длинную полосу болот между Эмсом и нижним Рейном; плотина эта носила название «Длинные мосты». Сверх того, по всей области были разбросаны отдельные римские посты; такие посты позже упоминаются у фризов и хавков, и в этом смысле можно говорить о том, что римские гарнизоны были расставлены до Везера и Эльбы. Наконец, армия зимою стояла на Рейне, летом же, а также в тех случаях, когда не было серьезных экспедиций, она располагалась в завоеванных областях, обычно близ Ализона.

Однако римляне не ограничились введением в приобретенной ими новой области военной организации. Подобно населению прочих провинций, германцы были подчинены юрисдикции римских властей, и летние экспедиции римского полководца постепенно превратились в обычные судебные выезды наместника. Обвинение и защита велись на латинском языке; римские юристы и адвокаты появились как на левом, так и на правом берегу Рейна; их деятельность, тягостная для всякого населения, особенно раздражала нс привыкших к такого рода порядкам германцев.

Провинциальное устройство было введено в Германии еще далеко не полностью; о настоящей раскладке налогов, о правильном наборе в римскую армию еще не было и речи. Однако по примеру Галлии, в которой только что был создан союз округов в связи с введенным там культом императора, подобное же учреждение было создано и в только что завоеванной Германии. Когда Друз освятил для жителей Галлии алтарь Августа в Лионе, убии, позже других германцев поселенные на левом берегу Рейна, не были приняты в это объединение; взамен того в их главном городе, являвшемся таким же центром для Германии, каким был Лион для трех Галлий, воздвигли такой же алтарь для германских округов; в 9 г. жрецом этого алтаря был молодой князь херусков Сегимунд, сын Сегеста.

Однако окончательное торжество римского оружия в Германии было приостановлено осложнениями внутри императорского дома. В результате разрыва между Тиберием и его отчимом Тиберий в начале 748 г. сложил с себя командование. Интересы династии не позволяли доверять руководство важными военными операциями полководцам, не принадлежавшим к императорскому дому; однако после смерти Агриппы и Друза и отставки Тиберия в императорской фамилии уже не было способных полководцев. Правда, в течение 10 лет, когда Иллириком и Германией управляли наместники с обычными полномочиями, ни в той, ни в другой провинции не было такого полного перерыва в военных операциях, как это может показаться на основании пристрастных источников, рассматривающих все события сквозь призму придворных интересов и изображающих военные кампании, проходившие под руководством членов императорского дома, совсем иначе, чем кампании, которыми руководили простые смертные; однако приостановка операций несомненна, а это уже само по себе является шагом назад. Агенобарб, который в качестве свойственника императорской семьи — его жена была дочерью сестры Августа — мог действовать более самостоятельно, нежели прочие магистраты, в бытность свою наместником Иллирика перешел Эльбу, не встретив сопротивления; однако позже в качестве наместника Германии он не завоевал победных лавров. Между тем в Германии росло недовольство населения и наблюдался новый подъем духа; во 2 г. н. э. в стране опять началось восстание: херуски и хавки взялись за оружие. Тем временем в конфликт между членами императорского дома вмешалась смерть; оба юных сына Августа сошли в могилу, и между ним и Тиберием произошло примирение.

Это примирение было официально скреплено усыновлением Тиберия (4 г. н. э.), после чего он немедленно возобновил свою деятельность там, где она была прервана; летом этого года и двух последующих (5—6 гг. н. э.) он водил римские войска за Рейн. Это было повторением прежних походов в большем масштабе. В первом походе были вновь покорены херуски, во втором — хавки. Римлянам подчинились жившие рядом с батавами канненефаты, не уступавшие по храбрости своим соседям; далее, жившие у истоков Липпе и на Эмсе бруктеры, а равно и другие племена; в это же время подчинились впервые упоминаемые при этом случае могущественные лангобарды, обитавшие тогда между Везером и Эльбой. В первом походе римская армия, перейдя через Везер, проникла в глубь страны; во втором — римские легионы стояли на самой Эльбе напротив германского ополчения, находившегося на другом берегу реки. Зимой 4—5 гг. римское войско, по-видимому, впервые расположилось на зимние квартиры на германской земле, у Ализона. Все эти успехи были достигнуты без особенной борьбы: римлянам не приходилось преодолевать сопротивление врагов, так как осторожная тактика Тиберия делала невозможным всякое сопротивление. Тиберий стремился не к бесполезным лаврам, но к достижению прочных успехов. Возобновились операции и на море; подобно первой кампании Друза, последняя кампания Тиберия замечательна плаванием по Северному морю. Однако на этот раз римский флот проник дальше; он произвел разведку на всем побережье Северного моря до Ютландского мыса, населенного кимврами, и затем, поднявшись вверх по Эльбе, соединился со стоявшей на берегу ее сухопутной армией. Император определенно запретил переходить Эльбу, однако жившие на противоположном берегу народы — только что упомянутые кимвры в нынешней Ютландии, харуды, к югу от них, и могущественные семноны между Эльбой и Одером — все же завязали сношения со своими новыми соседями.

Римляне могли считать, что их цель достигнута. Однако для создания железного кольца, которое охватило бы всю Германию, необходимо было еще установить связь между средним Дунаем и верхней Эльбой и овладеть древней родиной бойев, которая, подобно исполинской крепости, вклинивалась своим четырехугольником горных цепей между Нориком и Германией. Царь Маробод, из знатного мар-команнского рода, годы своей юности провел в Риме и благодаря этому был хорошо знаком с его строгой военной и государственной организацией. По возвращении на родину Маробод — быть может, во время первых германских походов Друза и вызванного ими переселения маркоманнов с Майна на верхнюю Эльбу — был избран царем марко-маннов; при этом, не удовлетворившись неопределенными формами царской власти у германцев, он, так сказать, взял себе за образец августовскую монархию. Кроме его собственного народа под его властью находилось могущественное племя лугиев (в нынешней Силезии); по-видимому, его верховную власть признавала вся область Эльбы, так как источники называют его подданными лангобардов и семнонов. До сих пор он соблюдал полный нейтралитет по отношению к остальным германцам и римлянам; правда, он давал в своей стране убежище врагам Рима, однако активного участия в борьбе не принимал и не выступил даже тогда, когда гермундуры получили от римского наместника места для поселения в области маркоманнов и когда левый берег Эльбы оказался под властью римлян. Сам он не подчинился римлянам, но примирился с создавшимся положением и не стал порывать своих дружественных отношений с Римом. Этой далеко не дальновидной и даже попросту неразумной политикой он достиг лишь того, что римляне напали на него в последнюю очередь; после успешных походов в Германию в 4 и 5 гг. дело дошло и до него. С двух сторон, из Германии и Норика, римские войска двинулись против горного четырехугольника Богемии. Поднимаясь вверх по Майну и прокладывая себе путь топором и огнем сквозь густые леса от Шпессарта до Фихтельгебирге, на маркоманнов наступал Гай Сентий Сатурнин, а из Карнута, где иллирийские легионы провели зиму с 5 на 6 г., на них же наступал сам Тиберий. Обе армии, состоявшие в совокупности из 12 легионов, уже одной численностью почти вдвое превосходили противника, силы которого насчитывали до 70 тыс. пехоты и 4 тыс. конницы. Осторожная стратегия главнокомандующего, казалось, и на этот раз должна была обеспечить римлянам полный успех. Но внезапно одно событие прервало их дальнейшее продвижение.

Далматские племена и те из паннонских, которые жили в бассейне Савы, с недавнего времени были подчинены римскому наместнику; однако они относились к новой власти со все возрастающим недовольством, одной из основных причин которого были необычные, беспощадно взимавшиеся налоги. Когда впоследствии Тиберий спросил одного из вождей маркоманнов о причинах восстания, тот ответил, что восстание было вызвано тем, что римляне для охраны своих стад брали не собак и пастухов, а волков.

Теперь легионы были уведены из Далмации на Дунай, а способные носить оружие местные жители призваны под знамена и подлежали отправке туда же для пополнения армии. Эти туземные отряды подняли восстание и взялись за оружие не для защиты Рима, а для нападения на него. Их вождем был человек из племени дизетиатов (в окрестностях Сараева), некто Батои. Примеру восставших последовали паннонцы под предводительством двух людей из племени бревков, из которых один тоже носил имя Батона, а другой — Пинна. С небывалой быстротой и единодушием поднялся весь Ил-лирик; всего восстало около 200 тыс. человек пехоты и 9 тыс. всадников. Набор рекрутов для вспомогательных отрядов, особенно широко практиковавшийся в Паннонии, весьма способствовал распространению во всей провинции знакомства с постановкой военного дела у римлян, с языком римлян и даже с римской культурой; эти служившие в римской армии солдаты стали теперь движущей силой восстания. Римские граждане и купцы, в большом числе проживавшие или временно пребывавшие в охваченных восстанием областях, и в первую очередь солдаты, были повсюду схвачены и перебиты. Поднялись не только племена, входившие в состав провинций, но и независимые племена. Правда, всецело преданные Риму фракийские князья привели на помощь римским полководцам свои многочисленные и храбрые отряды, но с другого берега Дуная в Мезию вторглись даки, а вместе с ними и сарматы. Казалось, что вся обширная придунайская область составила общий заговор с целью покончить с чужеземным владычеством.

Мятежники не намеревались выжидать нападения римлян, но сами предполагали вторгнуться в Македонию и даже в Италию. Положение было серьезное: перейдя Юлийские Альпы, мятежники через несколько дней могли снова появиться под Аквилеей или под Тергестой — эту дорогу они еще не позабыли, а через десять дней — под самым Римом; так, по крайней мере, заявил в сенате сам император; правда, при этом он стремился обеспечить себе согласие сената на обширные и тягостные военные мероприятия. С величайшей поспешностью были собраны новые контингенты и размещены гарнизоны в городах, которым угрожала непосредственная опасность; наряду с этим отовсюду, где только можно было обойтись без военных отрядов, эти отряды были отправлены в наиболее уязвимые пункты. Первым прибыл легат Мезии Авл Цецина Север и вместе с ним фракийский царь Реметалк; вскоре за ними последовали другие отряды из заморских провинций. Сам Тиберий вынужден был отказаться от вторжения в Богемию и вернуться в Ил лирик. Если бы мятежники выждали, пока римляне будут основательно вовлечены в борьбу с Марободом, или если бы последний присоединился к ним, — положение римлян могло бы стать критическим. Однако мятежники выступили слишком рано, а Маробод, верный своей системе нейтралитета, именно в этот момент согласился заключить с римлянами мир на основе сохранения существующего положения. Таким образом, хотя Тиберию и пришлось отправить обратно рейнские легионы, так как оставить Германию без войск было невозможно, он все же смог соединить свою иллирийскую армию с прибывшими из Мезии, Италии и Сирии отрядами и послать ее против мятежников. Впрочем, тревога римлян не соответствовала действительным размерам опасности. Правда, далматы неоднократно вторгались в Македонию и грабили побережье вплоть до Аполлонии, но до вторжения в Италию дело не дошло, и вскоре пожар удалось локализовать.

Тем не менее война была не из легких. Как бывало всегда в подобных случаях, подавить восстание подвластных племен оказалось труднее, чем в свое время покорить их. Еще ни разу в эпоху Августа под командованием одного человека не собиралось такой массы войск. Уже в первый год войны армия Тиберия состояла из 10 легионов с соответствующими вспомогательными контингентами и множеством добровольно вернувшихся в армию ветеранов и прочих добровольцев — общим числом около 120 тыс. человек; позже под его знаменами стояло 15 легионов. В первом походе (6) борьба велась с переменным успехом. Римлянам, правда, удалось защитить от повстанцев крупные населенные пункты, как Сиския или Сирмий, но далмат Батон упорно и довольно успешно сражался против наместника Пан-нонии Марка Валерия Мессалы, сына знаменитого оратора; так же упорно боролся против наместника Мезии, Авла Цецины, паннонс-кий Батон. Особенно много хлопот причиняла римским отрядам партизанская война. Следующий год (7), когда рядом с Тиберием на театре военных действий появился его юный племянник Германик, не принес конца непрерывной борьбе. Только в третью кампанию (8) римлянам удалось покорить Паннонию, главным образом, по-видимому, благодаря тому, что вождь паннонцев Батон, которого римляне привлекли на свою сторону, вынудил свои войска на реке Ватине сложить оружие и выдал римлянам своего товарища по верховному командованию Пинна, за что был признан ими князем бревков. Правда, изменника скоро постигла заслуженная кара: его далматский тезка схватил его и предал казни, и бревки снова подняли восстание; однако оно было быстро подавлено, и вождю далматов пришлось ограничиться защитой своей родины. Германику и прочим командирам отдельных частей как в этом году, так и в следующем (9) пришлось выдержать здесь, в отдельных округах, ряд упорных боев. В 9 г. были побеждены пирусты (на границе с Эпиром) и дезитиаты — племя, к которому принадлежал сам вождь; крепости повстанцев сдавались одна за другой после храброй защиты. В течение этого года сам Тиберий снова появился на театре военных действий и двинул все боевые силы римлян против остатков мятежных войск. Батон, окруженный римлянами в своем последнем убежище, укрепленном Андетрии (ныне Муч, севернее Салоны), признал дальнейшее сопротивление бесполезным. Но ему не удалось убедить отчаявшийся гарнизон подчиниться римлянам. Тогда он покинул город и отдался во власть победителя, оказавшего ему почетный прием. В качестве политического заключенного он был отправлен на жительство в Равенну, где и умер. Лишившись вождя, гарнизон еще некоторое время продолжал бесплодную борьбу, пока римляне не взяли крепость приступом. Вероятно, именно этот день, 3 августа, отмечен в римских календарях как годовщина победы, одержанной Тиберием в Иллирике.

Задунайских даков также постигла кара. По-видимому, именно в это время, после того как борьба в Иллирике была решена в пользу Рима, Гней Лентул с сильной римской армией перешел через Дунай, дошел до реки Мариза (Мароша) и нанес дакам тяжелое поражение в их собственной стране, в которую римская армия вступила тогда впервые. 50 тыс. пленных даков были поселены во Фракии.

Позднейшие авторы называли «Батонову войну» 6—9 гг. самой тяжелой из всех, какие когда-либо приходилось вести Риму против внешнего врага со времени Ганнибаловой войны. Иллирийской земле эта война нанесла жестокие раны. Когда юный Германик прибыл в столицу с вестью о решительном успехе, ликование в Италии не имело границ. Но это ликование продолжалось недолго: почти одновременно с сообщением об этом успехе в Рим пришло известие о таком поражении, какое Август за 50 лет своего правления пережил только раз; это поражение было особенно значительно по своим последствиям.

Мы уже описывали положение в провинции Германии. Контрудар, который обычно с неизбежностью явлений природы следует за установлением чужеземного господства и который только что разразился в Иллирике, подготовлялся теперь также и в среднерейнских округах. Правда, остатки прирейнских племен совершенно утратили боевой дух, но племена, жившие в более отдаленных областях, в особенности херуски, хатты, бруктеры, марсы, понесшие не меньший ущерб, отнюдь не утратили своей былой мощи. Как всегда бывает в подобных случаях, в каждом округе образовалось две партии: одна состояла из готовых к полному подчинению друзей Рима, другая, национальная, втайне подготовляла новое восстание. Душою этой последней партии был Арминий, сын Зигмера, 26-лет-ний молодой человек из княжеского рода херусков. Вместе со своим братом Флавом он был возведен Августом в достоинство римского гражданина и получил звание всадника. Оба брата отличились, сражаясь в качестве офицеров под командой Тиберия в последних походах римлян. Брат Арминия еще состоял на службе в римской армии и обосновался на постоянное жительство в Италии. Естественно, что и Арминий считался у римлян человеком, заслуживающим особенного доверия. Обвинения, которые выдвигал против него его лучше осведомленный соотечественник Сегест, не могли поколебать этого доверия, ибо было слишком хорошо известно, что Арминий и Сегест были врагами.

Мы ничего не знаем о дальнейших приготовлениях патриотов. Само собою разумеется, что знать, особенно знатная молодежь, стояла на их стороне; последнее ясно выразилось в том, что собственная дочь Сегеста Туснельда против воли отца обручилась с Армини-ем; кроме того, ее брат Сегимувд, брат Сегеста Сегимер, а также его племянник Сезитак играли выдающуюся роль в восстании. Это восстание не приняло широких размеров и далеко не может сравниться с восстанием в Иллирике. Строго говоря, его едва ли можно назвать германским. Жившие на побережье батавы, фризы и хавки не принимали в нем участия, равно как и подвластные Риму свевс-кие племена, не говоря уже о Марободе. Восстали только те германцы, которые за несколько лет до того объединились против Рима и против которых в первую очередь были направлены военные операции Друза. Без сомнения, иллирийское восстание способствовало росту брожения в Германии; однако мы не находим и следа какой-либо связи между обоими восстаниями, сходными по характеру и почти совпадающими по времени; притом, если бы такая связь существовала, германцы едва ли стали бы дожидаться для своего выступления подавления паннонского восстания и капитуляции последних крепостей в Далмации. В этой отчаянной борьбе за утраченную национальную независимость Арминий был не больше не меньше как храбрым, изворотливым и — что особенно важно — удачливым вождем.

План мятежников удался; впрочем, они были обязаны этим не столько своим собственным заслугам, сколько оплошности римлян. Известную роль сыграла при этом и иллирийская война. Способные полководцы, а также, по-видимому, испытанные в боях войска были переведены с берегов Рейна на Дунай. По-видимому, германская армия численно не была сокращена, однако большую ее часть составляли новые легионы, сформированные во время войны. Гораздо хуже обстояло дело с командованием. Наместник Германии Публий Квинктилий Вар был, правда, супругом одной из племянниц императора и обладателем огромного, нечестно нажитого состояния. Крупный вельможа по всем своим замашкам, он был ленив, вял телом и духом, лишен всякого военного дарования и опыта и принадлежал к числу тех высокопоставленных римлян, которые благодаря сохранению старой системы, когда административные и военные функции соединялись в одних руках, носили наподобие Цицерона знаки достоинства римского полководца. Политика Вара по отношению к новым подданным Рима была суровой и недальновидной. Он подвергал их притеснениям и вымогательствам, действуя методами, которые он усвоил еще во время своего наместничества в покорной Сирии. Резиденция наместника кишела адвокатами и клиентами; заговорщики с изъявлениями благодарности безропотно принимали его приговоры и судебные решения, в то время как расставленные ими сети все теснее опутывали высокомерного претора.

Состояние военных сил было в то время удовлетворительным. В провинции находилось по крайней мере 5 легионов, из которых 2 имели зимние квартиры в Могонтиаке, а 3 — в Ветере или в Ализо-не. Эти 3 легиона в 9 г. стали летним лагерем на Везере. Естественный путь, соединяющий верхнюю Липпе с Везером, проходит по невысокой цепи холмов Озиинга и Липпского леса, разделяющей долины Эмса и Везера, через Деренское ущелье в долину реки Вер-ре, впадающей в Везер у Реме, неподалеку от Миндена. Примерно по этой же линии расположились в то время и легионы Вара. Этот летний лагерь был, конечно, соединен посредством этапной дороги с Ализоном, опорным пунктом римских позиций на правом берегу Рейна. Теплая пора года была на исходе, и легионы готовились в обратный путь. В этот момент пришла весть, что в одном соседнем округе вспыхнуло восстание. Тогда Вар решил не возвращаться с армией по упомянутой этапной дороге, но уклониться от прямого пути, чтобы подавить восстание²¹. Войско выступило в поход. После неоднократных откомандирований мелких отрядов оно состояло из 3 легионов и 9 отделений войск второго разряда; общая численность его равнялась приблизительно 20 тыс. человек.

Когда армия достаточно удалилась от линии своих сообщений и довольно глубоко проникла в бездорожную местность, заговорщики подняли восстание в соседних округах, перебили расставленные у них мелкие отряды и со всех сторон, из ущелий и лесов высыпали против наступавшего войска наместника. Арминий и прочие наиболее значительные вожди патриотов до последней минуты оставались в главной квартире римского войска. Их целью было внушить Вару беспечное отношение к происходящему. Еще вечером накануне того дня, когда вспыхнуло восстание, они ужинали в палатке у Вара, и Сегест, донесший о готовящемся восстании, заклинал полководца немедленно арестовать его самого и обвиняемых им лиц и выжидать событий, которые подтвердят его обвинения. Однако поколебать доверие Вара было невозможно. Немедленно после ужина Арминий верхом ускакал к мятежникам, а на следующее утро он уже стоял перед валом римского лагеря.

Положение римских войск было не лучше и не хуже, чем положение армии Друза перед битвой при Арбалоне; такая обстановка неоднократно складывалась для римской армии при подобных обстоятельствах. В данный момент связь с тылом была прервана, обремененная тяжелым обозом армия среди непроходимой местности в ненастную осеннюю пору была отделена от Ализона расстоянием в несколько дневных переходов; повстанцы, без сомнения, значительно превосходили римлян по численности. В подобных положениях дело решают боевые качества войск. И если в данном случае решение оказалось не в пользу римлян, то главную роль тут сыграла неопытность молодых солдат и, в особенности, несообразительность и малодушие вождя. Уже после того как началось нападение германцев, римское войско еще три дня продолжало свой поход, теперь уже, без сомнения, в направлении к Али-зону, причем затруднения римлян и их деморализация все усиливались. Часть высших офицеров также забыла о своем долге; один из них вместе со всей конницей покинул поле битвы, оставив пехоту одну выдерживать бой. Прежде всех впал в полное отчаяние сам полководец. Получив рану в бою, он покончил с собой, когда до окончательного решения битвы было еще далеко; его свита попыталась даже предать сожжению его тело, чтобы спасти его от поругания. Примеру полководца последовала часть высших офицеров. Затем, когда все было потеряно, оставшийся в живых начальник сдался германцам и лишил себя даже той возможности, которая еще оставалась у его товарищей, — умереть честной смертью солдата.

Так погибла осенью 9 г. н. э. германская армия Рима в одной из долин той цепи холмов, которая ограничивает область Мюнстера.

Все три знамени попали в руки врагов. Ни один отряд не смог вырваться из окружения, не спаслись и те всадники, которые покинули в трудную минуту своих товарищей; избежать гибели удалось лишь немногим в одиночку отбившимся от армии солдатам. Пленные, и прежде всего офицеры и адвокаты, были распяты на крестах или погребены заживо, либо истекли кровью под священным ножом германских жрецов. Их головы в качестве победных трофеев были пригвождены к деревьям священных рощ. По всей стране началось восстание против чужеземного господства. Восставшие надеялись, что к нему примкнет Маробод. По всему правому берегу Рейна римские военные посты и дороги без сопротивления сдавались победителям. Только в Ализоне храбрый комендант Луций Цедиций, не офицер, но старый солдат, оказал решительное сопротивление; его стрелки отогнали от городских валов германцев, не имевших дальнобойных метательных орудий, и германцам пришлось заменить осаду города блокадой. Когда у осажденных вышли последние запасы, а подкрепление все не появлялось, Цедиций в одну темную ночь выступил из крепости. Обремененный женщинами и детьми, неся тяжкие потери от нападений германцев, этот остаток римской армии в конце концов добрался до лагеря в Ветере. Туда же направились, по получении известия о катастрофе, оба стоявших в Майнце легиона под командой Люция Нония Аспрены. Энергичная защита Ализона и быстрое появление Аспрены не позволили германцам развить свой успех на левом берегу Рейна, быть может, даже помешали галлам восстать против Рима.

Последствия поражения были вскоре в известной мере заглажены, поскольку рейнская армия не только немедленно получила пополнение, но и была значительно усилена в своем составе. Тиберий вторично принял командование над этой армией. В связи с тем, что военная история не сообщает ни о каких сражениях в следующем году после катастрофы Вара, т. е. в 10 г., представляется вероятным, что именно в это время рейнская граница была оккупирована 8 легионами и командование разделено на командование верхней армии с главной квартирой в Майнце и командование нижней армии с главной квартирой в Ветере; таким образом, было проведено мероприятие, которое затем в течение столетий лежало в основе существовавшего здесь положения.

Следовало ожидать, что это усиление рейнской армии повлечет за собой энергичное возобновление операций на правом берегу. Борьба между Римом и германцами не являлась борьбой между двумя равными в политическом отношении силами — борьбой, в которой поражение одной стороны могло бы повести к заключению мира на невыгодных для нее условиях. Это была борьба цивилизованной и хорошо организованной великой державы против храброй, но в политическом и военном отношении отсталой варварской нации; в такой борьбе окончательный результат предопределен, и отдельная неудача в предначертанном плане не может изменить ничего, подобно тому как корабль не отказывается от цели своего плавания, если случайный порыв ветра отнесет его в сторону от намеченного курса. В действительности, однако, события развивались иначе. Правда, в следующем (11) году Тиберий перешел Рейн, однако эта экспедиция не походила на предшествующие. Лето Тиберий провел на правом берегу, где и отпраздновал день рождения императора; однако армия не удалялась от Рейна, а о походах к Везеру и Эльбе не было и речи. Очевидно, целью этого похода было лишь показать германцам, что римляне еще не забыли путь в их страну, а также, быть может, осуществить те мероприятия на правом берегу Рейна, которых требовала перемена политики римлян.

Верховное командование обеими армиями по-прежнему было объединено, и верховным командующим по-прежнему назначался член императорской фамилии. Германик уже в 11 г. занимал этот пост вместе с Тиберием; в следующем (12) году, когда Германику пришлось остаться в Риме для отправления консульских обязанностей, Тиберий командовал на Рейне один. В начале 13 г. единоличное верховное командование принял Германик. Считалось, что Рим находится в состоянии войны с германцами, однако эти годы не отмечены никакими военными действиями. С неудовольствием подчинился пылкий и честолюбивый Германик предписанному ему императором запрету. Можно понять, что как римский офицер он не забывал о трех орлах, попавших в руки врага, а как родной сын Друза он горел желанием снова восстановить его разрушенное творение. Повод для этого ему вскоре представился или же он создал его сам.

19 августа 14 г. скончался император Август. Первая смена правителей на троне новой монархии произошла не без осложнений, и Германику представился случай на деле доказать своему приемному отцу, что он намерен сохранить ему верность. Однако одновременно он нашел оправдание своему решению — по собственной инициативе возобновить давно задуманное им вторжение в Германию. Он объявил, что цель этого нового похода состоит в том, чтобы подавить опасное брожение, возникшее в легионах в связи со сменой правителя. Было ли это действительной причиной или только предлогом, — мы не знаем, да, может быть, и сам Германик этого не знал. Командующему рейнской армией нельзя было запретить переход границы в любом месте, а решение вопроса о том, насколько энергично следовало действовать против германцев, до известной степени всегда зависело от него самого. Быть может, Германик думал, что он действует в соответствии с намерениями нового властителя; ведь последний имел, по крайней мере, такое же право на титул победителя Германии, как и его брат Друз, а ожидавшееся в то время появление его в рейнском лагере можно было истолковать так, что он собирается снова возобновить завоевание Германии, приостановленное по повелению Августа.

Как бы то ни было, наступление по ту сторону Рейна возобновилось. Еще осенью 14 г. все легионы под руководством самого Германика перешли Рейн у Ветеры. Идя вверх по Липпе, он проник довольно далеко в глубь страны, все опустошая на своем пути, истребляя население и разрушая храмы, в том числе — глубоко чтимый германцами храм Танфаны. Пострадавшие от этого нашествия германцы, в особенности бруктеры, тубанты и узипии, собирались уготовить Гер-манику на обратном пути участь Вара. Однако их атаки были отражены стойкостью и энергией легионов. Так как этот поход не вызвал осуждения со стороны императора и Германику даже была декретирована благодарность и оказаны почести, он стал продолжать военные действия.

Весной 15 г. Германик собрал свои главные силы сначала на среднем Рейне и, лично выступив из Майнца против хаттов, дошел до верхних притоков Везера, между тем как нижнерейнская армия напала на херусков и марсов на севере. Такой образ действий до некоторой степени был обусловлен тем, что дружественно относившиеся к римлянам херуски, которым прежде под непосредственным впечатлением катастрофы Вара пришлось примкнуть к патриотам, теперь снова находились в открытой борьбе с гораздо более сильной национальной партией и призывали Германика вмешаться в эту борьбу. Действительно, римлянам удалось освободить своего сторонника Сегеста, положение которого среди его соотечественников становилось весьма затруднительным; его дочь, супруга Арминия, попала в руки римлян; брат Сегеста, Сегимер, некогда вместе с Арминием стоявший во главе патриотов, также подчинился римлянам. Внутренние раздоры германцев еще раз подготовили путь чужеземному господству.

Еще в том же году Германик предпринял главный поход в область Эмса. Цецина двинулся из Ветеры к верхнему Эмсу, а сам Германик с флотом направился туда от устья Рейна. Конница шла вдоль морского берега через область верных Риму фризов. Когда все эти отряды соединились, римляне подвергли опустошению землю брук-теров и всю область между Эмсом и Липпе. Отсюда они предприняли поход к месту катастрофы, где шесть лет назад погибло войско Вара; они намеревались воздвигнуть надгробный памятник своим павшим товарищам. При дальнейшем продвижении вперед римская конница была завлечена в засаду Арминием и отрядами озлобленных патриотов и была бы истреблена, если бы следовавшая за нею пехота своим появлением не предотвратила несчастья. С большими опасностями был сопряжен для римлян обратный путь от Эмса, который они совершили по тем же дорогам, какими пользовались при наступлении. Конница без потерь достигла зимнего лагеря. Вследствие трудности плавания — дело происходило во время осеннего равноденствия — наличного флота оказалось недостаточно для четырех легионов пехоты, и Германик приказал двум легионам высадиться обратно на сушу и возвращаться по берегу. Однако вследствие недостаточного знакомства с условиями прилива и отлива в это время года легионы потеряли свой багаж и множество солдат едва не утонуло в море; что касается четырех легионов Цецины, то их обратный поход от Эмса к Рейну во всех отношениях напоминал поход Вара, а болотистая местность, по которой им пришлось идти, представляла даже большие трудности, чем покрытые лесом горные ущелья. Вся масса местного населения, во главе с обоими херускскими князьями, Арминием и его дядей Ингвиомером, пользовавшимися всеобщим уважением среди соплеменников, устремилась на отступающие войска в твердой надежде уготовать им участь Вара. Все болота и леса вокруг были полны вооруженными германцами. Однако старый вождь, накопивший богатый опыт за сорок лет своей боевой жизни, остался спокоен в момент крайней опасности и твердой рукой держал в повиновении своих упавших духом и изголодавшихся солдат. Тем не менее и он едва ли предотвратил бы катастрофу, если бы ему не пришло на помощь то обстоятельство, что после удачного нападения на походные колонны римлян, при котором последние потеряли значительную часть конницы и почти весь обоз, германцы, уверенные в окончательной победе и предвкушавшие добычу, вопреки совету Арминия, последовали за другим вождем и вместо того, чтобы продолжать окружение врага, попытались взять штурмом его лагерь. Цецина подпустил германцев к самому валу, а затем осажденные, устремившись из всех ворот на нападающих, нанесли им такое тяжелое поражение, что дальнейшее отступление римлян совершилось без особенных затруднений.

На Рейне уже считали армию погибшей и намеревались уничтожить мост у Ветеры, чтобы, по крайней мере, не дать германцам возможности проникнуть в Галлию. Лишь решительный протест женщины — супруги Германика, дочери Агриппы — предотвратил выполнение столь малодушного и позорного намерения.

Таким образом, попытка возобновить покорение Германии на первых порах не имела большого успеха. Правда, римляне снова вступили в область между Рейном и Везером и пересекли ее, однако они не могли похвалиться решающими достижениями; к тому же потери снаряжением ив особенности лошадьми были так тяжелы, что города Италии и западных провинций как при Сципионе Африканском, во исполнение патриотического долга взяли на себя долю в их возмещении.

Для следующего своего похода (16) Германик составил новый план. Теперь он решил использовать в качестве базы для покорения Германии побережье Северного моря и осуществить это покорение при помощи военного флота. План этот был принят отчасти потому, что прибрежные племена — батавы, фризы, хавки —в большей или меньшей степени держали сторону Рима, отчасти же потому, что он позволял сократить требующие много времени и жертв переходы от Рейна к Везеру и Эльбе и обратно. Весну этого года, так же как и предыдущую, Германик использовал для быстрых предварительных ударов на Майне и Липпе. Затем в начале лета он посадил свое войско в устье Рейна на изготовленный тем временем огромный транспортный флот из тысячи парусников и действительно без всяких потерь достиг устья Эмса, где флот и остался. Отсюда Германик направился дальше, вероятно, вверх по Эмсу до устья Гаазе и далее вверх по этой реке, в долину Верре, по которой он достиг Везера. Этим способом Германик избежал необходимости вести через Тевтобургский лес почти 80-тысячную армию, что было связано с большими трудностями, в особенности в деле снабжения армии продовольствием. Стоянка флота представляла надежную базу для подвоза провианта; вместе с тем этот поход давал возможность напасть на живших по правому берегу Рейна херусков не с фронта, а с фланга. Против римлян выступило всенародное ополчение германцев, во главе которого опять стояли вожаки патриотической партии Арминий и Ингвиомер. Какими боевыми силами располагали эти вожди, видно из того, что они два раза подряд встретились со всей римской армией в открытом бою в области херусков, сначала на самом Везере, затем несколько дальше в глубь страны, и оба раза яростно оспаривали победу. Правда, победа осталась за римлянами, и значительная часть германских патриотов полегла на полях сражений; пленных вообще не брали, и обе стороны сражались с величайшим ожесточением. Второй победный памятник, поставленный Германиком, возвещал о покорении всех германских народов между Рейном и Эльбой. Этот свой поход Германик приравнивал к блестящим кампаниям своего отца Друза и сообщил в Рим, что в следующем походе он закончит покорение Германии. Однако Арминию, несмотря на то, что он был ранен, удалось спастись, и он в дальнейшем оставался во главе патриотов. Одно непредвиденное бедствие лишило римлян плодов их победы. На обратном пути, который большая часть легионов совершала по Северному морю, транспортный флот был настигнут осенней бурей. Корабли разнесло во все стороны по островам вплоть до британского берега, значительная часть солдат погибла, а те, которые спаслись, побросали за борт большую часть лошадей и багажа и были рады уже тому, что остались в живых. Потери при плавании, как в эпоху Пунических войн, оказались равнозначащими проигрышу сражения. Сам Германик на своем адмиральском корабле, оторванный от своих, был выброшен на пустынный берег хавков; в отчаянии от этой неудачи он был готов искать смерти в пучине того самого океана, помощь которого он так серьезно и так тщетно призывал в начале этого похода. Правда, впоследствии выяснилось, что потеря в людях была не столь велика, как это казалось вначале, а несколько удачных ударов, нанесенных полководцем близживущим варварам уже по возвращении его на Рейн, подняли упавший дух войск. Однако в общем итоге поход 16 г., хотя он и был ознаменован более блестящими победами, чем предшествующий, принес гораздо более серьезные потери.

Отозвание Германика было вместе с тем упразднением объединенного верховного командования рейнской армией. С разделением командования изменился и характер военных экспедиций. То, что Германик не только был отозван, но и не получил преемника, было равносильно переходу к оборонительной тактике на Рейне. Таким образом, поход 16 г. оказался последним, который римляне совершили с целью покорения Германии и перенесения имперской границы с Рейна на Эльбу. Самый ход событий свидетельствует о том, что походы Германика преследовали именно эту цель; о том же говорит трофей, воздвигнутый Германиком в ознаменование перенесения границы на Эльбу. Восстановление военных сооружений на правом берегу Рейна, как-то: укреплений на Тауне, крепости Ализона и стратегической линии, соединяющей последнюю с Ветерой, также служило не только целям оккупации правого берега Рейна согласно сокращенному плану военных операций, принятому после поражения Вара, но и выходило далеко за рамки этого плана. Однако желания полководца не совпадали с намерениями императора. Весьма вероятно, что Тиберий с самого начала относился к предприятиям Германика на Рейне лишь более или менее терпимо, но не поощрял их, и можно с уверенностью утверждать, что, отзывая Германика зимой 16/17 г., он хотел положить конец этим предприятиям. Без сомнения, одновременно с этим пришлось отказаться от значительной части достижений; так, был выведен гарнизон из Ализона. Уже через год Германик не нашел на месте ни единого камня от трофея, воздвигнутого им в Тевтобургском лесу, и все его победы оказались ударом впустую; их результаты исчезли, и никто из его преемников не продолжал строить на заложенном им основании.

Если Август после поражения Вара решил, что уже завоеванная Германия потеряна для Рима, если вслед за ним Тиберий, после того как это завоевание было возобновлено, повелел его прекратить, то уместен вопрос, какие мотивы руководили при этом обоими выдаюсьщимися правителями Рима и какое значение имели эти важные мероприятия для общей политики империи.

Поражение Вара представляет собой загадку не в военном, но в политическом отношении, не в своих перипетиях, но в своих последствиях. Август имел основания требовать свои легионы от самого полководца, не обвиняя в их гибели врага или судьбу. Это поражение представляло собой одно из тех несчастий, какие время от времени выпадают на долю каждому государству по вине какого-нибудь незадачливого военачальника. Трудно понять, каким образом истребление 20-тысячной армии, не имевшее дальнейших последствий военного характера, могло вызвать решительное изменение дальновидной завоевательной политики мирового государства. Тем не менее оба властителя отнеслись к этому поражению поразительно терпимо; эта терпимость могла тяжело отразиться на положении правительства по отношению и к армии и к соседям. Мир с Марободом, который, без сомнения, мог рассматриваться лишь как перемирие, они превратили в окончательный; они отказались также от попыток овладеть долиной верхней Эльбы. Тиберию было, вероятно, нелегко смотреть, как рушится огромное здание, заложенное им совместно с братом и затем им же почти законченное после смерти последнего. Чего стоил ему этот отказ от собственных достижений, мы можем понять, если вспомним, с каким необычайным рвением он тотчас же после того, как вернулся к делам правления, возобновил начатую десять лет назад войну с германцами. И если тем не менее не только Август, но и сам Тиберий после смерти отца неукоснительно продолжал это отступление, то причину такой политики можно усматривать лишь в том, что оба правителя признали невыполнимым план перенесения северной границы, осуществить который они стремились в течение двадцати лет, и решили, что прочное подчинение области между Рейном и Эльбой является задачей, превышающей силы империи.

Существовавшая до сих пор имперская граница шла от среднего Дуная до его истоков и до верхнего Рейна, а затем спускалась вниз по Рейну. Перенесение ее на Эльбу, истоки которой сближаются со средним Дунаем, значительно сокращало ее и делало более удобной. При этом, помимо очевидных, чисто военных преимуществ, преследовалась, вероятно, и политическая цель, ибо одним из руководящих принципов политики Августа было держать как можно дальше от Рима и Италии важные военные посты, а армия на берегах Эльбы едва ли оказалась бы в состоянии играть в дальнейшем развитии Рима ту роль, которую так скоро присвоила себе рейнская армия. Создать необходимые предпосылки для такого перенесения границы, т. е. окончательно сломить силы национальной партии в Германии и царя свевов в Богемии, оказалось отнюдь не легкой задачей. Тем не менее был момент, когда римляне были близки к ее успешному разрешению, и при правильном руководстве успех мог бы быть обеспечен. С другой стороны, возник вопрос, можно ли было по установлении границы на Эльбе увести войска с территории между Эльбой и Рейном. Такой вопрос со всей серьезностью был поставлен перед римским правительством событиями далматско-паннонской войны. Если еще только предстоящее вступление римской дунайской армии в Богемию повлекло за собой всенародное восстание в Иллирике, восстание, которое удалось подавить лишь после четырех лет борьбы, с напряжением всех военных средств империи, то эту новую обширную область ни на продолжительный, ни на короткий срок нельзя было оставить без контроля. Без сомнения, таково же было положение и на Рейне. Правда, в Риме любили хвастать тем, что государство держит в подчинении всю Галлию с помощью стоящего в Лионе гарнизона численностью в 1200 человек. Однако правительство не забывало, что обе большие армии на Рейне предназначались не только для отражения германцев, но в случае надобности могли быть использованы и против отнюдь не отличавшихся покорностью галльских племен. Если бы они стояли на Везе-ре или, тем более, на Эльбе, они были бы гораздо менее пригодны для этой цели. Держать же армии на Рейне и на Эльбе одновременно Рим был не в силах.

Таким образом, Август, вероятно, пришел к заключению, что при наличном численном составе армии — правда, еще недавно значительно увеличенном, но все еще далеко не соответствовавшем действительным потребностям государства, — осуществить вышеописанное урегулирование северных границ было невозможно. Таким образом проблема из чисто военной превращалась в проблему внутриполитическую, главным образом финансовую. Ни Август, ни Тиберий не решались еще более повысить издержки на содержание армии. Эту политику можно поставить им в упрек. Парализующее действие иллирийского и германского восстаний, тяжкие поражения, их сопровождавшие, преклонный возраст слабеющего властителя, все усиливающееся отвращение Тиберия к смелому образу действий и широкой инициативе и прежде всего к любому малейшему отступлению от политики Августа — все это, без сомнения, тоже сыграло свою роль, быть может, к ущербу для государства. Какое впечатление произвел отказ от новоприобретенной провинции Германии на военных и на молодежь, показывает поведение Германи-ка; хотя оно и не заслуживает одобрения, но все же вполне объяснимо. Насколько затруднительно было в этом деле положение правительства перед лицом общественного мнения, можно ясно видеть из жалкой попытки хотя бы номинально сохранить утраченную Германию в виде двух левобережных рейнских германских округов и из двусмысленных и неопределенных выражений Августа в его отчете о Германии, в котором он то признает, то не признает ее подвластной Риму. Переместить границу империи на Эльбу было грандиозным, может быть, чересчур смелым замыслом. Август, фантазия которого обычно не простиралась так далеко, решился на этот шаг, вероятно, лишь после многолетних колебаний и, наверное, не без влияния младшего пасынка, стоявшего к нему особенно близко. Но отступать после смелого начала — значит не исправлять ошибку, а совершать новую. Империя должна была сохранить незапятнанной свою военную честь, ей нужны были бесспорные военные успехи, с которыми не могли бы сравниться скромные победы прежних республиканских правительств. Исчезновение после тевтобургской катастрофы из ряда римских легионов номеров 17, 18 и 19, которые так никогда и не были восстановлены, отнюдь не способствовало повышению военного престижа империи, и даже самое верноподданническое красноречие риторов не могло превратить в дипломатический успех мир, заключенный с Марободом на основе status quo. Принимая во внимание позицию, которую занимал Германик в политических событиях того времени, мы не можем предположить, что свои широко задуманные военные экспедиции он предпринял вопреки определенному приказанию своего правительства. Однако с него нельзя снять упрека в том, что он использовал свое положение верховного главнокомандующего важнейшей армии империи и будущего престолонаследника для осуществления — на собственный риск и страх — своих военно-политических планов. Но и императора нельзя не упрекнуть в том, что он побоялся принять самостоятельное решение, а может быть, не посмел его высказать или остановился перед eго энергичным выполнением. Если Тиберий все же допустил возобновление наступательных военных действий, то он, очевидно, сознавал, что по целому ряду причин важно было проводить более энергичную политику. Подобно всем чрезмерно осторожным людям, он, вероятно, оставлял решение на произвол судьбы, пока неоднократные тяжкие неудачи Германика не заставили его вернуться к более робкой политике. Нелегко было правительству дать команду «стой!» армии, которая вернула Риму два знамени из утраченных трех. Все же оно решилось на такой шаг. Каковы бы ни были при этом объективные и личные мотивы, этот момент является одним из поворотных пунктов в истории народов. История имеет свои приливы и отливы. Отныне мировое господство Рима, достигнув своего кульминационного пункта, начинает идти на убыль. К северу от Италии римское владычество на непродолжительный срок распространилось до Эльбы; со времени поражения Вара его границей становятся Рейн и Дунай. Древнее предание гласит, что первому завоевателю Германии, Друзу, в его последнем походе на Эльбу явилась исполинского роста женщина, по внешности германка, которая на латинском языке крикнула ему: «Назад!» И хотя в действительности это слово не было произнесено, римляне все же отступили.

Впрочем, если мир с Марободом и отказ от реванша за поражение Вара можно с полным основанием признать крушением политики Августа, то крушение это едва ли означало победу германцев. После поражения Вара в сердцах лучших людей Германии, наверное, возникла надежда, что последствием блестящего успеха херусков и их союзников, а также отступления врага на западе и на юге явится хотя бы неполное объединение нации. Быть может, именно во время этого кризиса у совершенно чуждых друг другу саксов и свевов появилось сознание их единства. В том, что саксы прямо с поля сражения отправили голову Вара царю свевов, в дикой форме нашла свое выражение мысль, что для всех германцев пришло время общими силами обрушиться на Римскую империю и обеспечить границу и свободу своей страны единственным верным способом, т. е. нанесением сокрушительного удара кровному врагу в его собственных пределах. Однако Маробод, этот образованный человек и мудрый политик, принял дар мятежников лишь для того, чтобы переслать голову Вара императору Августу для погребения. Он не выступил ни за, ни против римлян и неизменно сохранял позицию нейтралитета. Непосредственно после смерти Августа в Риме опасались вторжения марко-маннов в Ретию; это опасение было, по-видимому, неосновательно, а когда вслед за тем Германик возобновил с Рейна наступление на германцев, могущественный царь маркоманнов ограничился ролью пассивного наблюдателя. Такая политика, диктовавшаяся либо тонким расчетом, либо просто страхом, в окружении кипевшего дикими страстями, опьяненного патриотическими надеждами и успехами германского мира, была явно обречена на неудачу. Отдаленные и лишь слабо связанные с царством Маробода свевские племена, а также семно-ны, лангобардьг и готоны отказались подчиняться царю и примкнули к саксонским патриотам; не исключена возможность, что именно эти племена дали большую часть значительных военных сил, которыми, очевидно, располагали Арминий и Ингвиомер в боях против Германика.

Когда вскоре за тем римское наступление было внезапно прервано, патриоты (в 17 г.) выступили против Маробода; быть может, это было выступление против царской власти вообще, по крайней мере — против царской власти в той заимствованной из Рима форме, какую придал ей Маробод²⁷. Однако в их среде также возникли разногласия. Оба князя херусков, близкие родственники, в последних боях с римлянами храбро и с честью командовали патриотами, хотя и не могли добиться победы; но если доныне они сражались бок о бок друг с другом, то в этой войне они встретились уже как враги. Дядя Арми-кия, Ингвиомер, не желая более мириться с тем, что его племянник занимает первое место, а он, Ингвиомер, — второе, в самом начале войны перешел на сторону Маробода. Так дело дошло до решительной битвы между самими германцами, даже между единоплеменниками, ибо в обеих враждебных армиях сражались как свевы, так и херуски. Долго не определялся исход этой борьбы. Оба войска усвоили некоторые элементы римской тактики, обе стороны сражались с одинаковой яростью и ожесточением. Настоящей победы Арминий не одержал; однако поле битвы осталось за ним, а так как Маробод оказался, видимо, слабее, то стоявшие еще за него племена покинули его, и Маробод остался господином одного лишь своего царства. Когда он обратился к римлянам за помощью против своих слишком могущественных земляков, Тиберий напомнил ему о его поведении после поражения Вара и ответил, что теперь римляне тоже останутся нейтральными. Конец не заставил себя долго ждать. В следующем же году (18) на Маробода в собственной его резиденции напал один готонский князь, Катуальда, которому он раньше нанес личное оскорбление и который затем отложился от него с прочими жившими вне Богемии свевами. Покинутый всеми близкими, Маробод с трудом спас свою жизнь бегством к римлянам. Здесь он вымолил себе право убежища и много лет спустя умер в качестве римского пенсионера в Равенне.

Таким образом, противники и соперники Арминия были вынуждены бежать, и взоры всех германцев обратились на этого князя. Однако самое это величие таило в себе для Арминия опасность и в конце концов гибель. Соотечественники Арминия, прежде всего его же родня, обвинили его в том, что он шел по стопам Маробода и стремился стать не только первым из германцев, но и полновластным царем. Кто может сказать, справедливы ли были эти обвинения? Кто может сказать, не был ли Арминий прав, если действительно стремился к такой цели? Дело дошло до междоусобной войны между защитниками свободы народа и Арминием, а еще через два года после изгнания Маробода погиб и он, подобно Цезарю сраженный кинжалами близких к нему знатных лиц, убежденных республиканцев. Его супруга Туснельда и рожденный в плену сын Тумелик, которого он никогда не видел, в цепях, вместе с толпой других знатных германцев были приведены на Капитолий в триумфальной процессии Германика (26 мая 17 г.). За свою верность римлянам старый Сегест получил почетное место среди зрителей, откуда он мог глядеть на позор своей дочери и внука. Все пленники окончили свои дни на римской земле. В Равенне Маробод встретился с женою и сыном своего врага, отправленными сюда в ссылку.

Если, отзывая Германика, Тиберий заметил, что нет необходимости вести войну против германцев, ибо в будущем они сами позаботятся о том, что нужно для Рима, то этим он показал, как хорошо он знал своих врагов. В этом отношении, во всяком случае, история признала его правым. Арминию же, этому вдохновенному человеку, который в возрасте двадцати шести лет стал освободителем своей родины от ига чужеземного италийского владычества, который затем в семилетней борьбе за отвоеванную свободу был и вождем, и солдатом и в борьбе за дело народа не щадил ни себя самого, ни своей жены и сына, чтобы 37 лет отроду пасть от руки убийц, — Арминию германский народ дал то, что был в состоянии дать: он навеки прославил его память в героической песне.

Двумя главными квартирами рейнской армии искони были Ветера на Везеле и Могонтиак, нынешний Майнц, причем обе они возникли еще до разделения командования и послужили одной из причин этого разделения. Каждая из двух армий насчитывала в I в. н. э. по 4 легиона, т. е. около 30 тыс. человек²³, и основная масса римских войск была расположена в обоих этих пунктах и на пространстве между ними; кроме того, один легион стоял у Новиомага (Нимвеген), другой — в Аргенторате (Страсбург), третий — у Виндониссы (Виндиш, близ Цюриха), недалеко от ретийской границы. К нижней армии был причислен немалый по своему составу рейнский флот. Граница между верхней и нижней армиями лежит между Андернахом и Ремаге-ном у Броля²⁴, так что Кобленц и Бинген входили в состав верхнего военного округа, а Бонн и Кёльн — в состав нижнего. На левом берегу Рейна к верхнегерманскому административному округу принадлежали территории гельветов (Швейцария), секванов (Безансон), лин-гонов (Лангр), рауриков (Базель), трибоков (Эльзас), неметов (Шпейер) и вангионов (Вормс); к менее обширному нижнегерманскому округу принадлежали территории убиев или, вернее, колония Агриппина (Кёльн), тунгров (Тонгерн), менапиев (Брабант) и батавов, между тем как расположенные далее на запад округа, включая Мец и Трир, были подчинены различным наместникам трех Галлий. В то время как это разделение имело только административное значение, изменение размеров территории обоих правобережных округов было связано с изменением отношений к соседям и с вызванным им расширением или сокращением границ римского владычества. Отношения с этими соседями на Нижнем и Верхнем Рейне были урегулированы столь различным образом, а события там и тут развивались в столь различных направлениях, что провинциальное деление получило здесь величайшее историческое значение. Рассмотрим прежде всего, как складывались отношения на Нижнем Рейне.

Выше мы показали, в какой мере римлянам удалось подчинить себе живших по обе стороны Нижнего Рейна германцев. Германские батавы были мирным путем присоединены к империи — не Цезарем, но вскоре после него, быть может, Друзом. Они жили в дельте Рейна — точнее — на левом его берегу и на островах, образованных его рукавами, вверх по реке, по крайней мере до старого Рейна, т. е. приблизительно от Антверпена до Утрехта и Лейдена в Зеландии и южной Голландии; они занимали область, первоначально являвшуюся кельтской, — во всяком случае названия местностей там в большинстве кельтские; имя батавов до сих пор сохраняется в названии Бету-ве, низменности между Ваалем и Леком с главным городом Новио-магом, ныне Нимвегеном. Батавы были послушными и полезными подданными, особенно по сравнению с беспокойными и строптивыми кельтами, и потому занимали в римском имперском союзе, и тем более в римской военной организации, особое положение. Они были совершенно освобождены от податей, но зато должны были поставлять большее количество рекрутов, чем какой-либо другой округ; их единственный округ выставлял в имперскую армию тысячу всадников и 9 тыс. пехотинцев; кроме того, преимущественно из них набирались императорские телохранители. Командирами этих батавских отрядов были исключительно батавы. Батавы бесспорно считались не только лучшими в армии наездниками, но также и образцовыми по своей верности солдатами, причем высокое жалованье батавских телохранителей и привилегированное положение их знати, служившей в офицерских чинах, разумеется, сильно содействовало укреплению их лояльности. Кроме того, эти германцы не принимали никакого участия в битве с Варом; они не принадлежали ни к числу инициаторов восстания, ни к числу примкнувших к нему племен; если под первым впечатлением страшного известия Август уволил в отставку своих батавских телохранителей, то он сам вскоре убедился в неосновательности своих подозрений, и отряд был восстановлен.

На другом берегу Рейна ближе всего к батавам, в нынешнем Кен-немерланде (северная Голландия, выше Амстердама), жили родственные им, но менее многочисленные какненефаты, упоминаемые в числе народностей, покоренных Тиберием. Военные отряды канненефатов занимали такое же положение, как и отряды батавов.

Примыкавшие далее к ним фризы, жившие на морском побережье, до сих пор носящем их имя, вплоть до нижнего Эмса, подчинились Друзу и тоже получили такое же устройство, как батавы; вместо подати они были обязаны поставлять лишь известное количество воловьих шкур для нужд армии; с другой стороны, они также должны были выставлять для службы в римской армии сравнительно большое число рекрутов. Они были самыми верными союзниками Друза, а впоследствии Германика, которому оказывали услуги как при постройке канала, так и в особенности после его неудачного плавания по Северному морю.

Далее на восток за ними следовали хавки, народ моряков и рыболовов, широко распространившийся на побережье Северного моря по обеим сторонам Везера и занимавший, быть может, всю территорию от Эмса до Эльбы; Друз подчинил их Риму тогда же, когда и фризов, но в отличие от последних они оказали завоевателям сопротивление.

Подчинение всех прибрежных германских народов новому господству достигалось часто путем соглашения и, во всяком случае, без упорной борьбы. Эти народы, не принимавшие никакого участия в восстании херусков, сохранили свое прежнее отношение к империи, и после поражения Вара гарнизоны не были в то время выведены даже из более отдаленных округов фризов и хавков, которые прислали подкрепления еще для походов Германика. Правда, когда римляне в 17 г. вторично вывели войска из Германии, они, по-видимому, оставили бедную и отдаленную страну хавков, которую было трудно оборонять; во всяком случае у нас нет более поздних свидетельств о наличии в этой стране римского господства, а через несколько десятилетий мы видим ее свободной. Однако вся область к западу от нижнего Эмса по-прежнему входила в состав империи, границы которой охватывали, таким образом, нынешние Нидерланды. Оборона этой части имперской границы против не принадлежащих к империи германцев была возложена главным образом на те приморские округа, которые были подвластны Риму.

Выше по реке римляне действовали иначе; здесь была проложена пограничная дорога и удалено население промежуточной зоны. С проведенной на некотором расстоянии от Рейна пограничной дорогой, лимесом²⁵, был связан контроль пограничных сношений, причем переход через эту дорогу в ночное время был вообще запрещен, а днем не дозволялся лицам, имеющим при себе оружие, прочим же разрешался, обычно, лишь с соблюдением особых мер предосторожности и при условии уплаты установленных пограничных пошлин. Такую дорогу напротив нижнерейнской главной квартиры в области нынешнего Мюнстера Тиберий построил после поражения Вара; она проходила на некотором расстоянии от Рейна, так как между ней и рекой простирался так называемый «Цезийский лес», точное местонахождение которого неизвестно. Одновременно подобные же меры были, вероятно, приняты в долинах Рура и Зига вплоть до долины Вида, где оканчивалась Нижнерейнская провинция. Занимать эту дорогу войсками и приводить ее в состояние обороны не было необходимости, хотя защита и укрепление границ, естественно, всегда проводились с целью по возможности обезопасить пограничную дорогу. Главным способом пограничной охраны служило удаление населения с участка между рекой и дорогой. Как говорит один осведомленный писатель эпохи Тиберия, «частью римляне перевели племена с правого берега Рейна на левый, частью же эти последние сами удалились в глубь страны». В области нынешнего Мюнстера та же участь постигла жившие там раньше германские племена узипиев, тенктеров и тубантов. Во время похода Германика мы находим эти племена оттесненными от Рейна, но все еще живущими в районе реки Липпе, тогда как позже, вероятно, именно в результате этих походов, они занимают область дальше к югу, напротив Майнца. Их старая родина оставалась с тех пор незаселенной и представляла собой обширное, оставленное специально для стад нижнегерманской армии пастбище, на котором в 58 г. хотели поселиться сначала фризы, а затем скитавшиеся бездомные амзиварии, но ни те ни другие не смогли добиться разрешения на это римских властей. Далее к югу, на правом берегу, сохранилась по крайней мере часть сугамбров, большая часть которых подверглась участи ранее упомянутых племен²⁶, тогда как другие, более мелкие племена были вытеснены с правого берега полностью. Немногочисленное население, получившее разрешение остаться внутри лимеса, само собой разумеется, находилось в подданстве у империи, что подтверждается производившимися у сугамбров наборами для римской армии.

Так было урегулировано положение на Нижнем Рейне, после того как римляне отказались от своих обширных планов; мы видим, что в их владении все еще оставалась немалая область на правом берегу. Однако с этим были связаны некоторые осложнения. К концу правления Тиберия (28) фризы вследствие невыносимых притеснений при взимании с них, в сущности, незначительной подати отложились от империи, перебили сборщиков податей и осадили действовавшего здесь римского командира с остававшимися в области римскими солдатами и гражданскими лицами в укреплении Флеве, в том месте, где до произведенного в средние века расширения Зюйдерзее находилось самое восточное устье дельты Рейна, близ нынешнего острова Фли-ланда, подле Текселя. Восстание приняло такие размеры, что обе рейнские армии совместно выступили против фризов; однако наместник Луций Апроний все же ничего не добился. Когда прибыл римский флот с легионами, фризы сняли осаду с укрепления. Однако сами они в этой пересеченной местности оставались трудноуловимыми. Несколько римских отрядов были уничтожены поодиночке, а их авангард потерпел такое серьезное поражение, что даже трупы убитых попали в руки неприятеля. До решительного сражения дело не дошло, но римлянам не удалось окончательно подчинить фризов. Чем более дряхлел император Тиберий, тем менее становился он склонен к крупным предприятиям, которые создавали командующему полководцу могущественное положение. В связи с этим в ближайшие годы хавки, соседи фризов, стали причинять римлянам неприятности; в 41 г. наместник Публий Габиний Секунд должен был предпринять против них экспедицию, а спустя 6 лет (в 47 г.) хавки под предводительством римского перебежчика Ганнаска, родом канненефата, на своих легких пиратских судах производили на широком пространстве набеги на галльское побережье и взимали поборы с жителей. Гней Домиций Корбулон, которого Клавдий назначил наместником Нижней Германии, с помощью рейнского флота прекратил этот промысел предшественников саксов и норманнов, а затем путем энергичных действий вновь подчинил фризов, дав им новое общественное устройство и поставив у них римский гарнизон. Корбулон намеревался затем усмирить хавков; он добился того, что Ганнаск был устранен — против перебежчика он считал себя вправе действовать таким образом, — и собирался, перейдя Эмс, вторгнуться в земли хавков, когда пришло предписание из Рима, запрещавшее эту экспедицию. Отныне римское правительство вообще в корне изменило свою позицию на Нижнем Рейне.

Император Клавдий приказал наместнику снять с правого берега все римские гарнизоны. Само собой понятно, что императорский генерал с горечью вспоминал о счастливом положении свободных полководцев Древнего Рима; действительно, это было завершением той политики, которую римское правительство проводило в соответствии со сделанными им из поражения Бара выводами и которая до этого времени проводилась им недостаточно последовательно. Это не вызванное непосредственной необходимостью ограничение оккупации Германии явилось, вероятно, следствием того, что именно в это время римское правительство приняло решение захватить Британию, а для осуществления обоих предприятий одновременно Риму не хватало войск. Отсутствие римских военных надписей на всем правом берегу Нижнего Рейна свидетельствует о том, что приказание Клавдия было выполнено и оставалось в силе и в последующее время^{27 28}. Только некоторые места переправы и пункты, служившие для вылазок, в особенности Дейц против Кёльна, представляют исключение из этого общего правила. Военная дорога проходит здесь также по левому берегу и строго следует течению Рейна, тогда как проходящая за ней торговая дорога, срезая изгибы, устанавливает прямое сообщение. На правом берегу Рейна в этой местности не найдено ни милевых камней, ни каких-либо иных признаков существования военных дорог.

Отзыв оккупационных отрядов еще не означал отказа от обладания в этой провинции правым берегом Рейна. Отныне этот берег был для римлян тем же, чем для коменданта современной крепости является местность, лежащая под обстрелом его пушек. Канненефаты и по крайней мере часть фризов²⁷ по-прежнему остались подданными империи. Мы уже говорили, что и в более позднее время в области Мюнстера паслись принадлежащие легионам стада, а германцам селиться в ней запрещалось. Однако с этих пор для защиты пограничной области на правом берегу, принадлежавшей к этой провинции и впоследствии, правительство в северной части положилось на канне-нефатов и фризов, далее же вверх по течению реки защитой служила необитаемая пограничная полоса, где если и не были прямо запрещены римские поселения, то все же возникновение их не допускалось. Жертвенный камень одного частного лица, найденный в Альтенберге (округ Мюльгейма) на р. Дюне, представляет почти единственное свидетельство пребывания римлянина в этих местах. Это тем более замечательно, что, если бы не препятствовали особые обстоятельства, расцвет Кёльна сам по себе мог бы привести к распространению римской цивилизации далеко на противоположном берегу. Римские войска, вероятно, довольно часто проникали в эти обширные области, быть может, даже в какой-то мере поддерживали многочисленные проложенные здесь при Августе дороги, а также строили новые; здесь, вероятно, жили редкие поселенцы, частью оставшиеся от старого германского населения, частью прибывшие из пределов империи; последние являлись такими же колонистами, как те, которые, как мы вскоре увидим, жили на правом берегу Верхнего Рейна в эпоху ранней империи; однако и дороги эти, и поселения производили впечатление недолговечных. У римлян не было желания предпринимать здесь обширную и трудную работу, вроде той, с какой мы вскоре познакомимся при рассмотрении верхней провинции, и они не стремились охранять и укреплять здесь имперскую границу посредством военных мероприятий, как они делали это в верхней провинции. Поэтому за линию Нижнего Рейна распространилось только римское владычество, но не римская культура, как это было на Верхнем Рейне.

После того как Рим отказался от оккупации области по правому берегу реки, нижнерейнская армия продолжала в достаточной степени удовлетворять своему назначению — держать в повиновении соседнюю Галлию и не допускать в нее германцев с правого берега Рейна; надо полагать, что внешний и внутренний мир не был бы нарушен, если бы падение династии Юлиев — Клавдиев и вызванная им гражданская война, точнее говоря, столкновение военных группировок, не отразились роковым образом на существующих здесь отношениях. Восстание страны кельтов под предводительством Виндекса было, правда, подавлено армиями обеих Германий; однако Нерон все же пал, и когда испанское войско и преторианская гвардия в Риме выставили ему преемника, рейнские армии последовали их примеру и в начале 69 г. большая часть их отрядов перешла Альпы, чтобы на полях сражений в Италии решить, будет ли ее властитель носить имя Марка или Авла. В мае этого же года оружие решило спор в пользу нового императора Вителлия, поддержанного остатками хороших и опытных в военном деле контингентов. Правда, посредством спешно произведенного в Галлии рекрутского набора нехватка солдат в рейнских гарнизонах была кое-как восполнена; однако вся страна знала, что это уже не старые легионы, а вскоре обнаружилось, что эти легионы не вернулись обратно. Если бы новый властитель держал в повиновении армию, посадившую его на трон, то уже в апреле, тотчас после низвержения Отона, по крайней мере часть ее должна была бы возвратиться на Рейн; однако неподчинение солдат в большей степени, чем начавшиеся вскоре новые осложнения в связи с провозглашением на Востоке императором Веспасиана, было причиной того, что германские легионы задержались в Италии.

Галлия находилась в состоянии величайшего возбуждения. Как мы уже заметили выше, восстание Виндекса было направлено непосредственно не против господства Рима, но против тогдашнего его властелина; однако от этого оно не теряло своего значения войны между рейнскими армиями и ополчением значительного большинства кельтских округов, которые, подобно всякому побежденному, подверглись грабежу и притеснениям. О чувствах, которые питали друг к другу жители провинции и солдаты, можно судить на примере поведения проходивших в Италию отрядов в округе гельветов; так как здесь был схвачен курьер, посланный вителлианцами в Панно-нию, то шедшие походом колонны и стоявший в Ретии римский гарнизон с двух сторон вторглись в округ, разграбили на широком пространстве населенные пункты, в особенности нынешний Баден, близ Цюриха, выгнали укрывшихся в горы жителей из их убежищ и тысячами истребили или продали их по праву войны, как пленников. Хотя главный город Авентик (Аванш, близ Муртена) не оказал никакого сопротивления, часть солдат потребовала его разрушения, и единственная уступка со стороны полководца заключалась в том, что решение вопроса предоставили даже не императору, а солдатам главной квартиры; они созвали судебное заседание, которое должно было решить участь города, и лишь случайная перемена их настроения спасла его от разрушения. Такого рода насилия довели жителей провинции до последней крайности; еще прежде чем Вителлий покинул Галлию, из подвластного эдуям округа бойев выступил некий Марикк, провозгласивший себя богом на земле и объявивший, что его миссия — вернуть свободу кельтам; жители стекались толпами под его знамена. Однако недовольство в стране кельтов не могло иметь особенно значительных последствий.

Восстание Виндекса воочию показало, что галлы были совершенно неспособны вырваться из тисков римского господства. Более опасным могло оказаться брожение в причисленных к Галлии германских округах в нынешних Нидерландах, как-то: в округах батавов, канне-нефатов, фризов, об особом положении которых было сказано выше; и именно в то время, когда раздражение этих племен достигло высшей степени, их контингенты случайно оказались в Галлии. Батав-ские войска, в числе 8 тыс. человек приписанные к 14-му легиону, вместе с ним долгое время находились при верхнерейнской армии, а затем при Клавдии в момент занятия Британии прибыли на этот остров; здесь эти войска незадолго до описываемых событий своей беспримерной храбростью решили в пользу римлян генеральное сражение, в котором римскими войсками командовал Пауллин, и с этого дня заняли бесспорно первое место среди всех римских военных частей. Именно ввиду этого отличия Нерон отозвал батавов, чтобы взять их с собой на войну на Востоке, но в это время вспыхнувшая в Галлии революция вызвала раздор между 14-м легионом и приданными ему вспомогательными контингентами; оставшийся верным Нерону легион поспешил в Италию, батавы же отказались следовать за ним. Быть может, этот отказ стоял в связи с тем, что два их самых уважаемых офицера, братья Павел и Цивилис, без всякого основания, без внимания к их многолетней верной службе и полученным ими почетным ранам незадолго перед тем были привлечены к следствию по подозрению в государственной измене, причем первый был казнен, а второй посажен в тюрьму. После низложения Нерона, чему существенно содействовало отпадение батавских когорт, Гальба вернул Цивилису свободу, а батавов отправил в их прежний постоянный лагерь в Британии. В то время как по пути в эту страну они расположились лагерем в округе лингонов (Лангр), рейнские легионы отпали от Гальбы и провозгласили императором Вителлия. После долгих колебаний батавы в конце концов встали на сторону последнего; Вител-лий не простил им этих колебаний, хотя все же не решился прямо привлечь к ответственности командира этого сильного корпуса. Таким образом, батавы вместе с нижнегерманскими легионами отправились в Италию и с обычной храбростью сражались за Вителлия в битва при Бетриаке, между тем как их старые товарищи, солдаты 14-го легиона, дрались против них в войске Отона. Однако высокомерие этих германцев раздражало их римских товарищей-победителей, как ни высоко они ценили храбрость германцев в бою. Командовавшие генералы также не доверяли им и попытались даже разделить батавов, выделив часть их в особый отряд, что, впрочем, оказалось невыполнимым в этой войне, в которой солдаты командовали, а генералы повиновались; командир едва не поплатился жизнью за эту попытку. После победы батавам было предписано конвоировать в Британию их товарищей из 14-го легиона, сражавшихся в этой битве на стороне противника. Но так как в Турине дело дошло до рукопашной между конвоирами и конвоируемыми, легионеры отправились в Британию одни, батавы же вернулись в Германию. Тем временем на Востоке был провозглашен императором Веспасиан; в связи с этим Вителлий приказал батавским когортам идти в Италию и предписал произвести новый большой рекрутский набор среди батавов. Между тем посланцы Веспасиана завязали сношения с батавскими офицерами с целью помешать этому походу и вызвать в самой Германии восстание, которое задержало бы там войска. Цивилис пошел на это предложение. Он отправился на родину и легко добился согласия своих соплеменников, а также соседних канненефатов и фризов. Восстание началось в двух последних округах; восставшие напали на находившиеся поблизости лагеря двух когорт и уничтожили римские посты. Римские новобранцы сражались плохо; вскоре Цивилис с когортой, которую он вытребовал якобы с тем, чтобы использовать ее против повстанцев, сам открыто присоединился к восстанию, вместе с тремя германскими округами отрекся от Вителлия и предложил остальным батавам и канненефатам, как раз в это время выступившим из Майнца в поход в Италию, присоединиться к нему.

Все это было скорее солдатским бунтом, чем восстанием провинции или, тем более, войной с германцами. В это время рейнские легионы сражались против дунайских, а затем и против евфратской армии, и не было ничего из ряда вон выходящего в том, что солдаты второго разряда, и в первую очередь те их отряды, которые пользовались наибольшим почетом, а именно батавские, также самостоятельно вмешались в это междоусобие отдельных корпусов. Сравнивая это движение батавских когорт и левобережных германцев с восстанием правобережных германцев при Августе, нельзя упускать из виду, что в последнем алы и когорты взяли на себя роль ополчения херусков; и в то время как изменивший Вару офицер освободил свою нацию от римского владычества, теперь вождь батавбв действовал по поручению Веспасиана, может быть, даже по секретным указаниям склонявшегося втайне на сторону Веспасиана наместника провинции, и восстание вначале было направлено единственно против Вителлия. Правда, общее положение было таково, что этот солдатский бунт каждую минуту мог превратиться в опаснейшую войну с германцами. Те самые римские отряды, которые прикрывали Рейн против германцев правого берега, в результате военного междоусобия сделались врагами левобережных германцев; роли тех и других были таковы, что было, пожалуй, легче обменяться ими, нежели выполнять их. Вероятно, для самого Цивилиса в зависимости от успеха должен был решиться вопрос, приведет ли это движение к смене одного императора другим или к изгнанию германцами римлян из Галлии.

После того как наместник Нижней Германии сделался императором, командующим обеих рейнских армий оставался прежний его коллега в Верхней Германии Гордеоний Флакк, человек пожилой и страдавший подагрой, лишенный всякой энергии и авторитета; к тому же он или действительно был втайне расположен к Веспасиану, или во всяком случае возбуждал против себя подозрение в такой измене у легионов, ревностно державших сторону поставленного ими императора. Характерен для него самого и для его положения тот факт, что с целью очистить себя от подозрений в измене он приказал доставлять в запечатанном виде поступающие правительственные депеши знаменосцам легионов, которые прочитывали их солдатам и уже затем доставляли по адресу ему самому. Из четырех легионов нижнерейнской армии два, 5-й и 15-й, стояли под командой легата Муния Луперка на главной квартире в Ветере; 16-й находился под командой Нумизия Руфа в Новезии (Неф); 1-й — под командой Геренния Галла в Бонне. Из легионов верхнерейнского войска, которых в то время насчитывалось только три²⁹, один, 21-й, находился на своей постоянной квартире в Виндониссе, вдали от этих событий, или, что более вероятно, был даже уведен в Италию; оба других легиона (4-й Македонский и 22-й) стояли на главных квартирах в Майнце, где находился также Флакк; фактически главнокомандующим был способный легат последнего Диллий Вокула. Все легионы имели лишь половинный состав, а солдаты в большинстве были либо полуинвалиды, либо новобранцы.

Во главе небольшого отряда регулярных войск и всеобщего ополчения батавов, канненефатов и фризов Цивилис начал из пределов своей родины наступательные действия. Прежде всего он столкнулся у Рейна с остатками изгнанных из северных округов римских гарнизонов и с отрядом судов римского рейнского флота; когда он начал атаку, на его сторону перешли не только состоявшие в большинстве из батавов экипажи кораблей, но также одна когорта тунгров, причем это был первый случай отпадения галльской воинской части; оказавшиеся среди матросов и солдат италийцы были перебиты или взяты в плен.

Этот успех привел наконец в движение живших на правом берегу Рейна германцев. То, на что они надеялись уже с давних пор — восстание римских подданных на другом берегу, — становилось наконец действительностью; хавки и фризы побережья, бруктеры, жившие по обеим сторонам верхнего Эмса вплоть до Липпе, тенктеры на Среднем Рейне напротив Кёльна устремились в битву; несколько менее активное участие приняли в борьбе их южные соседи — узипии, мат-тиаки и хатты. Когда по приказанию Флакка оба ослабленных легиона выступили из Ветеры против восставших, последние смогли встретить их уже с многочисленными подкреплениями, прибывшими с той стороны Рейна; сражение, подобно первому бою на Рейне, окончилось поражением римлян в результате измены батавской конницы, принадлежавшей к гарнизону Ветеры, и пассивного поведения в бою всадников убиев и треверов. Повстанцы совместно со стекавшимися к ним германцами приступили к окружению и осаде главной квартиры нижнерейнской армии.

Во время этой осады весть о событиях на Нижнем Рейне достигла прочих батавских когорт, стоявших вблизи Майнца, и они тотчас повернули на север. Вместо того чтобы приказать их перебить, малодушный главнокомандующий позволил им уйти, а когда командир легиона в Бонне выступил им навстречу, Флакк не оказал ему поддержки, что он был в состоянии сделать и сначала даже обещал. Таким образом, храбрые германцы разбили боннский легион и благополучно присоединились к Цивилису; отныне они образовали сплоченное ядро его войска, в котором знамена римских когорт стояли теперь рядом с изображавшими различных зверей значками германцев, взятыми из их священных рощ.

Однако батавский вождь на словах все же оставался сторонником Веспасиана; он привел римские отряды к присяге на верность императору и потребовал, чтобы гарнизон Ветеры высказался вместе с ним, Цивилисом, в пользу Веспасиана. Однако гарнизон, по-видимому, не без основания усмотрел в этом лишь попытку перехитрить его и решительно отклонил ее; столь же решительно он отразил штурмы неприятельских отрядов, которые ввиду превосходства римской тактики оказались вынужденными превратить осаду крепости в блокаду. Но так как римское командование было застигнуто этими событиями врасплох, то вскоре обнаружился недостаток съестных припасов, и немедленная помощь со стороны сделалась совершенно необходимой. Чтобы подать эту помощь, Флакк и Вокула со всеми силами выступили из Майнца, по дороге присоединили к себе оба легиона из Бонна и Нове-зия, равно как и многочисленные являвшиеся по их приказу вспомогательные отряды галльских округов, и подошли к Ветере. Однако вместо того чтобы немедленно изнутри и извне бросить все силы на осаждающих, как ни велик был численный перевес последних, Вокула расположился лагерем у Ге льду бы (Геллеп на Рейне, неподалеку от Кре-фельда), в расстоянии одного большого дневного перехода от Ветеры, между тем как Флакк стоял позади его. Единственно, чем можно до некоторой степени объяснить такую остановку, — это ничтожеством так называемого полководца и все возрастающей деморализацией войск, а главное — недоверием солдат к офицерам, доходившим часто до насилий и убийств. Таким образом, гроза продолжала надвигаться со всех сторон. Казалось, что вся Германия собирается принять участие в войне; между тем как осаждающая армия непрерывно получала пополнения из Германии, некоторые отряды германцев переходили Рейн, воды которого в это сухое лето стояли чрезвычайно низко, и либо появлялись в тылу у римлян, в округах убиев и треверов, чтобы грабить долину Мозеля, либо вторгались в область Мааса и Шельды, ниже Ветеры; другие отряды появились перед Майнцем и, видимо, намеревались осадить его. В это время пришла весть о катастрофе в Италии. Узнав о вторичном сражении при Бетриаке осенью 69 г., германские легионы сочли дело Вите л лия проигранным и, хотя и против воли, принесли присягу Веспасиану; быть может, при этом они надеялись, что Циви-лис, также объявивший себя борцом за дело Веспасиана, пойдет теперь на заключение мира. Но германские полчища, наводнившие тем временем всю Галлию, явились не для того, чтобы посадить на престол династию Флавиев; если даже Цивилис когда-либо и желал этого, теперь он не мог и помышлять об этом. Он сбросил маску и открыто заявил — что, впрочем, уже давно было ясно, — что германцы Северной Галлии намерены освободиться от римского господства с помощью своих свободных земляков.

Однако военное счастье ему изменило. Цивилис попытался захватить врасплох лагерь у Ге льду бы; начало его атаки было удачным, а измена когорт нервиев поставила маленький отряд Вокулы в критическое положение. Но внезапно две испанские когорты нанесли германцам удар с тыла; угроза поражения превратилась в блестящую победу; лучшие силы нападавшей армии остались на поле битвы. Правда, Вокула не выступил немедленно против Ветеры, что он легко мог сделать; но несколько дней спустя после вторичной жаркой схватки с неприятелем он проник в осажденный город. Впрочем, он не привез с собой съестных припасов, а так как река находилась во власти противника, то припасы приходилось доставлять сухим путем из Новезия, где стоял лагерем Флакк. Первый транспорт прошел благополучно, но снова собравшиеся тем временем враги напали на находившуюся в пути вторую колонну с провиантом и принудили ее укрыться в Гельдубе. Чтобы оказать ей поддержку, Вокула со своими отрядами и частью старого гарнизона направился туда из Ветеры. Прибыв в Гельдубу, солдаты отказались возвращаться в Ветеру и снова подвергаться трудам и лишениям, связанным с предстоящей вторичной осадой; вместо этого они отправились в Новезий, и Вокуле, сумевшему в какой-то мере снабдить припасами остаток старого гарнизона Ветеры, пришлось волей-неволей следовать за ними.

Тем временем в Новезии вспыхнул мятеж. Солдатам стало известно, что полководцу был доставлен предназначенный для них денежный подарок от Вителлия, и они потребовали, чтобы он был им роздан от имени Веспасиана. Едва деньги были получены, как во время устроенных по этому поводу буйных попоек снова прорвался наружу прежний гнев солдат; они разграбили дом полководца, предавшего рейнскую армию генералу сирийских легионов, убили его самого и подвергли бы той же участи Вокулу, если бы последнему не удалось спастись переодетым. Затем они вторично провозгласили императором Вителлия, не зная, что его уже нет в живых. Когда весть о его смерти пришла в лагерь, лучшая часть солдат — а именно: оба верхнегерманских легиона — несколько образумилась; эти легионы снова заменили на своих знаменах изображения Вителлия изображениями Веспасиана и стали под командование Вокулы; последний повел их в Майнц, где и провел остаток зимы 69/70 г. Цивилис занял Гельдубу и этим отрезал Ветеру, которая снова была охвачена тесным кольцом блокады; лагери в Новезии'и Бонне еще удерживались римлянами.

До сих пор Галлия, за исключением немногих восставших германских округов на севере, сохраняла безусловную верность Риму. Правда, в отдельных округах возникали оппозиционные партии; так, например, среди тунгров было много приверженцев батавов, а пассивность, проявленная галльскими вспомогательными отрядами во время всего похода, была, вероятно, вызвана отчасти подобного рода антиримскими настроениями. Однако и в среде восставших существовала значительная проримская партия; один знатный батав, Клавдий Лабеон, не без успеха вея на своей родине и в соседней области партизанскую войну против собственных земляков, а сын сестры Цивилиса Юлий Бригантик, возглавлявший римский конный отряд, пал в одной из этих схваток. Все галльские округа беспрекословно выполнили приказ о присылке подкреплений; убии, несмотря на свое германское происхождение, были во время этой войны преисполнены сознания своей связи с Римом; подобно треверам, они оказали храброе и успешное сопротивление вторгнувшимся в их область германцам. Такое поведение было вполне понятно. Положение в Галлии было таким же, как в эпоху Цезаря и Ариовиста. Освобождать свою родину от римского владычества с помощью тех полчищ, которые под предлогом оказания помощи своему единоплеменнику Цивидису именно в это время грабили долины Мозеля, Мааса и Шельды, было бы для галлов равносильно выдаче своей страны германским соседям. В этой войне, которая из первоначального междоусобия между двумя римскими корпусами превратилась в войну между римлянами и германцами, галлы являлись, собственно говоря, лишь ставкой в игре и добычей победителя. Предшествующие события самым ясным образом показали, что, несмотря на все справедливые жалобы общего и частного характера на римское управление, настроение галлов было в основном антигерманским и что в этой наполовину уже успевшей романизироваться стране не было горючего материала для того все воспламеняющего и ни с чем не считающегося национального восстания, какое некогда увлекло за собой весь народ. Однако под впечатлением постоянных неудач римской армии враждебные римлянам галлы постепенно набрались мужества, и их отпадение от Рима завершило катастрофу. Два знатных тревера, Юлий Классик, командир тренерской конницы, и Юлий Тутор, начальник береговых гарнизонов Среднего Рейна, а также лингон Юний Сабин, потомок — как, по крайней мере, сам он хвастался — побочного сына Цезаря, и несколько других одинаково настроенных лиц из различных округов со свойственной кельтам эксцентричностью вообразили, будто гибель Рима написана в расположении небесных светил и пожар Капитолия (в декабре 69 г.) возвещает ее миру.

Исходя из этого, они решили устранить господство Рима и создать самостоятельную галльскую державу. К этой дели они пошли тем же путем, как в свое время Арминий. Обманутый ложными донесениями этих римских офицеров, Вокула весной 70 г. согласился выступить к Нижнему Рейну с находившимися под командой этих офицеров контингентами и частью майнцского гарнизона, чтобы с помощью этих отрядов и легионов Бонна и Новезия освободить от осады находившуюся в тяжелом положении Ветеру. Во время похода из Новезия к Ветере Классик и сговорившиеся с ним командиры покинули римскую армию и провозгласили новую Галльскую империю. Вокула повел легионы обратно в Новезий; Классик расположил свой лагерь непосредственно перед этим городом. Ветера была уже не в состоянии долго продержаться, и римлянам предстояло после ее падения встретиться лицом к лицу со всеми силами врага. Ввиду такой перспективы римские войска потеряли всякую способность к борьбе и заключили с изменившими офицерами соглашение о капитуляции.

Тщетно пытался Вокула напомнить им о дисциплине и о чести солдата; на глазах бездействовавших солдат римский перебежчик 1-го легиона заколол по наущению Классика, храброго военачальника, а солдаты сами связали и выдали других высших командиров представителю Галльской империи, который затем принял от легионов присягу на верность этой империи. Такую же присягу принес изменившим своему долгу офицерам гарнизон Ветеры, который, будучи не в силах выносить голод, немедленно сдался, а также гарнизон Майнца, где лишь отдельные солдаты, покончившие самоубийством или успевшие бежать, избавили себя от позора. Все гордое рейнское войско, лучшее в империи, капитулировало перед собственными вспомогательными отрядами, и в его лице Рим капитулировал перед Галлией.

Это было трагедией и в то же время фарсом. Конец Галльской империи был предрешен заранее. Цивилису и его германцам был весьма на руку раздор в римском лагере, отдавший в их власть и тех и других противников, однако он отнюдь не собирался признавать эту империю, и еще менее были склонны к тому его товарищи с правого берега Рейна.

Сами галлы также ничего не хотели знать об этой империи, причем здесь, конечно, сказался разлад между восточными округами и прочей страной, проявившийся уже во время восстания Виндекса. Инициаторами заговора были наиболее популярные лица из племен треверов и лингонов, и эти племена сохранили верность своим вождям; однако они почти ниоткуда не получили поддержки — к ним присоединились лишь вангионы и трибоки. Секваны, в область которых вступали их соседи лингоны с целью заставить их присоединиться к восстанию, немедленно изгнали последних из своей страны. Пользовавшиеся всеобщим почетом ремы, представлявшие наиболее видный округ Бельгики, созвали сейм трех Галлий; хотя в нем не было недостатка в политических ораторах, выступавших за свободу страны, сейм постановил всего-навсего обратиться к тренерам с увещанием отказаться от восстания.

Трудно сказать, какое устройство получила бы новая империя, если бы она действительно оказалась жизнеспособной; мы знаем только, что упомянутый выше Сабин, правнук наложницы Цезаря, присвоил себе имя своего предка; этого-то нового Цезаря и разбили сек-ваны; напротив, Классик, не имевшей такой родословной, принял знаки отличия римской магистратуры, т. е., очевидно, разыгрывал роль республиканского проконсула. С этим вполне согласуется монета, вычеканенная, должно быть, Классиком или его приверженцами, на которой изображена голова Галлии, подобно тому как на монетах Римской республики — голова Ромы, а рядом символ легиона с весьма дерзкой надписью вокруг: «Tides» (верность).

Первое время действовавшие совместно с восставшими германцами вожди империи имели возможность свободно хозяйничать на Рейне. Остатки обоих легионов, капитулировавшие в Ветере, были вопреки условиям капитуляции и против воли Цивилиса перебиты; оба легиона из Новезия и Бонна были отправлены в Трир, все римские лагеря на Рейне, большие и малые, за исключением Могонтиа-ка, преданы огню. В самом тяжелом положении оказались жители колонии Агриппины. Вожди империи ограничились, правда, тем, что потребовали от них присяги на верность, однако германцы не простили им того, что они были убиями. Делегация тенктеров с правого берега Рейна — тенктеры были одним из тех племен, старую родину которых римляне превратили в пустыню и использовали в качестве пастбища и которые вследствие этого должны были искать себе другие места жительства, — потребовала разрушения этого центра германских отступников, что соответствующее постановление было бы принято, если бы за агриппинцев не вступились Цивилис, который был лично им обязан, и германская пророчица Веледа в округе брук-теров, предсказавшая эту победу и пользовавшаяся авторитетом во всем войске повстанцев.

Победителям не пришлось долго спорить из-за добычи. Правда, вожди империи уверяли, что в Италии вспыхнула гражданская война, что все провинции наводнены врагами, а Веспасиан, по всей вероятности, убит. Однако уже очень скоро им пришлось почувствовать тяжелую.руку Рима. Новое римское правительство могло отправить на Рейн лучших полководцев и многочисленные легионы, а положение здесь действительно требовало серьезного вмешательства правительственного авторитета. Анний Галл принял командование в верхней провинции, Петилий Цериал — в нижней, причем этот последний, неукротимый и часто неосторожный, но храбрый и способный офи-дер, руководил всеми военными операциями. Кроме 21»го легиона из Виндониссы пять легионов прибыли из Италии, три — из Испании, один легион вместе с флотом — из Британии и один корпус — из числа стоявших в Ретии. Первыми прибыли этот последний корпус и 21-й легион. Хотя основатели империи уже раньше говорили о необходимости закрыть альпийские проходы, это сделано не было, и вся страна по Верхнему Рейну вплоть до Майнца оставалась открытой. Правда, оба майнцских легиона принесли присягу Галльской империи и вначале оказали сопротивление римлянам; однако, как только они узнали, что им противостоит более многочисленная римская армия, они прекратили всякое сопротивление, и их примеру немедленно последовали вангионы и трибоки. Даже лингоны покорились без борьбы, удовлетворившись лишь обещанием, что с ними поступят милосердно — а их было 70 тысяч способных носить оружие мужчин³⁰. Сами треверы были уже совсем готовы поступить так же, однако этому помешала их знать. Оба стоявшие здесь легиона, оставшиеся еще от нижнерейнской армии, при первом же известии о приближении римлян сорвали галльские эмблемы со своих военных значков и двинулись в область оставшихся верными медиоматриков (Мец), где они сдались на милость нового полководца. Когда Цериал прибыл к армии, он нашел, что значительная часть всего дела уже выполнена. Вожди повстанцев, правда, делали все, что только от них зависело — именно теперь по их приказу были умерщвлены выданные у Новезия легаты легионов, — однако в военном отношении они были бессильны, а последний их политический маневр — попытка предложить римскому полководцу власть над Галльской империей — вполне соответствовал началу их выступления. В результате непродолжительного боя Цериал занял главный город треверов, после того как вожди вместе со всем советом бежали к германцам. Таков был конец Галльской империи.

Более серьезной оказалась борьба с германцами. Со всеми своими военными силами — батавами, германскими подкреплениями и бежавшими с родины отрядами галльских повстанцев — Цивилис напал на значительно более слабую римскую армию в самом Трире; он уже завладел римским лагерем и занял мост через Мозель, когда его люди, вместо того чтобы довершить одержанную победу, преждевременно начали грабеж; тогда Цериал, своей блестящей храбростью исправляя последствия собственной неосторожности, возобновил сражение и в конце концов выбил германцев из лагеря и города. Больше значительных сражений не было. Агриппинцы тотчас снова встали на сторону римлян и перебили размещенных в их домах германцев; целая когорта германцев, стоявшая здесь, была заперта и сожжена в казарме. Последние сторонники германцев в Бельгике были вновь покорены прибывшим из Британии легионом; победа, одержанная канненефатами над римскими кораблями, доставившими этот легион, а также прочие отдельные успехи храбрых германских отрядов и, главное, многочисленных прекрасно управляемых германских кораблей не изменили общего положения. На развалинах Ветеры Цивилис еще раз дал бой врагу; однако ему пришлось отступить перед увеличившейся тем временем вдвое римской армией, а затем, после отчаянного сопротивления, в конце концов впустить врага и в пределы своей родины. Как всегда, вслед за несчастьем начались раздоры; Цивилис уже не мог полагаться на своих собственных людей; защиту от них он искал и нашел у врагов. Поздней осенью 70 г. неравная борьба пришла к концу; вспомогательные войска, в свою очередь, капитулировали перед римскими легионами, и пророчица Веледа в качестве пленницы была отправлена в Рим.

Обозревая еще раз события этой войны, одной из самых странных и ужасных в мировой истории, мы видим, что едва ли когда-либо какая-либо армия имела перед собой столь трудную задачу, как обе римские рейнские армии в 69 и 70 гг. В течение нескольких месяцев они были солдатами то Нерона, то сената, то Гальбы, то Вителлин, то, наконец, Веспасиана; эти армии являлись единственной опорой господства Италии над двумя очень сильными нациями — галлами и германцами, в то время как солдаты вспомогательных отрядов этих армий почти исключительно, а солдаты легионов в большинстве своем набирались из этих наций; лишенные лучшей части своих сил, постоянно без жалованья, нередко голодные и подчиненные совершенно негодным командирам, они должны были выполнять возложенные на них поистине сверхчеловеческие задачи. Столь тяжелое испытание оказалось им не по силам. В отличие от прочих гражданских войн той ужасной эпохи эта война являлась не столько войной между двумя армиями, сколько войной солдат, и особенно офицеров второго разряда, против их товарищей первого разряда; к этому присоединялись еще опасное восстание и вторжение германцев и не представлявшее, правда, серьезной опасности возмущение нескольких кельтских округов. В военной истории Рима Канны, Карры и Тевто-бургский лес можно назвать славными страницами по сравнению с двойным позором Новезия; лишь некоторые отдельные лица, но не отряды остались незапятнанными в этом всеобщем бесчестии. Эти события на Рейне, подобных которым история Рима не знала ни прежде, ни после, еще явственнее, чем разыгранное без вождей сражение при Бетриаке, обнаруживают ужасающий развал государственного порядка и особенно военной организации, проявившийся при гибели династии Юлиев — Клавдиев.

Для этих бесчисленных, совершенных буквально всеми злодеяний невозможно было найти соответствующие кары. Высокой похвалы заслуживает то, что новый властитель, сам, к счастью, не замешанный в этих событиях, как настоящий государственный человек предал забвению все прошлое и лишь старался сделать невозможным повторение чего-либо подобного. Само собой разумеется, что особенно провинившиеся как из рядов войск, так и из среды восставших были привлечены к ответственности за свои преступления; о строгости наказаний даст представление такой случай: когда по прошествии пяти лет один из предводителей галльского восстания был найден в убежище, где жена прятала его в течение всего этого времени, Веспасиан повелел передать обоих палачу. Отпавшим же легионам было разрешено принять участие в борьбе против германцев и до некоторой степени загладить свою вину в жарких боях у Трира и у Ветеры. Тем не менее все четыре легиона нижнерейнской армии и один из двух участвовавших в мятеже верхнерейнских легионов были расформированы; хотелось бы думать, что 22-й легион получил пощаду ради славной памяти своего храброго легата. Вероятно, той же участи подверглось значительное число батавских когорт, а также, по-видимо-му, конный полк треверов и, может быть, еще некоторые проявившие особенно большую активность отряды. Суровые требования закона были еще менее применимы по отношению к восставшим галльским и германским округам, нежели по отношению к отложившимся солдатам; требование римских легионов сровнять с землей колонию треверов Августу, на сей раз уже не ради добычи, но из мести, так же понятно, как и требование германцев разрушить город убиев; однако Веспасиан так же вступился теперь за первый город, как в свое время Цивилис — за второй. Даже за левобережными германцами было в общем сохранено их прежнее положение. Однако, по всей вероятности (точных сведений у нас нет), в военном наборе и применении вспомогательных отрядов произошло существенное изменение, которое уменьшило опасность, крывшуюся в организации этих отрядов. Бата-вам были оставлены их свобода от податей и привилегированное положение в армии; ведь немалая их часть с оружием в руках сражалась за дело римлян. Однако численность батавских отрядов была значительно сокращена, и если до сих пор их офицеры, по-видимому, в узаконенном порядке назначались из их собственной знати,, что нередко практиковалось и в других германских и кельтских отрядах, то с этих пор на места офицеров ал и когорт стали назначать преимущественно лиц из того сословия, из которого происходил сам Веспасиан, а именно: из почтенного городского среднего класса Италии и имевших италийское право провинциальных городов. Отныне мы более уже не встречаем германских офицеров, занимающих положение херуска Арминия, батава Цивилиса и тревера Классика. Равным образом мы более уже не видим, как прежде, отрядов, набранных сплошь из одного и того же округа: люди без различия их происхождения служат в самых разных частях; видимо, это было уроком, вынесенным из этой войны римским военным руководством. Другая вызванная этой войной перемена заключалась, по-видимому, в том, что если до сих пор в Германии применялись вспомогательные войска, набранные преимущественно в германских и соседних с ними округах, то отныне германские вспомогательные отряды, так же как далматские и паннонские после батоновой войны, применялись для службы почти исключительно за пределами своего отечества. Веспасиан был благоразумным и опытным военачальником, и если в дальнейшем не было ни одного случая восстания вспомогательных войск против их легионов, то это, вероятно, является в значительной степени его заслугой.

Описанное нами восстание живших по левому берегу Рейна германцев благодаря полноте случайно сохранившихся о нем сведений дает нам исключительную по своей ясности картину политических и военных отношений на Нижнем Рейне и в Галлии вообще и потому заслуживает посвященного ему выше обстоятельного рассказа; тем не менее это восстание было вызвано скорее внешними и случайными причинами, нежели внутренним процессом развития. Об этом свидетельствует царившее там с тех пор полное, по-видимому, спокойствие и, насколько мы можем судить, неизменное сохранение status quo. Подвластные Риму германцы, подобно римским галлам, полностью растворились в империи; нам ничего более не известно о каких-либо попытках восстания с их стороны. В конце III в. вторгавшиеся в Галлию из-за Нижнего Рейна франки захватили также и область бата-вов; однако даже в хаосе переселения народов батавы, как и фризы, сохранили свои старые места жительства, хотя занимаемая ими область значительно уменьшилась; насколько нам известно, они оставались верны империи до самого ее краха.

Обращаясь от подвластных Риму германцев к жившим к востоку от Рейна свободным германцам, мы видим, что после их участия в восстании батавов прекратились и их выступления против римлян, точно так же как экспедиции Германика оказались последней попыткой римлян произвести в этих областях изменение границ в широком масштабе.

Из всех свободных германцев ближайшими соседями римской области были бруктеры по обоим берегам среднего Эмса и в районе истоков Эмса и Липпе; поэтому они раньше всех остальных германцев приняли участие в восстании батавов. Из их округов происходила упомянутая выше девушка Веледа, выславшая своих земляков на войну против Рима и обещавшая им победу; ее приговор решил судьбу города убиев; к ее высокой башне были доставлены пленные сенаторы и захваченный адмиральский корабль рейнского флота. Поражение ба-тавов нанесло удар также и бруктерам; быть может, римляне не предприняли и специальный поход в их страну, так как Веледа впоследствии была в качестве пленницы отведена в Рим. Эта катастрофа, а также усобицы с соседними племенами сломили могущество бруктеров; в правление Нервы их соседи при пассивном содействии римского легата с помощью оружия навязали им короля, которого они не желали.

Жившие в области верхнего Везера херуски — племя, игравшее в эпоху Августа и Тиберия наиболее видную роль во всей Средней Германии, — после смерти Арминия упоминаются редко, притом всегда в качестве дружественного Риму племени. Когда гражданская война, которая, по-видимому, продолжала свирепствовать у них и после падения Арминия, привела к истреблению всего их княжеского рода, херуски выпросили у римского правительства себе во властители последнего члена этого рода — проживавшего в Италии племянника Арминия Италика; конечно, возвращение этого храброго человека, который, несмотря на свое происхождение, был, однако, скорее италийцем, чем германцем, и тем самым поистине оправдывал свое имя, вызвало новую междоусобицу; Италик был изгнан своими соплеменниками, но лангобарды снова посадили его на шаткий трон. Один из его преемников, король Хариомер, в войне Домициана против хаттов так решительно принял сторону римлян, что по окончании этой войны был изгнан хаттами, бежал к римлянам и просил их вмешательства, но безуспешно. В результате этих вечных внутренних и внешних усобиц народ херусков был настолько ослаблен, что с этих пор уже не принимал активного участия в политике.

Со времени походов Германика имя марсов больше не встречается. Благодаря обстоятельности рассказов наших источников мы можем с достоверностью утверждать, что племена, жившие на востоке — по Эльбе и далее, не участвовали в борьбе батавов и их союзников в 69 и 70 гг., подобно тому как эти последние не участвовали в германских войнах при Августе и Тиберии. Где бы ни встречались они нам впоследствии, они никогда не являются врагами Рима.

Мы уже упоминали о том, что лангобарды снова посадили на трон херусков данного им Римом короля. Король семнонов Мазуй и, как это ни странно, также пророчица Ганна, пользовавшаяся огромным почетом у этого знаменитого своей исключительной религиозностью племени, посетили в Риме императора Домициана и встретили любезный прием при его дворе. Возможно, что в землях между Везером и Эльбой в течение этих столетий по временам бушевали междоусобные войны, менялось соотношение сил, изменились наименования округов и состав некоторых союзов; что же касается отношения германцев к римлянам, то, с тех пор как всем стало ясно, что последние отказались от покорения этой страны, на границах Германии наступил длительный период мира, который, очевидно, не нарушался в эту эпоху и вторжениями с далекого Востока, ибо это неминуемо отразилось бы на состоянии римской пограничной охраны, и у нас непременно сохранились бы известия о каких-либо серьезных затруднениях в этой области. В довершение всего в эту эпоху (точно неизвестно — когда именно) был наполовину сокращен прежний состав нижнерейнской армии. Нижнерейнская армия, с которой пришлось бороться Веспасиану, насчитывала четыре легиона, в эпоху Траяна их было столько же или во всяком случае не менее трех³¹; вероятно, уже при Адриане, а при Марке Аврелии наверное, там стояло не более двух: 1-й Минервия и 30-й Траянов.

[Согласно надписям Бродя (Brambach, 660, 662, 679, 680), при легате Кв. Акутии Нерве, бывшем, вероятно, консулом в 100 г. и, следовательно, управлявшем Нижней Германией после этого года, в Нижней Германии стояло четыре легиона: 1-й Минервия, 6-й Виктрикс, 10-й Гемина, 22-й Примирения. Так как каждая из этих надписей называет только два или три легиона, то оккупационная армия могла в то время состоять лишь из трех легионов, если во время наместничества Аку-тия легион 1-й Минервия заменил отправленный в другое место легион 22-й Примигения. Однако, ввиду того что отряды для работы в каменоломнях близ Броля не всегда посылались всеми легионами, представляется гораздо более вероятным, что упомянутые четыре легиона стояли в Нижней Германии одновременно. Эти четыре легиона, вероятно, тождественны тем, которые при реорганизации германской армии Веспасианом явились в Нижнюю Германию, с той лишь разницей, что Домициан заменил 1-м Минервия распущенный, вероятно, им самим 21-й легион].

Иное положение сложилось у германцев верхней провинции. Об исторических судьбах живших в этой провинции по левому берегу Рейна германцев — трйбоков, неметов, вангионов — можно сказать лишь то, что они, прожив долгое время среди кельтов, разделяли участь Галлии. Главной римской оборонительной линией здесь также всегда оставался Рейн. Все постоянные лагеря легионов во все времена находились на левом берегу Рейна; даже лагерь у Аргентората не был перенесен на правый берег и тогда, когда вся область Неккара сделалась римской. Но если в нижней провинции владычество Рима на правом берегу Рейна с течением времени слабеет, то здесь, наоборот, оно усиливается. Вероятно, командование этого военного округа никогда не оставляло надежду осуществить задуманное Августом соединение рейнских лагерей с дунайскими посредством продвижения имперской границы в восточном направлении, в результате чего были бы расширены пределы не столько Нижней Германии, сколько главным образом Верхней. Впоследствии снова вернулись к этому проекту, хотя и в более скромном объеме. Состояние наших источников не позволяет нам дать связное описание операций, выполнявшихся в соответствии с этим проектом в течение нескольких столетий, — постройки дорог, валов, а также происходивших в связи с этим войн; сохранившиеся здесь до наших дней мощные укрепления, возводившиеся на протяжении нескольких столетий и воплощающие, несомненно, значительную часть этой истории, до сих пор не изучены детально компетентным в военных вопросах исследователем, как это можно было бы ожидать, и надежда на то, что ученый мир объединенной Германии соединится и для изучения этого древнейшего исторического памятника Германии, не оправдалась. Здесь мы попытаемся дать общую картину, которую удается пока восстановить на основании фрагментов римских летописей и развалин римских укреплений.

На правом берегу, недалеко от северной окраины верхней провинции, над ровной или холмистой местностью Нижнего Рейна, с запада на восток проходит горная цепь Таун, спускающаяся против Бингена к Рейну. Параллельно этой цепи по течению Нижнего Майна простирается замыкаемая отрогами Оденвальда равнина, открывающая прямой путь в области внутренней Германии. Ключом к этой равнине служит расположенный у слияния Майна с Рейном Могонтиак, или Майнц. Со времени Друза и до конца Римской империи Майнц служил опорным пунктом для вторжений римлян из Галлии в Германию³². Даже после того как римляне в общем отказались от господства над страной по ту сторону Рейна, они все же удержали здесь в своих руках не только предмостное укрепление на другом берегу — только что упомянутый castellum Mogontiacense (кастель Могонтиак), — но и самую равнину Майна; в этой области могла утвердиться и римская цивилизация. Первоначально это была хаттская страна, и одно хаттское племя — маттиаки — сохранилось здесь также и при римском господстве; но после того как хаттам пришлось уступить этот округ Друзу, он вошел в состав империи.

Теплые источники в окрестностях Майнца (aquae Mattiacae, т. е. маттиакские воды, ныне Висбаден), как известно, посещались и применялись для лечения римлянами в эпоху Веспасиана и, наверное, еще задолго до него: при Клавдии здесь искали залежи серебра; подобно прочим подвластным округам, маттиаки с давних пор поставляли отряды для римской армии. Они принимали участие в общем восстании германцев при Цивилисе; однако после победы римлян было восстановлено прежнее положение. С конца II в. муниципальная община таунеких маттиаков состояла под управлением властей, организованных по римскому образцу³³.

Хотя хатты тоже были оттеснены от Рейна, в последующее время они выступают как самое могущественное среди всех соприкасавшихся с римлянами племен внутренней Германии. Ведущая роль, принадлежавшая при Августе и Тиберии племени херусков на среднем Везере, в результате непрестанных столкновений херусков с их южными соседями — родственными им хаттами — перешла к этим последним. Со времени после смерти Арминия до начала переселения народов в конце III в. все известные нам войны между римлянами и германцами были направлены против хаттов; такова война 41г. при Клавдии, которую вел будущий император Гальба, такова же война 50 г. при том же Клавдии, которую вел Публий Помпоний Секунд, снискавший себе славу в качестве поэта. Все это были обычные пограничные набеги; правда, хатты принимали участие в великой батав-ской войне, но очень незначительное. В походе же, предпринятом императором Домицианом в 83 г., римляне были нападающей стороной; война эта окончилась хоть и не блестящими победами, но значительным расширением римской границы, имевшим большое значение для будущего³⁴. Вероятно, именно тогда пограничная линия была приведена в то состояние, в каком мы находим ее впоследствии, и к этой линии, которая в своей самой северной части подходила близко к Рейну, здесь были присоединены значительный участок Тауна и область Майна до пункта, лежащего выше Фридберга. Узипии, которые после того, как они были в эпоху Веспасиана изгнаны из области Липпе, о чем говорилось выше, появляются вблизи Майнца и, быть может, находят для себя новые места жительства к востоку от матти-аков на Кинциге и в районе Фульды, в то время вместе с некоторым количеством более мелких отколовшихся от хаттов племен были включены в состав империи. Когда затем в 88 г. под предводительством наместника Луция Антония Сатурнина верхнегерманское войско восстало против Домициана, война едва не началась снова; отпавшие отряды объединились с хаттами³⁵, и только нарушение связи между правым и левым берегом вследствие начавшегося на Рейне ледохода дало возможность сохранившим верность легионам справиться с отпавшими до прибытия к ним опасных для римлян подкреплений. Источники сообщают, что подвластная Риму область простиралась в глубь, страны на 80 левг от Майнца, т. е. далее Фульды³⁶; это известие представляется заслуживающим доверия, если принять во внимание, что военная пограничная линия, которая, правда, заходила, по-видимому, немногим дальше Фридберга, здесь также не выходит за пределы области.

Однако в военную пограничную линию была включена не только долина Нижнего Майна; за пределами Майнца в юго-западной Германии граница была продвинута вперед еще далее. Область Неккара, некогда занятая кельтскими гельветами, затем долгое время представлявшая спорную пограничную область между ними и наступавшими германцами и потому получившая название гельветской пустыни, а впоследствии, быть может, частично занятая маркоманами до их отступления в Богемию, при урегулировании германской границы после поражения Вара получила такое же устройство, как и большая часть правого берега Нижнего Рейна. Здесь также, должно быть уже в то время, была обозначена пограничная линия, в пределах которой не допускались германские поселения. Тогда в этих плодородных, но слабо защищенных местах, так называемых Декуматских полях, как в болотистой низине, не прегражденной плотинами, осели отдельные поселенцы большей частью галльского происхождения, которым нечего было терять³⁷. За этим заселением страны, проводившимся частными лицами и, по-видимому, лишь допускавшимся правительством, последовала, вероятно при Веспасиане, настоящая оккупация. Уже около 74 г. из Страсбурга было проведено на правый берег Рейна шоссе, доходившее по крайней мере до Оффенбурга³⁸, по-видимому, примерно тогда же в этой области была установлена более серьезная охрана границ, нежели та, какую давало простое запрещение поселений германцев. То, что начал отец, завершили сыновья. Быть может, даже так называемые флавиевы жертвенники³⁹, основанные у истоков Неккара близ нынешнего Роттвейля при самом ли Веспасиане, при Тите, или же при Домициане, — правда, об этом поселении мы не знаем ничего, кроме его имени, — представляли собой для правобережной новой Верхней Германии такой же центр, каким раньше предполагалось сделать жертвенник убиев для великой Германки и каким вскоре после того сделался жертвенник в Сармизе-гетузе для вновь завоеванной Дакии. Таким образом, первая организация пограничной обороны, которую нам предстоит здесь описать и в связи с которой долина Неккара была включена в линию римских укреплений, является созданием Флавиев, притом главным образом Домициана, который таким образом продолжил укрепления на Тау-не. Проходящая по правому берегу Рейна военная дорога от Могонти-ака через Гейдельберг и Баден в направлении на Оффенбург представляет собой естественный результат этого включения области Неккара в пределы Римской империи; она была заложена, как мы теперь знаем⁴⁰, Траяном в 100 г. и входила в систему установленного этим императором прямого сообщения Галлии с линией Дуная. На этих сооружениях работали солдаты, но едва ли им приходилось браться за оружие; на Неккаре не было германских племен, а узкая полоса на левом берегу Дуная, входившая, таким образом, в пограничную линию, еще менее того могла послужить поводом для серьезных столкновений. Ближайшее из достойных упоминания германских племен в тех местах — гермундуры — поддерживало самые дружественные отношения с римлянами и вело с ними оживленную торговлю в городе винделиков Августе; в дальнейшем мы приведем некоторые факты, свидетельствующие, что это продвижение границы не вызвало с их стороны никакого сопротивления. В правление следующих императоров — Адриана, Пия, Марка Аврелия — строительство этих военных сооружений продолжалось.

Мы не можем проследить историю возникновения пограничных оборонительных сооружений между Рейном и Дунаем, сохранившихся, по большей части в незаконченном виде, до настоящего времени; однако мы отлично можем определить не только их направление, но и цель, которой они служили. По своему типу и задачам укрепления в Верхней Германии иные, чем в Ретии. Верхнегерманский пограничный вал общей длиной в 250 римских миль (368 км)⁴¹ начинается непосредственно на северной границе провинции, захватывает, как уже было сказано, Таун и равнину Майна до окрестностей Фридберга и оттуда поворачивает на юг к Майну, к которому подходит у Гроскро-ценбурга выше Ганау. Следуя отсюда по Майну до Верта, он берет здесь направление на Неккар, которого достигает несколько ниже Вимпфена, и затем уж следует по его течению. Впоследствии перед южной половиной этой пограничной линии была проложена вторая линия, которая следует по Майну далее Верта до Мильтенберга и отсюда почти в совершенно прямом направлении проходит между Штутгартом и Ааленом на Лорх. Здесь к верхнегерманскому пограничному валу примыкает ретийский вал всего в 120 миль (174 км) длиной; он покидает Дунай у Кельгейма выше Регенсбурга и оттуда в виде дуги, обращенной, на запад, идет, дважды пересекая Альтмюль, также к Лорху.

Верхнегерманский лимес состоит из ряда фортов — кастелей, удаленных один от другого самое большее на полдня пути (15 км). Там, где промежутки между фортами не заперты, как было указано, Майном или Неккаром, были устроены искусственные заграждения, сначала, вероятно, лишь посредством засек⁴², впоследствии же посредством сплошного невысокого вала с лежащим перед ним рвом и выстроенными с внутренней стороны вала на небольшом расстоянии друг от друга сторожевыми башнями⁴³. Укрепления не связаны непосредственно с валом, но расположены за ним на расстоянии не более полукилометра.

Ретийский пограничный вал представляет собой простое заграждение, образованное посредством насыпки камня; ров и сторожевые башни отсутствуют, а расположенные за лимесом без какой-либо правильной последовательности, на неодинаковом расстоянии от вала (ни один не ближе 4 или 5 км), укрепленные пункты не имеют никакой непосредственной связи с заградительной линией. У нас нет определенных свидетельств о хронологической последовательности сооружений; доказано, что верхнегерманская линия по Неккару существовала при императоре Пие⁴⁴, а проходящая перед ней линия от Миль-тенберга до Лорха — при Марке Аврелии⁴⁵. Общим для этих двух столь различных сооружений является то, что оба они были построены в целях защиты границы; то, что в первом случае было отдано предпочтение земляной насыпи, при постройке которой обычно сам собой возникал и ров, а в другом — каменному настилу, объясняется, вероятно, лишь различием почвы и строительных материалов. Общим для обоих сооружений было и то, что они не обеспечили полностью защиту границ. Прежде всего, каменные или земляные насыпи сами по себе представляют незначительное препятствие для нападающего; но, кроме того, повсюду по линии встречаются господствующие над ней позиции, за линией часто расположены болота, многие позиции не дают возможности обозреть местность перед укреплениями; все это и ряд других признаков является очевидным доказательством того, что вообще вся эта линия была построена не с военными целями. Каждый укрепленный пункт сам по себе, конечно, приспособлен для обороны, но они не соединены между собой шоссейными поперечными дорогами; таким образом, каждый отдельный гарнизон опирался не на гарнизоны соседних укреплений, но на резерв в тылу, к которому вела занятая им дорога. Далее, эти гарнизоны не были включены в военную систему пограничной обороны; они представляли собой скорее укрепленные на случай нужды позиции, нежели выбранные со стратегическим расчетом пункты для оккупации области, да и самое протяжение линии в сравнении с наличным количеством войск исключает возможность систематической обороны*.

[Хотя достаточно полных сведений о дислокации верхнегерманских войск не сохранилось, мы все же располагаем некоторыми существенными данными. Из двух главных квартир в Верхней Германии страсбургская после создания линии по Неккару была, как известно, занята весьма незначительными военными силами и, вероятно, представляла собой скорее административный, чем военный центр (Korrespondenzblatt d. Westd. Zeitschr., 1884, S. 132.). Напротив, для гарнизона Майнца всегда выделялась значительная часть общего состава армии, тем более что этот гарнизон был, вероятно, единственным значительным, сосредоточенным в одном месте войсковым корпусом по всей Верхней Германии. Прочие отряды были распределены по лимесу, кастели согласно расчету Когаузена (Cohausen, Rom. Grenzwall, S. 335) находились в среднем на расстоянии 8 км друг от друга (следовательно, их было 50) и по тыловым укреплениям, в особенности на линии Оденвальда, от Гундельсгейма до Берта; весьма возможно, что эти тыловые кастели оставались занятыми, хотя бы отчасти, и после сооружения внешнего лимеса. Размеры тех укреплений, которые еще можно измерить, неодинаковы; поэтому трудно определить количество войск, необходимое для того, чтобы сделать их обороноспособными. Когаузен (цит. соч., стр. 346) считает, что каждый кастель средней величины имел со включением резервов 720 человек. Так как состав нормальной когорты как легиона, так и вспомогательных войск равнялся 500 человекам и при постройке укреплений надлежало считаться с этой цифрой, то гарнизон кастеля в случае осады, вероятно, состоял в среднем также по крайней мере из 500 человек. Верхнегерманская армия после своего сокращения была, конечно, не в состоянии одновременно держать гарнизоны такого состава хотя бы лишь в кастелях, находившихся непосредственно на лимесе. Тем более не могло быть речи о том, чтобы эта армия, даже до ее сокращения, в составе 30 тыс. солдат (стр. 112) могла хотя бы только занимать линии между кастелями: если же это было невозможно, то одновременное занятие даже всех кастелей не имело никакого смысла; по-видимому, каждый кастель был устроен с таким расчетом, чтобы при достаточном гарнизоне он вполне мог держаться; однако, как правило, — а на этой границе мирное положение было правилом, — каждый отдельный кастель был занят отрядом не в таком составе, который требовался для ведения военных действий, но лишь в таком, чтобы было возможно выставлять посты в сторожевых башнях и держать под наблюдением дороги и тропинки. Постоянные гарнизоны кастелей были, вероятно, значительно слабее, нежели это обычно принято думать. Мы располагаем всего лишь одним списком такого гарнизона; он относится к 155 г. и принадлежит укреплению Кутловицы, расположенному к северу от Софии (Eph. epigr., 4, р. 524); гарнизон этого кастеля ставил 11-й легион армии Нижней Мезии].

Таким образом, эта растянутая линия военных сооружений в отличие от британского вала не имела целью преграждать путь вторжению неприятеля. Более вероятно, что она предназначалась для того, чтобы посредством укреплений контролировать на сухопутной границе дороги, а на речных границах — мосты; вообще же бесконтрольному переходу границ препятствовала на речных границах река, а на сухопутных — вал. Может быть, эти укрепления служили и другой цели; то, что касте ли часто строились по прямой линии, указывает на применение сигнализации; при случае пограничное сооружение могло применяться и для непосредственно военных целей. Однако прямым и ближайшим назначением вала было препятствовать переходам через границу. Тот факт, что на ретийской границе не было ни сторожевых постов, ни фортов, тогда как на верхнегерманской границе имелось и то и другое, объясняется различными отношениями с соседями, там — с гермундурами, здесь — с хаттами. В Верхней Германии отношения римлян с их соседями были иными, нежели в Британии, где провинция постоянно оказывалась в положении крепости, осажденной горцами; однако отражение разбойничьих вторжений, равно как и взимание пограничных пошлин, все же требовало всегда готовой и близкой военной помощи. Можно было постепенно сократить состав верхнегерманской армии и соответственно этому гарнизоны на лимесе, но вовсе обойтись без римского копья область Неккара никогда не могла. Однако без него вполне можно было обойтись в отношении гермундуров; при Траяне им одним из всех германцев было разрешено переходить имперскую границу без особого контроля и свободно вести торговлю в римской области, именно в Аугсбурге, причем, насколько мы знаем, с ними никогда не происходило пограничных столкновений. Таким образом, в это время не существовало никаких поводов для возведения подобных сооружений на ретийской границе; кастели к северу от Дуная, имевшиеся здесь, как известно, уже в эпоху Траяна^{46 47}, успешно справлялись с задачей охраны границы и контроля над пограничными сношениями. О том же говорит и то обстоятельство, что ретийский лимес в том виде, как он нам известен, соответствует только более поздней заградительной линии, сооруженной, быть может, лишь при Марке Аврелии. Тогда для этого имелось уже достаточно поводов. Как мы увидим дальше, войны с хаттами распространились в то время и на Ретию; усиление стоявшей в этой провинции армии также, пожалуй, было произведено в связи с сооружением этого лимеса, который, хотя и весьма мало был приспособлен для непосредственно военных задач, все же предназначался также для защиты границы, хотя и в недостаточной степени⁴⁸.

Как в военном, так и в политическом отношении перенесение границы или усиление пограничных защитительных сооружений было решительном и полезной мерой. Если раньше цепь римских постов в Верхней Германии и Ретии шла, вероятно, вверх по Рейну через Страсбург на Базель мимо Виндонпссы к Боденскому озеру, а оттуда к Верхнему Дунаю, то теперь верхнегерманская главная квартира в Майнце и ретийская в Регенсбурге, как и вообще обе главные армии империи, значительно приблизились друг к другу. Благодаря этому отпала необходимость в легионном лагере в Виндоииссе (Виндиш близ Цюриха).

По прошествии некоторого времени верхнегерманская армия, как и соседняя с нею, могла быть уменьшена на половину своего прежнего состава. Правда, первоначальное количество легионов, равное четырем и лишь в силу случайных обстоятельств сократившееся во время батавской войны до трех, оставалось, вероятно, еще при Траяне⁴⁹.

[Из семи легионов, стоявших в обеих Германиях в момент смерти Нерона, Веснасиан распустил пять; оставались легионы 21-й и 22-й, к которым затем присоединились прибывшие для подавления восстания семь или восемь легионов: 1-й и 2-й Адъютрикс, 6-й Виктрикс, 8-й и 10-й Гемина, 11-й, 13-й (?) и 14-й. Из этих легионов по окончании войны 1-й Адъютрикс был отправлен, вероятно, в Испанию, 2-й Адъютрикс — вероятно, в Британию, 13-й Гемина (если он действительно прибыл в Германию) — в Паннонию. Остальные семь легионов остались в Германии: в нижней провинции — 6-й, 10-й, 21-й и 22-й, в верхней Аврелии — 8-й, 11-й и 14-й. К этим последним легионам присоединился, вероятно в 88 г., снова отправленный из Испании в Верхнюю Германию 1-й Адъютрикс. О том, что при Траяне 1-й Адъютрикс и 11-й легион стояли в Верхней Германии, свидетельствует надпись из Баден-Бадена (Brambach, 1666). 8-й и 14-й легионы, как доказано, прибыли в Германию с Цериалом и долгое время стояли в ней гарнизоном].

Однако при Марке Аврелии провинция была занята лишь двумя легионами, 8-м и 22-м, из которых первый стоял в Страсбурге, второй — на главной квартире в Майнце, тогда как большая часть войск была размещена небольшими постами по пограничному валу. Внутри новой линии городская жизнь достигла почти такого же пышного расцвета, как на левом берегу Рейна; во всем, что касается городского развития на римских основах, Сумелоцена (Ротенбург на Неккаре), Аквы (civitas Aurelia Aquensis), Баден Лоподун (Ладенбург) могут смело выдержать сравнение с любым городом Бельгики, за исключением, конечно, Кёльна и Трира. Своим процветанием эти поселения были обязаны главным образом Траяну, который начал свое правление этой мирной деятельностью⁵⁰; один римский поэт умоляет «Рейн, оба берега которого сделались римскими», поскорее прислать жителям еще не виданного ими властителя. Обширная и плодородная область, поставленная, таким образом, под охрану легионов, конечно, нуждалась в такой охране, но ее и стоило охранять. Правда, поражение Вара знаменует начало упадка римского могущества, однако лишь постольку, поскольку этим поражением заканчивается продвижение римлян вперед; с этих пор римляне в общем довольствуются более прочной и длительной охраной уже приобретенного.

До начала III в. мощь Рима на Рейне остается незыблемой. Во время войны с маркоманами при Марке Аврелии в нижней провинции по-прежнему царило полное спокойствие. Если одному легату Бельгики пришлось в то время собрать ополчение против хавков, то, по-видимому, это было сделано для отражения пиратского набега; ведь в это время, так же как до того и после, северное побережье часто подвергалось таким набегам. Волны великого переселения народов докатились до истоков Дуная и даже до области Рейна, но фундамент здания оставался здесь еще не поколебленным. Хатты, единственный крупный германский народ по соседству с верх-негерманско-ретийской границей, наступали в обоих направлениях и, вероятно, находились среди вторгавшихся в Италию германцев, о чем мы будем говорить в дальнейшем при описании этой войны. Во всяком случае, причиной произведенного в то время по распоряжению Марка Аврелия усиления ретийской армии и превращения ее в военный округ первого ранга е легионами и легатами могло быть только намерение бороться с набегами хаттов; все это показывает, что с ними серьезно считались и на будущее. Уже упоминавшееся усиление пограничных оборонительных сооружений было осуществлено, очевидно, с той же целью. Всех этих мероприятий могло хватить на одно поколение.

При сыне Севера Антонине в Ретии снова вспыхнула тяжелая война (213), в которой римляне снова встретились с хаттами; однако наряду с ними источники называют еще один народ, встречающийся здесь впервые, а именно — алеманнов. Неизвестно, откуда они явились. По словам одного более позднего писателя, это был смешанный народ, состоявший из всякого сброда: название этого народа говорит, по-видимому, о существовании у него союза общин. Отдельные племена, обозначаемые этим общим именем, выступают и в дальнейшем более обособленно по сравнению с прочими германскими союзами племен; такие алеманнские народы, как ютунги, лен-тиензы и другие, нередко действуют самостоятельно. Упоминание в нашем источнике алеманнов наряду с хаттами, а также сообщение об их необычайном искусстве в конном бою делают несостоятельным предположение, что это были ранее жившие здесь германцы, соединившиеся под новым названием и усилившиеся благодаря заключению союза. Скорее всего, это были явившиеся с востока полчища, придавшие новую силу почти выдохшемуся сопротивлению германцев на Рейне; не исключена возможность, что жившие раньше на средней Эльбе могущественные семноны, о которых нет никаких упоминаний с конца II в., значительно пополнили полчища алеманнов.

Непрерывный рост неурядиц в Римской империи тоже, конеч-ко, содействовал изменению соотношения сил в этой области, хотя и в сравнительно малой степени. Император лично выступил в поход против нового врага; в августе 213 г. он перешел римскую границу, и на Майне была одержана или, по крайней мере, отпразднована победа. Римляне построили ряд новых кастелей, племена с Эльбы и Северного моря прислали к римскому императору посольства и были весьма изумлены тем, что он принял их одетый в их же национальный костюм — украшенную серебром куртку, — накрасив и причесав по германской моде волосы и бороду. Однако с этих пор войны на Рейне не прекращаются, причем нападающими являются германцы; эти некогда столь миролюбивые соседи словно переродились.

Прошло 20 лет, и вторжения варваров на Дунае и Рейне приняли настолько постоянный и опасный характер, что императору Александру пришлось прервать не угрожавшую такой непосредственной опасностью войну с персами и лично отправиться в лагерь у Майнца, не столько для того, чтобы защищать римскую область, сколько для того, чтобы купить у германцев за большие деньги мир. В результате вызванного этим возмущения солдат он погиб насильственной смертью (235). Так окончилась династия Северов, последняя династия императоров до момента возрождения империи.

Внушительный поход в глубь Германии преемника Александра — Максимина, грубого, но храброго фракийца, выслужившегося из простых солдат, загладил последствия трусливого поведения Александра. Варвары еще не осмеливались оказывать сопротивление сильному римскому войску, во главе которого стоял такой способный командир; они отступили в свои леса и болота, но храбрый император последовал за ними, лично сражаясь в рукопашных схватках впереди своих солдат. Эти бои, опорным пунктом которых служил Майнц и которые велись в первую очередь против алеманнов, дали Максимину полное основание присвоить себе почетное прозвище «ГерхМанского»; результаты экспедиции 236 г., долгое время остававшейся последней крупной победой римлян на Рейне, сказались и в будущем. Хотя постоянные кровавые смены правителей и тяжелые поражения на Востоке и на Дунае не давали римлянам даже кратковременной передышки, на Рейне в течение 20 ближайших лет если и не было полного спокойствия, то все же не происходило и серьезных катастроф. Как кажется, один из верхнегерманских легионов был тогда даже отправлен в Африку, причем не был заменен другим; из этого видно, что Верхняя Германия считалась хорошо защищенной. Но когда в 253 г. различные полководцы снова начали междоусобную борьбу за императорский трон и рейнские легионы пошли в Италию, чтобы сражаться за своего императора Валериана против провозглашенного дунайской армией Эмилиана, это, по-видимому, послужило сигналом⁵¹ для прорыва германцев и к Нижнему Рейну⁵².

Этими германцами были франки, впервые появляющиеся именно здесь; правда, новым было, может быть, только их имя. В самом деле, хотя встречающееся уже в более позднее время отождествление франков с уже упоминавшимися кижнерейнекими племенами, а именно с жившими рядом с бруктерами хамавами и с подвластными римлянам сугамбрами, ненадежно и во всяком случае недостаточно, представляется более вероятным, нежели в случае с алеманнами, что зависимые от Рима германцы на правом берегу Рейна и племена, ранее оттесненные от Рейна, начали в это время совместное наступление против римлян под общим именем свободных⁵³.

Пока Галлиен оставался на Рейне, он, несмотря на то, что располагал весьма незначительными силами, все же до некоторой степени сдерживал германцев, не допускал их перехода через реку или снова оттеснял за Рейн вторгавшихся и даже уступил одному из германских вождей часть прибрежной полосы, которой тот добивался, с условием, чтобы он признал власть Рима и защищал свое владение против собственных земляков, что, конечно, было уже почти равносильно капитуляции. Однако когда император отправился на Дунай, где положение было еще более опасным, а в Галлии в качестве своего представителя оставил своего старшего сына, еще отрока, один из офицеров, которым он доверил защиту границы и попечение о сыне, Марк Кассиан Латиний Постум, заставил своих солдат провозгласить его императором и осадил в Кёльне опекуна императорского сына Силь-вана. Ему удалось взять город и захватить своего бывшего коллегу вместе с наследником, вслед за чем он приказал казнить их обоих. Однако во время этих смут через Рейн вторглись франки и не только наводнили всю Галлию, но проникли в Испанию и подвергли грабежу даже африканское побережье. Вскоре затем Валериан попал в плен к персам, и чаша бедствий переполнилась; вся римская территория на левом берегу Рейна в верхней провинции была захвачена германцами, без сомнения алеманнами, которые иначе были бы не в состоянии вторгнуться в Италию в последние годы правления Галлиена. Галлиен — последний император, имя которого встречается на памятниках правого берега Рейна. Надписи на его монетах прославляют его за пять больших побед над германцами, а монеты его преемника по господству в Галлии, Постума, в не меньшей степени превозносят победы над германцами этого спасителя Галлии. В начале своего правления Галлиен энергично занялся ведением борьбы на Рейне, а Постум был даже прекрасным офицером и мог бы быть также хорошим правителем. Однако при том безначалии, которое в то время царило в Римском государстве или, вернее, в римской армии, талант и способности отдельного лица оказывались бесполезными как для него самого, так и для общества. В то время целый ряд цветущих римских городов был опустошен вторгнувшимися варварами, а правый берег Рейна был навсегда потерян для римлян.

[Ряд биографий императоров наводнен невообразимым количеством подложных данных; небесполезно показать это на примере рассказа о Постуме. Здесь он назван (правда, во вставке) Julius Postumus (Tyr. 6), на монетах и надписях ои называется М. Cassianius Latinius Postumus, в извлечениях из Виктора (32) — Cassius Labienus Postumus. Правил семь лет (Gall. 4; Туг. 3,5); монеты упоминают rt. р. X (10-й год трибунской власти), а Евтропий <9,10) определяет срок его правления в 10 лет. Имя его противника Lollianus, согласно монетам Ulpius Cornelius Laelianus, у Евтропия (9, 9) — Laeîianus (согласно одному разряду рукописей, тогда как другой разряд следует интерполяции географов); так же называется он у Виктора (гл. 33), в эпитоме Виктора — Aeîiamis. Постум и Викторин, согласно биографу, управляют совместно;, однако не существует ни одной их общей монеты; таким образом подтверждается сообщение Виктора и Евтропия о том, что Викторин был преемником Постума. Особенность этой категории фальсификаций в том, что они достигают своего апогея во вставке подложных грамот. Кёльнская эпитафия обоих Викторинов (Туг. 7): hic duo Victorini tyranni (!) sit! sunt (здесь покоятся два Викторина, тираны) — разоблачает сама себя. Мнимый патент Валериана (Туг. 7), в котором он оповещает галлов о назначении Постума, не только пророчески прославляет дарования Постума как властителя, но также называет различные несуществующие в действительности должности; упоминаемый здесь Transrhenani limitis dux et Galliae praeses (военачальник зарейнского лимеёа и начальник Галлии) никогда не существовал, а упоминаемый у Зосимы (1, 38) Постум одру èv KeXtoIç атраткошг фтгетпатгореуод (облеченный властью над солдатами в Галлии) мог быть только начальником (praeses) одной из двух Германий или, если его командование было чрезвычайным, «военачальником над Германиями» (dux per Germanias). Столь же невозможной в этом мнимом документе является должность tribunatus Vocontiorum (трибунат воконтиев) сына — явное подражание тем трибунатам, которые фигурируют в Notifia dignitatum эпохи императора Гонория. В поход против Постума и Викторина, под командой которых сражаются галлы и франки, Галлиен выступает вместе с Аврсолом, своим будущим противником, и Клавдием, будущим императором; сам он ранен стрелой, однако одерживает победу, причем в результате этой победы положение нисколько не меняется. В других источниках об этой войне не упоминается. Постум погибает во время военного мятежа, поднятого так называемым Дол-лианом, тогда как Виктор и Евтропий сообщают, что Постум подавил это майнцское восстание, однако вслед за тем солдаты убили его, так как он отказался отдать им Майнц на разграбление. О восстании Постума рядом с рассказом, в основном согласующимся с обычной версией, по которой Постум вероломно устранил вверенного его попечению сына Галлиена, помещен другой рассказ, вымышленный, очевидно, с целью оправдать Постума; согласно этой версии, сын Галлиена был убит народом в Галлии, после чего народ предложил императорский венец Постуму. Здесь, как и в других местах, заметна тенденция к восхвалению человека, который избавил Галлию от участи при-дукайских земель и Азии и стае ее от германцев (см. особенно Туг. 5); в связи с такой тенденцией этот рассказ не упоминает о потере правого берега Рейна и о походах франков в Галлию, Испанию и Африку. Знаменательно также, что и здесь мнимому родоначальнику дома Константина Великого приписывается почетная, хотя и второстепенная роль. Этот, не то что путаный, а насквозь фальсифицированный рассказ должен быть целиком отброшен. Как ни кратки и беспорядочны рассказы у Зосимы, с одной стороны, и у черпающих из общего источника латийских авторов — Виктора и Евтропия — с другой, пользоваться можно только ими].

Восстановление спокойствия и порядка в Галлии; разумеется, пока владевшие Италией императоры посылали войска в Нарбонскую Галлию, чтобы устранить своего галльского соперника, а этот, со своей стороны, снова обнаруживал намерение перейти через Альпы, о какой-либо успешной операции против германцев не могло быть и речи. Лишь после того как в 272 г. властитель Галлии Тетрик, которому наскучила его неблагодарная роль, сам заставил свои войска подчиниться признанному римским сенатом императору Аврелиану, снова можно было подумать об оказании сопротивления германцам. Этот же способный властитель, снова присоединивший Галлию к империи, надолго положил конец походам алеманнов, которые перед этим в течение почти десяти лет опустошали Верхнюю Италию до самой Равенны, и одержал на Верхнем Дунае внушительную победу над одним из их племен, ютунгами. Если бы его правление было более продолжительным, он, наверное, возобновил бы охрану границ и в Галлии; после его внезапной преждевременной смерти (275) германцы снова перешли Рейн и принялись опустошать страну.

Преемник Тетрика Проб (с 276 г.), тоже способный солдат, не только снова изгнал германцев — источники сообщают, что он отнял у них 70 городов, — но и сам перешел в наступление, переправился через Рейн и оттеснил германцев за Неккар. Однако он не восстановил прежней линии укреплений^{54 55}, но удовольствовался тем, что на важнейших позициях на Рейне соорудил и занял гарнизонами предмостные укрепления на противоположном берегу; таким образом здесь было восстановлено примерно то положение, которое существовало до Веспасиана. Одновременно полководцы Проба разбили в северной провинции франков. Побежденные германцы были отправлены в качестве принудительных поселенцев в Галлию и особенно в Британию.

Рейнская граница была восстановлена и передана позднейшей империи. Правда, как владычество Рима на правом берегу Рейна, так и мир на левом навсегда отошли в область воспоминаний. Алеманны угрожали Базелю и Страсбургу, франки — Кёльну. Другие племена также напоминают о своем существовании. Впервые при императоре Пробе бургунды, некогда жившие по ту сторону Эльбы, продвигаются на запад до Верхнего Майна и начинают угрожать Галлии; несколько лет спустя саксы начинают предпринимать совместно с франками морские набеги на северный берег Галлии и на римскую Британию. Однако в правление энергичных и способных императоров из дома Диоклетиана и Константина и при их ближайших преемниках римляне сдерживали этот грозный поток народов в известных границах.

В задачи автора, пишущего историю римлян, не входит изображение национального развития германцев; он рассматривает их только как враждебную или даже разрушительную силу. В римской Германии не произошло слияния обеих национальностей, которое породило бы своеобразную смешанную культуру, как это было в романизованной стране кельтов; быть может, такая культура и возникла, но она совпадает в нашем представлении с культурой галло-римской, тем более что в германских областях на левом берегу Рейна, долгое время остававшихся во владении римлян, укоренился кельтский элемент, а области правого берега, большей частью лишившиеся своего исконного населения, получили новых поселенцев преимущественно из Галлии. Германцы не имели общенациональных центров, которых так много было у кельтов. Отчасти по этой причине, отчасти вследствие внешних обстоятельств римский элемент, как было уже указано выше, мог развиться на германском востоке легче и полнее, нежели в кельтских землях. Существенное влияние оказали в этом отношении лагеря рейнской армии, находившиеся в римской Германии. При более крупных лагерях постепенно возникли поселки городского типа, основанные частью пристроившимися к армии купцами, частью же, и главным образом, ветеранами, которые и после увольнения продолжали жить на своих привычных квартирах; поселки эти представляли собой обособленные от войсковых квартир города, состоящие из торговых лавок (сапаЬае); повсюду, и в частности в Германии, при лагерях легионов и особенно при главных квартирах из этих поселков со временем выросли настоящие города.

Первое место среди них занимает римский город в области убиев, первоначально представлявший собой второй по размерам лагерь нижнерейнской армии, а с 50 г. ставший римской колонией, сыгравшей выдающуюся роль в развитии римской цивилизации в рейнской области. Здесь город, возникший из лагеря, уступил место римской колонии. Впоследствии поселения, принадлежавшие обоим большим нижнерейнским лагерям — Ульпия Новиомаг в стране батавов и Ульпия Траяна у Ветеры, а в III в. военная столица Верхней Германии Могон-тиак, — получили от Траяна городское право, причем войска из них выведены не были. Конечно, эти города всегда занимали второстепенное положение по сравнению с не зависящими от них центрами военного управления.

Если мы бросим взгляд за пределы хронологических рамок нашего повествования, то вместо романизации германцев встретим до известной степени германизацию римлян. Последний период истории римского государства ознаменован его варваризацией, точнее — германизацией; начало же этого процесса восходит к далекому прошлому. Процесс германизации сначала захватывает римское крестьянство* где обнаруживается в явлении колоната, затем распространяется на армию в виде данной ей императором Севером организации, захватывает офицерства и чиновничество и находит свое завершение в смешанных римско-германских государствах вестготов в Испании и Галлии, вандалов в Африке и особенно в государстве Теодориха в Италии. Для понимания этой последней фазы, разумеется, необходимо иметь представление о государственном развитии как той, так и другой нации. В этом отношении исследователи германской истории находятся в весьма невыгодном положении. Государственные учреждения, в которые эти германцы проникли в качестве высших или низших чиновников, известны хорошо, гораздо лучше, нежели прагматическая история той же эпохи; но начальный период развития германцев окутан таким мраком, по сравнению е которым первые века Рима и Эллады кажутся совершенно ясными. В то время как национальный религиозный культ античного мира нам более или менее известен, сведений о германской языческой религии доисторической эпохи не сохранилось нигде, за исключением стран далекого севера. Что касается начатков государственного развития германцев, то мы узнаем о них отчасти из повествования Тацита, излишне красочного и впадающего в свойственный склоняющемуся к упадку древнему миру шаблон мысли, к тому же слишком часто упускающего самое главное, отчасти же о них приходится судить по возникшим на бывшей римской территории и пропитанным римскими элементами германоримским государственным образованиям. Поскольку ж в том и в другом случае не сохранилось германских терминов и нам приходится довольствоваться почти исключительно латинскими, естественно* неадекватными обозначениями, мы не можем составить себе по этому вопросу отчетливых основных представлений* которыми так богаты наши сведения о классической древности.

Судьбы Ретин настолько тесно переплетаются с судьбами верхнегерманской провинции, что в этом отношении мы можем отослать читателя к предшествующим главам. В общем, римская цивилизация развилась здесь в незначительной степени. В горной области Альп с долинами верхнего Инна и Верхнего Рейна жили слабые племена, отличавшиеся своим самобытным характером, вероятно, те самые, которые некогда владели восточной половиной североиталийской равнины; быть может, они были родственны этрускам. Вытесненные оттуда кельтами, а, может быть, также иллирийцами, они поселились в северных горах. Между тем как простирающиеся на юг долины, как, например, долина Адидже, тяготели к Италии, горы севера были неудобны для поселения и не благоприятствовали основанию городов. Далее к северу плоскогорье между Боденским озером и Инном, занятое кельтскими племенами винделиков, легко могло бы сделаться центром эпохи империи, это по-видимому, скорее задерживала, чем поощряла культурное развитие; в отличие от Норика эта область не могла стать непосредственным продолжением Италии, и, подобно смежным с нею Декуматским полям, она имела для римлян ценность прежде всего лишь как пространство, отделяющее их от германцев.

Мы уже указывали на то, что тотчас после завоевания этой области римляне постарались превратить ее в безлюдную пустыню. В связи с этим в раннюю эпоху империи здесь не возникло ни одной общины с римской организацией. Правда, основание Августы Винделикской, нынешнего Аугсбурга, явилось необходимой частью сооружения большой дороги, которая была проведена старшим Друзом через Альпийские горы одновременно с их завоеванием. Однако это быстро расцветавшее поселение более ста лет оставалось просто рынком, пока наконец Адриан и здесь не отказался от предуказанного Августом пути и на область винделиков не распространился процесс романизации севера. Дарование Адрианом римского городского права главному городу винделиков можно привести в связь с тем, что приблизительно в это же время военная граница на Верхнем Рейне была продвинута вперед и на прежних Декуматских полях возникли римские города; однако и впоследствии Августа оставалась единственным крупным центром римской цивилизации в Ретии. Военные учреждения также задерживали развитие этой цивилизации. Провинция с самого начала находилась в управлении императора, и ее нельзя было оставить без оккупационной армии. Однако, как было уже указано выше, правительство, исходя из особых соображений, ставило в Ретии лишь отряды второго разряда, и если они численно были довольно значительны, то все же более мелкие постоянные лагеря ал и когорт не могли в такой мере способствовать развитию культуры и росту городов, как лагеря легионов. Как бы то ни было, при императоре Марке Аврелии в результате маркоманской войны в главной квартире Ретии, Регинском лагере, нынешнем Регенсбурге, был поставлен один легион; однако даже этот пункт в римскую эпоху, по-видимому, оставался простым военным поселением и в качестве городского центра мог сравниться разве только со второразрядными лагерями на Рейне, как, например, с Бонном.

Выше было отмечено, что уже в эпоху Траяна граница Ретии к западу от Регенсбурга была продвинута на некоторое расстояние за Дунай; там же говорилось, что эта область, вероятно, была присоединена к империи, как и Декуматские поля, без применения оружия. Было также упомянуто, что военные укрепления возводились в этой области, может быть, для защиты от вторгавшихся в нее при Марке Аврелии хаттов и что хатты, а позднее, в III в., алеманны опустошали как эту окраину, так и Ретию и в конце концов при Галлиене отняли ее у римлян.

Соседняя провинция Норик получила такое же провинциальное устройство, как и Ретия; однако в других отношениях она развивалась иначе. Для сухопутных сношений Италия ни с какой стороны не доступна в такой мере, как с северо-востока; торговые связи Аквилеи, а также пути, проходившие через Фриуль к Верхнему Дунаю и залежам железной руды в Норейе и через Юлийские Альпы к долине Савы, более, чем в каком-либо другом районе придунайской области, подготовили здесь почву для расширения границы Августом. Навпорт (Врника) по эту сторону горного прохода уже в республиканскую эпоху представлял собой римское торговое местечко. Эмона (Любляна) являлась римской гражданской колонией, которая позже была официально присоединена к Италии, фактически же принадлежала Италии уже со времени ее основания Августом. Поэтому, как было уже отмечено раньше, для превращения этого «царства» в римскую провинцию, вероятно, было достаточно простого объявления о таком превращении. Население Норика, первоначально, видимо, иллирийское, позднее в значительной своей части кельтское, не обнаруживает никаких следов той приверженности к национальному быту и языку, какую мы видим у кельтов запада. Латинский язык и римские обычаи, должно быть, рано проникли сюда, а затем император Клавдий организовал по образцу италийских городских общин всю область, даже ее северную часть, отделенную от долины Дравы горной цепью Тавра. В то время как в соседних областях, Ретии и Паннонии, либо вовсе не имеется памятников латинского языка, либо их находят только в более крупных центрах, — долины Дравы, Мура, Зальцаха и их притоков, вплоть до горного хребта, изобилуют памятниками глубоко проникшей романизации. Норик был преддверием и до известной степени частью Италии; пока легионы и преторианская гвардия формировались преимущественно из италийцев, Норику принадлежало в этом отношении первое место предпочтительно перед остальными провинциями.

Размещение военных сил в Норике было такое же, как в Ретии.

По причинам, уже излагавшимся выше, в течение первых двух веков империи в Норике также существовали только лагеря для ал и когорт; принадлежавший в эпоху Августа к Норику Карнунт (Петро-нелль близ Вены), как только в нем были поставлены иллирийские легионы, и именно в связи с этим, был присоединен к Паннонии. Более мелкие норийские постоянные лагеря на Дунае и даже устроенный Марком Аврелием лагерь в Лавриаке (у Эниса) для легиона, поставленного им в этой провинции, не имели никакого значения с точки зрения городского развития; такие крупные населенные пункты Норика, как Целейя (Деле) в долине Савини, Агуонт (Линц), Теурния (недалеко от Шпиталя), Вирун (Цолльфельд у Клагенфурта), на севере Ював (Зальцбург), развились из чисто гражданских элементов.

Иллирик, т. е. римская область между Италией и Македонией, в республиканскую эпоху делился на две части: меньшая была соединена с греко-македонским наместничеством, а большая управлялась как соседняя с Италией область; после учреждения Цизальпийской Галлии Иллирик в административном отношении вошел в состав этого наместничества. Территория Иллирика до некоторой степени совпадает с областью расселения широко распространившегося племени, от имени которого Иллирик получил свое название. Это то племя, незначительные остатки которого под именем шкипетаров, как они сами себя называют, или арнаутов, либо албанцев, как называют их соседи, доныне сохраняют свою древнюю национальность и собственный язык на южной окраине своих некогда обширных владений. Это племя принадлежит к индо-германской семье, а внутри ее оно всего более родственно греческому кругу, что вполне соответствует местной обстановке; однако оно стоит рядом с этим кругом по меньшей мере так же самостоятельно, как круги латинский и кельтский. Первоначально иллирийское племя занимало побережье Адриатического моря от устья По через Истрию, Далмацию и Эпир до Акарнании и Этолии, далее, внутри страны, занимало верхнюю Македонию, а также нынешние Сербию и Боснию и венгерскую страну на правом берегу Дуная. Таким образом, на востоке оно граничило с фракийскими племенами, на западе — с кельтскими, от которых Тацит его определенно отличает. Это крепкие люди южного типа, с черными волосами и темными глазами, очень непохожие на кельтов и еще менее на германцев, — трезвые, умеренные, бесстрашные, гордые, превосходные солдаты, не склонные к городскому образу жизни, более пастухи, чем земледельцы.

Этому народу не было суждено достигнуть значительного политического развития; на итальянском берегу с ним прежде всего столкнулись, вероятно, кельты; местные, по-видимому, иллирийские племена, в особенности венеты, в результате своего соперничества с кельтами рано сделались покорными подданными римлян. В конце VI в. от основания Рима занимаемая ими область еще более сократилась в связи с основанием Аквилеи и подчинением полуострова Истрии. На восточном берегу Адриатического моря все более или менее значительные острова и южные гавани материка с давних пор были заняты смелыми эллинскими моряками. Когда затем иллирийские властители в Скодре (Шкодер), представлявшей в древности, как и теперь, своего рода центр иллирийской страны, начали становиться самостоятельной силой и, в особенности на море, нападать на греков, Рим еще до ганнибаловской войны смирил их своей мощной рукой и подчинил все побережье своему протекторату; вскоре после того, как властитель Скодры принял участие в войне на стороне царя Персея Македонского и вместе с ним потерпел поражение, этот протекторат привел к полному распаду иллирийского государства. В конце VI и первой половине VII в. от основания Рима в результате многолетней борьбы римляне заняли также побережье между Истрией и Скодрой. Во внутренних областях материка римляне в республиканскую эпоху мало соприкасались с иллирийцами. Зато продвигавшиеся с запада кельты, по-видимому, завладели значительной частью первоначальной иллирийской области; так, они заняли ставший впоследствии по преимуществу кельтским Норик. Латобики в нынешней Крайне также являются кельтами; таким образом, в то время, когда Август подчинил римскому владычеству южные округа Паннонии, оба этих великих племени вперемежку занимали область между Савой и Дравой, а также долину Рабы.

Это сильное смешение с кельтскими элементами наряду с равнинным характером страны, вероятно, в известной степени содействовало раннему исчезновению иллирийской нации на территории Паннонии. Напротив, в южные районы населенных иллирийцами областей из числа кельтских племен проникли только скордиски, о поселении которых на нижней Саве до Моравы и о набегах до окрестностей Фессалоник мы уже говорили раньше. Греки же до некоторой степени очистили здесь для них место; упадок могущества Македонии и запустение Эпира и Этолии должны были способствовать распространению иллирийцев. Босния, Сербия и в особенности Албания были в эпоху империи иллирийскими областями, а Албания остается таковой и сейчас.

Выше было рассказано, что уже диктатор Цезарь замышлял сделать Иллирик наместничеством и план этот был осуществлен при разделе провинций между Августом и сенатом. Мы уже знаем, что это наместничество, отданное первоначально сенату в связи с необходимостью вести там войну, перешло затем к императору; что Август разделил это наместничество и сделал реальным до тех пор в общем номинальное владычество Рима как в Далмации, так и в области Савы; что после трудной четырехлетней борьбы Август подавил наконец национальное восстание, вспыхнувшее среди далматских и панковских иллирийцев в 6 г. н. э. Теперь остается рассказать о дальнейших судьбах провинции, и прежде всего — о южной ее части.

Опыт, вынесенный из борьбы с восстанием, рекомендовал применять набранных в Иллирике рекрутов не на их родине, как это делалось до тех пор, но преимущественно за ее пределами и держать в повиновении далматов и паынонцев посредством военного командования первого ранга. Эта последняя мера быстро достигла своей цели. Сопротивление, которое жители Иллирика оказали при Августе непривычному для них чужеземному господству, прекратилось после одного бурного взрыва; в последующие годы наши источники не сообщают ни об одном движении такого рода, хотя бы местном. Для южного, или, употребляя римское выражение, верхнего, Иллирика — провинции Далмации, как обычно называется эта область со времен Флавиев, — вместе с введением императорского управления началась новая эпоха. Правда, на наиболее доступной для греков части побережья греческие купцы основали два торговых пункта — Аполлонию (у Валоны) и Диррахий (Дураццо); именно поэтому уже при республике эта область была в административном отношении связана с Грецией. Однако далее к северу эллины поселились только на островах Иссе (Лисса), Фаросе (Лезина), Черной Керкире (Корчула) и оттуда поддерживали сношения с местным населением, в особенности на берегу Нароны и в окрестностях Салоны. В эпоху Римской республики принявшие здесь наследство греков италийские торговцы появились в главных гаванях: Эпидавре (Цапгат), Нароне, Салоне, Ядере (Царц) — в таком количестве, что могли играть заметную роль в войне между Цезарем и Помпеем. Но пополнение новыми поселен-цами-ветеранами и — что было всего важнее — городское право эти пункты получили лишь благодаря Августу; вместе с тем именно эти поселившиеся на восточном берегу Адриатического моря италийцы больше, чем кто бы то ни было, выиграли от энергичного разгрома еще существовавших на островах притонов морских разбойников и от подчинения внутренних областей страны и перенесения римской границы к Дунаю. Главный город этой страны Салона, резиденция наместника и всего управления, особенно быстро достигла процветания и значительно опередила более древние греческие поселения — Аполлонию и Диррахий, хотя в этот последний город при Августе также были посланы италийские колонисты, правда, не ветераны, а лишившиеся своих владений италики, и город был превращен в римскую гражданскую общину. Вероятно, процветание Далмации и оскудение иллирийско-македонского побережья были в значительной степени обусловлены противоположностью между императорским и сенатским управлением, превосходством администрации Далмации, а также предпочтением, оказываемым этой провинции самим императором. С этим связано и то обстоятельство, что иллирийская национальность лучше удержалась в македонском наместничестве, нежели в далматском; там она продолжает существовать еще и теперь, а в эпоху империи внутри страны, за исключением греческой Аполлонии и италийской колонии Диррахия, наряду с обоими государственными языками народным языком, вероятно, остался иллирийский. Напротив, в Далмации берег и острова, если они сколько-нибудь оказывались для этого пригодны (дикий край к северу от Ядера, естественно, отстал в своем развитии), получили общинное устройство по италийскому образцу, и вскоре все побережье стало говорить на латинском языке, приблизительно как теперь оно говорит на венецианском. Проникновению цивилизации внутрь страны препятствовали трудности местного характера. Многоводные потоки Далмации представляют собой скорее водопады, нежели водные пути сообщения; сооружение дорог на суше вследствие особых свойств горных хребтов Далмации также наталкивается на необычайные трудности. Римское правительство усиленно пыталось проникнуть в эту страну. Легионный лагерь Бурны в долине Керки и легионный лагерь Дельминия в долине Целины являлись носителями цивилизации и латинизации. Под их покровительством вводились италийские способы обработки земли, культура винохрада и маслины и вообще италийские порядки и обычаи. Напротив, по другую сторону водораздела между Адриатическим морем и Дунаем мало пригодные для земледелия долины от Кульпы до Дрины находились в римскую эпоху на таком же низком уровне развития, какой мы находим теперь в Боснии. Правда, император Тиберий руками солдат далматских лагерей провел ряд шоссейных дорог от Салоны до долины Боснии; но позднейшие правительства, по-видимому, отказались от этой трудной задачи. На побережье и в расположенных поблизости от него областях Далмация вскоре перестала нуждаться в военной охране; уже Веспасиан смог увести легионы из долины Керки и Детины и использовать их в другом месте. В эпоху общего упадка империи в III в. Далмация пострадала сравнительно немного, а Салона именно тогда достигла высшей точки своего расцвета. Правда, отчасти это было вызвано тем, что обновитель Римского государства император Диоклетиан был уроженцем Далмации, и его стремление низвести Рим с его положения столицы в первую очередь пошло на пользу главному городу его собственной родины: возле этого города он выстроил колоссальный дворец, от которого нынешний главный город провинции получил свое название Спалато [Современный город Сплит в Югославии. — Прим. ред.]; город поместился в этом дворце почти целиком, а дворцовые храмы и поныне служат ему в качестве собора и баптистерия. [Баптистерий, вероятно, раньше был гробницей императора].

Однако тем, что она стала большим городом, Салона обязана не Диоклетиану; именно потому, что она уже раньше была крупным центром, он сделал ее своей личной резиденцией. Торговля, мореходство и ремесло сосредоточивались в этом бассейне в то время, вероятно, преимущественно в Аквилее и Салоне; этот последний город был одним из населеннейших и богатейших на Западе. Богатые железные рудники Боснии, по крайней мере в позднюю эпоху империи, усиленно разрабатывались; леса провинции доставляли огромное количество превосходного строительного материала; а о цветущей ткацкой промышленности Далмации до сих пор напоминает название одежды католических священников — далматика⁷⁸. В целом же приобщение Далмации к цивилизации и ее романизация представляют одно из самых своеобразных и значительных явлений эпохи империи. Граница между Далмацией и Македонией является вместе с тем политической и языковой границей между Западом и Востоком. У Скодры соприкасались области владычества Октавиана и Марка Антония, а после разделения империи в IV в. — владения Рима и Византии. Здесь проходит граница между латинской провинцией Далмацией и греческой провинцией Македонией; и охваченная бурным ростом, в превосходстве своих сил развивая мощную пропаганду, здесь младшая сестра — латинская цивилизация — стоит рядом со старшей — цивилизацией греческой.

Если южная иллирийская провинция с ее мирно текущей жизнью вскоре перестает играть заметную роль в истории, то северный Ил лирик, или, как его обычно называют, Паннония, является в эпоху империи одним из крупных военно-политических центров. В придунай-ской армии паннонские лагеря занимают такое же ведущее положение, как на западе рейнские, а примыкающие к ним далматские и мезий-ские легионы занимают по отношению к ним такое же зависимое положение, как британские и испанские легионы по отношению к рейнским. Римская цивилизация находится здесь все время под влиянием лагерей, которые в Паннонии существовали не в течение лишь нескольких поколений, как в Далмации, но постоянно. После подавления восстания Батоном нормальная оккупационная армия провинций равнялась сначала трем, а позже, по-видимому, только двум легионам, и дальнейшее развитие было обусловлено наличием постоянных лагерей этих легионов и продвижением их в глубь страны. Если после первой войны против далматов Август избрал в качестве главного военного центра Сискию у впадения Кульпы в Саву, то после того как Паннония была подчинена Тиберием по крайней мере до Дравы, лагеря были перенесены к этой реке, и по меньшей мере одна из паннонских главных квартир находилась с этих пор в Петовионе (Птуй) на норийской границе. Причина, по которой паннонская армия полностью или частично осталась в долине Дравы, может быть лишь той же самой, которая привела к основанию далматских легионных лагерей: здесь были нужны военные отряды, чтобы держать в повиновении подданных как в соседнем Норике, так и, прежде всего, в самой области Дравы. Сторожевую службу на Дунае нес римский флот, который упоминается уже в 50 г. и который был построен, вероятно, одновременно с учреждением провинции. На самой реке легионных лагерей при династии Юлиев — Клавдиев, быть может, еще не существовало⁷⁹; при этом надо иметь в виду, что ближайшее к границе провинции государство свевов в то время находилось в полной зависимости от Рима и до известной степени служило достаточным прикрытием границы. По-видимому, Веспасиан, упразднивший далматские лагеря, уничтожил также и лагеря на Драве, перенеся их на самый Дунай; с этих пор главной квартирой паннонской армии являются бывший норийский город Карнунт (Петронелль к востоку от Вены) и наряду с ним Виндобона (Вена).

Развитие городского строя, с которым мы познакомились в Норике и на далматском побережье, в Паннонии обнаруживается в такой же степени только в некоторых лежавших на норийской границе и частью принадлежавших первоначально к Норику округах; Эмона и верхняя долина Савы вполне могут сравниться в этом отношении с Нориком, и если Савария (Штейн на р. Ангере) получила италийское городское устройство одновременно с норийскими городами, то это, очевидно, лишь потому, что пока Карнунт был норийским городом, Савария также, должно быть, принадлежала к Норику. Лишь с того времени, как военные отряды появились на Дунае, правительство приступило к введению городского устройства внутри страны. В западной области, принадлежавшей первоначально к Норику, Скарбан-тия (Эдинбург у Нейзидлерзее) получила при Флавиях городское право, тогда как Виндобона и Карнунт сами собой превратились в прила-герные города. Укажем лишь главные населенные пункты: Сиския и Сирмий между Савой и Дравой получили городское право при Флавиях, Петовион (Птуй) на Драве получил то же право при Траяне, Мурса (Осиек) получила право колонии при Адриане. Мы уже говорили, что население, в большинстве своем иллирийское, но в значительной части также кельтское, не оказывало сколько-нибудь энергичного сопротивления романизации; прежний язык и прежние обычаи исчезали там, куда являлись римляне, и удерживались только в более отдаленных округах. Обширные, но не очень привлекательные для поселения пространства к востоку от р. Рабы и к северу от Дравы до Дуная, по-видимому, уже со времени Августа считались принадлежащими к империи, однако едва ли их положение существенно отличалось от положения Германии до поражения Вара; городской строй не привился здесь ни тогда, ни позже, к тому же эта область долгое время если и была занята военными силами, то лишь в очень незначительной степени. Только после оккупации Дакии при Траяне такое положение до некоторой степени изменилось; вызванное этим перенесение паннонских лагерей к восточной границе провинции и дальнейшее внутреннее развитие Паннонии будет удобнее изложить в связи с войнами Траяна.

Последний участок правого берега Дуная, горная страна по обе стороны Марга (Моравы), а также равнина между Гемом и Дунаем были населены фракийскими народами. Нам надо прежде всего познакомиться в общих чертах с этим крупнейшим племенем. В некоторых отношениях оно напоминает иллирийское племя. Подобно тому как иллирийцы некогда занимали земли от Адриатического моря до Среднего Дуная, так фракийцы когда-то жили к востоку от них на территории от Эгейского моря до устья Дуная и, кроме того, в Европе на левом берегу Дуная, в нынешней Трансильвании, а в Азии по ту сторону Боспора, во всяком случае в Вифинии, — до самой Фригии; Геродот не без основания называет фракийцев самым большим из известных ему народов после индусов. Подобно иллирийскому племени, фракийское не достигло полного развития; постоянно теснимое и угнетаемое враждебными народами, это племя так и не получило возможности вступить на путь спонтанного исторического развития. Однако в то время как язык и нравы иллирийцев сохранились, хотя и в измененном виде, до нынешних дней и мы с известным правом можем переносить образ паликаров⁸⁰ из новой истории в историю Римской империи» — с фракийскими племенами дело обстояло иначе. Мы имеем многочисленные и достоверные свидетельства, что народы той области, за которой в результате римского провинциального деления в конце концов осталось название Фракии, — равно как и народы Мезии между Балканами и Дунаем, а также геты и даки на другом берегу Дуная — все говорили на одном и том же языке. Этот язык занимал в Римской империи такое же положение, как языки кельтов и сирийцев. Историк и географ эпохи Августа Страбон указывает на сходство языков всех этих народов; в ботанических сочинениях эпохи империи для некоторых растений приводятся дакские названия⁸¹. Когда его современнику, поэту Овидию, судьба предоставила возможность в далекой Добрудже предаваться размышлениям о своем слишком легком образе жизни, он воспользовался досугом, чтобы научиться гетскому языку, и почти сделался гетским поэтом:

И написал я, увы! стихи на наречии гетском,

Так поздравь же меня, что гетам я угодил!

Но если у ирландских бардов, у сирийских миссионеров, в горных долинах Албании в течение некоторого времени сохранились другие наречия империи, то фракийское наречие совершенно исчезло в волнах переселения народов в придунайской области и под мощным влиянием Константинополя; мы не можем даже определить место, которое занимало это наречие в генеалогическом древе народов. Описания нравов и обычаев отдельных народов этого племени, о которых сохранились некоторые сведения, совершенно не передают специфических особенностей племени и большей частью отмечают лишь такие детали, которые характерны для всех народов, стоящих на низкой ступени культуры. Однако со времен Пелопоннесской войны и Александра Македонского до эпохи римских цезарей фракийцы — сражались ли они против Рима или, как это было позже, в рядах его армий — всегда оставались народом воинов: всадников и легковооруженной пехоты. В диком, но величественном религиозном культе также, пожалуй, проявляются характерные особенности этого племени; этот культ отличался буйными празднествами, вызываемыми весной и юношеским избытком сил, ночными факельными шествиями пляшущих девушек в горах, шумной, приводящей в экстаз музыкой, потоками вина и крови, возбуждением всех чувственных страстей в опьяняющем вихре веселья. Дионис, великолепный и страшный бог, был покровителем Фракии, и все, что особенно напоминает о нем в эллинском и римском культе, имеет свои корни во фракийских или фригийских обычаях.

После подавления великого восстания в последние годы правления Августа народы Далмации и Паннонии больше уже не брались за оружие в борьбе с римлянами. Нельзя сказать того же о фракийцах; даже накануне гибели эта нация не утратила своей дикой храбрости и столько раз проявленной ею любви к независимости. Во Фракии, к югу от Гема, древнее княжество осталось под верховенством Рима. Туземный правящий дом Одрисов с резиденцией в Бизии (Виза) между Адрианополем и берегом Черного моря уже и в более раннюю эпоху заметно выделился среди всех фракийских княжеских родов. После эпохи триумвирата мы встречаем фракийских царей только из этого дома; по-видимому, Август превратил прочих князей Фракии в вассалов или устранил их, и царская власть во Фракии отныне передавалась только членам этого рода. Вероятно, причина такого образа действий заключалась в том, что в течение первого столетия, как будет показано далее, на Нижнем Дунае не было римских легионов. Август ожидал от своего фракийского вассала пограничной охраны у устья Дуная. Реметалк, во второй половине правления Августа властвовавший над всей Фракией в качестве римского вассального царя⁸², и его сыновья и внуки играли в этой стране приблизительно такую же роль, как Ирод и его потомки в Палестине. Полная преданность императору, определенная склонность ко всему римскому, враждебное отношение к собственным землякам, сохраняющим национальную независимость, — такими чертами характеризуется позиция членов фракийского правящего дома. Описанное выше крупное восстание фракийцев в 741—743 гг. было направлено прежде всего против Ре-металка и его брата и соправителя Котиса, погибшего в этой борьбе; если в то время Реметалк остался фактическим царем только благодаря римлянам, то несколькими годами позже он отплатил им, оставшись им верен в момент восстания далматов и паннонцев, к которому примкнули его единоплеменники даки, и оказав Риму существенное содействие в подавлении восстания. Его сын Котис был более римлянином или даже греком, нежели фракийцем. Он утверждал, что является потомком Эвмолпа и Эрихтония, и сумел получить руку одной родственницы императорского дома, правнучки триумвира Антония. Его воспевали современные ему греческие и латинские поэты; он и сам был поэтом, притом не гетским⁸³. Последний фракийский царь Реметалк, сын рано умершего Котиса, вырос в Риме и, подобно внуку Ирода Агриппе, был товарищем детских игр будущего императора Гая Калигулы.

Однако фракийский народ отнюдь не разделял римских симпатий своего правящего дома, и римское правительство постепенно убедилось, что и во Фракии, и в Палестине колеблющийся трон вассальных князей, поддерживаемый только при помощи постоянного вмешательства державы-покровительницы, не был благом ни для Рима, ни для самих этих стран и что во всех отношениях более желательным было бы ввести в этих странах непосредственно римское управление. Император Тиберий воспользовался возникшими во фракийском царском доме раздорами и под предлогом опеки над несовершеннолетним наследником отправил в 19 г. во Фракию римского наместника Тита Требеллена и Руфа. Впрочем, римская оккупация встретила серьезное, хотя и безуспешное сопротивление со стороны народа, в особенности со стороны населения горных долин, не желавшего признавать поставленных Римом властителей; способные носить оружие мужчины под предводительством своих племенных старшин почти не считали себя солдатами своего царя и тем менее собирались стать солдатами римлян. Приезд Требеллена вызвал в 21 г. восстание, в котором приняли участие самые крупные фракийские народы и которое грозило принять еще более широкий размах; эмиссары восставших перешли через Гем, чтобы зажечь национальную войну в Мезии, и, может быть, проникли даже дальше. Однако мезийские легионы появились в нужный момент, чтобы освободить осаждаемый мятежниками Филиппополь и подавить движение. Но когда через несколько лет (25) римское правительство приказало произвести во Фракии военный набор, рекруты отказались служить за пределами собственной страны. Так как римское правительство не посчиталось с этим, вся горная Фракия восстала и последовала отчаянная борьба, в которой восставшие, побежденные голодом и жаждой, искали смерти в бою или кончали самоубийством, предпочитая погибнуть, чем отказаться от своей исконной свободы. Непосредственное римское управление продолжало существовать во Фракии в форме опеки над наследником до смерти Тиберия. И если император Гай тотчас по вступлении на престол вернул власть обоим друзьям своей юности, царевичам фракийскому и иудейскому, то уже через несколько лет, в 46 г., правительство Клавдия решительно покончило с самостоятельным правлением во Фракии. Это окончательное присоединение фракийского царства и превращение его в римский округ снова сопровождалось столь же безнадежным и столь же упорным сопротивлением. Но с введением непосредственного римского управления это сопротивление было сломлено. Наместник новой провинции, назначавшийся сначала из всадников, а со времени Траяна — из членов сената, никогда не имел в своем распоряжении и одного легиона римских войск; для того чтобы держать фракийцев в повиновении, было достаточно размещенного в этой стране отряда, численностью не превышавшего 2 тыс. человек, и небольшой стоявший у Перинфа эскадры вместе с обычными мерами предосторожности со стороны правительства. Тотчас после присоединения области в ней начали строить дороги; мы видим, что уже в 61 г. правительство построило и передало в употребление необходимые при существовавшей в стране обстановке станционные здания для путешественников. С этих пор Фракия становится мирной, подвластной Риму провинцией, имеющей большое значение для империи; едва ли какая-либо другая провинция поставила столько людей для всех родов оружия, особенно для конницы и флота, как эта исконная родина гладиаторов и наемников.

Серьезная борьба, которую пришлось выдержать римлянам с тем же народом на так называемом фракийском берегу в местности между Балканами и Дунаем и которая привела к учреждению мезийского командования, представляет собой существенный момент в истории урегулирования северной границы при Августе, и в этой связи она уже была нами описана. Источники ничего не сообщают о каком-либо сопротивлении римлянам со стороны населения Мезии, хоть сколько-нибудь напоминающем противодействие, оказанное им фракийцами. Вероятно, настроение там было такое же, но в стране, представляющей собой плоскую равнину и находящейся под контролем со стороны расположенных лагерем у Виминация легионов, сопротивление не могло проявиться открыто.

К фракийским народам, как и к иллирийским, цивилизация проникала с двух сторон: с побережья и от македонской границы — цивилизация эллинская, от далматской и паннонской границы — цивилизация латинская. О первой будет более целесообразно сказать тогда, когда мы перейдем к описанию положения европейских греков в эпоху империи; теперь же достаточно отметить, что Рим и здесь оказывал защиту греческой культуре всюду, где встречал ее, причем все побережье, включая и ту его часть, которая подчинялась наместнику Мезии, всегда оставалось греческим; мы укажем также на то, что провинция Фракия, культурное развитие которой началось лишь при Траяне и было всецело делом империи, включилась в русло не римской, но греческой цивилизации. Даже северные склоны Гема, несмотря на то, что в административном отношении они принадлежали к Мезии, были охвачены этим процессом эллинизации, а основанные Траяном Никополь на Янтре и Маркианополь недалеко от Варны были организованы по греческому типу.

Латинская цивилизация имела в Мезии такой же характер, как и в соседней Далматской и Паннонской внутренней области; однако по мере удаления от Рима эта цивилизация, естественно, выступает позднее и слабее и имеет более искаженные формы. Здесь главными носителями римской цивилизации были лагеря легионов, которые принесли ее на восток, причем центрами ее являлись, по-видимому, древнейшие лагеря Мезии, расположенные у Сингидуна (Белград) и Ви-минация (Костолац)⁸⁴. Конечно, соответственно характеру апостолов этой цивилизации — римских солдат — она и в Верхней Мезии стояла на очень низкой ступени и оставляла достаточно места для прежних примитивных условий быта. Виминаций получил от Адриана италийское городское право. Порядки в Нижней Мезии между Балканами и Дунаем в раннюю эпоху империи оставались в основном без изменения со времени прихода римлян. Лишь когда были основаны легионные лагеря на Нижнем Дунае у Нов, Дуростора и Трезмиса, что, как мы скажем ниже, произошло лишь в начале II в., эта часть правого берега Дуная также восприняла те элементы италийской цивилизации, которые были совместимы с лагерными порядками. С тех пор здесь также возникли поселения римских граждан, главным образом города с италийским правом, основанные на самом Дунае между большими постоянными лагерями — Ратиария, неподалеку от Видина, и Эска, у впадения Искыра в Дунай, — и постепенно эта местность приблизилась к уровню еще существовавшей тогда, хотя и начавшей приходить в упадок, римской культуры. Со времен Адриана, к эпохе которого относятся древнейшие милевые камни, найденные там, правители усиленно занимались дорожным строительством в Нижней Мезии.

Обратимся от стран правого берега Дуная, находившихся со времен Августа под властью Рима, к жителям левого берега и познакомимся с существовавшими у них порядками; что касается западной части этих земель, то основное, что можно о них сообщить, было уже сказано нами при описании Верхней Германии; в частности, мы отметили, что жившие всего ближе к Ретии германцы, гермундуры, из всех соседей римлян были самыми мирными; насколько нам известно, с ними никогда не возникало конфликтов.

О маркоманах, или, как их раньше называли римляне, свевах, мы уже говорили. В эпоху Августа они нашли себе новое местожительство в древней стране бойев Богемии⁸⁵ и получили от короля Ма-робода более прочную государственную организацию; во время римско-германских войн они остались, правда, простыми зрителями, однако выступление рейнских германцев спасло их от угрожавшего им вторжения римлян; мы рассказали также, что последствием вторичного срыва римского наступления на Рейне был разгром этого показавшего себя слишком нейтральным государства. В результате этого разгрома маркоманы полностью утратили господствующее положение в отдаленных областях по Эльбе, которое было приобретено ими при Марободе, а сам король умер изгнанником на римской земле. Маркоманы и соплеменные им их восточные соседи, квады в Моравии, попали в положение клиентов Рима — в связи с тем, что здесь, подобно тому как это было в Армении, боровшиеся за власть претенденты пользовались поддержкой римлян, а эти последние присвоили себе право ленного пожалования, которое они и применяли в соответствии с обстоятельствами. Король готонов Катуальда, главный виновник низвержения Маробода, оказался не в состоянии на долгое время удержать власть в своих руках, тем более что против него выступил король соседних гермундуров; ему также пришлось перейти на римскую территорию и, подобно Марободу, просить милости императора. Тогда королем маркоманов сделался ставленник Тиберия, знатный квад Ванний. Многочисленной свите обоих изгнанных королей, которую нельзя было оставить на правом берегу Дуная, Тиберий отвел места для поселения на левом берегу в долине Мархи⁸⁶ и добился того, что Ванний был признан дружественными Риму гермундурами. После тридцати лет владычества он был в 50 г. свергнут сыновьями своей сестры Вангионом и Сидоном, которые восстали против него и привлекли на свою сторону соседние народы — гермундуров во Франконии и лугиев в Силезии. Римское правительство, к которому Ванний обратился за помощью, осталось верно политике Тиберия: оно предоставило убежище свергнутому королю, но не оказало ему помощи войсками, так как его преемники, поделившие между собой область, охотно признали верховную власть Рима. Новый властитель свевов Сидон и его соправитель Италик, быть может, преемник Ван-гиона, вместе с римской дунайской армией сражались на стороне фла-вианцев в той битве, которая решила спор между Вителлием и Веспа-сианом. Мы снова встретимся с их преемниками в периоды жестоких кризисов римского владычества на Дунае при Домициане и Марке Аврелии. Дунайские свевы не входили в Римскую империю; правда, чеканенные ими монеты имеют латинские надписи, но они не одинаковы по достоинству с римской монетой, не говоря уже о том, что на них никогда не встречается изображение императора. Систематических военных наборов и сборов налогов в этой области не производилось. Однако в I в. свевское государство в Богемии и Моравии все же входило в сферу римского влияния и, как уже было замечено, это отразилось на размещении римской пограничной охраны.

На равнине между Дунаем и Тиссой, к востоку от римской Пан-нонии, между этой областью и поселениями фракийских даков сохранился осколок сарматского народа, принадлежащего, вероятно, к мидийско-персидскому племени. Этот народ кочевников-пастухов и наездников занимал большую часть обширной Восточноевропейской равнины; отколовшиеся от него языги, «переселенцы» фвтоачхатоа), получили это название в отличие от оставшейся на Черном море основной части племени. Само название показывает, что они поселились в этих местах в сравнительно позднее время; быть может, их появление здесь было одним из тех ударов, под которыми около того времени, когда произошло сражение при Акциуме, рухнула дакская держава Буребисты. Впервые мы встречаем их здесь при императоре Клавдии; королю свевов Ваннию языги поставляли конницу для его войн. Римскому правительству приходилось зорко следить за проворными конными отрядами этих хищников, хотя в общем его отношения с ними не были враждебными. Когда в 70 г. придунайские легионы отправились в Италию, чтобы посадить на императорский престол Веспасиана, они отклонили предложенную языгами помощь кавалерией и только увели с собой под благовидным предлогом некоторое количество их знатнейших представителей, чтобы гарантировать мир на лишенной войск границе.

Серьезная постоянная охрана требовалась на Нижнем Дунае. По левому берегу этой мощной реки, представлявшей теперь границу империи, на равнинах Валахии и нынешней Трансильвании, жили даки, на восточной равнине, в Молдавии, Бессарабии и дальше — германские бастарны, а за ними —■ сарматские племена, к числу которых принадлежали роксоланы, такие же наездники, как языги; первоначально это племя кочевало между Днепром и Доном, а затем начало продвигаться вдоль берега Черного моря. В первые годы правления Тиберия вассальный царь Фракии усилил свои войска для отражения набегов бастарнов и скифов. Одним из признаков все возрастающей пассивности правления Тиберия в последние годы считалось то, что он оставлял без наказания вторжения даков и сарматов. Случайно сохранившийся отчет наместника Мезии Тиберия Плавтия Сильвана Элиана позволяет составить некоторое представление о положении вещей в областях по обе стороны устья Дуная в последние годы правления Нерона. Элиан «переселил на этот берег Дуная» свыше 100 тыс. живших по ту сторону мужчин с их женами и детьми, князьями или царями, так что они подлежали теперь обложению налогами. Он подавил движение сарматов, прежде чем оно началось, несмотря на то, что отдал значительную часть своих отрядов Корбулону для ведения войны в Армении. Он перевел на римский берег некоторое количество до тех пор не известных или враждовавших с римлянами царей и заставил их преклонить колена перед римскими знаменами. Царям бастарнов и роксоланов он отослал пленных или отобранных у неприятеля сыновей, царям даков вернул их пленных братьев⁸⁷ и от многих из упомянутых царей взял заложников. Благодаря этому мир в провинции был упрочен и распространен на более широкую территорию. Кроме того, Элиан заставил царя скифов отказаться от осады города Херсонеса (Севастополя) по ту сторону Борисфена. Он первый отправками крупных партий зерна из этой провинции снизил в Риме цены на хлеб. Эта надпись дает нам ясное представление о бурном водовороте народов на левом берегу Дуная при династии Юлиев — Клавдиев, а также об энергичных усилиях имперского правительства защитить греческие города даже по ту сторону реки, на Днепре и в Крыму, причем эти усилия принесли известные результаты, как будет показано в следующей главе при описании положения в Греции.

Однако военных сил, которыми располагал здесь Рим, было совершенно недостаточно. Небольшие отряды, расположенные в Малой Азии, и столь же малый флот на Черном море в лучшем случае могли служить какой-то защитой только для греческих обитателей его северного и западного побережья. Перед наместником Мезии, которому с двумя легионами приходилось охранять берег Дуная от Белграда до самого устья, стояла весьма трудная задача; при этом помощь со стороны строптивых фракийцев иногда оказывалась только новой опасностью. В особенности остро ощущалось отсутствие подходящего оплота против все возрастающего напора варваров в районе устья Дуная. В результате того, что во время смут после смерти Нерона придунайские легионы два раза возвращались в Италию, у устья Дуная в еще большей степени, чем на Нижнем Рейне, участились набеги соседних народов — сначала роксоланов, затем даков, затем сарматов, т. е., очевидно, языгов. Это была трудная борьба; в одном из происшедших здесь сражений, по-видимому с языгами, пал храбрый наместник Мезии Гай Фонтей Агриппа. Тем не менее Веспасиан не стал принимать мер для усиления придунайской армии⁸⁸.

[Около 70 г. в Паннонии стояли два легиона, 13-й Гемина и 15-й Аполлинарис, причем, когда этот последний принял участие в армянской войне, он был на некоторое время заменен 7-м Гемина (С. I. L., III, 482). Из двух явившихся сюда позднее легионов, 1-го и 2-го Адъютрикс, первый еще в начале правления Траяна стоял в Верхней Германии и мог явиться в Паннонию лишь в правление этого императора, второй при Веспасиане находился в Британии и прибыл в Паннонию, вероятно, лишь при Домициане. Мезийская армия после ее соединения с далматской при Веспасиане также, вероятно, насчитывала лишь четыре легиона, т. е. столько, сколько до тех пор оба войска имели вместе; это были позднейшие верхнемезийские легионы: 4-й Флавиев и 7-й Клавдиев, нижнемезийские: 1-й Италийский и 5-й Македонский. Нас не должны вводить в заблуждение вызванные отдельными передвижениями войск изменения в их размещении (.Marquardt, Staatsverw., 2, 435) в год четырех императоров, когда в Мезии временно находились три легиона, 11-й легион, позднее считавшийся 3-м нижнемезийским, еще при Траяне стоял в Верхней Германии].

Азиатские легионы, вероятно, еще более нуждались в подкреплении, а особенно необходимая в то время бережливость отнюдь не допускала какого-либо увеличения общего состава армии. Поскольку этого настоятельно требовало положение на границе, а также вызванное присоединением Фракии расформирование стоявших в ней отрядов, Веспасиан ограничился передвижением к имперской границе больших лагерей придунайской армии в той мере, в какой это позволяло умиротворение внутренней области. Таким образом, паннонские легионы с Дравы перешли в Карнут и Виндобону напротив королевства свевов, а далматские легионы с Керки и Цетины — на мезийский берег Дуная⁸⁹, так что с этих пор наместник Мезии располагал удвоенным количеством легионов.

Перемена в соотношении сил не в пользу Рима наступила при Домициане⁹⁰, точнее говоря, именно в это время сказались результаты недостаточной защиты границ. Насколько позволяют заключить скудные данные, имеющиеся в нашем распоряжении, перемена в положении дел, совершенно как в эпоху Цезаря, была вызвана всецело одним человеком из племени даков; то, что замышлял царь Буребиста, казалось, предстояло выполнить царю Децебалу. О том, насколько велико было его личное влияние в последующих событиях, свидетельствует рассказ о том, что царь даков Дурас, желая, чтобы достойный человек занимал подобающее ему место, отказался от власти в пользу Децебала. О том, что Децебал при подготовке к борьбе уделял главное внимание вопросам организации, свидетельствуют сообщения источников о введении им в дакской армии римской дисциплины и о вербовке пригодных людей из самих римлян; даже после своей победы он поставил римлянам условием доставить ему сведущих людей для обучения его подданных мирным и военным ремеслам. В каком широком масштабе, производились эти приготовления, показывают связи, которые Децебал завязал на западе и на востоке со свевами и языгами и даже с парфянами. Нападающей стороной явились даки. Наместник провинции Мезии Оп-пий Сабин, первым выступивший против них, пал на поле битвы. Целый ряд мелких лагерей был взят даками, крупные лагеря находились под угрозой, под вопрос было поставлено самое господство римлян в этой провинции. Домициан лично прибыл к армии, а его заместитель — сам он не был полководцем и держался в стороне — начальник преторианской гвардии Корнелий Фуск повел армию через Дунай; однако за свое неосторожное продвижение Фуск поплатился жестоким поражением, и сам он, второй по счету главнокомандующий, погиб в бою. Его преемник Юлиан, способный офицер, разбил даков в их собственной области в большом сражении при Тапах и уже стоял на пути к достижению прочных успехов. Но в то время, когда исход борьбы с даками оставался еще не решенным, Домициан начал поход против свевов и языгов за то, что они не прислали ему подмогу; он приказал казнить их послов, явившихся к нему с извинениями за этот поступок*. Но и здесь римское оружие преследовали неудачи. Маркоманы одержали победу над самим императором; целый легион был окружен и перебит языгами. Совершенно расстроенный этим поражением Домициан, несмотря на успехи, достигнутые Юлианом в борьбе с даками, поспешно заключил с ними мир, что, однако, не помешало ему передать в Риме корону Диегису, представителю Децебала, словно этот последний был ленником римлян, и самому взойти с триумфом на Капитолий, хотя в действительности заключенный им мир был равносилен капитуляции. То, что Децебал в насмешку предложил при вступлении римского войска в Дакию, — отпускать невредимым домой каждого солдата, за которого ему гарантируют ежегодную выплату 2 ассов, — теперь почти стало действительностью; по мирному договору римляне откупились от вторжений даков в Мезию ценой ежегодной уплаты отступного.

Создавшееся положение требовало коренных изменений. Преемником Домициана, бывшего, правда, хорошим правителем империи, но остававшегося глухим к требованиям военной чести, после короткого правления Нервы стал император Траян, солдат до мозга костей, который не только разорвал заключенный Домицианом мирный договор, но и принял меры к тому, чтобы ничего подобного более не повторялось. Война против свевов и сарматов, еще продолжавшаяся в год смерти Домициана (96), была, по-видимому, счастливо окончена при Нерве в 97 г. Новый император еще до своего торжественного въезда в столицу.империи отправился с Рейна на Дунай, где пробыл зиму 98/99 г., однако не для того, чтобы немедленно напасть на даков, а для того, чтобы подготовить войну; к этому времени относится законченное в 100 г. проведение дороги на правом берегу Дуная в окрестностях Орсовы, связанное с дорожным строительством в Верхней Германии. Только весной 101 г. Траян отбыл на войну против даков, в которой он командовал лично, как и во всех своих походах. Он перешел Дунай ниже Виминация и начал наступление на находившуюся неподалеку оттуда царскую столицу Сармизегетузу. Децебал вместе со своими союзниками — буры и другие жившие на севере племена приняли участие в этой борьбе — оказал ему решительное сопротивление, и лишь в жарких и кровопролитных сражениях продвигались римляне вперед. Число раненых было столь велико, что император предоставил в распоряжение врачей свои собственные одеяния. Однако в исходе борьбы сомнений не было. Одна за другой крепости переходили в руки римлян; сестра самого царя, римлянка, находившаяся в плену у даков со времени предшествующей войны, отнятые у армии Домициана знамена — все это досталось армии Траяна. Царю, теснимому войсками самого Траяна с одной стороны и храброго Лузия Квиета с другой, оставалось только сдаться на милость победителей (102). Траян потребовал от него не более не менее как отказа от независимой верховной власти и признания римского протектората над царством даков. Перебежчики, оружие, военные машины, рабочие, присланные некогда Римом для их изготовления, подлежали выдаче римлянам, а царь должен был лично преклонить колена перед победителем. Он отказался от права вести войну и заключать мир и обещал поставлять Риму войска. Часть крепостей была срыта до основания, остальные сданы римлянам, и в них, прежде всего в столице, остались римские гарнизоны. Мощный каменный мост, построенный по повелению Траяна через Дунай у Дробет (напротив Турну Северинулуи), обеспечил надежное сообщение даже в неблагоприятное время года и создал для гарнизонов Дакии прочную опору в соседних легионах Верхней Мезии. Однако дакская нация, и в особенности ее царь, не могли примириться с потерей независимости так, как примирились с этим цари Каппадокии и Мавретании; точнее говоря, они подчинились игу Рима только в надежде при первой же возможности снова от него освободиться. Это подтверждается последующими событиями: часть подлежавшего выдаче оружия не была поставлена; крепости вопреки соглашению не были сданы; римским перебежчикам по-прежнему предоставлялось убежище. Даки отняли участки территории у своих врагов языгов — может быть, в борьбе с набегами последних на дакские владения — и поддерживали оживленные и внушавшие опасения связи с отдаленными, еще сохранившими свободу нациями. Траяну пришлось убедиться, что он выполнил свою задачу лишь наполовину, и, не долго думая и не вступая в дальнейшие переговоры, он спустя три года после заключения мира (105) снова объявил царю войну. Децебал охотно отказался бы от этой войны, но было слишком ясно, что римляне удовлетворятся, только взяв его в плен. Оставалось лишь вступить в отчаянную, смертельную борьбу. Но не все были готовы к такой борьбе; значительная часть даков подчинилась без сопротивления. Обращенный к соседним народам призыв совместно отразить опасность, грозившую также и их свободе и национальности, не нашел у них отклика; в этой войне Децебал и оставшиеся ему верными даки не имели союзников. Попытки даков устранить с помощью перебежчиков самого импера-тора-полководца или купить себе приемлемые условия, передав римлянам пленного римского офицера высшего ранга, также остались безуспешными. Император снова победоносно вступил в столицу неприятеля, а Децебал, до последней минуты боровшийся с судьбой, теперь, когда все было потеряно, покончил самоубийством (107). На этот раз Траян довел дело до конца; эта война должна была решить вопрос не о свободе дакского народа, но о самом его существовании. Местные жители были изгнаны из лучших районов страны, которые были заселены обезличенным в национальном отношении населением, привлеченным для работы в рудниках из гор Далмации, а главным образом, по-видимому, из Малой Азии. Правда, в некоторых областях все же осталось прежнее население и даже удержался местный язык⁹¹. Эти даки и рассеянные по соседним областям их соплеменники причиняли хлопоты римлянам и в более позднее время, например при Коммоде и Максимине; однако в конце концов и они сошли со сцены истории. Рим должен был предотвратить возможность возвращения опасности, которая столько раз грозила его владычеству от полного сил фракийского племени, и Траян достиг этой цели. Траянов Рим уже не был Римом эпохи Ганнибала; однако и теперь никто еще не мог безнаказанно одержать победу над римлянами.

Стройная колонна, шесть лет спустя воздвигнутая сенатом императору на новом форуме Траяна в Риме, украшающая этот форум и поныне, является единственным в своем роде примером того, в каком несовершенном виде дошло до нас предание об исторических событиях Римской империи. Вся эта колонна, высотой ровно в 100 римских футов, покрыта сверху донизу отдельными изображениями, которых насчитывается 124; это лента изваянных из камня картин дакских войн, текст к которой почти повсюду отсутствует. Мы видим сторожевые башни римлян с их остроконечными крышами, с обнесенным частоколом двором, с верхней площадкой для дозора и огневыми сигналами. Мы видим город на берегу Дуная и речного бога, который смотрит, как римские воины со знаменами идут по понтонному мосту. Мы видим самого императора сначала в военном совете, затем у алтаря за принесением жертвы перед лагерными валами. Рассказывают, что союзные с даками буры предостерегали Траяна от войны в латинском изречении, написанном на огромном грибе; некоторые узнают этот гриб на изображении; он погружен на вьючное животное, причем сбитый этим животным с ног варвар, держащий в руке палицу, указывает пальцем на этот гриб приближающемуся императору. Мы видим, как римляне разбивают лагерь, рубят деревья, носят воду, строят мост. Вот ведут к императору первых взятых в плен даков, которых легко узнать по их кафтанам с длинными рукавами и широким штанам; их ведут со связанными за спиной руками, солдаты держат их за длинный чуб на голове. Мы видим бои, видим копьеметателей и пращников, косоносцев, пеших лучников, конных лучников, одетых в тяжелые панцири, знамя даков с изображением дракона, неприятельских офицеров в круглых шапках, служащих отличием их ранга, видим сосновый лес, куда даки несут своих раненых, видим отрубленные головы варваров, сложенные к ногам императора. Вот перед нами дакская свайная деревня посреди озера; в ее круглые хижины с остроконечными крышами летят факелы; женщины и дети молят императора о пощаде. Римляне ухаживают за своими ранеными и перевязывают их, офицеры и солдаты получают награды. Затем снова следуют боевые сцены: римляне штурмуют укрепления, представляющие собой частью деревянные сооружения, частью каменные стены; подвозятся осадные орудия, подносятся лестницы, штурмовая колонна нападает под прикрытием «черепахи»⁹². Наконец, царь даков со своей свитой лежит распростертый у ног Траяна; знамена с изображением дракона в руках у римлян; войска с ликованием приветствуют императора; перед сложенным в груду оружием врагов стоит богиня Победы и пишет славную летопись войны. Далее следуют картины второй войны, в общем похожие на первую серию. Обращает на себя внимание большая картина, изображающая, по-видимому, князей даков после того, как пожаром был уничтожен царский замок; они сидят вокруг котла и один за другим осушают кубок с ядом. На другой картине императору подносят блюдо с головой храброго царя даков; наконец, заключительная картина представляет длинную вереницу побежденных, которые вместе со своими женами, детьми и стадами покидают родину. Император сам написал историю этой войны, подобно тому как Фридрих Великий написал историю Семи летней войны и как многие делали это после него; но этот труд до нас не дошел. Никому не придет в голову восстанавливать историю Семилетней войны на основании картин Менцеля. Так и Траянова колонна оставляет в нас, помимо некоторого представления об отдельных туманных эпизодах, лишь грустное ощущение большой и бурной исторической катастрофы, навсегда потускневшей для истории и не оставившей по себе даже воспоминаний.

Пограничная оборона в придунайской области в результате превращения Дакии в римскую провинцию не претерпела таких изменений, как это следовало бы ожидать. Существенного изменения оборонительной линии не произошло, но новая провинция в целом превратилась как бы в передовую позицию Рима, непосредственно связанную с римскими владениями только на юге, на самом Дунае, с трех же других сторон окруженную землями варваров. Лежащая по течению Тиссы равнина между Паннонией и Дакией по-прежнему оставалась в руках языгов. Правда, были найдены остатки древних валов, проходящих от Дуная через Тиссу до гор Дакии и ограничивающих область языгов с севера, однако о времени и создателе этих укреплений не удалось выяснить ничего достоверного. Бессарабия также пересекается двойной заградительной линией, которая, следуя от Прута к Днестру, оканчивается у Тиры и, согласно добытым до сих пор неполным данным, относится, по-видимому, к римской эпохе⁹³. Если это так, то Молдавия и южная часть Бессарабии, равно как и вся Валахия, входили в состав Римской империи. Но даже если номинально так и было, едва ли римское владычество реально распространилось на эти земли; по крайней мере до сих пор у нас нет достоверных сведений о существовании римских поселений как в восточной Валахии, так и в Молдавии и Бессарабии. Во всяком случае еще в большей степени, нежели Рейн в Германии, Дунай оставался здесь границей римской цивилизации и настоящим опорным пунктом пограничной обороны. Укрепленные позиции на Дунае были значительно усилены.

Для Рима было счастьем, что в то время, когда на Дунае усилился напор новых народов, на Рейне он ослабел и ставшие там излишними войска могли быть использованы в других местах. Если еще при Веспасиане на Дунае стояло, вероятно, не более шести легионов, то Домициан и Траян впоследствии довели их число до десяти, с чем связано то, что оба существовавших до сих пор верховных командования — Мезии и Паннонии — были поделены, первое — при Домициане, второе — при Траяне, и после того как к ним прибавилось военное командование в Дакии, общее число командований на Нижнем Дунае дошло до пяти. Правда, сначала, по-видимому, был срезан изгиб, который образует река ниже Дуростора (Силистрии) в нынешней Добрудже от нынешнего города Рассовы, где река приближается к морю на 7 немецких миль, чтобы затем почти под прямым углом повернуть на север; линия реки была заменена укрепленной дорогой по образцу британского вала, достигавшей морского берега у Том⁹⁴. Однако, во всяком случае уже при Адриане, этот изгиб был включен в римские пограничные укрепления, ибо с этих пор мы находим в Нижней Мезии, до эпохи Траяна, вероятно, не имевшей более или менее значительных постоянных гарнизонов, три легионных лагеря: у Нов (близ Свичовы), Дуростора (Силистрия) и Трезмиса (Иглица близ Галаца); последний из них лежит как раз перед упомянутым выше изгибом Дуная. Эта позиция была укреплена для отражения набегов языгов, и к верхнемезийским лагерям у Сингидуиа и Виминация прибавился нижнепаннюнский лагерь у впадения Тиссы в Дунай близ Акуминка. Количество войск в самой Дакии было в то время невелико. Главный ее город, ставший траяновой колонией Сармизегетузой, лежал в Верхней Мезии, неподалеку от главных переходов через Дунай. Римляне селились преимущественно здесь и на среднем Маризе, равно как и по другую его сторону, где имелись золотые прииски. Вскоре один легион, стоявший гарнизоном в Дакии со времен Траяна, также получил главную квартиру в этой местности у Апула (Карлсбург). Далее к северу Потаисса (Торда) и Напока (Клаузенбург) были, конечно, также немедленно заняты римлянами; однако крупные паннонско-дакийские военные центры продвигались на север медленно. Перемещение ниж-непаннонского легиона из Акуминка в Аквинк, нынешний Офен, и занятие этой господствующей военной позиции состоялось не позднее правления Адриана, вероятно, именно в это время; наверное, тогда был переведен в Бригетио (напротив Коморна) один из верх-непаннонских легионов. При Коммоде на северной границе Дакии, в полосе шириной в одну милю, были запрещены всякие поселения, должно быть, в связи с пограничными порядками, установленными после войны с маркоманами, о чем речь впереди. Возможно, что тогда же возникли укрепленные линии, которые, подобно верхнегерманским, защищали эту границу. При Севере один из стоявших до тех пор в Нижней Мезии легионов прибыл на северную границу Дакии в Потаиссу (Торда). Однако и после этих перемещений Дакия оставалась прикрытой горами и окопами передовой позицией на левом берегу, причем трудно было сказать, облегчала ли она или, напротив, затрудняла оборону римлян. Адриан действительно подумывал о том, чтобы вывести войска из этой области, и, следовательно, считал ошибкой присоединение ее к империи; но раз уже это присоединение совершилось, император не мог отказаться от Дакии; при этом он руководствовался, если не интересом к доходным золотым приискам этой страны, то во всяком случае заботой о быстро развивающейся римской цивилизации в области Мариза. Однако Адриан велел снять по крайней мере верхние части каменного моста через Дунай, так как возможность использования его врагами тревожила его больше, нежели забота о находившихся в Дакии гарнизонах. В последующее время эти опасения исчезли; однако Дакия продолжала занимать обособленное положение в общей системе защиты границ.

Шестьдесят лет, последовавшие за окончанием войн Траяна с да-ками, были для придунайских стран периодом мирного развития. Правда, полного спокойствия здесь не было никогда, в особенности у устья Дуная; кроме того, римляне продолжали применять рискованное вспомогательное средство — обеспечивали безопасность границы от беспокойных соседей, подкупая их и выдавая им ежегодные подарки, как это было с Децебалом⁹⁵. Тем не менее археологические находки, относящиеся к этому времени, повсюду свидетельствуют о расцвете городской жизни, и немало общин именно в Паннонии называют своими основателями Адриана или Пия. Но за этим затишьем последовала такая буря, какой еще не приходилось выдерживать Римской империи; и хотя эта буря, в сущности, была только пограничной войной, TGiM не менее она охватила целый ряд провинций, длилась 13 лет и потрясла всю империю.

Виновником войны, получившей свое название от племени мар-команов, не был какой-либо один выдающийся человек типа Ганнибала или Децебала. Ее причиною не были также какие-либо захваты или правонарушения со стороны римлян. Император Пий не обяжал своих соседей, ни сильных, пи слабых, и ценил мир, может быть, даже больше, чем следовало. Держава Маробода и Вашшя тем временем распалась, возможно, в результате раздела между Вангионом и Сидоном, на королевство маркоманов в нынешней Богемии и королевство квадов в Моравии и Верхней Венгрии. Здесь, по-видимому, не происходило столкновений с римлянами; более того, вассальная зависимость квадских королей была официально признана в правление Пия благодаря исходатайствованному ими у императора утверждению во власти.

Ближайшей причиной великой войны были передвижения народов, происходившие далеко за пределами кругозора римлян. Вскоре после смерти Пия (161) с берегов Эльбы в Панионию явились целые толпы германцев, а именно — лангобарды, но кроме них также мар-команы и люди из других племен, стремившиеся, по-видимому, завладеть новыми местами для поселения на правом берегу. После того как эти племена были оттеснены высланными против них римскими войсками, они отправили маркоманского князя Балломария и с ним по одному представителю от десяти причастных к этому делу племен с целью возобновить просьбу об отведении им земель для поселения. Однако наместник не дал им никакого ответа и принудил вернуться за Дунай. Таково было начало великой войны на Дунае⁹⁶. Наместнику Верхней Германии Гаю Ауфидию Викторину, зятю писателя Фронтона, также уже около 162 г. пришлось отражать нападение хаттов, которые, возможно, в свою очередь, наступали под натиском двигавшихся от Эльбы племен. Если бы римляне с самого начала приняли энергичные меры, они смогли бы предупредить катастрофу. Но как раз в это время началась армянская война, в которую вскоре вмешались парфяне. Если на восток и не были посланы отряды непосредственно с подвергавшегося опасности участка границы, для чего у нас, во всяком случае, нет доказательств⁹⁷, то все же для немедленного открытия военных действий контингентов не хватало. За это промедление римлянам пришлось жестоко поплатиться. Как раз в то время, когда в Риме праздновали триумф по случаю победы над восточными царями, хатты, маркоманы, квады, языги одним сокрушительным ударом обрушились на пределы империи. Ретия, Норик, обе Паннонии, Дакия сразу были наводнены врагами. Следы этого вторжения еще сохранились в рудниковом районе Дакии. Какие опустошения были произведены тогда в этих местах, давно не видевших неприятеля, показывает тот факт, что еще много лет спустя квады возвратили сначала 13 тыс., затем 50 тыс., а языги — даже 100 тыс. римских пленных. Дело не ограничилось опустошением одних только провинций. Произошло то, чего не случалось уже три столетия, в возможность чего уже перестали верить: варвары пробили альпийскую стену и вторглись в самую Италию; явившись из Ретии, они разорили Опитергий (Одерцо), их полчища, пришедшие из-за Юлий-ских Альп, напали на Аквилею⁹⁸. Отдельные армейские корпуса, по-видимому, неоднократно терпели поражения; нам известно только, что один из командиров гвардии, Викторин, пал в битве и что ряды римских войск ужасающе поредели.

Этот жестокий удар поразил Римское государство в самый неблагоприятный момент. Правда, война на Востоке была окончена, но вслед за ней по Италии и по всему Западу распространилась чума, которая была более продолжительной, чем война, и унесла значительно больше человеческих жизней. В тех случаях, когда приходилось создавать более или менее значительные скопления войск, жертвы чумы становились еще многочисленнее. Обычно моровой язве сопутствует рост цен на продовольствие; на этот раз империю также постигли неурожай, голод и жестокий финансовый кризис: в казну перестали поступать подати, и во время войны императору пришлось на публичном аукционе продавать сокровища своего дворца. Империи недоставало настоящего руководителя. При создавшемся в Риме положении ни один полководец, кроме самого императора, не мог взять на себя столь большую и сложную военно-политическую задачу. Марк Аврелий, принимая власть, со свойственной ему скромностью и верностью суждения, сознавая в себе недостаток некоторых необходимых для правителя качеств, взял себе в равноправные соправители своего младшего брата по усыновлению, Луция Вера, причем с обычным своим доброжелательством предполагал, что из этого разгульного молодого человека, при его способностях к фехтованию и охоте, выработается дельный полководец. Однако благородный император не обладал умением разгадывать людей. Трудно было сделать более неудачный выбор. В только что закончившейся войне с парфянами номинальный полководец показал себя развратником и неспособным офицером. Соправительство Вера оказалось лишь новым бедствием, от которого, впрочем, империю избавила его смерть, последовавшая вскоре после начала маркоманской войны (169). Марк Аврелий, по своим склонностям более созерцатель, нежели практик, к тому же лишенный военных талантов и вообще человек, которого нельзя было назвать выдающейся личностью, взял на себя все руководство необходимыми операциями. Возможно, что при этом он наделал достаточно отдельных ошибок, чем и объясняется продолжительность борьбы. Однако единство верховного командования, ясное понимание целей войны, логичность и последовательность государственного руководства н прежде всего честность и твердость этого человека, самоотверженно выполнявшего свой тяжелый долг, — все это в конце концов сломило грозный натиск варваров. Это представляет тем более высокую заслугу, что успех явился результатом скорее характера этого человека, чем его дарований.

С какими угрозами приходилось считаться в то время, показывает тот факт, что правительство, несмотря на недостаток людей и денег, в первые же годы этой войны силами своих солдат и на собственные деньги обнесло стенами столицу Далмации Салону и столицу Фракии Филиппополь. Несомненно, это были не единственные мероприятия в этом роде. Приходилось считаться с возможностью осады северными народами крупных городов во всей империи. Ужасы готской войны уже нависли над империей и были на этот раз предотвращены, быть может, лишь благодаря тому, что правительство видело их приближение. Непосредственное верховное руководство военными операциями и ставшее настоятельной необходимостью урегулирование отношений с пограничными народами, а также немедленное преобразование существующих порядков — все это являлось требованием момента, причем выполнение этих мероприятий не могло быть возложено на бесхарактерного брата императора или на отдельных уполномоченных. Действительно, положение изменилось, как только оба императора прибыли в Аквилею, чтобы оттуда вместе с войском отправиться на театр войны. Германцы и сарматы, мало склонные к объединенным действиям и не имевшие общего руководства, чувствовали себя неспособными выдержать такой контрудар со стороны римлян. Проникшие в империю полчища варваров повсюду отступали; квады послали императорским наместникам изъявление своей покорности, и многие вожди варваров поплатились жизнью за свое выступление против римлян. Луций находил, что война взяла уже достаточно жертв, и советовал возвратиться в Рим. Однако мар-команы продолжали упорно сопротивляться, а обрушившееся на Рим бедствие, сотни тысяч уведенных на чужбину пленников и достигнутые варварами успехи — все это настоятельно требовало более энергичной политики и продолжения наступательных операций. Зять Марка Аврелия, Тиберий Клавдий Помпеян, в чрезвычайном порядке принял на себя командование в Ретии и Норике; его способный помощник, впоследствии император, Публий Гельвий Пертинакс с помощью призванного из Паннонии первого вспомогательного легиона без труда очистил римскую территорию от варваров. Несмотря на финансовую нужду, путем набора среди населения Иллирика было сформировано два новых легиона, причем немало прежних разбойников с большой дороги превратились в защитников страны, и, как уже указывалось выше, незначительная до сих пор пограничная охрана обеих этих провинций была усилена новыми легионными лагерями в Регенсбурге и Энее. В верхнепаннонские лагеря отправились оба императора. В первую очередь было необходимо локализовать очаг войны. Римляне не отвергали являвшихся с севера варваров, предлагавших свою помощь, и те сражались за жалованье у Рима, за исключением случаев, когда они нарушали слово и становились на сторону врага. Просьба квадов о мире и об утверждении их нового короля Фуртия была незамедлительно удовлетворена, и им было предъявлено только одно требование — вернуть перебежчиков и пленных. Римлянам до известной степени удалось добиться того, что в дальнейшем войну пришлось вести только с главными их противниками — маркоманами и исконными союзниками последних, языгами. В последующие годы Риму пришлось выдержать тяжелую борьбу с этими двумя народами, причем имперским войскам неоднократно случалось терпеть поражения. Нам известны лишь отдельные эпизоды этой борьбы, которые не всегда удается увязать между собой. Марк

Клавдий Фронтон, которому в чрезвычайном порядке было поручено объединенное командование над Верхней Мезией и Дакией, в 171 г. пал в сражении против германцев и языгов. В бою погиб и командующий гвардией Марк Макрнний Виндекс. Им обоим, а также другим офицерам высшего ранга были поставлены в эти годы почетные памятники в Риме, рядом с колонной Траяна, в благодарность за то, что они отдали жизнь в борьбе за отечество. Варварские племена, объявившие себя сторонниками Рима, частью снова отпали, как, например, котины и в особенности квады, которые предоставили убежище спасавшимся бегством маркоманам и прогнали своего вассального короля Фуртия, вслед за чем Марк Аврелий назначил премию в 1000 золотых за голову его преемника Ариогеза. Лишь на шестом году войны (172) маркоманы, по-видимому, были полностью подчинены, после чего Марк Аврелий принял вполне заслуженный им победный титул «Германского». Затем были покорены квады, наконец языги (175), в результате чего император получил еще новый титул — победителя сарматов. Условия, поставленные побежденным народам, показывают, что Марк Аврелий был намерен не просто наказать их, но подчинить. Маркоманам и языгам, а также, вероятно, и квадам было предписано очистить прилегающую к реке пограничную полосу шириной в две немецкие мили, а по позднейшему, более мягкому требованию — в одну. В укрепленных пунктах по правому берегу Дуная были поставлены римские гарнизоны, численность которых в области одних только маркоманов и квадов составляла не менее 20 тыс. человек. Все покоренные племена были обязаны выставлять подмогу римскому войску — языги, например, 8 тыс. всадников. Если бы император не был отвлечен восстанием в Сирии, он совсем изгнал бы языгов с их родины, подобно тому как Траян изгнал даков. Дальнейший ход событий подтверждает, что Марк Аврелий собирался следовать именно этому примеру в своих действиях против отпавших от Рима задунайских подданных. Как только было подавлено упомянутое выше восстание в Сирии, император снова поспешил на Дунай и совершенно так же, как в свое время Траян, начал в 178 г. вторую, завершающую, войну. Под каким предлогом была начата эта война, мы не знаем; целью же ее было, как, без сомнения, правильно указывалось, создание двух новых провинций — Маркомании и Сарматии. Языгам, которые, по-видимому, выказали готовность подчиниться воле императора, была прощена большая часть причитавшихся с них тяжелых налогов и для сношений с их соплеменниками, жившими к востоку от Дакии роксоланами, был разрешен даже проход через Дакию под соответствующим надзором; это разрешение объясняется, вероятно, тем, что их уже считали римскими подданными. Маркоманы почти полностью погибли от меча и голода. Доведенные до отчаяния квады хотели переселиться на север и искать места для поселения у семнонов, но и это не было им дозволено, так как они должны были обрабатывать поля, чтобы доставлять продовольствие римским гарнизонам. После 14-летней почти непрерывной войны император помимо собственного желания снова стоял у цели, и римляне вторично получили возможность захватить земли по верхней Эльбе. Теперь действительно оставалось только провозгласить намерение удержать за собой приобретенные территории. Но в этот момент император скончался, не достигнув еще 60 лет, в лагере у Виндобоны 17 марта 180 г.

Мы должны не только отметить решительность и последовательность действий римского императора, но также признать, что он поступал в соответствии с требованиями реальной политики. Завоевание Дакии Траяном было сомнительным приобретением, хотя именно в маркоманской войне обладание Дакией не только избавило Рим от одного из его опасных противников, но, вероятно, имело и тот результат, что народы, жившие по Нижнему Дунаю, бастарны, роксоланы и множество других, не вмешались в войну с наркоманами. Однако после того как мощный натиск задунайских народов к западу от Дакии сделал необходимой войну с этими народами, война эта могла быть лишь последней и окончательной, для чего в римскую оборонительную линию должны были войти Богемия, Моравия и равнина Тиссы, хотя и этим областям, подобно Дакии, была предназначена только роль форпостов, а стратегической пограничной линией, конечно, должен был остаться Дунай.

Преемник Марка Аврелия, император Коммод находился в лагере, когда умер его отец, и так как официально он уже много лет разделял с ним императорский престол, то немедленно после его смерти оказался полновластным правителем. Недолго позволил девятнадцатилетний наследник приближенным своего отца, его зятю Помпеяну и другим лицам, вынесшим вместе с Марком Аврелием тяжкое бремя войны, руководить делами в духе покойного императора. Во всех отношениях Коммод представлял противоположность своему отцу — фехтовальщик, а не ученый, он был столь же труслив и слабоволен, сколь его отец решителен и последователен, столь же ленив и лишен чувства долга, сколь его отец деятелен и добросовестен. Коммод не только отказался от присоединения завоеванной области, но добровольно предоставил маркоманам такие условия, о каких они не смели и мечтать. Урегулирование под римским контролем пограничных отношений и обязательство не обижать соседей, находившихся в дружбе с Римом, — все это разумелось само собой; однако гарнизоны из их страны были выведены, и только запрет заселять приграничную полосу остался в силе. Были, правда, выговорены платежи налогов в пользу римлян и поставка им рекрутов, однако первые были вскоре отменены, а вторые, наверное, никогда не поставлялись. На таких же условиях был заключен мир с квадами и, вероятно, с прочими задунайскими народами. Тем самым римляне отказались от своих завоеваний, и многолетние войны оказались напрасными; если бы римляне не добивались большего, подобный порядок вещей мог бы быть достигнут значительно раньше. Тем не менее, хотя Рим и выпустил из рук победный трофей, маркоманская война все же упрочила на будущее время римское господство в этих местах. Удар, сокрушивший впоследствии мировое владычество Рима, был нанесен совсем иными народами.

Другой длительный и прочный результат этой войны связан с вызванными ею переселениями задунайских жителей в пределы Римской империи. Вообще, подобные переселения происходили во все времена; переселенные при Августе в Галлию сугамбры, отправленные во Фракию даки были просто новыми подданными или новыми общинами подданных, присоединившимися к прежним; то же самое следует сказать и о 3000 наристов, которым Марк Аврелий разрешил обменять свои места жительства к западу от Богемии на новые —- в пределах империи, тогда как подобная просьба неизвестных нам из других источников астингов на северной границе Дакии была отклонена. Однако германцы, поселенные Марком Аврелием не только в придунайской области, но и в самой Италии близ Равенны, не были ни свободными подданными, ни зависимыми в собственном смысле слова. Здесь перед нами начатки римского крепостного состояния, колоната, проникновение которого в сельское хозяйство всего государства будет описано в другой связи. Упомянутое выше поселение в окрестностях Равенны оказалось, впрочем, недолговечным; поселенцы восстали, и их пришлось снова удалить, так что новый колонат вначале ограничивался только территорией провинций, а именно — придунайскими областями.

За окончанием великой войны на Среднем Дунае снова последовал почти 60-летний период мира, благотворное действие которого не могло быть полностью уничтожено даже непрерывно возраставшим расстройством внутреннего управления. Правда, судя по некоторым отрывочным сообщениям, граница, в особенности наиболее открытая — дакийская, не оставалась вполне спокойной. Однако строгий военный режим Севера в первую очередь оправдал себя именно здесь; по крайней мере маркоманы и квады и при его ближайших преемниках находились в столь полной зависимости от Рима, что сын Севера мог вытребовать к себе одного квадского князя и отрубить ему голову. Столкновения, происходившие в эту эпоху на Нижнем Дунае, также имели лишь второстепенное значение. Но, вероятно, в это время произошло большое передвижение народов с северо-востока в направлении к Черному морю, что поставило римскую пограничную охрану на Нижнем Дунае лицом к лицу с новыми, более опасными противниками. До этого времени римляне соприкасались здесь преимущественно с сарматскими народами, а из них ближе всего с роксоланами; из германских племен здесь жили только издавна обосновавшиеся в этой местности бастарны. Теперь роксоланы исчезают: быть может, они были поглощены другими народами, возможно, единоплеменными им карпами, которые с этих пор являются ближайшими соседями римлян на Нижнем Дунае, приблизительно в долинах Серета и Прута. Рядом с карпами, тоже в качестве непосредственных соседей римлян, у устья Дуная появляется народ готов.

Это германское племя, согласно его собственным дошедшим до нас преданиям, перекочевало из Скандинавии через Балтийское море в область Вислы, а отсюда к Черному морю. В соответствии с этим римские географы II в. сообщают, что они живут на Висле, а в римской истории начиная с первой трети III в. они упоминаются как жители северо-западного берега Черного моря. С этих пор численность племени непрерывно возрастает; остатки бастарнов отступили перед ним на правый берег Дуная при императоре Пробе, остатки карпов — при Диоклетиане, между тем как значительная часть тех и других, без сомнения, смешалась с готами и примкнула к ним. Эту катастрофу можно назвать готской войной лишь в том смысле, в каком войну, начавшуюся при Марке Аврелии, называют маркоманской. Вся масса народов, приведенная в движение потоком кочевников, шедших с северо-востока к Черному морю, принимала участие в этой катастрофе; нападения совершались как на суше — через Нижний Дунай, так и на море — от северного берега Черного моря, превращаясь в тесно переплетающийся клубок разбойничьих набегов на суше и на море. Поэтому один ученый афинянин, принимавший участие в этой войне и оставивший ее историю, не без основания говорит, что ее надо назвать скорее скифской, причем под этим именем, подобно имени пеласгов, приводящим историков в отчаяние, он понимает всех врагов империи, равно германских и негерманских. Здесь мы изложим все, что можно рассказать об этих походах, насколько это позволяет хаотическое состояние источников, вполне соответствующее хаосу этой страшной эпохи.

238 год, год смены четырех императоров в гражданской войне, отмечается как начальный год войны против готов, имя которых упоминается при этом впервые⁹⁹. Монеты Тиры и Ольвии прекращаются после смерти императора Александра (235); следовательно, эти лежащие вне имперской границы римские владения уже несколькими годами ранее сделались добычей новых врагов. В указанном году готы впервые перешли Дунай, и самый северный из мезийских прибрежных городов, Истр, сделался их первой жертвой. Гордиана, который из смут этого времени вышел обладателем императорского венца, называют победителем готов; более вероятно, что при нем, если не раньше, римское правительство решило откупиться от вторжений готов¹⁰⁰. Понятно, карпы потребовали для себя того же, что император соизволил дать готам, которых карпы считали ниже себя; когда это требование не было удовлетворено, они в 245 г. вторглись в пределы империи. Император Филипп — Гор диана в то время уже не было в живых — отбросил их назад, и энергичные действия соединенных сил огромной империи, конечно, заставили бы варваров остановиться. Но это были годы, когда всякий убийца императора быстро достигал трона и столь же быстро погибал от руки другого убийцы, становившегося его преемником. Именно в подвергавшихся опасности придунайских землях восставшая против Филиппа армия провозгласила императором сначала Марина Пакатиана, а когда он был устранен — Траяна Деция, который действительно победил в Италии своего противника и был признан властителем Рима. Это был способный и храбрый человек, достойный обоих имен, которые он носил; как только это стало возможно, он решительно вступил в борьбу на Дунае. Однако загладить вред, нанесенный гражданской войной, было теперь уже невозможно. Пока римляне сражались друг с другом, готы и карпы объединились и под предводительством готского князя Книвы вторглись в лишенную военных отрядов Мезию. Наместник провинции Требониан Галл со своими солдатами укрылся в Никополь, в горах Гема, и был здесь осажден готами; последние одновременно подвергли разграблению Фракию и осадили ее столицу, большой и хорошо укрепленный город Филиппополь; они добрались даже до Македонии и напали на Фессалоники, где наместник Приск нашел этот момент подходящим, чтобы провозгласить себя императором. Когда явился

Деций, чтобы бороться одновременно со своим соперником и с внешним врагом, ему удалось без труда устранить первого и, кроме того, освободить от осады Никополь, где, по сообщению источника, пало 30 тыс. готов. Однако отступавшие во Фракию готы, со своей стороны, одержали победу при Берое (Стара Загора), отбросили римлян назад к Мезии и овладели Никополем в этой провинции, Анхиалом во Фракии и даже Филиппополем, где, как сообщает источник, в их руки попало 100 тыс. человек. После этого они направились на север, чтобы доставить в безопасное место огромную добычу. Деций замышлял нанести удар врагу при его переходе через Дунай. Он выставил на берегу один отряд под командой Галла, надеясь отбросить готов к этому отряду и получить возможность отрезать им отступление.

Но у пограничного мезийского местечка Абритта военное счастье ему изменило, чему, быть может, способствовало и предательство Галла; Деций погиб вместе со своим сыном, а провозглашенный его преемником Галл начал свое правление с того, что вторично гарантировал готам ежегодную уплату денежной дани (251)¹⁰¹.

Это полное поражение римского оружия и римской политики, гибель Деция, первого императора, павшего в борьбе против варваров, весть о чем даже в эту эпоху, когда все настолько привыкли к бедствиям, что дошли до какого-то оцепенения, глубоко потрясла души людей, наконец, последовавшая затем позорная капитуляция — все это действительно поставило под вопрос целостность империи. По всей вероятности, непосредственным результатом этих событий были серьезные осложнения на Среднем Дунае и, вероятно, угроза потери Дакии. Еще раз эта угроза была отвращена: наместник Паннонии Марк Эмилий Эмилиан, способный солдат, добился крупных военных успехов и изгнал неприятеля из пределов империи. Однако и его настигла карающая рука Немезиды. Результатом этой одержанной во имя Галла победы было то, что армия отказалась повиноваться командиру, предавшему Деция, и провозгласила императором своего полководца. Таким образом гражданская война снова отвлекла внимание римлян от обороны границ. Эмилиан сначала одержал в Ита-лий победу над Галлом, но вскоре за тем был побежден полководцем последнего Валерианом (254); именно в это время Дакия была потеряна для империи, причем нам неизвестно, какой народ захватил ее и при каких обстоятельствах¹⁰².

Последняя чеканенная этой провинцией монета и самая поздняя найденная там надпись относятся к 255 г.; последняя монета соседнего Виминация в Верхней Мезии относится к следующему году; таким образом, в первые годы правления Валериана и Галлиена варвары заняли римскую область на левом берегу Дуная и, наверное, проникли также на его правый берег.

Прежде чем перейти к рассмотрению дальнейшего развития событий на Нижнем Дунае, мы считаем необходимым упомянуть о набегах морских разбойников, широко распространившихся в то время в восточной половине Средиземного моря, а также о развившихся из этих набегов морских экспедициях готов и их союзников.

То обстоятельство, что римский флот всегда был необходим на Черном море и морским разбоям здесь, по-видимому, никогда не удавалось положить конец, было обусловлено самым характером римского господства на черноморском побережье. Римское господство на этом побережье было действительно прочным лишь на пространстве приблизительно от устья Дуная вниз до Трапезунда. Риму принадлежали, правда, также Тира у устья Днестра и Ольвия в бухте у устья Днепра, а на противоположном берегу Черного моря — кавказские порты Диоскуриада и Питиунт в окрестностях нынешнего Сухуми. Занимавшее промежуточное положение Боспорское царство в Крыму также состояло под римским протекторатом и имело римский гарнизон, подчиненный наместнику Мезии. Однако на этих большей частью малопривлекательных берегах в прочном обладании римлян находились только вышеупомянутые портовые города, представлявшие собой либо старые греческие поселения, либо римские крепости, самое же побережье оставалось пустынным или было занято населявшими внутренние области туземцами, известными под общим именем скифов. Последние принадлежали в основном к племени сарматов и никогда, ни раньше, ни позднее, не были подвластны Риму. Приходилось радоваться, если они хотя бы не совершали открытых нападений на римлян или их клиентов. Ввиду этого нет оснований удивляться, что уже при Тиберии пираты восточного побережья не только сделали небезопасным плавание по самому Черному морю, но и высаживались на его берегах и грабили прибрежные селения и города. Если при императорах Пие и Марке Аврелии отряд живших на северо-западном берегу Черного моря костобоков напал на расположенный в самом сердце Фокиды город Элатею и под его стенами сражался с гражданами, то это происшествие, известие о котором, как об отдельном событии, дошло до нас лишь совершенно случайно, показывает, что в это время возобновились те же самые явления, которые при республике предшествовали падению господства сената, и несмотря на то, что власть империи внешне оставалась еще совершенно прочной, не только отдельные пиратские корабли, но целые пиратские эскадры крейсировали в Черном и даже в Средиземном море. Ясно проявившийся после смерти Севера и в особенности после прекращения последней династии упадок правительственной власти сказался, естественно, прежде всего в дальнейшем упадке морской полиции. Малодостоверные в том, что касается деталей, сообщения говорят о появлении в Эгейском море еще до Деция большого пиратского флота, затем о разграблении уже при Деции побережья Памфилии и греко-азиатских островов, о пиратских набегах в Малой Азии до Пессинунта и Эфеса при императоре Галле¹⁰³. Все это были разбойничьи набеги. Эти пираты грабили берега во всех направлениях и, как мы видели, совершали также дерзкие походы в глубь страны; однако нам ничего не известно о разрушении городов; к тому же пираты избегали столкновений с римскими войсками, нападая преимущественно на такие области, в которых не было римских отрядов.

При Валериане эти экспедиции принимают другой характер. Способ организации походов настолько отличается от предшествующих, что сам по себе не имевший особенно большого значения поход бора-нов против Питиунта при Валериане мог быть назван сведущими повествователями началом этого движения¹⁰⁴, так что в течение некоторого времени пиратов в Малой Азии называли по имени этого не известного нам из других источников народа. В эти походы отправляются уже не прежние жители берегов Черного моря, но теснящие их толпы пришельцев. То, что до сих пор было морским разбоем, начинает становиться частью того передвижения народов, к которому относится переселение готов на Нижний Дунай. Принимающие в нем участие народы весьма разнообразны; часть их нам мало известна; в дальнейших походах ведущую роль играло, по-видимому, германское племя герулов, жившее в то время на берегах Меотиды. В числе этих народов встречаются и готы, однако, поскольку дело касается морских походов в собственном смысле слова, о которых имеются довольно точные сведения, участие в них готов не было особенно значительным; эти походы, собственно говоря, было бы правильнее называть не готскими, а скифскими. Морским центром этих нападений являлась гавань Тира в устье Днестра¹⁰⁵. Греческие города Боспора, оставшиеся вследствие слабости имперского правительства без защиты и отданные в жертву наступающим полчищам варваров, угрожавших им осадой, волей-неволей должны были согласиться переправить этих опасных новых соседей на своих собственных кораблях с помощью своих собственных моряков к ближайшим римским владениям на северном берегу Понта, так как для такого переезда у самих варваров не было ни средств, ни умения. Так состоялась упомянутая выше экспедиция против Питиунта. Б ораны высадились на берег и, твердо рассчитывая на успех, отправили корабли обратно. Однако отважный комендант Питиунта Сукцессиан отразил атаку, и нападающие, опасаясь приближения остальных римских гарнизонов, поспешно отступили, с трудом собрав необходимые для этого суда. Однако они не отказались от своего плана. В следующем году они появились снова, и, так как комендант тем временем был сменен, крепость сдалась. Б ораны, которые на этот раз оставили при себе боспорские корабли и сформировали для них экипажи из насильственно завербованных моряков и пленных римлян, на широком пространстве завладели берегом и достигли самого Трапезунда.

В эту хорошо укрепленную и снабженную сильным гарнизоном крепость сбежалось все население, а предпринять настоящую осаду варварам было не по силам. Но командование римлян оказалось негодным и дисциплина настолько упала, что они не позаботились даже занять городские стены; воспользовавшись этим, варвары ночью взобрались на стены, не встретив ни малейшего сопротивления, и в большом богатом городе в их руки попала огромная добыча, между прочим также некоторое количество кораблей. Затем они благополучно вернулись из дальнего плавания к берегам Меотиды.

Второй, вызванный этим успехом, поход других, соседних скифских племен, состоявшийся зимой следующего года, был направлен против Вифинии. Ярким примером царившего в ту эпоху хаоса является тот факт, что инициатором этого похода был некий грек из Ни-комедии, по имени Хризогон, и что за удачный исход предприятия он попал в большой почет у варваров. Так как невозможно было достать нужное количество кораблей, эта экспедиция была предпринята частью морем, частью сушей. Только вблизи Византии пиратам удалось захватить большое количество рыбацких лодок, и таким образом они перебрались на азиатский берег к Халкедону, сильный гарнизон которого разбежался при известии о их появлении. Кроме этого города в их руки попали прибрежные города — Никомедия, Киос, Апамея, а далее в глубь страны — Никея и Пруса; Никомедию и Никею они сожгли и добрались до Риндака. Отсюда они отплыли обратно, нагруженные сокровищами богатой страны и ее крупных городов.

Уже поход в Вифинию был предпринят частично сухим путем; нападения на европейскую Грецию, как правило, совершались одновременно по морю и по суше. Если готы и не обосновались в Мезии и Фракии, они все же бродили здесь во всех направлениях, словно у себя дома, и предпринимали отсюда набеги в самую глубь Македонии. Даже Ахайя при Валериане ожидала вторжения с этой стороны; Фермопилы и Истм были забаррикадированы, а афиняне решили восстановить свои стены, лежавшие в развалинах со времен Сул-лы. Однако в тот момент варвары не явились, и вообще они избрали иной путь. При Галлиене флот этих варваров, на сей раз преимущественно герулов, состоявший из 500 парусных судов, появился перед гаванью Византии, которая, однако, еще не утратила свою способность к обороне; корабли византийцев удачно отразили атаку разбойников. Последние поплыли дальше, появились у азиатского берега перед не подвергавшимся прежде нападениям Кизиком и отсюда через Лемнос и Имброс прибыли к берегам собственно Греции. Афины, Коринф, Аргос и Спарта были разграблены и разорены. Правда, подобно тому как это было в эпоху греко-персидских войн, граждане разрушенных Афин в числе 2000 все же устроили засаду удалявшимся варварам и под предводительством своего именитого гражданина Публия Геренния Дексиппа из древнейшего знатного рода Керкидов, мужа столь же ученого, сколь храброго, и при поддержке римского флота нанесли пиратам большой урон. При возвращении варваров, когда некоторая часть их двигалась по суше, император Галлиен напал на них во Фракии у реки Песта, и в последовавшей битве погибло много варваров¹⁰⁶.

Чтобы вполне представить себе, как велики были бедствия того времени, необходимо иметь в виду, что в этой распадавшейся на части империи, и особенно в наводненных варварами провинциях, римские командиры один за другим присваивали себе императорскую власть, которая, собственно, уже почти перестала существовать. Не стоит труда перечислять имена этих эфемерных носителей порфиры; характерно, что после опустошения Вифинии пиратами император Валериан воздержался от отправки туда командира с чрезвычайными полномочиями, так как каждый генерал в его глазах не без основания являлся возможным соперником. Опасения такого рода были одной из причин почти постоянной пассивности правительства в этот бедственный для империи период. Но, с другой стороны, эта безответственная пассивность в значительной степени объясняется, несомненно, личными качествами императоров того времени: Валериан был слаб и стар, Галлиен был человек беспокойный и беспутный; ни тот ни другой не годился для роли кормчего государства в эти бурные годы. Маркиан, на которого после вторжения готов в Ахайю Галлиен возложил командование в тех местах, достиг некоторых успехов; однако пока императорский трон занимал Галлиен, существенного поворота к лучшему быть не могло.

После умерщвления Галлиена (268) варвары, быть может в связи с этим известием, под предводительством герулов, но на этот раз соединенными силами предприняли новый, невиданной силы штурм имперских границ, причем они выставили мощный флот и, по-видимому, одновременно действовали на суше со стороны Дуная¹⁰⁷. Флот сильно пострадал от бурь в Пропонтиде, затем он разделился, и часть готов направилась против Фессалии и Греции, часть же — против Крита и Родоса. Основные силы двинулись на Македонию и оттуда проникли внутрь страны, без сомнения, действуя в контакте со вторгшимися во Фракию полчищами. Однако прибытие императора Клавдия в сопровождении сильного войска принесло избавление доведенным до крайней степени отчаяния жителям постоянно подвергавшихся осаде Фессалоник. Император погнал готов вверх по долине Аксия (Вар-дар) и дальше через горы в Верхнюю Мезию. После ряда боев с переменным успехом он одержал здесь в долине Моравы у Наисса блестящую победу, по рассказам, стоившую жизни 50 тыс. врагов. Готы в беспорядке отступали сначала в направлении на Македонию, затем через Фракию к горам Гема с целью спастись от противника за Дунай.

Возникший в римском лагере раздор, на этот раз между пехотой и конницей, едва не дал им новой передышки; но когда дело дошло до битвы, всадники не допустили, чтобы их пешие товарищи остались одни против варваров, и объединенная армия одержала новую победу. Жестокая чума, которая свирепствовала в тех местах, и прежде всего в войсках, во все годы бедствий, а в то время в особенности, причинила сильный вред и римлянам — сам император Клавдий сделался ее жертвой; однако огромная армия северных варваров была полностью уничтожена, и множество пленных были насильственно включены в ряды римского войска или превращены в крепостных.

Гидра военных переворотов также была до некоторой степени укрощена. Клавдий, а вслед за ним и Аврелиан были правителями иного стиля, нежели Галлиен. По-видимому, Клавдий немедленно занялся восстановлением флота, начатым при Галлиене. Правда, приобретенная Траяном Дакия так и осталась навсегда утраченной для Рима. Аврелиан вывел из Дакии еще сохранившиеся там сторожевые отряды и предоставил изгнанным оттуда или желавшим переселиться владельцам новые места жительства на мезийском берегу. Но Фракия и Мезия, которые в течение некоторого времени принадлежали более готам, чем римлянам, вернулись под власть Рима, и дунайская граница была снова укреплена.

Было бы ошибкой думать, что во время этих походов готов и скифов на суше и на море, длившихся в течение 20 лет, с 250 по 269 г., хлынувшие непрерывным потоком в пределы империи полчища варваров намеревались прочно обосноваться на тех землях, на которые они вступали. Нельзя обнаружить существование такого плана даже в отношении Мезии и Фракии, не говоря уже о более отдаленных берегах; к тому же, едва ли нападающие были достаточно многочисленны, чтобы осуществить серьезное нашествие. Поскольку нахлынувшие в эти области волны разбойников на суше и пиратов на море были вызваны в гораздо большей степени дурным управлением последних императоров, и в особенности ненадежностью войск, чем перевесом сил варваров, то, как только внутренний порядок был восстановлен и правительство начало действовать более энергично, освобождение этих областей произошло само собой. Внешние силы были еще не в состоянии сокрушить Римское государство, если оно само себя не разрушало. Все же восстановление Клавдием правительственной машины было большим делом. Об этом императоре мы знаем еще меньше, чем о большинстве императоров того времени, ибо после того как его объявили — по всей вероятности, без основания — предком Константина, его действительный облик был подменен в традиции шаблонным образом совершенного правителя. Однако сама идея его родства с Константином, равно как бесчисленные монеты, выпущенные в его честь после его смерти, показывают, что ближайшее поколение считало его спасителем государства, и надо сказать, что в данном случае оно не ошиблось. Как бы то ни было, эти походы скифов, несомненно, являются прологом переселения народов, относящегося к более позднему времени, и разрушение городов, отличающее их от обыкновенных пиратских набегов, достигло тогда таких размеров, что экономика и культура Греции и Малой Азии уже никогда не смогли от них оправиться.

На восстановленной дунайской границе Аврелиан закрепил достигнутую победу тем, что продолжал обороняться посредством наступательных операций и, перейдя Дунай у его устья, на противоположном его берегу разбил карпов, которые отныне отдались под протекторат Рима, и готов с их королем Канабаудом. Его преемник Проб, как уже было упомянуто, принял на римский берег разбитых и теснимых готами бастарнов, а Диоклетиан в 295 г. поступил точно так же с карпами. Это показывает, что по ту сторону реки государство готов окрепло; однако далее они не продвинулись. Пограничные укрепления римлян были усилены; в 294 г. был заложен Противу-Аквинк (Contra Aquincum, нынешний Пешт). Набеги пиратов окончательно не прекратились. При Таците их пришедшие с Меотиды полчища появились в Киликии. Франки, которым Проб отвел места для поселения на Черном море, раздобыли себе суда и отправились к себе на родину к Северному морю, причем дорогой грабили берега Сицилии и Африки. На суше военные действия также не прекращались: все многочисленные победы Диоклетиана над сарматами и часть его побед над германцами были одержаны на берегах Дуная. Но только при Константине дело снова дошло до серьезной войны с готами, в которой римляне одержали ряд успехов; со времени победы Клавдия над готами превосходство сил Рима было столь же неизменным, как и раньше.

Военные события, историю которых мы только что развернули перед читателем, оказали значительное и длительное влияние общего характера на римскую армию и государственное устройство. Мы уже указывали, что рейнские легионы, в начале империи игравшие в армии руководящую роль, уже при Траяне уступили первое место приду найским легионам. Если при Августе в придунайских землях стояло 6 легионов, а в прирейнских — 8, то после дакских войн Домициана и Траяна во II в. рейнские лагеря имели только 4 легиона, тогда как дунайские имели 10, а после маркоманской войны даже 12 легионов. После того как со времени Адриана из армии, за исключением офицерского состава, исчез италийский элемент и в общем каждая часть рекрутировалась в той местности, где она стояла лагерем, солдаты придунайской армии, точно так же как и центурионы, выходившие из рядовых, являлись уроженцами Паннонии, Дакии, Мезии и Фракии. Новые, сформированные при Марке Аврелии легионы также состояли из иллирийцев; чрезвычайные пополнения, в которых в то время нуждались войска, вероятно, тоже набирались преимущественно в местностях, где стояли эти войска. Таким образом, первенство дунайских армий, упроченное войной трех императоров в эпоху Севера, являлось в то же время первенством иллирийских солдат; это весьма заметно проявилось при преобразовании гвардии в правление Севера. Преобладание иллирийских элеменов не распространялось на высшие круги правительства, пока положение офицера совпадало с положением государственного чиновника, хотя всадническая карьера во все времена была доступна рядовому солдату через посредствующее звено цен-турионата, и таким образом уроженцы Иллирика и раньше проникали в ряды всаднического сословия. Еще в 235 г. фракиец Гай Юлий Вер Максимин, а в 248 г. паннонец Траян Деций достигли таким путем даже императорской порфиры. Но когда затем Галлиен вследствие недоверия — правда, вполне обоснованного — закрыл для сословия сенаторов доступ к офицерским должностям в армии, то сказанное выше о солдатах распространилось и на офицеров. Таким образом, было вполне естественно, что солдаты дунайской армии — в основном уроженцы иллирийских областей — играли с этих пор главную роль и в правительстве, а поскольку армия ставила императоров, большинство последних тоже было иллирийцами. За Галлиеном следуют дарданец Клавдий, мезиец Аврелиан, паннонец Проб, далмат Диоклетиан, паннонец Максимиан, дарданец Констанций, уроженец Мер дики Галерий. Один писатель эпохи Константиновой династии, говоря о последних из перечисленных здесь императоров, отмечает, что они происходили из Ил лирика, и добавляет, что, имея скудное образование, но хорошую подготовку в школе крестьянского хозяйства и военной службы, они сделались прекрасными правителями империи. Та роль, которую в течение долгого времени играли албанцы в отношении турецкой державы, принадлежит их предкам в отношении Римской империи, когда последняя пришла в состояние такого же распада и варварства. Однако не следует усматривать в обновлении римской императорской власти иллирийцами какую-то национальную реорганизацию. Это был просто результат того, что империя, пришедшая в полный упадок вследствие негодного управления ее высокородных властителей, избрала в качестве своей опоры армию. Италия совершенно ремилитаризовалась; но история не признает притязаний на господство, если они не подкрепляются военной мощью.

Когда римляне в последний период республики, заняв Сирию, вступили в непосредственное соприкосновение с Ираном, они дошли до границ возрожденного парфянами Персидского царства, о котором нам уже несколько раз приходилось упоминать выше; здесь надлежит резюмировать то немногое, что известно об особенностях этого царства, имевшего столь разностороннее влияние на судьбу соседнего государства. Конечно, на большинство вопросов, которые встают при этом перед исследователем, традиция не дает ответа. Писатели Запада сообщают об условиях внутренней жизни своих соседей и врагов, парфян, лишь случайные сведения, своей отрывочностью легко вводящие в заблуждение; на Востоке вообще едва умели фиксировать и хранить память об исторических событиях; в особенности же это относится к эпохе Аршакидов, которая, как и предшествовавшая эпоха чужеземного владычества Селевкидов, представлялась позднейшим иранцам временем незаконной узурпации между двумя периодами древнего и нового Персидского царства — Ахеменидами и Сассанидами; эти пять веков как бы вычеркиваются²²⁰ из истории Ирана, точно их не бывало.

Точка зрения, на которую тем самым встают придворные историографы сассанидской династии, характерна скорее для легитимистско-династических воззрений персидской знати, чем для иранской нации. Правда, писатели ранней империи характеризуют язык парфян, родина которых приблизительно соответствует нынешнему Хорасану, как нечто среднее между мидийским и скифским языками, т. е. как диалект не чисто иранский; согласно этому объяснению, на парфян смотрели как на переселенцев из страны скифов, и в этом смысле их имя истолковывается в значений «беглые люди», или «беженцы»; основателя династии Аршака некоторые, правда, считают бактрийцем, но другие, напротив, — скифом из Меотиды. То, что их князья не избрали своей резиденцией Селевкию на Тигре, но разбили свою зимнюю стоянку близ нее, у Ктесифоыа, объясняется тем, что они не хотели ставить свои скифские войска в богатых торговых городах.

Многое в образе жизни и обычаях парфян отлично от иранских нравов и напоминает привычки номадов: на коне они вершат свои дела и едят, и свободный человек никогда не ходит пешком. Нет никакого сомнения, что парфяне, имя которых единственное из имен всех племен той местности не упоминается в священных книгах персов, чужды собственно Ирану, родине Ахеменидов и магов. Антагонизм этого Ирана по отношению к роду властителей, вышедшему из некультурной и наполовину чуждой иранцам области, а также по отношению к их ближайшему окружению, этот антагонизм, о котором римские писатели не без удовольствия узнавали от своих соседей-персов, существовал, непрестанно усиливаясь, во все время господства Арша-кидов, пока в конце концов не привел к падению этой династии. Но владычество Аршакидов еще нельзя считать господством иностранцев. Парфянской национальности и парфянской земле не было предоставлено никаких преимуществ. В качестве резиденции Аршакидов упоминается, правда, и парфянский город Гекатомпил, но главным местопребыванием их служили летом Экбатана (Гамадан) или, как и при Ахеменидах, Раги, а зимой, как уже было сказано, лагерный город Ктесифон или Вавилон на крайней западной границе царства. Наследственная усыпальница осталась в парфянском городе Ниесе, но позднее для этой цели чаще служила Арбела в Ассирии. Бедная и отдаленная родина парфян была совершенно непригодна для пышной придворной жизни и для имевших большое значение сношений с Западом, особенно при позднейших Аршакидах. Главной страной точно так же, как и при Ахеменидах, оставалась Мидия. И даже если Арша-киды действительно были скифского происхождения, важно не то, чем они были, но то, чем они хотели быть; а они считали себя преемниками Кира и Дария и выдавали себя за таковых. Как семь персидских родоначальников устранили Ахеменида и возвели на престол Дария, восстановив тем самым законную власть, так другие семь лиц свергли чужеземное македонское владычество и предоставили трон царю Аршаку. С этим патриотическим преданием связано и то обстоятельство, что первому Аршаку приписали впоследствии вместо скифского происхождения бактрийское. Костюмы и этикет при дворе Ар-шакидов были персидские; после того как царь Митридат I распространил свое владычество до Инда и Тигра, династия заменила простой царский титул титулом царя царей, как это было при Ахеменидах, и остроконечную скифскую шапку — высокой украшенной жемчугом тиарой; на монетах царь изображается с луком в руках, как Дарий. Пришедшая в страну вместе с Аршакидами аристократия, без сомнения, сильно смешавшаяся со старой туземной аристократией, тоже переняла персидские обычаи и костюмы, а большей частью и персидские имена; рассказывали, что солдаты парфянского войска, сражавшегося с Крассом, носили лохматые волосы на скифский лад, а предводитель расчесывал волосы по мидийской моде, на прямой пробор, и красил лицо.

Государственный порядок, установленный первым Митридатом, в основном был тот же, что при Ахеменидах. Род основателя династии был окружен блеском и всем ритуалом, подобающим наследственной и богоустановленной власти; его имя переходит к каждому из его преемников, и ему оказываются божеские почести; его преемники именуются поэтому также «сынами божьими»²²¹ и, сверх того, «братьями бога солнца и богини луны», а в титуле персидского шаха и теперь фигурирует солнце; пролить кровь члена царского рода, хотя бы нечаянно, считается святотатством — все эти порядки с некоторыми упрощениями появляются у римских цезарей и, быть может, отчасти были заимствованы ими у древних великих царей Персии.

Хотя царское достоинство было прочно связано с одним определенным родом, все же существовало что-то вроде выборов царя. Так как новый властитель, чтобы иметь право на престол, должен был принадлежать к кругу «родственников царского дома» и к совету жрецов, то совершался акт”, по которому, вероятно, эти круги признавали нового властителя²²². Под «родственниками» подразумевались, наверное, не только Аршакиды, но и «семь домов», составлявшие часть установленного Ахеменидами порядка, т. е. княжеские роды, которые согласно этому порядку считаются равными царскому роду по знатности и члены которых имеют право свободного входа к великому царю²²³, вероятно, подобные же привилегии они имели и при Аршакндах.

Эти роды были одновременно носителями потомственных коронных должностей²²⁴. Например, Сурены — это название, как и название Аршак, является и собственным именем и обозначением должности, — представлявшие второй по рангу род после царского дома, всякий раз в качестве хранителей короны возлагали новому Аршаки-ду на голову тиару. Но подобно тому, как сами Аршакиды были выходцами из парфянской провинции, так Сурены считали своей родиной Сакастану (Седжистан) и были, быть может, саками, т. е. скифами, а Карены происходили из западной Мидии, тогда как при Ахеме-нидах высшая аристократия была чисто персидская.

Управление находится в руках подчиненных царьков, или сатрапов; по словам римских географов времен Веспасиана, Парфянское царство состоит из 18 «царств». Некоторые из этих сатрапий представляли собой уделы младших сыновей царского дома; в частности, обе северо-западные провинции — атропатенская Мидия (Азербайджан) и Армения, поскольку последняя находилась во власти парфян, по-видимому, отдавались в управление царевичам — ближайшим родственникам правящего в данное время государя²²⁵. Далее, среди сатрапов выделяются царь области Элиманды, или Сузы, которому была предоставлена исключительная власть и особое положение, а затем царь Персиды, родины Ахеменидов. В отличит от империи цезарей если не единственной, то во всяком случае преобладающей формой правления, с соответствующим титулом, было ленное царство, так что сатрапы принимали власть в силу наследственного права, но подлежали утверждению великим царем²²⁶. По всем признакам, этот порядок распространялся и на последующие ступени общественной лестницы, так что более мелкие династы и начальники племени стояли в таких же отношениях к подчиненному царьку, в каких этот последний — к великому царю²²⁷. Таким образом, характерная для Парфии раздробленность наследственного управления страной сильно ограничивала власть великого царя в пользу высшей аристократии. Этому соответствует и то, что масса населения состояла из полусвободных и совсем несвободных людей²²⁸, причем отпуск на волю не дозволялся. В войске, сражавшемся против Антония, из 50 тыс. человек было, по-видимому, лишь 400 свободных. Знатнейший вассал Оро-да, в качестве его полководца одержавший победу над Крассом, выступил в поход с гаремом из 200 женщин и с обозом на тысяче верблюдов; сам он выставил 10 тыс. всадников из своих клиентов и рабов. Постоянного войска парфяне никогда не имели, и ведение войны во все времена возлагалось на собираемое ленными князьями ополчение, состоявшее из подчиненных им вассалов и множества подвластных последним несвободных.

Само собой разумеется, в политическом строе Парфянского царства известное место принадлежало и городам. Правда, возникшие в процессе самостоятельного развития Востока крупные населенные пункты отнюдь не являются общинами городского типа и даже парфянская столица Ктесифон в противоположность соседнему, основанному греками городу Селевкии, именуется «местечком». Парфянские поселения не имели ни собственных правителей, ни общинного совета, и наподобие земских округов, нередко управлялись исключительно царскими чиновниками. Но под властью парфян оказалась некоторая, хотя сравнительно и небольшая, часть городов, основанных греческими властителями. В провинциях арамейской национальности, Месопотамии и Вавилонии, греческий городской строй прочно утвердился при Александре и его преемниках. В Месопотамии имелось множество греческих городских общин, а в Вавилонии Селевкия на Тигре, преемница древнего Вавилона, предшественница Багдада, одно время являвшаяся резиденцией греческих царей Азии, благодаря своему выгодному для торговли положению и своим мастерским расцвела и превратилась в первый по торговому значению город вне пределов Римской империи, причем, согласно имеющимся сообщениям, население ее превышало 50 тыс. человек. Парфянские властители в своих же собственных интересах оставили нетронутыми свободные эллинские учреждения Селевкии, которым она, без сомнения, была обязана в первую очередь своим процветанием, и город сохранил среди негреческого Востока не только свой городской совет из 300 выборных членов, но и греческий язык и обычаи. Конечно, в этих городах эллины были лишь господствующим элементом; рядом с ними жили многочисленные сирийцы, а в качестве третьей составной части к ним присоединялись почти столь же многочисленные евреи, так что население этих греческих городов Парфянского царства, подобно Александрии, состояло из трех обособленно живших одна рядом с другой национальностей. Как и в Александрии, между ними нередко происходили столкновения; так, например, в эпоху императора Гая на глазах у парфянского правительства три народа начали между собой настоящую войну, в результате которой евреи были изгнаны из крупных городов.

Во всех этих отношениях Парфянское царство представляло собой полную противоположность Римской империи. В империи управление мелких восточных царьков встречается лишь в виде исключения; столь же редко у парфян встречается греческий город. Греческие торговые города на западной границе так же мало нарушали восточно-аристократический характер парфянского государственного строя, как ленные царства Каппадокии и Армении — характер состоявшего из городских общин Римского государства. В то время как в государстве цезарей греко-римское городское устройство распространяется все более широко и постепенно становится повсеместной формой управления, на Востоке, напротив, вместе с установлением господства парфян основание городов — это специфическое явление эллинско-римской цивилизации, для которого характерны как греческие торговые города и военные колонии Рима, так и грандиозная колонизация Александра и его преемников, — внезапно прекращается, и даже существующие в Парфянском царстве греческие города в дальнейшем приходят в упадок. И там и здесь общее правило постепенно вытесняет исключения.

Религия Ирана с ее приближающимся к монотеизму почитанием «высшего из богов, сотворившего небо, и землю, и людей, и всякие блага для них», с ее отрицанием изображений и спиритуализмом, с ее строгой нравственностью и любовью к правде, эта религия, побуждавшая своих приверженцев к энергичной практической деятельности, захватывала души людей совсем иначе и глубже, нежели религии Запада, и потому, в то время как ни Зевс, ни Юпитер не выдержали натиска цивилизации, вера персов оставалась вечно юной, пока она не была побеждена другим евангелием — евангелием последователей Магомета — или, в лучшем случае, не отступила перед ним в Индию. В нашу задачу не входит описание той связи, которая существует между возникшим в доисторические времена маздаизмом, религией Ахе-менидов и той религией, которую составленные, вероятно, при позднейших Ахеменидах священные книги персов, так называемая Авеста, проповедуют в качестве учения мудрого Заратустры; для эпохи, когда мир Запада вступил в соприкосновение с миром Востока, характерна именно позднейшая форма религии, которая возникла, быть может, в восточной части Ирана, в Бактрии, и из западной части Ирана, Мидии, проникла на Запад как совершенно своеобразное и чуждое западному миру явление. Но в Иране национальная религия срослась с национальным государством теснее, чем даже у кельтов. Уже было отмечено, что легитимная царская власть в Иране представляла собой в то же время религиозное учреждение, что верховный государь страны считался призванным к власти волею верховного божества страны и сам до некоторой степени почитался как божество. На монетах национальной чеканки неизменно фигурирует большой пылающий алтарь и парящий над ним крылатый бог Ахура Мазда, рядом с ним, меньшего размера и в молитвенной позе, царь и против царя — государственный стяг. В соответствии с этим в Парфянском царстве следствием преобладания знати является привилегированное положение духовенства. Жрецы этой религии — маги — упоминаются еще в документах Ахеменидов и в рассказах Геродота, и люди Запада всегда считали их — вероятно, с полным основанием — национальным персидским явлением. Жречество было наследственным и — по крайней мере в Мидии, а возможно, и в других местностях — жреческое сословие считалось особой категорией народа, приблизительно так, как левиты в позднейшем Израиле. Даже под властью греков старая государственная религия и национальное жречество сохранили свое значение. Когда Селевк I решил заложить новую столицу своего царства, уже упомянутую Селевкию, он велел всем магам определить для этого акта день и час, и только после того, как персы неохотно составили требуемый гороскоп, царь и его войско совершили согласно их указаниям торжественную закладку нового греческого города. Значит и этот правитель пользовался указаниями жрецов Ахура Мазды; за советами в общественных делах, поскольку последние касались религии, обращались именно к ним, а не к жрецам эллинского Олимпа. Само собой разумеется, что такой обычай особо строго соблюдался Аршакидами. Было уже отмечено, что в выборе царей наравне с советом знати участвовал и совет жрецов. Армянский царь Тиридат из-дома Аршаки дов прибыл в Рим в сопровождении свиты из магов; он путешествовал и принимал пищу по их предписаниям, даже когда ему пришлось быть в обществе императора Нерона, перед которым эти чужеземные мудрецы по его желанию возвещали свое учение и заклинали духов. Из этого еще, конечно, не следует, что жреческое сословие как таковое имело решающее влияние на государственное управление; но было бы ошибкой думать, что маздаизм был восстановлен лишь при Сассанидах; вернее всего, при всех сменах династий туземная религия Ирана, несмотря на свою внутреннюю эволюцию, оставалась в основном неизменной.

Национальным языком в Парфянском царстве был туземный язык Ирана. Нет никаких указаний на то, чтобы при Аршакидах был когда-либо в официальном употреблении какой-нибудь иностранный язык. По-видимому, официальным языком служил местный иранский диалект Вавилонии со свойственным ему письмом в том виде, как они в предшествующую и современную Аршакидам эпоху развились под влиянием языка и письма арамейских соседей. Название пехлеви (пар-фава) также характеризует их как язык и письмо парфянской державы. Греческий язык не сделался там языком государственным. Ни один из властителей не носит греческого имени, хотя бы в качестве дополнительного; кроме того, если бы Аршакиды сделали греческий своим государственным языком, то от их царства до нас дошло бы немало греческих надписей. Правда, все их монеты до эпохи Клавдия²²⁹ и большая часть относящихся к позднейшей эпохе носят греческое надписание. Эти монеты не обнаруживают никаких следов национальной религии и по достоинству соответствуют местной чеканке римских восточных провинций; деление года и летосчисление они сохраняют в том виде, как это было определено при Селевкидах. Но это объясняется, вероятно, тем, что великие цари сами вообще не чеканили монеты²³⁰, а имеющиеся в нашем распоряжении монеты, служившие главным образом для сношений с западными соседями, чеканились греческими городами Парфянского царства и от имени их государя. Обозначение царя на этих монетах «другом греков» ((piÄiAArjv), которое встречалось уже раньше²³¹, а со времени Митридата I, т. е. со времени расширения границ государства до Тигра, становится постоянным, имеет смысл только в том случае, если через надписание на этих монетах говорит греческий город Парфянского царства. Вероятно, в Парфянском царстве греческому языку отводилось в гражданском обиходе такое же второстепенное положение рядом с персидским, какое он занимал в Римском государстве рядом с латинским. Постепенное исчезновение злементов греческой культуры при парфянском владычестве можно легко проследить по этим городским монетам — как по появлению на них туземного языка рядом с греческим и вместо него, так и по все более заметной порче языка⁴²²⁹.

По своим размерам царство Аршакидов далеко уступало не только мировой державе Ахеменидов, но и своему непосредственному предшественнику — государству Селевкидов. Из первоначальных владений Селевкидов Аршакиды сохранили только более обширную восточную часть. После битвы с парфянами, в которой пал царь Антиох Сидет, современник Гракхов, сирийские цари не предпринимают уже серьезных попыток утвердить свое владычество на левом берегу Евфрата; но земли правого берега остались частью западного мира.

Оба берега Персидского залива — восточный и западный (аравийский) — находились в руках парфян; таким образом, судоходство в этом заливе было всецело в их власти, остальная же часть Аравийского полуострова не подчинялась ни парфянам, ни господствовавшим в Египте римлянам.

В задачу нашего изложения не входит описание борьбы между народами за обладание долиной Инда и странами, с которыми она граничила на западе и востоке, насколько вообще такое описание возможно на основании совершенно искаженной традиции; однако мы не можем и обойти молчанием главные события этой борьбы, непрерывно сопровождавшей конфликт из-за долины Евфрата, тем более что сообщения наших источников не позволяют нам детально проследить связи Ирана с восточными странами и выяснить их влияние на взаимоотношения между Ираном и Западом; поэтому нам необходимо представить себе, хотя бы в основных чертах, отношения Ирана со странами Востока. Вскоре после смерти Александра, по соглашению между его маршалом и частичным наследником Селевком, с одной стороны, и основателем Индийского царства Чандрагуптой или, по-гречески, Сандракоттом — с другой, была установлена граница между Ираном и Индией. Согласно этому договору Чандрагупта получил во владение не только долину Ганга на всем ее протяжении и весь север передней Индии, но также и области Инда, по крайней мере часть горной долины нынешнего Кабула, далее — Арахозию, или Афганистан, а также, вероятно, пустынную и безводную Гедрозию, нынешний Белуджистан, равно как дельту и устье Инда. Высеченные на камнях надписи, в которых внук Чан драгу пты, правоверный последователь Будды Ашока, усиленно внушает своим подданным правила общей морали, найдены как по всей этой обширной области, так, в частности, и в окрестностях Пешавара²³². Таким образом, Гиндукуш, в древности называвшийся ГГарапаниз, и горные цепи, служившие его продолжением к востоку и западу, отделяли Иран от Индии могучим горным хребтом, прорезанным лишь немногими проходами. Впрочем, соглашение между Селевком и Чандрагуптой недолго оставалось в силе.

В начале эпохи диадохов греческие властители Бактрийского царства, переживавшего после своего отделения от монархии Селевки-дов период бурного роста, перешли горную границу, завладели большей частью долины Инда и, быть может, проникли еще дальше в переднюю Индию, так что центр тяжести этого царства переместился из западного Ирана в восточную Индию, а эллинизм уступил место индусскому элементу. Цари этой державы называются индийскими царями и впоследствии носят негреческие имена; на монетах рядом с греческим языком и вместо него появляются туземный индийский язык и письмо, подобно тому как на монетах парфяно-персидской чеканки рядом с греческим завоевывает себе место пехлевийский язык.

Затем в борьбу вступает еще одна нация: скифы, или, как они зовутся в Иране и Индии, саки. Они покинули свои исконные места жительства на Яксарте и пробились через горы на юг. Завоевав бакт-рийские земли, или, по крайней мере, большую часть их, скифы приблизительно в последнее столетие Римской республики утвердились в современном Афганистане и Белуджистане. Поэтому в начале эпохи империи берег по обе стороны устья Инда около Минагара зовется Скифией, а находящаяся внутри страны, к западу от Кандагара, область дрангов получает впоследствии название «страны саков», Сака-станы (ныне Седжистан). Это вторжение скифов в страны бактро-индийской державы, конечно, ослабило ее приблизительно так же, как первые переселения германцев ослабили Римскую империю, и причинило ей большой ущерб, однако не разрушило ее; еще в эпоху Веспасиана существовало Бактрийское царство, по всей вероятности пользовавшееся самостоятельностью*.

В эпоху Юлиев и Клавдиев парфяне, по-видимому, были первенствующей державой в области устья Инда. Один заслуживающий доверия писатель эпохи Августа относит только что названную Сакаста-ну к парфянским провинциям и называет царя саков-скифов сатрапом Аршакидов; последней парфянской провинцией в восточном направлении он считает Арахозию с главным городом Александрополем, вероятно Кандагаром. Вскоре затем, в эпоху Веспасиана, в Миннага-ре даже властвуют парфянские князья. Однако для державы на р. Инде это явилось скорее сменой династии, чем действительным присоединением к государству Ктесифона. Правда, парфянский царь Гондо-фар, которого христианская легенда связывает с просветителем парфян и индусов св. Фомой²³³, правил на всей территории от Миннагара до Пешавара и вверх по р. Кабулу; но эти государи, подобно их предшественникам в Индийском царстве, употребляют наряду с греческим индийский язык и именуют себя великими царями, так же как государи Ктесифона; по-видимому, принадлежность к одному и тому же царскому роду не мешала им соперничать с Аршакидами²³⁴.

За этой парфянской династией в Индийском царстве вскоре следует династия, называемая в индийской традиции династией саков или династией царя Канерку, иначе Канишки; она начинается в 78 г. н. э. и существует по меньшей мере до III в. Цари этой династии были из скифов, о передвижении которых было упомянуто выше; на их монетах вместо индийского языка появляется язык скифский^{235 236}. Таким образом, в области Инда после индусов и эллинов в первые три века нашей эры властвовали парфяне и скифы. Но и при иноземных династиях предполагалось формирование национально-индийского государства, причем оно ставило развитию парфяно-персидского владычества на Востоке не менее прочные преграды, чем те, которые ставило ему на Западе Римское государство.

[Судя по монетам, весьма вероятно, что великое царство Аршакидов в Миннагаре ненамного пережило эпоху Нерона. Какие властители последовали за ним, точно не известно. Бактро-индийские цари с греческими именами принадлежат в подавляющем большинстве, а может быть и все, к эпохе до Августа; да и некоторые цари с туземными именами, например Маузс и Азес, относятся, судя по языку и письму (например, по форме соО) к еще более раннему времени. Например, монеты царей Козулокадфиза и Оэмокадфиза, а также монеты сакс-ких царей ~ Канерку и его преемников, которые ясно выдают местную чеканку своим до сих пор не встречавшимся в индийской чеканке золотым статером, равным по весу римскому золотому, по всем признакам принадлежат к более позднему времени, чем монеты Гондофара и Санабара. Они показывают, как государство долины Инда постепенно все в большей степени приобретало национально-индийский характер, отличающий его от эллинов и от иранцев].

На севере и северо-востоке Иран граничил с Тураном. В то время как западный и южный берега Каспийского моря и верхние долины Окса и Яксарта были областью, благоприятной для развития цивилизации, степи вокруг Аральского моря и расстилающаяся за ним обширная равнина по своим природным условиям были настоящим царством кочевников. Среди этих номадов имелись, конечно, отдельные народности, родственные иранцам, но и они были чужды иранской цивилизации. Бактра, оплот Ирана против Турана, в эпоху после Александра долгое время под властью своих греческих государей справлялась с этой оборонительной задачей; но мы уже говорили, что позднее она хотя и не погибла окончательно, но уже не была в состоянии дольше сдерживать проникновение скифов на юг. С упадком могущества Бактры та же задача встала перед Аршакидами. Трудно сказать, насколько им удалось с ней справиться.

В первое время Римской империи великие цари Ктесифона как на юге от Гиндукуша, так и в северных областях, по-видимому, оттеснили скифов или подчинили их своей власти, отняв у них при этом обратно частьбактрийской области. Неизвестно, однако, были ли здесь установлены какие-либо постоянные границы, и если да, то какие. Часто упоминаются войны между парфянами и скифами. Последние, в особенности жившие вокруг Аральского озера предки нынешних туркменов, были обычно нападающей стороной, причем они то вторгались водным путем через Каспийское море в долины Куры и Аракса, то совершали из своих степей набеги на богатые равнины Гиркании и плодоносный оазис Маргианы (Мары). Пограничным областям приходилось поэтому откупаться от произвольных грабительских поборов уплатой дани, которая регулярно вносилась в установленные сроки, подобно тому как в настоящее время сирийские бедуины взимают с местных крестьян так называемую куббу.

Итак, парфянское правительство, по крайней мере в первые годы империи, так же как теперь турецкое, оказалось не в состоянии обеспечить здесь своим мирным подданным охрану плодов их труда и создать прочное мирное положение на границе. Для самого правительства парфянской державы эти пограничные столкновения также оставались открытой раной; они часто вносили осложнения в войны Аршакидов из-за престолонаследия и в их конфликты с Римом.

Выше мы говорили о том, как складывались отнопгения парфян с римлянами и как были установлены границы между обеими великими державами. Поскольку с парфянами соперничали армяне и правители царства на Араксе стремились играть в Передней Азии роль великих царей, парфяне вообще поддерживали дружественные отношения с римлянами, как с врагами своих врагов. Но после разгрома Митридата и Тиграна и особенно в результате установленных Помпе-ем порядков римляне заняли по отношению к парфянам такую позицию, которая была несовместима с серьезным и длительным миром между обоими государствами. На юге Сирия находилась теперь под непосредственным владычеством Рима, и римские легионы стояли на страже на краю большой пустыни, отделяющей приморские земли от долины Евфрата. На севере Каппадокия и Армения являлись римскими вассальными княжествами. Тем самым народы, граничившие с Арменией на севере — колхи, иберы, албанцы, — неизбежно освобождались из-под влияния парфян и, по крайней мере по мнению римлян, тоже превращались в римских вассалов. Граничившая с Арменией на юго-востоке по р. Араксу Малая Мидия, или Атропатена (Азербайджан), уже в борьбе с Селевкидами под властью старинной туземной династии отстояла свою национальность и сделалась даже самостоятельной; при Аршакидах царь этой страны выступает то как парфянский ленник, то как независимый от них, опирающийся на римлян владетель. Таким образом, влияние Рима доходило до Кавказа и западного берега Каспийского моря. Такое положение представляло нарушение границ, создавшихся существовавшими здесь национальными отношениями.

Правда, эллинская народность так прочно укоренилась на южном берегу Черного моря, а также внутри страны, в Каппадокии и Ком-магене, что она могла служить здесь опорой римскому владычеству; но Армения и под многолетней властью Рима осталась все же страной негреческой, а общностью языка и верований, многочисленными брачными союзами между знатными фамилиями той и другой страны, одинаковой одеждой и одинаковым вооружением²³⁷ она была неразрывно связана с парфянским государством. Римские военные наборы и обложение податями никогда не распространялись на Армению; страна, самое большее, поставляла собственные войска и содержала их, а также снабжала продовольствием стоявшие в ее пределах римские отряды. Армянские купцы посредничали в торговле через Кавказ со Скифией, через Каспийское море — с Восточной Азией и Китаем, вниз по Тигру — с Вавилонией и Индией, на западе — с Каппадокией; было бы весьма естественно включить политически зависимую страну в сферу римского податного и таможенного обложения; однако до этого дело никогда не доходило. То, что Армения в национальном отношении была близка к парфянам, а в политическом зависела от Рима, является важным моментом в тянущейся на протяжении всей эпохи империи борьбе Рима со своим восточным соседом. Правда, в Риме понимали, что территориальные захваты по ту сторону Евфрата являются посягательством на исконные земли восточных народов и отнюдь не означают существенного усиления римского могущества. Но причина или, если угодно, оправдание того, что эти захваты все-таки продолжались, заключается в том, что сосуществование равноправных больших государств было несовместимо с самыми основами римской политики и, можно, пожалуй, сказать, с политикой древнего мира вообще. Римская империя, в сущности, не признает иных границ, кроме морей или неспособных к сопротивлению областей. За более слабым, но все же обороноспособным государством парфян римляне не признавали права быть сильной державой и посягали на то, от чего парфяне, в свою очередь, не могли отказаться. Вследствие этого отношения между Римом и Ираном за все время существования империи представляют собой постоянную борьбу за левый берег Евфрата — борьбу, прерывающуюся лишь непродолжительными перемириями.

Договорами с парфянами, заключенными Лукуллом и Помпеем, границей был признан Евфрат, т. е. парфянам была отдана Месопотамия. Но это не помешало римлянам принять в число своих вассалов властителей Эдессы, а путем расширения границ Армении к югу, по-видимому, косвенно подчинить своему влиянию, по крайней мере, большую часть северной Месопотамии. Вследствие этого парфянское правительство после некоторого колебания начало войну с римлянами, формально объявив войну армянам. Ответом на это была экспедиция Красса, а после его поражения при Каррах возвращение Армении под власть парфян; с этим связано возобновление со стороны парфян притязаний на западную половину царства Селевкидов; однако осуществить эти притязания в то время им, разумеется, не удалось. В течение всей 20-летней гражданской войны, в которой погибла Римская республика и в конце концов утвердился принципат, продолжалось и состояние войны между римлянами и парфянами, причем нередко та и другая борьба взаимно переплетались. Помпей перед решительной битвой пытался заручиться союзом царя Орода, но когда этот последний потребовал уступки Сирии, Помпей не смог заставить себя отдать провинцию, которую сам же завоевал для Рима. Однако после катастрофы он пошел на этот шаг; но разного рода случайности побудили его бежать не в Сирию, а в Египет, где он затем и нашел свой конец. Парфяне, по-видимому, все-таки собирались вторгнуться в Сирию, и позднейшие вожди республиканцев не пренебрегали помощью врагов родины.

Еще при жизни Цезаря Цецилий Басс, подняв знамя восстания в Сирии, немедленно призвал на помощь парфян. Они откликнулись на это приглашение; сын Орода Пакор разбил наместника Цезаря и освободил осажденные им в Апамее войска Басса (709). По этой причине, а также с целью отомстить за поражение при Каррах Цезарь решил ближайшей весной лично отправиться в Сирию и за Евфрат, но смерть помешала ему привести этот план в исполнение. Когда впоследствии Кассий начал военные приготовления в Сирии, он тоже вступил в соглашение с парфянским царем, и в решительной битве при Филиппах (712) парфянские конные стрелки сражались за свободу Рима. Так как республиканцы потерпели поражение, великий царь сперва держался спокойно, а Антоний, хотя и намеревался выполнить планы диктатора, однако на первых порах имел достаточно забот по устройству Востока.

Столкновение было неизбежно; нападающей стороной оказался на этот раз парфянский царь. Когда в 713 г. Октавиан вел в Италии борьбу с полководцами Антония и его супругой, а сам Антоний пребывал в бездействии в Египте подле царицы Клеопатры, Ород внял настояниям одного жившего при нем в изгнании римлянина, Квинта Лабиена, прежде служившего офицером в войске Брута, сына злейшего врага Цезаря — Тита Лабиена, и отправил его, а также своего сына Пакора, с сильной армией за пределы своей страны. Наместник Сирии Дециций Сакса не выдержал неожиданного натиска; римские гарнизоны, составленные большей частью из старых солдат республиканской армии, перешли под знамена своего прежнего командира. Ему подчинились Апамея, Антиохия и вообще все города Сирии, за исключением расположенного на острове Тира, который было невозможно покорить без флота; Сакса, спасаясь бегством в Киликию, сам лишил себя жизни, чтобы не попасть в плен. После захвата Сирии Пакор обратился против Палестины, а Лабиен направился в провинцию Азию, где все города, за исключением карийской Стратоникеи, подчинились ему сразу или после боя. Антоний, поглощенный осложнениями в Италии, не мог послать никакой помощи своим наместникам, и почти два года (с конца 713 до весны 715 г.) в Сирии и в большей части Малой Азин властвовали парфянские полководцы и республиканский император Лабиен Парфянин, как он сам именовал себя с бесстыдной иронией, так как был не римлянином, побеждавшим парфян, а римлянином, побеждавшим своих с помощью парфян.

Только после того как была устранена угроза разрыва между обоими правительствами, Антоний послал новое войско под предводительством Публия Вентидии Басса, которому он передал главное начальство в провинциях Азии и Сирии. Этот способный военачальник встретил в Азии одного Лабиена с его римскими войсками и быстро вытеснил его из провинции. На границе Азии и Киликии, в горных проходах Тавра, отряд парфян хотел оказать помощь своим спасавшимся бегством союзникам, но и он был разбит прежде, чем мог соединиться с Лабиеном, а этот последний вслед за тем был настигнут римлянами в Киликии во время бегства и убит. Вентидии столь же успешно завладел горными проходами Амана на границе Киликии и Сирии; здесь пал Фарнапат, лучший из парфянских военачальников (715). Тем самым Сирия была очищена от неприятеля. Правда, в следующем году Пакор еще раз перешел Евфрат, ко лишь для того, чтобы найти себе гибель вместе с большей частью своего войска в решительной битве при Гиндаре к северо-востоку от Антиохии (9 июня 716 г.). Эта победа до известной степени загладила поражение при Каррах и притом имела прочные положительные результаты — с тех пор парфянские войска долгое время не показывались на римском берегу Евфрата.

Если в интересах Рима было расширить свои завоевания на Востоке и вступить во владение наследством Александра во всем его объеме, то обстоятельства никогда не складывались столь благоприятно для этого, как в 716 г. Отношения между обоими правителями весьма своевременно улучшились, и, кроме того, сам Цезарь, по-видимому, искренне желал своему соправителю и новому зятю солидного и удачного ведения войны. Катастрофа при Гиндаре вызвала у парфян тяжелый династический кризис. Царь Ород, глубоко потрясенный гибелью старшего и способнейшего из своих сыновей, отказался от власти в пользу своего второго сына Фраата. Последний, чтобы вернее обеспечить за собой престол, ввел режим террора, жертвами которого явились его многочисленные братья и даже старик-отец, равно как ряд знатнейших лиц в государстве; некоторые из этих последних спаслись бегством и искали защиты у римлян, в том числе могущественный и уважаемый Монес. На Востоке Рим никогда не имел такого многочисленного и сильного войска, как в то время: Антоний был в состоянии повести за Евфрат не менее 16 легионов, около 70 тысяч человек римской пехоты, около 40 тыс. человек вспомогательных войск, 10 тыс. человек испанских и галльских, 6000 армянских всадников; по меньшей мере половину этих войск составляли приведенные с Запада отряды, закаленные в боях и готовые следовать за своим любимым и уважаемым вождем, победителем при Филиппах, и под его личным руководством присоединить еще большие достижения к тем блестящим победам, которые были уже одержаны над парфянами, хотя и не им, но для него.

Антоний действительно замышлял основать великое азиатское царство, наподобие царства Александра. Следуя примеру Красса, объявившего перед своим выступлением в поход, что он распространит римское владычество до Бактрии и Индии, Антоний назвал своего первого сына, рожденного ему египетской царицей, именем Александра. По-видимому, он серьезно намеревался, с одной стороны, за исключением вполне эллинизированных провинций Вифинии и Азии, подчинить управлению мелких зависимых князей все владения империи на Востоке, в которых еще не была принята эта форма политического устройства, с другой же стороны — придать форму сатрапий всем восточным землям, когда-либо занятым западными завоевателями, и сделать их тем самым подвластными Риму. Большая часть восточной половины Малой Азии и военное первенство были отданы самому воинственному из местных князей — галату Аминте. Сатрапии получили также князья Пафлагонии, вытесненные из Галатии потомки Дейотара, Полемон, новый князь Понта и супруг внучки Антония Пифодориды; царьки Каппадокии и Коммагены также сохранили свои сатрапии. Большую часть Киликии и Сирии вместе с Кипром и Кире-ной Антоний соединил с Египетским государством, которому он таким образом почти вернул те территории, которые входили в его состав при Птолемеях, а так как любовницу Цезаря, царицу Клеопатру, он сделал своей собственной любовницей или, вернее, супругой, то незаконный сын Цезаря, Цезарион, уже ранее признанный ее соправителем в Египте²³⁸, был объявлен наследником старинной державы Птолемеев, а ее незаконный сын от Антония Птолемей Филадельф — наследником Сирии. Другому сыну Клеопатры, которого она родила Антонию, — уже упомянутому' Александру, — была пока дана Армения как залог будущего владычества над Востоком. С этим устроенным на восточных началах великим царством²³⁹ Антоний предполагал соединить также принципат над Западом. Сам он не принимал царского звания и, напротив, перед своими соотечественниками и солдатами носил те же титулы, какие имел Цезарь. Но на имперских монетах с латинской надписью Клеопатра именуется царицей царей, а ее сыновья от Антония — по меньшей мере царями; голова старшего сына Антония изображается на монетах рядом с головой отца — значит, наследственность власти представляется чем-то само собой разумеющимся. В своем отношении к браку и к праву наследования законных и побочных детей Антоний придерживался восточных обычаев, принятых у великих царей, или, как он говорил сам, божественной свободы его предка Геракла²⁴⁰; своего сына Александра и его сестру-близнеца Клеопатру он назвал: первого — Гелносом, вторую — Селеной — по примеру как раз этих великих царей, и как некогда беглецу Фемистоклу персидский царь подарил несколько азиатских городов, так и он отдал перешедшему на его сторону парфянину Мо-несу три города в Сирии. В Александре также до некоторой степени сосуществовали македонский царь и царь царей Востока, а наградой за лагерную жизнь в Гавгамеле служило для него брачное ложе в Сузе; однако его римская копия вследствие самого своего сходства во многом напоминала карикатуру.

Мы не имеем возможности решить, представлял ли себе Антоний свое положение на Востоке, сейчас же после того как он принял власть, именно в таком виде; вероятно, мысль об образовании нового восточного великого царства в соединении с принципатом на Западе созревала в нем постепенно и вылилась в окончательную форму лишь после того, как в 717 г. по возвращении своем из Италии в Азию он вновь сблизился с последней царицей из дома Лагидов, чтобы более уже с ней не расставаться. Однако столь широкие начинания были ему не по плечу. Будучи одним из тех военных талантов, которые умеют, находясь лицом к лицу с врагом, и в особенности в трудных обстоятельствах, наносить хорошо рассчитанные и смелые удары, Антоний был лишен воли государственного человека, ясного понимания политических задач и способности решительно добиваться их выполнения. Если бы диктатор Цезарь поставил перед ним задачу покорения Востока, он, вероятно, отлично разрешил бы ее; но маршал не годился во властители. После изгнания парфян из Сирии прошло почти два года (лето 716 — лето 718), но он ни на шаг не приблизился к цели. Антоний, обнаруживавший свою ординарную натуру также и в том, что неохотно давал своим генералам возможность отличиться, удалил Вентидия, способного полководца, победителя Ла-биена и Пакора, немедленно после последнего успеха и сам принял главное командование; в качестве главнокомандующего он предпринял попытку взять Самосату, главный город небольшого сирийского зависимого государства Коммагены, но не смог одержать и этой жалкой победы. Раздосадованный неудачей, он оставил Восток, чтобы договориться в Италии со своим зятем насчет дальнейшего устройства дел или же чтобы наслаждаться жизнью со своей юной супругой Октавией. Его наместники на Востоке не бездействовали. Публий Канидий Красе двинулся из Армении на Кавказ и покорил там ибер-ского царя Фарыабаза и албанского Зобера. Гай Соссий занял в Сирии последний державший сторону парфян город — Арад; затем он восстановил в Иудее власть Ирода и велел казнить поставленного парфянами претендента на трон — Асмонея Антигона. Последствия победы сказывались, таким образом, по всей римской территории, и римское владычество получило признание до самого Каспийского моря и сирийской пустыни. Однако начало военных действий против парфян Антоний приберегал для себя — и все-таки не возвращался.

Когда он наконец в 718 г. вырвался из объятий не Октавии, а Клеопатры и двинул в поход свои боевые колонны, значительная часть удобного для военных действий времени года была уже пропущена. Еще более странным, чем эта потеря времени, было направление, взятое Антонием. И в прежнее время и впоследствии все наступательные войны римлян против парфян велись в направлении на Кте-сифон, столицу царства, расположенную к тому же на его западной границе; город этот является для армии, двигающейся вниз по берегам Евфрата и Тигра, естественной и ближайшей операционной целью. Достигнув Тигра через северную Месопотамию приблизительно тем путем, каким шел Александр, Антоний мог бы двинуться вниз по берегу реки на Ктесифон и Селевкию. Но вместо этого он пошел в северном направлении сперва в Армению, а отсюда, собрав все свои боевые силы и пополнив их главным образом армянской кавалерией, вышел на плоскогорье Мидийской Атропатены (Азербайджан). Такой план похода ему, вероятно, рекомендовал союзный армянский царь, так как армянские государи во все времена стремились к обладанию этой соседней страной; теперь армянский царь Артавазд мог рассчитывать победить носившего то же имя сатрапа Атропатены и присоединить его владения к своим.

Однако сам Антоний не мог руководствоваться подобными соображениями. По-видимому, он рассчитывал проникнуть из Атропатены в самое сердце неприятельской страны и намеревался сделать целью своего движения старинные персидские резиденции Экбатану и Раги. Но, составляя такой план, он действовал, не имея представления о трудностях местности и совершенно недооценивая силы сопротивления врага; к тому же неблагоприятными для него обстоятельствами были краткость времени, удобного для операций в этой гористой местности, и позднее начало похода. Так как такой способный и опытный военачальник, каким был Антоний, едва ли мог совершить столь грубые ошибки, то, по всей вероятности, здесь сыграли роль особые политические соображения. Как мы уже говорили, власть Фраата была непрочной; Монес, на верность которого Антоний вполне полагался и которого он, может быть, даже надеялся посадить на место Фраата, по желанию парфянского царя²⁴¹ вернулся к себе на родину; Антоний, по-видимому, рассчитывал, что Монес поднимет восстание против Фраата, и в ожидании этой междоусобной войны повел свою армию во внутренние области Парфии. Конечно, Антоний имел возможность оставаться в ожидании успехов этого удара в дружественной Армении и, если потребуются дальнейшие операции, использовать в следующем году хотя бы все летнее время; но такая выжидательная тактика была не по сердцу нетерпеливому полководцу. Однако он столкнулся в Атропатеые с упорным сопротивлением сильного и наполовину независимого царька, стойко выдерживавшего осаду в своей столице Прааспе, или Фраарте (к югу от озера Урмии, вероятно, в верхнем течении Джагхату); к тому же неприятельское вторжение, по-видимому, положило конец внутренним раздорам парфян. Фраат повел на выручку осажденного города большое войско. Антоний взял с собой много осадных орудий, но, нетерпеливо стремясь вперед, оставил их позади, возложив их охрану на два легиона под начальством Оппия Статиана. Поэтому все попытки овладеть осажденным городом остались безуспешными; а царь Фраат отрядил всю свою конницу под начальством упомянутого Монеса в тыл врага против медленно продвигавшегося вперед корпуса Статиана. Парфяне изрубили отряд, прикрывавший обоз, убив, между прочим, и самого полководца, а остальных взяли в плен и уничтожили весь обоз, всего до 300 повозок. Это решило исход кампании. Армянский царь, отчаявшись в ее успехе, собрал свое войско и вернулся в свои пределы. Антоний не сразу прекратил осаду и однажды даже разбил царское войско в открытом бою, но ловкие всадники скрылись, не понеся серьезных потерь, и победа осталась безрезультатной. Попытка добиться от царя по крайней мере возвращения знамен, как прежних, так и только что потерянных, и таким образом заключить мир если не с выгодой, то хотя бы с честью, не удалась; за такую дешевую цену парфянский царь не хотел выпустить из рук верного успеха.

Он лишь обещал посланцам Антония дать римлянам возможность спокойно вернуться на родину, если они снимут осаду. Это обещание противника, мало почетное и мало успокоительное, вряд ли могло побудить Антония к отступлению. Можно было стать на зимние квартиры во вражеской стране, тем более, что парфянские войска не знали длительной военной службы и ввиду приближавшейся зимы большинство воинов, наверное, разошлись бы по домам. Но у римлян не было надежного опорного пункта, подвоз припасов в опустошенной стране не был обеспечен, а главное — сам Антоний не был способен на такое медлительное ведение войны. Поэтому он побросал осадные машины, которые сейчас же были сожжены осажденными, и начал трудное отступление — запоздалое или преждевременное, но во всяком случае несвоевременное; 15 дневных переходов (300 римских миль) по враждебной стране отделяли римское войско от Аракса, пограничной реки Армении, единственной страны, куда римляне могли отступить, несмотря на двусмысленное поведение ее властителя. Неприятельское войско в 40 тыс. всадников, невзирая на данное обещание, шло по пятам отступавших, а с уходом армян римляне лишились лучшей части своей конницы. Припасов и вьючных животных едва хватало; время года было очень позднее. Но в этом опасном положении Антоний снова обрел свои силы и свое военное искусство, а отчасти и свое военное счастье; он принял решение — ш сам полководец, как и войска, выполнили задачу блестяще. Если бы при них не находился один прежний солдат Красса, принявший парфянское подданство, а потому великолепно знакомый с каждой дорогой и тропинкой, — он повел их не по равнине, которой они пришли, а по горам, затруднявшим нападение конницы (по-видимому, через горы вокруг Тавриза), — войско едва ли пришло бы к цели; и если бы Мо-нес, стараясь по-своему уплатить Антонию свой долг признательное-ти, не извещал его своевременно о лживых заверениях и коварных умыслах своих соотечественников, то римляне непременно попали бы в одну из засад, которые им устраивались неоднократно. Солдатская натура Антония проявилась в эти тяжелые дни с большим блеском в его искусстве пользоваться каждым благоприятным моментом, в его строгости по отношению к трусам, в его умении поднимать боевой дух солдат, в его неотступных заботах о раненых и больных.

Тем не менее спасение было едва ли не чудом. Антоний уже дал распоряжение одному верному телохранителю в крайнем случае не дать ему живым попасть в руки врагов. Подвергаясь постоянным нападениям коварного врага, в суровую зимнюю стужу, часто оставаясь то без надлежащего продовольствия, то без воды, достигли они через 27 дней спасительной границы, где неприятель оставил их в покое. Потери были огромны; за 27 дней произошло 18 более или менее крупных схваток, причем только в одной из них римляне потеряли 3 тыс. человек убитыми и 5 тыс. ранеными. Жертвами этих постоянных битв в арьергарде и на флангах оказывались именно лучшие, храбрейшие солдаты. В этом мидийском походе было потеряно все снаряжение, пятая часть обоза, четвертая часть армии — 20 тыс. пехотинцев и 4 тыс. всадников, причем большая часть солдат погибла не от меча, а от голода и эпидемических болезней. Страдания несчастной армии не окончились и на Араксе. Артавазд принял ее дружелюбно, да он и не имел иного выбора; можно было бы, конечно, зимовать здесь. Но нетерпение Антония не допустило этого; войско двинулось дальше, и вследствие все усиливавшихся холодов и распространившихся среди солдат болезней этот последний переход от Аракса до Антиохии стоил жизни еще 8 тыс. солдат, хотя нападения неприятеля уже прекратились. Этот поход был последней вспышкой военных дарований и доблести Антония, но в политическом отношении для него это было катастрофой, в особенности потому, что тем временем Октивиан, счастливо окончив войну в Сицилии, укрепил свое владычество на Западе и навсегда завоевал доверие Италии.

Ответственность за неудачу, которую Антоний тщетно пытался скрыть, он возлагал на подчиненных царей Каппадокии и Армении — на последнего с тем большим основанием, что его преждевременный уход от Празспы значительно увеличил опасности и потери отступления. Но за план похода ответственность нес не Артавазд, а Антоний*, да и в крушении надежд, возлагавшихся на Монеса, в катастрофе Статиана, в неудачной осаде Праасны не был повинен армянский царь.

Антоний не отказался от мысли о покорении Востока и в ближайшем году (719) снова выступил в поход из Египта. Обстоятельства и теперь еще складывались сравнительно благоприятно. С мидийским царем Артаваздом был заключен дружественный союз; Артавазд поссорился с парфянским сюзереном, а главное — враждовал со своим армянским соседом и, хорошо зная недовольство Антония последним, мог рассчитывать на поддержку со стороны врага своего противника. Все зависело от того, будет ли достигнуто прочное соглашение между обоими повелителями империи — увенчанным победой владыкой Запада и потерпевшим поражение властителем Востока. При известии о том, что Антоний собирается продолжать войну, его законная супруга — сестра Октавиана — отправилась из Италии на Восток, чтобы привести ему новые войска и вновь укрепить его связи с ней и ее братом. Если Октавия, знавшая об отношениях своего супруга с египетской царицей, все же думала великодушно протянуть ему руку для примирения, то, должно быть, и Октавиан в то время был еще готов поддерживать существующие отношения; это подтверждается тем, что война на северо-восточной границе Италии началась именно в этот момент. И брат и сестра великодушно приносили свои личные интересы в жертву общественному благу. Но как ни настоятельно требовали и соображения личного характера, и чувство чести принять протянутую руку, Антоний не смог найти в себе сил, чтобы порвать с египетской царицей; он отправил свою жену обратно, что было в то же время разрывом с ее братом, а также, можно добавить, и отказом от продолжения войны с парфянами. Теперь, прежде чем думать об этой войне, нужно было разрешить спор о власти между Антонием и Октавианом.

Антоний немедленно вернулся из Сирии в Египет и в ближайшие годы не предпринимал ничего нового для осуществления своих завоевательных планов на Востоке; он только наказал тех, кого считал виновными в своей неудаче. Каппадокийского царя Ариарата он велел казнить²⁴² и передал его царство его родственнику по боковой линии Архелаю. Подобная же участь ожидала и армянского царя. Когда в 720 г. Антоний прибыл в Армению, как он говорил, для продолжения войны, он преследовал лишь одну цель — наказать царя, отказавшегося ехать в Египет. Этот акт мести был выполнен недостойным образом, посредством хитрости, и столь же недостойным образом отпразднован в Александрии каким-то карикатурным подражанием капитолийскому триумфу. Именно тогда сын Антония, предназначенный, как мы уже говорили выше, во властители Востока, был сделай царем Армении и помолвлен с дочерью нового союзника — царя Мидии, между тем как старший сын захваченного и через некоторое время казненного по приказанию Клеопатры армянского царя, Артаке, провозглашенный армянами царем после гибели отца, покинул страну и бежал к парфянам. Армения и Мидийская Атропатена находились, таким образом, во власти Антония или в союзе с ним; было объявлено о продолжении войны с парфянами, но ее пришлось отложить до победы над западным соперником Антония. Но Фраат со своей стороны напал на Мидию, сначала безуспешно, потому что стоявшие в Армении римские войска оказали поддержку мидянам. Когда же Антоний во время своих военных приготовлений против Окта-виана отозвал отсюда свои войска, парфяне начали брать верх, победили мидян и поставили царем над Мидией и Арменией Артакса, а тот, чтобы отплатить за казнь своего отца, приказал схватить и перебить всех римлян, живших в разных местах страны. Если Фраат не до конца использовал великую борьбу между Антонием и Октавианом, пока она готовилась и разыгрывалась, то, вероятно, потому, что на этот раз ему помешали смуты, разразившиеся в его собственной стране. Смуты эти кончились тем, что он был изгнан и бежал к восточным скифам, а великим царем был провозглашен Тиридат. В то время когда у берегов Эпира происходила решающая морская битва, а затем в Египте над головой Антония разразилась катастрофа, этот новый великий царь сидел в Ктесифоне на шатком троне, а на отдаленной границе царства туранские полчища готовились снова посадить на его место прежнего властителя, что им вскоре затем и удалось.

Умному, ясно глядевшему на вещи человеку, которому выпало на долю ликвидировать начинания Антония и твердо установить взаимоотношения между обеими частями империи, надлежало проявить в одинаковой степени умеренность и энергию. Было бы большой ошибкой, следуя планам Антоний, думать о покорении Востока или хотя бы о новых завоеваниях на Востоке. Август это понял; его военные мероприятия ясно показывают, что, хотя он и считал, что средиземноморская держава непременно должна овладеть берегами Сирии и Египта, он не придавал значения завоеванию внутренних земель. Между тем Армения уже несколько десятков лет находилась под властью римлян и при создавшейся обстановке могла быть только римской или парфянской; по своему положению эта страна была в военном отношении для каждой великой державы воротами для нападения на владения другой. Август тоже отнюдь не собирался отказываться от Армении и отдавать ее парфянам, да при существовавшем положении дел он едва ли мог и думать об этом. Но Рим не мог ограничиться сохранением Армении; местные условия вынуждали римлян распространять свое влияние далее, на бассейн Куры, на земли иберов по ее верхнему течению и земли албанов — по нижнему, т. е. на жителей современной Грузии и Ширвана, одинаково искусных в бою и в качестве всадников, и в качестве пехотинцев; в то же время нельзя было допускать распространения парфянского владычества к северу от Аракса далее Атропатены. Уже экспедиция Помпея показала, что неизбежным результатом оккупации Армении должно было явиться продвижение римлян с одной стороны в глубь Кавказа, а с другой — к западному берегу Каспийского моря. Поводы к такому продвижению имелись в избытке. Легаты Антония сражались и с иберами, и с албанами. Власть Рима распространялась не только на побережье от Фарнакии до Трапезунда, но и на область колхов у устья Фазиса. К этим общим причинам присоединились особые обстоятельства, в силу которых новому римскому властителю неизбежно приходилось не только угрожать народам Востока, но и приводить эти угрозы в исполнение. Нельзя было оставить безнаказанным поступок царя Артакса, приказавшего, как некогда Митридат, перебить всех римлян, находившихся в его владениях. Бежавший из своей страны мидийский царь обратился теперь за помощью к Августу, как в прежние времена он обратился бы к Антонию. Междоусобная война и борьба между претендентами на парфянский престол облегчали нападение, к тому же изгнанный властитель Тиридат также искал защиты у Августа и выражал готовность принять от него в лен свое царство и стать римским вассалом. Возврат попавших в руки парфян при поражениях Красса и сторонников Антония пленных римлян и потерянных знамен сам по себе не мог бы показаться властителю достаточным основанием для начала войны; но восстановитель Римского государства не мог оставить без внимания этот вопрос военной и политической чести. Римский государственный деятель должен был считаться с такого рода соображениями. При той позиции, которую занял Август в отношении Востока, активная политика была необходима, а вследствие прежних неудач она была необходима вдвойне. Без сомнения, было желательно поскорее урегулировать положение в Риме; но для не имевшего соперников властителя не было острой необходимости приступить к этому немедленно. После сокрушительных ударов при Акциуме и Александрии Август, располагавший сильным и победоносным войском, был господином положения. Правитель типа Цезаря едва ли вернулся бы в Рим, не восстановив своего протектората над Арменией, не упрочив верховную власть Рима на землях до Кавказа и Каспийского моря и не сведя счетов с парфянами. Предусмотрительный и энергичный правитель сейчас же организовал бы оборону границ на Востоке, как того требовали обстоятельства; с самого начала было ясно, что четырех сирийских легионов общей численностью в 40 тыс. человек было недостаточно, чтобы охранять интересы Рима одновременно на Евфрате, Араксе и Куре, и что ополчения вассальных царств лишь скрывали недостаточность войск империи, но не восполняли ее. Армения по своим политическим и национальным симпатиям тяготела скорее к парфянам, чем к римлянам; цари Ком-магеыы, Каппадокии, Галатии и Понта, напротив, скорее склонялись на сторону римлян, но они были ненадежны и слабы. Политика сохранения status quo также требовала энергичного удара мечом, а для проведения ее в дальнейшем требовалась помощь со стороны превосходящих военных сил Рима.

Август не нанес этого удара и не принял оборонительных мер, конечно, не потому, что он неправильно представлял себе положение дел, но потому, что в его натуре было нерешительно и медлительно делать все, что он признавал необходимым, и более, чем следовало, подчинять внешние отношения соображениям внутренней политики. Он, конечно, понимал, что для охраны границ сил малоазийских вассальных государств недостаточно; в связи с этим он уже в 729 г., после смерти царя Аминты, власть которого распространялась на все внутренние области Малой Азии, не назначил ему преемника, а подчинил страну императорскому легату. Вероятно, более крупные из соседних зависимых государств, в первую очередь Каппадокия, после смерти своих правителей должны были таким же образом превратиться в императорские наместничества. Это был шаг вперед, поскольку в таком случае ополчения этих стран вливались в имперскую армию и ставились под команду римских офицеров; но серьезного давления на ненадежные пограничные земли или, тем более, на соседнюю великую державу эти войска оказывать не могли, хотя теперь они считались войсками империи. Однако все эти соображения были побеждены необходимостью сокращения численности регулярной армии и максимального снижения военных расходов.

Столь же мало удовлетворяли требования момента меры, принятые Августом на возвратном пути из Александрии. Он поставил изгнанного царя Мидии правителем Малой Армении, а парфянскому претенденту Ткридату предоставил убежище в Сирии, намереваясь использовать первого, чтобы угрожать царю Артаксу, упорствовавшему в открытой вражде к Риму, а второго — чтобы оказывать давление на царя Фраата. Начатые с этим царем переговоры о возвращении парфянских победных трофеев затянулись и не давали никаких результатов, хотя в 731 г. Фраат обещал вернуть эти трофеи, чтобы добиться освобождения своего сына, случайно попавшего в руки римлян.

Только когда Август в 734 г. лично прибыл в Сирию и серьезно взялся за дело, народы Востока подчинились Риму. В Армении, где против царя Артакса поднялась сильная партия, восставшие отдались в руки римлян и просили императора назначить царем младшего брата Артакса, Тиграна, воспитанного при императорском дворе и жившего тогда в Риме. Когда пасынок императора Тиберий Клавдий Нерон, тогда 22-летний юноша, вторгся со своим войском в Армению, царь Артаке был убит своими родными, а Тигран получил царскую корону из рук представителя императора, подобно тому как 50 лет назад получил корону от Помпея его дед, носивший то же самое имя. Атропатена была снова отделена от Армении и перешла под власть князя Ариобарзана, тоже получившего воспитание в Риме, сына ранее упомянутого Артавазда; впрочем, Ариобарзан получил эту землю, по-видимому, не как римское, а как парфянское ленное царство. Нам ничего не известно о внутреннем строе кавказских княжеств; но так как впоследствии они числились среди римских вассальных государств, можно предположить, что здесь и в то время одержало верх римское влияние. И сам царь Фраат, поставленный теперь перед выбором — сдержать свое слово или начать открытую борьбу, решился скрепя сердце на поступок, глубоко оскорбительный для национального чувства его соотечественников, а именно — на выдачу захваченных знамен и немногих еще оставшихся в живых пленных римлян.

Эта бескровная победа государя-миротворца была встречена всеобщим ликованием. Римляне и после этой победы еще долгое время поддерживали дружественные отношения с парфянским царем, так как непосредственные интересы обеих великих держав почти не сталкивались. Напротив, в Армении поставленная Римом власть, не имевшая никакой опоры в стране, с трудом держалась против национальной оппозиции. После ранней смерти царя Тиграна его дети или управлявшие от их имени регенты сами примкнули к этой оппозиции. Против них друзья Рима выдвинули другого правителя, князя Артавазда, но он не смог справиться с более сильной оппозиционной партией. Эти смуты в Армении отразились и на отношениях с парфянами. Армяне, враждебно относившиеся к Риму, естественно, стремились опереться на парфян, да и Аршакиды не могли забыть, что Армения была раньше владением парфянской младшей линии. Бескровные победы часто оказываются непрочными и опасными. Дело дошло до того, что римское правительство в 748 г. дало поручение тому же самому Тиберию, который за 14 лет перед тем поставил Тиграна ленным царем Армении, вторично двинуться с войском в Армению и в случае надобности силой оружия водворить там порядок. Но разлад в семье императора, прервавший покорение Германии, сказался и здесь и тоже имел неблагоприятные для Рима последствия. Тиберий отказался выполнить поручение своего отчима, а так как другого способного военачальника среди членов императорского дома не было, римскому правительству поневоле пришлось в течение нескольких лет ограничиваться ролью наблюдателя, в то время как в Армении хозяйничала антиримская партия, пользовавшаяся поддержкой парфян.

Наконец в 753 г. то же самое поручение было возложено на старшего приемного сына императора, 20-летнего Гая Цезаря, причем, как надеялся его отец, подчинение Армении должно было послужить началом осуществления более широких планов и самый поход на Восток молодого наследника должен был стать как бы продолжением похода Александра. Географ Исидор, сам родом с устья Евфрата, и представитель греческой культуры среди окружения Августа мавританский царь Юба по поручению императора или просто вследствие своей близости ко двору, посвятили молодому наследнику первый — свои собранные на Востоке заметки, а второй — сборник своих литературных извлечений, касающихся Аравии; сам наследник, по-видимому, сгорал от нетерпения завоевать Аравию и тем самым осуществить то, в чем Александру помешала смерть, и с блеском загладить неудачу политики Августа. Что касается Армении, то его миссия имела такой же успех, как в свое время миссия Тиберия. Наследник римского престола и великий царь Парфии Фраатак съехались для личной встречи на одном из островов Евфрата. Парфяне снова отказались от Армении; таким образом опасность надвигавшейся войны с ними была устранена и нарушенное доброе согласие восстановлено — по крайней мере внешне. Гай поставил правителем Армении Ариобарзана, царевича из мидийского царствующего дома, и верховная власть Рима была вновь упрочена. Однако враждебно относившиеся к Риму армяне отказались подчиниться; пришлось не только ввести в Армению легионы, но и сражаться. Под стенами армянского замка Артагиры молодой наследник вследствие коварной хитрости одного парфянского офицера получил рану (2 г. н. э.) и через несколько месяцев умер. Теперь снова пришлось расплачиваться за соединение имперской и династической политики. Смерть молодого человека нарушила осуществление больших политических замыслов. С такой уверенностью обещанная правительством империи экспедиция в Аравию была отменена, после того как ее успех уже не требовался для того, чтобы расчистить путь императорскому сыну к наследованию власти. Были забыты и дальнейшие мероприятия на Евфрате; ближайшая цель — занятие Армении и восстановление отношений с парфянами — была достигнута, хотя и этот успех был омрачен смертью наследника.

Но и этот успех был столь же непрочен, как успех более блестящей экспедиции 734 г. Антиримская партия вела борьбу с поставленными Римом правителями Армении и заменяла их своими ставленниками при тайном или открытом сообщничестве парфян. Когда парфянский царевич Вонон, получивший воспитание в Риме, вступил на освободившийся парфянский престол, римляне возымели надежду найти в нем опору; однако именно вследствие этого ему вскоре пришлось оставить престол, и его место занял мидийский царь Артабан (около 10 г. н. э.); это был энергичный человек, происходивший со стороны матери от Аршакидов, но принадлежавший к скифскому племени даков и воспитанный в обычаях этого племени. Тогда армяне пригласили себе в цари Вонона, и Армения осталась под римским влиянием. Однако Артабан никак уже не мог допустить, чтобы вытесненный им соперник стал правителем соседнего государства; чтобы поддерживать этого во всех отношениях непригодного для своего поста человека, римскому правительству пришлось бы применять силу оружия и против парфян, и против его собственных подданных. Пришедший тем временем к власти Тиберий не сразу решил вмешаться в эту борьбу, и потому в Армении временно победила антиримская партия; но в расчеты Тиберия не входило отказаться от важной пограничной страны. Напротив, в 17 г. было приведено в исполнение уже давно решенное предприятие — присоединение к империи Каппадокийского царства. Престарелый Архелай, занимавший каппадокийский престол с 718 г. (36 г. до н. э.), был вызван в Рим, и здесь ему было объявлено, что он уже не царь. Таким же образом перешло тогда под непосредственное императорское управление небольшое, но важное для переправы через Евфрат Коммагенское царство. Тем самым непосредственная граница империи была продвинута до среднего Евфрата.

Как раз в это время прибыл на Восток наследник римского престола Германик, который только что проявил свои выдающиеся полномочия, чтобы установить порядок в новой провинции Каппадокии и восстановить подорванный авторитет имперской власти. Эта миссия также быстро и без труда достигла своей цели. Хотя Германик и не получил от сирийского наместника Гнея Пизона тех вспомогательных войск, которых он с полным правом требовал, он все же отправился в Армению и одним лишь авторитетом своей личности и своего высокого положения привел страну к покорности. Он сместил неспособного Вонона и, согласно желанию проримски настроенной знати, поставил армянским царем сына того Полемона, которого Антоний сделал царем Понта, Зенона, или, как он именовался в качестве царя Армении, Артаксию. Последний был связан с императорским домом через свою мать, царицу Пифидориду, внучку триумвира Антония; но вместе с тем он получил туземное воспитание, был искусным охотником и на пирушках большой мастер выпить. Великий царь Артабан дружелюбно пошел навстречу желаниям наследника римского престола и просил его лишь об одном —- удалить из Сирии его предшественника Вонона, чтобы положить конец сношениям, которые последний завязал с недовольными парфянами. Так как Германик согласился на эту просьбу и удалил беспокойного изгнанника в Киликию, где тот вскоре погиб при попытке к бегству, то между обеими великими державами установились наилучшие отношения. Артабан пожелал даже лично встретиться с Германиком на Евфрате, как это в свое время сделали Фраатак и Гай; однако Германик отклонил эту встречу, опасаясь, вероятно, легковозбудимой подозрительности Тиберия. Но и на эту восточную экспедицию легла такая же мрачная тень, как и на предшествовавшую, — римский престолонаследник не вернулся из нее живым.

Некоторое время принятые меры давали свои плоды. Пока Тиберий правил твердой рукой и пока был жив армянский царь Артаксия, на Востоке все было спокойно; но в последние годы жизни престарелого императора, когда он, уединившись на Капри, предоставил дела их собственному течению, уклоняясь от какого бы то ни было вмешательства в управление империей, — и в особенности после смерти Артаксии (около 34 г.), снова началась старая игра. Царь Артабан, положение которого в стране укрепилось благодаря продолжительному счастливому царствованию и неоднократным успехам в борьбе с пограничными иранскими племенами, убежденный, что старый император не проявит никакой охоты начинать тяжелую войну на Востоке, склонил армян провозгласить своим царем его собственного старшего сына Аршака, т. е. заменить римский протекторат парфянским. По-видимому, он серьезно готовился к войне с Римом; он потребовал от римского правительства передачи ему наследства погибшего в Киликии его предшественника и соперника Вонона; в своей переписке с Римом он открыто заявлял, что Восток должен принадлежать людям Востока, и при этом открыто разоблачал творившиеся при императорском дворе жестокости, о которых в Риме осмеливались говорить лишь шепотом в кругу самых надежных лиц. Кажется, он сделал даже попытку завладеть Каппадокией.

Однако он недооценил старого льва. Тиберий и на Капри был страшен не только для придворных — это был не такой человек, чтобы позволить безнаказанно издеваться над собой и в своем лице над Римом. Он послал на Восток Луция Вителлия, отца будущего императора, смелого офицера и искусного дипломата, с теми же полномочиями, какие ранее имели Гай Цезарь и Германик, и приказал ему в случае надобности вести за Евфрат сирийские легионы. Одновременно он прибег к неоднократно испытанному средству, состоявшему в том, чтобы, оказывая поддержку восстаниям и выдвигая своих претендентов, создавать осложнения в собственных землях восточных властителей. Против парфянского царевича, приглашенного на престол армянской национальной партией, он выставил князя из царственного дома иберов — Митридата, брата иберского царя Фарасмана, — и убедил этого царя, равно как и албанского князя, оказать военную поддержку римскому претенденту на армянский престол. На римское золото были наняты для вторжения в Армению многочисленные полчища закавказских сарматов, воинственных и с готовностью шедших за любым вербовщиком. Римскому претенденту удалось отравить своего соперника с помощью подкупленных придворных и овладеть всей страной и ее столицей Арташа-том. Артабан послал в Армению на место убитого Аршака своего другого сына, Орода, и также старался завербовать себе в Закавказье вспомогательные войска; но лишь небольшая часть их достигла Армении, а отряды парфянской конницы не могли равняться с прекрасной пехотой кавказских народов и с грозными конными стрелками сарматов. Ород был побежден в жестоком сражении в открытом поле и сам получил тяжелую рану в поединке со своим соперником. Тогда в поход против Армении выступил сам Артабан. Когда сирийские легионы под командованием Вителлия перешли Евфрат и вторглись в Месопотамию, это вызвало уже давно готовившееся восстание в Парфянском царстве. Энергичные приемы скифского властителя, по мере успехов становившиеся все более суровыми, оскорбляли многих лиц и задевали интересы различных кругов; особенно возмущены действиями скифов были месопотамские греки и могущественная городская община Селевкия, которую царь лишил ее демократического общинного управления по греческому образцу. Римское золото содействовало готовившемуся восстанию. Недовольные вельможи уже раньше завязали сношения с римским правительством и попросили у него себе в цари потомка Аршака. Тиберий отправил в Парфию Фраата, единственного сына, пережившего своего носившего то же имя отца, а когда этот пожилой, привыкший к спокойной римской жизни человек не вынес всех тягот и умер еще в Сирии, он послал на его место жившего также в Риме внука Фраата Тиридата.

Парфянский князь Синнак, бывший душою всего этого заговора, отказался теперь повиноваться царю-скйфу и поднял знамя Ар-шакидов. Вителлий со своими легионами перешел Евфрат; в свите его следовал новый милостью римлян великий царь. Парфянский наместник Месопотамии Орноспад, который некогда, будучи изгнанником, принимал участие в паннонской войне под начальством Тиберия, немедленно отдал и себя самого, и свои войска в распоряжение нового властителя. Отен Синнака Абдагез выдал Тиридату государственную казну. Вскоре Артабан увидел, что он всеми покинут, и был вынужден бежать на свою скифскую родину; там он скитался по лесам и поддерживал свое существование охотой. А тем временем в Ктесифоне князьями, созванными в соответствии с парфянским государственным уставом для коронования властителя, на голову Тиридата была торжественно возложена царская тиара.

Однако владычество нового великого царя, присланного врагами государства, продолжалась недолго. Его управление, во главе которого стоял не сам Тиридат, молодой, неопытный и неспособный человек, а те, кто сделал его царем, главным образом Абдагез, вскоре вызвало оппозицию. Некоторые из наиболее знатных сатрапов, не явившиеся на коронационные торжества, вызвали из изгнания низложенного царя; при их поддержке и с помощью отрядов, выставленных его скифскими соотечественниками, Артабан вернулся, и уже в следующем (36) году все государство, за исключением Селевкии, вновь оказалось под его властью. Тиридат должен был бежать и просить убежища у своих римских покровителей, в чем, конечно, ему не могли отказать. Вителлий снова повел легионы на Евфрат. Но так как великий царь явился лично для встречи с ним и заявил, что готов пойти на все требования, если римское правительство откажется от Тиридата, то вскоре был заключен мир. Артабан не только признал Митридата царем Армении, но и принес перед изображением римского императора присягу, которой обычно требовали от ленников, а также дал римлянам в заложники своего сына Дария. Тем временем престарелый император умер; однако он все же дожил до этой бескровной полной победы своей политики над сопротивлением Востока.

То, что было достигнуто благоразумием старца, немедленно было испорчено безрассудством его преемника. Не говоря уже о том, что Гай отменил разумные мероприятия Тиберия, например снова сделал самостоятельным царством присоединенную к империи Коммагеку, — движимый нелепой завистью, он отказывался признать успехи, достигнутые покойным императором. Он вызвал к ответу в Рим способного, добросовестного наместника Сирии и нового армянского царя; последнего он низложил и, продержав некоторое время в заключении, отправил в изгнание. Само собой понятно, парфянское правительство воспользовалось этим и снова захватило оставшуюся без властителя Армению²⁴³.

Клавдию, пришедшему к власти в 41 г., пришлось начинать проделанную работу сызнова. Он следовал во всем примеру Тиберия. Митридат, возвращенный из изгнания, был восстановлен в правах, и ему было предписано с помощью брата овладеть Арменией. Происходившая тогда в Парфянском царстве междоусобная война между тремя сыновьями царя Артабана III облегчила задачу римлян. После убийства старшего сына Артабана в течение целого ряда лет боролись за престол Готарз и Вардан. Селевкия, отказавшаяся повиноваться уже отцу, в продолжение семи лет оказывала сопротивление как ему, так затем и его сыновьям. Туранские племена, как всегда, вмешались в эти раздоры между иранскими князьями. Митридат смог с помощью войск своего брата и гарнизона соседних римских провинций одолеть в Армении сторонников парфян и снова сделаться ее властителем²⁴⁴, в стране был поставлен римский гарнизон. После того как Вардан помирился с братом и, наконец, взял Селевкию, он собирался, кажется, двинуться в Армению; но угрожающая позиция римского легата Сирии удержала его от этого, а вскоре затем его брат нарушил соглашение и снова начал междоусобную войну. Война не прекратилась и после того, как был убит храбрый Вардан, прославившийся своими победами в борьбе с племенами Турана. Тогда противная партия обратилась в Рим и испросила у имперского правительства себе в цари проживавшего в Риме сына Вонона, царевича Мехердата; император

Клавдий перед лицом созванного им сената поставил Мехердата парфянским царем и отпустил в Сирию с наставлением управлять своим новым государством хорошо и справедливо и помнить об оказанной ему римлянами дружественной поддержке (49 г.). Но Мехердату не пришлось воспользоваться этими наставлениями. Римские легионы, проводив его до Евфрата, передали его тем лицам, которые его призвали, а именно: главе могущественного княжеского рода Каренов и царям Абгару Эдесскому и Изату Адиабенскому. Неопытный и лишенный военных дарований юноша был столь же мало пригоден для своей роли, как и все прочие поставленные римлянами парфянские правители. Многие из знатных приверженцев Мехердата покинули его, как только распознали его характер, и перешли к Готарзу. Исход генерального сражения решила гибель храброго Карена. Мехердат попал в плен; его даже не казнили, но отрезали ему уши, что по восточному обычаю делало его неспособным царствовать.

Несмотря на это поражение римской политики в Парфянском царстве, Армения оставалась за римлянами, пока слабый Готарз царствовал над парфянами. Но как только бразды правления перешли в руки более энергичного правителя и внутренние распри прекратились, немедленно возобновилась и борьба за эту страну. После смерти Готар-за и кратковременного правления Вонона II престол наследовал в 51 г. сын последнего, царь Вологаз²⁴⁵, вступивший на трон с полного согласия своих братьев, Пакора и Тиридата, что было тогда явлением исключительным. Это был способный и осторожный правитель. Он основывал города и стремился перенести центр торговли из Пальмиры в свой новый город Вологазию на Нижнем Евфрате, в чем и достиг успеха; он был противником поспешности и крайних мер и старался по возможности поддерживать мирные отношения со своим могущественным соседом.

Однако возвращение Армении под власть Парфии было руководящей политической идеей династии, а потому Вологаз также был готов использовать всякий случай, чтобы осуществить ее. Такой случай теперь, казалось, представился. Армянский двор сделался ареной одной из самых ужасных семейных трагедий в истории. Престарелый царь иберов Фарасман задумал свергнуть с престола своего брата, армянского царя Митридата, и посадить на его место своего собственного сына Радамиста.

Под предлогом ссоры с отцом Радамист появился у своего дяди и шурина и завязал сношения с армянской знатью. Заручившись сообщниками, Фарасман начал в 52 г., воспользовавшись ничтожными поводами, войну с братом и подчинил страну своей власти или, вернее, власти сына. Митридат отдался под защиту римского гарнизона в замке Горней²⁴⁶. Радамкст не посмел напасть на римлян, но комендант замка Целий Полл ион был известен как человек недостойный и продажный. Подчиненный ему центурион отправился к Фарасману, чтобы побудить его отвести свои войска; тот обещал это сделать, но не сдержал своего обещания. Во время отсутствия своего заместителя Пол-лион стал угрожать царю оставить его без помощи и этим вынудил Митридата, уже догадывавшегося об ожидавшей его участи, отдаться в руки Радамиста. Последний умертвил и самого Митридата и его жену, свою собственную сестру, а когда их дети разразились воплями отчаяния над трупами своих родителей, умертвил и их. Таким путем Радамист достиг власти над Арменией. Римское правительство не могло хладнокровно смотреть на жестокости, в которых были повинны и его офицеры, и допустить, чтобы один из его ленников вел войну с другим. Тем не менее наместник Каппадокии Юлий Пелиш признал нового царя Армении. В совете сирийского наместника Умми-дия Квадрата также победило мнение, что для римлян безразлично, кто царствует в Армении — дядя или племянник; посланный в Армению с одним легионом легат получил предписание сохранять пока status quo. Теперь парфянский царь, предполагая, что римское правительство не станет особенно горячо поддерживать царя Радамиста, нашел своевременным вновь предъявить свои старинные притязания на Армению. Он отдал Армению в лен своему брату Тиридату; парфянские войска вступили в страну и, почти не обнажая меча, завладели обеими столицами, Тигранокертом и Арташатом, и всей страной. Когда Радамист попытался удержать в своих руках то, что досталось ему ценою злодеяний, армяне сами прогнали его из страны. Римский гарнизон после сдачи Горней, по-видимому, оставил Армению; двинутый из Сирии легион наместник вернул назад, чтобы не вступать в конфликт с парфянами.

Известие об этом пришло в Рим (конец 54 г.) вскоре после смерти императора Клавдия, когда за его 17-летнего преемника фактически управляли министры Бурр и Сенека. На выступление Вологаза можно было ответить только объявлением войны. И действительно, римское правительство в виде исключения послало в Каппадокию, бывшую вообще наместничеством второго разряда и не имевшую легионов, консулярного легата — Гнея Домиция Корбулона. Будучи зятем императора Гая, Корбулон быстро выдвинулся, затем при Клавдии в 47 г. служил легатом в Нижней Германии и считался с тех пор одним из немногих в то время опытных военачальников, умевших энергично поддерживать повсеместно пришедшую в упадок дисциплину; сам он был сложен, как Геркулес, привык к всевозможным лишениям и был способен бесстрашно противостоять не только врагу, но и собственным своим солдатам. То, что правительство Нерона передало ему первый подлежащий замещению важный командный пост, казалось признаком поворота к лучшему. Неспособный сирийский легат Квадрат не был отозван, но получил предписание предоставить два из своих четырех легионов в распоряжение наместника соседней провинции. Все легионы были стянуты к Евфрату, и тотчас же было приказано наводить мосты через реку.

Обе непосредственно граничившие с Арменией с запада области — Малая Армения и Софена — были отданы двум надежным сирийским князьям: Аристобулу (из боковой линии дома Ирода) и Со-гему (из царскою дома Эмесы), и оба они были поставлены под начальство Корбулона. Царь еще уцелевшей части иудейского государства Агриппа и царь Коммагены Антиох тоже получили приказание выступить в поход. Однако на первых порах до столкновения дело не дошло — отчасти по причине неудовлетворительного состояния сирийских легионов. Печальным результатом несостоятельности прежнего правительства было то, что Корбулону пришлось признать совершенно непригодными предоставленные в его распоряжение войска. Набранные в греческих провинциях и стоявшие там гарнизоном легионы всегда были хуже западных; теперь же расслабляющее влияние Востока в период долгого мира и упадка дисциплины их совершенно деморализовало. Солдаты больше времени проводили в городах, чем в лагерях, многие отвыкли носить оружие и не умели ни разбить лагерь, ни нести караульную службу; полки подолгу не пополнялись или получали большое число никуда не годных стариков. Корбулону прежде всего пришлось уволить значительную часть солдат и набрать и обучить еще большее количество новобранцев. Замена удобных зимних квартир на Оронте стоянкой в суровых горах Армении, внезапное введение неумолимо строгой лагерной дисциплины повлекли за собой частые заболевания и вызвали массовое дезертирство. Несмотря на все принятые им меры, полководец, когда положение стало серьезным, вынужден был просить о посылке ему одного из более пригодных западных легионов. При таких обстоятельствах он не торопился вести своих солдат против неприятеля; впрочем, решающую роль играли при этом политические соображения.

Если бы римское правительство намеревалось немедленно изгнать из Армении парфянского властителя и посадить на его место, конечно, не Радамиста — римляне не хотели ни в какой мере пятнать себя его кровавым преступлением, — но какого-нибудь другого князя по своему выбору, то для этого у Корбулона, наверное, хватило бы на-10. История Рима. т. 4 личных военных сил, так как царь Вологаз, снова занятый внутренними смутами, вывел свои войска из Армении. Однако это не входило в планы римлян. В Риме предпочитали примириться с правительством Тиридата и склонить его к признанию римского верховенства, и только в случае сопротивления принудить его к этому силой оружия; лишь для достижения этой цели и предполагалось в крайнем случае послать легионы в Армению. По сути дела, это весьма походило на уступку Армении парфянам. Выше мы уже излагали соображения, говорившие в пользу такой уступки и против нее. Если бы теперь Армения сделалась уделом младшей линии парфянского царствующего дома, то признание ею ленной зависимости от римлян явилось бы почти пустой формальностью, — в сущности, это было бы для Рима спасением военного и политического престижа. Таким образом, правительство первых лет правления Нерона, с которым, как известно, немногие могли бы сравняться в предусмотрительности и энергии, собиралось в благопристойной форме отделаться от Армении. И этому нечего удивляться. Действительно, здесь приходилось лить воду в бездонную бочку. Правда, власть Рима над Арменией была принята и признана и самой Арменией, и парфянами благодаря Тиберию в 20 г. дон. з., затем Гаю Цезарю во 2 г., Германикув 18 г. и Вителлию в 36 г. Но именно эти чрезвычайные экспедиции, регулярно повторявшиеся, постоянно увенчивавшиеся успехом и все же никогда не приводившие к прочным результатам, давали парфянам право утверждать во время переговоров при Нероне, что власть Рима над Арменией есть пустой звук, так как страна является и хочет оставаться парфянской. Для поддержания римской верховной власти требовалась если не постоянная война, то угроза войны, а вытекавшие отсюда непрерывные трения делали невозможным длительный мир между Римской империей и парфянской державой. Действуя последовательно, римляне должны были бы выбирать одно из двух: или вообще прочно подчинить своей власти Армению и левый берег Евфрата, отказавшись от управления через римских ставленников, или предоставить эти страны парфянам постольку, поскольку это согласовалось с высшим принципом римского управления — не признавать ни одной равноправной соседней державы. Август и его преемники вплоть до Нерона решительно отказались от первой возможности и, следовательно, должны были бы избрать второй путь. Но они пытались избежать и этой второй возможности и стремились пресечь посягательство парфянского царского дома на Армению, хотя и не смогли этого сделать. По-видимому, руководители Римского государства первых лет правления Нерона признали это ошибкой, ибо они предоставили Армению Аршакидам и заявляли на нее лишь самые ограниченные права. Если сравнить все опасности и убытки, какие приносило государству обладание этой страной, лишь внешне связанной с империей, с теми опасностями и убытками, которые влекло за собой для римлян парфянское владычество над Арменией, то, несмотря даже на малую способность Парфянского царства к наступательным действиям, следовало предпочесть второй вариант. Однако при всех обстоятельствах это была последовательная политика, пытавшаяся более ясным и разумным способом разрешить задачи, поставленные Августом.

С этой точки зрения становится понятно, почему Корбулон и Квадрат не перешли через Евфрат, но вступили в переговоры с Воло-газом; понятно также и то, что последний, будучи, без сомнения, осведомлен о подлинных намерениях римлян, согласился склониться перед ними, точно так же как его предшественник, и в виде гарантии мира дать им в заложники нескольких родственников царского дома. Молчаливым ответом на это со стороны римлян было признание власти Тиридата над Арменией и обязательство не выставлять против него римского претендента. Так прошло несколько лет при фактическом соблюдении мира. Но так как Вологаз и Тиридат не могли договориться между собой относительно ходатайства последнего о получении им Армении в качестве лена от римского правительства²⁴⁷, то Корбулон пошел в 58 г. войной на Тиридата. Именно для того, чтобы политика отступлений и уступок не казалась друзьям и недругам простой слабостью, следовало добиться формального и торжественного признания Арменией верховной власти Рима или, еще лучше, одержать победу в войне.

Летом 58 г. Корбулон перешел Евфрат с более или менее боеспособной армией но крайней мере в 30 тыс. человек. Реорганизация и обучение войска были закончены во время самого похода, и первый зимний лагерь был разбит на территории Армении. Весной 59 г. Корбулон начал наступление²⁴⁸ в направлении на Арташат. Одновремен-ко в Армению вторглись с севера иберы; их царь Фарасман, желая загладить свое злодеяние, велел казнить своего сына Радамиста и теперь старался услугами искупить свою вину; одновременно с иберами вторглись их северо-западные соседи, храбрые мосхи, а с юга —■ царь Коммагены Антиох. Царь Вологаз был отвлечен восстанием гирка-нов на противоположной окраине государства и не мог или не хотел принять непосредственное участие в борьбе. Тиридат оказывал мужественное сопротивление, но был не в состоянии выдержать натиска превосходящих сил римлян. Напрасно пытался он напасть на коммуникационные линии римских войск, получавших припасы по Черному морю через гавань Трапезунд. Укрепленные замки Армении брались римлянами с бою, гарнизоны их истреблялись до последнего человека. Разбитый в открытом поле под стенами Арташата, Тиридат отказался продолжать неравную борьбу и ушел к парфянам. Арташат сдался, и здесь, в центре Армении, провела зиму римская армия. Весной 60 г. Корбулон снялся с лагеря, предварительно предав город огню, и направился ко второй столице Армении — Тигранокерту выше Ни-зибиса в бассейне Тигра. Повсюду его опережала ужасная весть о разрушении Арташата; нигде ему не было оказано серьезного сопротивления; Тигранокерт также добровольно открыл свои ворота победителю, который с правильным расчетом проявил здесь милосердие. Тиридат еще раз попытался вернуться и возобновить борьбу, но был отражен без больших усилий. В конце лета 60 г. вся Армения была покорена и находилась во власти римского правительства.

Понятно, что в Риме теперь отказались от Тиридата. Царевич Тигран, по отцу правнук Ирода Великого, с материнской стороны правнук царя Каппадокии Архелая, по женской линии приходившийся также родственником старому армянскому царскому дому, и племянник одного из эфемерных правителей Армении последнего периода правления Августа, воспитанный в Риме и являвшийся покорным орудием в руках римского правительства, получил теперь (60) от Нерона в лен Армянское царство; по повелению императора, его сопровождал римский гарнизон — тысяча легионеров, 3—4 тыс. всадников и пехота вспомогательных войск. Часть пограничных земель была отрезана от Армении и поделена между соседними царями — Поле-моном, царем Понта и Трапезунда, Аристобулом, царем Малой Арменяй, Фарасманом Иберским и Антиохом Коммагенским. Взамен этого новый повелитель Армении, конечно, с согласия римлян, двинулся на соседнюю парфянскую область Адиабену, разбил ее наместника Монобаза и, казалось, хотел и эту землю отторгнуть от Парфянского царства.

Такой оборот дел заставил парфянское правительство выйти из состояния бездействия; теперь уже задача состояла не в отвоевании Армении, но в защите пределов самого Парфянского царства. Давно угрожавшее столкновение между обеими великими державами казалось неизбежным. На собрании вельмож своего царства Вологаз вторично утвердил Тиридата царем Армении и послал вместе с ним своего полководца Монеса против поставленного римлянами узурпатора; последний был осажден парфянами в Тигранокерте, который занимали римские войска. Сам Вологаз собрал в Месопотамии главные силы парфян и начал угрожать Сирии (начало 61 г.). Корбулон, который после смерти Квадрата командовал в Каппадокии и Сирии, но испросил у правительства назначение другого наместника для Каппадокии и Армении, предварительно послал в Армению два легиона, чтобы оказать помощь Тиграну, сам же двинулся к Евфрату, навстречу парфянскому царю. Однако до столкновения дело не дошло — стороны пришли к соглашению. Вологаз, прекрасно понимая, насколько опасна начатая им игра, выразил теперь готовность принять те условия, которые римляне тщетно предлагали ему перед началом армянской войны, и согласился, чтобы его брат принял свою корону в лен от римского императора. Корбулон не пошел на эти предложения. Он покинул Тиграна на произвол судьбы, вывел из Армении римские войска и допустил возведение на престол Тиридата, между тем как парфянские вспомогательные войска тоже покинули Армению. Со своей стороны, Вологаз отправил посольство к римскому правительству и объявил о готовности своего брата принять страну в лен от Рима.

Эти действия Корбулока представляли значительный риск²⁴⁹ и повели к серьезным осложнениям. Римский военачальник, конечно, еще в большей степени, нежели государственные люди в Риме, мог быть убежден в бесполезности для Рима владения Арменией, но после того как римское правительство поставило Тиграна царем Армении, он не должен был по собственному произволу отказываться от ранее выставленных условий и тем более — оставлять свои собственные завоевания и выводить из Армении римские войска. Ко всему этому присоединялось и то обстоятельство, что Корбулон лишь временно управлял Каппадокией и Арменией и сам заявил правительству, что не в состоянии одновременно командовать и там, и в Сирии, вследствие чего наместником Каппадокии был назначен консуляр Луций Цезен-ний Пет, который уже выехал туда. Едва ли можно отказаться от подозрения, что Корбулон не хотел предоставить ему честь окончательного подчинения Армении и потому поспешил заключить мир с парфянами до его прибытия и тем самым упрочить положение. В самом деле, римское правительство отклонило предложения Волога-за и настаивало на сохранении за империей Армении, которая, как объявил новый наместник, прибывший в Каппадокию летом 61 г., должна была даже перейти под непосредственное управление Рима. Действительно ли римское правительство решило пойти так далеко — определить трудно, однако во всяком случае это решение логически вытекало из его политики. Посадить в Армении зависимого от Рима царя означало бы только продолжить прежнее невыносимое положение; кто не желал уступать Армению парфянам, тот должен был серьезно подумать о превращении этого Царства в римскую провинцию. Таким образом, война продолжалась, и в помощь каппадокийским войскам был прислан один из мезийских легионов. Когда прибыл Пет, оба предоставленные ему Корбулоном легиона стояли лагерем на правом берегу Евфрата и в Каппадокии. Римские войска были выведены из Армении, и теперь приходилось завоевывать ее вновь. Пет тотчас же начал военные действия, перешел Евфрат у Мелитены (Малатии), вступил в Армению и взял ближайшие к границе замки. Но приближение зимы вскоре вынудило его приостановить операции и отказаться на этот год от намеченной им оккупации Тигранокерта. Однако, чтобы по примеру Корбулона с наступлением весны немедленно же возобновить военные действия, он занял зимние квартиры в неприятельской стране близ Рандеи, на притоке Евфрата Арсании, недалеко от нынешнего Харпута; обоз, женщин и детей он поместил неподалеку отсюда в крепком замке Арсамосате.

Но Пет недооценил трудности предприятия. Один из его легионов, и приток* лучший, мезийский, был еще в пути и в данное время стоял на зимних квартирах на правом берегу Евфрата в Понтийской области; два других не принадлежали к числу легионов, которые Корбулон приучил к войне и победам; это были прежние сирийские легионы Квадрата, неполные по составу и едва ли пригодные для дела без основательной реорганизации. Притом Пет имел перед собой не одних армян, как Корбулон, но и главные силы парфян; когда война приняла серьезный оборот, Вологаз перевел основное ядро своих войск из Месопотамии в Армению и сумел использовать свои стратегические преимущества, заключавшиеся в обладании внутренними и более короткими путями. Корбулон построил мосты через Евфрат и соорудил на левом берегу предмостные укрепления; благодаря этому он мог бы своевременным вторжением в Месопотамию по меньшей мере затруднить это движение Вологаза или даже остановить его; но он не тронулся со своих линий и предоставил Пету одному защищаться против всех сил неприятеля. Пет сам не был человеком военным и не любил принимать советы военных; к тому же он не отличался решительным характером, был высокомерен и хвастлив, когда брался за дело, но впадал в уныние и малодушие при неудачах. Поэтому случилось то, что должно было случиться.

Весной 62 г. начал наступление не Пет, а Вологаз. Римские войска на передовых позициях, предназначавшиеся для того, чтобы преградить путь парфянам, были уничтожены превосходящими силами противника. Наступление парфян быстро превратилось в осаду разбросанных далеко друг от друга римских позиций в зимнем лагере и в замке. Легионы не могли двинуться ни вперед, ни назад; множество солдат дезертировало; единственная надежда была на легионы Корбулона, стоявшие в бездействии в северной Сирии, без сомнения около Зевгмы. Ответственность за катастрофу падала на обоих военачальников: на Корбулона за его запоздалое выступление с помощью²⁵⁰, хотя он, узнав, насколько велика опасность, постарался ускорить свой марш, и на Пета за то, что он не смог принять отважного решения — скорее погибнуть, чем сдаться, и тем самым лишил себя возможности спастись; продержись он еще три дня — и те 5 тыс. человек, которых вел Корбулон, оказали бы ему желанную помощь. Условиями капитуляции было свободное отступление римлян и вывод ими войск из Армении с передачей парфянам всех занятых ими укрепленных пунктов и всех находившихся в их руках припасов, в чем те остро нуждались. В свою очередь, Вологаз изъявил готовность, несмотря на этот военный успех, просить императорское правительство о пожаловании Армении его брату в качестве римского лена и ради этого отправить послов к Нерону²⁵¹. Умеренность победителя можно объяснить тем, что он был лучше осведомлен о приближении Корбулона, чем окруженная со всех сторон силами парфян римская армия. Но вернее всего, этот предусмотрительный человек отнюдь не имел желания вызвать повторение похода Красса и снова увидеть римских орлов в Ктесифоне. Он знал, что поражение одной римской армии не означает победы над Римом, а реальный успех, заключавшийся в признании Тиридата, покупался не слишком дорогой ценой, ибо он был достигнут в обмен на уступку чисто формального характера.

Римское правительство вторично отклонило предложение парфянского царя и приказало продолжать войну. Иначе оно и не могло поступить: если было опасно признать Тиридата до возобновления войны и почти невозможно после объявления войны парфянами, то теперь, после капитуляции при Рандее, признание Тиридата явилось бы прямым подтверждением поражения римлян. Из Рима посылались самые энергичные требования возобновления войны с парфянами. Пет был отозван; Корбулон, в котором общественное мнение, возбужденное позорной капитуляцией, видело только победителя Армении и которого даже весьма критически настроенные люди, хорошо представлявшие себе положение дел, считали самым способным и единственно подходящим для ведения этой войны полководцем, снова принял каппадокийское наместничество и в то же время командование над всеми пригодными для этого похода войсками, к которым был добавлен 7-й легион, вызванный из Паннонии. В соответствии с этим все восточные наместники и правители получили предписание подчиняться в военном отношении его распоряжениям, так что предоставленные ему должностные полномочия почти равнялись той власти, какая в свое время была дана наследникам престола Гаю и Германику во время их миссий на Восток. Если целью этих мероприятий было восстановление чести римского оружия, то этой цели они не достигли. Как смотрел на положение вещей сам Корбулон, показывало уже соглашение, заключенное им с парфянским царем вскоре после катастрофы в Рандее: Вологаз вывел парфянские гарнизоны из Армении, а римляне оставили укрепления, построенные на территории Месопотамии для охраны мостов. Для римского наступления парфянские гарнизоны в Армении были настолько же безразличны, насколько важны мосты на Евфрате. Напротив, если бы Тиридат вступил на армянский престол в качестве вассала Рима, то мосты эти стали бы излишними, а парфянские гарнизоны в Армении невозможными. Как бы то ни было, весной следующего, 63-го, года Корбулон начал предписанное ему наступление, переправил у Мелитены четыре своих лучших легиона через Евфрат и двинулся против главных парфяно-армянских сил, стоявших в районе Арсамосаты. Однако боевые действия не принесли почти никаких результатов: было разрушено лишь несколько замков враждебных Риму представителей армянской знати. Но и это столкновение привело к соглашению. Корбулон принял ранее отвергнутые его правительством предложения парфян. Как можно заключить на основании дальнейшего хода событий, суть соглашения'заключалась в том, что Армения навсегда становилась уделом младшей линии парфянского дома, а римское правительство, по крайней мере по духу заключенного условия, соглашалось в будущем давать эту корону только кому-либо из Аршакидов. К этому было добавлено еще одно условие — чтобы Тиридат, прибыв в Рандею, т. е. именно на место капитуляции римских войск, публично, на глазах у обеих армий, снял с головы царскую диадему, сложил ее перед изображением императора и дал торжественное обещание не надевать ее снова до тех пор, пока не получит ее из рук императора, и притом в самом Риме. Все это и было проделано (63). Это унизительное условие отнюдь не меняло факта, что римский главнокомандующий, вместо того чтобы вести порученную ему войну, заключил мир на условиях, отвергнутых его правительством²⁵². Но руководители государства к этому времени уже сошли в могилу или удалились от дел; вместо них стал править сам император, а на общество, и прежде всего на самого императора, не могли не произвести впечатления торжественный акт в Рандее и обещание пышного зрелища пожалования парфянского царя армянской короной в столице империи.

Мирный договор был утвержден и выполнен. В 66 г. в Рим прибыл согласно обещанию парфянский князь в сопровождении 3 тыс. парфянских всадников и привел с собой в качестве заложников детей своих троих братьев, а также детей Монобаза Адиабенского. Он опустился на колени пред своим ленным государем, восседавшим на императорском троне на форуме столицы, и император на глазах у всего народа повязал ему царскую диадему.

Сдержанное, если можно так сказать, мирное ведение обеими сторонами последней войны, номинально длившейся 10 лет, и соответственное завершение ее фактическим переходом Армении к парфянам, однако с сохранением престижа более могущественной западной империи, принесло добрые плоды. Под властью национальной династии, признанной римлянами, Армения была более зависима от Рима, чем прежде при правителях, навязанных народу против его воли. По крайней мере в Софене, области, непосредственно граничившей с Евфратом²⁵³, оставался римский гарнизон. Для восстановления Арта-шата испрашивалось и было получено разрешение императора, а император Нерон оказал содействие ее постройке, прислав денег и рабочих. Отношения между двумя могущественными государствами, разделенными Евфратом, никогда не были столь дружественными, как после заключения договора в Рандее, в последние годы Нерона и затем при трех властителях из дома Флавиев. Этому способствовали и некоторые другие обстоятельства. Народы Закавказья, сохранившие, вероятно, живые воспоминания о своем участии в последних войнах, во время которых они являлись в Армению в качестве наемников то иберов, то парфян, начали в то время угрожать областям западной Парфии, а одновременно и восточным провинциям Римской империи. Непосредственно после армянской войны, в 63 г., по-видимому для того, чтобы дать отпор этим народам, было решено присоединить к империи так называемое Понтийское царство, т. е. юго-восточный угол Черноморского побережья с городом Трапезундом и областью р. Фазиса. Большая восточная экспедиция, которую собирался предпринять император Нерон как раз в тот момент, когда над ним разразилась катастрофа (68), и для которой он уже послал в Египет и на Дунай отборные войска Запада, должна была, вероятно, раздвинуть границы империи и в других направлениях²⁵⁴; однако настоящей ее целью был захват кавказских проходов выше Тбилиси и покорение живших по северным склонам гор скифских племен, в первую очередь аланов²⁵⁵. Последние совершали набеги с одной стороны на Армению, с другой — на Индию. Эта экспедиция Нерона отнюдь не была направлена против парфян, и ее скорее можно было рассматривать как оказание помощи этим последним. Во всякой случае для обоих культурных государств Запада и Востока естественно возникала необходимость совместной обороны против диких орд Севера. Правда, на любезное приглашение римского императора посетить его в Риме по примеру брата Вологаз ответил столь же любезным отказом, так как ему отнюдь не улыбалась перспектива в свою очередь фигурировать на римском форуме в качестве ленника римского властителя; но он изъявил готовность представиться императору, когда тот появится на Востоке, а когда Нерон умер, не римляне, но именно восточные народы искренне оплакивали его. Царь Вологаз официально обратился к сенату с ходатайством о разрешении ввести почитание памяти Нерона, а когда впоследствии появился лже-Нерон, то он встретил сочувствие прежде всего в Парфянском государстве.

Впрочем, парфянский царь заботился не столько о дружбе с Нероном, сколько о дружбе с Римским государством. В критический год четырех императоров он не только воздержался от каких-либо враждебных выступлений²⁵⁶, но и, правильно расценивая вероятный ход предстоящей решительной борьбы, предлагал Веспасиану, когда тот был еще в Александрии, 4 тыс. конных стрелков для борьбы с Вителлием; предложение это было, конечно, с благодарностью отклонено. Но прежде всего он незамедлительно подчинился всем мероприятиям, которые были введены новым правительством для защиты восточной границы. В бытность наместником Иудеи Веспасиан сам мог убедиться в недостаточности постоянно стоявших там легионов; поэтому, оставив это наместничество, чтобы стать римским императором, он снова, как когда-то Тиберий, превратил Коммагену из царства в провинцию и, сверх того, временно увеличил число постоянно стоящих в римской Азии легионов с четырех до семи, как это уже делалось во время парфянской войны, а затем — на время войны с Иудеей. Далее, если до сих пор в Азии существовало только одно крупное военное командование, а именно сирийское наместничество, то теперь там были введены три главных военных командования. Сирия вместе с вошедшей в ее состав Коммагеной сохранила свои четыре легиона. Две провинции, до сих пор занятые лишь второразрядными военными отрядами, — Палестина и Каппадокия — получили первая — один легион, вторая — два²⁵⁷. Армения осталась римским ленным государством под управлением Аршакидов; но при Вес-пасиане римский гарнизон стоял в пределах Армянского царства, в иберском укреплении Гармозике близ Тбилиси²⁵⁸, так что в это время и Армения была в военном отношении под властью римлян.

Все эти мероприятия, несмотря на то, что они не заключали в себе даже простой угрозы войны, своим острием были направлены против восточного соседа. Тем не менее Вологаз после падения Иерусалима первый поздравил римского наследника со счастливым укреплением римского владычества в Сирии и беспрекословно примирился с устройством лагерей для легионов в Коммагене, Каппадокии и Малой Армении. Мало того, он побуждал Веспасиана снова предпринять вышеупомянутую экспедицию через Кавказский хребет и просил прислать для борьбы с аланами римскую армию под командованием кого-либо из членов императорского дома. Хотя Веспасиан и отказался от этого многообещающего плана, однако римский отряд, стоявший в районе современного Тбилиси, был послан, вероятно, для того, чтобы преградить проход через Кавказский хребет, и потому отчасти защищал также интересы парфян. Несмотря на укрепление военного положения Рима на Евфрате, а может быть именно поэтому — ибо внушать соседу страх есть тоже средство к поддержанию мира, — пока правили Флавии, мир в основном не нарушался. Если иногда и происходили столкновения, что не удивительно ввиду постоянной смены парфянских дипастов, а порой даже собирались тучи военной грозы, то они так же быстро и исчезали²⁵⁹. Появление в последние годы правления Веспасиана лже-Нерона, того самого, который дал Иоанну повод написать Апокалипсис, едва не привело к одному столкновению такого рода. Претендент, некий Теренций Максим из Малой Азии, лицом, голосом и своими артистическими склонностями в самом деле поразительно походивший на императора-по-эта, нашел не только приверженцев в римских владениях па Евфрате, но и поддержку у парфян. По-видимому, в то время у них, как бывало часто и раньше, происходила междоусобная борьба, и один из претендентов, Артабан, так как император Тит высказался против него, принял сторону лже-Нерона. Однако это ни к чему не привело; более того, вскоре парфянское правительство выдало претендента на римский престол императору Домициану²⁶⁰. Укреплению мирных отношений между римлянами и парфянами содействовали выгодные для обеих сторон торговые сношения из Сирии вниз по Евфрату, где как раз в то время царь Вологаз основал недалеко от Ктесифона новый торговый центр — Вологазию, или Вологазокерт.

Столкновение произошло при Траяне. В первые годы своего правления он не внес никаких существенных изменений в отношения на Востоке, если не считать превращения в римские административные округа двух существовавших до сих пор зависимых государств на границе сирийской пустыни: набатейского государства Петры и иудейского государства Кесарии Паннеады (106). Отношения с правителем Парфянского царства Пакором были не особенно дружественными²⁶¹, но только при его брате и преемнике Хосрое дело дошло до разрыва, и снова из-за Армении. Виновниками этого были парфяне. Траян, передавая освободившийся армянский престол сыну Пакора Аксида-ру, действовал в границах принадлежавшего ему права; но царь Хос-рой заявил, что Аксидар неспособен царствовать, и самовольно поставил царем вместо него другого сына Пакора — Партомасирида²⁶². Ответом на это со стороны Рима было объявление войны. В конце 114 г. Траян оставил столицу²⁶³, чтобы стать во главе римских войск на Востоке; войска эти снова находились в состоянии глубочайшего упадка, но император быстро реорганизовал их и, кроме того, усилил приведенными из Паннонии легионами²⁶⁴. В Афинах его встретили послы парфянского царя, но они могли лишь довести до его сведения, что Партомасирид готов принять Армению в качестве римского лена. Это предложение было отклонено, и война началась.

В первых сражениях на Евфрате римляне терпели поражения²⁶⁵. Но когда весной 115 г. престарелый, закаленный в боях и привыкший к победам император сам стал во главе войск, народы Востока почти без сопротивления изъявили ему покорность. К тому же у парфян снова шла междоусобная война, и против Хосроя выступил претендент Манизар. Из Антиохии император направился к Евфрату и далее на север, до самой северной стоянки легионов в Сатале в Малой Армении, откуда двинулся в Армению, взяв направление ка Арташат. На пути его встретил в Элегейе Партомаснрид, который снял с головы диадему, надеясь таким унижением, как некогда Тиридат, добиться утверждения в царском звании. Но Траян решил и это ленное царство превратить в провинцию и вообще реорганизовать восточную границу империи. Он объявил это парфянскому князю перед собравшимся войском и приказал ему немедленно вместе со свитой покинуть лагерь и римскую землю; при этом произошло столкновение, в котором погиб Манизар. Армения покорилась своей участи и была превращена в римское наместничество. Князья кавказских народов — албанов, иберов, а также живших у Черного моря апсилов, колхов, гениохов, лазов и многих других народов, даже закавказских сарматов, были утверждены в вассальных отношениях к Риму или впервые признали себя зависимыми. Вслед за тем Траян направился в парфянские владения и занял Месопотамию. И здесь все покорялось ему: Батиы, Низибис, Сингара перешли под власть римлян; в Эдессе император принял изъявление покорности не только от местного властителя Абгара, но и от других династов, и Месопотамия, подобно Армении, сделалась римской провинцией. Па зимние квартиры Траян вторично расположился в Антиохии, где сильное землетрясение унесло больше жертв, чем летний поход. Весной следующего года (116) Траян, приветствуемый сенатом в качестве «победителя парфян», переправился из Низибиса через Тигр, преодолев сопротивление как при этой переправе, так и после нее, и занял область Адиабены; последняя сделалась под именем Ассирии третьей по счету новой римской провинцией. Затем император направил свой поход вниз по Тигру, в Вавилонию. Селевкпя и Ктесифон попали в руки римлян; там же были ими захвачены золотой трон царя и царская дочь. Траян дошел до персидской сатрапии Мезоны к большого торгового города близ устья Тигра — Харакса Спасину. По-видимому, эта область также была включена в состав империи, так что новая провинция Месопотамия охватывала всю территорию между двумя реками. Здесь, вероятно, император мечтал о молодости и силах Александра, чтобы пронести свое оружие с побережья Персидского моря в страну чудес — Индию. Но скоро он узнал, что ему придется использовать это оружие против более близкого противника. Обширное Парфянское царство до сих пор почти не оказывало серьезного сопротивления наступлению и неоднократно безуспешно просило мира. Но теперь, на обратном пути в Вавилон, император получил известия об отпадении Вавилонии и Месопотамии. За время его пребывания у устья Тигра против него восстало все население этих новых провинций²⁶⁶; горожане Селевкии на Тигре, Низибиса и даже Эдессы перебили римские гарнизоны или прогнали их и заперли городские ворота. Император был вынужден разделить свои войска и направить отдельные корпуса против различных очагов восстания; один из этих легионов под командой Максима был окружен в Месопотамии и изрублен, причем погиб и его военачальник. Но император справился с восстанием благодаря Лузию Квиету, по происхождению мавританскому шейху, — полководцу, доказавшему свои способности уже в войне с даками. Селевкия и Эдесса были осаждены и сожжены дотла. Траян не остановился и перед тем, чтобы объявить Парфию римским вассальным государством, и в Ктесифоне Пожаловал ее в лен стороннику Рима — парфянину Партамаспату, хотя римские солдаты ни разу не заходили дальше западной полосы огромного государства. Затем он двинулся в обратный путь в Сирию тем же путем, которым пришел; в дороге он задержался, предприняв безуспешное нападение на арабов в Гатре, местопребывании царька отважных племен месопотамской пустыни; могучие крепостные укрепления Гатры и великолепные постройки еще и теперь, в разрушенном виде, производят внушительное впечатление. Траян собирался продолжать войну в ближайшие годы и все-таки покорить парфян. Но битве в пустыне Гатры, в которой 60-летний император храбро сражался с арабскими всадниками, суждено было стать его последней битвой. Траян заболел и умер на обратном пути 18 августа 177 г.; таким образом, ему не пришлось завершить свою победу и торжественно отпраздновать ее в Риме. Зато вполне в его духе было то, что ему после смерти воздали триумфальные почести, и петому он, единственный из всех римских императоров, причисленных к сонму богов, носит и в качестве бога титул победителя.

Траян не искал войны с парфянами, но был вынужден ее начать; не он, а Хосрой нарушил то соглашение относительно Армении, которое на протяжении последних 40 лет являлось основой мирных отношений в бассейне Евфрата. Если, с одной стороны, понятно, что парфяне не могли этим удовлетвориться, так как продолжительное ленное владычество римлян над Арменией всегда заключало в себе поводы для восстаний, то, с другой стороны, приходится признать, что по прежнему пути нельзя было идти дальше, чем пошел Корбу-лон; безусловный отказ от Армении и, как неизбежное следствие этого, признание полного равноправия Парфянского государства лежали за пределами кругозора римской политики, так же как отмена рабства и тому подобные нереальные для того времени идеи. Но если на этом пути добиться длительного мира было невозможно, то в великой дилемме римской восточной политики представлялся еще другой путь — распространение непосредственного римского владычества на левый берег Евфрата. Потому-то теперь Армения, а за нею и Месопотамия были превращены в римские провинции. Все это было вполне последовательно. Превращение Армении из римского ленного государства с римской оккупационной армией в римское наместничество внешне не было большой переменой. Парфян можно было действительно вытеснить из Армении лишь одним способом, а именно: отнимая у них и соседние земли; к тому же римское владычество, как и римское провинциальное устройство, находило себе более благоприятную почву в наполовину греческой Месопотамии, чем в чисто восточной Армении. К этому присоединились еще и другие соображения. Римская таможенная граница в Сирии была расположена неудачно, а для римского государства было бы весьма выгодно полностью овладеть международной торговлей крупных центров Сирии, расположенных по Евфрату и Тигру, в связи с чем Траян сейчас же занялся устройством новых таможен на этих реках²⁶⁷. Да и в военном отношении границу по Тигру защищать было легче, чем прежнюю пограничную линию, проходившую вдоль сирийской пустыни и далее по Евфрату. Превращение области Адиабены на левом берегу Тигра в римскую провинцию, вследствие чего Армения становилась внутренней провинцией, и превращение самого Парфянского царства в вассальное государство, зависимое от Рима, были последними выводами из той же идеи. Нельзя отрицать того, что последовательность в проведении завоевательной политики едва ли заслуживает похвалы и что в этих предприятиях Траян в силу своей натуры больше чем следовало увлекся погоней за внешним успехом и преступил границы разумного²⁶⁸, но, с другой стороны, было бы несправедливо объяснить его образ действий на Востоке слепой жаждой завоеваний. Он сделал то, что сделал бы и Цезарь, если бы был жив. Его политика была лишь обратной стороной политики государственных деятелей эпохи Нерона, причем и та и другая при всей их противоположности были одинаково последовательны и одинаково обоснованны. Будущее оправдало скорее политику завоеваний, чем политику уступок.

Впрочем, в то время результат был иной. Как молния озаряет темную ночь, так завоевания Траяна на Востоке озарили печальный закат Римской империи; но, подобно молнии, они не были предвестниками рассвета. Преемник Траяна оказался поставленным перед выбором — либо завершить покорение парфян, либо вообще отказаться от этого предприятия. Без значительного увеличения армии и бюджета нельзя было осуществить повсеместное расширение границ, а неизбежно связанное с этим перемещение центра тяжести империи на восток едва ли могло содействовать ее укреплению. Поэтому Адриан и Пий полностью вернулись к прежним принципам. Адриан отказался поддерживать римского вассального царя Парфии Партамаспата, когда тот был низложен с престола, но нашел другой способ его удовлетворить. Он вывел легионы из Ассирии и Месопотамии и добровольно вернул эти провинции их прежнему государю, а также отослал ему обратно и его дочь, находившуюся в плену у римлян; но выдать обратно парфянам вещественное доказательство одержанной победы, золотой трон из Ктесифона, отказался даже миролюбивый Пий. И Адриан и Пий старались жить в мире и дружбе со своим соседом, и, по-видимому, никогда еще торговля между римскими складочными пунктами на восточной границе Сирии и торговыми городами по Евфрату не была более оживленной, чем в эту эпоху.

Армения также перестала быть римской провинцией и скова сделалась римским ленным государством²⁶⁹ и достоянием младшей линии парфянского дома. Князья албанов и иберов на Кавказе и многочисленные мелкие династы на юго-восточном побережье Черного моря также остались зависимыми²⁷⁰. Римские гарнизоны стояли не только на побережье в Апсаре²⁷¹ и на Фазисе, но при Коммоде, как доказано, и в самой Армении, неподалеку от Арташата; в военном отношении все эти государства принадлежали к округу главнокомандующего Каппадокии²⁷². Впрочем, эту верховную власть, по самой своей природе очень неопределенную, римские императоры, в особенности Адриан⁴²⁷⁰, осуществляли, по-видимому, так, что она казалась скорее протекторатом, нежели господством в собственном смысле слова, и более сильные из этих князей поступали и распоряжались, в сущности, как им было угодно. Взаимная заинтересованность в деле обороны от закавказских племен, о которой мы говорили уже раньше, теперь стала сказываться еще более определенно; она-то, очевидно, и обусловила сближение между римлянами и парфянами. В конце правления Адриана в южные области вторглись аланы, по-видимому, по уговору с царем Иберии Фарасманом II, на котором прежде всего лежала обязанность не пропускать их через Кавказский проход; они разграбили не только земли албанов и армян, но также и парфянскую провинцию Мидию и римскую провинцию Каппадокию. Хотя дело и не дошло до совместного ведения войны, но золото парфянского царя Вологаза III и мобилизация каппадокийской армии римлянами²⁷³ заставили варваров отступить; все же интересы обеих сторон совпали, а жалоба парфян Риму на иберского царя Фарасмана свидетельствует о солидарности обеих великих держав²⁷⁴.

Нарушения status quo последовали снова со стороны парфян. Верховенство римлян над Арменией сыграло такую же роль, как верховенство Германской империи над Италией; не имея никакого реального содержания, оно тем не менее всегда ощущалось как известное насилие и носило в себе семена войны. Уже при Адриане грозил вспыхнуть конфликт; но императору удалось при личном свидании с парфянским царем сохранить мирные отношения. При Пие Армении опять, по-видимому, угрожало вторжение парфян, но его серьезные предостережения на первых порах возымели действие. Однако и этот миролюбивейший из всех императоров, считавший, что важнее сохранить жизнь одного гражданина, чем убить тысячу врагов, должен был в последние годы своего царствования считаться с возможностью нападения и усиливать свои войска на Востоке. Давно угрожавшая буря разразилась сразу же после его смерти (161). По приказанию царя Вологаза IV персидский главнокомандующий Хосрой²⁷⁵ вторгся в Армению и возвел на престол царевича из рода Аршакидов — Пакора. В свою очередь, каппадокийский наместник Севериан, выполняя свой долг, переправил римские войска через Евфрат. Встреча обеих армий произошла при Элегейе, где одним поколением раньше напрасно унизился перед Траяном возведенный теми же парфянами на армянский престол царь Партомасирид. В трехдневном бою римская армия была не только разбита, но и полностью истреблена; несчастный предводитель ее, как некогда Вар, покончил с собой. Победоносная армия Востока не удовольствовалась занятием Армении, но перешла Евфрат и вторглась в Сирию; стоявшие здесь войска также были разбиты; возникло опасение относительно преданности сирийцев. Для римского правительства выбора не было. Так как его восточные войска снова показали свою низкую боеспособность и, сверх того, были ослаблены и деморализованы понесенными поражениями, то на Восток были отправлены легионы с Запада, даже с Рейна, и сделано распоряжение о наборе в самой Италии. Один из двух незадолго до того пришедших к власти императоров, Луций Вер, лично отправился на Восток (162), чтобы принять верховное командование. Но лишенный военных талантов и даже элементарного чувства долга, он оказался неспособным справиться с этой задачей, и о его подвигах на Востоке, пожалуй, можно сообщить лишь то, что он отпраздновал там свадьбу со своей племянницей и из-за своего увлечения театром был осмеян жителями Антиохии; поэтому в качестве защитников римских интересов с большим успехом, чем этот венценосец, выступили наместники Каппадокии и Сирии: в первой — сначала Стаций Приск, затем Марций Вер, во второй — Авидий Кассий²⁷⁶ — лучшие полководцы того времени. Прежде чем армии встретились, римляне еще раз предложили мир — Марк Аврелий охотно избежал бы трудной войны. Но Вологаз резко отклонил разумные предложения; однако на этот раз миролюбивая сторона оказалась также и более сильной. Римские войска немедленно заняли Армению; уже в 163 г. Приск взял столицу Арташат и разрушил ее. Неподалеку оттуда римлянами была построена новая столица страны — Кенеполь, по-армянски Нор-Ка-лах или Вагаршапат (Эчмнадзин), — и занята сильным гарнизоном²⁷⁷.

Год спустя на место Пакора был поставлен царем Великой Армении Согем, также происходивший из дома Аршакидов, но бывший римским подданным и римским сенатором²⁷⁸. Итак, в правовом отношении в Армении ничто не изменилось, однако узы, связывавшие ее с Римом, сделались более крепкими.

Серьезнее была борьба в Сирии и Месопотамии. Парфяне упорно защищали линию Евфрата. После жаркой схватки на правом берегу у Суры римляне взяли приступом крепость Никефорий (Рак-ка) на левом берегу. Еще более ожесточенный характер носило сражение за переправу у Зевгмы, но и здесь победа в решительной битве у Европа (Джераб, южнее Биреджика) осталась за римлянами. Теперь они, в свою очередь, вступили в Месопотамию. Эдесса была осаждена, Давсара, неподалеку от нее, взята приступом. Римляне появились перед Низибисом; парфянский главнокомандующий спасся, лишь бросившись в Тигр и вплавь достигнув противоположного берега. Из Месопотамии римляне могли предпринять движение на Вавилон. Некоторые сатрапы уже покидали знамена разбитого великого царя. Селевкия, великая столица эллинов на Евфрате, добровольно открыла ворота перед римлянами; впрочем, впоследствии ее граждане были обвинены — основательно или ложно — в соглашении с неприятелем, и город был сожжен римлянами. Столица Парфянского царства Ктесифон также была взята и разрушена; поэтому в начале 165 г. сенат с полным основанием мог приветствовать обоих государей как великих победителей парфян. Во время похода этого года Кассий проник даже в Мидию, но вспыхнувшая в этих местах моровая язва начала производить опустошения в войсках и вынудила его к отступлению, а может быть, и ускорила заключение мира. Результатом войны была уступка Риму западной полосы Месопотамии: властители Эдессы и Осроены перешли в ленную зависимость от Рима, а город Карры, с давних пор настроенный в пользу греков, сделался вольным городом под покровительством Рима*. Эти территориальные приобретения по своим размерам были очень скромны, особенно если принять во внимание, что римляне одержали в войне полную победу; однако они имели немалое значение, ибо благодаря им римляне приобретали прочные позиции на левом берегу Евфрата. Остальные области, занятые римлянами, были возвращены парфянам, и status quo восстановлен. В общем, осторожная политика, избранная Адрианом, была забыта, и римская политика вновь вступила на путь, указанный Траяном. Это тем более знаменательно, что правительство Марка Аврелия нельзя упрекнуть в честолюбии и в погоне за завоеваниями; во всех своих мероприятиях оно руководствовалось лишь необходимостью и всегда стремилось не выходить при этом из границ умеренности

По тому же пути, но дальше и решительнее пошел император Север. В 193 г. появились три императора, и это повело к войне между легионами Запада и легионами Востока; в этой войне легионы Востока, которыми командовал их ставленник Песценний Нигер, были побеждены. Князья Востока, римские ленники, а также повелитель парфян Вологаз V, сын Санатрукия, по понятным причинам признали императором Нигера и даже предоставили в его распоряжение свои войска; тот сперва с благодарностью отклонил это предложение, а потом, когда его дела приняли дурной оборот, сам стал просить у них помощи. Остальные римские ленники, и в первую очередь государь Армении, благоразумно держались в стороне; только эдесский князь Абгар послал просимое подкрепление. Парфяне обещали помощь и действительно прислали войска, по крайней мере из ближайших местностей, а именно: от князя Барсемия из Гатры в месопотамской пустыне и от сатрапа Адиабе-ны с левого берега Тигра. После смерти Нигера в 194 г. эти чужеземцы не только остались в римской Месопотамии, но и потребовали удаления размещенных там римских гарнизонов и возвращения им этой области²⁷⁹. Тогда Север двинулся в Месопотамию и овладел всей этой обширной и важной страной. Из Низибиса была предпринята экспедиция против арабского князя Татры, но римляне не смогли овладеть хорошо укрепленным городом, и на левом берегу Тигра полководцам Севера не удалось добиться решительных успехов в борьбе с сатрапом Адиабены²⁸⁰.

Но Месопотамия, т. е. вся область между Евфратом и Тигром до Хабора, сделалась римской провинцией и занята была двумя легионами, заново сформированными в связи с этим расширением территории. Княжество Эдесское продолжало оставаться римским леном, но теперь это была не пограничная область: со всех сторон его окружали непосредственно принадлежащие империи земли. Столицей новой провинции и резиденцией наместника стал крупный хорошо укрепленный город Низибис, переименованный в честь императора и преобразованный в римскую колонию. Таким образом, у Парфянского царства была отторгнута важная часть его владений и против двух зависевших от него сатрапов было пущено в ход оружие; в ответ на это великий царь выступил со своими войсками против римлян. Север протянул ему руку примирения и взамен Месопотамии уступил часть Армении. Но это было лишь отсрочкой войны. Как только Север отправился на Запад, куда его призывал конфликт с его соправителем в Галлии, парфяне нарушили мир²⁸¹ и вторглись в Месопотамию. Князь Осроены был изгнан, страна занята, а наместник Лет, один из лучших воинов того времени, осажден в Низибисе. Положение его было очень опасным к моменту, когда Север после победы над Альбином снова появился в 198 г. на Востоке. Военное счастье снова переменилось. Парфяне отступили, и теперь перешел в наступление Север. Он вторгся в Вавилонию и занял Селевкию и Ктесифон; парфянский царь в сопровождении небольшого числа всадников спасся бегством, государственная казна стала добычей победителей, парфянская столица была отдана римским солдатам на разграбление, и свыше 100 тыс. пленных было отведено на римские рынки для продажи в рабство. Успешнее, чем само Парфянское государство, оборонялись арабы в Гатре; дважды Север тщетно предпринимал трудную осаду, пытаясь вынудить к сдаче эту расположенную в пустыне крепость. Но в общем обе кампании, 198 и 199 гг., увенчались полным успехом. В результате превращения Месопотамии в провинцию и учреждения там крупного военного центра Армения утратила свое положение буферной страны между двумя большими державами, которое она занимала до тех пор; она могла сохранить прежний статус и избегнуть формального включения в империю. Страна сохранила, таким образом, свои собственные войска, а имперское правительство впоследствии даже отпускало для них дополнительную сумму из средств имперской казны²⁸².

Дальнейшая история отношений между двумя соседними державами связана с переменами во внутреннем положении обоих государств. Если при династии Нервы, а также при Севере относительно прочная римская монархия выходила победительницей в борьбе с Парфянским царством, нередко раздираемым междоусобной борьбой за престол, то после смерти Севера положение изменилось; на протяжении почти целого столетия на Западе сменяли друг друга жалкие и эфемерные правители, в своей внешней политике постоянно колебавшиеся между высокомерием и слабостью. В то время как Запад приходил в упадок, Восток усиливался. Через несколько лет после смерти Севера (211) в Иране произошел переворот, который не только, подобно столь многим прежним кризисам, низверг царствовавшего монарха и привел к власти другую династию на место выродившихся Аршакидов, но и, открывая широкий простор перед национальными и религиозными элементами, заменил пропитанную эллинизмом, гибридную цивилизацию Парфянского государства государственным строем, религией, обычаями и княжеской династией той страны, которая некогда создала старое Персидское царство и со времени его перехода под власть парфянской династии хранила, наряду с гробницами Дария и Ксеркса, семена национального возрождения. Так, благодаря появлению на сцене династии Сассанидов было восстановлено разрушенное Александром Персидское царство. Прежде чем продолжать рассмотрение взаимоотношений между римлянами и парфянами на Востоке, мы должны вкратце ознакомиться с этим новым положением вещей.

Мы уже говорили, что хотя парфянская династия фактически освободила Иран от влияния эллинизма, все же в глазах народа она была как бы незаконной. Арташар, или по-новоперсидски Ар-дашир, — так сообщает официальная историография Сассанидов --выступил, чтобы отомстить за кровь убитого Александром Дары и вернуть власть законной династии, восстановив ее в том виде, в каком она существовала в эпоху его предков, до появления этих неполноправных царей. В этой легенде есть известная доля истины. Династия, называемая по имени деда Ардашира Сассана, действительно та самая, которая царствовала в Персиде; отец Ардашира Папак, или Пабек²⁸³, и длинный ряд его предков правили в этом настоящем отечестве иранской нации под верховенством Ар-шакидов²⁸⁴; их резиденция находилась в Истахре, недалеко от древнего Персеполя; они ставили на своих монетах иранские надписи и украшали их священными эмблемами персидской национальной религии; напротив, великие цари имели резиденцию в полугреческой пограничной области, чеканили свои монеты по греческому образцу и делали на них надписи на греческом языке. Основной порядок системы иранских государств — подчинение местных царей власти великого царя — остался без изменения при обеих династиях, точно так же как порядок в Священной Римской империи германской нации при саксонских и швабских императорах. Если в упомянутой официальной версии время Аршакидов характеризуется как эпоха местных царей, а Ардашир называется первым царем всего Ирана после последнего Дария, то это лишь потому, что в древнем Персидском царстве Пер-сида занимала по отношению как к другим областям, так и к парфянам такое же положение, какое в Римском государстве Италия по отношению к провинциям, и потому перс оспаривал у парфянина право на власть великого царя, по закону связанную с его областью²⁸⁵.

Каково было соотношение между размерами царства Сассанидов и царства Аршакидов, — это вопрос, на который источники не дают удовлетворительного ответа, С того времени, как новая династия укрепилась, все западные области оставались ей подвластны, и, как мы видим, претензии, которые она стала предъявлять к римлянам, шли гораздо дальше претензий Аршакидов. Ко как далеко владычество Сассанидов простиралось на Восток и когда оно проникло до Окса, считавшегося впоследствии официальной границей между Ираном и Тураном, все это остается для нас покрытым мраком неизвестности²⁸⁶.

С появлением новой династии государственная система Ирана в основном не изменилась. Официальный титул первого правителя из рода Сассанидов, приведенный в одних и тех же выражениях на трех языках под рельефом на скале Накши-Рустам, «Служитель Мазды, бог Арташар, царь царей арканов, из рода богов»²⁸⁷ -- это, по существу, тот же титул, что и у Аршакидов, только теперь определенно названы иранская нация, как в старинном местном царском титуле, и местное божество. То, что первоначально чужеземная династия, которая лишь приняла национальный облик, сменилась династией, происходившей різ Персиды, было результатом национальной реакции и ее победой; однако полное развитие национальных элементов встречало нередко непреодолимые преграды. Персеполь, или как он стал теперь называться, Истах, номинально снова сделался столицей государства, а рядом со скульптурными изображениями Дария замечательные изображения, сделанные на той же скале, и еще более замечательные надписи, о которых мы уже говорили, возвещали всем славу Ардашира и Шапура. Однако из этой отдаленной местности было неудобно вести дела государства, а потому центром управления и впредь оставался Ктесифон. Правовых преимуществ, которыми пользовались персы при Ахеменидах, новое персидское правительство не восстановило. Если Дарий называл себя «персом, сыном перса, арийцем арийского племени», то Ардашир, как мы видели, называл себя просто царем арианов. Мы не знаем, были ли введены новые персидские фамилии, не считая царской, в круг знатных родов; во всяком случае, некоторые из прежних остались, как, например, Сурены и Карены; только при Ахеменидах, но не при Сассанидах, эти знатные роды были исключительно персидские.

В области религии радикальной перемены также не произошло, но, конечно, и религия, и жречество приобрели при персидских великих царях такое влияние и силу; какими они никогда не пользовались при царях парфянских. Возможно, что пропаганда против Ирана двух чужеземных культов: с востока — буддизма, с запада — иудейско-христианской религии, именно вследствие вызванной ею борьбы привела к возрождению древнего маздаизма. Основатель новой династии Ардашир был, судя по заслуживающим доверия рассказам, ревностным огнепоклонником и принял даже жреческое посвящение; вследствие этого, рассказывается далее, сословие магов сделалось с тех пор влиятельным и заносчивым, тогда как ранее оно не пользовалось таким почетом и свободой и правители даже не придавали ему большого значения. «С тех пор все персы уважают и чтут жрецов; общественные дела решаются по их советам и по предсказаниям оракулов; всякий договор и всякий юридический спор подлежат их рассмотрению и их приговору, и ни одно дело не кажется персам справедливым и законным, если оно не одобрено каким-нибудь жрецом». В соответствии с этим мы находим такой порядок жреческого управления, который напоминает нам положение папы и епископов рядом с императором и князьями. Каждый округ находится в ведении одного верховного мага (Магупат, господин магов, по-новоперсидски Мо-бед), а эти последние в свою очередь подчинены начальнику верховных магов (Мобед-хан-Мобедх) — по аналогии с «царем царей», — и именно он коронует царя. Результаты такого господства жрецов не замедлили сказаться: омертвевший ритуал, стеснительные предписания в отношении греха и очищения, превращение науки в дикое ведовство и в искусство волшебства — все это, хотя и издавна было присуще парсизму, но, по-видимому, только в эту эпоху достигло полного развития.

В употреблении местного языка и в местных обычаях также заметны следы национальной реакции. Крупнейший греческий город Парфянского царства — древняя Селевкия — существует по-прежнему, но называется он с тех пор не по имени греческого маршала, но по имени своего нового государя — Бех, т. е. добрый, Ардашир. Греческий язык, который до сих пор все еще был в употреблении, хотя и в испорченном виде и уже не господствовал безраздельно, сразу исчезает на монетах с приходом к власти новой династии и встречается еще лишь в надписях первых Сассанидов рядом с местным языком, но на втором месте. «Парфянское письмо», так называемый «пехлеви», удерживается, но рядом с ним появляется другая письменность, мало от него отличающаяся, как свидетельствуют монеты, — настоящая официальная письменность, употреблявшаяся, вероятно, до тех пор в персидской провинции; так что древнейшие памятники Сассанидов, подобно памятникам Ахеменидов, написаны на трех языках, употреблявшихся, по-видимому, одновременно, приблизительно так же, как в средние века в Германии употреблялись одновременно три языка — латинский, саксонский и франконский. После смерти царя Сапора (272) надписи на двух языках исчезают и удерживается только один из них — второй вид письменности, унаследовавший название «пехлеви». С переменой династии исчезает летосчисление Селевки-дов и связанные с ним названия месяцев; их место занимают, по старому персидскому обычаю, годы по именам правителей и туземные персидские названия месяцев²⁸⁸. Даже старая персидская легенда переносится на новую Персию. Дошедшая до нас «История об Ардашире, сыне Папака», в которой рассказывается о том, как этот сын персидского пастуха попал к мидийскому двору, нес там службу раба и затем сделался освободителем своего народа, есть не что иное, как старая сказка о Кире, в которой старые имена заменены новыми. Другая книга сказок индийских персов содержит повесть о том, как царь Искандер Руми, т. е. Александр Римлянин, велел сжечь священные книги Заратустры, которые потом были восстановлены одним благочестивым человеком, Ардавирафом, после вступления на престол царя Ардашира. Здесь уже персу противопоставляется римлянин -эллин ; предание, вполне естественно, забыло о незаконных Аршакидах.

В остальном порядки, по существу, вероятно, остались прежние. Армия и при Сассанидах, конечно, не сделалась постоянной и не приобрела выучки, но осталась просто ополчением способных носить оружие мужчин; вероятно, национальное движение влило в нее новый дух, но, как и прежде, главной силой была конница, которую выставляла знать. Администрация также осталась прежней: энергичный властитель выступал с неумолимой строгостью как против разбойников с больших дорог, так и против занимавшихся вымогательствами должностных лиц, и по крайней мере по сравнению с позднейшим управлением арабов и турок подданные царства Сассанидов пользовались благоденствием, а государственная казна была полна.

Однако большое значение имело то обстоятельство, что новая власть изменила свое отношение к Римской империи. Аршакиды никогда не чувствовали себя по отношению к цезарям вполне равноправными правителями. Как ни часто сталкивались между собой оба государства в качестве вполне равноправных держав, и во время войны, и при заключении мира, как ни прочно даже на римском Востоке господствовало убеждение в существовании двух великих держав, все же за Римским государством оставалось то же самое преимущество, каким, к большому вреду для себя, обладала в течение ряда столетий Священная Римская империя германской нации. Акты подчинения, которые совершали парфянские великие цари перед Тиберием и Нероном, не будучи к тому вынуждены крайней необходимостью, были бы совершенно немыслимы с противоположной стороны. Еще яснее говорит о том такой факт, как отказ парфян от чеканки золотой монеты. Не случайно за время управления Аршакндов совершенно не чеканилась золотая монета и к ее чеканке приступили именно при первом же властителе из дома Сассанидов; это-то и является самым неоспоримым признаком суверенитета, не ограниченного никакими вассальными обязанностями. Когда империя цезарей заявила притязание на исключительное право чеканки монеты, имеющей хождение по всему миру, Аршакиды безоговорочно подчинились этому, что выразилось хотя бы в том, что сами они вообще не производили чеканки, а чеканку серебряной и медной монеты предоставили городам или сатрапам; напротив, Сассаниды опять стали чеканить золотую монету, как это делалось при царе Дарии. Великое восточное царство потребовало, наконец, себе полного равноправия — мир не должен впредь принадлежать одним римлянам. С приниженным положением восточных народов и с исключительным преобладанием Запада было покончено навсегда. В соответствии с этим отношения между римлянами и парфянами, все более склонявшиеся к миру, сменились непримиримой враждой на целые поколения.

Охарактеризовав новый государственный строй Парфянского царства, с которым вскоре пришлось вести борьбу приходившему в упадок Риму, мы возобновим нить нашего рассказа. Сын и преемник Севера Антонин, в отличие от отца, не был ни воином, ни государственным деятелем, но представлял, скорее, настоящую карикатуру и на то и на другое; тем не менее он, по-видимому, возымел намерение — если только вообще можно говорить о намерениях у таких лиц — полностью подчинить римской власти Восток. Ему было нетрудно вызвать к императорскому двору князей Осроены и Армении, задержать их как пленников и объявить их ленные владения присоединенными к империи, Но уже при одном известии об этом в Армении разразилось восстание. Царем был провозглашен царевич из дома Аршакидов Тиридат, который тотчас обратился за защитой к парфянам, Тогда в 216 г, Антонин во главе больших военных сил появился на Востоке, чтобы подчинить армян, а в случае надобности разгромить и парфян. Сам Тиридат сразу же счел свое дело погибшим, отказался от дальнейшей борьбы, хотя посланный в Армению римский отряд и после того встретил упорное сопротивление, и бежал к парфянам. Римляне потребовали его выдачи. Парфяне не собирались начинать из-за него войну, тем более что как раз в то время сыновья царя Вологаза V — Вологаз VI и Артабан — вели между собой ожесточенную борьбу за престол. Вологаз VI подчинился, когда Рим властно повторил свое требование, и выдал Тиридата. Вслед за тем император потребовал от признанного тем временем царем Артабана руки его дочери с явной целью приобрести в результате этого брака Парфянское царство и соединить под своей властью Восток и Запад. Артабан ответил на это неуместное предложение отказом²⁸⁹, что послужило сигналом к войне; объявив ее, римляне перешли Тигр. Война застала парфян врасплох, и римляне, не встречая сопротивления, сожгли города и деревни в Адиабене и в своем кощунстве дошли даже до того, что разорили старинные царские гробницы у Арбелы²⁹⁰. Однако при подготовке следующей кампании Артабан напряг все силы и весной 217 г. выставил огромное войско. Антонин, который провел зиму в Эдессе, был убит своими офицерами в самом начале этой второй кампании. Его преемник Макрин, не имевший авторитета, сознававший непрочность своей власти, оказавшись во главе недисциплинированной армии, расстроенной убийством императора, с удовольствием избавился бы от войны, затеянной по легкомыслию и получившей очень серьезный оборот. Он отослал обратно парфянскому царю пленных и свалил ответственность за все совершенные злодеяния на своего предшественника. Но Артабан этим не удовлетворился: он потребовал компенсации за все произведенные римлянами опустошения и вывода римских войск из Месопотамии. Так дело дошло до сражения у Низибиса, в котором римляне были разбиты. Тем не менее парфяне, отчасти потому, что ополчение проявляло намерение разойтись по домам, а может быть, и под влиянием римского золота, заключили мир (218) на сравнительно благоприятных для римлян условиях: Рим уплатил большую военную контрибуцию (50 млн денариев), но сохранил Месопотамию; Армения осталась за Тиридатом, но он принял ее от римлян в качестве лена. В Осроене также вернулся к власти прежний царствующий дом.

Это был последний мирный договор, заключенный с Римом династией Аршакидов. Почти непосредственно после того, а может быть, именно в результате этого договора, который при создавшейся в то время обстановке мог показаться народам Востока простым отказом их правительства от плодов одержанных побед, началось то восстание, которое превратило государство парфян в государство персов. Предводитель этого восстания царь Ардашир, или Арташар (224— 241), не один год сражался с приверженцами прежней династии, прежде чем добился полного успеха²⁹¹; после трех больших сражений, в последнем из которых погиб царь Артабан, Ардашир сделался господином собственного Парфянского царства и мог вторгнуться в месопотамскую пустыню, чтобы подчинить себе арабов Гатры и отсюда двинуться в римскую Месопотамию. Но храбрые, привыкшие к независимости арабы весьма успешно оборонялись против персов, как прежде против римлян, за своими мощными укреплениями, и Арташар оказался вынужденным сперва предпринять военные действия против Мидии и Армении, где еще держались Аршакиды и где нашли себе приют и сыновья Артабана. Только в 230 г. он обратился против римлян и не только объявил им войну, но и потребовал возвращения всех провинций, которые некогда принадлежало государству его предшественников, Дария и Ксеркса, т. е. уступки всей Азии. Чтобы придать более веса этим грозным требованиям, он переправил огромную армию через Евфрат, занял Месопотамию и осадил Низибис; неприятельские всадники появились в Каппадокии и Сирии.

Римский престол тогда занимал Александр Север — правитель, у которого воинственным было одно лишь имя и за которого в действительности правила государством его мать Мамея. Настоятельные, почти униженные предложения мира со стороны римского правительства не достигли результата; ничего другого не оставалось, как взяться за оружие. Собранные со всей империи римские войска были распределены следующим образом: левое крыло должно было двинуться на Армению и Мидию, правое — на Мезену у устьев Евфрата и Тигра, может быть, с расчетом и там и здесь на помощь со стороны приверженцев Аршакидов; главные силы двинулись в Месопотамию. Войска эти были, правда, довольно многочисленны, но не имели ни дисциплины, ни боевой подготовки; один высокопоставленный римский офицер того времени говорит, что солдаты были изнеженны и непослушны, отказывались сражаться, убивали своих офицеров и дезертировали массами. Но главная армия вовсе не перешла через Евфрат²⁹², так как мать императора втолковала ему, что вовсе не его дело сражаться за подданных, а их дело сражаться за него. Правое крыло подверглось на равнине нападению основных сил персидской армии и, оставленное императором на произвол судьбы, было уничтожено. Когда вслед за тем император отдал приказание об отступлении и проникшему в Мидию левому крылу, оно тоже сильно пострадало при возвращении в середине зимы через Армению. И если дело закончилось только этим трудным отступлением большой восточной армии Рима в Антиохию и не превратилось в окончательную катастрофу, причем даже Месопотамия осталась во власти римлян, то это, по-видимому, не было заслугой римской армии или ее предводителей, но произошло потому, что персидское ополчение утомилось от войны и разошлось по домам²⁹³. Но персы уходили ненадолго, тем более что вскоре за этим, после того как был убит последний отпрыск династии Северов, отдельные военачальники и члены римского правительства вступили между собой в борьбу за обладание престолом и таким образом все вместе играли на руку иноземным врагам. При Максимине (235—238 гг.) римская Месопотамия была захвачена Ардаширом, и персы вторично стали готовиться к переходу через Евфрат²⁹⁴.

После того как внутренние смуты несколько успокоились и Гордиан III, почти еще мальчик, остался общепризнанным повелителем всей империи под руководством коменданта Рима и вскоре его тестя — Фурия Тимесифея — персам была торжественно объявлена война, и в 242 г. большая римская армия под личным предводительством императора или, вернее, его тестя, вторглась в Месопотамию. Успех римского наступления был полный; Карры были вновь взяты; при Резаине между Каррами и Низибисом была наголову разбита армия персидского паря Шапура, или Сапора (царствовал в 241—272 гг.), незадолго перед тем унаследовавшего престол своего отца Ардаши-ра; в результате этой победы был занят также Низибис. Вся Месопотамия была отвоевана; было решено вернуться к Евфрату и отсюда вниз по его течению двинуться на неприятельскую столицу Ктеси-фон. Но, к несчастью, Тимесифей умер, а его преемник Марк Юлий Филипп, родом араб из Трахонитиды, воспользовался этим случаем, чтобы устранить юного государя. Когда войска совершили трудный обратный переход через долины Хабора к Евфрату, солдаты не нашли в Киркесии, при впадении Хабора в Евфрат, ожидаемого продовольствия и других припасов — будто бы вследствие сделанных Филиппом распоряжений — и вменили это в вину императору. Тем не менее начато было движение в направлении на Ктесифон, но уже на первой стоянке у Заиты (несколько ниже Межадина) кучка взбунтовавшихся гвардейцев умертвила императора (весной или летом 244 г.) и провозгласила Августом своего начальника Филиппа. Новый властитель сделал то, чего пожелали солдаты или, во всяком случае, гвардейцы, — он не только отказался от предпринятой экспедиции против Ктесифона, но тотчас же повел войска обратно в Италию. Разрешение на это он купил себе у побежденного неприятеля ценой уступки Месопотамии и Армении, т. е. границы по Евфрату. Но заключение столь унизительного мира вызвало такое возмущение, что император не отважился выполнить условия договора, и оставил в этих провинциях гарнизоны²⁹⁵. Тот факт, что персы, по крайней мере на время, примирились с этим, позволяет нам составить представление, какими силами они в то время располагали. Не восточные народы, но готы, свирепствовавшая в течение целых 15 лет моровая язва и раздоры между военачальниками, оспаривавшими друг у друга корону, — вот что сокрушало последние силы империи.

Теперь, когда римский Восток в его борьбе с персидским Востоком был предоставлен собственным силам, уместно будет вспомнить об одном своеобразном государстве, которое было вызвано к жизни торговлей в пустыне и существовало благодаря этой торговле и которое теперь на короткое время приобрело руководящую роль в политической истории. Оазис Пальмира, на местном языке Тадмор, лежит на полпути между Дамаском и Евфратом. Он имеет значение исключительно как промежуточный пункт между областью Евфрата и Средиземным морем, да и это значение он приобрел поздно и очень скоро вновь утратил; процветание Пальмиры совпадает приблизительно с тем периодом, который мы здесь описываем. О том, как возник этот город, мы не имеем никаких сведений*. Впервые упоминается он но случаю пребывания Антония в Сирии в 713 г., когда Антоний предпринял неудачную попытку завладеть его богатствами; найденные там памятники — древнейшая имеющая дату пальмирская надпись относится к 745 г. — едва ли возникли намного раньше. Нет ничего невероятного в том, что расцвет этого города был связан с водворением римлян на сирийском побережье. Пока набатеи и города Осроены не перешли непосредственно под власть римлян, последние были заинтересованы в том, чтобы установить другой прямой путь к Евфрату, а этот путь должен был обязательно проходить через Пальмиру. Во всяком случае, не римляне были основателями Пальмиры. Предлогом к вышеупомянутому разбойничьему набегу послужил для Антония нейтралитет местных купцов, игравших роль посредников в торговле между двумя великими государствами. Однако римские всадники вернулись, не достигнув своей цели: они не смогли осилить цепи стрелков, которых выставили против нападающих жители Пальмиры. Но уже в первые годы империи город, вероятно, считался римским, так как податные распоряжения Германика и Корбулона для Сирии применялись и в отношении Пальмиры; в одной надписи от 80 г. в этом городе упоминается Клавдиева фила; со времени Адриана город называется Адриановой Пальмирой, а в III в. он даже называет себя колонией.

Но зависимость жителей Пальмиры от империи носила своеобразный характер; отчасти она напоминает вассальные отношения зависевших от Рима царств. Еще во времена Веспасиана Пальмира называется промежуточной областью между двумя великими державами, так что при всяком столкновении римлян и парфян возникал вопрос, какова будет позиция пальмирцев. Объяснения такого обособленного положения Пальмиры надо искать в положении дел на границе и в распоряжениях относительно охраны границ. Сирийские войска, поскольку они стояли у самого Евфрата, имели свою главную квартиру у Зевглы, против Биреджика, у главной переправы через Евфрат. Далее, вниз по его течению, между непосредственно римскими и парфянскими владениями, врезывается Пальмирская область, доходящая до Евфрата и обладающая ближайшим важным для переправы местом около Суры против месопотамского города Никефория (позднее Каллиник, теперь Эр-Рагга). Более чем вероятно, что защита этой важной пограничной крепости и охрана путей в пустыне между Евфратом и Пальмирой, а возможно, и части пути от Пальмиры до Дамаска возложены были на общину Пальмиры и что последняя, таким образом, имела право и обязанность принимать военные меры, необходимые для выполнения этой важной задачи²⁹⁶. Впоследствии, правда, имперские войска были подтянуты ближе к Пальмире и один из сирийских легионов был поставлен в Данаве, между Пальмирой и Дамаском, а арабский — в Бостре. С тех пор как Север присоединил Месопотамию к империи, даже здесь оба берега Евфрата находились в руках римлян, и римские владения на Евфрате кончались теперь не у Суры, но у Киркесия, при впадении Хабора в Евфрат, выше Межа-дина. Тогда и Месопотамия была занята большим количеством имперских войск. Но месопотамские легионы стояли на большой дороге на севере, около Резаины и Низибиса, а сирийские и арабские войска все же не делали излишним содействие войск Пальмиры. Может быть, даже охрана Киркесия и этой части берега Евфрата была вверена именно пальмирцам. Только после упадка Пальмиры и, может быть, на смену ей при Диоклетиане был превращен в сильную крепость город Киркесий²⁹⁷, который с тех пор и служил здесь главным опорным пунктом в защите границ.

Следы такого особого положения Пальмиры можно найти и в ее учреждениях. Отсутствие имени императора на пальмирских монетах надо, конечно, объяснять не этим, а тем, что Пальмира выпускала почти исключительно мелкую разменную монету. Но весьма показа-телько в этом отношении употребление языка. Если у римлян в других областях, непосредственно им подчиненных, почти неукоснительно соблюдалось правило пользования обоими имперскими языками, то для Пальмиры было сделано исключение. Здесь; пока город вообще существовал, в официальном употреблении сохранялся тот язык, который был принят в остальной Сирии, а со времен изгнания и в Иудее, но только в частном обиходе. Существенных отличий сирийского наречия, употреблявшегося в Пальмире, от наречий других вышеназванных местностей указать нельзя; собственные имена, образованные нередко на арабский или иудейский, а иногда и на персидский лад, свидетельствуют о сильном смешении народов, а многочисленные слова, заимствованные из греческого и латинского языков, указывают на влияние пришельцев с Запада. Впоследствии становится правилом прибавлять к сирийскому тексту греческий, который в одном постановлении пальмирского общинного совета от 137 г. стоит после пальмирского, но позже обычно ему предшествует; однако надписи коренных жителей Пальмиры, сделанные только на греческом языке, представляют редкие исключения. Даже в посвятительных надписях, которые были сделаны пальмирцами в Риме²⁹⁸ в честь их туземных богов, и в надгробных надписях пальмирских солдат, умерших в Африке или в Британии, к греческому тексту прибавлен паль-мирский. Точно так же, хотя в Пальмире, как и в остальной империи, в основу летосчисления был положен римский год, для обозначения месяцев употребляются не принятые официально в римской Сирии македонские названия, а те, которые были в общем употреблении и, кроме того, были распространены у аравийских племен, живших сперва под ассирийским, а потом под персидским владычеством²⁹⁹.

Муниципальная организация в основных чертах была построена по образцу греческих общин Римской империи. Названия должностных лиц и совета* и даже названия колоний, встречающиеся в пальмирс-ких текстах, в большинстве случаев заимствованы из имперских языков. Однако и в отношении управления этот округ сохранил большую самостоятельность сравнительно с другими городскими общинами. Наряду с городскими должностными лицами мы встречаем здесь особого «начальника» сенаторского ранга, которому, по крайней мере в III в., были подчинены Пальмира и ее округ; это должностное лицо избиралось из самого знатного местного рода, хотя затем получало утверждение в должности от римлян. Септимий Гайран, сын Одена-та, фактически являлся князем Пальмиры** и находился в такой же зависимости от легата, как и все зависимые князья от соседних имперских наместников. Через несколько лет после этого мы встречаем его сына*** Септимия Одената в том же самом положении наследственного князя, только в более высоком ранге⁴*.

Пальмира была самостоятельным округом, и пошлины здесь сдавались на откуп не органами государства, а общиной^{300 301}. Своим значением Пальмира была обязана караванной торговле. Начальники караванов атюбіархссі, ходивших из Пальмиры в крупные складочные пункты на Евфрате — в Вологазию, уже упоминавшийся город, основанный парфянами неподалеку от того места, где в древности стоял Вавилон, и в Форат или Спасину (Харакс) — два города-близнеца неподалеку от Персидского залива, — начальники эти упоминаются в надписях в качестве влиятельных граждан³⁰² и занимают не только должности в системе местного управления, но также и имперские должности; существование крупного купечества (архертгарог) и цеха золотых и серебряных дел мастеров говорит о том, какое большое значение имел город для торговли и промышленности, а сохранившиеся еще и поныне городские храмы, длинные колоннады в городских зданиях и множество богато разукрашенных надгробных памятников служат убедительным свидетельством его благосостояния. Для земледелия климат менее благоприятен — место лежит поблизости от северной границы финиковой пальмы и не от нее получило свое греческое название. Но в окрестностях города встречаются остатки больших подземных водопроводов и громадных резервуаров, искусно сложенных из каменных плит. С помощью этих искусственных сооружений на лишенной в настоящее время всякой растительности почве некогда могло достичь высокого расцвета земледелие. Это богатство и эти национальные особенности, не вполне исчезнувшие даже под римским владычеством, а также самостоятельность в административном отношении объясняют до некоторой степени роль Пальмиры в том большом кризисе, разразившемся около середины III в., к изложению которого мы теперь обращаемся.

После того как в 251 г. император Деций погиб в Европе в борьбе с готами, имперское правительство — если тогда в империи вообще существовало правительство — полностью предоставило Восток его судьбе. В то время как пираты Черного моря опустошали приморские страны и даже проникали во внутренние области, персидский царь Сапор тоже снова перешел в наступление. Если его отец довольствовался тем, что называл себя повелителем Ирана, то Сапор, а за ним и его преемники стали называть себя великими царями Ирана и не-Ира-на и этим как бы установили программу своей завоевательной политики. В 252 или 253 г. Сапор занял Армению; не исключена возможность, что она подчинилась ему добровольно; без сомнения, на нее также распространился процесс обновления древееперсидской религии и персидского национализма. Законный царь Тиридат бежал к римлянам, остальные члены царского дома перешли на сторону персов³⁰³. После того как Армения сделалась добычей персов, полчища последних наводнили Месопотамию, Сирию и Каппадокию. Они повсюду опустошали сельские местности, но жители крупных городов, в первую очередь храбрые эдессцы, отразили нападения неприятеля, плохо умевшего вести осаду. Тем временем на Западе было восстановлено хотя бы формально признанное всеми правительство. Император Публий Лициний Валериан, честный и благонамеренный государь, но по характеру человек нерешительный и не способный справиться с серьезными трудностями, появился, наконец, на Востоке и направился в Антиохию. Отсюда он двинулся в Каппадокию, которую оставили персидские войска. Но моровая язва косила его войско, и он долго медлил начать решительную борьбу в Месопотамии. Наконец он решился оказать помощь испытывавшей большие трудности Эдессе и перешел со своими войсками Евфрат. Здесь, недалеко от Эдессы, разразилась катастрофа, которая для римского Востока имела приблизительно такое же значение, какое для Запада имела победа готов близ устья Дуная и смерть Деция: император Валериан был взят в плен персами (конец 259 или начало 260 г.)³⁰⁴. Относительно подробностей этого события сообщения расходятся. По одной версии, он был окружен и захвачен превосходящими силами персов в то время, как с небольшим отрядом пытался пробраться в Эдессу. По другой — после поражения в битве с персами ему все же удалось пройти в осажденный город, но так как он не привел с собой достаточной подмоги и так как с его приходом припасы в городе стали быстро подходить к концу, он стал опасаться мятежа в войсках и потому добровольно отдался в руки врага. По третьей версии, он, оказавшись в крайне тяжелом положении, завязал переговоры с Сапором о сдаче Эдессы, явился лично в лагерь к неприятелю и был вероломным образом захвачен в плен.

Какой из этих рассказов ни признавать наиболее соответствующим истине, остается фактом, что император умер в плену у неприятеля³⁰⁵, а следствием этой катастрофы было то, что Восток перешел под власть персов. Антиохия, самый большой и богатый город Востока, впервые, с тех пор как она сделалась римским городом, попала в руки исконного врага, притом в значительной степени по вине собственных граждан. Знатный антиохиец Мареад, исключенный из городского совета за утайку общественных денег, привел персидское войско в свой родной город. Если даже сообщение о том, что граждане были захвачены ворвавшимся неприятелем в то время, когда они находились в театре, и легендарно, все же нет сомнения, что они не только не оказали никакого сопротивления, но большая часть низших слоев населения была даже рада вторжению персов, частью из солидарности с Мареадом, частью в надежде на анархию и грабеж. И вот город со всеми своими богатствами сделался добычей неприятеля, и сам Мареад по неизвестной нам причине был присужден царем Сапором к сожжению³⁰⁶. Той же участи подверглись, не считая бесчисленных мелких местечек, столицы Киликии и Каппадокии — Таре и Кесария; последняя была городом приблизительно с 400 тыс. жителей. Бесконечные колонны пленных, которых повели, как гонят скот на водопой, покрывали все пути по пустыням Востока. На обратном пути персы, чтобы поскорей перейти какой-то овраг, будто бы заполнили его телами приведенных ими с собой пленников. Скорее можно поверить рассказу, что большая «императорская плотика» (Бенд-и-Кайсер) и Состры (Шустер) в Сузмане, благодаря которой еще и теперь воды Паситигра подаются в выше расположенные местности, была построена руками этих пленников; ведь строить столицу Армении также помогали архитекторы императора Нерона, и вообще в этом отношении люди Запада всегда сохраняли за собой первенство. Никакого сопротивления со стороны римлян персы не встречали, но Эдесса все еще держалась, а Кесария оборонялась столь же храбро и пала только вследствие измены. Постепенно местная самооборона перестала ограничиваться обороной за городскими укреплениями, а распыление персидских отрядов, вызванное огромным растяжением захваченной территории, было на руку отважным партизанам.

Тогда одному самозванному римскому предводителю, Каллисту³⁰⁷, удалось сделать счастливый налет: с кораблями, собранными им по гаваням Киликии, он направился к Помпейополю, осажденному в то время персами, одновременно грабившими также Ликао-нию. Каллист перебил их несколько тысяч и захватил царский гарем. Это заставило царя под предлогом какого-то неотложного праздника немедленно отправиться домой; при этом он так торопился, что во избежание задержек купил у эдессцев свободный пропуск через их владения ценою всего захваченного им римского золота. Возвращавшимся из Антиохии персидским полчищам, прежде чем они успели переправиться через Евфрат, причинил большие потери паль-мирский князь Оденат. Но едва была устранена непосредственная опасность со стороны персов, как двое наиболее видных из числа предоставленных самим себе римских военачальников на Востоке, именно: Фульвий Макриан, офицер, заведовавший армейской кассой и складами в Самосате³⁰⁸, и названный выше Каллист, отказали в повиновении сыну и соправителю Валериана Галлиену, бывшему теперь единственным правителем, которому, конечно, было не до Востока и не до персов; впрочем, сами они не дерзнули облечься в пурпур, но провозгласили императорами (261) сыновей Фульвия Макриана — Фульвия Макриана и Фульвия Квиета. Это выступление двух влиятельных полководцев привело к тому, что оба молодых императора были признаны в Египте и на всем Востоке, за исключением Пальмиры, князья которой стали на сторону Галлиена. Один из них, Макриан, отправился со своим отцом на Запад, чтобы и здесь добиться признания нового правительства. Но вскоре счастье им изменило. В Иллирике Макриан проиграл сражение в борьбе не с Галлиеном, а с другим претендентом и был убит. А против оставшегося в Сирии брата выступил Оденат. При Эдессе, где встретились оба войска, солдаты Квиета на предложение сдаться отвечали, что они предпочтут любой конец капитуляции перед варваром. Тем не менее полководец Квиета Каллист передал своего государя в руки пальмирца³⁰⁹. Так кончилось кратковременное царствование этого императора.

В связи с этим событием Пальмира выдвигается на Востоке на первое место. Галл иен, занятый всецело борьбой с варварами на Западе и вспыхивающими там повсюду военными восстаниями, предоставил князю Пальмиры, который один во время описанного выше кризиса сохранил ему верность, небывалое, исключительное положение, которое, впрочем, становится вполне понятным, если учесть создавшуюся в то время обстановку. Оденат сделался наследственным правителем или, как он стал теперь называться, царем Пальмиры и в то же время если не соправителем императора, то его самостоятельным наместником на Востоке³¹⁰. Местное управление Пальмиры находилось при нем в руках другого пальмирца, бывшего одновременно императорским прокуратором и заместителем Одената³¹¹. Таким образом, вся имперская власть, поскольку она вообще еще существовала на Востоке, находилась в руках «варвара», и этот последний в короткий срок блестяще восстановил господство Рима с помощью своих подданных, подкрепленных остатками римских военных отрядов и туземным ополчением. Азия и Сирия были уже очищены от врагов. Одепат перешел Евфрат, освободил наконец от осады храбрых здессцев и отнял у персов завоеванные ими города Низибис и Карры (264). По всей вероятности, под власзь Рима в то время была возвращена и Армения³¹². Затем Оденат, первый со времени Гордиана, предпринял наступление против парфян и двинулся на Ктесифон. В результате двух походов столица персидского царства была окружена; Оденат опустошил ее окрестности и удачно сразился под ее стенами с персами³¹³. Даже готы, предпринимавшие хищнические набеги далеко в глубь страны, отступили, когда он направился в Каппадокию. Такой рост могущества правителя Пальмиры был для находившейся в стесненном положении империи, с одной стороны, счастьем, с другой же — представлял серьезную опасность. Правда, Оденат соблюдал в отношении своего римского верховного властителя все формальные знаки почтения и посылал взятых в плен неприятельских офицеров и добычу в Рим к императору, который не гнушался праздновать по этому случаю триумф; но фактически Восток был при Оденате почти так же самостоятелен, как Запад при Постуме; отсюда понятно и то, что настроенные в пользу Рима офицеры часто оказывались в оппозиции к пальмирскому вицеимператору³¹⁴; по этой же причине, с одной стороны, идет речь о попытках Одената примкнуть к персам, попытках, якобы не имевших успеха лишь вследствие надменности Сапора³¹⁵; с другой стороны, убийство Одената в Эмесе в 266/267 г. приписывается наущениям римского правительства⁴³¹³. В действительности, однако, убийцей Одената был его племянник, и нет никаких указаний, чтобы римское правительство принимало участие в этом деле.

Во всяком случае это злодеяние ничего не изменило в положении дел. Супруга Одената, царица Бат Заббаи, или, по-гречески, Зиновия, красивая и умная женщина, отличавшаяся чисто мужской энергией³¹⁶, заняла место своего покойного супруга в силу наследственного княжеского права от имени своего и Оденатова сына, тогда еще не достигшего совершеннолетия Вабаллата, или Атенодора³¹⁷,, — старший сын Герод погиб вместе с отцом, — и действительно добилась признания в Риме и на Востоке; годы правления сына исчисляются со времени смерти отца. Ввиду того что сын управлять еще не мог, мать энергично взяла в свои руки бразды правления³¹⁸, причем не ограничилась сохранением своих владений, — напротив, ее мужество или высокомерие стремилось к владычеству над всеми областями империи, где говорили на греческом языке. Военное командование над Востоком, которое было возложено на Одената и от него по наследству перешло к его сыну, возможно, на законном основании включало в себя и верховную власть над Малой Азией и Египтом; однако фактически под властью Одената находились только Сирия и Аравия, и отчасти еще Армения, Киликия и Каппадокия. Теперь один влиятельный египтянин — Тимаген — предложил царице завладеть Египтом; в связи с этим она отправила своего главного полководца Забду с войском приблизительно в 70 тыс. человек на берега Нила. Население энергично сопротивлялось, но пальмирцы разбили египетское ополчение и завладели Египтом. Командовавший римским флотом Проб пытался изгнать их оттуда и даже одержал над ними победу, так что они двинулись по направлению к Сирии; но когда он хотел преградить им путь около египетского Вавилона, недалеко от Мемфиса, он был разбит пальмирским полководцем Тимагеиом, который был лучше знаком с местностью, и покончил самоубийством³¹⁹. Когда в середине 270 г. после смерти императора Клавдия на его место стал Аврелиан, Александрия находилась под властью пальмирцев. Они собирались утвердиться также в Малой Азии; их гарнизоны продвинулись вплоть до Анкиры в Галатии; они пытались подчинить власти своей царицы даже Хал-кедон, отделенный от Византии лишь проливом. Наряду с этим пальмирцы отнюдь не порывали с римским правительством, — напротив, такой образ действий считался, вероятно, лишь осуществлением полномочий, предоставленных римским правительством князю Пальмиры на Востоке, и потому римских офицеров, противившихся распространению пальмирского владычества, карали за неподчинение императорским распоряжениям. На монетах, чеканенных в Александрии, помещены рядом имена Аврелиана и Вабаллата, но лишь первый имеет титул Августа. Однако фактически Восток таким образом отделялся от империи, и в результате распоряжения, изданного в силу необходимости ничтожным Галлиеном, империя распалась на две половины.

Энергичный и осмотрительный император, в руки которого теперь перешла власть, немедленно отказался признавать пальмирское правительство; в ответ на это, как и следовало ожидать, приверженцы Вабаллата провозгласили последнего императором. Уже в конце 270 г. Египет был после упорной борьбы возвращен империи храбрым полководцем Пробом, будущим преемником Аврелиана³²⁰. Правда, за эту победу второй город империи, Александрия, едва не заплатил своим существованием, как мы об этом расскажем в одной из последующих глав. Гораздо труднее было покорить отдаленные сирийские оазисы. Все прочие восточные войны эпохи империи велись главным образом имперскими войсками, набранными из местных жителей; в данном же случае, когда Западу вновь приходилось подчинять себе отпавший Восток, еще раз, как в эпоху свободной республики, столкнулись народы Запада с народами Востока³²¹ — солдаты с берегов Рейна и Дуная с солдатами сирийской пустыни. Эта грандиозная экспедиция началась, по-видимому, в конце 271 г. Римская армия беспрепятственно дошла до границы Каппадокии; здесь серьезное сопротивление оказал город Тиана, господствовавший над киликийскими проходами. Когда этот город был взят, Аврелиан милостивым обхождением с его жителями подготовил себе путь к дальнейшим успехам, затем перешел Тавр и через Киликию проник в Сирию. Если Зиновия — в чем нет сомнения — рассчитывала на активную поддержку со стороны персидского царя, то она ошиблась. Престарелый царь Шапур не вмешался в эту войну, и повелительнице римского Востока пришлось рассчитывать только на свои собственные военные силы, причем часть их, быть может, перешла на сторону законного Августа. В Антиохии императору преградили путь главные силы пальмирцев под начальством полководца Забды; здесь присутствовала также и сама Зиновия. Удачный бой при Оронте с превосходящими силами пальмирской конницы отдал Антиохию в руки Аврелиана; город получил такое же полное прощение, как и Тиана: император вполне правильно рассудил, что едва ли можно винить подданных империи в том, что они подчинялись пальмирским князьям, поставленным самим римским правительством в качестве главных начальников. Дав арьергардный бой в предместье Антиохии Дафне, пальмирцы отступили по большой дороге, ведущей из столицы Сирии в Эмесу и оттуда через пустыню в Пальмиру. Аврелиан предложил царице подчиниться, указав ей на значительные потери, понесенные в сражениях на Оронте. Царица ответила, что то ведь были только римляне; люди Востока еще не признавали себя побежденными. При Эмесе³²² она приготовилась к решительному сражению. Оно было продолжительным и кровопролитным. Римская конница не устояла и обратилась в бегство, но³²² легионы решили дело, и победа осталась за римлянами. Труднее, чем это сражение, оказался самый поход. Расстояние от Эмесы до Пальмиры по прямому направлению равняется 18 милям, и если в ту эпоху высокого развития сирийской цивилизации страна не была в такой степени пустынна, как сейчас, все же поход Аврелиана был немалым подвигом, тем более что легкая кавалерия неприятеля со всех сторон атаковала римское войско. Тем не менее Аврелиан достиг намеченной цели и приступил к осаде хорошо укрепленного и снабженного провиантом города; но труднее самой осады была доставка продовольствия для осаждавшей город армии. Наконец царица пала духом и скрылась из города, чтобы искать себе помощи у персов. Однако счастье продолжало сопутствовать императору. Бросившиеся в погоню за Зиновией римские всадники захватили ее в плен вместе с сыном в то время, когда она уже достигла Евфрата и собиралась сесть в лодку, которая должна была ее спасти. Город, обескураженный ее бегством, капитулировал (272). Аврелиан и здесь, как на протяжении всей этой кампании, даровал подчинившимся горожанам полное прощение. Но над царицей, ее должностными лицами и офицерами был назначен строгий суд. Зиновия, столько лет правившая с чисто мужской энергией, теперь не погнушалась воспользоваться привилегиями женщины и свалить ответственность на своих советников: немалое количество их, в том числе прославленный ученый Кассий Лонгин, окончили свою жизнь под секирой палача. Сама она должна была украсить триумфальное шествие императора и, действительно, не пошла по стопам Клеопатры, но выступала в золотых цепях напоказ римской черни перед колесницей победителя по пути в римский Капитолий. Но прежде чем отпраздновать триумф, Аврелиану пришлось вторично одержать победу. Через несколько месяцев после своей капитуляции пальмирцы снова восстали, перебили стоявший у них небольшой римский гарнизон и провозгласили своим властителем некоего Антиоха³²³, причем старались одновременно склонить к отпадению от Рима наместника Месопотамии Марцеллина. Известие об этом дошло до итератора, когда он только что перешел Геллеспонт. Он немедленно вернулся и, прежде чем могли того ожидать друзья и враги, снова стоял под стенами восставшего города. Восставшие совсем не были подготовлены к этому; на этот раз никакого сопротивления оказано не было, но о пощаде не могло быть и речи.

Пальмира была разрушена, общинное устройство города упразднено, стены были срыты, пышные украшения величественного храма Солнца переданы в тот храм, который был воздвигнут императором в Риме в память этой победы в честь восточного бога Солнца. И только покинутые портики и стены остались в том виде, в каком они частично сохранились до настоящего времени. Это произошло в 273 г.³²⁴ Расцвет Пальмиры носил искусственный характер; он был вызван тем, что город лежал на важных торговых путях, в связи с чем возникли и общественные сооружения. Теперь правительство отвернулось от злополучного города. Начались поиски новых торговых путей, и они действительно были найдены; так как Месопотамия в то время считалась римской провинцией и вскоре вновь была возвращена империи, а область набатеев вплоть до гавани Эланы также находилась в руках римлян, то можно было обойтись без этого промежуточного пункта, вместо него торговый центр переместился, вероятно, в Бостру или в Берию (Алеппо). Кратковременный, как вспышка молнии, блеск Пальмиры и ее властителей сразу сменился запустением и тишиной, которые с тех пор и до наших дней царят над заброшенной в пустыне убогой деревушкой и над развалинами ее колоннад.

Возникновение и падение эфемерной пальмирской державы, тесно связанные с отношениями римлян к неримскому Востоку, являются в то же время частью общей истории империи, ибо как западное государство Постума, так и восточное царство Зиновии являлись теми составными частями, на которые в то время угрожала распасться огромная империя. Если во время существования Паль-мирского царства его правители серьезно пытались положить предел натиску персов и именно это являлось основой его могущества, то в момент своего крушения оно искало спасения у тех же персов; кроме того, результатом отпадения Зиновии явилась потеря римлянами Армении и Месопотамии, и даже после покорения Пальмиры границей Римской империи снова на некоторое время сделался Евфрат. Достигнув Евфрата, царица надеялась найти приют у персов, а Аврелиан не стал переправлять через него легионы, так как в то время Галлия вместе с Британией и Испанией еще отказывалась признать его власть. Ему и его преемнику Пробу так и не пришлось начать эту борьбу. Но когда в 282 г. после преждевременной гибели Проба войска провозгласили императором следующего за ним по чину военачальника Марка Аврелия Кара, то новый властитель в первой же своей речи заявил, что персы будут помнить его избрание, и сдержал свое слово. Он немедленно вторгся со своей армией в Армению и восстановил там прежний порядок. На границе этой страны его встретили персидские послы, изъявившие готовность удовлетворить все его справедливые требования³²⁵, но он едва выслушал их, и армия, не задерживаясь, двинулась дальше. Месопотамия также снова стала римской, а парфянские столицы Селевкия и Ктесифон еще раз были заняты римлянами, не встретившими при этом продолжительного сопротивления, чему способствовала свирепствовавшая в то время в Персидском царстве война между братьями³²⁶. Император перешел уже Тигр и собирался вторгнуться в самое сердце неприятельской страны, когда он погиб — вероятно, от руки убийцы; на этом окончился и самый поход. Но его преемник добился по мирному договору уступки римлянам Армении и Месопотамии³²⁷; хотя Кар и был императором немногим более года, однако благодаря ему граница империи была восстановлена в том виде, в каком она была при Севере.

Через несколько лет после этого (293) на ктесифонский престол вступил новый властитель, сын царя Шапура — Нарсех, который объявил (296) римлянам войну из-за Месопотамии и Армении³²⁸.

Диоклетиан, которому в то время принадлежала верховная власть над всей империей, и в частности над Востоком, поручил ведение этой войны своему соправителю Валерию Максимиану, грубому по натуре, но храброму полководцу. Начало войны не было благоприятно для римлян. Персы вторглись в Месопотамию и дошли до Карр; против них Цезарь³²⁹ переправил у Никефория через Евфрат сирийские легионы. Обе армии встретились между этими двумя пунктами, и значительно более слабая римская армия потерпела поражение. Это был тяжелый удар, и молодому полководцу пришлось выслушать суровые упреки; однако он не впал в уныние. Для предстоящего похода со всей империи были стянуты подкрепления, и оба правителя лично приняли в нем участие. Диоклетиан с главными силами занял позицию в Месопотамии, между тем как Галерий, получив тем временем в подкрепление отборные иллирийские войска, двинулся навстречу персам в Армению с войском в 25 тыс. человек и нанес им решительное поражение. Лагерь и казна, даже гарем великого царя попали в руки римских воинов, и сам Нарсех с трудом избежал плена. Чтобы получить обратно только своих жен и детей, царь изъявил готовность заключить мир на любых условиях. Его посланник Афарбан заклинал римлян щадить персов; римская и персидская империи, говорил он, это два ока мира, и потому ни одна из них не может обойтись без другой. В этот момент римляне имели полную возможность прибавить к своим восточным провинциям еще одну, но осторожный властитель удовольствовался урегулированием положения в своих северо-восточных владениях. Месопотамия, разумеется, осталась в руках римлян; важная торговля с соседними зарубежными странами была поставлена под строгий государственный контроль и сосредоточена главным образом в укрепленном городе Низибисе, являвшемся опорным пунктом охраны римских границ в восточной Месопотамии. Границей непосредственно римских владений был признан Тигр, однако на таком протяжении, что вся южная Армения до озера Тоспити (Ван) и Евфрата, т. е. вся долина верхнего Тигра, должна была принадлежать Римской империи. Эта соседняя с Месопотамией страна не превратилась в настоящую провинцию, но сохранила прежнюю форму управления и в качестве римской сатрапии Софены. Несколько десятилетий спустя здесь была заложена сильная крепость Амида (Диарбекир), ставшая с тех пор главным оплотом римского владычества в области верхнего Тигра. Одновременно была заново урегулирована граница между Арменией и Мидией и вторично подтвержден протекторат Рима над этой страной и над Иберией. Мирный договор не потребовал от побежденных значительных территориальных уступок, но установил удобную для римлян границу, которая надолго разделила обе державы в этих областях, столько времени служивших яблоком раздора³³⁰. Политика Траяна получила, таким образом, окончательное завершение; правда, при этом центр тяжести римского владычества переместился с Запада на Восток.

Народы, вступавшие в соприкосновение с туземным населением Северной Африки, не видели ясно этого единства; кроме того, различия, существующие между отдельными группами этого народа, столь очевидные в наши дни, когда мы видим результаты происходившего в течение тысячелетий смешения их с соседними народами, особенно с неграми на юге и с арабами на севере, были, конечно, весьма значительны и до появления иноземных влияний, что вполне понятно ввиду широкого распространения этих народов. Во всех местных наречиях нет общего выражения, которое обозначало бы всю нацию как таковую; даже в тех случаях, когда название шире, чем обозначение племени⁴⁶⁷, оно все же не охватывает всего понятия в целом. Название ливийцев, употребляемое египтянами и по их примеру греками, относилось первоначально к наиболее восточным племенам, жившим у границ Египта, и навсегда сохранилось преимущественно за племенами восточной половины Северной Африки. Греческое название «номады» выражает прежде всего лишь то, что эти племена не были оседлыми; позднее это название, в римской переделке «нумидийцы», означает жителей той области, которую объединил под своей властью царь Массинисса. Название «мавры», туземного происхождения, употреблявшееся также позднейшими греками и римлянами, относилось только к племенам, населявшим западные области страны, и осталось за жителями образовавшихся здесь царств и сменивших их римских провинций. Племена юга имели общее имя гетулов, но распространение этого имени в более точном словоупотреблении ограничивается областью у Атлантического океана к югу от Мавретании. Мы обозначаем обычно эту нацию именем берберов, которым арабы называют северные племена. По своему складу берберы гораздо ближе к индогерманцам, чем к семитам, и представляют самый резкий контраст с арабами еще и теперь, когда со времени вторжения ислама в Северной Африке господствует семитская раса. Не без основания некоторые географы древности не считали Африку третьей частью света, но причисляли Египет к Азии, а область берберов — к Европе. Подобно тому как растения и животные Северной Африки соответствуют в общем растениям и животным противолежащего южноевропейского побережья, характерные особенности населения там, где они сохранились в не смешанном виде: белокурые волосы и голубые глаза у значительной части жителей, высокий рост, стройная фигура, сильное телосложение, полное преобладание моногамии и почетное положение женщины, живой темперамент, склонность к оседлой жизни, общин^1, построенные на полном равноправии взрослых мужчин, и в обычной форме конфедерации нескольких общин, представляющие основу для дальнейшего государственного формирования⁴⁶⁸, — также напоминают северные племена. Народ этот, со всех сторон теснимый неграми, египтянами, финикийцами, римлянами, арабами, так и не получил настоящей политической организации и не сделался вполне цивилизованным. Правда, под управлением Массиниссы он, по-видимому, приблизился к этому состоянию. Своеобразный, развившийся из финикийского алфавит, которым берберы пользовались при римском владычестве и который еще теперь употребляется берберами Сахары, а также уже упомянутое некогда пробудившееся у них чувство национального единства следует, вероятно, связывать с именем этого великого нумидийского царя и его преемников, которых позднейшие поколения чтили как богов⁴⁶⁹. Несмотря на все нашествия, они удержали значительную часть своей первоначальной области; теперь в Марокко приблизительно две трети, а в Алжире приблизительно половина жителей являются по происхождению берберами.

Иммиграция, распространившаяся в глубокой древности по всем берегам Средиземного моря, сделала Северную Африку финикийской. Туземцы уступили финикийцам большую и лучшую часть северного побережья, финикийцы отняли у греческой цивилизации всю Северную Африку. И в лингвистическом, и в политическом отношении границу составил Большой Сирт; если на востоке киренейский Пента-пол ь принадлежит греческой области, то на западе Триполи Большого Лептиса навсегда сделался финикийским. О том, как после длившейся несколько столетий борьбы финикийцы были покорены римлянами, было уже рассказано раньше. Здесь нам остается осветить судьбы Африки с того момента, когда римляне заняли Карфагенскую область и подчинили себе соседние местности.

Нигде так полно не проявились близорукость и бездушие, можно даже сказать нелепость и грубость, системы управления Римской республики зависимыми территориями, как в Африке. В Южной Галлии и еще более в Испании римское правительство по крайней мере стремилось к прочному расширению своих владений и вынуждено было почти поневоле приступить к латинизации страны; на греческом Востоке иноземное владычество смягчалось и часто даже сглаживалось могучим влиянием эллинизма, ставившего преграды даже жесткой политике. Но над этой третьей частью света царила, по-видимому, старая национальная ненависть к пунийцам, пережившая гибель родного города Ганнибала. Римская республика крепко держала в своей власти область, которая подчинялась Карфагену в момент его гибели, но не столько для того, чтобы содействовать ее развитию к своей собственной выгоде, сколько для того, чтобы не пускать туда других; не столько для того, чтобы пробудить там новую жизнь, сколько для того, чтобы сторожить труп. Не властолюбие и корыстолюбие, но страх и зависть создали провинцию Африку. При республике эта провинция не имеет истории; война с Югуртой для Африки — это всего лишь львиная охота, и ее историческое значение заключается в ее связи с борьбой партий в республике. Страна была, разумеется, использована римскими спекулянтами; однако считалось недопустимым, чтобы разрушенный большой город мог снова воскреснуть из развалин или чтобы какой-либо соседний город достиг такого же цветущего состояния, в котором прежде находился Карфаген. Не было здесь и постоянных лагерей, как в Испании и Галлии; небольшая по размерам римская провинция была со всех сторон окружена затронутой цивилизацией областью зависимого царя Нумидии, который помог римлянам при разрушении Карфагена и получил за то в награду не столько добычу, сколько задание охранять ее от нападений диких орд внутренних областей страны. При этом нумидийский царь получил такое политическое и военное значение, какого никогда не имели правители других зависимых от Рима государств, так что Рим в своем стремлении заклясть призрак Карфагена создал себе серьезную опасность и с этой стороны; насколько велика была эта опасность, показало участие Нумидии в римских гражданских войнах; никогда еще во всех внутренних кризисах империи ни прежде, ни после ни один зависимый властитель не играл такой роли, как последний нумидий-ский царь в войне республиканцев с Цезарем.

Поэтому конец вооруженной борьбы неминуемо повлек за собой полную перемену положения в Африке. В остальных провинциях в результате гражданских войн произошла смена властителей, в Африке же изменилась самая система. Уже африканские владения финикийцев не были владениями в полном смысле слова; до некоторой степени они напоминают эллинские владения в Малой Азии до появления там Александра. Из этих владений римляне первоначально захватили лишь небольшую часть, лишив ее при этом ее жизненного центра. Теперь Карфаген поднимается снова и, подобно земле, которая ждала только семян, вторично достигает полного расцвета. Вся внутренняя страна — большое Нумидийское царство — становится римской провинцией, и охрана границ против варваров возлагается на римских легионеров. Мавретанское царство становится сначала зависимым от Рима, а вскоре и входит в состав Римской империи. Со времен диктатора Цезаря латинизация Северной Африки и распространение в ней цивилизации делается одной из задач римского правительства. Здесь мы расскажем о том, как проводились в жизнь эти задачи; прежде всего следует остановиться на внешней организации, а затем на мероприятиях в отдельных местностях и на достигнутых там успехах.

Уже Римская республика претендовала на верховную власть над всей Северной Африкой, быть может, как на известную часть карфагенского наследства, а может быть, и потому, что девиз «наше море» рано сделался одним из принципов Римского государства, вследствие чего все берега Средиземного моря уже в пору процветания республики являлись в глазах римлян их законной собственностью. После разрушения Карфагена эти претензии Рима, в сущности, никогда не оспаривались более крупными государствами Северной Африки; если во многих местах соседние жители не подчинялись римскому владычеству, то они точно так же не повиновались и своим местным властителям. То, что серебряные монеты нумидийского царя Юбы I и мав-ретанского царя Богуда чеканились по римскому образцу и что на них всегда имеется латинское надписание, не соответствующее языку и торговым связям Северной Африки, является прямым признанием римского верховенства — вероятно, в результате преобразований, произведенных здесь в 674 г. Помпеем. Сопротивление — в общем незначительное, — которое римляне встретили со стороны африканцев, если не считать Карфагена, исходило от потомков Массиниссы; после того как царь Югурта и позднее царь Юба были побеждены, князья этой западной страны быстро приспособились к своему зависимому положению. Обязанности по отношению к императорам выполнялись совершенно одинаково как в непосредственных их владениях, так и во владениях ленных князей; именно римское правительство регулирует границы по всей Северной Африке и устраивает по своему усмотрению римские гражданские общины в Мавретанском царстве так же, как и в провинции Нумидии. Поэтому, собственно, нельзя говорить о завоевании римлянами Северной Африки. Римляне не завоевали ее так, как финикияне или в новое время французы, но властвовали над Нумидией и Мавретанией сперва как сюзерены, а потом как наследники туземных правителей. Тем более представляется сомнительным, можно ли применять к Африке понятие границы в его обычном смысле. Государства Массиниссы, Бокха, Богуда, а также государство Карфагена возникли в северной части страны, и это побережье является центром всей цивилизации Северной Африки; но, насколько мы можем судить, все они считали подвластными себе оседлые или бродячие племена юга, а когда последние отказывали им в повиновении, они смотрели на это как на бунт, если только дальность расстояния и пустыня не исключали возможности соприкосновения с ними и господства над ними. В южной части Северной Африки едва ли можно указать такие соседние государства, с которыми существовали бы правовые и договорные отношения, а если где-нибудь такое государство и встречается, как, например, царство гарамантов, то его положение невозможно строго отличить от положения упомянутых княжеств внутри цивилизованной области. То же самое можно сказать и о римской Африке; в южном направлении еще можно найти границы как для владений ее прежних правителей, так и для области распространения римской цивилизации, но едва ли можно указать пределы римской верховной власти. Источники не сообщают ни одного случая официального расширения или сокращения границ в Африке; сходство между восстаниями в римской области и вторжениями соседних народов было здесь тем более велико, что даже в местностях, находившихся в еще более определенном подчинении Риму, чем некоторые области Сирии и Испании, ныне отдаленные и труднодоступные районы ничего и не знали о римском податном обложении и о римских военных наборах. Потому нам представляется уместным при описании отдельных провинций сообщить и те скудные сведения о дружественных или враждебных встречах римлян с их южными соседями, которые сохранились в исторической традиции или в дошедших до нас памятниках.

Прежняя область Карфагена и присоединенная к ней диктатором Цезарем большая часть прежнего Нумидийского царства, или, как их также называли, старая и новая Африка, составляли вплоть до конца царствования Тиберия провинцию Африку, простиравшуюся от границы с Киреной до р. Ампсаги и охватывавшую нынешнее государство Триполи, Тунис и французскую провинцию Константину. Однако при императоре Гае в отношении этой важной области, требовавшей на широком протяжении охраны границ, правительство, по существу, вернулось к системе двоеначалия, которая была принята в республиканскую эпоху, и передало часть провинции, не нуждавшуюся в специальной пограничной охране, в управление гражданской власти, а остальную область, занятую гарнизонами, в управление военному командиру, не подчиненному гражданской власти. Причина этого заключалась в том, что при распределении провинций между императором и сенатом Африка была отдана сенату, а так как там ввиду своеобразия местных условий было необходимо присутствие значительных военных сил, то наличие в провинции одновременно командированного сенатом наместника и назначенного императором военного командира — причем последний по своему положению на иерархической лестнице был подчинен первому — должно было вызывать и действительно вызывало трения между обоими должностными лицами и даже между императором и сенатом. В 37 г. этому положению был положен конец; земли по берегу моря от Гиппона (Бон) до границ с Киреной сохранили прежнее имя Африки и остались под властью проконсула, а западная часть провинции с главным городом Циртой (Константина) и внутренние районы с большими военными лагерями к северу от Ауреса — вообще вся область, занятая гарнизонами, — были отданы под управление командира африканского легиона, имевшего ранг сенатора, но принадлежавшего не к консульскому, а к преторскому разряду.

Западная половина Северной Африки в эпоху диктатора Цезаря распадалась на два царства — Тинги (Танжер), в то время находившийся под властью царя Богуда, и Иол, позднее Кесария (Шершель), находившийся под властью царя Бокха. Так как в борьбе против республиканцев оба царя столь же решительно приняли сторону Цезаря, как нумидийский царь Юба — сторону его противников, и так как они оказали ему огромные услуги во время африканской и испанской войн, то оба они сохранили свою власть, и победитель даже расширил границы области Бокха, а также, вероятно, и области Богуда⁴⁷⁰. Когда затем началось соперничество между Антонием и Октавианом, царь Богуд единственный на Западе встал на сторону Антония и по наущению брата и жены этого последнего совершил вторжение в Испанию во время перузииской войны (714); но его сосед Бокх и его собственная столица Тиыги приняли сторону Октавиана и выступили против него о При заключении мира Антоний не стал защищать Богуда, и Октавиан отдал всю его область царю Бокху, а городу Тинги предоставил римское городское право. Когда по прошествии нескольких лет дело дошло до разрыва между обоими властителями, бывший царь принял деятельное участие в начавшейся борьбе, надеясь использовать этот случай, чтобы вернуть себе царство; но при взятии мес-сенского города Метоны он был захвачен Агриппой в плен и казнен.

Царь Бокх умер уже за несколько лет до этих событий (721); его царство, вся Западная Африка, досталось вскоре (729) сыну последнего нумидийского царя Юбе II, супругу Клеопатры, дочери Антония от египетской царицы⁴⁷¹. Оба были в ранней юности в качестве пленных царских детей выставлены напоказ римской черни: Юба — в триумфальном шествии Цезаря, Клеопатра — в триумфальном шествии его сына; по прихоти судьбы они были теперь отпущены из Рима в качества царя и царицы важнейшего ленного государства империи; однако это вполне соответствовало существовавшему положению. Оба они выросли в императорской семье; с Клеопатрой законная жена ее отца обходилась как родная мать, не отличая ее от собственных детей; Юба служил в войске Цезаря. Молодое поколение зависимых княжеских фамилий, многие представители которого находились при императорском дворе и играли важную роль в свите членов императорского дома, в ранние годы империи предназначалось вообще для замещения постов ленных князей по выбору императора, точно так же как первый ранг сенаторов предназначался для замещения намест-ничеств Сирии и Германии. Почти пятьдесят лет (729—775 гг. от основания Рима, 25 г. до н.э. — 21 г. н.э.) Юба, а за ним его сын Птолемей правили Западной Африкой; правда, подобно тому как у его предшественника был отнят город Тинги, его лишили власти над значительным количеством наиболее важных населенных пунктов с римским городским правом, особенно на морском берегу, и если не считать того, что они владели столицей, эти мавретанские цари по своему значению были почти что племенными берберийскими князьями.

Эта система управления продержалась до 40 г., когда император Гай нашел нужным вызвать в Рим своего двоюродного брата и здесь отдать его в руки палачу — главным образом из-за его богатой казны, а область взять в имперское управление. Оба властителя не отличались воинственным характером. Отец был греческим литератором в духе того времени; в своих бесчисленных книгах он компилировал так называемые достопримечательности по истории, географии, истории искусств и оставил о себе память благодаря своей, можно сказать, интернациональной литературной деятельности; он был начитан в финикийской и сирийской литературе, но прежде всего старался распространять среди греков знакомство с римскими обычаями и с так называемой римской историей, а кроме того, был ярым любителем искусств и театралом; сын его, заурядный человек, всецело отдавался придворной жизни и утопал в царской роскоши. Оба властителя не пользовались авторитетом у своих подданных и по личным своим качествам, и по той причине, что были римскими ленниками. Для борьбы против гетулов на юге царю Юбе приходилось неоднократно призывать на помощь римского наместника, а когда в римской Африке против римлян восстал нумидийский князь Такфаринат, мавры толпами стали стекаться под его знамена. Тем не менее конец династии и установление римского провинциального управления произвели в стране сильное впечатление. Мавры были преданы своему царскому дому; царям из рода Массиниссы воздвигались в Африке алтари еще при римском владычестве. Птолемей, каковы бы ни были его недостатки, был прямым потомком Массиниссы в шестом колене и последним представителем древнего царского рода. Его верный слуга Эдемон после гибели своего господина призвал к оружию горные племена Атласа, и наместник Светоний Пауллин, позже сражавшийся против бриттов, смог подавить восстание лишь после ожесточенной борьбы (42). При организации новой области вернулись к прежнему делению на восточную и западную половины или, как они с тех пор назывались по их главным городам, на провинции Цезарею и Тинги; вернее сказать, это деление было оставлено в силе, ибо оно, как мы увидим ниже, было обусловлено географическими и политическими условиями области и должно было в той или иной форме сохраниться и при единой власти. Каждая из этих провинций была занята имперскими войсками второго разряда и дана в управление римскому наместнику, не входившему в сенат.

Внешняя и внутренняя история этой большой своеобразной страны, только что открывшейся для латинской цивилизации, обусловлена природными особенностями Северной Африки. Эта географическая область образована двумя большими горными массивами, из которых северный круто обрывается к Средиземному морю, а южный, Атлас, в виде покрытой многочисленными оазисами степи Сахары медленно спускается уступами к пустыне. Другая степь, в общем похожая на Сахару, но только более узкая, усеянная многочисленными солеными озерами, отдаляет в средней части Северной Африки, нынешнем Алжире, северную пограничную цепь гор от южной. Обширных годных для обработки равнин в Северной Африке нет; на побережье Средиземного моря только в немногих местах у подножья гор имеется равнина. Годная для возделывания земля, называемая в наши дни телль, находится главным образом в многочисленных горных долинах и на склонах гор, образующих эти два обширных горных массива; следовательно, больше всего этой земли там, где, как в нынешнем Марокко и Тунисе, между северным краем и южным нет промежуточной степной полосы.

Местность Триполи, в политическом отношении составляющая часть провинции Африки, стоит по своим природным условиям вне указанной области и связана с ней наподобие полуострова. Пограничные горы со стороны Средиземного моря переходят в равнину; около залива Такапы (Габес) эта степная равнина, на которой имеется одно соленое озеро, простирается до самого берега моря. К югу от Такап до Большого Сирта наподобие острова, отделенного со стороны суши от степей невысокой горной цепью, тянется вдоль берега годная для обработки область Триполи. За этой цепью начинается степь с многочисленными оазисами. Защита побережья от жителей пустыни здесь особенно затруднительна ввиду отсутствия высокой окаймляющей цепи гор; это подтверждается дошедшими до нас сообщениями о военных экспедициях и военных позициях в этой местности. Она служила театром военных действий против гарамантов. Для устранения этих беспокойных соседей Август избрал Луция Корнелия Бальба, в молодости с отчаянной отвагой сражавшегося под начальством Цезаря и потом управлявшего с беспощадной жестокостью; действительно, во время своего проконсульства (735) Бальб покорил внутренние области вплоть до Кидама (Гадамес), лежащего на расстоянии 12 дней пути в глубь страны от Триполи и вплоть до Гарамы (Джерма) в Фец-вдне⁴⁷²; в его триумфе — это было последнее гражданское лицо, почтенное триумфом, — был показан длинный ряд изображений покоренных им городов и племен, до тех пор неизвестных даже по имени. Этот поход источники называют завоеванием; по-видимому таким образом подножие гор частично попало под власть римлян. Впоследствии в этой области часто происходили военные действия. Вскоре затем, еще при Августе, Публий Сульпиций Квириний совершил поход против народностей Мармарики, т. е. Ливийской пустыни выше Кирены, и одновременно против гарамантов. Ниже будет сказано о том, что война против Такфарината при Тиберии распространилась и на эту местность. После окончания войны царь гарамантов послал уполномоченных в Рим, чтобы испросить себе прощение за участие в ней. В 70 г. гараманты вторглись в усмиренную область; вторжение это было вызвано тем, что город Зя (Триполи) во время ссоры с соседним городом Большим Лелтмссм (Лебда), превратившейся в войну, призвал на помощь варваров, которых наместник Африки затем изгнал и преследовал до их местожительства. При Домициане на побережье Большого Сирта, исстари находившемся в обладании наза-монов, наместнику Ну мидии пришлось при помощи оружия усмирять возмущение туземцев, вызванное непосильными податями; в результате этой войны, которая велась с чрезвычайной жестокостью, и без того слабо заселенная область совершенно обезлюдела.

Император Север, сам родом из Великого Лептиса, особенно заботился о своей родине и обеспечил ее более сильной военной охраной против живших по соседству варваров. С этим, вероятно, связано и то, что в период от Севера до Александра отдаленные оазисы Ки-дам (Гадамес), Гариа-эль-Гарбия и Бонджем были заняты отрядами африканского легиона, которые, за дальностью расстояния от главной квартиры, могли быть, конечно, только ядром для служивших у римлян, по-видимому, значительных контингентов, поставлявшихся подвластными племенами. В самом деле, обладание этими оазисами имело большое значение не только для защиты побережья, но и для торговли, ибо торговые пути из внутренней Африки к триполийским гаваням с давних времен проходили через эти оазисы. Только в эпоху упадка империи эти отдаленные владения были оставлены; в описании африканских войн при Валентиниане и Юстиниане мы видим, что города побережья подвергаются непосредственным нападениям туземцев.

Основу и ядро римской Африки составляет провинция того же имени вместе с первоначально принадлежавшей к ней провинцией Нумидией. Римская цивилизация вступила здесь во владение наследством, оставшимся от города Карфагена и от царей Нумидии, и если она и достигла здесь значительных успехов, нельзя все же забывать, что она, собственно, лишь приписала себе и перевела на свой язык то, что там уже существовало раньше. Как известно, Карфаген и цари Нумидии основали здесь ряд городов, к описанию которых мы еще вернемся; они же приучили к прочной оседлости берберийские племена, вообще имевшие склонность к земледелию. Уже во времена Геродота ливийцы к западу от залива Габес не были кочевниками, но мирно возделывали землю, а нумидийское владычество перенесло культурные и земледельческие навыки еще дальше в глубь страны. Кроме того, природные условия здесь были более благоприятны для развития земледелия, чем в западной части Северной Африки; правда, и в этой области между северным и южным ее краями имеется впадина, однако соленые озера и настоящие степи здесь менее обширны, чем в обеих Мавретаниях. Мероприятия военного характера заключались здесь главным образом в том, чтобы расположить войска перед могучим авразийским горным массивом, своего рода Сен-Готардом южных пограничных гор, и не давать непокоренным племенам прорываться оттуда в усмиренную область Африки и Нумидии. Потому-то Август и устроил постоянную квартиру легионов в Тевесте (Тебесса) на высоком плато между Ауресом и прежней провинцией; даже к северу отсюда между Аммедарой и Альтибуром имелись в начале эпохи империи римские укрепленные пункты. Нам мало известно об этих военных действиях; вероятно, они были продолжительны и заключались в том, что римские войска постоянно отражали нападения пограничных племен и столь же часто предпринимали грабительские набеги в их области.

Только об одном единственном эпизоде этого рода дошли до нас более или менее точные сведения, а именно: о войне, носящей имя главного предводителя берберов — Такфарината. Военные действия приняли необычные размеры: они продолжались восемь лет (17—24), и гарнизон провинции, состоявший в обычных условиях из одного легиона, в период 20—22 гг. был усилен вторым легионом, присланным сюда из Паннонии. Войну начало большое племя мусуламиев, жившее по южным склонам Ауреса; уже при Августе против этого племени совершил экспедицию Лентул; теперь при преемнике Августа мусуламии выбрали своим вождем названного Такфарината. Так-фаринат, в своем роде африканский Арминий, родом нумидиец, служил ранее в римских войсках, но дезертировал и получил известность в качестве предводителя шайки разбойников. Восстание распространилось на восток до области кинитиев у Малого Сирта и до области гарамантов в Феццане, а на запад — на большую часть Мавретании. Восстание это получило опасный характер, ибо Такфаринат часть своих войск организовал по римскому образцу, разделив их на пехоту и конницу, и прошел с ними римскую школу; эти отряды придали известную устойчивость легковооруженным отрядам восставших и сделали возможными правильные сражения и осады. После долгих усилий и после того как сенат имел немало случаев убедиться в необходимости отказаться при замещении столь важного поста главнокомандующего от установленной законом жеребьевки и вместо обычных полководцев, вроде Цицерона, выбирать подходящих для дела людей, Квинт Юний Блез положил конец восстанию путем комбинированной военной операции: левофланговую колонну он направил против гарамантов, первой колонной прикрывал выходы из Ауреса против Цирты, сам же с главной армией вступил в область мусула-миев и поставил в ней гарнизон (22). Однако смелый партизан вскоре возобновил борьбу, и лишь по прошествии нескольких лет проконсул Публий Корнелий Долабелла, своевременно предотвратив грозившее отпадение только что усмиренных мусуламиев посредством казни всех их вождей, с помощью войск царя Мавретании в его области при Ав-зии (Омаль) навязал Такфаринату сражение, в котором тот погиб. С гибелью предводителя окончилось и все это движение⁴⁷³.

О более позднем времени мы не имеем таких подробных сведений: можно только до известной степени проследить общий ход деятельности римлян по покорению края. Народности к югу от Ауреса были если не истреблены, то вытеснены и переселены в северные районы; в особенности это относится к самим мусуламиям⁴⁷⁴, против которых при Клавдии снова была предпринята экспедиция. Таким образом, требование Такфарината отвести ему и его людям места для жительства в пределах цивилизованной области, в ответ на которое Тиберий, разумеется, лишь удвоил усилия, направленные к уничтожению дерзкого просителя, было наконец некоторым образом удовлетворено, что, вероятно, существенно содействовало укреплению римского владычества. Римские лагеря все теснее окружали Авразий-ский горный массив. Гарнизоны продвигались все дальше в глубь страны; главный штаб был при Траяне переведен из Тевесте далее на запад; три значительных римских поселения по северным склонам Ауреса-Маскула (Кеишела), расположенная при выходе из долины Араба и таким образом представлявшая ключевую позицию к горам Ауреса, ставшая колонией во всяком случае уже при Марке Аврелии и Вере, основанный Траяном Тамугади и Ламбез, в котором со времени Адриана находился главный штаб африканской армии, в своей совокупности образовали поселение, которое можно сравнить с большими военными лагерями на Рейне и на Дунае; поселение это, расположенное на коммуникационных линиях, соединявших Аурес с крупными городами севера и побережья — Циртой (Константина), Кала-мой (Гельма) и Гиппоном Регкем (Бон), обеспечивало этим городам мир. Промежуточная степная полоса земли, поскольку она не могла быть использована для земледелия, была все же пересечена безопасными дорогами. На западной стороне Ауреса пути в Мавретанию пересекала цепь постов с сильными гарнизонами, проходившая вдоль горных склонов от Ламбеза через оазисы Сапог Геркулеса (эль-Кан-тара) и Бескеру (Бескарам). Даже внутренние части горных массивов перешли впоследствии под власть римлян; в результате войны, которая велась в Африке при императоре Антонине Пие и о которой не сохранилось более или менее точных сведений, Авразийские горы были, вероятно, захвачены римлянами. Тогда через эти горы была проведена военная дорога силами того легиона, который нес раньше гарнизонную службу в Сирии, а потом, несомненно в связи с этой войной, был послан в Африку; и в более позднее время мы встречаем там же следы римских гарнизонов и даже римских городов, которые сохранились и в христианскую эпоху; таким образом, Авразийские горы были тогда заняты римлянами и долгое время оставались в их руках. Лежащий на их южных склонах оазис Негрин тоже был занят римскими войсками уже при Траяне или даже еще раньше; еще южнее, на самой отдаленной окраине степи, у Бир-Мохаммед-бен-Юнис, находятся развалины римской крепости; кроме того, вдоль южного подножия этих гор проходила римская дорога. Этот оазис представляет собой последнюю террасу того могучего ската, который с плоскогорья Тевесте, служащего водоразделом между Средиземным морем и пустыней, обрывается к этой последней ступенями в 200-300 м высотой; у подножия этой террасы, составляя резкий контраст с возвышающимися сзади беспорядочно нагроможденными горами, начинается песчаная пустыня Суф с ее желтыми, напоминающими волны рядами дюн и песчаной почвой, приходящей в движение от ветра, — огромная, сливающаяся с горизонтом пустыня, без холмика, без деревца, без границ. Негрин, по всей вероятности, с древнейших времен господствовавший на далекое расстояние над пустыней и над проходившими по ней торговыми путями, был постоянным центром и последним пристанищем атаманов разбойников и туземцев, не желавших признавать над собой чужеземного владычества. До этой крайней границы доходила в Нумидии римская оккупация и даже римские поселения.

Мавретания не принесла с собой римлянам такого наследства, как Африка и Нумидия. О ее состоянии в более древнюю эпоху ничего не известно. Крупных городов, даже на побережье, в более раннюю эпоху здесь быть не могло, а для энергичного развития цивилизации здесь недоставало надлежащего импульса со стороны финикийцев или властителей, подобных Массиниссе. Когда последние потомки Массиниссы обменяли нумидийскую корону на мавретан-скую, их столица, переименованная из Иола в Цезарею, сделалась также местопребыванием просвещенного и пышного двора и центром мореплавания и торговли. Но эта страна представляла в глазах правительства значительно меньшую ценность, чем соседняя провинция, о чем свидетельствует и самое различие их организации; обе мавретанские армии в общем не уступали по численности афри-канско-нумидийской армии⁴⁷⁵, но здесь считалось достаточным иметь наместника из всаднического сословия и имперских солдат из Перегринов (т .е. неграждан — чужеземцев). Цезарея оставалась важным торговым городом; но в провинции область прочных поселений ограничивалась северными горами, и лишь в восточной части встречаются более крупные внутренние города. Даже в плодородной долине крупнейшей реки этой провинции — Шелифа — нет больших городов; далее на запад, в долинах Тафны и Малуи, города почти совсем исчезают, и для обозначения местностей иногда употребляются названия стоявших здесь отрядов конницы. В состав провинции Тинги (Танжер) входит лишь город Тинги с непосредственно примыкающей к нему областью и береговой полосой у Атлантического океана до Салы, нынешнего Ребата; в то же время внутри страны римские поселения не доходили даже до Феца. Ни одна большая дорога не связывает эту провинцию с цезарейской Мавретанией; расстояние в 50 миль от Тинги до Рузаддира (Мелилья) проезжали морем вдоль пустынного и немирного рифского побережья. Поэтому для этой местности Бетика была ближе, чем Мавретания; и если позднее, когда империя была поделена на более крупные административные округа, провинция Тинги отошла к Испании, то это было лишь внешним оформлением давно существовавшего фактического положения. Тинги была для Бетики тем же, чем Германия для Галлии; быть может, вообще римляне организовали и сохранили за собой эту малодоходную провинцию лишь потому, что отказаться от нее значило бы уже тогда вызвать нашествие на Испанию, подобное вторжению ислама после крушения римского владычества.

По ту сторону вышеобозначенной границы прочных поселений, за линией пограничных таможен и пограничных постов и в некоторых включенных в нее, но не цивилизованных районах, в обеих Мавретаниях в римскую эпоху земля оставалась еще за туземцами, признававшими, впрочем, верховную власть Рима; вероятно, с них требовали по мере возможности уплаты податей и несения военной службы, но регулярные формы обложения податями и рекрутского набора к ним не применялись. Так, например, племени зимизов, жившему на скалистом побережье к западу от Игиль-гили (Джи-джели) в восточной Мавретании, т. е. в самом сердце римских владений, было поручено занимать своим гарнизоном крепость, построенную для прикрытия города Игильгили, но с условием, чтобы люди гарнизона не смели выходить за район крепости дальше, чем на 500 шагов⁴⁷⁶. Таким образом, этих подвластных берберов использовали в римских интересах, но не давали им римской организации, а потому и не считали их солдатами имперской армии. Иррегулярные войска Мавретании применялись в позднейшее время в большом числе⁴⁷⁷ и за пределами собственной провинции, особенно в качестве кавалерии, тогда как нумидийцы не применялись вовсе.

Мы не можем сказать, как далеко простирались римские владения за линию римских городов и гарнизонов и за конечные станции имперских дорог. Широкое степное пространство вокруг Соленых озер к западу от Ламбеза, гористая местность от Тлемсена до Феца со включением побережья Рифа, прекрасная плодородная страна у Атлантического океана, простирающаяся к югу от Салы до высокого Атласа, страна, цивилизация которой в период наивысшего могущества арабов соперничала с андалузской, наконец, на юге Алжира и Марокко горы Атлас, на южных склонах которых, испещренных многочисленными цветущими оазисами, горные пастбища чередуются со степными, предоставляя стадам пастушеских народов обильный корм, — все эти области остались, по существу, не затронутыми римской цивилизацией; но отсюда еще не следует, что в римскую эпоху они являлись независимыми или по меньшей мере не причислялись к имперской области. В этом отношении источники сообщают мало. Было уже сказано, что проконсулы Африки помогали царю Юбе подчинять гетулов, т. е. племена южного Алжира; известно также, что последний устроил пурпуровые красильни на Мадере. После прекращения мавретанской династии и введения непосредственного римского управления Светоний Пауллин первый из римских полководцев перешел Атласские горы и довел римское войско до протекающей в пустыне в юго-восточном Марокко р. Гер, носящей еще и теперь то же самое название. Его преемник Гней Гозидий Гета продолжил это предприятие и нанес серьезное поражение предводителю мавров Салабу. Позднее в эти отдаленные области заходили и некоторые из предприимчивых наместников мав-ретанских провинций, а также и нумидийские наместники, под властью которых (но не под властью мавретанских наместников) находилась пограничная гористая местность, простиравшаяся на юге ниже провинции Цезареи⁴⁷⁸; однако о настоящих военных походах на юг Мавретании и Ну мидии в более позднюю эпоху ничего не известно. Едва ли владения мавретанских царей перешли под власть римлян полностью в своих прежних пределах, особенно в южной части; однако походы, предпринимавшиеся после присоединения этой страны, имели все же некоторые прочные результаты. Производившийся там набор вспомогательных войск свидетельствует, что по крайней мере часть гетулов подлежала в эпоху империи даже регулярному военному набору; к тому же, если бы жившие в южных районах римских провинций туземные племена причиняли римлянам серьезные хлопоты, до нас дошли бы об этом какие-либо известия⁴⁷⁹. Вероятно, весь юг вплоть до великой пустыни считался имперской землей⁴⁸⁰, и фактически так же далеко за пределы сферы распространения римской цивилизации простиралась зависимость страны от Рима, что, конечно, не исключает частых поборов, с одной стороны, и грабительских набегов — с другой.

Настоящим нападениям покоренная область подвергалась главным образом со стороны приморских племен, живших вокруг Рифа и на нем — мазиков и бакватов, причем такого рода нападения регулярно производились на море и направлялись главным образом против испанского берега. В течение всего существования империи не прекращаются сообщения о вторжениях мавров в Бетику⁴⁴⁷⁸; это показывает, что римляне, не предпринимавшие энергичных наступательных действий, надолго оказались здесь вынужденными ограничиваться обороной; хотя тем самым и не возникало какой-либо серьезной опасности для империи, такое положение все же создавало постоянную угрозу для богатых и мирных местностей, часто подвергавшихся тяжким бедствиям. Цивилизованные области Африки, по-видимому, меньше страдали от этих нападений мавров — вероятно потому, что главный штаб римских войск в Нумидии, расположенный непосредственно у мавретанской границы, и сильные гарнизоны на западных склонах Ауреса справлялись с возложенными на них задачами.

Однако в период упадка имперской власти в III в. здесь также начинается нашествие. Приблизительно в правление Галлиена племена, жившие за линией озер на нумидийско-мавретанской границе, начали так называемую «войну пяти племен»; эта война, из-за которой двадцать лет спустя императору Максимиану лично пришлось приехать в Африку, нанесла немалый вред городам восточной Мавретании и западной Кумидии, как, например, Авзии и Милеву⁴⁸¹.

Мы переходим к внутреннему устройству страны. Что касается языка, то к настоящему народному языку римляне относились так же, как в Галлии к языку кельтов, а в Испании — к языку иберов; здесь, в Африке, это было тем более естественно, что в этом отношении римлянам подготовило путь прежнее чужеземное владычество, да и, наверное, ни один римлянин не понимал этого народного языка. У берберских племен был не только свой национальный язык, но и национальная письменность; однако, насколько нам известно, в официальных сношениях этим языком никогда не пользовались, по крайней мере его никогда не употребляли на монетах. Даже туземные берберские династии не составляли в этом отношении исключения — либо потому, что и в их государствах наиболее крупные города были скорее финикийскими, чем ливийскими, либо потому, что финикийская цивилизация оказала здесь такое глубокое влияние. Писали на местном языке, конечно, и в эпоху римского владычества; мало того, большинство берберских надписей — посвящений и надгробий — относится, несомненно, ко времени империи; однако их малочисленность показывает, что в пределах римского господства язык этот не имел широкого распространения. В качестве народного языка он удержался, естественно, в тех местностях, куда римляне или вовсе не заходили, или почти, не заходили, как, например, в Сахаре, в горах мароккского Рифа, в обеих Кабилиях; даже на цветущем острове Триполи Гирбе (Джерба), центре карфагенского производства пурпура, рано приобщившемся к культуре, еще и теперь говорят по-ливийски. В общем, древний народный язык Африки лучше сумел себя отстоять, чем народный язык кельтов и иберов.

Язык, господствовавший в Северной Африке в то время, когда она сделалась римской, был языком тех чужестранцев, которые владычествовали там до римлян. Лептис, вероятно, не триполийский, а соседний с Гадруметом, является единственным городом в Африке, в котором чеканились монеты с греческим надписанием и который, таким образом, предоставил этому языку по меньшей мере второе место в официальном употреблении. Финикийский язык господствовал тогда на севере Африки повсюду, где существовала цивилизация, от Большого Лептиса до Тинги, в особенности в Карфагене и его окрестностях, а также в Нумидии и даже в Мавретании⁴⁸².

Этому языку высокоразвитой, хотя и чуждой туземному населению культуры были при смене правительственной системы сделаны известные уступки. Быть может, уже при Цезаре и во всяком случае при Августе и Тиберии как города римской провинции, например Большой Лептис и Эа, так и города Мавретанского царства, как Тинги и Лике, — в том числе и такие, которые, подобно Тинги, сделались римскими гражданскими общинами, — пользовались в официальных сношениях финикийским языком. Однако финикийский язык все же не имел в Африке такого значения, &ак греческий в греческой половине империи. В греческих провинциях империи греческий язык господствует в деловой жизни, в особенности в сношениях с правительством империи и его чиновниками; на монетах города, имеющего греческое устройство, и император именуется по-гречески. Но в провинциях Африки, если надпись на монете сделана и на другом языке, император или императорский чиновник именуется всегда по-латыни. Даже на монетах царей Мавретании, на которых имя греческой царицы пишется по-гречески, имя царя, являвшегося в то же время и имперским чиновником, пишется непременно по-латыни, даже и там, где рядом с ним называется царица. Это означает, что само правительство не допускало в Африке употребления финикийского языка в своих сношениях с общинами или отдельными лицами, но разрешало его во внутреннем употреблении; это был не третий язык империи, но язык культурный, признанный в сфере своего распространения.

Однако это ограниченное признание финикийского языка продолжалось недолго. У нас нет ни одного документа, свидетельствующего об официальном употреблении финикийского языка после Тиберия; едва ли он употреблялся дольше первой династии⁴⁸³. Как и когда произошла перемена, мы не знаем; вероятно, правительство произнесло решающее слово приблизительно в эпоху Тиберия или Клавдия, осуществив в области языка и национальности такую полную аннексию, которая возможна лишь для государственной власти. В частной жизни финикийский язык продержался в Африке еще долгое время, по-видимому, дольше, чем в метрополии; в начале III в. дамы знатных домов в Большом Лептисе так плохо говорили по-латыни и по-гречески, что им нельзя было вращаться в римском обществе; еще в конце IV в. в окрестностях Гиппона Регия (Бон) неохотно ставили священников, которые не могли объясняться с крестьянами на пуническом языке; последние продолжали называть себя ханаанитами, пунические имена и пунические обороты речи встречались еще очень часто. Но этот язык был изгнан из школы⁴⁸⁴ и даже из письменного употребления и сделался народным диалектом, да и то, вероятно, только в области древнефиникийской цивилизации и особенно в древнефиникийских и прибрежных местностях, лежавших в стороне от крупных путей сообщения⁴⁸⁵. Когда арабы пришли в Африку, они застали еще в качестве местного языка язык берберов, но уже не застали языка пунийцев⁴⁸⁶. Вместе с карфагенско-римской цивилизацией исчезли и оба чужеземных языка, тогда как древний туземный язык удержался до настоящего времени. Властители из цивилизованных иностранцев сменялись, берберы же оставались, как пальмы оазиса и песок пустыни.

Наследие финикийского языка досталось не греческому языку, а латинскому. Это не было результатом естественного процесса развития. В эпоху Цезаря и латинский и греческий языки были в Северной Африке языками чужими, но, как показывают хотя бы монеты Леп-тиса, последний был распространен гораздо больше, чем первый; по-латыни говорили в то время только чиновники, солдаты и италийские купцы. В то время было бы, вероятно, легче осуществить эллинизацию Африки, чем ее латинизацию. Но случилось как раз обратное. Та же самая воля, которая в Галлии подавила в зародыше зачатки греческой культуры, ввела в сферу господства латинского языка греческую Сицилию и установила границы между греческим Востоком и латинским Западом, — отнесла Африку к этому Западу.

В таком же духе была упорядочена организация страны. Как в Италии основой внутреннего устройства является латинская городская община, а на Востоке греческая, так здесь основой его служит финикийская городская община. В начале римского владычества в Африке Карфагенская область состояла преимущественно из городских общин, в большинстве некрупных, числом около трехсот, из которых каждая управлялась своими суфетами; Римская республика ничего не изменила в этом порядке⁴⁸⁷. В существовавших здесь царствах прежние финикийские города сохранили свое устройство и при туземных государях; по крайней мере Калама, город внутренней Ну-мидии, едва ли основанный финикийцами, имела, как известно, финикийское городское устройство; цивилизация, которую Массинисса дал своему царству, состояла, по существу, в том, что он превращал селения берберов-землевладельцев в города с финикийским устройством. Это относится и к тем немногим более древним городским общинам, которые существовали в Мавретании до Августа. По-видимому, оба ежегодно сменявшихся суфета африканских общин в основном соответствовали аналогичным главам общин в италийском городском устройстве; мы не имеем оснований думать, что финикийский городской строй римской Африки сохранил свои национальные особенности, например, в устройстве общинных советов, организованных у карфагенян совсем иначе, чем в италийских общинах⁴⁸⁸. Но тот факт, что сохранялось хотя бы лишь формальное различие между финикийским и италийским городом, являлся, наравне с допущением местного языка, признанием финикийской национальности и известной гарантией ее дальнейшего существования и под римским владычеством. Финикийский город был с самого начала признан нормальной формой административного деления для африканской области, о чем свидетельствует тот факт, что Цезарь восстановил Карфаген прежде всего в качестве финикийского города под управлением прежних суфетов⁴⁸⁹ и до известной степени с прежними жителями, так как значительная, может быть наибольшая, часть новых граждан была переселена из окрестных местностей и снова поставлена под охрану великой богини пунического Карфагена, небесной царицы Астарты, которая со своей свитой вновь вступила тогда в свое прежнее святилище. Правда, в самом Карфагене этот порядок вскоре уступил место италийскому колониальному устройству, а покровительница Астарта превратилась, по крайней мере по имени, в латинскую небесную богиню. Однако в остальной Африке и в Нумидии финикийский городской строй преобладал, вероятно, в течение всего I в., поскольку он подходил ко всем общинам, за которыми были признаны городские права, но которым еще не было предоставлено римское или латинское устройство. Он, собственно, не был отменен, так как суфеты встречаются еще при Пие; но постепенно они повсюду уступают свое место дуовирам, и изменившийся принцип управления в этом отношении доходит до крайних пределов.

Преобразование финикийского городского права в италийское начинается при Цезаре. Древний финикийский город У тика, предшественник и наследник Карфагена, в виде некоторой компенсации за тяжкое нарушение его интересов в связи с восстановлением прежней столицы, первый в Африке получил италийское устройство, а также, быть может, от диктатора Цезаря, латинское право и от его преемника Августа — положение римского муниципия. Такое же право предоставлено было и городу Тинги в благодарность за проявленную им верность во время перузинской войны. За ними вскоре последовали и другие города, однако количество общин римского права в Африке до времени Траяна и Адриана оставалось ограниченным⁴⁹⁰. С этих пор права муниципиев и даже колоний стали широко предоставляться прежним финикийским общинам, однако, насколько нам известно, всегда путем индивидуальных пожалований; впоследствии право колонии обычно давалось просто путем предоставления названия, без всякого поселения в соответствующей местности колонистов. Если с качала II в. в Африке в изобилии появляются всякого рода посвящения и памятншщ, ранее весьма редкие, то это является главным образом результатом того, что многие поселения были приняты в союз императорских городов, пользующихся римским правом.

Помимо того, что финикийские города преобразовывались в италийские муниципии или колонии, немало городов италийского права возникло и путем поселения италийских колонистов. Основание этому положил также диктатор Цезарь; вообще, быть может, ни одной провинции он не указал пути дальнейшего развития в такой мере, как Африке; его примеру последовали императоры первой династии. Об основании Карфагена мы уже говорили; город не тотчас, но очень скоро получил колонистов из Италии и одновременно — италийское устройство и полные права римского гражданства. Предназначенный, несомненно, с самого начала опять стать столицей провинции, заложенный по типу больших городов, он быстро выдвинулся на первое место. Карфаген и Лугдун — единственные города Запада, которые наравне со столицей империи имели у себя постоянные гарнизоны имперских войск. Кроме того, в Африке, отчасти, наверное, уже диктатором, отчасти первым императором, были основаны колонии в расположенных ближе всего к Сицилии районах в целом ряде мелких городов, как-то: в Гиппоне-Диаррите, Клупее, Курубах, Неаполе, Карпах, Максуле, Утике, Большом Ту-бурбоне, Ассуре, — вероятно, не только для того, чтобы пристроить ветеранов, но и с целью дальнейшей латинизации этой местности. Основание в это время в прежнем Нумидийском царстве двух колоний — Цирты с зависимыми от нее землями и Новой Цирты, или Сикки, — является следствием особых обязательств Цезаря перед вождем вольных дружин Публием Ситтием из Нуреции и его ита-ло-африканскими отрядами. Первая из них, заложенная в области, принадлежавшей зависимому государству, получила свою особую и весьма самостоятельную организацию, которую сохранила отчасти и в более позднее время, хотя и сделалась вскоре имперским городом. Оба города быстро достигли расцвета и сделались видными центрами римской цивилизации в Новой Африке.

Иной характер носит колонизация, начатая Августом в царстве Юбы и продолжавшаяся при Клавдии. В Мавретании, находившейся тогда еще на очень низком уровне общественного развития, не было ни городов, ни пригодных для их создания элементов; поселение отставных солдат римской армии принесло цивилизацию и в эту варварскую страну. Так были заселены ветеранами Августа в позднейшей Цезарейской провинции на побережье Игильгили, Саль-ды, Русазу, Русгунии, Гунуги, Картенна (Тенес) и несколько дальше от моря Тубусупту и Зуккабар, а ветеранами Клавдия — Новый город (Oppidum novum); точно так же в провинции Тинги при Августе были заселены ветеранами Зилис, Бабба» Баназа, при Клавдии — Лике. Эти общины с правами римского гражданства, как уже было указано, не состояли под властью царей Мавретании, пока таковые еще существовали, но были в административном отношении присоединены к близлежащей римской провинции; основание этих поселений послужило, таким образом, первым шагом к присоединению Мавретании к империи⁴⁹¹. Дальнейшее распространение цивилизации, намечавшееся Августом и Клавдием, после них или вовсе не проводилось, или же проводилось лишь в ограниченных размерах, хотя для этого было достаточно свободного места в западной половине Цезарейской провинции и в провинции Тинги. Уже было отмечено, что впоследствии колонии обычно возникали путем простого предоставления им этого названия, без переселения колонистов.

Рядом с организацией городов особого упоминания заслуживает в этой провинции организация крупного землевладения. Согласно римскому порядку крупные земельные владения включались обычно в строй городской общины; распространение латифундий нарушило эту зависимость меньше, чем можно было бы думать, так как латифундии обычно не были сплошными, но часто распределялись между несколькими городскими округами. Однако в Африке крупные земельные владения были не только более многочисленными и обширными, чем где бы то ни было, но и представляли собой сплошные территории наподобие городских; вокруг господского дома образовывалось поселение, которое ничем не уступало небольшим земледельческим городам области; и если власти и общинные советы часто не осмеливались, а еще чаще просто были бессильны привлечь подобного согражданина к выполнению его доли общественных повинностей, то переход подобных владений в руки императора еще более способствовал фактическому выделению этих поместий из общины⁴⁹². Но этот переход был в Африке издавна широко распространенным явлением, особенно при Нероне, который конфисковал, по имеющемуся сообщению, земли у крупных землевладельцев, обладавших половиной Африки; а то, что однажды попало к императору, обыкновенно за ним и оставалось. Мелкие арендаторы, которым раздавались императорские земли, по-видимому, большей частью привлекались из чужих стран, и этих императорских колонов следует в известной степени относить к италийской иммиграции.

Раньше уже было отмечено, что берберы во все время римского владычества составляли значительную часть населения Нумидии и Мавретании. Но относительно их внутренней организации едва ли можно узнать что-либо, кроме того, что место городского строя с дуовирами или суфетами занимало у них племя (gens)⁴⁹³. Союзы туземцев не присоединялись, как в Северной Италии, в качестве подданных к отдельным городским округам, но состояли, как и города, непосредственно под властью наместников, а в некоторых случаях подчинялись и специально назначенному для них римскому офицеру (praefectus dentis), а затем своим собственным властям⁴⁹⁴ -- «князю» (рппсерз), который позднее носил даже титул царя, и «одиннадцати первым». Вероятно, этот порядок носил монархический характер в отличие от коллегиального строя финикийских и латинских общин, и рядом с главой племени вместо многочисленного городского сената декурионов стояло ограниченное число старейшин. По-видимому, лишь в виде исключения общины туземцев в римской Африке получили впоследствии италийскую организацию; африканские города италийского права, возникшие не из поселений колонистов, раньше большей частью имели финикийское городское право. Исключения встречаются главным образом у племен, переселенных с одного места на другое; например, из одного такого принудительного поселения нумидийцев вырос крупный город Тубурсик. Берберские общины занимали преимущественно горы и степи; они подчинялись чужестранцам, но при этом ни властители, ни подданные не стремились к ассимиляции друг с другом; и когда в страну вторглись другие иностранцы, позиция берберов по отношению к вандалам, византийцам, арабам и французам осталась приблизительно такой же, как ранее по отношению к римлянам.

В отношении сельского хозяйства восточная-половина Африки соперничает с Египтом. Правда, почва там неоднородная, и скалы и степи занимают большую часть западных районов этой области и значительные пространства в восточных; здесь также попадались недоступные гористые местности, которые поддавались цивилизации медленно или вовсе ей не поддавались; на каменистых утесах по берегам моря почти не сохранилось следов римского владычества. Даже Би-закену, юго-восточную часть Проконсульской провинции, считают особенно производительной местностью лишь в силу неправильного обобщения того, что справедливо в отношении отдельных прибрежных участков и оазисов; к западу от Суфетулы (Сбитла) земля безводна и скалиста; в V в. н. э. в Бизакене процент годной для обработки земли был примерно в два раза ниже, чем в остальных африканских провинциях.

Но северная и северо-западная части Проконсульской провинции, прежде всего долина крупнейшей североафриканской реки Награды (Меджерда), а также и значительная часть Нумидии давали почти такие же высокие урожаи зернового хлеба, как долина Нила. Как показывают развалины, в развитых районах населенные города были расположены так близко один от другого, что эта область имела, вероятно, не менее плотное население, чем долина Нила; основным занятием этого населения было, по-видимому, земледелие.

Огромные войска, с которыми после поражения при Фарсале республиканцы в Африке начали борьбу против Цезаря, состояли из этих крестьян, так что в год войны поля оставались без обработки. С тех пор как Италия стала нуждаться в постоянном импорте хлеба, ей пришлось рассчитывать помимо соседних островов прежде всего на почти столь же близкую Африку, и после того как Африка стала подвластна римлянам, ее хлеб начал поступать в Рим не как предмет торговли, но прежде всего как подать. Уже в эпоху Цицерона столица империи существовала главным образом за счет африканского хлеба; благодаря присоединению Нумидии во время диктатуры Цезаря ежегодно поступавшее из Африки в качестве подати количество хлеба возросло, согласно нашим сведениям, приблизительно на 1 200 тыс. римских модиев. После того как при Августе были введены поставки хлеба из Египта, третья часть потреблявшегося в Риме хлеба должна была поступать из Северной Африки, приблизительно столько же из Египта, тогда как запустелая Сицилия, Сардиния и Бетика вместе с самой Италией давали остальную часть* Меры, проводившиеся во время войн между Вителлием и Веспасианом, а также между Севером и Песценнием Нигером, показывают, до какой степени существование Италии в эпоху империи было поставлено в зависимость от Африки: Веспасиан намеревался завоевать Италию путем захвата Египта и Африки; Север отправил сильное войско в Африку, чтобы помешать Песценнию занять ее.

Оливковое масло и вино также издавна составляли важную статью сельского хозяйства Карфагена; например, Малый Лептис (у Сузы) мог вносить на нужды римских бань введенную Цезарем ежегодную повинность в 3 млн фунтов масла (приблизительно 10 тыс. гл); Суза и теперь ежегодно вывозит 40 тыс. гл масла. Однако историк ГОгур-тинской войны говорит, что Африка богата хлебом, но бедна маслом и вином; еще в эпоху Веспасиана продукция провинции в этом отношении не превышала среднего уровня. Возделывание оливы стало распространяться лишь после установления при империи длительного мира, который является еще более необходимым условием для возделывания плодовых деревьев, чем для посевов хлеба; в IV в. ни одна провинция не поставляла оливковое масло в таком количестве, как Африка; в римских банях употреблялось главным образом африканское масло. Правда, по качеству оно всегда уступало италийскому и испанскому — не потому, что природные условия были там менее благоприятны, но потому, что око приготовлялось там не столь искусно и тщательно. Виноделие в Африке не получило значения для экспорта. Зато там процветало коневодство и скотоводство, особенно в Нумидии и Мавретании.

Ремесленное производство и торговые операции в африканских провинциях никогда не имели такого значения, как на Востоке и в Египте. Финикияне перенесли изготовление пурпура со своей родины на это побережье, где остров Гирба (Джерба) сделался как бы африканским Тиром, уступавшим по качеству выработки только этому финикийскому центру. Ремесленное производство процветало на протяжении всей эпохи империи. К числу немногих деяний царя Юбы II, которыми он мог похвалиться, относится организация добывания пурпура на побережье Атлантического океана и на лежащих близ него островах⁴⁹⁵. В Мавретании изготовлялись также для вывоза, по-видимому, туземцами шерстяные материи невысокого качества и кожаные изделия⁴⁹⁶. Видную роль играла торговля рабами. Продукты, производившиеся во внутренних областях материка, поступали, естественно, тоже через Северную Африку в мировой торговый оборот, однако не в таком количестве, как через Египет. Правда, в гербе Мавретании изображается слои, и даже в эпоху империи на слонов охотились там, где теперь они давно исчезли, однако слоновая кость поступала в продажу, вероятно, лишь в незначительном количестве.

О благосостоянии, которое царило в той части Африки, где было возможно земледелие, красноречиво свидетельствуют развалины ее многочисленных городов, имевших повсюду, несмотря на то что их округа были невелики, бани, театры, триумфальные арки, богато украшенные гробницы — вообще всевозможные роскошные постройки, большей частью невысоко стоявшие в художественном отношении, но часто отличавшиеся непомерной пышностью. Однако основой экономического процветания этой страны были, по-видимому, не виллы знати, как в Галлии, но средний класс граждан-землевладельцев⁴⁹⁷. Оживленная торговля, насколько можно судить на основании наших сведений о дорожной сети, в пределах цивилизованной области соответствовала, вероятно, высокой плотности ее населения.

В I в. появились имперские дороги, связавшие местопребывание главного штаба Тевесте, с одной стороны, с берегами Малого Сирта, что явно стоит в связи с вышеописанным усмирением района между Ауресом и морем, а с другой — с большими городами северного берега, Гиппоном Регием (Бон) и Карфагеном. Начиная со II в. все более крупные города и некоторые небольшие прокладывают в пределах своей территории необходимые пути сообщения; впрочем, то же самое можно сказать и о большинстве имперских стран, но в Африке это явление особенно заметно потому, что здесь наиболее старательно пользовались этим случаем, чтобы выразить верноподданнические чувства правящему императору. Относительно дорог в районах, хотя и римских, но еще не романизованных, а также дорог, служивших для игравшей важную роль торговли через пустыню, мы вообще не имеем никаких сведений.

Однако вероятно в это время, в средствах сообщения через пустыню произошла знаменательная перемена благодаря начавшемуся применению верблюдов. В более древнее время верблюд встречается, как известно, только в Азии и вплоть до Аравии, между тем как Египет и вся Африка знают исключительно лошадь. В течение трех первых веков нашего летосчисления эти страны обменялись ролями, и арабская лошадь и ливийский верблюд, так сказать, вступили в историю. Впервые верблюд упоминается в истории войны, которую вел в Африке диктатор Цезарь; то обстоятельство, что при перечислении добычи наряду с пленными офицерами упоминаются 22 верблюда царя Юбы, свидетельствует, что обладание ими было тогда в Африке явлением необычным. В IV в. римские генералы, прежде чем начать движение через пустыню, уже требуют с городов Триполи тысячу верблюдов для перевозки воды и съестных припасов. Это дает представление о происшедших за это время изменениях в сношениях между севером и югом Африки; нельзя сказать, откуда исходила эта революция: из Египта или из Кирены и Триполи, но она пошла на пользу всей Северной Африке.

Таким образом, для финансов империи Северная Африка была драгоценным владением. Однако труднее решить, выиграли ли вообще римляне от ассимиляции Северной Африки или проиграли. Нерасположение, которое италийцы издавна питали к африканцам, не изменилось после того, как Карфаген сделался большим римским городом и вся Африка заговорила по-латыни; если утверждали, что Север Антонин соединил в себе пороки трех наций, то его дикую жестокость относили на счет его африканского отца; в IV в. капитан корабля, думавший, что Африка сама по себе прекрасная страна, но что африканцы ее не достойны, потому что они лукавы, неверны слову и что среди них хорошие люди хотя и встречаются, но редко, не имел в виду Ганнибала, но высказывал то, что тогда думала широкая публика. Поскольку в римской литературе эпохи империи чувствуется влияние африканского элемента, оно сказывается на особенно неприятных страницах вообще малоприятной книги. Новая жизнь, которая расцвела для римлян из развалин уничтоженных ими наций, нигде не обнаруживает полноты, свежести и красоты; оба творения Цезаря — страна кельтов и Северная Африка (ведь латинская Африка может считаться его созданием с таким же основанием, как и латинская Галлия) — остались незавершенными. Но новому римлянину с Роны и Гаронны тога была все-таки больше к лицу, чем «полунумидийцу и полугетулу». Правда, Карфаген по количеству жителей и по богатству немногим уступал Александрии и был, бесспорно, вторым городом латинской половины империи, самым оживленным и, быть может, самым испорченным городом Запада после Рима и самым крупным центром латинской науки и литературы. Августин живыми красками рисует, как иной честный юноша их провинции погибал там среди беспутных развлечений цирка и как его самого, 17-летнего студента, прибывшего в Карфаген из Мадавры, пленил театр своими любовными пьесами и трагедией. Не было у африканцев недостатка также в прилежании и талантах; напротив, в Африке придавали латинскому обучению, а также греческому и их конечной цели — общему образованию, может быть, большее значение, чем где-либо в другой части империи, а потому здесь школьное дело достигло высокого развития. Философ Апулей при Антонине Пие, знаменитый христианский писатель Августин, последний из соседнего, менее значительного, пункта Тагасте, получили первоначальное образование в родном городе; затем Апулей учился в Карфагене и закончил свое образование в Афинах и Риме; Августин отправился из Тагасты сначала в Мадавру, затем также в Карфаген; таким же образом обычно получали образование юноши из лучших семей. Ювенал советует профессору риторики, желающему заработать деньги, ехать в Галлию или, еще лучше, в Африку, эту «кормилицу адвокатов». В одной усадьбе знатного владельца, в области Цирты, недавно была найдена баня эпохи поздней империи, обставленная с царской роскошью; рисунки ее мозаичного пола изображают минувшую жизнь этого поместья: дворец, обширный охотничий парк с собаками и оленями, конюшни с благородными скаковыми лошадьми занимают, конечно, центральное место, однако там есть и «уголок ученого» (filosophi locus) и сидящая под пальмами знатная дама. Но именно школьная ученость является слабым местом африканской литературы. Писатели появляются здесь поздно; до эпохи Адриана и Пия в латинской литературе нет ни одного африканского автора с громким именем, да и после знаменитые африканцы — сплошь прежде всего школьные учителя, пришедшие к литературе через школу. При только что упомянутых императорах самыми прославленными учителями и учеными в столице являются • уроженцы Африки — ритор Марк Корнелий Фронтон из Цирты, воспитатель юношей из императорского дома при дворе Пия, и филолог Гай Сульпиций Аполлинарис из Карфагена. Поэтому в этих кругах господствует то бессмысленный пуризм, старающийся насильно втиснуть латинскую речь в старомодные рамки Энния и Катона, чем и составили себе славу Фронтон и Аполлинарис, то совершенное забвение свойственной латинскому языку строгости и легкомыслие, дурно копирующее дурные греческие образцы, которое достигает своей высшей точки в вызывавшем в свое время такое восхищение романе «Золотой осел» названного выше философа из Мадавры. Язык кишел то школьными реминисценциями, то неклассическими или новообразованными словами и оборотами. Как в императоре Севере, африканце из хорошей семьи, который сам был ученым и писателем, по тону речи всегда можно было узнать африканца, так и стиль этих африканцев, даже остроумных и получивших чисто латинское воспитание, отличается обычно некоторой странностью и несвязностью, как, например, стиль карфагенянина Тертуллиана с его напыщенной мелочностью, с его растерзанными предложениями, его вычурностью и скачками мысли. В этой литературе нет двух вещей — греческой грации и римского достоинства. Замечательно, что во всем африкано-латинском писательском мире нет ни одного заслуживающего упоминания поэта. Положение изменилось только в христианскую эпоху. В развитии христианства Африке принадлежит поистине первая роль; христианство возникло в Сирии, но сделалось мировой религией в Африке и благодаря Африке. Подобно тому как перевод священных книг с еврейского языка на греческий, который был народным языком важнейшей из еврейских общин вне Иудеи, дал еврейству его мировое значение, так и для перенесения христианства с порабощенного Востока на господствовавший Запад решающее значение имел перевод его вероисповедных книг на язык Запада, — тем, более, что эти книги переведены были не на язык образованных кругов Запада, который рано исчез из повседневной жизни и в эпоху империи усваивался всюду через школу, а на бывший тогда в общем употреблении в народе латинский язык, разлагавшийся и подготовлявший романский строй речи. Когда христианство благодаря падению Иудейского церковного государства избавилось от своей еврейской основы, оно сделалось мировой религией потому, что в большой мировой империи начало говорить на общепринятом языке империи. Люди же, о которых мы говорим, были частично италийцы, но прежде всего — африканцы⁴⁹⁸. В Африке, по всей вероятности, гораздо реже, чем хотя бы в Риме, можно было встретить такое знание греческого языка, которое делает переводы ненужными; с другой стороны, преобладавший в период раннего христианства восточный элемент находил здесь более радушный прием, чем в остальных странах Востока, где был в употреблении латинский язык. Вообще в возникшей теперь благодаря новой религии литературе, главным образом полемической, говорящая по-латыни Африка — так как римская церковь в это время принадлежала к греческой сфере — играет ведущую роль. До конца этого периода вся христианская литература на латинском языке принадлежит Африке. Тертуллиан и Киприан были из Карфагена, Арнобий — из Сик-ки, даже Лактанций, даже, вероятно, Минуций Феликс, несмотря на их классическую латынь, были африканцами, равно как и упомянутый выше принадлежащий к несколько более поздней эпохе Августин. В Африке формировавшаяся церковь нашла самых ревностных исповедников, самых даровитых заступников. В религиозной борьбе на литературной почве Африка выставила наибольшее число самых способных бойцов, своеобразие которых нашло себе подходящий и могучий простор в борьбе против старых богов — то в форме красноречивого обсуждения, то в форме остроумных насмешек над баснями, то в страстном гневе. Во всей древности нельзя найти ничего подобного тому душевному настроению, преисполненному сперва буйного упоения жизнью, а затем пламенного религиозного воодушевления, какое звучит в «Исповеди» Августина.