Ноябрь 1953 года

В Тигровой бухте стояла туманная ночь. Луна, в дыму от заводов кажущаяся желтоватой, отражалась в чёрной воде канала, словно сверкающая пенсовая монета, в то время как вырисовывающиеся в тумане силуэты складов выделялись на фоне ночного неба, как надгробные плиты.

Кроме того, ночь была холодной, и они вчетвером переминались с ноги на ногу и хлопали затянутыми в перчатки руками, пытаясь не замёрзнуть. Все они — Фрэнк, Уилф, Хассан и Майкл — думали о горячих ваннах и тёплых постелях, и ещё — о нескольких часах сна перед возвращением в док и ожиданием прибытия очередного корабля. Им не следовало быть здесь в это время — чуть позже полуночи — но приказ есть приказ, начальник обещал им прибавку к зарплате за эту работу.

Но даже при этом Фрэнк, крупный мужчина с красным лицом и татуировкой в виде обнажённой женщины на правой руке, всю ночь ныл и жаловался. Какой смысл пригонять корабль в док ради одного несчастного маленького ящика? Что такое, чёрт возьми, важное в первую очередь может быть в этом ящике?

Уилф был немного более довольным из-за того, что ему пришлось здесь находиться. Его жена была самым настоящим драконом, и все это знали. Неудивительно, что он казался более чем счастливым, стоя здесь, на краю пристани, в этот жуткий час, покуривая «Вудбайнз» и беседуя о футболе.

Хассан говорил мало, но он в принципе был молчуном. Его английский по-прежнему был далёк от совершенства, и ругался он обычно на своём родном сомалийском. Ему было двадцать шесть, и по возрасту он был ближе всех к Майклу — высокий, широкий в плечах; тихий, но привлекательный, с загадочными тёмными глазами и улыбкой, которая, хотя и появлялась на его лице очень редко, всегда освещала его.

Майклу было двадцать четыре года, он был самым молодым в группе. Неуклюжий, с детским лицом, для остальных он до сих пор был «парнишкой» или «пацаном»; у него были кудрявые чёрные волосы и голубые глаза, а ещё — далёкий мечтательный взгляд, как будто его мысли где-то блуждали. Хотя они работали вместе большую часть последних восьми лет, он всё ещё служил целью для их мимолётных шуток, как словесных, так и практических. Его первые несколько недель в доках были полны бессмысленных поручений, которые ему давали — к примеру, его посылали купить клетчатую краску или говорили принять заказ на антенны. Сегодня в центре внимания для их глупых насмешек было свидание Майкла с Мэгги Дженкинс.

Сначала он даже не хотел идти на это свидание, но друзья и коллеги его заставили. Он взял билеты в кинотеатр «Капитолий» на Куин-стрит на двойной сеанс — «Место назначения — Луна» и «День, когда остановилась Земля».

После просмотра фильмов они отправились выпить по молочному коктейлю в кафе «У Марио» на Кэролайн-стрит, где Майкл попытался изобразить Ричарда Бёртона[1] после того, как Мэгги сказала ему, как ей нравится голос актёра. К несчастью, это не сработало. Она засмеялась и сказала ему, что он больше похож на простуженного Пола Робсона[2].

— Ты даже не запустил руку под её блузку? — спросил Фрэнк, закуривая очередную сигарету и хихикая. Остальные засмеялись, даже Хассан, который, казалось, обладал врождённой способностью понимать грязные шутки.

Майкл покраснел и покачал головой. Он не любил, когда Хассан смеялся над ним, но уже успел к этому привыкнуть.

— Смотрите, парни. Вон она, — сказал Уилф, указывая на море. Там, в лёгком тумане, виднелась серая громада «Facklaträfat» — шведского грузового судна. Этот корабль был небольшим, согласно стандартам, принятым в некоторых других странах, но Майклу и остальным он по-прежнему казался ужасно большим для одного ящика.

Всего в нескольких сотнях метров оттуда, у сложенного из красного кирпича готического фасада Здания оконечности пирса, стояли двое мужчин, наблюдая, как «Facklaträfat» приближается к пристани. Внешне они были настолько непохожими, насколько это возможно. Младший из них, Валентин, был высоким, почти долговязым, и его напомаженные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Левую сторону его лица пересекал глубокий шрам — он начинался у уголка его рта и тянулся до верхней части уха. Мужчина постарше, Кромвель, был невысоким и коренастым и носил длинное непромокаемое пальто и фетровую шляпу. На первый взгляд он казался похожим на актёра Орсона Уэллса своей совиной напряжённостью и глазами-бусинками.

— Я по-прежнему не понимаю, почему они не могли дождаться Нельсона-Стенли, чтобы оправить это назад в Лондон, — сказал Валентин, шмыгая носом и потирая его тыльной стороной ладони.

Кромвель тяжело вздохнул и посмотрел на своего собеседника.

— Нельсон-Стенли остался в Арктике ещё на три месяца. Мы не могли оставить это там на такой долгий срок. Не так близко к русским территориям. Если Лондону можно доверять, то эти чёртовы красные уже искали это, хотя то, как они могли об этом узнать, всего лишь догадка. Это, скорее всего, этот ублюдок Филби или кто-то из его команды. Неосторожные разговоры и всё такое.

— Вы правы, мистер Кромвель. Вы правы. — Валентин снова шмыгнул носом и снова вытер его ладонью. — Так оно большое?

— Большое? — сказал Кромвель, хихикая. — Как мне сказали, размером примерно с футбольный мяч.

— Футбольный мяч? — переспросил Валентин. — Такой корабль — для чего-то размером с футбольный мяч?

— Совершенно верно, мистер Валентин, совершенно верно. Вы знаете, что они говорят. Размер не имеет значения…

Валентин улыбнулся, но лишь правой стороной лица.

Ящик теперь был всего в двадцати футах от края пристани — его спускали на толстой пеньковой верёвке. На палубе «Facklaträfat» один из членов экипажа кричал оператору крана:

— Sakta! Sakta[3]!

— Вы что-нибудь слышите? — спросил Фрэнк.

— Ага, — сказал Уилф. — Кто-то говорит по-шведски.

Фрэнк недовольно покачал головой.

— Нет, не это, чёртов ты идиот. Что-то в ящике.

Уилф приблизил одно ухо к ящику и нахмурился.

— Нет, Фрэнк, не слышу.

— Слушай. Послушай минуту. Ты слышишь?

Майкл последовал примеру Уилфа и наклонил голову, так что одно ухо оказалось направлено на ящик. Фрэнк был прав. Он слышал что-то. Странный, пульсирующий звук; знакомый и в то же время не похожий на что-либо, слышанное им ранее.

— Да, — сказал Майкл. — Я слышу.

— Я тоже, — сказал Хассан.

Теперь ящик опустился ниже, достаточно низко, чтобы Хассан, который был выше остальных, мог дотронуться до него, привстав на цыпочки.

— Трясётся, — сказал он. — Там внутри как будто что-то трясётся.

— Слушай, приятель, — крикнул Фрэнк человеку на палубе. — Что внутри ящика? Что это за шум?

— Jog förstår inte[4], — ответил мужчина, пожав плечами.

— Чудесно, чёрт побери, — сказал Фрэнк. — Они все говорят на тарабарском языке. Нам это очень поможет.

— Это становится громче, — заметил Майкл.

Ящик продолжал спускаться, он был уже всего в нескольких футах над землёй.

— Я по-прежнему ничего не слышу, — сказал Уилф.

— Нет, ладно, и не услышишь, — отозвался Фрэнк. — Ты, чёрт возьми, глухой, потому что твоя жена постоянно тебя пилит.

Остальные засмеялись, и в этот же момент ящик взорвался с ослепительной вспышкой и с такой силой, что её хватило, чтобы заставить судно сильно накрениться на правую сторону.

Майкла отбросило взрывом к краю причала, одна сторона ящика ударила его по лицу, и его отнесло ещё метров на десять, пока он тяжело не упал на землю. Порыв сильного жара вырвался с другой стороны ящика, вонзив обломок дерева в горло Фрэнка и тяжёлый металлический гвоздь в грудь Уилфа. Хассана сдуло с причала к борту корабля. Когда он упал лицом вниз в воду, он был без сознания.

Пока куски горящего дерева и превратившиеся в пепел опилки дождём осыпали пристань, появился ещё один объект, с грохотом упавший на камни: металлическая сфера, размером не больше футбольного мяча, с трещиной на одном боку. Если бы кто-нибудь был в сознании и мог видеть это, он заметил бы тусклое свечение цвета горящей серы и услышал пульсирующий звук, который становился всё тише и тише. Свечение тоже погасло, оставив лишь пустую металлическую раковину.

Спустя мгновение подбежали Кромвель и Валентин. Кромвель запыхался от бега, но Валентин даже почти не вспотел. Вокруг были лишь тела и горящие остатки ящика. На палубе корабля шведская команда ругалась и чертыхалась, но никто их не понимал.

— Бомба? — предположил Валентин. — Русские?

— Не знаю, — сказал Кромвель. — Но нам нужно прибраться здесь и поговорить с командой этого корабля.

Он пересёк причал, направляясь к тусклой металлической сфере, лежавшей среди обломков.

— Они мертвы, — сказал он, глядя на два окровавленных трупа. — Меньше свидетелей.

— Не все, — заметил Валентин.

Кромвель повернулся и увидел, что Валентин приподнимает тяжёлую панель с одного из тел.

— Этот жив.

Валентин убрал панель с тела лежащего без сознания молодого человека и с грохотом отбросил её на землю. На её обугленной поверхности было написано по трафарету всего одно слово.

Торчвуд.

Воскресенья в Торчвуде никогда не были воскресеньями — или, по крайней мере, были не слишком часто. Джек не помнил, когда у него в последнее время было воскресенье, похожее на то, каким этот день должен быть. Разве воскресенье — это не тот день, когда нормальные люди едят на завтрак деликатесы, выводят собаку на прогулку, а потом проводят остаток дня за чтением газет?

Однако, с другой стороны, капитан Джек Харкнесс не относился к «нормальным людям», а в Торчвуде воскресенья скорее тратились на работу, о которой жители Кардиффа, да и большинство из шести миллиардов людей на этой планете, ничего не знали.

Это воскресенье было другим. В данный конкретный день у Джека даже появился шанс вымыть внедорожник. Обычно это задание он давал Йанто или кому-нибудь ещё, кроме себя, но если сегодняшнее воскресенье должно было стать самым скучным за всю его жизнь, он собирался потратить его на те дела, которыми занялись бы нормальные люди.

Разлом был спокоен. Джек заставил Тошико провести бо́льшую часть утра и дня за проверкой оборудования, чтобы удостовериться, что это не ошибка. Как оказалось, ошибкой это не было. Всё работало, показания были точными. Казалось, Разлом взял выходной. Проверив и перепроверив всё и удовлетворённо отметив, что активность Разлома минимальна, Тошико теперь занялась изучением того, что она описала как «низкорезонансный электромагнитный пульс», который шёл из подвала.

— Мне есть из-за чего беспокоиться? — спросил Джек, бесцельно болтаясь мимо её рабочего стола в центре Хаба.

— Нет, Джек. Наверно, не из-за чего. Я уже несколько раз улавливала этот сигнал раньше. Я просто пытаюсь разобраться, от какой из наших внеземных игрушек он исходит.

Хотя её бесконечное восхищение скучными порой деталями её работы Джеку было трудно понять, он счёл это на удивление убедительным и отошёл, предоставив ей возможность спокойно работать.

Чего он не мог понять, так это того, почему Гвен до сих пор здесь. Был вечер воскресенья, уже пробило восемь часов, ничего не происходило, и тем не менее она по-прежнему сидела здесь, вяло просматривая файлы на своём компьютере, словно подросток, исследующий YouTube ранним утром.

— Теперь ты, Гвен, — сказал Джек тоном «встревоженного отца», положив одну руку на её плечо. — У всех нас есть оправдания. У нас нет личной жизни. У тебя — есть. Что ты здесь делаешь?

Гвен подняла на него сердитый взгляд и вздохнула, чего он не ожидал.

— Рис, — сказала она. — Я… я только что…

— Поругались?

— Да.

— Дай мне догадаться. Из-за работы?

— На самом деле, нет.

Она снова тяжело вздохнула и перевела взгляд обратно на свой тускло светящийся монитор.

— Тогда из-за чего?

— Из-за диванов.

Джек убрал руку с её плеча и прыснул от смеха, не сразу сообразив, что Гвен это не кажется смешным.

— Диваны? — переспросил он, изо всех сил стараясь говорить серьёзно.

— Да. Диваны. Вчера днём мы пошли по магазинам поискать диван. Я хотела купить тот красный, он хотел кремовый кожаный… Боже, он был таким безвкусным… В любом случае… — она вздохнула. — Диваны.

— Так что, в мире всё ещё есть люди, которые ругаются из-за диванов? — сказал Джек, по-прежнему пытаясь изображать искренность. — В городе, где находится один из самых активных разломов во времени и пространстве по эту сторону Млечного пути, вы до сих пор ругаетесь из-за диванов?

— Что ты хочешь этим сказать, Джек?

— Я хочу сказать… Это диван. Почему бы тебе не пойти домой, к Рису, и… не знаю… заказать еду с доставкой и… заняться тем, чем все пары занимаются. Разве ты не должна наслаждаться любовью, с этим кольцом у тебя на пальце и всем остальным?

— Джек, я работаю…

— Гвен, здесь не над чем работать. Я только что вымыл внедорожник, я вычистил бóльшую часть наших жёстких дисков, я даже заменил лампочку в своём кабинете.

— Ты вымыл внедорожник?

— Да.

Гвен засмеялась, прикрыв рот рукой.

— Ты… вымыл внедорожник?

— Да. В это так сложно поверить?

— Я просто представила, что ты, как Джессика Симпсон в том видео[5]…

— Ладно, тогда почему бы тебе не взять свой мысленный образ и не уйти? Давай. Это приказ. А где Оуэн?

— Внизу, в подвалах.

— Скажи ему, что он тоже может уходить. Это наша самая спокойная ночь в году, а вы всё ещё здесь. Вы сумасшедшие. Вы все.

Гвен вздохнула и быстро отключила все приложения на своём компьютере. Она взяла куртку и, помахав на прощание сидевшей на другом конце Хаба Тошико, направилась к подвалам.

Из всех частей Торчвуда Гвен меньше всего нравились подвалы. По своему опыту она знала, что места могут физически впитывать сильные эмоции. Где-то в сейфе у Джека хранилось устройство, способное читать эти эмоции, но Гвен считала, что даже без него можно ощущать неприятные чувства, оставленные в прошлом. Когда ей было пятнадцать лет, она поехала на школьную экскурсию в Германию, где они посетили один из старых концлагерей. Там была ужасная атмосфера; не слышалось ни птичьего пения, ни, фактически, каких-либо ещё звуков, кроме их собственных шагов. И когда они вышли за ворота, им как будто стало холоднее.

Хотя масштаб и контекст были совсем иными, подвалы Торчвуда напоминали ей о том чувстве; внезапное понижение температуры и странная, непонятная меланхолия. Как будто она ощущала печаль за всех людей и иных существ, которые очутились в этих камерах; напуганные, злые, потерянные и одинокие.

Тем загадочнее от этого становилось то, почему Оуэну захотелось провести там весь день и вечер, сидя на табуретке и глядя сквозь стекло одной из камер на Дженет.

Дженет была долгоносиком, то есть плотоядной формой жизни, которая просочилась сквозь Разлом в кардиффскую канализацию. Время от времени один или несколько долгоносиков выходили на поверхность, и иногда у них появлялся вкус к чему-то отличному от диеты из отбросов, которая обычно помогала им выживать.

— Эй, Оуэн, — сказала Гвен, входя в тёмный и узкий коридор, который тянулся вдоль камер. — Что ты тут делаешь?

— Я пишу мюзикл о своей работе в Торчвуде, — ответил Оуэн. — Я назову его «Weevil Rock You»[6].

— О, Оуэн, это не смешно, — со смехом произнесла Гвен. — Что ты на самом деле делаешь?

— Наблюдаю за Дженет, — сказал он. — С ней что-то не так.

— С ней?

— С ней. С ним. Какая разница.

— И что не так?

Гвен заглянула в клетку. Дженет стояла в углу, сгорбившись, лицом к стене. Время от времени она издавала низкие хрюкающие звуки и скребла одной рукой сырую кирпичную стену.

— Это, — сказал Оуэн. — Она всё время это делает. Каждые двадцать шесть минут. Потом она садится и, может быть, пытается заснуть или ещё что-нибудь, а потом бац — через двадцать шесть минут опять поднимается.

— Ровно двадцать шесть минут?

— Да. Последние четыре часа.

Гвен покачала головой и вздохнула.

— Джек прав, — сказала она. — Мы все сумасшедшие. Сейчас вечер воскресенья, а ты сидишь здесь и наблюдаешь за местным долгоносиком, Тош наверху делает… не знаю, что… то, что обычно делает Тош…

— А Йанто?

— Не знаю. Я не видела Йанто.

Йанто Джонс сидел за своим компьютером в задней части полузаброшенного Центра туристической информации, который служил прихожей для секретных помещений Торчвуда. Он забросил босые ноги на стол, его галстук унылой змеёй растянулся рядом с открытой коробкой от пиццы, а две верхние пуговицы на его рубашке были расстёгнуты.

— Я вижу, ты расслабляешься? — сказал Джек, выходя из-за двери, ведущей в Хаб. — Ну, по крайней мере, у кого-то есть разумные мысли. Что ты тут делаешь, парниша?

— «Парниша»? — переспросил Йанто. — Не уверен, что мне нравится «парниша» как ласковое обращение. «Секси» — это хорошо, если с фантазией проблемы. «Душечка» — это немного перебор, но «парниша»? Нет. Тебе следует придумать что-нибудь другое.

— Ладно, Тигровые Трусики. Что ты делаешь?

Йанто засмеялся.

— Я… — сказал он, запнувшись, чтобы проглотить пиццу. — У меня Джеймс-Бондафон.

— Что?

— Джеймс-Бондафон. Я смотрю свои любимые фильмы про Джеймса Бонда, в хронологическом порядке.

— Ты фанат Бонда?

— О, да. Он — типичная мужская фантазия, правда? Мужчина, о котором мечтают все женщины, и которым хотят быть все мужчины.

— А ты точно уверен, что не наоборот?

Йанто поднял бровь и откусил ещё кусок пиццы.

— Эй, — сказал Джек. — Я отправляю всех по домам. Здесь ничего не происходит. Разлом по-прежнему даёт минимальные показания. Гвен идёт домой, Оуэн идёт домой, и, думаю, Тош почти закончила.

— Место для нас?

— Ну… — Джек ухмыльнулся.

— Если это не прервёт мой Джеймс-Бондафон. Я только что начал смотреть «Голдфингер»[7] и даже ещё не дошёл до момента, где Ширли Итон выкрасили золотой краской.

— Ну, ладно… Тогда я просто попрощаюсь с Оуэном и Гвен и скажу Тош сворачиваться, и тогда…

Джеку не довелось закончить фразу. Даже если бы он это сделал, сомнительно, что Йанто услышал бы его, потому что в воздухе раздался пронзительный визг сирены.

— Что это? — спросил Йанто, заткнув пальцами уши. — Пожар?

— Джек… — Это была Тошико, она связалась с Джеком через наушник. — У нас вторженец.

Гвен и Оуэн уходили от Дженет, когда зазвучал сигнал тревоги и они услышали голос Тошико.

— Оуэн, Гвен, вы должны прийти сюда немедленно. У нас вторженец. Быстрее!

Оуэн выскочил за дверь, Гвен за ним. Вместе они бежали по тёмным, сырым коридорам Торчвуда, пока не очутились в Хабе. Тошико стояла у своего стола, бледная и ошеломлённая.

— Что это? — спросил Оуэн. — Кто здесь?

— В подвале кто-то есть, — сказала Тошико. — Я исследовала пульс, а потом… я проверила одну из камер — внизу какой-то мужчина. Где Джек?

В этот момент Джек вошёл в Хаб вместе с Йанто. Увидев босого Йанто в расстёгнутой рубашке, Оуэн повернулся к Гвен и приподнял бровь, но Гвен это не успокоило. Как мог кто-то попасть в подвал? И, что ещё важнее, кто или что там было?

Когда Тошико выключила сирену, Джек подбежал к её рабочему месту и посмотрел на монитор.

— Похоже на мужчину, — сказал он. — По крайней мере, он выглядит как человек. Тош… Как, чёрт возьми, он туда попал?

— Я не знаю, Джек. Я следила за пульсом и сузила диапазон наблюдения до подвала D-4. Там ничего не было, а потом… а потом изображение стало статичным, а когда всё вернулось на свои места, он был там. Я просканировала всё помещение; это точно человек.

На экране был изображён подвал, камера располагалась в верхнем углу. В тусклом свете Джек смутно видел мужчину, который сидел на полу, обхватив руками колени.

— И пульс, — сказала Тошико. — До того он был временным, появлялся и исчезал, но теперь он постоянен. Я думала, что это могут быть электромагнитные волны, как радиация, но я не уверена. Это не похоже ни на один из видов радиации, которые я видела раньше.

— Хорошо, — сказал Джек. — Мне нужно пойти вниз.

— Я тоже пойду, — заявил Оуэн.

— Нет, ты не пойдёшь, — возразил Джек. — Если показания Тош верны, в нашем подвале может сидеть человеческий эквивалент Чернобыля. Я должен идти один. Мне нужен счётчик Гейгера.

Тошико подбежала к своему столу, выдвинула ящик и стала рыться в своей коллекции отвёрток, паяльников и плоскогубцев.

— Вот, — наконец сказала она. — Он заряжен.

Джек взял у неё счётчик и направился к выходу из Хаба. Когда он проходил мимо, Йанто попытался что-то сказать, но не смог. Это было ни к чему; никто из них не мог остановить Джека в таких случаях. Такие моменты напоминали им, кому именно принадлежит эта организация. Они могли быть командой, причём командой, которая могла справляться и без него, но он по-прежнему оставался главным.

— Мне было так скучно, — сказала Гвен. — В какой-то момент я в самом деле подумала: «Пожалуйста, пусть случится что-нибудь интересное, мне так скучно». — Она покачала головой и повернулась к Оуэну. — Напомни мне, чтобы я никогда больше даже не думала об этом. Я была намного счастливее, когда мне было скучно.

— Врушка, — сказал Оуэн.

Джек направился к подвалу D-4. Он уже довольно давно там не был. Даже в здании, наглухо отрезанном от внешнего мира, всё-таки было много пыли. Пыли, и паутины, и всех доказательств (если они нужны) того, что жизнь находит способы пробиться даже в самую стерильную среду. Джека немного успокоила мысль о том, что, если пауки могут забраться внутрь, то всё, что угодно может выбраться наружу.

Хуже было то, что счётчик Гейгера ничего не фиксировал. Если электромагнитные волны не представляли собой обычную радиацию, то, насколько Джек понимал, оставалась только одна возможность, и он не хотел задумываться о том, что это означало. Когда он приблизился ко входу в D-4 — стальной двери толщиной в полтора метра — он отбросил эти мысли в сторону так же легко, как и паучьи сети. Кто-то был по другую сторону этой двери. Кто-то, кого здесь быть не должно. Джеку нужно было оставаться сосредоточенным на этом. Кто-то пробрался сквозь дверь, которая не открывалась на протяжении тридцати лет, а то и дольше. Кто-то был внутри, кто-то живой, в месте, где воздух был затхлым и почти таким же старым, как сотрудники Джека.

Джек набрал код на панели рядом с дверью и подождал четыре секунды, пока не услышал щелчок отпираемого замка. Дверь открылась с таким звуком, словно сама комната делала вдох. Порыв холодного, свежего кислорода (или настолько свежего, насколько это возможно в Торчвуде) ворвался внутрь, взамен того старого, сухого и пыльного воздуха. В своё время Джеку доводилось бывать в слишком многих склепах и могилах, самых разных, в самых различных мирах, и его ощущения в этот момент были похожи на те. Ощущение смерти.

— Привет, — сказал Джек, вытащив из кобуры револьвер и держа его перед собой. — Привет… вы меня слышите?

Его голос эхом разнёсся по комнате, но никто не ответил.

— Ладно… я вхожу. Но предупреждаю вас — я вооружён.

Войдя в комнату, он увидел ту же фигуру, которую видел на мониторе Тошико — мужчину, съёжившегося на полу, по-прежнему прижимающего колени к груди.

— Привет? — сказал Джек.

В одежде мужчины было что-то знакомое. Это определённо не был стиль, характерный для Кардиффа 2008 года. Джек видел такую одежду много лет назад, что-то дешёвое, что все носили после войны; унылая, серая — нечем хвалиться.

— Вы в порядке? — спросил Джек. — Я не причиню вам боли.

Ему показалось, что он услышал рыдания.

Мужчина на полу поднял красные от слёз глаза, исполненные ужаса, и у Джека перехватило дыхание. Он выронил пистолет и прислонился к стене подвала.

— Майкл… — произнёс он.

— Джек?

Он десять минут просидел в одиночестве в своём кабинете, пока Оуэн и Гвен выводили Майкла из подвала D-4 в конференц-зал; десять минут, в течение которых он ничего не делал, только думал, и эти мысли по-прежнему были очень туманными. Как он мог позволить так себя провести? Как он мог не знать, что произойдёт?

Прожив целые десятилетия со знанием будущего, он приобрёл, по его предположению, своего рода самодовольство; покорность будущему и понятию судьбы. Не было смысла бороться с будущим или с судьбой, и теперь очень немногое его удивляло. Так почему это так сильно поразило его?

— Джек?

Он поднял взгляд на дверь. Гвен стояла у входа в кабинет, прислонившись к дверной раме, и мягко улыбалась.

— Ты в порядке, Джек?

Он стряхнул с себя дурное настроение, по крайней мере внешне, и улыбнулся в ответ.

— Да. Я в порядке, — сказал он. — Я просто рад, что у нашего гостя нет шести рук и любви к человеческой плоти.

Гвен засмеялась.

— Ты уверен, что ты в порядке? Я смотрела на монитор, когда ты был внизу. Ты выглядел так, как будто увидел привидение.

— Ага. — Он замолчал, а потом, уже с большей уверенностью, добавил: — Да. Я в порядке. А как он?

— Майкл?

Джек сделал глубокий вдох.

— Да. Майкл.

— С ним всё хорошо. Он немного потрясён. Немного дезориентирован. Но сейчас всё нормально. Оуэн проявляет свою обычную чуткость и врачебный такт. Ты же знаешь, как Оуэн это умеет.

— По тому, как я понимаю чуткость и врачебный такт, ты имеешь в виду допрос с применением мер физического воздействия?

— Что-то вроде того. — Гвен улыбнулась, но её улыбка быстро увяла. — Мы установили, что его зовут Майкл Беллини и что ему двадцать четыре года. Он сказал, что ты знаешь его имя.

— Что?

— Майкл. Он сказал, что ты знаешь его имя. Он сказал, что ты назвал его «Майкл».

— Должно быть, он что-то перепутал.

— Ты уверен? — спросила Гвен.

— Да.

— О. Потому что… мне показалось, что я его знаю. Понятия не имею, откуда, но это что-то вроде дежа вю, что ли. Или это как когда видишь кого-то, кого знаешь из передач по телику.

— Я его не знаю.

Гвен кивнула, закусив губу. Что Джек скрывает? Он был таким скрытным, когда дело касалось многих вещей, и каждый раз это вызвало у неё жгучее любопытство. Она доверяла ему, они все ему доверяли, но иногда казалось, то они совсем его не знают.

— Так ты спустишься? — спросила она.

Джек покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Пока нет. Мне ещё нужно кое-что сделать здесь. Вы продолжайте. Я присоединюсь к вам, как только закончу.

Гвен вышла из кабинета Джека и спустилась в конференц-зал. Майкл сидел на стуле у одного конца стола для переговоров, а Оуэн измерял его кровяное давление. Йанто и Тошико стояли в дальних углах комнаты.

Когда Гвен вошла в конференц-зал, Майкл посмотрел на неё расширившимися, растерянными глазами, потом перевёл взгляд на остальных.

— Итак, Гвен, — сказал Оуэн. — Послушай это. — Он повернулся к Майклу. — Кто премьер-министр Великобритании?

— Уинстон Ч-черчилль, — сказал Майкл; его голос был едва ли громче шёпота.

— Ладно… А кто возглавляет хит-парады?

— Фрэнки Лейн[8].

Оуэн повернулся к Гвен и распростёр руки, словно инспектор манежа в цирке, объявляющий начало следующего акта.

— Оуэн, оставь это, — сказала Гвен. Она посмотрела на Майкла. Молодой человек выглядел таким напуганным, и ей казалось несправедливым превращать его в шоу уродцев.

— Он из 1953 года, — сказал Оуэн. — Или, если точнее, из двадцатого ноября 1953 года. Черчилль — премьер-министр, а Фрэнки Лейн возглавляет хит-парады с песней… подожди. Майкл, как называлась эта песня?

— «Answer Me», — робко произнёс Майкл.

— Оуэн, я сказала, прекрати. Это не игровое шоу. — Гвен повернулась к Майклу. — Ты знаешь, как очутился здесь?

Майкл покачал головой.

— Ты помнишь, откуда ты?

Майкл кивнул.

— Из Кардиффа, — сказал он. — Бьюттаун. Я живу в Фитцхеймон Терис. Где я?

Гвен посмотрела на остальных.

— Вы ему не сказали?

Остальные пожали плечами.

Гвен вздохнула и прислонилась к стене. Она смотрела на потолок, размышляя, как бы попроще сказать об этом. Как можно сказать кому-то, что он так далеко от дома? Иногда она чувствовала себя такой же потерянной и испуганной, как он сейчас, особенно в первые дни. Что она могла сказать ему?

— Вы по-прежнему в Кардиффе, — наконец сказала она. — Но это не 1953 год. Это было больше пятидесяти лет назад.

Глаза Майкла снова наполнились слезами, и он, содрогнувшись, беспомощно всхлипнул.

— Но… но это означает, что мне почти восемьдесят лет.

— Нет, — возразила Гвен, мягко улыбаясь, пытаясь успокоить его. — Тебе не восемьдесят. Ты — это по-прежнему ты. Просто ты находишься здесь.

— Но будущее? — Майкл покачал головой. — Как я могу быть здесь? Как такое могло случиться?

— Подожди, — сказала Гвен, обернувшись к Тошико. — 1953-й? У нас уже были гости из 1953 года. Как ты думаешь, это всё может быть связано?

Оуэн внезапно поднял взгляд, и на его лице отразилась странная смесь шока и надежды.

— Не думаю, — сказала Тошико. — Они пролетели через Разлом на «Небесной цыганке». Майкла привёл сюда не Разлом. Это точно связано с пульсом, который я уловила перед этим. Любопытно, что с тех пор, как мы привели сюда Майкла, я могу обнаружить два определяемых источника этого пульса.

— Два?

Тошико кивнула.

— Да. Майкл и подвал D-4.

— Что всё это означает? — спросил Майкл, который начал злиться. — Вы все несёте какой-то бред. Это всё бессмыслица. Это ночной кошмар, правда? Плохой сон? Это должен быть плохой сон. Я посмотрел слишком много этих дурацких чёртовых фильмов в кино. Все эти фильмы о летающих тарелках и космических кораблях…

— Это не сон, — сказала Гвен. — Что ты помнишь последним, перед тем, как очутиться здесь?

Майкл посмотрел вниз, и его плечи снова затряслись от едва сдерживаемых рыданий.

Сначала это было всё равно что сойти с «американских горок» — та же тошнота и то же ощущение перегрузки. Потребовалось несколько секунд, чтобы белый шум и огни перед глазами рассеялись, а потом он понял, что стоит на четвереньках и что земля под ним жёсткая, холодная и влажная.

А потом послышался шум.

Он не мог сказать, что никогда не слышал этого раньше, потому что он слышал, но много лет назад. Как гром, только это было ещё хуже грома. Это было громче, как будто кто-то стучал в огромную дверь, и с каждым стуком земля под ним дрожала.

За этим стуком слышался гул, этот знакомый гул, словно от миллиона рассерженных шершней. Бомбардировщики «Хайнкель». За пять месяцев все они научились по звуку отличать британские самолёты от немецких.

Майкл встал на ноги и огляделся по сторонам. Он был в переулке, в своём переулке, в конце Невилл-стрит. Много лет назад, когда он был ребёнком, он играл в этом переулке, бросая в стену монетки и гоняя мяч с Томмо и Могсом. Только, неожиданно понял он, это было не много лет назад. Они играли в эти игры в то же время, когда немецкие бомбардировщики летали у них над головами, а завывания сирен воздушной тревоги заставляли людей торопиться к убежищам.

Конечно, бомбардировщики не целились в дома, им были нужны железные дороги и склады. Просто так вышло, что рядом с железными дорогами и складами стояли жилые дома.

Он вышел на Невилл-стрит и увидел ночное небо, которое светилось адским огнём. Он помнил, как кто-то сказал ему, что единственная причина, по которой бомбардировщики забрались так далеко — то, что зенитные орудия на ипподроме Эли не сработали, только это было не много лет назад. Это было сейчас.

Было 2 января 1941 года, и Майкл Беллини шёл по улице, на которой вырос, по улице, на которой он не появлялся больше десяти лет. Там, по обеим сторонам улицы, стояли дома, которых ни он, ни кто-либо ещё, если уж на то пошло, не видели все эти годы, и всё же они до сих пор были здесь. Там были бегущие от дверей своего дома мистер и миссис Дэйвис, и миссис Дэйвис держала под мышкой своего любимца — йоркширского терьера. Там, в середине улицы, стоял мистер Харрис, командир ПВО, важный в своём оловянном шлеме, лающим голосом отдающий приказы побыстрее скрыться в убежищах.

Майкл размышлял, видит ли его кто-нибудь, когда мистер Харрис ответил на его вопрос.

— Эй, ты… Парень! Давай сюда, внутрь, быстрее. Это тебе не грёбаная прогулка. Это воздушная атака!

Он уже слышал от него эти слова раньше; это не было дежа вю. Майкл уже слышал, как мистер Харрис говорил те же самые слова тем же самым голосом. Глядя дальше вдоль улицы, мимо мистера Харриса, он видел три фигуры у открытой двери дома номер 26; мальчик лет одиннадцати, не больше, девочка постарше и женщина, чьи волосы всё ещё были накручены на бигуди.

На мгновение Майклу показалось, что его сердце вот-вот остановится или что он наконец, к счастью, проснётся, но этого не произошло. Бегущими из своего дома на Невилл-стрит он видел свою мать, свою сестру Марию и самого себя.

Мистер Харрис повернулся и начал орать на них троих, и, хотя Майкл не слышал его слов из-за гула самолётов и рёва взрывов, он помнил это. Мистер Харрис спрашивал их, куда они идут, и мать Майкла отвечала, что они направляются в дом её сестры на Клэр-роуд, потому что там есть убежище Андерсона[9]. Мистер Харрис велел им поторапливаться, и они побежали.

Майкл знал, что случится дальше.

Когда они пробежали половину Невилл-стрит, мать Майкла остановилась. Она сказала им с сестрой продолжать бежать, пока они не доберутся до дома тётушки Меган, и бросилась обратно к дому. Может быть, она что-то забыла.

Наблюдая, как он и его сестра бегут к концу улицы, Майкл внезапно понял, что это его шанс. Может быть, именно поэтому он здесь. Может быть, на этот раз всё может быть иначе. Он побежал к дому, в котором вырос, не обращая внимания на звуки взрывов и гул самолётов. Он бежал, зная, что должно случиться, и кричал: «Мама!»

Бомба не попала прямо в их дом; она приземлилась где-то в садах за их улицей. В тот момент Майкл и его сестра были на Клэр-роуд, плачущие и испуганные, и не знали, что произошло.

Впервые столкнувшись с этим, Майкл увидел взрыв практически на долю секунды раньше, чем услышал его; слепящая вспышка белого света, а потом — огненный шар, взметнувшийся вверх и в стороны, уничтожая весь ряд домов, как будто они были сделаны всего лишь из песка и спичек.

Грохот и взрывная волна сбили его с ног, и внезапно вокруг стало темно, и всё, что он слышал — рёв огня и звук, с каким кирпичи, древесина и стекло дождём падали на холодную, влажную улицу.

Он с трудом поднялся на ноги и увидел зияющую воронку, наполненную огнём, на том месте, где стоял их дом, дома соседей, разломанные, словно мёртвые зубы, и саму улицу, заваленную мусором.

Он вытер слёзы, которые полились из его глаз, и увидел, что они стали чёрными от сажи и пепла. Он положил одну руку на грудь и почувствовал, что из его рубашки торчит кусок дерева. От простого прикосновения к нему грудь пронзила жгучая боль.

— Путешественник…

Кто-то звал его, только они его не звали. Они даже не повышали голоса. Это был как будто шёпот, который он как-то умудрялся слышать за рёвом огня и бомбардировщиков и за человеческими криками.

— Путешественник…

Он повернулся и увидел человека, идущего сквозь пламя. Мужчину, одетого в чёрный костюм и шляпу-котелок и держащего в руках зонтик.

А потом он потерял сознание.

— Я не мог помешать этому, — сказал Майкл, обхватив голову руками. — Я думал, что, может быть, у меня получится, но это всё равно произошло. Всё произошло.

Гвен вздрогнула, и волосы на её шее встали дыбом от напряжения, хотя она пока не могла понять, почему. Оуэн ушёл из конференц-зала, сообщив, что ему надо «пойти кое-что проверить», поэтому вместе с Майклом их осталось трое.

Гвен не хотелось верить ни одному его слову; ей хотелось думать, что это какая-то тщательно продуманная фантазия, и более молодая и менее опытная Гвен могла бы в это поверить, но она знала лучше. Ей нравилось думать, что она хорошо умеет судить о честности, что она всегда знает, когда люди лгут; это пришло с опытом работы. Она знала, что Майкл говорит правду.

— Ладно, — сказала она. — Потом ты оказался здесь? После взрыва? Это тогда ты очнулся тут?

— Нет… не знаю, — ответил Майкл. — Я так не думаю.

— А что насчёт того, что было до… — Гвен замялась. Ей следовало быть осторожной в словах. — До 1941 года. Где ты был до того, как обнаружил себя в 1941-м? Что случилось в 1953-м?

Он пока не осмеливался открыть глаза. Сначала речь была не более чем непонятным бормотанием, которое, казалось, отзывалось эхом, как будто разговор шёл в пещере или соборе, но в конце концов он смог разобрать и слова.

Он слышал мужской голос.

— Ладно, Маргарет, если быть откровенным, то, если он корчит из себя недотрогу, то я бы бросил его, как горячий кирпич. Такие мужчины не стоят внимания.

— Я знаю, — теперь женский голос. — Но я и правда очень ждала танцев. Он свинья.

— Он хуже свиньи, Маргарет, он боров. Тупой мудак. Половина мужчин в госпитале отдали бы правую руку ради того, чтобы пойти на свидание с такой девчонкой, как ты.

— Половина мужчин?

— Ну ладно, половина мужчин, которые не знакомы с музыкальным театром, если ты понимаешь, что я имею в виду… Но ты понимаешь.

Оба засмеялись, но внезапно замолчали, когда Майкл застонал. Он чувствовал боль. В груди, в голове, в шее — фактически, ему не удавалось найти хоть одну часть своего тела, которая не болела бы. Вдобавок к этому, он был обезвожен. Язык напоминал наждачную бумагу, а на губах остался привкус крови.

— О, кто-то проснулся, — произнёс мужской голос. — Маргарет, пойди позови доктора Хатчинса, и я продемонстрирую свой врачебный такт.

— Держу пари, это так.

Занавеска открылась, и, когда Майкл впервые открыл глаза, ему показалось, будто он стоит перед прожектором. Белая вспышка света заставила его сердце биться быстрее, а потом формы и очертания начали медленно прорисовываться, пока Майкл наконец не увидел медбрата.

— Доброе утро, солнышко… Итак, вы можете просто назвать своё имя?

Майкл произнёс своё имя, но из его рта не вырвалось ни звука. Его горло по-прежнему было сухим, и он вдруг почувствовал, как у задней стенки его глотки что-то щекочет. Медбрат поднял три пальца на левой руке.

— Сколько пальцев я показываю?

— Т… три, — прошептал Майкл.

— Вы знаете, где находитесь?

Он кивнул.

— Вы помните, что случилось?

Он покачал головой. Что случилось? Почему он в больнице?

— Хорошо. Не двигайтесь. Просто оставайтесь здесь… Всё… Вы же не хотите нанести себе травмы… Итак, как зовут премьер-министра?

— Уинстон Черчилль, — прохрипел Майкл.

Медбрат расплылся в улыбке.

— Правильно, — сказал он. — Ладно, Майкл, я медбрат Коллинз. Медсестра Гейт пошла за доктором Хатчинсом. Она скоро вернётся.

Доктор Хатчинс оказался лысеющим мужчиной в пенсне и галстуке-бабочке, с копной белых волос на затылке. Над его лбом красовался неровный жёлтый шрам, который, решил Майкл, остался от травмы, полученной на войне; на первой войне. Он говорил коротко, как человек, который служил в войсках, так что это был не просто домысел. Но даже при этом в нём было что-то мягкое и успокаивающее, что-то, что позволило Майклу расслабиться.

— Вы в Королевской больнице, Майкл. Вы здесь уже четыре дня, физически, но не духовно. Вы помните несчастный случай?

Майкл покачал головой.

— Какой несчастный случай?

— Вы работали в ночную смену, в порту. Там произошёл взрыв. Ваш начальник сказал, что там было что-то связанное с керосином.

Взрыв. Он помнил взрыв — или, по крайней мере, думал, что помнит. Его память заполнилась картинками из другого периода его жизни, где тоже были огонь и боль, но это было не то. Это было что-то другое.

— К счастью, ваши ранения, кажется, не такие тяжёлые, как мы поначалу опасались. Несколько синяков и царапин, трещина в ребре, но ничего не сломано. Нет ничего такого, с чем мы не могли бы справиться.

Там был ящик. Он помнил ящик и корабль. Он был там с Фрэнком, и Уилфом, и Хассаном.

— Хассан… — сказал он. — И остальные. Что с остальными?

Доктор Хатчинс снял очки и закусил губу.

— Мне жаль, Майкл, — произнёс он. — Не знаю, как вам это сказать, но им не так повезло, как вам.

Доктор Хатчинс встал и повернулся к медбрату Коллинзу.

— У него есть семья, с которой мы должны связаться?

— Да, — ответил медбрат Коллинз. — Его сестра. Она живёт в Бьюттауне. Она была здесь вчера.

Доктор Хатчинс кивнул и снова повернулся к Майклу. И улыбнулся. Майкл подумал, что, наверно, он улыбается так всем своим пациентам, особенно, должно быть, тем, кого жалеет. Когда он вышел из палаты, Коллинз и Гейт направились за ним, и Майкл остался один.

Сестра пришла к нему чуть позже в тот же день. Её глаза покраснели от слёз, и она была не накрашена. Он не помнил, когда в последний раз видел её без макияжа. Может быть, когда умер их отец.

— Я так волновалась, — сказала она, почти до боли сжав его руку. — Когда они сказали мне, что Фрэнк, Уилф и тот третий мальчик…

— Хассан, — подсказал Майкл, едва сдерживая слёзы.

— О, Господи, — сказала его сестра. — Я не хотела потерять тебя. Я имею в виду, у меня есть Родри и малыш, но ты… Ты мой брат.

Она поцеловала его в лоб перед тем, как уйти и сказала, что к возвращению домой его будет ждать ужин. Ему было радостно видеть, как она улыбается, уходя.

В ту ночь он спал плохо. Старик с кровати напротив почти всю ночь орал и звал медсестёр и свою «мамочку», даже притом, что он был не моложе шестидесяти. Майкл мог лишь смотреть в окно, на ночное небо и убывающую луну, и думать о ящике и взрыве.

Теперь он вспомнил всё; шведский корабль, выплывающий из тумана, шум внутри ящика, а потом — взрыв. Что-то произошло во время взрыва, что-то, что он не мог описать. Этот звук не показался ему похожим на звук взрыва. Будучи ребёнком, он слышал бомбы, и это не было похоже на них. Это было похоже на турецкий барабан или, может быть, на звон огромного колокола, где-то у него внутри. Всё его тело покалывало, словно его пронзали сотни тысяч микроскопических булавок, и даже с закрытыми глазами он мог видеть сияющий белый свет, словно от миллиарда солнц; свет, который, казалось, проникал сквозь него.

Утром его разбудил медбрат Коллинз, который вытащил у него из носа желудочный зонд, из-за чего Майкл подавился, и принёс ему чашку чая и подгоревший тост. Старик с кровати напротив теперь спал как младенец, вероятно, обессилевший после того, как кричал благим матом всю ночь.

Посетители пришли ближе к полудню.

Двое мужчин, оба в костюмах. Одному из этих людей было чуть за тридцать, решил Майкл; второй выглядел немного старше. У того, что был помоложе и повыше, было виноватое выражение лица и драматический шрам на левой его стороне. У старшего и менее высокого мужчины были большие тёмные глаза и густые брови. Усевшись на стул возле кровати, мужчина постарше заговорил первым.

— Доброе утро, мистер Беллини. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

Майкл кивнул и спросил, кто они такие.

— Меня зовут мистер Кромвель, а это — мистер Валентин. Мы работаем на Союз. Мы пришли, просто чтобы задать вам несколько вопросов.

Майкл снова кивнул, но ничего не сказал.

— Вы что-нибудь помните о взрыве, который произошёл в четверг ночью?

Майкл на мгновение задумался. Что он должен был ответить на это? Что-то здесь было не так. Они не были похожи на кого-то из союзников. Они больше походили на полицейских.

— Нет, — наконец сказал он. — Не так уж много. На самом деле, ничего.

Кромвель взглянул на Валентина, а потом снова повернулся к Майклу.

— Понимаю. Мы до сих пор расследуем причины взрыва. Возможно, возникла проблема с некими материалами, находившимися поблизости.

И эта фраза. Она звучала странно. Она была неуклюжей, как будто Кромвель придумал её на ходу.

— Вы заметили ещё какие-нибудь проблемы, кроме ваших травм? В общем? — спросил Кромвель.

Майкл покачал головой.

— Никаких признаков тошноты? Головных болей? Странных сновидений?

Зачем кому-то из Союза знать о чужих головных болях и странных снах? Майкл бросил взгляд в коридор, надеясь привлечь внимание кого-то из медсестёр. Если бы он мог притвориться, что ему плохо, они могли бы прийти и сказать Кромвелю и Валентину оставить его в покое.

— Вы испытали что-нибудь… необычное? — спросил Кромвель.

— Нет, — ответил Майкл. — Нет… я… ничего такого, нет.

— Понятно. Ладно, нам может понадобиться задать вам ещё несколько вопросов, когда вам немного полегчает. Вы ведь не планируете покидать Кардифф в ближайшее время?

Майкл покачал головой.

— Хорошо. Хорошо. Ну, думаю, пока мы закончили. Поговорим попозже, мистер Беллини. Выздоравливайте.

Кромвель встал, и, прежде чем уйти, они с Валентином одарили Майкла улыбками Чеширского кота, которые странно смотрелись на их лицах — особенно у Валентина.

Майкла выписали из больницы на следующий день. Никто не встречал его у дверей. Его сестра работала на сигаретной фабрике, а зять, Родри, был в порту. Хотя у Майкла всё ещё болели ноги, он дошёл до Бьюттауна пешком в невзрачной, серой и жёсткой пижаме, которую ему дали в госпитале.

К тому времени, как он добрался до узких, похожих на ущелья улиц Бьюттауна, окружавших Тигровую бухту, день уже близился к вечеру, и он уже мог слышать доносящуюся из пабов фортепианную музыку. Он слышал и хриплый смех играющих в карты ирландцев, и непонятную болтовню китаянок в прачечных. Дети играли на улицах, по которым шли в бордели моряки, а полицейские старались не обращать внимания ни на что из того, что не грозило перерасти в драку.

Теперь, конечно, всё это казалось ему знакомым. Он жил в тенистом, задымлённом Бьюттауне с тех пор, как умерла его мать. Отец перевёз их сюда, чтобы быть поближе к своей работе в порту, когда он ещё работал. Разумеется, в скором времени он потерял работу; вскоре после того он начал пить. Они жили все вместе — его отец, его сестра и он — на нижнем этаже террасного дома, прямо под семьёй итальянцев, которые постоянно ругались и дрались.

Майкл знал Бьюттаун как свои пять пальцев, и тем не менее, когда он возвращался в тот день, ему казалось, будто что-то изменилось. Здания почему-то выглядели по-другому, как будто их построили из какого-то другого камня. Всё казалось более настоящим.

Крошечный домик на Фицтхеймон Терис, который он делил с семьёй своей сестры, встретил его ароматом ноги ягнёнка, медленно поджаривающейся в духовке. Он в одиночестве сидел на кухне, пил чай и курил, пока домой не вернулась его сестра, неся на руках его маленького племянника.

— О, ты дома! — радостно воскликнула она. — Подожди, я только положу Роберта в кроватку. Еда скоро будет готова, и Родри вот-вот вернётся.

Родри был немного старше Майкла и его сестры, неприветливый и насмешливый человек, который всегда казался Майклу странно пугающим. Майкл никогда не понимал, что Мария в нём нашла, но она всегда отвечала, что без Родри им негде было бы жить. Когда Родри закончил свою смену в порту и полчаса просидел в ванне в пристройке, вся семья собралась за столом, включая Роберта, который сидел на высоком стульчике и играл с пластмассовой погремушкой и кольцом-прорезывателем для зубов.

Родри наконец заговорил, угощаясь печёной картошкой:

— Забавная вещь этот взрыв, — сказал он своим обычным грубым тоном.

— Что ты имеешь в виду под «забавным»? — переспросил Майкл, чувствуя себя неспособным скрыть своё негодование.

— Ну, они закрыли весь порт, а тот корабль всё ещё здесь. Всё утро там были люди. Не команда. Просто люди и вездеходы. Вроде армейских. Забавно. Они считают, что это была бомба.

Майкл сделал вид, что не слушает, накладывая себе на тарелку морковь и горох, а потом потянувшись через стол за соусником.

— И никакой полиции, представляешь, — продолжал Родри, — что и в самом деле забавно. Надо думать, такой большой взрыв должен был привлечь полицию.

Подняв взгляд от своей тарелки, Майкл увидел Родри, уставившегося на него с таким выражением на лице, словно его это почти забавляло. Было слишком опрометчиво надеяться, что зять действительно поймёт, что всё это значило для него; видеть, как его друзья были убиты таким способом. Фрэнк и Уилф. Хассан.

Когда с едой было покончено, Майкл ушёл в свою комнату, почти ничего больше не сказав ни Марии, ни Родри и только чуть-чуть позабавлявшись с племянником. Он лёг на кровать и включил радио.

Они снова передавали ту песню, эта песня Фрэнки Лейна сейчас играла практически постоянно. Он подумал, что это самая романтичная песня, которую он слышал когда-либо раньше; до всего этого. Теперь слушать её было больно. Почему они продолжают её передавать?

Он снова натянул башмаки и в панике выскочил из дома. Сестра побежала к входной двери и крикнула ему вслед:

— Майкл! Куда ты?

— Погулять, — мрачно ответил он. — Я приду не поздно.

«Корабль и пилот» был типичным бьюттаунским пабом, заполненным типичными бьюттаунскими мужиками: портовыми рабочими, моряками и бродягами со всех уголков земного шара. Грубые старики, которым было что рассказать, тихо сидели, баюкая свои пинты, и играли в домино, пока ровесники Майкла участвовали во всех ритуалах молодёжи, попивая горький «Брейнз»[10], рассказывая анекдоты и соревнуясь со всеми подряд в армрестлинге.

Люди смотрели на него странно, и он очень хорошо это чувствовал. Они должны были слышать о том, что случилось, но никто ничего не сказал. Они просто вот так смотрели на него.

В дальнем углу паба готовили сцену для Ширли, местной певицы, и её музыкантов, но болтовня вокруг не стихала.

— Что произошло?

Майкл поднял взгляд. Это был сын Фрэнка, Пит. Он был чуть старше Майкла, но такого же телосложения, как его отец, задира от природы, с предплечьями, как у Попая[11]. Любопытно было то, что он не казался злым, а Пит почти всегда выглядел злым, как будто специально нарывался на драку. Теперь он выглядел просто грустным, как будто что-то у него внутри умерло. Майкл ничего не ответил.

— Что произошло? — повторил Пит. — Ты был с ним, когда это случилось. Что произошло?

— Не знаю, — ответил Майкл. — Я не помню.

— Ты не помнишь? Я… — Пит бросил взгляд в угол помещения, сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

— Честное слово, Пит, — сказал Майкл. — Я ничего не помню. Был взрыв, а потом я очнулся в больнице. Это всё, что я помню.

— Но что вы там делали ночью, в такое время?

— Не знаю, — сказал Майкл. — Я не знаю.

Остальные посетители паба замолчали, потому что Ширли вышла на сцену и начала своё выступление с «Stormy Weather»[12]. Пит смотрел на Майкла сверху вниз с пугающей напряжённостью — черты того Пита, которого он знал, злого, жестокого Пита, возвращались к нему. Майкл встал, оставив свой пинтовый стакан недопитым.

— Мне жаль, Пит, — сказал он, направляясь к выходу из паба. — В самом деле. Мне так жаль.

Он прошёл полпути по узкой, Викторианских времён канаве Уэст-Бьют-стрит, до угла угольной биржи[13], когда вдруг увидел их.

Кромвеля и Валентина.

Они стояли в тени, но он видел их обоих. Как будто они даже не пытались спрятаться. Он точно знал, что они не из Союза.

Он продолжал идти, ускоряя шаг, и слышал доносившиеся откуда-то сзади шаги двух бегущих мужчин, потом рёв автомобильного двигателя, визг колёс по влажным булыжникам.

Майкл побежал.

Свет фар выхватил его из темноты, но Майкл не посмел оглянуться. Почему они гонятся за ним?

Именно в тот момент он почувствовал это; сначала появилось странное ощущение в ногах, которое распространилось по всему телу, пока не добралось до головы, почти как удары статического электричества. Улицы вокруг него озарились ярким светом, невозможным в это время суток, и всё стихло. Он повернулся, наткнулся взглядом на подъезжающую машину и увидел, как она остановилась посреди улицы; её фары по-прежнему горели. Позади неё Кромвель и Валентин тоже замерли на месте, не касаясь ногами земли, как будто их кто-то подвесил на невидимых нитях. Как будто весь мир вдруг перестал вращаться — только для него.

А потом была боль. Ужасная боль, пронизывавшая его, пульсирующая и подчинявшая его себе, пока он не упал на землю, мучительно зажмурив глаза. Прошло несколько секунд, и появилась тошнота, а потом он осознал, что стоит на четвереньках и что земля под ним жёсткая, холодная и влажная, и что он слышит звуки бомб.

— Кромвель и Валентин? — спросила Гвен. — Этих двух мужчин звали Кромвель и Валентин?

Майкл кивнул.

— И всё это произошло в ноябре 1953-го?

— Да, — сказал Майкл.

Гвен повернулась к Тошико.

— Где Оуэн?

— Он в прозекторской. Сказал, что ему нужно что-то проверить.

— Ладно, — сказала Гвен. — Можешь пойти и позвать его? Нам нужно начать разбираться в этом.

— А что с Джеком? — поинтересовалась Тошико.

— Он в своём кабинете. С ним что-то не так. Только я не знаю, что именно.

Гвен посмотрела на Йанто, надеясь, что он знает ответ, но он выглядел таким же озадаченным, как она сама.

— Йанто, — сказала она. — Можешь произвести поиск по именам Кромвель и Валентин? В 1953 году в Кардиффе не могло быть много людей по имени Валентин.

Йанто стоически кивнул и вышел из зала заседаний, и Тошико последовала за ним.

Гвен повернулась к Майклу.

— Отдохни немного, — сказала она. — Мы собираемся… — она замолчала.

— Собираетесь что? — спросил Майкл.

— Не знаю, — ответила Гвен. — Собираемся помочь тебе.

Майкл с несчастным видом отвернулся от неё. Похоже, её слова его не успокоили.

— Я имею в виду именно это, — сказала она. — Это наша работа. — А потом с улыбкой добавила: — Не бывает тайн слишком больших, не бывает головоломок слишком… э-э… головоломных.

Майкл улыбнулся — впервые за то время, что Гвен его видела, — и она кое-что почувствовала, что-то знакомое, и с беспокойством осознала, что ночь будет долгой.

Оуэн Харпер открыл глаза и увидел незнакомый потолок. Конечно, не то чтобы он был экспертом по потолкам, но он бы узнал свой потолок, если бы увидел его, а это был не его потолок.

Следующее, что он осознал — сухость во рту. Нет, не просто сухость… Его рот был абсолютно сухим. И у него болела голова. Как будто кто-то зажал его голову в тиски и продолжал давить. Как будто его голова собиралась вот-вот взорваться.

Но в первую очередь его занимал вопрос о потолке и твёрдом полу под ним. Вытянув пальцы, он ощутил щетинистую поверхность ковра, а чуть дальше наткнулся на пыльное месиво в переполненной пепельнице. Он с отвращением отдёрнул руку, задев банку и опрокинув её. Послышалось бульканье и шипение пива, выливающегося из банки и впитывающегося в ковёр. Это была не кровать, и это была не спальня.

Приоткрыв один глаз, он увидел телевизор в одном углу комнаты, а на стене — несколько постеров с Джонни Деппом.

Это был не его потолок, не его комната, а если это была не его комната, то чья она?

Ответ пришёл с голосом, донёсшимся из-за ближайшей двери.

— О, ты проснулся. Ты свалился с дивана, или что?

Он сел и на самом деле ощутил пульсацию в голове; тупая невыносимая боль, которая начиналась в висках и достигала своего пика где-то за его глазами. Медик в нём читал ему лекцию о обезвоживающем эффекте алкоголя, о том, как алкоголь высасывает жидкость из мозга, заставляя его уменьшаться, натягивая микроскопические волокна, соединяющие его с черепом и тем самым вызывая головную боль. Человек в нём просто занимался искусством страдания.

В дверях стояла девушка-гот в пижаме. Пижама, впрочем, ничуть не была готичной; она была розовой с изображениями «Hello Kitty». Готом эта девушка была только начиная от шеи и выше, судя по копне чёрных волос и слегка расплывшейся после предыдущей ночи туши для ресниц.

Его сердце упало. Неужели они?..

— Где я? — спросил он.

— В нашей комнате, дурачок, — хихикая, ответила готесса.

— А… где твоя комната? — поинтересовался Оуэн.

— В нашем доме. В Катайс, — сказала девушка-гот. — Возле университета.

Оуэн выпрямился и, опираясь на ослабевшие руки, вскарабкался на диван. Он положил голову на руки испустил долгий, мучительный стон.

— Похмелье? — спросила готесса.

— Есть немного, — ответил Оуэн. — Что произошло прошлой ночью?

Готесса снова засмеялась.

— Ты не помнишь?

Оуэн покачал головой. Даже это причиняло ему боль.

— Твой друг, который живёт наверху, — сказала она. — С моей соседкой по дому, Кирсти. Странно, что они дали тебе заснуть. Они немного, хм, шумели. Наверно, ты потерял сознание или вроде того.

Его друг? О, это было правдой. Теперь он начал кое-что припоминать; какие-то осколки воспоминаний. Ллойд был наверху. С Кирсти, кем бы эта Кирсти ни была.

Оуэн посмотрел на девушку-гота, вздрогнув от того, какой вопрос ему предстояло задать.

— И я сделал что-то… я имею в виду…

Готесса приподняла бровь и покачала головой.

— Ты полностью одет, — сказала она. — Или ты не заметил?

Он посмотрел на себя и понял, что на нём и в самом деле вся та же одежда, в которую он был одет вечером накануне. Он с потрясением заметил похожую на кровь полосу соуса чили на своей рубашке. По крайней мере, разуться он не забыл.

— И… у тебя есть девушка, — с милой улыбкой добавила девушка-гот. — Фактически, ты всё время только о ней и говорил. Хочешь кофе?

Оуэн покачал головой. Снова нахлынула та пульсирующая боль, а ещё — внезапный, жестокий приступ тошноты.

— Хм…

Работа. Это слово фейерверком вспыхнуло у него в голове, как будто оно было неоновым, как вывеска, или вырезанным на камне чертовски большими буквами. Работа.

— На самом деле… наверно, мне пора идти. У меня работа.

— Работа? Когда?

Он посмотрел на часы. Было ровно девять. А его смена начиналась в пол-одиннадцатого.

— Через полтора часа, — тихо сказал он. — Где я?

Готесса засмеялась.

— В Катайс. Я только что тебе говорила.

Оуэн вздохнул. Катайс. Совсем недалеко от центра города. Могло быть и хуже. Он мог бы оказаться в Суонси. Он по-прежнему пытался восстановить по частям события последних нескольких часов ночи. Он был в «Кросс Инн», и в какой-то момент, после двух или трёх пинт, желание взять еду навынос и видео напрокат оставило его, и они вызвали такси и поехали в город. В этот момент всё начало становиться несколько туманным.

Но Катайс находился не слишком далеко. Это было дальше от больницы, чем его квартира и, если помыслить логически, поехать сначала домой больше не было вариантом, что означало, что ему предстояло идти на работу в той же одежде, что и вчера, но это не было концом света.

— Я могу воспользоваться твоим душем? — спросил он.

Девушка-гот кивнула.

— Наверху, первая дверь справа. Полотенца в шкафчике на стене.

Оуэн со стоном поднялся с дивана и на цыпочках вышел из комнаты, молча кивнув девушке-готу в знак благодарности перед тем, как начать взбираться по лестнице.

Он вспомнил всё остальное, стоя под горячими струями воды в душе. Они болтались по крутейшим барам Кардиффа, пока не очутились в ночном клубе «Метро». Оуэн и его коллеги-врачи выглядели здесь немного неуместно в своих рубашках от Бена Шермана[14] и туфлях, в то время как вокруг них подростки с торчащими в разные стороны разноцветными волосами и пирсингом, в большинстве своём с головы до ног одетые в чёрное, отрывались под «System Of A Down» и «Green Day».

Ллойд начал беседовать с другой девушкой-готом, с той, которую, как решил Оуэн, звали Кирсти, а потом познакомил его с подругой Кирсти — девушкой, которая теперь сидела внизу в пижаме с «Hello Kitty». Оуэн не вполне понимал, что за игру затеял Ллойд; возможно, он планировал какую-то оргию — с Ллойдом никогда ни в чём нельзя было быть уверенным.

Независимо от того, во что играл Ллойд, он убедил Оуэна поехать вместе с ними в Катайс. По пути они остановились и купили шашлык. Оуэн попытался съесть его, сидя на заднем сиденье в такси, но водитель заорал на него, что в машине запрещается есть и пить. Именно в этот момент Оуэн закапал рубашку соусом чили. То, что было дальше, он помнил довольно смутно — пьяный разговор на диване; девушка-гот, скручивающая косяк с марихуаной, а потом — пустота. Он довольно быстро потерял сознание.

Выйдя из ванной, Оуэн постучал в дверь, украшенную яркой разноцветной деревянной табличкой с надписью «КОМНАТА КИРСТИ» и сказал:

— Ллойд… это Оуэн. Выходи, приятель. Нам нужно на работу.

Из комнаты донёсся стон и хихиканье; стон Ллойда, хихиканье — Кирсти.

— Только не мне, приятель, — отозвался Ллойд. — У меня выходной.

«Чертовски похоже на него, — подумал Оуэн. — Он тащит меня в город, заставляет напиться, а потом берёт выходной. Чертовски типично».

— Тебе в самом деле нужно идти на работу? — спросила готесса в пижаме, когда он вернулся в комнату, чтобы обуться.

— Ага, вроде того, — ответил Оуэн. — Я врач.

Спустя несколько минут он вышел на улицу, на очень яркий и очень холодный дневной свет. Ему нужно было поесть, но у него не было на это времени. Ещё ему нужно было понять, куда идти. Он не так уж долго жил в Кардиффе, и бóльшая часть города всё ещё была для него незнакома.

Вдобавок к географической дезориентации, он ощущал стыд, проходя мимо пенсионеров, толкающих тележки, и жителей пригородов, торопящихся на работу. Как будто все они точно знали, что он делал ночью, как будто они могли видеть его насквозь. А может быть, они просто чувствовали запах перегара, когда он проходил мимо. В любом случае, это было не слишком приятно.

Поездка в автобусе была испорчена кричащими детьми, в чём Оуэн совершенно не нуждался, потому что у него снова начала болеть голова. Конечно, он мог бы позвонить на работу и сказаться больным, но на самом деле это было не лучшим вариантом. Врачи не берут отгулов по болезни. У врачей, согласно неписаному закону, такая иммунная система, которая может победить любой вирус, и они определённо не страдают от похмелья.

Он добрался до отделения неотложной помощи в больнице почти через час после того, как ушёл из дома девушки. Его коллеги и так называемые друзья уже ждали его — либо с ухмылками, либо с недовольно поджатыми губами.

— Ц-ц-ц… где ты шлялся прошлой ночью, грязный гуляка?

— Чувствуешь себя немного потрёпанным?

— Что это у тебя на рубашке — соус от шашлыка?

— Думаю, доктору Харперу понадобится прилечь. Жаль, что нам он понадобится в пятой палате. Возьми кофе и надень пиджак. Не можешь же ты болтаться тут с видом, как у чёртова бродяги. Ты пойдёшь со мной.

Первым его пациентом оказался мальчик, которого сбила машина, когда он шёл в школу. Когда начальник Оуэна, доктор Баласубраманян (или просто доктор Бала) отодвинул занавеску, Оуэн почувствовал, как его сердце упало. Он мог смириться со всеми аспектами своей работы — с кровью, ранами, физиологическими жидкостями; но ему всегда было тяжело, когда пациентом оказывался ребёнок. К счастью, ему не приходилось много работать с ними, и все дети, которых он лечил, выздоравливали.

— Доктор Харпер, это Даррен. Даррен, это доктор Харпер. Он просто осмотрит тебя, чтобы понять, что нужно делать, чтобы тебе стало лучше.

Даррен Лукас был голубоглазым девятилетним мальчиком, но сейчас он лежал на больничной кровати, вскрикивая от боли при каждом движении. Только взглянув на него, Оуэн мог сказать, что у Даррена сломана рука и, возможно, ключица. Нужно было сделать компьютерную томографию и рентген грудной клетки. Он вполголоса пояснил доктору Бале, что собирается делать, и доктор Бала кивнул и, как всегда, добавил несколько предположений. Закончив консультацию, Оуэн повернулся к Даррену.

— С тобой всё будет хорошо, Даррен, — сказал он, мягко улыбаясь. — Скоро мы поставим тебя на ноги, и ты сможешь играть в футбол.

— Ненавижу футбол, — всхлипывая, ответил Даррен.

— Хорошо, — сказал Оуэн. — Тогда будешь играть в то, что тебе нравится.

Он наклонился немного ближе к мальчику.

— Послушай, приятель. Я знаю, что тебе страшно и больно, но ты поправишься. Хорошо? Ты мне веришь?

Даррен Лукас кивнул.

— Ты очень хорошо держишься, Даррен. Если будешь продолжать в том же духе, может быть, мы дадим тебе медаль.

Даррен улыбнулся, но очередной приступ боли заставил его вздрогнуть.

— Знаешь, для этого у нас есть медсёстры, — сказал доктор Бала, когда они вышли из палаты Даррена.

— Что вы имеете в виду?

— Дружескую болтовню. Мы должны успокаивать, но не следует перебарщивать, изображая доброго доктора.

— Я не притворялся. Я просто подумал, каково ему сейчас. Это должно быть чертовски страшно. Большая больница. Много врачей, которые говорят непонятную чепуху.

— Да, я знаю, и не думай, что мне всё равно, но на самом деле ты должен иногда выдерживать хоть какую-то дистанцию. Знаешь, это тяжёлая работа. — Доктор Бала засмеялся и сильно хлопнул Оуэна по плечу — это был один из его фирменных жестов. — А теперь я хотел бы, чтобы ты осмотрел ещё одного пациента, джентльмена из седьмой палаты. Этот очень странный. Поступил пятнадцать минут назад. Один из наших водителей «скорой помощи» обнаружил его у входной двери.

Они подошли к кровати следующего пациента, молодого человека не старше двадцати пяти лет. Он был покрыт сажей и чёрным пеплом, но не обожжён. На нём не было рубашки, на рану на груди была наложена повязка.

— Кто вы? — спросил молодой человек.

— Это доктор Харпер, — сказал доктор Бала. — Доктор Харпер, это Майкл. Майкл, вам не трудно будет рассказать доктору Харперу о том, что вы только что рассказали мне, о вашем несчастном случае?

— Это был не несчастный случай, — торжественно заявил Майкл. — Не несчастный случай. Они бомбили нас. Они бомбили город. Я не мог это остановить. Бомбы просто продолжали падать.

— И когда это было, Майкл?

— В 1941-м, — просто ответил Майкл.

Доктор Бала повернулся к Оуэну и приподнял одну бровь так, чтобы Майкл не видел.

— Майкл был на Невилл-стрит, в Риверсайде, во время блица.

— Где я сейчас? — спросил Майкл. — Я спал, правда? Это был сон?

— Возможно, — сказал доктор Бала. — Вполне возможно. Вы можете назвать доктору Харперу дату своего рождения?

— Да. Первого апреля 1929 года.

Доктор Бала снова повернулся к Оуэну.

— 1929-й, — сказал он. — Майкл сказал, что в 1953 году что-то произошло, и что после этого он обнаружил себя в 1941 году во время блица.

— Прекратите так говорить, — сказал Майкл. — Как будто я… как будто я сошёл с ума.

Его голос задрожал, а глаза наполнились слезами.

— Я просто хочу проснуться, — сказал он. — Я просто хочу снова проснуться у себя дома. Я просто хочу, чтобы это прекратилось.

— Хорошо, Майкл. Я скоро пришлю одну из наших медсестёр. Мы вам поможем, — сказал доктор Бала, после чего положил руку на плечо Оуэна и вывел его из палаты.

— Ну? — поинтересовался он.

— Шизофрения? — предположил Оуэн. — Я имею в виду… Параноидальный бред, сдвиги… Это ведь может быть шизофрения, верно?

— Ставить диагнозы — не твоя задача, но, думаю, это хорошая догадка. Что ты будешь делать?

— Что вы имеете в виду?

— Каковы твои дальнейшие действия? У него очень лёгкие ранения. Рана на груди… обломок дерева… травма была поверхностной, и он получил лечение.

— Проверить, нет ли у него сотрясения?

— Да. Уже сделано. Что дальше?

— Вызвать психиатра.

— Хорошо. И?..

— Вы хотите честный ответ?

— Конечно.

— Я бы отправил его в психиатрическое отделение госпиталя святой Елены. Нет смысла держать его здесь, если он получил лечение, и он чокнутый, как ведро с лягушками.

— Пожалуй. Хотя я не уверен, что использовал бы твой жаргон.

Оуэн замолчал. Куда делось то сочувствие, о котором они только что говорили? Теперь он подшучивал над чьим-то безумием, хотя было совершенно ясно, что парень ужасно напуган. То, что он говорил, не могло быть правдой, но для него это была чистая правда.

— Как вы считаете, с ним всё будет в порядке? — спросил Оуэн.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, в больнице святой Елены. Я имею в виду, что с ним будет дальше?

— Возможно, он уже состоит где-то на учёте, или у него есть семья, которая за него беспокоится. Маловероятно, что он останется там надолго. Важно то, Оуэн, чтобы ты забыл о нём, как только он выйдет за дверь. Это нелегко, я знаю, но это важно. Если ты врач, то за любой отрезок времени ты увидишь сотни таких пациентов, как он, одинаково сумасшедших, одинаково безумных. Ты не можешь беспокоиться из-за них всех.

— Ты встречался с ним? — спросила Тошико.

Оуэн кивнул.

Они были в прозекторской, Оуэн стоял там, прислонившись к дальней стене.

— Я не мог ничего сказать. Я… я не знал, что сказать. Что, если он здесь из-за меня? И ещё не только это, там было что-то ещё…

— Что?

Оуэн сделал глубокий вдох, выдохнул и покачал головой.

— Это глупо, в самом деле. Я хочу сказать, действительно, в самом деле глупо. Как долго я был врачом? Я всякое видел. Назови что угодно — я это видел. Ко мне поступали люди, практически не похожие на людей вообще, не говоря уж о живых. Ожоги, автокатастрофы, колотые, резаные, огнестрельные ранения. Всё это было.

— О чём ты?

— Это случилось в тот день, — сказал Оуэн. — В тот же самый день. Сначала я разговаривал с Дарреном Лукасом, мальчиком, который попал под машину, потом побеседовал с Майклом, сумасшедшим парнем, который был в 1941 году. Я говорил о Майкле весь день, с другими врачами и медсёстрами. Я почти забыл про Даррена. — Он замолчал. — Ему было всего девять.

Оуэн потёр глаза большим и указательным пальцами и отошёл от стола.

— В тот день у меня была двенадцатичасовая смена, — сказал он. — Мальчик… Даррен… ему пришлось ждать одного из обследований Бог знает сколько, но я несколько раз заглядывал к нему, и мне казалось, что он в порядке. Его родители жутко беспокоились, но я сказал им, что всё будет хорошо. А потом, прямо перед тем, как его собрались отправить на обследование, он умер. Просто ни с того ни с сего.

Оуэн закрыл глаза и покачал головой.

— Это оказался тромб. То, что мы не предусмотрели; не могли предусмотреть. Мне нужно было пойти и сообщить его родителям. Никогда не забуду то, как они смотрели на меня…

Он снова замолчал, вытирая глаза ладонью.

— Даррен Лукас. Забавно, когда у тебя много пациентов, со временем ты забываешь их имена, но я так и не смог забыть имя Даррена. Я забыл про Майкла. За эти годы у меня было больше дюжины других психов; невозможно запомнить их всех. Но теперь он вернулся. Наверно, это моя вина. Должно быть, это что-то, что я сделал, что-то, что я испортил. Он приходил ко мне все предыдущие годы, и теперь он вернулся, здесь, сейчас.

Тошико быстро подошла к нему и обняла. Мгновение, всего одно мгновение они смотрели друг другу в глаза, и никто из них не был полностью уверен в том, что означает это объятие.

Тошико внезапно отстранилась от него.

— Мне жаль, — сказала она. — Но поверь мне, Оуэн. Это не только из-за тебя.

Фейерверк над рекой Додзима напоминал ей цветы. Огромные горящие цветы — розовые, синие, зелёные. Отец Тошико Сато держал её на руках, пока за их спинами, на самой реке, лодки плыли к точке, где Додзима встречается с Окавой[15], и в каждой лодке сидели десятки людей, все одетые в яркие разноцветные костюмы.

— Улыбнитесь! — сказала мать, и Тошико с отцом сделали радостные лица, глядя в объектив камеры, прежде чем их ослепила вспышка.

Фестиваль Тэндзин был любимым временем года Тошико, она любила его даже больше, чем Фестиваль цветущей вишни или фестиваль Айдзэн. И даже больше, чем парад Мидо-Судзи, а она очень любила парад Мидо-Судзи.

Казалось, что у её отца находится для неё время только во время фестивалей. Это была не его вина, как часто напоминала ей мама. Её отец был очень занятым человеком, у которого была очень важная работа, и ему часто приходилось уезжать далеко, но он никогда не пропускал фестиваль Тэндзин.

Когда лодочная процессия скрылась, родители Тошико повели её обратно по улицам города, держа её за руки. Они остановились у киоска, где отец купил ей мешочек вагаси[16], а потом они спустились на ближайшую станцию метро.

Из-за фестиваля поезд был полным под завязку, и всю дорогу по линии Ёцубаси Тошико окружал лес человеческих ног. Она крепко держалась за ближайший поручень, стараясь не упасть, когда поезд внезапно тормозил на каждой станции. На линии Мидосудзи стало спокойнее, но ей всё равно пришлось сидеть у матери на коленях.

К тому времени, как они добрались до своей остановки, Тошико уснула, и её пришлось нести на руках по лестнице до их квартиры с видом на Минами[17], в южной части города. В ясные дни, которые бывали не так уж часто, из окна был виден весь город, до самого Осакского залива, и отец говорил ей, что иногда можно увидеть даже Кобе[18], хотя она ему не верила.

Она проснулась, когда отец открыл дверь и они вошли в квартиру, и родители разулись. Когда мама несла её в её комнату, они прошли мимо дверей в спальню бабушки, и Тошико слышала, как бабушка храпит — она делала это почти каждую ночь. Конечно, по утрам, когда мать или отец говорили что-то о храпе, бабушка всё отрицала, говоря, что это, должно быть, им показалось, и это очень забавляло Тошико и её родителей.

Мать попыталась уложить её в постель и выключить свет но, проспав бóльшую часть поездки на метро, Тошико отдохнула и теперь хотела послушать какую-нибудь историю на ночь.

— Хорошо, — сказала мама Тошико, с подозрением глядя на неё. — Я расскажу тебе историю, но только одну. Что ты хочешь послушать? Про Тинтина? Или сказку?

— Сказку! — воскликнула Тошико, внезапно окончательно проснувшись, хлопая в ладоши и прыгая на кровати.

— Хорошо… Сказки — вот они, — сказала мать, беря книжку с полки Тошико и присаживаясь на край кровати.

Она открыла книгу и начала читать.

— Эта история называется «Страна Вечной Жизни». Много-много лет назад жил-был один богатый человек по имени Сентаро. Его отец был могущественным и богатым человеком, и Сентаро получил от него в наследство много денег, но он не был таким трудолюбивым, как его отец, а проводил всё своё время в праздности и лени.

Однажды, когда Сентаро было тридцать три года, он задумался о смерти и болезнях, и эти мысли очень огорчили его.

«Я хочу жить до тех пор, пока мне не исполнится по крайней мере шестьсот лет, — сказал Сентаро. — Так, чтобы я никогда не болел и не старел. Человеческая жизнь слишком коротка».

Сентаро слышал истории о людях, которые жили намного дольше других, и даже о женщинах, таких, как принцесса Ямато, которая, как ему сказали, прожила пятьсот лет. Он также слышал историю о могущественном китайском императоре по имени Шин-но-Шико, который построил Великую китайскую стену. Несмотря на своё богатство, на свои дворцы и драгоценные камни, Шин-но-Шико не был счастлив, потому что знал, что когда-нибудь умрёт.

Каждый день, просыпаясь, и каждую ночь, засыпая, Шин-но-Шико молился, чтобы кто-нибудь дал ему знаменитый Эликсир жизни…

— Что такое эликсир? — спросила Тошико.

— Это такой напиток, — ответила мама. — Напиток, благодаря которому ты можешь жить вечно.

— Хорошо.

— Итак… на чём я остановилась? О, да. Он молился, чтобы кто-нибудь дал ему знаменитый Эликсир жизни.

Однажды придворный, которого звали Дзёфуку, сказал ему, что далеко-далеко, на горе Фудзи, живут отшельники, у которых есть Эликсир жизни, и что каждый, кто его выпьет, будет жить вечно.

Шин-но-Шико велел Дзёфуку отправляться на гору Фудзи, найти отшельников и привезти с собой бутылочку волшебного эликсира. Он дал Дзёфуку свою лучшую лодку, и сундук, полный самых лучших драгоценных камней, и мешки с золотом, чтобы он подарил их отшельникам.

Дзёфуку уплыл за море, но так и не вернулся. Хотя говаривали, что отшельники с горы теперь поклонялись Дзёфуку как своему богу-покровителю.

Услышав эту историю, Сентаро твёрдо решил, что найдёт отшельников и, если получится, присоединится к ним, чтобы получить эликсир бесконечной жизни.

Он странствовал много дней и ночей, пока не добрался до горы Фудзи, но там не было никаких отшельников. Всё, что осталось на горе — храм Дзёфуку. Проведя так много времени в пути, Сентаро ещё семь дней молился Дзёфуку, чтобы тот показал ему дорогу к отшельникам и их эликсиру.

На седьмую ночь, когда Сентаро стоял на коленях возле храма, дверь открылась с громким «БУМ!»

Мама выкрикнула это слово, и Тошико подпрыгнула, а потом захихикала.

— И из-за двери вышел дух Дзёфуку, похожий на светящееся облако дыма.

«Сентаро! — сказал Дзёфуку. — Ты — эгоистичный человек, и твоё желание не так легко исполнить. Ты действительно думаешь, что хочешь жить как отшельник? Отшельники могут есть лишь фрукты, ягоды и сосновую кору; отшельник не может жить среди других, не может иметь семью и друзей, и он должен подчиняться многим правилам. Отшельник не чувствует ни голода, ни боли. Ты, Сентаро, живёшь хорошо. Ты ешь вкусную пищу и пьёшь много сакэ. Ты не похож на других мужчин, ибо ты ленив, и когда холодно, ты жалуешься, что тебе холодно, а когда жарко — что тебе слишком жарко. Отшельники так не делают. Ты думаешь, что и в самом деле сможешь жить как отшельник?

Однако, поскольку ты молился семь дней и семь ночей, я помогу тебе иначе. Я отправлю тебя с горы Фудзи в Страну Вечной Жизни, где никто не умирает и где все живут вечно!

С этими словами Дзёфуку вложил в руку Сентаро бумажного журавлика и велел ему сесть журавлику на спину, чтобы тот мог отнести его в эту далёкую страну.

Конечно же, как только Сентаро сел на журавлика, тот начал расти и рос, пока не стал больше любого обыкновенного журавля, а потом он понёс его вдаль, над вершиной горы Фудзи и над большим синим морем.

Они летели над океаном много тысяч миль, Сентаро и бумажная птица, пока не добрались до далёкого острова. Когда они приземлились на острове, бумажный журавлик сам собой сложился и влетел прямо в карман Сентаро.

Сентаро обошёл остров и увидел, что там живут очень богатые люди, и тогда он поселился в гостинице в одной из деревень. Хозяин гостиницы, добрый человек, поговорил с правителем острова и устроил всё так, чтобы Сентаро дали свой собственный дом и он мог остаться в Стране Вечной Жизни навсегда.

И то, что сказал Дзёфуку, оказалось правдой: в Стране Вечной Жизни никто не умирал и не болел. Люди прибывали на остров отовсюду, из Китая, Индии и даже из далёкой Африки, и они рассказали людям на острове о стране под названием Хорайзан, где все всегда счастливы, но единственный способ попасть в эту страну — пройти сквозь врата смерти.

В отличие от Сентаро, люди на острове не боялись смерти. На самом деле они жаждали её, так отчаянно им хотелось попасть в рай. Они устали от своей долгой-долгой жизни и хотели переселиться в Хорайзан.

Но ничто не могло им помочь. Когда они пили яд, в отличие от нас с тобой, люди из Страны Вечной Жизни не болели и не умирали, а продолжали жить и становились даже здоровее, чем раньше. Эти люди могли есть в ресторанах ядовитую рыбу фугу и даже соусы из испанских мух…

— Фу… — сказала Тошико. — Мухи? Это ужасно!

— Это правда. Испанские мухи.

Но они никогда не болели и не умирали. Сентаро не мог этого понять. Он думал, что будет наслаждаться вечной жизнью, поэтому он был единственным счастливым человеком на острове.

Однако много лет спустя Сентаро понял, что вечная жизнь не так прекрасна, как он думал. Он не всегда был счастлив, и дела не всегда шли так, как ему хотелось. На самом деле, иногда жизнь была очень тяжёлой и совсем невесёлой, и, казалось, ничто уже не могло измениться.

Сентаро снова начал молить Дзёфуку, чтобы он забрал его из этого ужасного места, и вдруг бумажный журавлик выскочил у него из кармана, расправил крылья и быстро понёс его за море, в Японию.

Они долетели до середины моря, когда начался шторм. Волшебный бумажный журавлик весь промок, и бумага начала мяться. Вскоре он больше не смог лететь и упал в море — ПЛЮХ! — и Сентаро вместе с ним.

Боясь утонуть, Сентаро закричал Дзёфуку, чтобы тот спас его, но помощь не приходила. Стараясь не уйти под воду, он увидел ужасную АКУЛУ! плывущую рядом. Она становилась всё ближе, и ближе, и БЛИЖЕ!

«Помоги мне, Дзёфуку! Спаси меня!» — закричал Сентаро, когда акула распахнула свою большую пасть всё шире и ШИРЕ!

Тошико спряталась за материнскую руку, чтобы даже не видеть картинку с акулой в книжке.

— Вдруг Сентаро проснулся и понял, что лежит на полу в храме Дзёфуку на горе Фудзи. Он понял, что все его приключения в Стране Вечной Жизни были не более чем сном.

И когда он поблагодарил звёзды и всех богов за эту удачу, его озарил яркий свет, и в этом свете появился посланник. Посланник взял Сентаро за руку и сказал: «Меня прислал Дзёфуку, который в ответ на твою молитву наслал на тебя этот сон, чтобы ты сам мог увидеть, каково это — жить в Стране Вечной Жизни, и чтобы увидеть, как ты молишь о возвращении в Японию, где ты можешь жить естественной жизнью, а потом перейти сквозь врата смерти в Страну Хорайзан. Ты также увидел, когда тебе угрожала акула, что ты боишься смерти. Теперь ты боишься и вечной жизни, и смерти, и такова жизнь обычных людей. Теперь возвращайся домой, Сентаро, и веди хорошую и трудолюбивую жизнь. Помни своих предков и заботься о своих детях. Так ты доживёшь до глубокой старости и будешь счастлив, потому что, когда эгоистичные желания сбываются, они не приносят счастья». И так Сентаро вернулся домой и поступил так, как сказал ему ангел, и он прожил долгую и счастливую жизнь, помня своих предков и заботясь о своих детях. Сентаро умер очень старым человеком, но теперь он в Стране Хорайзан, где продолжает жить счастливо. Конец.

— Ещё, ещё, — сказала Тошико, и её мама засмеялась.

— Нет, Тошико. Не сегодня. Ты очень устала. Все эти фейерверки и лодки… Это был очень длинный день.

Тошико захныкала и надулась, хотя и знала, что сегодня историй больше не будет. Когда её мать поставила книгу на полку и подошла к выключателю, чтобы погасить свет, в дверях появился отец.

— Это ты съела все бобы? — спросил он.

— Нет, — ответила мама Тошико.

— В холодильнике их нет. Я немного голоден. Может быть, это твоя мать?

— Она не любит бобы.

— Хм…

Мама Тошико повернулась к ней.

— Спокойной ночи, Тошико, — с улыбкой сказала она.

— Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа.

Свет погас, дверь тихо закрылась, и комната погрузилась в темноту.

Засыпая, Тошико думала о далёких местах, таких, как Страна Хорайзан. Ей нравились истории, которые рассказывала её мама. Иногда ей казалось, что их персонажи были её друзьями.

Осака была очень большим и шумным городом, где жило очень много людей, но никто из них не был похож на героев сказок, которые читала мама. В Осаке не было никакого волшебства; только дома, светящиеся знаки и поезда метро. Никакого волшебства не было — до той самой ночи.

Когда Тошико проснулась на следующее утро, в её комнате был мужчина. Если бы ей было немного больше пяти лет, возможно, она бы сильно перепугалась или ощутила некую угрозу, но вместо этого странное появление человека просто смутило её.

— Вы кто? — спросила она.

Человек выглядел испуганным, как будто увидел привидение — или, может быть, ту акулу из сказки.

— Что ты сказала? — спросил он по-английски. Тошико умела говорить по-английски. Родители научили её, когда она была маленькой и они жили на другом краю света, поэтому она поняла его.

— Кто вы? — спросила Тошико, теперь по-английски.

— Меня зовут Майкл, — прошептал мужчина. — Где я?

— В Осаке, — ответила Тошико, потирая руками глаза и зевая.

— Где находится Осака? — спросил Майкл.

— В Японии, — сказала Тошико.

Майкл засмеялся и закрыл рот ладонью. Он начал качать головой и тихо ходить по комнате из стороны в сторону.

— Япония… — шептал он. — Я в Японии.

Он подошёл к окну и приоткрыл шторы, чтобы можно было выглянуть.

— О Господи, — сказал он.

— Что? В чём дело? — спросила Тошико.

— Это… этот город… Он… огромный. Как в кино. И машины… Посмотри, как много здесь машин.

— Как вы сюда попали?

— Не знаю, — сказал Майкл. — Я до сих пор не знаю. Это как волшебство. Но не бойся. Я не сделаю тебе больно. Мне просто нужно попасть домой.

— А где ваш дом?

— Очень, очень далеко.

— Как Страна Хорайзан?

— Нет. Нет… Это намного дальше.

В прихожей родители Тошико собирались на работу. Майкл посмотрел в ту сторону, потом оглядел комнату и нырнул в маленький розовый платяной шкаф, закрыв за собой дверь. Дверь спальни Тошико открылась, и в комнату заглянула мать.

— Ты разговаривала сама с собой, Тошико?

— Я разговаривала с Майклом, — ответила Тошико. — Это волшебный человек.

— Это всё те сказки, — сказал отец, появляясь в дверях. — Воображаемые волшебные друзья! Что будет дальше?

— Нам пора на работу, — сказала мама Тошико. — Бабушка смотрит телевизор. Будь хорошей девочкой, увидимся позже.

Дверь закрылась, и, услышав, как родители спускаются по лестнице к своим машинам, Тошико сказала:

— Теперь всё в порядке. Они ушли.

Майкл вышел из шкафа.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Мне нужно как-то выбраться отсюда.

— Почему вы не используете магию?

Майкл вздохнул.

— Это так не работает, — сказал он. — Это просто случается.

У Майкла в животе забурчало — такой же звук издавал отец Тошико, когда изображал льва, как в сказке, и Тошико засмеялась.

— Извини, — сказал Майкл. — Я голоден. Не помню, когда я в последний раз нормально ел. Прошлым вечером я поел немного гороха в стручках из вашего холодильника…

Тошико засмеялась.

— Это был не горох в стручках, глупый! — сказала она. — Это были соевые бобы!

— О, — произнёс Майкл. — У тебя есть ещё какая-нибудь еда для меня? Я бы съел что-нибудь и ушёл. Бог знает, что бы кто-нибудь подумал, если бы увидел меня здесь. Наверно, меня бы повесили.

— У меня есть немного вагаси, — сказала Тошико.

— Что такое вагаси?

— Это конфеты.

Майкл пожал плечами. Конфеты могли бы пригодиться, когда он голоден.

— Я пойду принесу их, — заявила Тошико. — Оставайтесь здесь.

Тошико слезла с кровати и приоткрыла дверь, чтобы проверить, нет ли кого-нибудь на горизонте. Она видела в гостиной бабушку, сидящую в своём любимом кресле. Она уже спала. Казалось, её бабушка вообще много спала, но потом она обычно просыпалась очень рано и возилась в саду на крыше, поливала цветы и кормила дубоносов[19] и голубей.

Тошико на цыпочках вышла из комнаты и через гостиную прошла на кухню. Бабушка опять храпела и, хотя Тошико хотелось засмеяться, она решила этого не делать, потому что это могло разбудить пожилую женщину. По телевизору шла любимая передача Тошико, «Kagaku ninja tax Gatchaman», или «Команда учёных-ниндзя “Гатчаман”». Это был мультик о пяти супергероях, которые работали в команде и сражались с монстрами. Тошико хотела быть членом команды учёных-ниндзя «Гатчаман».

Когда Тошико медленно и тихо открыла дверь холодильника и взяла мешочек с вагаси, произошло что-то странное. Изображение в телевизоре начало расплываться и шипеть, как будто пропал сигнал. Свет в холодильнике несколько раз моргнул, потом раздался жуткий звук, как будто кто-то ударил по очень большому барабану. Однако её бабушка всё равно не проснулась.

— Тошико… — послышался голос. Это был ужасающий голос, самое страшное, что она когда-либо слышала; такой голос мог бы быть у змеи или даже у дракона.

Хотя в глубине души ей не хотелось этого, Тошико обернулась и увидела стоящего посреди кухни высокого мужчину в чёрном костюме и шляпе-котелке, с зонтиком в руке. Его кожа выглядела больной, почти серой, и на нём были маленькие круглые тёмные очки.

— Я чувствую какой-то сладкий запах, — проскрежетал бледный, и его губы искривились в насмешке, демонстрируя зубы, похожие на сотни игл. — Путешественник… — сказал он. — Где он?

Тошико покачала головой и прижала крепче к груди мешочек с конфетами. Глядя мимо бледного в сторону своей комнаты, она видела, что дверь чуть приоткрыта, а в узком просвете виднелся Майкл.

Бледный ничего этого не заметил, пересёк кухню одним быстрым движением, схватил её за горло и оторвал от земли. Мешочек со сладостями упал на пол, и конфеты раскатились в разные стороны.

— Где Путешественник? — произнёс бледный и одной рукой приподнял свои маленькие круглые тёмные очки, обнажив чёрные, как чернила, глаза.

— Я могу убить тебя одним взглядом, — прошипел он.

Тошико услышала крик Майкла:

— Нет!

Бледный бросил её на землю и, упав, она увидела, как Майкл выбегает из её комнаты с исказившимся от гнева лицом; он протягивал руки к бледному, как будто хотел задушить его.

Потом его не стало; Майкл испарился.

Бледный посмотрел вниз, на Тошико.

— Мы ещё увидимся, — сказал он и в мгновение ока тоже исчез.

В гостиной зашевелилась бабушка Тошико.

— Тошико? — сказала она. — Тошико? Что это за шум? Ты проказничаешь?

Бабушка поднялась с кресла и вошла в кухню.

— Что конфеты делают на полу? Никаких сладостей до завтрака.

— Прости, бабушка, — сказала Тошико. — Я положу их обратно в холодильник.

— Вот видишь? — сказала Тошико. — Это не только из-за тебя. Это мы оба. Я только не могу понять, как. Я и забыла… Как я могла это забыть?

Оуэн пожал плечами и взглянул на неё с минутной вспышкой сострадания.

— Ты, наверно, так испугалась, — сказал он. — Должно быть, ты хотела это забыть.

Он вздохнул и провёл руками по голове взад-вперёд.

— Джек что-то знает, — добавил он. — Я могу это сказать по тому, как он отреагировал на появление Майкла. Он определённо что-то знает. С тех пор, как он вернулся… он изменился. Все эти тайны…

— Кхм, Тош…

Это была Гвен, стоящая у входа в прозекторскую. Ни Тошико, ни Оуэн не слышали и не видели, как она пришла.

— Да? — сказала Тошико.

— Я… — Гвен замялась, прежде чем продолжить фразу, переводя взгляд с Оуэна на Тошико и обратно.

— Ты что?.. — спросил Оуэн.

— Я что?

— Ты слышала что-то?

— Что я слышала?

— То, о чём мы разговаривали?

— Ты имеешь в виду то, что вы оба встречались с Майклом до сегодняшнего вечера?

Оуэн скорчил гримасу, а Тошико опустила взгляд, как будто ей стало стыдно.

— Ага. Именно это, — сказал Оуэн.

— Да. Да, я это слышала.

— Ладно…

Гвен неловко пошевелилась.

— На самом деле, — сказала она, — думаю, возможно, мы все его видели.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Оуэн.

— Ну, мы все встречались с ним раньше. Я только что услышала, что Тошико тебе сказала. И мне кажется, что я тоже встречалась с ним.

— У нас что, закончился «Мармайт»[20]?

Прекрасно, подумала Гвен Купер. Мужчина-охотник, добытчик, превратился в человека, который обыскивает кухню, спрашивая свою девушку, остался ли у них «Мармайт».

— Не знаю, Рис, — крикнула она из коридора между спальней и кухней. — Разве мы не покупали?

— Не знаю, — ответил Рис. — Я когда-то собирался купить, но теперь не помню, купил или нет.

Он стоял перед открытым шкафчиком, одетый только в трусы и тапочки.

Мужчина-охотник, добытчик, точно.

Гвен задумалась, как эволюция человека могла бы быть отражена на иллюстрации. Она могла начинаться с обезьян со свисающими до пола руками, развившихся в прямоходящих пещерных людей, размахивающих дубинами, а в конце помещалась бы фотография Риса, в профиль, стоящего в своих трусах и тапках и заглядывающего в шкаф.

— Нашёл немного! — сказал Рис. — Он был в шкафу, за кубиками «Оксо»[21].

— Сколько времени он там пролежал, Рис? — поинтересовалась Гвен. — Наверно, он уже испортился.

— Разве «Мармайт» портится? — спросил Рис.

Это был не тот вопрос, над которым Гвен хотелось думать сегодня утром, потому что ей предстоял первый рабочий день с новым напарником. Предыдущего перевели в Бристоль, а тот, с кем она работала ещё раньше, теперь был дежурным по отделению. Сегодня был как будто первый рабочий день в принципе.

— Рис… как ты считаешь? — сказала она, входя в кухню. — Я нормально выгляжу или по-дурацки?

Рис посмотрел на неё и улыбнулся, с намёком приподняв бровь.

— О, да, — сказал он. — Очень привлекательно. Вы бы хотели арестовать меня, офицер? Почему тебя так беспокоит то, как ты выглядишь?

— Серьёзно, Рис. Это выглядит нормально?

— Это твоя униформа, любимая. Ты носишь её каждый день. Ты же не на свадьбу собираешься.

— Я знаю, но это просто… Ладно, не бери в голову.

— Ты выглядишь очень мило, — сказал Рис. — Но для меня ты всегда хорошо выглядишь.

Гвен улыбнулась.

— Спасибо, любимый, — сказала она.

Рис улыбнулся в ответ и откусил кусочек от своего тоста с «Мармайтом».

— Забавно, — с полным ртом произнёс он. — Тут написано, что срок годности истекает пятого марта, но вкус очень хорош. Невозможно угадать.

Коридоры в полицейском участке по утрам всегда пахли кофе. Кофе и мастикой для натирки полов.

Сержант Роулендс, пожилой человек, похожий на Джорджа Клуни (что не оставалось незамеченным), вёл её по участку, идя такими большими шагами, что Гвен приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать.

— Ты ведь знаешь Энди Дэвидсона, правда? — сказал он.

Гвен кивнула.

— Он уже почти год с нами работает. Хороший парень. Очень приземлённый и всё такое. Не заговаривай с ним о телевидении, а не то он заболтает тебя до смерти.

Гвен спросила его, что им придётся патрулировать.

— Административный центр города, — ответил сержант Роулендс. — На половину срока, так что скучать вам не придётся.

Он привёл её в одно из помещений для персонала, где сидел высокий светловолосый полицейский, читавший «The Sun»[22].

— Энди, это Гвен Купер, о которой я тебе рассказывал. Гвен, это констебль Дэвидсон. Они с Джимом[23] не родственники. Почему бы вам не познакомиться, а потом я хочу, чтобы к половине десятого вы отправились спасать хороших людей в Кардиффе от сил зла. Ладно?

Гвен улыбнулась, возможно, немного робко. В свой первый рабочий день в полиции она поклялась, что не будет прекращаться в двенадцатилетнюю девочку, когда сержант Роулендс шутит, но иногда это было сложно.

— Итак… у тебя есть парень? — спросил Энди, когда они повернули налево на углу Дьюк-стрит, напротив края замковой стены, и поехали по одному из самых загруженных машинами проездов, окружённому с одной стороны рыночными лотками, а с другой — торговыми центрами.

— Что? То есть, я хотела сказать, да, — ответила Гвен. Они работают вместе всего двадцать минут, а он уже к ней пристаёт? Не слишком ли это неудобно?

— О, — сказал Энди, как будто мог читать её мысли. — Я не имел в виду… Я просто пытался узнать тебя поближе. Нет. Господи, нет. Нет, я всего лишь имел в виду что-то вроде «У тебя есть парень? У тебя есть домашние животные? Ты поедешь в отпуск в этом году?». Знаешь, всё такое.

— А, — рассмеялась Гвен, расслабившись. — Да. У меня есть парень. Рис.

— Круто, — сказал Энди. — А у меня есть девушка. Её зовут Келли. На самом деле… — Он замолчал, выехав на пешеходную зону и ожидая, пока толпы покупателей и праздношатающихся подростков поймут, что у них за спинами едет полицейская машина. — На самом деле, мы встречаемся всего три недели. Но она хорошая, вроде как.

Он опять замолчал, притормозив у входа в торговый центр имени святого Дэвида и цветочного киоска.

— Что напомнило мне… Сегодня как раз три недели, как мы встречаемся, и ничто не скажет «Ты мне очень нравишься, и я очень хочу снова увидеться с тобой» лучше, чем букет цветов. Подожди секунду.

Энди выскочил из машины и побежал к цветочному киоску. Гвен наблюдала за ним в окно, неловко согнувшись на пассажирском сиденье. Было ли это стилем Энди? Её предыдущий напарник был бесконечно менее обаятельным; раздражительная женщина с лицом, как у злобного бульдога. Гвен задумалась, не переняла ли она её худшие привычки, особенно когда дело касалось патрулирования. Вернувшись к машине, Энди положил цветы в багажник.

— Не могу оставить их на заднем сиденье, — сказал он. — Что люди подумают? Так вот… А чем Рис занимается?

— Рис? — переспросила Гвен. — О, он работает на «Лаклиз».

— «Лаклиз»?

— Да. Принтеры.

— Он печатает?

— Нет. Он занимается логистикой.

— Грузовики?

— Вроде того.

— А, ясно. А дети у вас есть?

Гвен нервно засмеялась. Интересно, Энди всегда такой любопытный? Или он просто пытается поддержать разговор, чтобы избежать неловкого молчания? У неё было ощущение, что верен последний вариант.

— Нет, — сказала она. — Господи, нет. Мы только недавно переехали в новую квартиру, и Рис так много работает, да и с этой моей работой… Нет. А у тебя?

— Нет. Господи, нет. Я и ребёнок? Меня нельзя назвать ответственным взрослым, я имею в виду, вне работы и так далее. Я вполне могу подержать ребёнка минут пять, но потом я начинаю нервничать и могу уронить его или ещё что-нибудь. Извини… тебе это не кажется немного странным?

Гвен засмеялась.

— Извини, — сказал Энди. — Я сейчас заткнусь.

К счастью, прежде, чем воцарилась неловкая тишина, ожила рация, и до них донёсся голос из участка:

— Лемур лемур семь восемь, мы получили заявление о магазинной краже в «It Girls» в центре святого Дэвида. Вор — женщина, возраст приблизительно двадцать лет. Очевидно, вызвала кое-какие неприятности. Где вы находитесь? Копия?

— Это лемур лемур семь восемь, — сказал Энди. — Копирую. Мы сейчас рядом, так что зайдём и проверим. Конец связи.

Спустя несколько секунд Гвен и Энди уже шли по торговому центру, и, как это часто случалось, Гвен остро ощущала, какое внимание притягивает их униформа. Никто откровенно на них не пялился, но все смотрели.

Все как будто пытались что-то спрятать, хотя она полагала, что большинству из них скрывать нечего. Это всё униформа. Жилет из кевлара[24], складной жезл и спрей-инкапасипант[25] не делали их более привлекательными для публики.

Они услышали, что возле «It Girls» что-то происходит, ещё до того, как добрались до магазина; оттуда доносились громкие и почти непрерывные вопли, щедро сдобренные непечатными словами, неизменно начинающимися с «Х» и «Б», что вызывало любопытство у проходивших мимо покупателей, заставляя их останавливаться.

У входа в магазин одежды охранник держал девушку с детской коляской, в то время как другой охранник, женщина, вытаскивала из сумки под коляской разную одежду с бирками, этикетками и даже вешалками.

— Нужна помощь? — спросил Энди.

— Да, — ответила женщина-охранник. — Когда эта молодая леди выходила из магазина, сработала сигнализация. Когда я спросила, могу ли я обыскать её сумку, она начала меня оскорблять. Когда Рори попросил её показать сумку, она стала угрожать нам обоим.

— Я ничего не крала! — закричала девушка. — Вы врёте! Вы врёте! Вы лживая сука!

— Послушайте, успокойтесь, — сказал Энди. — Вы брали что-нибудь в магазине?

— Я ничего не крала! — повторила девушка.

— Здесь четыре футболки, юбка и ремень, — сказала женщина-охранник. — Всё ещё с этикетками. И чека нет.

— С ней кто-нибудь приходил? — спросил Энди. — Друзья или семья?

Женщина-охранник покачала головой. Энди вздохнул.

— И всё? — спросила Гвен. — Ей просто нужно приехать в участок? Мы не арестовываем её?

— Ты считаешь, что я поступил неправильно? — с оскорблённым видом отозвался Энди. — Мы узнали её имя из удостоверения, которое она носила с собой в кошельке, и убедились, что она дала нам правильный адрес. Что ещё мы могли сделать? В этой машине нет детского сиденья, и яслей для детей у нас тоже нет. Если бы я забрал её в участок, пришлось бы звонить в социальную службу, и, поверь мне, в этом было бы мало приятного. Нет. Она приедет в участок, а если нет, то мы сможем пойти и арестовать её. Всё равно она наверняка отделается предупреждением. Если только она не матёрый преступник, которого разыскивает Интерпол. Вроде Карлоса Шакала[26] или кого-то в таком роде. Что, по всей справедливости, несколько маловероятно.

Гвен задумчиво посмотрела на приборную панель. Во время инцидента она не произнесла ни слова; она не пыталась успокоить девушку, ничего не сказала охранникам и менеджеру магазина. Она стояла рядом с Энди, как собачка, ходила вслед за ним, мысленно отмечала всё, что видела или слышала, боясь, что, если она откроет рот, то скажет какую-нибудь глупость.

Что-то казалось ей неправильным; почти как головная боль; какое-то ноющее чувство, от которого она не могла избавиться.

Сейчас они медленно ехали по Сент-Мэри-стрит, ответвляющиеся от которой четыре переулка пересекали центральную часть города, связывая административный район с северным краем того, что когда-то было Бьюттауном.

Было ли причиной этому солнце, светившее им в лица, или разговор, Гвен не была уверена, но ни один из них не заметил человека до того, как автомобиль сбил его — или, скорее, прохожий врезался в машину, ударившись о её левое крыло, вытянув руки и крича.

Это был всего лишь молодой человек, одетый в странно неряшливую одежду; возможно, бездомный; но он выглядел обезумевшим. Энди резко остановил машину, и они вышли на улицу.

— Эй, приятель… — сказал Энди. — Где пожар? Ты в порядке?

— Я убью его, — сказал молодой человек. — Клянусь, я убью его. Девочка, японская девочка, он собирался… О Господи, я должен вернуться туда. Где я?

— Эй, эй, погодите, — перебил его Энди. — Успокойтесь на минутку. О чём вы? Какая ещё японская девочка? В чём дело? Как вас зовут?

— Чем вам поможет моё чёртово имя? — воскликнул молодой человек. — Майкл. Меня зовут Майкл. Вы… вы полиция, или что?

Гвен посмотрела на полицейскую машину, на капоте и дверцах которой красовалось слово «ПОЛИЦИЯ», и снова повернулась к Майклу.

— Да, — сказал Энди. — Мы из полиции. Теперь, Майкл, я хочу, чтобы вы успокоились и рассказали нам, что случилось.

— Это была Япония, — сказал Майкл. — Я был в Японии, в городе… Господи… в городе… — Он огляделся по сторонам, посмотрел на потоки автомобилей, движущихся вверх и вниз по улице, на такси и автобусы, огибающие стоящую на дороге полицейскую машину, потом — на здания. — Вроде этого, — продолжил он. — Он был похож на этот город. Так много машин. Но это… я знаю эту улицу. Это Сент-Мэри-стрит?

Гвен кивнула.

— Подождите… — сказал молодой человек, глядя на Гвен. — Я вас знаю. Вы были в том месте. Под землёй. Я знаю вас… Вы сказали: «Не бывает головоломок слишком головоломных».

Энди взглянул на Гвен, которая пожала плечами и покачала головой.

— Итак, — сказал он с налётом скептицизма в голосе. — Вы были в Японии? Когда именно это было?

— Только что, — сказал Майкл. — Десять секунд назад. Только что. Там был мужчина, в шляпе-котелке. Он… О, Господи… У него были эти зубы, и эти глаза… И девочка…

Одной рукой держа Майкла за плечо, Энди повернулся к Гвен и прошептал:

— Нам придётся забрать его, если он будет в таком состоянии. Может быть, для реабилитации в обществе[27]. Но он нам тут мешает, так что, если ты свяжешься с участком по рации и скажешь, что мы его везём, они смогут вызвать психиатра. Это позволит нам не заморачиваться с тем, чтобы везти его в участок.

Гвен робко кивнула и нырнула назад в машину.

Отпереть дверь их квартиры было нелегко, и она никак не могла этому научиться. Каждый день, без исключений, она впадала во всё большее отчаяние, вертя ключ влево и вправо, вверх и вниз. Пытаясь не засовывать ключ в скважину полностью. Дёргая дверь на себя и толкая её. В конце концов, как обычно, Рис открыл ей дверь изнутри.

— У тебя проблемы? — спросил он. — Знаешь, если меня когда-нибудь не окажется дома к твоему возвращению, ты просто из сил выбьешься.

— Ха-ха-ха, очень смешно, — саркастически отозвалась Гвен.

— Так что, — сказал Рис. — Как прошёл день?

— Нет, — отрезала Гвен. — Я не хочу об этом говорить.

Рис пошёл вслед за ней в гостиную, где Гвен сбросила туфли и швырнула куртку на спинку одного из стульев, стоящих вокруг обеденного стола.

— Почему нет? — спросил он.

— Потому что это было отвратительно, — сказала Гвен, падая на диван и пряча лицо в ладонях.

— Я была отвратительна. Я была просто отвратительна.

— Что ты имеешь в виду — «отвратительна»?

— Я имею в виду то, что я была отвратительна, — сказала Гвен. — Я просто ходила за Энди, за моим новым напарником Энди, я всюду за ним ходила, как какой-нибудь тупой чёртов… ребёнок или вроде того. Что-то было не так. Что бы ни происходило, я просто зависала. Я не знала, что делать. Я просто стояла. Я была бесполезна. Я была даже хуже, чем бесполезна. Я была отвратительна. Не знаю, что со мной было не так…

Рис сел рядом с ней и обнял её за плечо. Погладил её по волосам, мягко потянул за мочку её уха.

— Ты не была отвратительной, — сказал он. — Ты не отвратительна. У тебя просто был неудачный день.

— Рис, сколько времени я там уже проработала? Всё не должно было быть так, как сегодня. Сегодня как будто у меня весь день что-то ныло. Как будто мои мысли были заняты чем-то другим, но я не могу понять, чем именно. Может быть, это не моё призвание.

Рис посмотрел на неё, округлив глаза.

— Эй… — сказал он. — Ничего подобного. Ты хорошо работаешь. И это то, чем ты всегда хотела заниматься.

Гвен кивнула, готовая расплакаться.

— Не считая того времени, когда мне было шесть, — с кривой улыбкой заметила она. — Когда мне было шесть лет, я хотела быть принцессой Ши-Ра[28].

Рис засмеялся и, наклонившись, поцеловал её сначала в щёку, а потом в губы.

— Я в тебя верю, — сказал он, запуская пальцы в её волосы и улыбаясь. — Ты такая храбрая, потому что занимаешься всем этим. Я бы не смог. Прежде всего, я бы не прошёл по физической форме. — Он засмеялся. — Я когда-нибудь говорил тебе, что ты — моя героиня?

— О Господи, — Гвен отстранилась от него и тоже засмеялась. — Бетт Мидлер?[29] Рис… ты пытаешься что-то мне сказать?

Рис расхохотался, падая обратно на диван. Он снова взглянул на неё и улыбнулся.

— Я это и имею в виду, — сказал он. — Я чертовски тобой горжусь.

— Мы все с ним встречались, — сказала Гвен. — Я знала, что где-то уже видела его раньше. Видя так много лиц, забываешь большинство из них. Я не помнила, пока не услышала то, что рассказала Тош. Всё внезапно стало ясно. Мы думали, что он сумасшедший…

— И мы тоже, — сказал Оуэн. — Да и кто не подумал бы?

— Но почему мы? — спросила Гвен. — Почему он появился в нашем прошлом? И что насчёт Йанто? И Джека? — Она повернулась к Тошико. — Мужчина в шляпе-котелке? — сказала она. — Он был настоящим?

Тошико пожала плечами.

— Не знаю, — сказала она. — Я забыла обо всём этом до сегодняшнего вечера. Сначала… когда я увидела Майкла… я просто подумала, что это было, знаете, дежа вю или что-нибудь вроде того. Как будто мне откуда-то было знакомо его лицо, но я не могла понять, откуда. Но потом… я вдруг всё вспомнила. Всё, что я знаю — тогда мне это казалось настоящим, и если я думаю об этом, я могу слышать тот… голос того существа, и я чувствую запах его дыхания. Это было просто ужасно.

— Значит, что-то его преследует, — заключила Гвен. — Майкл сказал, что видел человека в шляпе-котелке. Тош, ты тоже его видела. Что-то его преследует.

— И у меня есть ещё один вопрос, — серьёзно заметил Оуэн. — Откуда мы вообще знаем, что можем доверять ему?

Подвал D-4, согласно данным из архива, был укомплектован в январе 1942 года. В других хранилищах заканчивалось свободное место, и Торчвуд впервые нашёл частных подрядчиков, чтобы построить ещё два больших помещения уже в 1910 году.

Это была очень масштабная работа — строительство таких больших помещений так глубоко под землёй, и строительной фирме хорошо заплатили. Сначала, в 1915 году, работа началась на вспомогательных пространствах, и Торчвуд сообщил фирме, что всё это учреждение финансируется Министерством обороны, поэтому эти вопросы запрещено с кем-либо обсуждать.

Конечно, это не обязательно было неправдой. Многие из приборов, хранившихся в Кардиффском Торчвуде, могли бы помочь, пусть и минимально, Великобритании в Первой мировой войне, и там были найденные на местах сражений в Европе предметы, которые не принадлежали ни Антанте, ни Центральным державам, и эти предметы тоже хранились в Торчвуде.

К началу Второй мировой войны два новых хранилища были заполнены до отказа, поэтому в 1941–1942 годах было построено ещё два склада в той же части Хаба, известной в то время как уровень D, снова под прикрытием служения Министерству обороны. Подвал D-3 был заполнен «материалами» к 1949 году, поэтому в употребление вошёл подвал D-4.

— Да, всё это просто восхитительно, — сказал Оуэн, садясь обратно на своё место и демонстративно зевая. — Хотя я уверен, что история Торчвуда могла быть включена в программу моего обучения, и я мог бы не заморачиваться и не делать это с…

— Подожди… я кое-что нашла, — сказала Тошико, сидя за соседним столом и показывая на экран компьютера. — Ревизия, март 1954 года. Похоже, что они провели ревизию всего того, что хранилось у них в архивах. Это заняло них пятерых почти целый месяц. Было очень много инопланетных игрушек, которые нужно было посчитать.

— Не уверен, что понимаю тебя.

— Здесь, — сказала Тошико, прикоснувшись к экрану. — Это каталог всего, что было собрано до марта 1954-го. Майкл сказал, что он помогал выгружать ящик, и что этот ящик взорвался. Разве ты не считаешь, что, если бы в том ящике было что-то необычное, это принесли бы сюда?

Оуэн взглянул на неё и оценивающе кивнул.

— У тебя нестандартное мышление, Тош, — сказал он. — Держу пари, ты хорошо разгадываешь кроссворды.

— На самом деле, я ненавижу кроссворды, — ответила Тошико. — Но я действительно очень хотела бы увидеть, что хранится в этом подвале.

— Тош?

— Да, Оуэн?

— Ты когда-нибудь чувствовала себя как персонаж из «Скуби-Ду»[30]?

Тошико засмеялась. Они спускались по лестнице к подвалу D-4 — или, скорее, очень осторожно ступали по ступенькам. Освещение в этой части здания было слабым; флуоресцентные лампочки не меняли уже много лет, и лишь немногие из них до сих пор работали. Большая часть их была грязной или облепленной паутиной и дохлой молью.

— Иногда, — сказала она. — И кем бы ты был?

— О, Фредом[31], конечно, — ответил Оуэн.

— Правда? Я думала, что ты больше напоминаешь мне Шегги[32].

— Да? — спросил Оуэн. — Ну, знаешь, как говорят. Лохматый по имени, лохматый по своей природе[33].

— А что насчёт меня? — поинтересовалась Тошико. — И если ты посмеешь сказать «Велма»[34], я…

Тошико модифицировала один из своих счётчиков, чтобы он мог улавливать электромагнитные волны, которые она отследила и от Майкла, и от подвала, и внезапно этот прибор начал потрескивать немного громче.

— Сигнал слабее того, который я получила от Майкла, — сказала она. — Я никогда раньше не видела ничего подобного. Насколько я понимаю, это что-то вроде разновидности радиации, которая безвредна для людей…

Теперь они стояли у входа в подвал D-4. Тошико набрала код на панели безопасности, и дверь открылась во второй раз за ночь.

— Дамы вперёд, — сказал Оуэн, осторожно вглядываясь в темноту.

— О, — отозвалась Тошико. — Ты такой джентльмен.

Она вошла в хранилище, и Оуэн вслед за ней.

— Ноябрь 1953-го, — сказала Тошико. — В этом месяце было только одно приобретение. Нет ни одного реального описания, не считая того, что это был артефакт, обнаруженный во время Британской полярной экспедиции. Источник неизвестен. В записях говорится, что изначально предполагалось, что он будет храниться здесь временно, после того, как его привезут прямо из Арктики. Его должны были хранить здесь, чтобы провести первоначальные тесты, прежде чем перенаправить в Лондонский Торчвуд, но этого не произошло.

В трёх стенах комнаты было восемьдесят отдельных дверей, вроде тех, что бывают в сейфах, и в каждой двери была замочная скважина.

— Мы ищем контейнер два-три-семь, — сказала Тошико.

Они начали проверять номера на каждой двери, пока Оуэн наконец не произнёс:

— Нашёл.

Он указал в верхний угол, на дверь, расположенную в восьми футах над полом.

— Отлично, — сказала Тошико. — Ты прихватил с собой стремянку?

Оуэн сардонически приподнял бровь.

— Ладно, — сказала Тошико. — Ты будешь моей стремянкой.

— Что?

— Я залезу к тебе на спину.

— Сколько ты весишь?

Тошико сердито на него посмотрела.

— Что это ещё за вопросы?

— Ну, если ты собираешься на меня залезть…

— Я не настолько тяжёлая.

— Я принесу лестницу…

— Я не настолько тяжёлая, Оуэн. Давай, это единственный способ. Вряд ли можно как-то по-другому туда забраться, правда?

— Эй… я не настолько высокий. — Вздохнув и покачав головой, Оуэн встал перед стеной, полной контейнеров, и напрягся, готовый к тому, чтобы Тошико вскарабкалась на него.

Тошико огляделась по сторонам, словно ожидая, что кто-то будет наблюдать за ними, и вскочила к нему на спину.

— Эй, полегче, — выдохнул Оуэн. — Что это по-твоему, долбаное родео?

Тошико потянулась с ключом к дверце.

— Не могу достать, — сказала она.

— Я пойду поищу лестницу, — заявил Оуэн, уже повернувшись, как будто он собирался куда-то идти с по-прежнему сидящей у него на спине Тошико.

— К чёрту, — сказала Тошико. — Я встану на твои плечи.

— Что?

— Просто повернись обратно, и я встану к тебе на плечи.

Вздохнув, Оуэн сделал так, как она сказала и, обеими руками опираясь на его голову, Тошико взобралась к нему на плечи. Он качался из стороны в сторону, пытаясь найти равновесие, но всё-таки устоял на ногах.

Тошико снова потянулась, и на этот раз обнаружила, что может достать до контейнера, сунуть ключ в скважину и повернуть его. Дверь открылась. Тошико ощутила волну тёплого воздуха и какой-то запах, возможно, статического заряда, как после грозы.

Она заглянула в сейф. Внутри была деревянная коробка, на которой стоял штамп: «ОБЪЕКТ 4797 24/11/53». Она обеими руками обхватила коробку и пододвинула её ближе к открытой двери, подняв тучу пыли.

— Лучше надейся, что я не чихну, — сказал Оуэн.

— Коробка очень тяжёлая, — сказала она.

— Насколько тяжёлая?

— Очень, очень тяжёлая.

Коробка стояла на краю сейфа. Надо просто чуть-чуть приподнять её, подумала Тошико, всё равно что взять в руки телевизор, прижать к груди…

Когда Тошико вытащила коробку из сейфа, быстро стало понятно, что она тяжелее, чем казалось. Неожиданная дополнительная тяжесть заставила Оуэна пошатнуться. Коробка с грохотом упала на пол, а вслед за ней — и Оуэн с Тошико.

— Ой! — воскликнула Тошико. — Я упала прямо на копчик.

Оуэн захихикал.

— Ты сказала ко…

— Это не смешно, — сказала Тошико. — На самом деле, это довольно-таки больно.

Оба посмотрели туда, куда упала коробка. Она развалилась и не подлежала восстановлению, её обломки разлетелись по всей комнате. Артефакт лежал точно на том же самом месте, куда упал, на плитке пола, которая теперь треснула посередине.

— Насколько эта штука была тяжёлой? — спросил Оуэн.

— Я же сказала тебе. Очень тяжёлой.

— Держу пари, не такой тяжёлой, как ты…

— Эй!

Это была металлическая сфера размером примерно с футбольный мяч. Сначала она казалась довольно гладкой, но когда Тошико и Оуэн подползли ближе, они увидели, что поверхность сферы покрыта искусно выполненными гравюрами. В одной из сторон шара была дыра, но никто из них не мог увидеть, что там внутри.

— Это мы только что сделали? — спросил Оуэн.

— Нет, — ответила Тошико. — Посмотри на края дыры. Они оплавлены, как будто что-то прожгло сферу изнутри.

Оуэн поднимался по лестнице в Хаб, прижимая металлический шар к груди. Ему нравилось думать, что ему свойственен определённый юношеский атлетизм, но даже при этом он выбился из сил. Шар весил, должно быть, как минимум килограммов сорок, а дорога из подвала D-4 в Хаб была долгой.

Гвен и Йанто сидели на своих местах, их взгляды были прикованы к экранам. На третьем мониторе, между двумя рабочими местами, демонстрировалось изображение с камеры видеонаблюдения в конференц-зале, где спал Майкл.

— На чём это Майкл спит? — выдохнул Оуэн, по-прежнему сражаясь с весом шара.

— На надувном матраце, — ответил Йанто, повернувшись на своём стуле. — Остался от нашего турпохода. Одна из немногих вещей, которые мы не выбросили. Я не смог найти насос, так что Гвен надула его. У этой девчонки отличные лёгкие. — Он указал на металлический шар. — Это подарок для меня? — спросил он.

— Нет, вообще-то нет, — тяжело дыша, выдавил Оуэн. Он добрёл до ближайшего стола и положил шар. Тот опустился на поверхность стола с тяжёлым стуком. — Так что, пока я рвал кишки, таская эту штуку по чёртовым лестницам, чем вы двое занимались?

— Майкл сказал, что там было двое мужчин, — сказала Гвен. — Кромвель и Валентин. Они навещали его в больнице. Задавали ему какие-то странные вопросы. Мы пытались разобраться, кто они такие.

— Есть успехи? — спросила Тошико.

Гвен кивнула.

— В нашей базе данных нет ничего о Валентине, так что я провела перекрёстную проверку всех данных с 1953 года. Намного более успешно.

Она повернулась обратно лицом к экрану.

— Кеннет Джеймс Валентин. Родился в 1921 году в Ньюпорте. Работал плотником с пятнадцати лет до 1941 года, когда он присоединился к Королевским гвардейским драгунам. Принимал участие в операции «Повелитель», также известной как «День Д», когда в составе Двадцать седьмой вооружённой бригады совершил высадку на пляж «Меч». Был ранен в бою и отправлен обратно в Британию, где провёл остаток Второй мировой войны, находясь на лечении. Вступил в полицию Кардиффа в 1947 году, а потом… В общем, это всё.

— Всё? — переспросил Оуэн. — Что случилось? Он умер?

Гвен покачала головой.

— Нет никаких записей о том, что полиция Кардиффа платила ему после 1950 года, но нет и свидетельства о смерти. Ничего. Он просто исчез.

— А что с Кромвелем?

Гвен повернулась к Йанто. Йанто перевёл взгляд с Гвен на Тошико и Оуэна. Вид у него был уклончивый.

— Я вроде как уже знал, — тихо сказал он.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Гвен. — Что ты уже знал?

Йанто показал на свой монитор, и остальные собрались вокруг него. На экране была фотография мужчины лет тридцати с небольшим; цепкие глаза-бусинки смотрели в камеру. Это было стандартное чёрно-белое портретное фото, сделанное в 1950-е годы, вроде фотографии на паспорт. Рядом с изображением помещалась микрофиша[35] с напечатанным резюме:

Глядя в грязное окно вагона лёгкой железной дороги DLR, Йанто Джонс размышлял, удастся ли ему когда-нибудь поселиться в шикарной квартире в Доклендс. Квартирка с балконом была бы хорошим вариантом. Квартира, где они с друзьями могли бы попивать модные коктейли и слушать такую музыку, какую люди слушают, стоя на балконах и попивая модные коктейли.

Возможно, новая работа могла бы помочь. Он пока не получил свою первую зарплату, но, может быть, за несколько месяцев на этой работе он заработает достаточно, чтобы купить хорошую квартиру с впечатляющим видом из окон. Но не сейчас. Сейчас поезд вёз его из Каннинг Таун[36] к Кенари-Уорф, и многоэтажные жилые дома-башни с их балконами и консьержами казались сейчас не более чем дразнящими кинеографами[37].

По крайней мере, работа представляла собой нечто впечатляющее. Он хотел работать в Кенари-Уорф с тех пор, как только переехал в Лондон и, если быть предельно честным, он хотел работать в небоскрёбе с самого детства. Работа в небоскрёбе казалась более приличной по сравнению с тем, что считал приличной работой его отец — вроде сталелитейного завода или ремонта автомобилей.

Кенари-Уорф выглядел так, словно кто-то взял маленький кусочек Нью-Йорка и поместил его в лондонский Ист-Энд. Йанто любил абсолютную вертикальность этой части города; почти расстраивающее ощущение головокружения, которое овладевало им, когда он задирал голову, чтобы посмотреть на гигантские стрелы из стекла и металла.

Когда двери поезда открылись, Йанто вышел на улицу, был подхвачен потоком пассажиров и побежал по эскалатору к Кенари-Уорф.

Она ждала его у фонтанов на Кабот-сквер.

Лиза.

— Всё в п’рядке, д’рогой? — спросила она со своим чудным акцентом «мокни»[38]. Йанто задумался, не покраснел ли он. Он был знаком с ней всего неделю, но между ними что-то было, какая-то искра. По крайней мере, он надеялся, что это так.

— И чем ты занимался прошлой ночью? — поинтересовалась она. — Сексом?

— Не-а, — ответил Йанто. — Мы начали домашний Джеймс-Бондафон. С несколькими парнями.

— Джеймс-Бондафон?

— Да. Мы смотрели наши любимые фильмы про Джеймса Бонда в хронологическом порядке. Дошли до «Голдфингера».

— Звучит захватывающе, — саркастически произнесла Лиза. — Как твоя вторая неделя?

Йанто пожал плечами.

— Думаю, нормально, — сказал он. — Нужно немного времени, чтобы привыкнуть.

Лиза засмеялась.

— Ага, расскажи мне об этом. В первый месяц здесь я только и делала, что пугалась. Я имею в виду, вот ты подписываешь все эти официальные секретные материалы, а потом… бух!

Йанто понимал, что она хочет этим сказать. Собеседование не дало ему ни единой подсказки относительно того, чем он на самом деле будет заниматься. Они, конечно, сказали ему, что по большей части это будет административная работа: работа с документами, фотокопирование, написание ответов на электронные письма, организация встреч и всё такое. Он даже знал, что сюда включается тайная правительственная работа, и всё это было строго засекречено. Ему пришлось подписать Официальный закон о тайнах во время самого собеседования, что дало ему какую-то подсказку относительно того, насколько секретно всё это может быть, но единственным, о чём никто не удосужился упомянуть во время того первого собеседования, а также во время любого из последующих, были инопланетяне.

Он не вполне мог описать то, что почувствовал, узнав об этом. Он пытался сравнить это с моментом, когда он узнал, что Деда Мороза не существует, но он не слишком хорошо помнил то чудовищное разочарование. В любом случае, это было похоже на то открытие, только наоборот. Как будто кто-то привёл его в тихую комнату и сказал, что да, Дед Мороз существует, он живёт в Лапландии и, более того, компания, где Йанто теперь работает, создана исключительно для того, чтобы заниматься проблемами его существования.

Хуже всего было осознание того, что он никогда не сможет поговорить о своей работе с друзьями, а потом он подумал, что знает очень мало о том, чем по жизни занимаются его самые близкие друзья. Он знал, что Гэвин занимается чем-то, связанным со страхованием, и что Натан работает в туристической компании, но если бы ему пришлось описать их повседневные задачи, он бы не смог этого сделать. Так почему его работа должна быть другой?

Купив кофе и печенье в киоске «Старбакс», они вернулись к фонтану и сели на скамейку. Это был их утренний ритуал перед тем, как влиться в гвалт и упорядоченный хаос Института Торчвуд, или, по крайней мере, это было так последние несколько дней.

— О, послушай… — сказала Лиза, словно собираясь рассказать ему какую-то непристойную сплетню. — Прошлой ночью я разговаривала с Трейси, да, и она сказала, что, когда она работала в ночную смену, произошло что-то странное.

Трейси была одной из коллег Лизы с двадцать восьмого этажа.

— У них явно был код 200.

— Что такое код 200?

— Это вторженец. Кто-то умудрился преодолеть всю нашу систему безопасности, пройти мимо всех камер, детекторов движения и всего остального.

— В самом деле?

— Да. Видимо, это произошло сразу после того, как мы ушли. Он просто появился. Никто не знает, как он вошёл. Трейси сказала, что они отправили его к тебе, в отдел поиска информации.

Йанто засмеялся.

— Ага, — сказал он. — Но ты же знаешь Трейси. В прошлую среду она сказала мне, что у них в подвале был настоящий Хищник, как в кино.

— Она этого не говорила. Она сказала, что у них были фотографии чего-то, немного похожего на Хищника. Но не настоящий Хищник.

— Подожди… Нам разве следует разговаривать так громко, когда мы на улице?

Теперь засмеялась Лиза.

— Ты прав, — сказала она. — Это умственное. Я почти забываю о том, что больше никто об этом не знает. Это так сложно. Знаешь, это как когда ты звонишь маме и она спрашивает, как прошёл рабочий день. Я всегда говорю: «Всё по-старому».

— Я тоже, — сказал Йанто. — Но я всё равно всегда так делал.

Некоторое время они сидели молча, попивая кофе и глядя на фонтан. Йанто не был уверен, что ему когда-нибудь удавалось так крепко сдружиться с новым человеком — когда ему не нужно было стараться как-то заполнить тишину, когда у него не было ощущения, что он должен продолжать говорить. Ему это нравилось. Ему это больше чем нравилось.

— Тогда пойдём, Валлиец, — сказала Лиза. Это прозвище она дала ему, когда они впервые встретились, во время его обучения, и она произносила это слово как имя супергероя. — Пора работать. Ещё один день, ещё один доллар.

— Йанто, мы должны взять на себя расходы по поиску информации за третий квартал и довести это до сведения Грэма Ившема из UNIT. Он сказал, что это понадобится ему к одиннадцати часам. Понял?

Голос принадлежал непосредственному руководителю Йанто, Бев Стэнли. Именно Бев проводила у него первое собеседование при приёме на работу. Тогда она излучала благодушие и очарование, но эта оболочка вскоре дала трещину. Сейчас, проработав здесь всего неделю, Йанто начинал понимать, что Бев использует это только для собеседований. В остальное время она была занята отчаянными попытками превратить себя в клон начальницы — Ивонн Хартман. Она покупала одежду в тех же магазинах, что Ивонн, причёсывалась примерно так же, как Ивонн, и вечно пересказывала другим что-то забавное или остроумное, услышанное от Ивонн, обычно на тех мероприятиях, куда её крайне редко приглашали.

«О, однажды Ивонн сказала презабавнейшую вещь на церемонии вручения Премий Разведывательного управления в “Гросвеноре”».

«Мы с Ивонн на днях беседовали, и она сказала…»

Всё в таком духе.

Теперь она крайне раздражённо выдавала ему инструкции, которые для него, всего шесть дней проработавшего в отделе, почти ничего не значили. Его предшественник, нервный парень по имени Саймон, ушёл со скандалом, почти ничего не сказав Йанто, кроме одной вещи:

— Следи за Бев. Ты не представляешь себе, на какие подлости она способна.

Он смутно представлял себе, о чём говорит Бев. Это было как-то связано с происшествиями, в которых UNIT наравне с ними имел дело с людьми, проходившими через поиск информации, а также с тем, как эти две организации должны были делить расходы на исполнение и трансфер, однако всё остальное до сих пор было для него тайной.

Когда он искал бюджет за третий квартал на разных дисках своего компьютера, Бев снова вышла из своего кабинета.

— О да, Йанто. Сегодня днём мы ждём посетителя из Кардиффа. Его зовут мистер Кромвель. Если он появится раньше, предложи ему чай или кофе, а если меня не будет на месте, позвони мне на мобильный немедленно, ладно? Его нужно встретить, как особо важную персону. — Она замолчала, как бы призадумавшись. — В самом деле, предложи ему чай или кофе и печенье. И не эти дешёвые дерьмовые шоколадки. Дай ему «ХобНоб»[39].

Йанто выдавил улыбку и кивнул. Когда дверь кабинета Бев снова закрылась, он хихикнул и вернулся к работе.

Ресторан для сотрудников располагался на сорок восьмом этаже дома номер один по Канада-сквер, и из окна можно было увидеть весь город. На самом деле, это было так высоко, что можно было видеть даже то, что находится за пределами Лондона — зелёный пояс, окружавший границы города. Из-за этого Лондон, огромная столица, казался странно маленьким.

Когда Лиза встретила там Йанто, у неё в руках была коробка шоколадных конфет.

— Смотри, что у меня есть! — сияя, воскликнула она.

— Конечно, — сказал Йанто. — Я забыл. День святого Валентина. У тебя появился поклонник?

Лиза засмеялась.

— Нет, дурачок. Мне их Колин дал. Потому что за двенадцать месяцев я ни разу не брала больничный.

Йанто кивнул на коробку.

— И что, это то, что мы получаем? — спросил он. — За хорошее здоровье в течение года? Коробку шоколадок?

— Да. Ну… Это ведь лучше, чем удар по зубам, правда?

— Думаю, да.

Лиза посмотрела на нижнюю часть коробки.

— Настоящий бельгийский шоколад, — прочитала она вслух надпись на упаковке. — Сделано в Ирландии.

Они оба засмеялись.

— Как прошло твоё утро? — спросила Лиза. — Оно было полно смеха и веселья?

— Ага, — с сарказмом отозвался Йанто. — Я только и делал, что смеялся. Ты вообще собираешься открыть эти конфеты, или ты просто принесла их, чтобы похвастаться?

— На самом деле, и то и другое, — сказала Лиза. — Эй, слушай, я разговаривала с Трейси, и она считает, что ты не единственный валлиец в отделе поиска информации.

— Что ты имеешь в виду?

— Того мужчину, который появился? Который проскользнул сквозь систему безопасности? Она сказала, что он тоже из Уэльса.

Йанто нахмурился.

— Почему я работаю в отделе поиска информации и не знаю об этом, а Трейси работает в отделе обработки данных и знает?

— Трейси знает все сплетни.

— Так он из Уэльса?

— Она так сказала.

— Захватчики из Уэльса?

— Что-то вроде того. Так ты хочешь шоколадку или как?

Йанто не совсем понимал, какой смысл был в том, чтобы он подписывал открытку. Это была открытка для Линды Уэллс — поздравление с рождением здорового мальчика, Джоша, вес 7 фунтов 3 унции[40]. Всё дело было в том, что Линда Уэллс ушла из Торчвуда больше трёх недель назад. Он никогда её не видел.

Даже при этом он ощущал некоторое давление со стороны коллег, считавших, что он должен подписать открытку, особенно когда Мартин, сидевший через три стола от него, сказал:

— Саймон подписал бы, но его ведь здесь нет, верно?

Потом Йанто не мог решить, что написать.

Он пытался придумать что-то остроумное, но потом понял, что не знал Линду и поэтому не знает её чувства юмора. В конце концов он остановился на «Поздравляю, Линда. Йанто». И никаких поцелуев. Это было бы совершенно недопустимо, учитывая, что они никогда не встречались.

Он передавал открытку обратно Мартину, когда в офис вошёл пожилой человек. Очень пожилой мужчина в длинном кашемировом пальто и мягкой фетровой шляпе; Йанто думал, что такие шляпы уже много лет никто не носит. При ходьбе он опирался на чёрную трость, и чтобы дойти от двери до стола Йанто, ему понадобилась целая вечность.

— Я пришёл, чтобы увидеться с Бев Стэнли, — сказал старик. — Меня зовут мистер Кромвель, из Торчвуда-3.

Йанто нахмурился.

— Кардифф, — резко произнёс старик.

— О, конечно, — сказал Йанто. — Э-э… Присаживайтесь, если хотите… могу я предложить вам что-нибудь? Чай? Печенье? У нас есть «ХобНоб». — Он закрыл глаза и задумался, не покраснел ли. Он действительно только что спросил у пожилого человека, не желает ли он «ХобНоб»?

— Всё в порядке, спасибо, — сказал Кромвель. Это было фактически рычание.

— О… хорошо… Присядьте, если хотите… Я сейчас позвоню Бев.

Он взял телефон, позвонил в кабинет Бев и сообщил, что пришёл мистер Кромвель. Бев появилась в дверях спустя несколько секунд, и Йанто предположил, что, хотя она выглядит спокойной, она буквально сорвалась со своего рабочего места.

— Мистер Кромвель! — воскликнула она, улыбаясь достаточно фальшивой, по мнению Йанто, улыбкой. — Ваш приезд — это такая честь для нас. На самом деле. Йанто предложил вам чай или кофе?

Кромвель кивнул и издал какой-то резкий горловой звук, видимо, означавший утвердительный ответ.

— Так он здесь? — спросил он.

— Да, — ответила Бев. — Он в приёмной номер 4. Прямо как в книгах. Мы сначала подумали, что это кто-то другой, но потом он сказал кое-что… Мы провели параллель. Сколько лет это продолжалось?

— Слишком много, — сказал Кромвель. — И я уверен, что мне не нужно напоминать вам о том, что случилось в прошлый раз.

— Ну да, — согласилась Бев. — Хотите увидеться с ним? Уверена, вам двоим будет о чём побеседовать.

Бев провела Кромвеля через весь отдел к бронированной двери в другом конце помещения. Чтобы пройти сквозь эти двери, требовался уровень доступа А5 или выше — самым высоким в организации был уровень А1. У Йанто был уровень доступа С10.

— Как ты думаешь, что всё это значит? — поинтересовался Мартин, наклонившись над столом, чтобы посмотреть, как они уходят. — Всё очень загадочно. Очень тайно.

— Это касается вторженца, — сказал Джейсон, прыщавый молодой человек, который обеспечивал большую часть резервного копирования в области информационных технологий для отдела поиска информации. — Кто-то пробрался сюда прошлой ночью. Это всё, что я знаю.

Йанто промолчал. Он сосредоточился на данном ему задании завершить электронную таблицу запланированных расходов отдела на следующий квартал. Это была бесконечно нудная работа, но, как он не прекращал напоминать себе, кто-то должен был этим заниматься, по крайней мере сейчас, и этим кем-то был он.

Он проработал не больше пятнадцати минут, когда зазвучала сирена, и из расположенных под потолком динамиков послышалась запись голоса:

— Пожалуйста, имейте в виду, что в здании возникла чрезвычайная ситуация. Просим всех сотрудников пройти к ближайшим выходам, сохраняя спокойствие и порядок, и встретиться в назначенных местах сбора.

Йанто посмотрел на своих коллег. Все они сильно побледнели.

— Что это? — спросил Йанто. — Пожар?

— Нет, — ответил Джейсон, который уже надел куртку и торопливо направлялся к дверям. — Пожарная тревога не такая. Это что-то другое.

Йанто оставался в офисе последним, и прежде, чем скрыться за дверью, Мартин повернулся к нему и сказал:

— Давай, Йанто. Мы должны уйти.

Они вышли из отдела поиска информации и обнаружили, что холл двенадцатого этажа уже переполнен людьми, некоторые из которых выглядели испуганными, а некоторые — просто удивлёнными.

— Такое уже случалось раньше? — спросил Йанто.

— Однажды, — ответил Мартин, который комфортно устроился между двумя очень толстыми женщинами. — Года два назад. Но тогда оказалось, что ничего страшного не было.

Как только Йанто начал успокаивать себя мыслью о том, что здесь снова может оказаться «ничего страшного», ужасный гул сотряс здание, из-за чего висящие на стенах картины в рамах с грохотом попадали, а некоторые люди, пробиравшиеся к выходу, застыли на месте.

— О нет… — простонал Мартин. — Я в самом деле, в самом деле не хочу умереть на работе. Не могу представить себе что-либо хуже этого.

Его слова не помогли успокоиться остальной части толпы, которая теперь была на одной из лестничных площадок. Один мужчина был бледным и дрожал, и Йанто заметил женщину, сжимавшую в руке распятие. Кулон казался странно бросающимся в глаза в таком месте, как Торчвуд.

Йанто посмотрел на лестничную площадку и увидел сотни, если не тысячи сотрудников, столпившихся на лестнице вверх. Йанто задумался, не было ли среди них Лизы.

Снова послышался гул, и теперь кое-кто из стоящих на лестнице людей начал кричать.

— Что с Бев? — спросил Йанто. — Она ведь была в приёмных. И тот старик…

— Забудь о них, — сказал Мартин. — Может быть, там они в большей безопасности, чем мы здесь. О… О, Господи… не дай мне умереть в этом чёртовом месте.

Йанто попытался успокоить Мартина, но это было бесполезно. Он, как и многие другие из стоящих на лестничной площадке, находился в состоянии крайней паники.

Им понадобилось около получаса, чтобы выйти на Канада-сквер, и всё это время сирена выла, и каждые несколько минут слышались звуки, похожие на взрывы. Одна из нижних дверей на нижнем уровне была заперта, и по обе стороны от неё стояли вооружённые охранники, которые кричали на сотрудников, чтобы те продолжали идти. Йанто мимоходом посмотрел на каждого из них и, прежде чем продолжить идти, задумался, не остался ли кто-нибудь запертым по другую сторону этих дверей.

На площади он услышал, как кто-то зовёт его по имени, и увидел, к своей радости, что это была Лиза.

— Слава Богу, ты в порядке, — сказала она. — Я так волновалась.

— Я тоже, — сказал Йанто. — Что происходит?

Лиза не ответила, как будто не услышала его. Она просто смотрела на него и улыбалась — он не вполне понимал, что означает эта улыбка, но ему безумно хотелось улыбнуться в ответ.

— Это код 200.

Йанто посмотрел мимо плеча Лизы и увидел Трейси, которая покуривала сигарету и выглядела так, словно «момент» Йанто и Лизы доставил ей какие-то неудобства. Трейси была невысокой блондинкой с выкрашенной розовой полосой на голове и тремя серьгами в левом ухе, что должно было очень огорчать её менеджеров в отделе обработки данных.

— Мы не знаем, — сказала Лиза.

— Это точно код 200, — заявила Трейси. — Очевидно, если код 200 длится дольше сорока пяти минут, они имеют право нажать на кнопку.

— На какую кнопку? — цинично поинтересовалась Лиза.

— Самоуничтожения, — ответила Трейси, видимо, стараясь, чтобы это прозвучало как нечто само собой разумеющееся. — На каждом этаже есть такая кнопка, но к ней имеют доступ только сотрудники с уровнем А2 и выше. Если ситуация под кодом 200 не может быть решена менее чем за сорок пять минут, они могут взорвать всё здание.

— Откуда, чёрт побери, ты всё это знаешь, Трейси? — воскликнул Йанто.

— Я знаю людей, — сказала Трейси, прикоснувшись к своему носу и глубоко затянувшись сигаретой. — Я всё знаю.

Йанто и Лиза хотели засмеяться, но услышали звук бьющегося стекла и выстрелы примерно двадцатью этажами выше.

А потом всё стихло.

Сирена, выстрелы, всё затихло, и вместе с этим смолкла болтовня огромной толпы, собравшейся на Канада-сквер.

— Это оно? — произнесла Трейси. Её голос казался почти расстроенным.

В тот вечер дорога домой была длиннее, или, по крайней мере, так казалось. Йанто смотрел в окно вагона, но не завидовал шикарным многоквартирным домам и их жителям, сидящим на балконах. Он думал о прошедшем дне и о выражении мýки и паники на лицах людей на лестнице. Это испугало его. Конечно, он никогда и никому об этом не говорил. Кому он мог рассказать? Лиза и Трейси испытали это сами.

Им приказали возвращаться в свои офисы и продолжать работать, как будто ничего не случилось, но, когда они вернулись, Бев больше не было, а дверь в приёмные была опечатана. Какое-то время они пребывали в растерянности, пока к ним не спустился человек из отдела кадров и не сказал, что к концу дня у них будет новый руководитель. Имя Бев Стэнли больше никогда не упоминалось.

Несколько человек взяли отгулы на остаток дня, в том числе Мартин, но Йанто не знал, чем ему ещё заняться, кроме работы.

В квартире в Каннинг Таун он приготовил себе «Супернудлз»[41] с тостом и чашку чая и уселся перед телевизором, вяло наблюдая за футбольным матчем и ожидая, когда домой вернутся его соседи по квартире. У них было полно историй об эксцентричных клиентах и раздражающих менеджерах, и он смеялся вместе с ними, но его мысли были далеко.

Едва пробило семь, ему позвонила мать, как это обычно бывало по вторникам. Она спросила, поел ли он и, не желая говорить ей, что его ужин состоял из «Супернудлз» и тоста, Йанто сказал, что ел колбасу, бобы, жареную картошку и пил чай. Потом она поинтересовалась, как прошёл его день и что случилось.

— О, знаешь, — ответил он. — Всё по-старому.

— Но ты с ним не встречался? — спросил Оуэн. — Я имею в виду, с Майклом. На самом деле ты его не видел?

Йанто покачал головой.

— Это должен был быть Майкл, — сказала Гвен. — Тот гость. Человек, о котором они говорили.

Йанто пожал плечами.

— Значит, Кромвель и Валентин были из Торчвуда, — сказала Тошико. — И они какое-то время преследовали Майкла. Долгие годы. И всё возвращается к этому.

Она указала на металлическую сферу, которая теперь лежала на столе. Остальные столпились вокруг, глядя на этот предмет.

— Всё это хорошо и замечательно, — заметил Оуэн. — Но мы не знаем, что это. В документах сказано только, что это было найдено в Арктике. Ни происхождение, ни история неизвестны, вообще ничего. Я хочу сказать, что это такое?

— Ты хочешь знать, что это?

Они оторвали взгляды от шара и увидели Джека, стоящего в дверях своего кабинета.

— Я скажу вам, что это.

— Это, — сказал Джек, — Вондраксианский Шар.

Оуэн засмеялся и покачал головой.

— Конечно, это он и есть, — сказал он. — Как я мог забыть? В моей энциклопедии шаров есть его фотография. — Он сделал паузу. — Прости, Джек… что ты только что сказал?

— Это Вондраксианский Шар.

— И что это такое, когда оно у себя дома?

— О, — сказал Джек, пересекая Хаб по направлению к столу, где лежала сфера. — Сейчас оно не дома. Оно очень-очень далеко от дома и, скорее всего, не принадлежит нам.

Оуэн пожал плечами.

— А его хозяева никогда не слышали о том, что «кто нашёл — берёт себе»?

— Шар, — сказал Джек, — был погребён под льдами Арктики почти 3000 лет, пока его не обнаружили в 1953 году. Экспедиция выкопала его и вернула в Британию, прежде чем русские смогли его захапать. Это был тот металлический шар внутри ящика Майкла. Это был тот металлический шар, который взорвался, когда его выгружали с корабля, убив троих портовых рабочих и оставив Майкла, скажем так, безвременно скорбящим.

— Но что это? — спросил Оуэн, теряя терпение.

— Говорят, что вондраксы — одна из самых старых чувствующих форм жизни во Вселенной.

— Тогда почему мы никогда о них не слышали?

— Потому что даже среди самых просвещённых людей, таких, как мы, они считаются мифом, сказкой. Легенда гласит, что они родились в течение первых нескольких наносекунд после Большого Взрыва. Тош, ты сказала, что обнаружила электромагнитную волну, похожую на радиацию, но она была безвредной для людей?

Тошико кивнула.

— И ты сказала, что эта волна появлялась и исчезала, становилась интенсивнее, а потом ослабевала?

— Да, Джек.

— Та электромагнитная волна была тахионной радиацией.

— Ладно, Джек, — с кислым видом заметил Оуэн. — Теперь я понимаю, что ты всё выдумываешь. У меня было «отлично» по физике, и мы совершенно точно не изучали тахионную радиацию.

— Вы и не должны были, — сказал Джек. — Никто здесь не говорит о тахионной радиации, потому что никто не знает, что это такое. Тогда почему ты должен знать это? Количество тахионной радиации неуклонно уменьшалось со времени Большого Взрыва. Но это мощная штука. О, она очень мощная…

Майкл дремал в конференц-зале. Он не был уверен, был ли его сон воспоминанием или нет. Там были знакомые лица, но он не знал никого из них по имени.

Сквозь окна машины «скорой помощи» он видел деревья. Они забавно выглядели под таким углом, когда он лежал на спине, привязанный к каталке. Ещё час назад он бы кричал, но сейчас он был спокоен. Он обнаружил, что ему сложно сосредоточиться на каком-либо одном моменте или на чём-то, что его беспокоило. У него были лишь смутные воспоминания о маленькой девочке в Японии и о чудовище, которое угрожало ей, и о городах, полных машин, которые он видел.

Он думал о японском городе, и почему-то ему вспоминалось, как он выглядывал в окно ночью и не видел ничего, кроме сотен или даже тысяч огней. Он ничего или почти ничего не понимал. Что случилось с этим миром?

Теперь, конечно, ничто из этого не имело значения. Во сне он был в полицейском участке, в полицейском участке, полном шума, писка и разговаривающих людей. Там была группа подростков, которые ругались с полицейским, стоящим за толстым стеклом, и они казались Майклу очень странными; на них были футболки, открывающие живот, у них было много серёжек и татуировок. В самом ли деле это был Кардифф? Если бы он не видел Замок и музей сквозь окна полицейской машины, он никогда бы в это не поверил. Но сейчас ничто из этого не имело для него значения. Теперь ему казалось, будто жёсткие границы этого мира стёрлись и смягчились. Голоса вокруг были едва слышны, и даже рёв мотора машины «скорой помощи» звучал почти как колыбельная.

— Тахионная радиация, — сказал Джек, — создаётся, когда раскалывается вселенная, когда появляются разные возможности. Что бы ты ни выбрал, твой выбор создаёт тахионную радиацию. Не выпить ли мне кофе? Или чаю? Каждый выбор генерирует тахионную радиацию, потому что теперь существует вселенная, в которой ты пьёшь кофе и вселенная, в которой ты пьёшь чай, но воздействие, которое эти варианты выбора оказывают на различные вселенные, настолько мало, что количество радиации близко к zilch[42].

— «Zilch»? Это научный термин? — спросил Оуэн.

Гвен робко подняла руку.

— Хм, я знаю, что это не то, в чём я разбираюсь, но при чём тут эти вон… как они называются?

— Вондраксы, — сказал Джек. — Вондраксы, как гласит легенда, питаются тахионной радиацией. В первые секунды существования вселенной этой радиации было очень много. Было очень много возможностей; вселенные, в которых не действует сила тяготения, вселенные, в которых свет перемещается с меньшей скоростью; и все эти возможности генерировали больше радиации. Когда вселенная остыла и начала устанавливаться, эти возможности начали становиться всё более локализованными и ограниченными. Тахионная радиация начала угасать. Вондраксы, будучи мудрыми, начали заключать радиацию в шары, такие, как этот. — Джек дважды постучал пальцами по верхушке шара. — Они могли постучать по шару, когда им хотелось, и использовать электромагнитные волны тахионной радиации, чтобы путешествовать назад и вперёд во времени. Отправившись в прошлое, они могли создавать события, которые вызывали расколы, создававшие больше тахионной радиации. В 219 году нашей эры император Элагабал[43] вошёл в Рим с чёрной сферой, которой сирийцы поклонялись, как богу, Sol Invictus[44]. Рассказывали, что эта сфера упала с неба. Элагабал не должен был стать императором; он был испорченным и жестоким четырнадцатилетним мальчишкой. Его правление изменило ход истории Рима, что создало тахионную радиацию. Это было частью их плана.

— То есть это что-то вроде сока, который позволяет перемещаться во времени? — спросила Гвен.

— Да, — сказал Джек. — Сок, который позволяет перемещаться во времени, только очень концентрированный сок.

— И когда оно взорвалось… — Гвен посмотрела на расположенный рядом монитор, на котором был виден спящий Майкл.

— Да, — сказал Джек. — Думаю, это то, как Разлом повлиял на Шар. Энергия Разлома и тахионная радиация — что-то вроде по-разному заряженных магнитов; соедини их, и один из них отскочит. Именно поэтому Разлом был так спокоен сегодня. Когда Шар взорвался, Майкл получил огромную дозу тахионной радиации. Вондраксы могут контролировать этот эффект, но Майкл… Он в этом не разбирается.

— И эти вондраксы… — сказала Тошико. — Когда я была маленькой, там был… там был этот человек… в шляпе-котелке…

Джек серьёзно кивнул.

Он сидел на деревянном стуле в белой комнате с чёрными занавесками, беседуя — или скорее слушая — другого врача. Майклу казалось, что его так всю жизнь и таскали по больницам, каждая новая из которых была более странной, чем предыдущая, где он разговаривал с докторами.

Этого последнего, женщину-индианку с седеющими волосами и брошью в форме ящерицы на лацкане жакета, звали доктор Хаволдар. Она спросила его, где он живёт и, когда он дал ей адрес, один из мужчин из «скорой помощи» сказал, что-то о том, что его улица была снесена в 1970-е годы, чтобы «дать дорогу квартирам». Майкл засмеялся.

Доктор Хаволдар спросила, что здесь смешного, и Майкл сказал, что он не знает, что он больше ничего не знает.

— Всё как во сне, — сказал он.

— Но почему он оказался втянут в наше прошлое? — спросил Йанто. — Почему мы?

— Сколько времени мы уже работаем в том же здании, где хранится эта штука? — задал встречный вопрос Джек, снова постучав по шару. — Шар разбит, и бóльшую часть радиации впитал Майкл в результате взрыва, но там всё ещё есть немного остаточной энергии. Близость к шару, если не говорить о Майкле, заставила нас всех получить дозу тахионной радиации. Как только ты получаешь свою порцию, она сохраняется в тебе — не только в будущем, но и в прошлом.

Тошико встала и подошла к столу, на котором лежал Шар.

— Я ничего не могу понять, — сказала она, глядя на покрытую гравировкой поверхность Шара и зияющую в его боку дыру с оплавленными краями. — Эта штука, как она может всё это делать? С какой-то разновидностью радиации, о которой я никогда не слышала…

— Это Третий закон Кларка, — пояснил Джек, приподняв одну бровь и усмехаясь.

— Ладно, — сказала Гвен. — если предположить, что это то, о чём ты говоришь, и Майкл на самом деле болтается туда-сюда во времени, что мы можем сделать? Я имею в виду, для Майкла.

Джек сел на край стола и покачал головой.

— Ничего, — задумчиво произнёс Джек. — Мы ничего не можем сделать.

— Ты не знаешь, — сказала Гвен.

— Нет, Гвен, — возразил Джек, направляясь к конференц-залу. — Я знаю.

Из белой комнаты его привели в больничную палату, где было много кроватей, и на каждой из них лежал пациент. Лицо каждого человека было маской недоумения или страданий, как будто они были актёрами греческого театра. Некоторые из них стонали, некоторые смеялись. Один мужчина кричал. Другой пел.

Санитары помогли Майклу встать с кресла на колёсиках и уложили его на жёсткий матрац на узкой кровати. Он пролежал там, наверно, целую вечность, пока к нему не вернулась доктор Хаволдар.

— Хорошие новости, Майкл, — сказала она. — Нам только что позвонил ваш доктор из Института Торчвуд.

Название было ему знакомо, но откуда он его знал?

Торчвуд.

Он видел его как картинку со словом, написанным по трафарету на деревянной доске.

— Торчвуд? — спросил Майкл. Он сам слышал, что говорит невнятно.

— Верно, — сказала доктор Хаволдар. — Они сказали, что очень волновались из-за вас. Вам не придётся оставаться здесь надолго. Один из ваших докторов скоро будет здесь.

— Когда? — поинтересовался Майкл.

— Скоро, — ответила доктор Хаволдар. — Вы будете в Торчвуде к трём часам. Это лучше, правда? Вернуться в Торчвуд, ко всем вашим друзьям?

Доктор Хаволдар снова оставила его в палате в одиночестве, не считая других пациентов, и Майкл начал паниковать. Ему стало тяжелее дышать, и он почувствовал, что его пульс участился. Торчвуд. Он знал это название — Торчвуд. Он слышал рёв мотора автомобиля, гнавшегося за ним по Уэст-Бьют-стрит; он видел комнату под землёй, наполненную чем-то, похожим на телевизоры, и хромированное основание гигантской водяной башни. Он видел огромную стеклянную башню, похожую на обелиск и на разбитое зеркало.

Вокруг него остальные пациенты смеялись, все показывали на него пальцами и хохотали, как будто все они понимали то, чего не понимал он. Потом они замолчали, довольно неожиданно, и, как будто это было предусмотрено сценарием, повернулись к дальней стене палаты. Там, в проходе между кроватями, стояло трое одинаковых мужчин, все в солнечных очках, шляпах-котелках, чёрных костюмах и с зонтиками. Трое мужчин смотрели на Майкла и улыбались, каждый из них обнажал зубы, похожие на сотни игл.

— Путешественник… — в унисон произнесли они.

В этот момент Майкл проснулся.

— Всё в порядке, — сказал Джек. — Всё хорошо. Тебе приснился кошмарный сон.

Они были в конференц-зале одни.

— Вы, — сказал Майкл. — Вы были в той комнате. Когда я очутился здесь. Вы знали моё имя. Кто вы?

— Я — Джек Харкнесс, — сказал Джек, отводя взгляд, глядя в дальний угол комнаты.

— Это был не сон, — сказал Майкл. — Это было что-то другое. Я видел… как будто я видел то, что ещё не случилось.

— Это нормально, — повторил Джек. — Сейчас ты здесь. Ты в безопасности.

Майкл перевёл взгляд вниз и понял, что Джек держит его за руку. Он быстро отдёрнул руку и посмотрел Джеку в глаза.

— Извини, — сказал Джек. — Я не хотел…

— Почему вы так на меня смотрите? — спросил Майкл.

— Как — так?

— Как будто вы меня знаете. Как будто… — Майкл затих и отвёл взгляд, словно смутившись. — Как будто вы всегда меня знали.

Джек встал и отошёл в дальний угол зала заседаний. Он больше не мог смотреть на Майкла. Сколько времени у них осталось? Сколько у них времени до того момента, когда Майкла заберут?

— Прости, — сказал Джек. — Я не имел в виду… То есть имел.

— Нет, всё в порядке, — сказал Майкл. — Мне кажется, что я знаю вас, но я вас не знаю. Я помню вещи, которые ещё не произошли, и забываю то, что случилось. Я больше не знаю, что реально, а что нет.

Джек вернулся к нему и снова взял его за руку. На этот раз Майкл не стал вырываться.

— Это реальность, — с улыбкой произнёс Джек, сжав его руку. — Здесь, сейчас. И пока ты здесь, ты в безопасности, со мной.

— Что со мной происходит, Джек? — спросил Майкл, и его глаза наполнились слезами. — Что происходит?

Наркотики всё ещё циркулировали по его венам, когда он пришёл в себя в центре огромной погрузочной площадки, в окружении ящиков и металлических контейнеров.

Чувства были слабыми, смазанными, но он всё ещё мог встать на ноги. Ощущение дезориентации прошло, и он постепенно начал припоминать всё, что только что произошло с ним. Там была Япония, и чудовище в шляпе-котелке, а потом Кардифф, который он не узнавал, и два офицера полиции, а потом — укол, и больница, и то название…

Торчвуд.

Доктор-индианка оставила его в одиночестве, и тогда… тогда… Что?

Майкл огляделся по сторонам, посмотрел на ящики и контейнеры, на жёлто-чёрные полосатые метки на полу.

Погрузочная площадка была пуста. Врач-индианка произнесла название «Торчвуд», а потом он увидел их, мужчин в шляпах-котелках. Они пришли за ним, он прекрасно знал это и, когда они направились к нему, шипя и рыча, он пошатнулся от мучительного болезненного спазма, а потом всё остановилось, и он почувствовал вокруг себя яркий свет, прежде чем проснуться здесь.

Он воспринимал это как пробуждение, но как он мог проснуться, если не спал? И всё равно каждый раз, когда это случалось, он чувствовал себя именно так, словно всё, что произошло раньше, с его детства до появления ящика в Тигровой бухте, было сном.

Майкл сделал не больше четырёх шагов по площадке, когда зазвучала сирена, и послышался голос: «Код 200, погрузочная площадка 5».

Флуоресцентные лампы над площадкой погасли, и теперь огромное пространство освещалось лишь мерцающими оранжевыми маячками, словно дюжиной огненных вспышек.

«Код 200, погрузочная площадка 5», — повторил голос.

На каждом конце погрузочной площадки внезапно распахнулись двери, залив тёмное помещение белым светом, и солдаты в арктическом камуфляже и чёрных беретах ворвались внутрь с пистолетами-пулемётами в руках.

— Не двигаться! — заорал злой голос. — Руки вверх и не двигаться!

Они приближались, люди с оружием, и Майкл подчинился их приказам, подняв руки вверх, как многие воры и гангстеры, которых он видел в чёрно-белых фильмах.

Красные точки лазера собирались в группки, словно злые солнца, на лице и груди Майкла, и свет ослепил его, прежде чем кто-то, один из солдатов, ударил его по затылку прикладом своего оружия.

Когда он пришёл в себя, вокруг было темно. На его лице была ткань, возможно, капюшон, и он сидел, привязанный к стулу. Он попытался освободиться, но не смог. Единственным звуком, который он слышал, было его собственное дыхание.

Капюшон сдёрнули внезапно, и, ослеплённый светом, он едва сумел разглядеть солдата, который теперь вышел из комнаты, с громким стуком захлопнув за собой дверь.

Это была маленькая комната с высоким потолком и без окон. На ближайшей стене висело широкое зеркало, а в каждом верхнем углу на кронштейнах были закреплены какие-то маленькие камеры. Майкл сидел у стола, и к его груди и голове были прикреплены разноцветные провода. На противоположной стене он разглядел гладкую серую дверь.

В его голове по-прежнему пульсировала боль, но он помнил, что произошло. Больница, а потом прыжок; а потом он обнаруживает себя на погрузочной площадке, и появляются те люди с пистолетами-пулемётами.

Майкл поднял голову, чтобы посмотреть на одну из камер, и увидел, как она немного повернулась, чтобы оставаться направленной прямо на него. Спустя несколько секунд дверь открылась, и вошли двое солдат, а вслед за ними — лысый мужчина в белом лабораторном халате. Солдаты встали по углам комнаты, направив пистолеты в голову Майкла, когда лысый мужчина подошёл к нему.

— Доброе утро. Меня зовут доктор Фрейн. Не могли бы вы назвать нам своё имя? — спросил он.

— Я ничего вам не скажу, — заявил Майкл. — До тех пор, пока вы не объясните, почему угрожаете мне подобным образом. Кто вы?

— Хм-м, — сказал доктор Фрейн. — Британский акцент. Двадцать, может быть, двадцать пять лет. Все показания говорят о том, что вы человек. — Он надулся и начал ходить вокруг стола, за которым сидел Майкл. — ЭЭГ и частота пульса говорят об определённой степени дискомфорта. Уровень агрессии низкий, но увеличивается. Уровень страха высокий. Ничто не предполагает аномальной силы.

— Кто вы? — закричал Майкл, но лысый не обращал на него внимания.

— Некоторые показания дают низкочастотные электромагнитные колебания. Ожидаем результатов исследования технической команды. Рентген показывает трещину в ребре. Никаких нарушений в органической и генетической структуре. Группа крови — третья. Курильщик. В крови присутствуют незначительные следы алкоголя. Уровень холестерина низкий.

— Пожалуйста, просто скажите мне, где я, — всхлипнул Майкл. — Я просто хочу знать, где я.

— Объект демонстрирует признаки дезориентации, возможно, контузии. Небольшие гематомы на левой стороне лица, подтверждённые как результат взрыва. Иных повреждений не зафиксировано.

Фрейн посмотрел на Майкла и улыбнулся, но в его мимике было что-то механическое и холодное.

— Вы помните, как сюда попали? — спросил он.

— Это был ящик, — сказал Майкл, по-прежнему плача. — Я работаю в порту. Это всё. Я работаю в порту, и там был ящик. Он взорвался. Остальные…

Он отвернулся от доктора Фрейна и посмотрел на висящее на стене зеркало. Он с трудом узнавал себя. Сколько времени он путешествовал? Сколько времени всё это продолжалось?

Может быть, несколько дней? Тем не менее, ему они казались вечностью. Понятие времени больше не имело смысла.

— Назовите ваше имя, — сказал Фрейн, в чьём голосе слышалась странная смесь настойчивости и сочувствия. — Скажите, как вас зовут, и мы сможем вам помочь.

— Майкл, — ответил он. — Майкл Беллини.

Доктор Фрейн повернулся к солдатам.

— Думаю, пока достаточно, — сказал он. — Наденьте на него капюшон и, кто-нибудь, позвоните Бев Стэнли. Теперь её очередь работать с ним.

Майкл старался вырваться из пут, мотая головой туда-сюда, но через несколько секунд мир вновь погрузился в темноту.

Находясь в тёмном изолированном помещении, легко потерять счёт времени. Он пытался считать секунды, а потом запоминать количество прошедших минут, но это не помогало.

Он мог просидеть в одиночестве несколько минут, а мог — несколько часов. Не было никакой разницы.

Когда капюшон вновь приподнялся, он увидел элегантно одетую женщину с чёрными волосами до плеч и натянутой улыбкой.

— Здравствуйте, Майкл, — сказала она. — Меня зовут Бев Стэнли. Я менеджер в отделе поиска информации. В основном я здесь для того, чтобы вкратце рассказать вам, почему мы вас заперли, и разобраться, что мы можем сделать для того, чтобы решить вашу проблему.

Что означали все эти слова? О чём она говорила?

Бев Стэнли села на стул напротив Майкла и, выложив на стол большую папку, раскрыла её.

— Здесь говорится о том, что вас нашли на погрузочной площадке 5 примерно в десять минут шестого прошлой ночью. Это правда?

Майкл пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Я был в большой комнате. Это… это могло быть то место, о котором вы только что сказали. Я не знаю.

— Ладно, — сказала Бев Стэнли. — Здесь сказано, что вы пропали в 1967 году. Это правда?

У Майкла перехватило дыхание. Что это означало? Что произошло в 1967 году?

— Нет? — спросила Бев, почувствовав его растерянность. — Эта дата ничего для вас не значит? 1967 год?

— Как? — сказал Майкл. — О чём вы говорите?

— Так, мистер Беллини, вам совершенно незачем повышать голос. Как я сказала, мы просто пытаемся решить эту проблему. Здесь написано, что вы были вовлечены в происшествие в «Сахаре Гамильтона». Я могу говорить только о том, что говорится в наших записях.

— Ладно, я тут ни при чём, — сказал Майкл.

— Хорошо, — сказала Бев. — Вы можете назвать дату своего рождения?

— Первого апреля 1929 года, — ответил Майкл.

— И кто у нас премьер-министр? — спросила она.

— Уинстон Черчилль, — ответил он. Его уже начинало тошнить от этого вопроса.

— Ваш нынешний адрес проживания?

— Дом 6, Фитцхеймон Терис, Бьюттаун, Кардифф.

Бев сделала какие-то пометки и начала читать напечатанный документ.

— Ладно, — сказала она. — Я обязана сообщить, что ваши права как права гражданского лица отменяются в соответствии с Международным протоколом безопасности № 49 и, таким образом, мы можем удерживать вас здесь для того, чтобы вы помогали нам, так долго, как это потребуется. С учётом обстоятельств, вы не соответствуете условиям, изложенным в Европейской конвенции по правам человека и в Законе о правах человека 1998 года. В то время как наша медицинская бригада считает вас человеком, ваши… — она покосилась на лежащий перед ней лист бумаги, — очевидные перемещения во времени лишают вас любых прав. — Продолжая читать, она добавила: — Мы приносим искренние извинения за любые неудобства, которые мы, возможно, вам причинили, и надеемся решить эту проблему как можно быстрее.

Она сложила лист бумаги и сунула его обратно в папку, ещё раз улыбнувшись Майклу, прежде чем покинуть комнату.

Он пробыл в комнате один ещё несколько часов, прежде чем кто-либо ещё пришёл увидеться с ним, и в это время ему нечем было заняться, кроме размышлений. Он силился вспомнить времена до того, как всё это началось, времена, когда он, Хассан, Фрэнк и Уилф ходили в «Корабль и лоцман» после рабочего дня, смеялись над грязными шутками, но воспоминания всё ещё были при нём. Иногда кто-нибудь начинал играть на пианино, и они пели, или какой-нибудь бедолага позволял себе лишнего и врезался в стол по пути к выходу, и тогда весь паб аплодировал. Иногда в паб приходила жена Уилфа, прямо в тапочках, хватала его за ухо и тащила домой к ужину.

Жизнь не была лёгкой, но он был счастлив. Он не беспокоился о том, чтобы остепениться, по крайней мере, с Мэгги Дженкинс. К чему было торопиться? Он был счастлив, занимаясь тем, чем он занимался, и сейчас он отдал бы всё ради того, чтобы сидеть в «Корабле и лоцмане» и слушать пение своих друзей.

Теперь он размышлял о том, жив ли он до сих пор. Поначалу всё казалось ему сном или, скорее, ночным кошмаром, но теперь, теперь он знал, что это не сон, это было похоже на смерть или на то, какой, по его представлению, она могла бы быть. Было ли это адом?

Он уже давно не был на исповеди; по меньшей мере с тех пор, как умер его отец. Было ли это наказанием ему? За все его грешные мысли, за все проклятья, за все те времена, когда он злился на Бога, когда наблюдал, как его отец тонет на дне бутылки «Беллс»[45], или когда тётушка Меган говорила ему, что его мать теперь на небесах. Когда жизнь начала терять смысл, он совершенно забыл о церкви. Не за это ли его наказывали?

Может быть, он не пережил взрыва. Может быть, как и остальные, он был убит, а это был ад, созданный специально для него. Ад, где все были жестокими и безразличными и говорили бессмысленные вещи, а демоны в шляпах-котелках пугали маленьких детей. У него даже появилась мысль о том, что он может провести целую вечность в этой комнате не больше десяти футов в длину и шести — в ширину, привязанным к стулу, в одиночестве.

Только одно он знал точно: если и был какой-то шанс вырваться из этого пустынного, бездушного места, он устал бежать. Он уже устал бояться и бежать от того, чего не понимал. Если бы он только мог встать с этого стула и выйти из этой комнаты, он бы стал бороться. Он собирался узнать всё о Торчвуде и о людях в шляпах-котелках, и он боролся бы с ними со всей силой, которую ему только удалось бы собрать.

Его мысли прервала внезапно открывшаяся дверь и появление мужчины, которого он знал, только теперь он был намного старше.

Кромвель.

— Майкл, — сказал он, шаркающей походкой входя в комнату, опираясь на трость. — Майкл, Майкл, Майкл… Сколько лет прошло.

В комнату вошёл охранник в униформе, принеся с собой стул, и Кромвель сел.

— Старые ноги уже не такие сильные, как раньше, — сказал он с мягкой улыбкой. — А в вертолёте нет места, чтобы их вытянуть. Тряские они, эти вертолёты. Никогда их не любил. Всё равно что сидеть внутри шейкера для коктейлей. Поездом ездить было намного удобнее.

Он вздохнул, снял мягкую фетровую шляпу и вытер свой морщинистый теперь лоб платком.

— Майкл, — с улыбкой произнёс он. — Я уж начал думать, что мы тебя больше не увидим. Ты был для нас этаким блуждающим огоньком, в самом деле. Мы почти поймали тебя несколько лет назад, в Кардиффе, как мне сказали. Они отправили кого-то в больницу, где тебя держали, но потом ты исчез. Как Гудини[46]. Ты был привязан к кровати и всё равно испарился, как дым. Весьма впечатляюще. Как давно это было?

— Это было вчера, — сказал Майкл.

Кромвель сделал паузу, глядя в глаза Майклу, а потом рассмеялся.

— Вчера? — переспросил он. — О да, полагаю, это было словно вчера, и, может быть, для тебя это и было вчера, но для нас? О, Майкл… Я бы хотел, чтобы среди нас был хоть один человек, который мог понять, что с тобой случилось. Местами это были довольно интересные годы. Я действительно думал, что мы в последний раз видели тебя в шестьдесят седьмом, но вот, пожалуйста…

— Шестьдесят седьмой? — спросил Майкл. — Они постоянно говорят о 1967-м, но я не знаю, что они имеют в виду.

— Нет, — сказал Кромвель. — Я и не ожидал, что ты будешь это знать. Для нас события развивались по прямой линии, но для тебя… — он покачал головой и смиренно поднял руки. — Для тебя это как китайская головоломка, разве нет? Ты постоянно появляешься тут и там: 1967 год, твой арест, учебный госпиталь несколько лет назад. Ты помнишь хотя бы половину из этого? Сомневаюсь. О, Майкл, если бы только у нас была возможность тебя изучить. Если бы мы только знали, в те первые несколько дней после взрыва. Если бы только у нас были законы, которые есть сейчас. Было значительно сложнее, когда кто-то просто исчезал посреди улицы в 53-м.

Кромвель засмеялся и снова почесал бровь, тихо посмеиваясь.

— Столько времени прошло, — сказал он. — По крайней мере, для меня. С другой стороны, ты ничуть не постарел. Для тебя как будто прошло несколько дней. Здесь, в приёмной, был мальчик, может быть, примерно твоего возраста. Забавный парень. Он говорил так, как будто он родом с нашей стороны моста[47], полагаю, откуда-то из долин. Всё что-то лопотал и заикался, расспрашивая меня, не хочу ли я чашку чаю. Забавно думать о том, что он достаточно молод, чтобы быть твоим внуком, правда?

Кромвель посмотрелся в зеркало и провёл рукой по своей лысой голове. Майкл проследил за его взглядом. Только теперь он мог оценить то, о чём говорил Кромвель. Когда они встречались в последний раз, у них было не больше десяти или пятнадцати лет разницы в возрасте, но теперь Кромвель был очень старым человеком, а Майкл всё ещё был почти мальчишкой.

— Но время решает судьбу каждого человека, разве нет? — продолжал Кромвель. — Некоторые из нас умирают молодыми, а кто-то становится глубоким стариком со слабым мочевым пузырём и коленями, которые трещат, если встаёшь слишком резко. Знаешь, как можно покончить со всем этим, Майкл?

Кромвель отвернулся от своего отражения, чтобы взглянуть прямо на Майкла.

— Как? — спросил Майкл.

— Есть только один способ, — сказал Кромвель. — Всё это закончится, когда ты умрёшь.

— Нет, — сказал Майкл, опустив взгляд и ощущая желание поднять руки, чтобы закрыть лицо. — Нет, это просто очередная ложь. Как тогда, когда вы пришли в больницу и сказали, что вы из Союза… это просто ещё одна ложь.

Кромвель покачал головой.

— Боюсь, что нет, Майкл. Ты же знаешь, что ты им нужен.

— Кому? Кому я нужен?

— Позже кое-кто рассказал мне, что они называются вондраксами. Очень странные существа. Некоторые из их жертв истекли кровью, умерли от огромной кровопотери. Другие сгорели дотла. Наблюдения, отчёты, шестьдесят седьмой год… Мы потратили много лет, собирая всю эту информацию, и теперь смогли сделать вывод. Им нужен ты. Ты — единственный, кто может это прекратить.

— Нет, — сказал Майкл. — Как я могу это прекратить? Что я должен сделать?

Кромвель серьёзно смотрел на него, когда они оба услышали сигнал тревоги.

— А, — протянул Кромвель. — Вот и они. Как я и думал.

— Кто? — спросил Майкл.

— Вондраксы, — ответил Кромвель. — Это был всего лишь вопрос времени.

Дверь комнаты для допросов открылась, и вошли два вооружённых охранника.

— Мистер Кромвель, мисс Стэнли просила вас оставаться здесь вместе с нашим посетителем. У нас ситуация с кодом 200 на одном из нижних этажей.

— Люди в шляпах-котелках, без сомнений, — сказал Кромвель. Он казался странно непринуждённым, как будто испытывал это уже много раз раньше.

— Д-да, сэр, — сказал один из охранников. — Как вы узнали?

— Спросите у нашего юного друга, — широко улыбаясь, ответил Кромвель. — Он их старый друг.

Охранники перевели взгляды с Кромвеля на Майкла и обратно.

— Я не имел в виду буквально, — пояснил Кромвель. — Это фигура речи.

Охранники вышли из комнаты, и дверь закрылась. Майкл сражался с верёвками, но у него ничего не получалось.

— Пытаешься сбежать? — поинтересовался Кромвель. — Ты же знаешь, в этом действительно нет нужды. У тебя всегда лучше всего получается сбегать, когда ты даже не пытаешься этого сделать.

— Но нам нужно уходить отсюда!

— Мне, возможно, да, — сказал Кромвель. — Скорее всего, я с ними не совладаю, но ты… Ты для них совершенно особенный.

— Что вы имеете в виду?

Кромвель не ответил ему, а просто посмотрел на часы. Где-то в здании раздался взрыв. Даже в этой комнате, которая определённо была звукоизолированной, он был слышен, и даже не просто слышен — он чувствовался.

— Они идут, — сказал Кромвель. — Как дети космоса, я всегда чувствовал. Столько хаоса, столько разрушений, столько бессмысленной жестокости, и всё, чего они хотят — получить назад свой шар.

— Вы говорите какой-то бред! — закричал Майкл. — Дайте мне встать с этого стула. Вы сумасшедший!

— О нет, — сказал Кромвель. — После того, как это длилось пятьдесят странных лет, я вполне в своём уме. Для того, чтобы расслабиться, нет ничего лучше, чем знание будущего — или, в нашем случае, прошлого.

Он посмотрел на Майкла, и его лицо вдруг исполнилось тепла и сострадания.

— Я никогда не извинялся за то, что мы с тобой делали, — сказал он с мягкой улыбкой. — Я никогда не просил прощения.

Он безмятежно закрыл глаза, как будто слушая какую-то успокаивающую фортепианную сонату, и, как только он это сделал, зеркало на стене разбилось, и осколки двустороннего стекла посыпались на пол.

— Они приближаются, — сказал Кромвель, чьи глаза были по-прежнему закрыты, а выражение лица — блаженным. — Им не нравятся зеркала.

Ещё один взрыв, на сей раз громче — такой, что разбилось двустороннее зеркало — и Майкл смог видеть тёмную соседнюю комнату. Он слышал крики людей, где-то дальше наблюдательной комнаты, и видел в темноте движущиеся фигуры.

— Пожалуйста, — взмолился Майкл. — Просто дайте мне встать. Нам нужно уходить отсюда, сейчас же.

— Тебе — не нужно, — сказал Кромвель. — С тобой всё будет хорошо.

Фигуры в темноте постепенно становились лучше видны, потому что каждая из них выходила на свет в комнату для допросов. Сначала они казались похожими на людей, но с ними всегда было так. Когда на них упал свет, показались одинаковые лица — оскалившиеся, с серой кожей, скрытые за круглыми чёрными очками глаза, злобные рты, приоткрывающиеся, чтобы показать острые зубы.

— Путешественник… — хором произнесли они.

Кромвель открыл глаза и посмотрел через разбитое зеркало, как приближаются вондраксы. Одновременно они остановились, каждый из них тяжело дышал, из их глоток вырывалось омерзительное шипение, их похожие на когти пальцы сомкнулись вокруг зияющей в стене зубчатой раны, где раньше было зеркало. Они были готовы войти в комнату для допросов.

Кромвель повернулся, чтобы взглянуть на Майкла, но не увидел ничего, кроме пустого стула.

— Умница, — сказал он, посмеиваясь.

Он снова повернулся лицом к разбитому зеркалу и посмотрел прямо в глаза вондраксу.

Вступительные аккорды песни «20th Century Boy» группы T-Rex ударили ему в уши, когда Джек Харкнесс шёл по Карнаби-стрит летним утром 1967 года.

Какое значение имеет то, что эта песня будет записана только через шесть лет, или то, что прибор, на котором он её слушал — «С-Fish X20» — будет изобретён только спустя шесть десятилетий. Анахронизмы не были важны для Джека, а наушники были практически незаметными, так что вряд ли кто-либо мог их увидеть. Значение имело лишь то, что песня казалась подходящей.

«C-Fish», портативный музыкальный плеер, был вместе с остальным содержимым его сумки взят из камеры хранения на вокзале Кингз Кросс самим Джеком много лет и много жизней назад, в те дни, когда во времени не было преград. Он думал, что и то, и другое сможет когда-нибудь понадобиться, и был прав.

Оглядываясь по сторонам, на разных модов[48] и хиппи — девушек в флуоресцентных мини-юбках, жилетках с рисунком в виде британского флага и кепках-гаврош; мужчин в джинсах-клёш и пёстрых марлевых рубашках — Джек внезапно понял, что бессмертие скорее делает жизнь не предсказуемой, а даже более удивительной. Жизнь, которая тянется больше века, заставила изменения, которые для обычного наблюдателя происходили постепенно, казаться неожиданными и революционными.

Всего несколько лет назад, во время его последнего визита, он видел эту улицу заполненной людьми в строгих костюмах и вычурно одетыми джазовыми музыкантами. Теперь здесь был взрыв кричащих, психоделических цветов, и музыка лилась из открытых дверей почти каждого магазина.

Хотя он пришёл сюда не просто как турист и даже не как наблюдатель. Этим утром у Джека была цель. У него были вопросы, которые требовали ответов. Кто-то в Лондоне спрашивал о Джеке Харкнессе, и Джек собирался выяснить, кто это был.

Он был в городе чуть больше трёх часов, но уже почувствовал, что за ним следят. Почти всю дорогу за ним ехала машина, чёрный «Ровер Р6», за рулём которого сидел мужчина в серой кепке. Любители, подумал Джек. Кем бы они ни были, путешествия инкогнито определённо не являлись их сильной стороной. Но теперь он был вне подозрений. Улицы Сохо хорошо подходили для того, чтобы затеряться и оторваться от преследователей; запутанная сеть связанных между собой проездов и переулков, окружённых оживлёнными, перегруженными транспортом артериями Шафтсбери-авеню, Оксфорд-стрит и Черинг-Кросс-роуд. Это была деревня в черте города; хаотичное, неритмично бьющееся сердце в самом центре столицы.

Он направлялся в ресторан под названием «Хоутонз» на Голден-сквер. В ярком, шумном калейдоскопе Сохо это был оазис джентльменского спокойствия, возврат к прошлому. И ещё это было место, где Джек мог встретить Хьюго.

Хьюго Фолкнер был третьим сыном барона Фолкнера из Даррингтона, и каждой своей клеткой он был третьим сыном пэра. В то время как его старшие братья наслаждались славой военных и теперь были большими людьми в Сити, Хьюго выглядел скорее белой вороной; декадент, известный своими бурными вечеринками и почти богемным образом жизни. Он торговал антиквариатом и предметами искусства — уважаемая профессия для любого семейства, кроме Фолкнеров, для которых ценность человека измерялась количеством медалей.

Сам ресторан словно переносил посетителей в Эдвардианскую эпоху: бордовый бархат и настоящие абажуры от Тиффани; облака сигарного дыма под потолком, и всё это в сопровождении звона столовых приборов и грубых голосов. Это казалось странным Джеку, который ел в таких местах, когда они были скорее нормой, нежели исключением — у него было ощущение, словно он ненароком попал в собственное прошлое. Когда он пришёл в ресторан, мэтр проводил его к столику в дальнем углу, где его уже ждал Хьюго.

Джека удивила его внешность. Зная о репутации этого человека, он думал, что тот окажется менее щеголеватым. Джек ожидал увидеть длинные волосы, возможно, бороду и этническую одежду, но вместо этого его поприветствовал очень высокий светловолосый молодой человек, одетый в полосатый костюм и розовый галстук.

— Мистер Фолкнер? — спросил Джек.

Хьюго встал и протянул руку.

— Хьюго, пожалуйста. Вы, должно быть, мистер Уильямсон?

— Тим.

— Тим… приятно с вами познакомиться, — он слабо пожал руку Джека и снова сел. — Не желаете ли чаю? Или кофе? Может быть, чего-нибудь покрепче? У них есть великолепная колейта[49] 1948 года, если вы пьёте портвейн.

— Всё в порядке, — сказал Джек. Он уже открывал сумку, которую пронёс с собой через весь Сохо, и доставал оттуда маленький деревянный ящичек.

Глаза Хьюго загорелись, и у него перехватило дыхание от удовольствия.

— Это оно?

Джек кивнул.

— Это оно, — подтвердил он, кладя ящичек на стол и аккуратно открывая его. Внутри, завёрнутая в кусок льна, лежала толстая, пожелтевшая от времени рукопись с загнувшимися уголками страниц. На титульном листе красовалась надпись:

— Ну и когда ты собираешься вернуться домой? — голос Риса, доносившийся из телефонной трубки, был какими-то металлическим и искажался помехами. Вот что ещё нужно добавить в свадебный список: новый телефон.

— Не знаю, любимый, — ответила Гвен. — Я же сказала, что тут в последний момент кое-что случилось. Я не буду сильно задерживаться, обещаю.

— Я приготовил тебе чай и всё остальное, — сказал Рис. — Спагетти болоньезе. Я даже купил твой любимый сыр.

Ах, спагетти болоньезе, подумала Гвен. Это был новейший — кулинарный — способ просить прощения, изобретённый Рисом. Конечно, теперь она успела устать от этого — после столь многих извинений, которые заставляли Риса бежать на кухню после быстрого визита в ближайший супермаркет. Спаг бол, как он это называл, и бутылка лучшего красного вина, которое супермаркет выпускает под своим брендом. Даже притом, что Гвен не ходила в магазин вместе с ним, она легко могла представить себе, какую физиономию он корчил при виде всего, что стоило больше пяти фунтов.

— Мы съедим это, когда я приду домой, — сказала Гвен.

— Но когда это будет? — спросил Рис. — Я чертовски голоден, и уже перевалило за десять часов. Мне утром на работу.

Безусловно, он был прав. Он мог приготовить спагетти болоньезе, но почему он обязан был ждать её до полуночи, а то и дольше? Гвен вздохнула.

На другом конце Хаба Оуэн просматривал архивные материалы, связанные со взрывом в 1953 году и с расследованием, которое проводилось после этого. Он несколько раз подавал сигналы Гвен, махая рукой, но Гвен покачала головой.

— Прости меня, Рис, — сказала она в телефонную трубку. — Мне нужно идти, серьёзно. Это ненадолго, любимый, я обещаю.

Она попрощалась с ним и отключилась.

— Что там? — крикнула она Оуэну. — Что это так отчаянно жаждет моего внимания?

— Взгляни на это, — сказал Оуэн, показывая на экран. — Я нашёл кое-что, связанное с исследованием Шара. Но это ещё не всё.

— Что это? — спросила Гвен, подходя к нему и бросая взгляд на монитор.

— Вот, — Оуэн постучал по экрану. — Здесь сказано, что никому не удалось установить причину взрыва, хотя считалось, что… Господи, кажется, мне нужны очки или что-то такое, или просто шрифт слишком мелкий? Так вот, считалось, что нельзя исключать влияние энергии Разлома. Джек был прав. Потом тут написано, что в кардиффском Торчвуде ничего не происходило в течение следующих четырнадцати лет, когда «ведущие специалисты»… кто, чёрт побери, эти ведущие специалисты? В любом случае… Ведущие специалисты… расследовали «происшествие в “Сахаре Гамильтона”».

— И что дальше?

— Твоя догадка так же хороша, как и моя. Я прошерстил всю нашу базу данных. Я просмотрел всё, что нам удалось спасти из Торчвуда-1. Ничего. Вообще по нулям. Это последняя информация, связанная с Майклом, которую мне удалось найти. Мы теряем след, даже не успев толком его найти.

Оуэн встал из-за своего стола.

— В любом случае, — сказал он. — Я иду в конференц-зал присмотреть за Майклом. У меня очень нехорошее предчувствие…

— Относительно чего? — спросила Гвен.

— Не знаю, — ответил Оуэн. — Но оно есть.

Тошико смотрела на Шар. Она слушала всё, о чём говорил Джек, но это по-прежнему было ей не слишком понятно, а то и вовсе казалось бессмыслицей. За время работы в Торчвуде она успела привыкнуть ко многим странным и необъяснимым вещам. Она видела космические корабли и инопланетян, она путешествовала во времени, но это было что-то другое.

Это были её ночные кошмары. Она понимала, что с этим надо было что-то делать. Когда она слушала, как Джек рассказывал о вондраксах и как остальные описывали то, что видели и слышали… это было так, словно существование того, что больше всего пугало её в детстве, подтвердилось.

Чудовище под кроватью больше не было мрачной фантазией, которую оправдывали чересчур разыгравшимся детским воображением; оно было настоящим.

Сам Шар сейчас выглядел достаточно безобидно. Показания, полученные ею чуть ранее, уменьшались с каждой минутой, оставляя лишь металлическую оболочку. Первые металлургические тесты, которые ей удалось провести, подтвердили ещё одну, довольно странную, особенность. Из какого бы металла ни был сделан шар, его невозможно было найти в периодической таблице. Этот металл обладал свойствами, характерными для титана и цинка, но он не являлся ни тем, ни другим. И, хотя шар оказался полым, с оболочкой не более сантиметра в толщину, он весил больше сорока килограммов.

Гравюры на его поверхности были похожи на древние иероглифы, но Тошико немного разбиралась в египетской, шумерской и других формах письменности, и эти иероглифы не были похожи ни на одно существующее на Земле письмо. Хотя с чего бы? Если верить Джеку, этот Шар вполне мог быть старше самой Земли.

А потом был Майкл.

Бедный Майкл, как она обычно думала о нём. Теперь ей было ясно, что Майкл, который спит в конференц-зале, никогда раньше её не видел, что их встреча в Осаке для него ещё не произошла. Она задумалась о том, где всё это закончится для него. Она казалась себе такой бесполезной и беспомощной. Почему здесь не было ничего такого, что она могла бы сделать для него? Со всей техникой, которая была в их распоряжений, они по-прежнему могли лишь наблюдать, ничего не предпринимая.

Тошико перерисовывала кое-какие гравюры с поверхности Шара, когда увидела это. Краем глаза она заметила, как на одном из её мониторов из тени подвала D-4 вышла какая-то фигура. Она быстро повернула голову, чтобы посмотреть на эту фигуру, и была уверена, что отчётливо видела её, пусть даже на долю секунды.

Силуэт мужчины в шляпе-котелке.

Как только она повернулась к монитору, тёмная фигура испарилась. Тошико судорожно вздохнула и быстро проверила датчики движения в хранилищах.

Там ничего не было. Ему как врачу больше нечего было делать. Он провёл все необходимые тесты, написал все отчёты, которые нужно было написать.

Профессиональная часть его была удовлетворена, и теперь он просто сидел здесь, в конференц-зале, с пациентом. С Майклом.

Майкл теперь спал немного спокойнее, лёжа на боку в позе эмбриона, он тихо дышал, и его глаза под веками не двигались.

— С тобой всё будет хорошо, — сказал Оуэн. Сначала он почувствовал себя глупо из-за того, что разговаривал со спящим человеком. Конечно, так делают с людьми, находящимися в коме, но не с теми, кто просто спит.

— Мне бы хотелось, чтобы я мог сделать для тебя больше, приятель, честное слово. Но иногда мы просто не можем найти ответы. О, конечно, Джек знает многое, но не всё. Я не уверен, что мы в принципе сможем остановить всё это. Я имею в виду… тахионную радиацию. Чёрт возьми, до сегодняшнего дня я вообще ни разу не слышал об этом. Я узнал об этом всего час назад. И эти существа… вондраксы… Если они приходили за тобой раньше, я думаю, они придут снова.

Он сделал глубокий вдох.

— Но не беспокойся, приятель, — сказал он. — На этот раз мы будем их ждать.

Джек не слышал, как Йанто вошёл в кабинет. Он даже не знал, что Йанто здесь, пока не почувствовал его руку у себя на плече и не услышал его голос.

— Ты в порядке?

— Да, — сказал Джек, накрыв руку Йанто своей и легонько сжав её. — Да, всё отлично.

На мгновение повисла тишина, затем Йанто снова заговорил.

— Весёлый был вечер, правда? — сказал он.

Джек нахмурился.

— Весёлый? — переспросил он. — В каком смысле — весёлый? «Весёлый» в смысле «ха-ха» или «весёлый» в смысле «своеобразный»?

— О, — сказал Йанто. — Весёлый-своеобразный. Определённо своеобразный. Ещё и двух часов не прошло с тех пор, как я сидел тут, задрав ноги, и смотрел «Голдфингер». Эта ночь кажется очень длинной.

— Каждая ночь длинная, — сказал Джек.

— Ты хочешь казаться загадочным? — спросил Йанто. — Знаешь, я ничего в этом не понимаю. Мне придётся изучить всё собрание трудов Сартра, чтобы научиться правильно тебя понимать.

— Я настолько загадочный? — поинтересовался Джек.

— Иногда, — ответил Йанто.

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким гудением машин.

— Мне следует ревновать? — спросил Йанто.

Джек повернулся на своём стуле.

— Что ты имеешь в виду?

Йанто указал на монитор Джека, где тот наблюдал за спящим Майклом.

— Что? — спросил Джек. — О чём ты?

— Мы все встречались с ним раньше, — сказал Йанто. — До того, как попали сюда. Ты сам сказал, что знал его до сегодняшнего вечера.

— Это правда. Я его знал.

— Насколько близко вы были знакомы?

Джек не ответил.

— Если тебе нужно что-то сделать, — сказал Йанто, — просто сделай это. Ты не моя собственность. Я не могу тебя останавливать.

Джек поднял взгляд на Йанто и слабо улыбнулся.

— Это не так просто, да? — сказал он. — Парень, который спит в конференц-зале, не знает меня. Он не знает, что произойдёт дальше. Это моё прошлое и его будущее. Я ничего не могу ему сказать. Я не могу помешать этому случиться.

— Чему ты не можешь помешать случиться? — спросил Йанто. — Что случилось?

— Я выгляжу глупо, — сказал Майкл, стоя перед зеркалом в полный рост в номере отеля, одетый в фиолетовые вельветовые брюки, коричневую марлевую рубашку и фиолетовую жилетку.

— Ты выглядишь не глупо, — возразил Джек. — Может быть, немного эксцентрично, но не более, чем все остальные здесь. Это — шестидесятые. Ты не можешь ходить повсюду в своей робе. Кроме того, не похоже, что ты это покупал.

Майкл посмотрел на Джека и улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

Отель был не самым лучшим; фактически, Джек мог бы даже сказать, что качество его значительно ниже среднего, но ему приходилось бывать в местах похуже, а здесь Майкл был в безопасности.

Это была расположенная недалеко от города развалюха, зажатая между букмекерской конторой и обветшалым викторианским театром. Вывеска у входа гласила: «От ль “Ш нгри-Ла”», но это место было так далеко от придуманного Джеймсом Хилтоном рая[51], насколько это возможно. По крайней мере, решил Джек, низкая арендная плата и отсутствие роскоши означают, что владелец гостиницы — женщина с татуировкой в виде розы на руке и нездоровым пристрастием к кроссвордам — вряд ли будет задавать слишком много вопросов. Без сомнения, в отеле «Шангри-Ла» происходило много странных вещей.

Комната была самой обыкновенной, с двуспальной кроватью, маленьким столиком и стулом. Ещё там были оранжевые нейлоновые занавески, а ванная комната находилась в коридоре, и её приходилось делить с постояльцами из других восьми комнат. Майклу, казалось, было всё равно. Он никогда раньше не останавливался в отелях.

— Ты говорил, у тебя есть сестра? — спросил Джек.

— Да, — ответил Майкл. — Она живёт в Бьюттауне. По крайней мере, я так думаю.

— Ты считаешь, что она по-прежнему там живёт?

Майкл пожал плечами.

— Ладно, — сказал Джек. — Попытка не пытка, правда ведь?

Он не хотел рассказывать Майклу о своём плане. Они найдут сестру Майкла, и тогда Майкл будет свободен — свободен от сил, которых он никогда не поймёт, а Джек сможет решить проблему с Хьюго.

— Ты помнишь, где она живёт?

— Да, — ответил Майкл. — Фитцхеймон Терис, дом 6. Я там жил. Это было как будто вчера. Это было вчера…

— Отлично, можно начать с этого, — сказал Джек.

Майкл кивнул, но Джек видел, что его что-то беспокоит. Он молчал почти всё время, пока они ехали по улицам города к Бьюттауну.

— Всё меняется, — сказал Майкл, глядя в окно. — Каждый раз, когда я оказываюсь здесь, что-то выглядит иначе. Что-то изменилось.

— Это особенность этого мира, дружок, — сказал Джек. — Нет смысла пытаться бороться с временем.

Майкл уныло кивнул, но по-прежнему не мог в это поверить. Предполагалось, что это место, этот город — его дом, но он до сих пор казался Майклу невероятно чужим и каким-то не таким. Конечно, там были знакомые ему здания, но незнакомых было больше. Некоторых домов из тех, что он ожидал увидеть, больше не существовало; целые улицы были стёрты с лица земли, и от них остались лишь огромные пустыри, засыпанные гравием и заросшие сорняками. Майкл с грустью задумался о том, увидит ли он когда-нибудь снова свой настоящий дом; дом, который он на самом деле знал.

Они добрались до Фитцхеймон Терис, и Джек припарковал машину рядом с домом.

— Это здесь, — сказал Майкл. — Дом номер 6. Я живу… она живёт здесь. По крайней мере, я надеюсь на это.

— Тогда пойдём, — предложил Джек, жестом указывая на дверь. — Чего ты ждёшь?

Майкл кивнул и вышел из машины. Он поднялся по ступенькам к входной двери, несколько раз постучал и стал ждать. Он слышал доносящийся откуда-то изнутри собачий лай, а потом быстрые шаги по лестнице.

Дверь открыл лохматый подросток с чахлыми юношескими усиками.

— Здравствуйте, — монотонно пробормотал мальчик.

— Здравствуйте, — сказал Майкл. — Мария Беллини, то есть, я хотел сказать, Джеймс, Мария Джеймс… Она здесь живёт?

Подросток кивнул и повернулся.

— Ма-ам! Тут кто-то хочет тебя увидеть!

Откуда-то из глубины дома донёсся голос сестры Майкла. Он моментально узнал её голос, хотя время немного изменило его.

— И кто это? Если торговые агенты, то скажи им, что меня ничего не интересует.

— Я не агент, — сказал Майкл, улыбнувшись своему племяннику. — Скажи ей, что это её брат.

Мальчик нахмурился, как будто Майкл сказал что-то, что могло оказаться неправдой, а потом заорал:

— Он говорит, что он твой брат.

В полумраке прихожей Майкл увидел выходящую из кухни фигуру, одетую в передник и резиновые перчатки «Мэриголд». Она была старше, чем он мог себе представить: он увидел седые пряди в её некогда чёрных, как и у него, волосах, «гусиные лапки» в уголках её голубых глаз, морщинки у рта — но он всё равно узнал её.

— Мария… — сказал он, не находя других слов. Его глаза загорелись, и он почувствовал, что улыбается, самой искренней улыбкой, впервые на своей памяти. Он чувствовал себя так, словно его сердце вот-вот выскочит из груди, словно ему хотелось сделать вдох, пока он не взорвался, словно все его молитвы наконец были услышаны и он получил на них ответ.

Может быть, теперь это закончится, может быть, всё прекратится, и он будет в безопасности — у себя дома.

— Роберт, иди в свою комнату, — сказала его сестра своему сыну, мальчику, которого Майкл в последний раз видел младенцем, всего несколько дней назад.

Мальчик пожал плечами и пошёл обратно в дом, а Майкл понял, что Мария не улыбается ему в ответ.

— Вы не мой брат, — сказала она, качая головой. — Мой брат умер. Много лет назад. Посмотрите на себя. Сколько вам лет? Ему бы было уже почти сорок. Вы не Майкл. Как вы смеете являться сюда и говорить такие вещи?! Кто вы? Откуда вы знаете его имя? Откуда вы знаете, где я живу?

— Нет… — сказал Майкл, делая шаг к двери.

— Держитесь от меня подальше, или, клянусь Богом, я позвоню в полицию. Кто вы?

— Я же сказал тебе, — ответил Майкл. — Это я. Майкл. Я вернулся. Я здесь, я вернулся, и я только хотел…

— Это какая-то дурацкая шутка? — сказала его сестра. — Мой брат давно пропал. Мне сказали, что он мог утопиться. Что он мог спрыгнуть с лодки и утопиться. Как вы смеете приходить сюда и говорить такое? Как вы смеете?..

Она зажала рот рукой и вытерла слёзы.

— Ваше счастье, что мой муж на работе, — сказала она. — Если бы он был дома…

— Пожалуйста, Мария… — взмолился Майкл. — Я просто…

— Я больше не хочу вас тут видеть, — сказала его сестра. — Вы меня слышите? Я больше никогда не хочу вас видеть.

Дверь закрылась — не с грохотом, но с глухим стуком — и Майкл был уверен, что слышал всхлипывания с другой стороны. Он прислонился к двери и попытался что-то сказать, хоть что-нибудь, но не смог. Это было бесполезно.

Остаток пути к отелю он просидел молча. Джек готов был поставить что угодно на то, что сестра парня примет его с распростёртыми объятиями, но тогда четырнадцать лет были долгим временем. Не существовало учебника о том, как реагировать на подобные сюрпризы, особенно если они были настолько нелогичными. Джек не мог ничего сказать в утешение Майклу; во всяком случае, он ничего не мог придумать — ничего такого, что имело бы для него значение. Всё, что он мог — заботиться о безопасности Майкла.

Джеку часто нравилось думать о том, что годы, проведённые в бесплодном ожидании — годы, демонстрировавшие все самые грязные стороны жизни — сделали его жёстче; он стал достаточно циничным для того, чтобы справляться с тем, что ожидало его в дальнейшем, и эмоционально устойчивым для того, чтобы найти выход из любой ситуации, но он знал, что это не так. Последние угольки сочувствия и альтруизма в нём ещё не угасли окончательно. Но что делать с Майклом?

— Что нам делать? — спросил Майкл, когда они вернулись в гостиничный номер. Угасающий свет закатного солнца просачивался сквозь закрытые шторы, окрашивая всю комнату в огненно-оранжевый цвет.

— На долгое время — не знаю, — сказал Джек. — У меня самого есть вопросы, которые требуют ответа, а ты… ты сам по себе просто большая связка вопросов. Завтра будет кое-что… Возможно, мне придётся кое с кем встретиться. Может быть, из этого ничего и не выйдет. А что будет до того, я не знаю. Планы у меня только что иссякли. Но сегодня вечером… Я бы сказал, что сегодня мы пойдём в город и выпьем где-нибудь. Я хочу сказать, мне сейчас нет особого смысла напиваться, потому что, кажется, сейчас я не пьянею, но мы можем посидеть в каком-нибудь шумном и многолюдном пабе и притвориться, что весело проводим время. Неплохо звучит, а, дружок?

Майкл улыбнулся. Это не было планом как таковым, но он решил, что это лучше, чем оставаться в своей безжизненной комнате, думая о событиях прошедшего дня. Кроме того, когда он просто был с Джеком, он чувствовал себя в безопасности.

Паб назывался «Роза и Корона», и он находился всего в нескольких минутах ходьбы от отеля, в узком проезде рядом с оживлённой Сент-Мэри-стрит. Это место оказалось именно таким, каким его описывал Джек; там было и шумно, и многолюдно. По настоянию Джека они сели в углу, откуда хорошо была видна остальная часть бара, и некоторое время оба молчали. Майкл первым прервал тишину — точнее, молчание за их столиком среди какофонии, издаваемой остальными посетителями.

— У вас есть друзья? — спросил он.

Джек засмеялся.

— Друзья? Ну, есть кое-какие люди, которых я знаю, — ответил он. — Думаю, их можно назвать товарищами. Знакомыми. У меня были друзья, но я давно не видел никого из них. Понимаешь, то, чем я обладаю, всё, что у меня есть… оно не позволяет мне заводить друзей. — Он сделал паузу, опустил взгляд на свою пинту холодной воды из-под крана и задумчиво улыбнулся. — Как будто для меня время идёт не так, как для других людей. То, что кажется тебе месяцами, для них — годы, и потом они уходят. Люди стареют, умирают. Сначала я ходил на похороны, но потом этих похорон, которые мне нужно было посещать, стало слишком много. И война ничего не облегчила.

— Вы были на войне?

— О, да, — Джек кивнул, по-прежнему улыбаясь. — На самом деле, на обеих войнах, и кроме того — ещё на нескольких. Я был в подобных ситуациях, которые заставляют тебя… не знаю… думать иначе обо всём этом. Я имею в виду, если жизнь настолько не ценится, что людей можно лопатами швырять на войну, как… как груды угля в печь, что это означает? — Он покачал головой и сделал ещё глоток воды.

— Вы вообще не пьёте? — поинтересовался Майкл.

Джек покачал головой.

— На меня это не действует, — с ухмылкой отозвался он. — Хотя иногда мне этого хотелось бы. Знаешь, чтобы перейти черту?

Майкл кивнул.

— У вас есть друзья, — заявил он. — Я имею в виду, не сейчас, но в будущем.

— Тьфу, — сказал Джек. — Ну уж нет, хватит. Как я уже сказал, ты не можешь рассказывать мне о том, что пока не произошло. Я могу прочитать тебе целую лекцию о парадоксах и нарушении пространственно-временного континуума, и…

— Я знаю, вы говорили, — отрезал Майкл. — Но только так вы можете узнать это. У вас есть друзья. И они кажутся приятными людьми.

Джек перевёл взгляд на свой напиток и снова улыбнулся.

— Это хорошо, — сказал он.

Майкл улыбнулся Джеку и выпил последние капли пива из своего стакана. В отличие от Джека, он пил, и алкоголь уже начинал действовать на него. Он не был пьян, но первые две пинты определённо помогли ему расслабиться, пусть даже немного.

Но даже при этом он не забыл о своей сестре. Он не был уверен в том, какой реакции он от неё ожидал, но потом, вспоминая, он понял, что даже не знал точно, живёт ли она до сих пор по тому же адресу. Он лишь хотел, чтобы события сложились по-другому.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Майкл стал разглядывать других людей в баре. Оказалось, что здесь за редким исключением нет женщин, только мужчины, и поэтому атмосфера была немного другой. Это напомнило ему один из тех пабов у Тигровой бухты, место, где он был всего один или два раза. Там люди разговаривали друг с другом как-то иначе, как будто использовали шифр.

Рядом с баром он заметил пожилого мужчину в сиреневой рубашке, курящего сигарету через мундштук и беседующего с угрюмым парнем в кожаной куртке. Пожилой нервно хихикал над чем-то, что сказал молодой, а потом положил одну руку ему на плечо. В этом жесте было что-то знакомое и понятное Майклу. Пожилой мужчина был из тех, кого отец Майкла назвал бы «бабой» или «педиком». Он знал много таких.

— У нас тоже есть такие пабы, — сказал Майкл. — Там, откуда я родом. У Тигровой бухты. Кое-кто из моряков туда ходит.

— Что? — спросил Джек. — Ты имеешь в виду пабы, где продают пиво?

— Нет, — робко сказал Майкл. — Вы знаете, что я имею в виду.

Джек огляделся по сторонам, изучая помещение, и нахмурился.

— Нет, не знаю, — ответил он.

Майкл поморщился. Джек что, издевается над ним?

— Вы знаете, — сказал он. — Пабы для… знаете… мужчин, которые…

Джек засмеялся.

— О… Понятно. Нет, если честно, я не заметил. Но это правда — у меня есть необъяснимая привычка ходить в такие места. Разные звёздные системы, многие, многие различные эпохи, но всегда одинаковые места, и часто с одними и теми же лицами. Если хочешь, можем пойти куда-нибудь ещё.

Майкл покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нет, всё в порядке. Мы можем остаться здесь.

Джек сделал ещё глоток воды из своего стакана.

— У тебя есть ещё кто-нибудь, кроме сестры? Ты женат?

— Нет, — Майкл нервно засмеялся.

— А девушка у тебя есть?

— Нет. — Майкл запнулся, на мгновение его мысли унеслись куда-то далеко. — На самом деле, — сказал он, — была одна девчонка, Мэгги Дженкинс. У нас было всего одно свидание. Не знаю… Оно прошло не слишком хорошо. Все в пабе постоянно говорили, что я должен позвать её на свидание, но, когда я её пригласил, всё было как-то не так.

— Ладно, — сказал Джек. — А до Мэгги Дженкинс был кто-нибудь?

Майкл почесал нос и пожал плечами.

— Кое-кто был, — сказал он. — Я работал вместе с этим человеком, он мне нравился, но я не мог никому об этом рассказать. Там все были женаты, и… Ну, я просто не мог.

— И что с ними случилось?

Майкл сделал глубокий вдох и посмотрел прямо в глаза Джеку.

— Он умер, — сказал он. — Это был несчастный случай. Но, как я уже сказал, я никогда не сказал бы ему. Вероятно, если бы даже я на это решился, он не понял бы, о чём я говорю. — Майкл покачал головой. — А теперь никого нет. И эта странная вещь постоянно происходит со мной. Я не могу ни за что уцепиться, всё просто утекает сквозь пальцы, как песок. Что это за жизнь?

— Это просто та жизнь, которая была тебе дана, — мягко заметил Джек. — Единственная жизнь.

Они вернулись в отель чуть позже одиннадцати часов вечера. Тёмные улицы Кардиффа заполонили толпы ночных бродяг и воришек, жуликов и проституток.

Теперь Майкл ощутил эффект от выпитого пива. Он так мало ел и спал за то время, которое он назвал бы последними несколькими днями, что ему не потребовалось много, чтобы почувствовать себя пьяным. Когда они вошли в холл отеля «Шангри-Ла», хозяйка посмотрела на них и улыбнулась.

— Доброго вечера вам обоим. Столица Канады. Шесть букв. Вторая «Т», четвёртая «А».

— Оттава, — сказал Джек.

— А, это подходит, — сказала хозяйка. — Я всегда думала, что это Торонто. Доброй ночи, парни.

Они поднялись на четыре пролёта по лестнице — гостиница «Шангри-Ла» была построена ещё до того, как появились лифты — и по слабо освещённому коридору направились к своему номеру. Когда они вошли, Джек сделал глубокий вдох и хлопнул в ладоши.

— Ладно, — сказал он. — Можешь лечь на кровать. Мне не особенно хочется спать. Я могу просто… знаешь… воспользоваться стулом или чем-нибудь ещё.

Майкл посмотрел на жёсткий деревянный стул, а потом — на Джека.

— Тебе это не понадобится, — сказал он.

Проснувшись, Майкл обнаружил, что он в комнате один. Его разбудили свистки поездов, отправляющихся со станции, и шум автомобилей на улицах, и, взглянув на висящие на стене часы, он увидел, что ещё только восемь. Но он был один.

— Джек? — позвал он. Никто не ответил.

Майкл почувствовал, как его сердце упало. Вот как. Джек бросил его в этом отеле. Вчера он что-то почувствовал: какое-то отчаяние и страх, и оба этих чувства не были свойственны Джеку, которого он встречал в другом времени. Джек сбежал.

Майкл сделал вдох. Он по-прежнему чувствовал его запах на соседней подушке. Это заставило его улыбнуться, пусть даже всего на мгновение. Теперь, как оказалось, он снова был один в очередном странном времени и месте.

Он стоял у кровати, натягивая свою новую одежду, когда дверь открылась, и вошёл Джек с пакетом продуктов.

— А, ты уже проснулся, — сказал он.

— Джек… — сияя, воскликнул Майкл. — Я думал…

— Что ты думал? Что я тебя бросил? Глупости. Я просто пошёл купить нам чего-нибудь на завтрак. Боюсь, это довольно стандартная еда для Британии конца шестидесятых. Похоже, круассаны появятся только через несколько лет.

— Что такое круассаны?

— Именно.

Джек поставил пакет на стол и, когда Майкл встал, Джек прижал его к себе и поцеловал.

Майкл вздрогнул.

— Ты в порядке? — спросил Джек.

— Да, — ответил Майкл. — Конечно. Я просто… Это просто…

Джек кивнул.

— Понимаю, — сказал он. — Это утро после… и сейчас ты чувствуешь…

— Нет, не так. Я просто не… я имею в виду… Раньше.

— В самом деле?

Майкл кивнул и присел на край кровати, чтобы обуться. Он всё ещё выглядел озадаченным, и ему как будто было неловко.

— Никогда, — сказал он.

— Извини, — сказал Джек.

Майкл посмотрел на него и улыбнулся.

— Не нужно извиняться. — Он замолчал, завязывая шнурки, и издал короткий вздох. — Итак… Что мы будем делать сегодня?

— Сегодня, — сказал Джек, — я собираюсь задать несколько вопросов. И на этот раз я рассчитываю получить какие-то ответы. Но сначала — завтрак!

Пока Майкл ел, Джек вышел из номера, чтобы воспользоваться находящимся в коридоре телефоном-автоматом. Прислушиваясь, Майкл едва разбирал слова Джека, и лишь изредка ему удавалось собрать услышанное в целые предложения, и ничего из этого он не понимал.

— Я не могу. Нет… Нет. Не нужно беспокоиться из-за того, что я делаю нечто подобное. Вам не нужно об этом заботиться; может быть, тут нет ничего страшного. Я не знаю. Несколько дней. Несколько недель. Что вы имеете в виду? В прошлый раз я проверял, я вам не принадлежу!

Джек с грохотом бросил трубку и вернулся в номер.

— Собирайся, — сказал он. — Мы уходим.

— Кому ты звонил? — спросил Майкл.

— Никому, — ответил Джек. — Кое-каким друзьям. То есть знакомым. А теперь пойдём…

— Куда мы идём?

— Увидишь.

Двадцать минут спустя они поднимались по ступенькам к музею. Майкл видел его не меньше сотни раз, но всё равно остановился и с благоговением смотрел на дорические колонны и украшенный скульптурами фронтон.

— Я никогда раньше тут не бывал, — сказал он.

— Ты никогда не бывал в музее? — спросил Джек. — В Кардиффском музее? Но ведь ты из Кардиффа.

— Я знаю, — сказал Майкл. — Но мой отец всегда говорил, что это для франтов и педиков. Он говорил, что для нас там ничего нет.

Джек покачал головой.

— Иногда вы, люди, меня просто поражаете, — заметил он. — Всё это богатство знаний, все эти красивые вещи, вся эта история, а вы это отвергаете. Давай. Пойдём внутрь.

— Но зачем мы сюда пришли? — спросил Майкл. — Я хочу сказать, это красивое здание и всё такое, но… Сейчас? Когда всё… всё это происходит?

— А, да, — сказал Джек. — Наши жизни подхвачены течением. Не могу придумать лучшего времени, чтобы посмотреть на красивые вещи.

Они прошли через большие двери в музей и приблизились к лестнице, в центре которой была установлена тёмная статуя юного обнажённого мальчика, поднимавшего в воздух что-то похожее на женскую голову.

— Что это? — спросил Майкл.

— Это, — ответил Джек, — Персей. Ты когда-нибудь слышал о Медузе?

Майкл покачал головой.

— В греческой мифологии она была одной из Горгон. Чудовище со змеями вместо волос. Она могла превращать людей в камни одним взглядом.

— Но ведь не все чудовища выдуманные, правда? — спросил Майкл.

Джек посмотрел на него и покачал головой.

— Нет. Не все.

— А что с моими чудовищами? Что, если они снова придут за мной?

— Ну, — с ухмылкой сказал Джек, — на этот раз им придётся иметь дело со мной, не так ли?

Майкл засмеялся.

— Что смешного? — поинтересовался Джек, по-прежнему улыбаясь. — Ты ещё узнаешь, что я крепкий орешек, когда дело доходит до борьбы с чудовищами.

— Я не о том, — сказал Майкл. — Просто в прошлый раз ты сказал в точности то же самое.

Джек нахмурился, но спустя мгновение понял и осознал, что уже знает слишком много.

— Пойдём! — сказал он. — За мной!

Он широким шагом направился вверх по лестнице, прошёл мимо скульптуры, к верхним галереям музея, и Майкл последовал за ним.

— Но к чему такая спешка? — спросил Майкл и затем, с лёгким презрением, добавил: — Ты говорил, что мы пришли сюда просто для того, чтобы посмотреть на красивые вещи.

— Это правда, — сказал Джек. — Но я ещё сказал, что у меня есть вопросы, которые требуют ответов. Кто сказал, что мы не можем делать и то, и другое?

Они проходили галерею за галереей, мимо толп туристов и школьников, которые слушали чопорных экскурсоводов, и Майкл смотрел на картины и думал о том, придёт ли когда-нибудь день, когда все они исчезнут навсегда; сгорят или будут погребены под завалами, как картины, украшавшие его дом, когда он был ребёнком. Некоторым из картин, как сказал ему Джек, было несколько сотен лет; они пережили войны и болезни; но определённо что-то такое тонкое, как холст, не может сохраниться навеки.

Когда он сказал об этом Джеку, тот ощутил внезапный укол грусти. Майкл был прав. Джек начинал понимать, что у него есть очень хороший шанс пережить каждую картину из этого музея.

Они миновали ещё несколько галерей побольше, когда Джек сказал:

— Он здесь.

— Кто? — спросил Майкл.

— Сэм, — ответил Джек, показывая рукой на старика с седой бородой.

— А кто такой Сэм?

— Он много знает, — сказал Джек. — Вроде как голова…

— Как голова и ноги?

Джек засмеялся.

— Нет. Как мудрец. Волхв. Он мой друг, или, по крайней мере, один из самых близких мне людей.

Майкл посмотрел на старика и нахмурился. Он не казался каким-то особенным. На самом деле, он даже больше смахивал на бродягу, когда сидел на одном из кожаных диванов, опустив плечи, и его руки покоились на набалдашнике деревянной трости, а у ног стояла потрёпанная сумка.

Увидев Джека, старик расплылся в почти беззубой улыбке.

— Джек! — воскликнул он.

Джек провёл Майкла через галерею туда, где сидел Сэм.

— Сэм, это…

— Майкл, — сказал Сэм. — Я не буду вставать, если вы не против. Старые кости. Я уже не могу слишком часто вставать и садиться.

У него был очень глубокий голос, напоминавший мягкое рычание, какое, подумалось Майклу, мог бы издавать стареющий лев, если бы умел говорить.

— Давно не виделись, — сказал Джек. — Как ты?

— О, так себе, — ответил Сэм. — Ты знаешь, каково это. Мы не молодеем. Чем обязан такому удовольствию?

— Мне нужна кое-какая информация, — сказал Джек. — О некоторых людях.

Сэм кивнул и опёрся подбородком на свою трость.

— Посмотрим, что я смогу сделать, Джек, — сказал он. — Я уже не так хорош, как раньше. Чем старше становишься, тем туманнее всё делается.

— За мной следят, — сообщил Джек. — У тебя есть идеи о том, кто бы это мог быть?

Старик поджал губы и устремил взгляд в потолок, словно ответ витал где-то в воздухе.

— Да, — сказал он. — Конечно, ты вполне прав. Но кто? Есть какой-то склад. Недалеко от воды. Но это не то, чем оно кажется, Джек. Внутри… так много людей. И так много комнат, и коридоров. О, прости меня, Джек. Десять лет назад я смог бы сам проводить тебя туда, но сейчас… какой от меня прок, друг мой?

— Всё в порядке, — Джек похлопал старика по плечу. — Всё отлично. А что насчёт имени Хьюго? Оно тебе о чём-нибудь говорит?

Сэм со свистом втянул в себя воздух сквозь оставшиеся зубы, а потом улыбнулся.

— Хьюго Фолкнер, — сказал он, кивая и постукивая обеими руками по трости. — Этакий аристократ? Разговаривает так, как будто у него полный рот изюма?

Джек рассмеялся.

— Это он.

— Там облака, Джек. Как грозовые тучи. Но он не один из тех, кого ты боишься…

Джек дёрнул плечами и фыркнул.

— Боюсь? Да я вообще не бо…

— Всё в порядке, Джек. Со мной тебе не нужно притворяться Хамфри Богартом[52]. Сколько лет мы уже знакомы?

Майкл посмотрел на Джека и с удивлением обнаружил, что тот покраснел.

— Ладно, — сказал Джек. — Но ты видишь что-нибудь ещё? О Хьюго?

— Да. Он не один из тех, кого ты боишься, но он не знает, что делает. Он такой же дурак, как ты о нём думаешь. У вас встреча? На побережье?

— Да.

— Ты хочешь получить ответы? Ответы, которые я не могу тебе дать?

Джек кивнул.

— Ты пойдёшь, — сказал Сэм. — Я имею в виду, на эту встречу. И получишь ответы. Они просто могут оказаться ответами не на те вопросы, которые ты задаёшь.

Джек вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Думаю, я понял.

— О, я сомневаюсь в этом, — расхохотался Сэм, а потом прикрыл рот кулаком. — Итак, — продолжил он, отсмеявшись. — Что насчёт твоего юного друга?

Джек положил руку на плечо Майкла.

— Он такой, как мы, — сказал он. — На самом деле он не отсюда.

— О, — нахмурился Сэм. — Отсюда? Я отсюда. Не могу представить, куда ещё я мог бы отправиться. Мне девяносто шесть лет. Ещё четыре года — и я получу телеграмму от королевы. Моей пенсии хватает только на табак и проезд на автобусе по утрам, а если мне повезёт, то остаётся ещё на печёнку и лук к чаю. Куда ещё я могу податься, Джек?

Джек кивнул.

Сэм повернулся к Майклу.

— Знаете, — сказал он; его водянистые голубые глаза мерцали в мягком свете ламп галереи, — когда я впервые повстречался с Джеком, мне было… сколько мне было лет, Джек?

— Тебе было тридцать один, — с улыбкой напомнил Джек.

— Тридцать один, — сказал старик, хихикая. — Тридцать один, точно. Я только вернулся с англо-бурской войны[53] и, держу пари, я чувствовал себя таким же потерянным, как и вы сейчас. А теперь посмотрите на нас. Вы могли бы подумать, что он мой внук. — Сэм посмотрел на свои испещренные старческими пигментными пятнами руки. — Это забавно — становиться старым. Для тех из нас, кто действительно стареет. — Он улыбнулся и подмигнул Джеку. — Красивый дьявол, правда? — сказал он Майклу. — И немного волшебник. Конечно, не в моё время… — он снова подмигнул.

— Ладно, — сказал Джек. — Нам пора идти. Но спасибо. Увидимся как-нибудь.

Сэм снова посмотрел на потолок, наморщив брови, и перевёл взгляд обратно на Джека.

— Да, — сказал он. — Скорее всего, увидимся.

Когда они уже повернулись, чтобы уйти, Сэм потянулся и взял Майкла за руку.

— Такой потерянный, — сказал он и грустно улыбнулся. — Но такой храбрый. Удачных путешествий, друг мой.

Они спускались по лестнице вниз, когда Майкл заговорил снова.

— Что он имел в виду? — спросил он. — И как он это делает? Откуда он знает всё это?

— Потому что это Сэм, — ответил Джек. — И иногда лучше не задавать вопросов. Иногда нужно принимать вещи такими, какие они есть.

Выйдя из музея, они направились в ближайший парк, наслаждаясь последним летним теплом, и Джек рассказал Майклу о том, что должно произойти в мире.

— Через два года, — сказал он, — человек впервые шагнёт на Луну.

— На Луну? — переспросил Майкл. — Теперь я понимаю, что ты меня разыгрываешь. Луна?

Джек кивнул.

— Угу. Он долетел до Луны. Им понадобилось три дня только для того, чтобы туда добраться, они летели быстрее, чем любая машина или самолёт, на гигантской ракете, и когда он оказался там, знаешь, что он нашёл?

— Инопланетян? — спросил Майкл.

— Нет, — засмеялся Джек. — Он не нашёл ничего. Только камни и большое чёрное небо. Знаешь, Луна такая маленькая, что, когда первые люди просто стояли там, они могли видеть её изгибы, куда бы они ни посмотрели, везде были изгибы, как будто эти люди стояли на холодном каменном шаре в центре чёрной пустоты. Но знаешь, что ещё они могли видеть?

Майкл покачал головой.

— Они могли видеть Землю, — сказал Джек. — Они могли посмотреть на небо и увидеть Землю, и её можно было закрыть одним большим пальцем. Но кроме этого они могли видеть только чёрное небо и тот маленький холодный камень.

— Тогда в чём смысл? — спросил Майкл. — Я имею в виду, если там больше ничего нет. Зачем туда летать?

— Потому что на этом они не останавливаются. Через пару сотен лет появятся корабли, похожие на те, которые ты видел в порту, только больше. Они плавают по чёрному небу, ища другие места, и эти места намного интереснее. Поверь мне… Мальчик, некоторые из них очень интересны.

— Эй… — сказал Майкл. — Ты говорил мне, что нельзя рассказывать о будущем, а теперь сам говоришь об этом.

— Я сказал, что ты не можешь рассказывать мне о моём будущем, — поправил Джек. — Это другое. Никто не должен знать о том, что его ждёт. Если бы ты знал своё будущее, зачем… жить стало бы совсем скучно.

— Но что насчёт Сэма? Ты задавал ему вопросы о будущем.

Джек нахмурился и поднял взгляд к небу, ища лёгкий ответ. Затем он улыбнулся и взъерошил Майклу волосы.

— Ну, иногда приходится немного жульничать, — сказал он.

Уже начинало темнеть, когда они прибыли на Барри — место, ошибочно называемое островом, которое на самом деле было полуостровом, давно связанным с большим островом портовыми сооружениями. Прохладный летний бриз гулял по набережной, где сидели, глядя на море, Джек и Майкл.

— И это вот так? — спросил Майкл. — Я имею в виду, когда смотришь в космос? Это всё равно что смотреть на море?

Джек кивнул.

— Думаю, да, — сказал он. — Всё зависит от того, что ты чувствуешь, когда смотришь на море.

Майкл перевёл взгляд на океан и нахмурился, глубоко задумавшись.

— Мне кажется, что я мог бы куда-нибудь уплыть, — сказал он после паузы. — Иногда, когда я работал, мне приходилось бывать на вершине одного из кранов, и я смотрел на море, и мне казалось, что я могу увидеть всё, что угодно. Я всё время думал, что, если прищуриться, я смогу увидеть на горизонте Америку, но у меня не получилось.

Джек засмеялся.

— Нет, — сказал он. — Америка в нескольких тысячах миль отсюда. — Он показал на горизонт. — И Земля круглая, так что ты её не увидишь.

— Ты надо мной смеёшься?

— Нет, — Джек снова засмеялся. — Как бы я мог.

— Но я так себя чувствовал, — сказал Майкл. — Поэтому меня всегда интересовало, смогу ли я вступить в торговый флот, сесть на корабль и уплыть отсюда, хоть куда-нибудь. Я мог бы увидеть Америку, и Китай, и Японию. Я мог бы поехать туда, где не чувствовал бы себя таким… — Он пожал плечами. — Не знаю… другим.

— Да, — сказал Джек. — Мне знакомо это чувство. — Он посмотрел на часы. — Без десяти девять. И уже темнеет. Кажется, лето почти прошло. Хотя будет и другое лето.

— Сколько их ты уже видел, Джек? — поинтересовался Майкл.

— Много, — ответил Джек. — Слишком много, чтобы считать. Некоторые из них были хорошими, некоторые — плохими. И на мгногих различных планетах.

— Правда? Ты на самом деле был на многих разных планетах?

Джек кивнул, и Майкл засмеялся.

— Знаешь, несколько дней назад я бы сказал, что ты сошёл с ума, но теперь… Не знаю… — Он посмотрел на луну, которая была почти полной и красовалась у тёмного края неба. — Два года? — спросил он. — Ещё два года — и человек будет ходить там?

— Ходить, — подтвердил Джек. — Играть в гольф, смотреть на камни. По крайней мере, это начало.

Он посмотрел на Майкла сентиментальным, почти извиняющимся взглядом.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Кое с кем увидеться.

— Я пойду с тобой.

— О, нет. Ты останешься здесь. Я ненадолго.

— Но ты сказал, что собираешься задать вопросы и получить ответы, — сказал Майкл. — Что, если и у меня есть вопросы? Я устал ничего не знать, Джек. Я устал бежать от явлений, от людей и чудовищ. Я устал быть в одиночестве.

Джек кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Но не ввязывайся в неприятности. Если что-то случится, беги, хорошо? Не беспокойся за меня.

— Я сказал, что устал бежать, — сказал Майкл. — И я именно это имел в виду.

Они пошли по набережной в сторону ярмарочной площади. Джек предположил, что это место знавало лучшие времена; расшатанные «американские горки» и ветхий поезд-призрак, украшенный портретами Бориса Карлоффа[54] и Белы Лугоши[55]. Площадь освещалась мерцающими огнями аттракционов и игровых автоматов, а вокруг разносился вой сирен, звон колокольчиков и хаотичные звуки песни «Surfin’ Bird» группы «The Thrashmen». В любую другую ночь Джек мог бы отвлечься и насладиться всем этим, вдыхать сладкий аромат хот-догов и сахарной ваты, но только не сегодня. Сегодня вечером в шуме, огнях и толпе людей было что-то зловещее.

— Мы однажды были здесь, — сказал Майкл. — В детстве. Папа сказал, что мы не можем позволить себе ходить сюда каждый год.

Но Джек больше не слушал; он изучал лица людей в толпе, ища… ища…

Хьюго.

Хьюго Фолкнер стоял у аттракциона с электрическими автомобильчиками, по-прежнему одетый в безупречный костюм в тонкую полоску, и держал в руках огромный леденец на палочке. Он всё это время смотрел на них.

Джек пошёл вперёд, и Майкл последовал за ним.

— Джек! — с улыбкой воскликнул Хьюго. — И ты привёл с собой маленького друга. Как мило. Хотя об этом мы не договаривались.

— С ним всё в порядке, — сказал Джек. — Он со мной.

— Да. Я вижу, — ответил Хьюго, а затем, повернувшись к Майклу, добавил: — Вам нравится всё это ярмарочное веселье, молодой человек?

Майкл не ответил.

— А, — сказал Хьюго. — Тихий и подобострастный. Как раз в твоём вкусе, да, Джек?

— Хорошо, — сказал Джек. — И что теперь?

Хьюго засмеялся и лизнул леденец, поморщившись, как будто конфета была горькой.

— Никогда не любил сладости, — заметил он. — Мне всегда больше нравилось острое.

— Кончай уже, — отрезал Джек. — Я здесь, как ты и сказал. Что ты обо мне знаешь? О том, кто я?

— Хм-м, — сказал Хьюго. — Это не слишком вежливо, Джек. Я не отвечаю на такие тупые вопросы. Иди за мной.

Они последовали за Хьюго: ушли из парка аттракционов, вернулись на аллею, где гуляли семьи и пожилые пары, и добрались до рушащегося фасада Императорского павильона. Афиша над входом сообщала о концерте певца, умершего несколько лет назад, а заключённые в рамочки плакаты выцвели и покоробились от солнца. Двери с облупившейся краской были сломаны, а разбитые окна — заколочены листами фанеры.

— Красивое здание, тебе так не кажется? — спросил Хьюго. — Вопиющая несправедливость — то, что оно сейчас в таком состоянии. Мне кажется, его дни сочтены. Прогресс ненавидит развалины. — Он сунул руку в карман пиджака и выудил маленькую связку ключей, осмотрев каждый из них по очереди, прежде чем выбрать один. — А, — сказал он. — Этот. Идите за мной.

— Мы не пойдём внутрь, — сказал Джек. — Там может быть всё, что угодно.

Хьюго глубокомысленно кивнул.

— Ну да, — согласился он. — Там действительно может быть всё, что угодно. Например, ответы.

— Какие ответы? — спросил Джек.

— Ответы на ваши вопросы, мистер — о, простите — капитан Харкнесс. Так много вопросов, на которые твои многочисленные друзья не могут найти ответы. Ответы относительно твоей неспособности покинуть этот бренный мир? Или, может быть, мы можем найти ответы для твоего маленького партнёра по путешествиям во времени?

Джек посмотрел на Майкла и увидел в его глазах ту же мучительную надежду, которая, он знал, была и в его взгляде.

— Но, конечно, — сказал Хьюго, — если ты решишь не доверять мне, то никогда не узнаешь. Ну как?

Джек тяжело вздохнул — это был единственный сигнал, который потребовался Хьюго, чтобы отпереть замок и открыть облезлую, разрисованную граффити дверь. Сжав в руке пистолет, Джек вошёл вслед за Хьюго в холодный мрак Императорского павильона, и Майкл последовал за ним. Мгновение они постояли в непроглядной темноте, пока Джек и Майкл не услышали громкий щелчок выключателя где-то вдалеке, и под потолком не зажглись несколько ламп.

По сравнению с внешней ветхостью павильона, внутри он обладал определённым очарованием старости. Имея достаточно богатое воображение, можно было представить себе те дни, когда сквозь эти двери ходили ужинать и танцевать мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях, и было это не так уж давно.

Хьюго провёл их по широкой лестнице и мимо бара, полного перевёрнутых табуретов и столиков, а потом — в танцзал. В центре танцпола, под одним-единственным прожектором, за маленьким круглым столом сидели трое мужчин и женщина. Они не были похожи на тех людей, каких Джек ожидал здесь увидеть. Он предполагал, что увидит ещё дюжину Хьюго с певучими голосами и носовыми платочками в нагрудных карманах. Эти же люди были молоды и одеты по-студенчески. Мужчины носили длинные волосы и бороды, женщина — украшения из бусинок и лент.

— Это наша компания, — сказал Хьюго.

— Это? — со смехом переспросил Джек. — Это — твои друзья?

— Да, — ответил Хьюго, и его ноздри начали раздуваться от раздражения. — И что с того, Джек?

— По сколько лет вам всем? — поинтересовался Джек. — Двадцать? Двадцать один? Я ожидал… Ладно, не знаю, чего я ожидал, но это? Битники[56]? Ты притащил меня сюда, чтобы познакомить с группой битников?

— На самом деле, мы не битники, — сказал молодой человек в чёрном свитере с воротником-поло и подвеской в виде символа мира на шее. — Мы революционеры.

— О, — протянул Джек. — Вы революционеры. Ладно, извините меня, но эту революцию, скорее всего, не покажут по телевизору.

Хьюго и сидящие вокруг стола люди нахмурились.

— Мы всё знаем, — сказал мужчина с подвеской в виде символа мира. — Есть показания очевидцев. Госпиталь Альбиона, Лондон, 1941 год. Мэйденс Поинт в 1943-м. Поместье «Торчвуд» в 1879-м.

— Торчвуд… — произнёс Майкл.

Джек повернулся, чтобы посмотреть на него.

— Тебе знакомо это название?

Майкл кивнул.

— Мы можем продолжить, — сказала женщина в бусах. — Госпиталь святого Тейло, 1918 год; Кардифф, 1869-й; так называемые «феи» в лесах Раундстоун… Все доказательства паранормальных активностей и внеземных посетителей этой планеты. Всё то, что официально отрицается или развенчивается правительством Её Величества.

— Так вот он, ваш ответ, — сказал Джек. — Отрицается и развенчивается. Вам когда-нибудь приходила в голову мысль о том, что всё это ничего не значит? Что люди могли просто фальсифицировать это?

Сидящие вокруг стола люди засмеялись.

— О, давай, давай, Джек, — сказал Хьюго. — Какой смысл продолжать отрицать это, если ты знаешь, что мои друзья говорят правду? За последние сто лет было много необъяснимых происшествий. Странные вещи, которые бросают вызов всей логике, если только кто-нибудь не пытается их понять и проанализировать. Например, как ты, Джек.

— Вы выглядите очень хорошо для человека, которому должно быть — сколько? — сто двадцать лет, — заметил мужчина с подвеской.

— Ладно, — сказал Джек. — Тогда если предположить, что вы действительно что-то знаете, то какие цели вы преследуете?

— Мы здесь для того, чтобы узнать правду, Джек, — сказал Хьюго. — За последнюю сотню лет британское правительство сделало несколько научных — я не имею в виду философские и политические — открытий. Эти открытия держались в секрете от нашего населения и от жителей соседних стран.

— На то были веские причины, — холодно вставил Джек.

— О, в самом деле? И что, именно высшие эшелоны власти решают, что идёт на благо страны, а что нет? И что идёт на благо всего мира? Да ну, Джек, неужели ты и правда в это веришь? Я всегда считал тебя более мятежным. Ты никогда не производил впечатления человека, который служит королеве и стране. Ну или, по крайней мере, уж точно не стране.

— Дело не в королеве и не в стране, — сказал Джек. — Никому не будет лучше от знания всех этих секретов. Может начаться массовая паника. Беспорядки. О некоторых вещах лучше не знать.

— Как оружие, Джек? — спросил Хьюго.

— Как это понимать?

— Те визитёры не всегда были безоружны. И они не всегда «приходят с миром». И кто сохраняет все эти замечательные новые устройства и прочие штуковины, которые они приносят с собой? Или, может быть, их уничтожают? Или их сохраняют, исследуют и отдают в пользование воюющим во имя защиты их интересов? Это не очень похоже на спасение жизней, а, Джек? Сколько устройств, пригодных для убийства сотен, а то и тысяч людей были изъяты и переделаны нашими тайными организациями? Сколько новых бомб, которые могли бы затмить Хиросиму и Нагасаки, могло быть получено благодаря этой небольшой внеземной помощи? Даже подумать страшно.

— И что вы собираетесь делать? — спросил Джек. — Рассказать газетчикам? Вы же знаете, что они не станут слушать.

Хьюго засмеялся. Это прозвучало искренне и достаточно уверенно, чтобы Джек почувствовал себя неловко.

— Пресса? — переспросил Хьюго. — Почтенное «четвёртое сословие»[57]? О, пожалуйста, Джек, не смеши меня. У газет сейчас нет времени на настоящие новости. Они слишком заняты тем, чтобы рассказывать нам о Джордже Бесте[58] и Бриджит Бардо вместо того, чтобы сообщать холодную, суровую правду. Нет… Для нас нет никакого смысла связываться с прессой, чтобы сообщать информацию, которой мы обладаем. Лучше, думаю, сделать условия игры равными. Когда американцы впервые создали атомную бомбу, там, к счастью, нашлись храбрецы, которые смогли передать информацию своим коллегам по другую сторону Железного занавеса. Это те сведения, которые предотвратили бойню, по сравнению с которой любая резня или геноцид в двадцатом веке выглядели бы как пикник плюшевых мишек. Если обе стороны так мощно вооружены, кто осмелится выстрелить первым? Мы собираемся поступить подобным образом с любой инопланетной информацией или техникой, которой обладают наши власти.

Теперь засмеялся Джек.

— И как вы планируете это сделать? — поинтересовался он. — Какими сведениями вы обладаете? Какими технологиями? Ты и твои битники… то есть, извини, революционно настроенные друзья собирается написать Косыгину и рассказать ему, что вы слышали какие-то истории о летающих тарелках и маленьких зелёных человечках? Это прекрасно, Хьюго. В самом деле… это забавно.

— Нам не нужно предоставлять им информацию или технологии, — сказал Хьюго, и его улыбка превратилась в холодную насмешку. — Мы можем выдать им тебя.

Смех Джека оборвался. По обе стороны от эстрады в дальнем конце танцзала появились люди в плотных шинелях, и все они были вооружены. Джек повернулся туда, где, по его расчётам, должен был находиться их единственный выход, и увидел ещё людей, входящих в зал.

Их предводительницей была невероятно высокая женщина с угольно-чёрными волосами и ярко-зелёными волчьими глазами, одетая в длинный чёрный кожаный плащ и сапоги до колен; она выглядела стильно, и впечатление портил только болтающийся у неё на боку автомат Калашникова. Пересекая танцзал, она злобно улыбалась Джеку, и, когда она оказалась всего в нескольких дюймах от него, возвышаясь над ним, Хьюго познакомил их.

— Татьяна, это капитан Джек Харкнесс. Джек, это Татьяна Рогожина. Она работает в Комитете внеземных исследований, или КВИ, как его называют в Москве. Ты очень интересуешь их, Джек. Определённо, очень интересуешь.

— Вы идёте с нами, — сказала Татьяна.

Джек оглянулся на Майкла, которого окружили вооружённые люди. Он просил Майкла бежать, но теперь было слишком поздно. Конечно, он мог бы сбежать один. Они могли подстрелить его, и их пули могли почти или совсем на него не подействовать, но тогда ему пришлось бы оставить Майкла. Они были в ловушке.

— А теперь, Татьяна, — сказал Хьюго. — Я знаю, что с моей стороны это может быть довольно вульгарно — заговаривать об этом сейчас, но вопрос оплаты всё ещё актуален. Такие организации, как наша, не работают сами по себе, я уверен, вы это цените, и…

У Хьюго не было шансов закончить фразу. Татьяна повернулась на каблуках, подняла к подбородку дуло своего «Калашникова» и тут же выстрелила ему в голову. Череп Хьюго лопнул с отвратительным влажным хрустом, и тело мужчины упало на землю.

Самопровозглашённые революционеры вокруг стола закричали, вскочили на ноги и побежали к выходу. Спустя несколько секунд было покончено и с ними, когда каждый из них попал под град пуль из пистолетов солдат. Татьяна снова повернулась к Джеку.

— Вы идёте с нами.

Чёрный «Форд Транзит» мчался по Тигровой бухте в тусклом голубом свете убывающей луны. Джек и Майкл сидели на заднем сиденье, зажатые между Татьяной и её людьми, а спереди и сзади их автомобиль сопровождал эскорт мотоциклистов, петляющий по кривым узким дорожкам между складами.

— Ты что-то знаешь, — со слабой улыбкой произнёс Майкл. — Я начинаю думать, что чудовища не так уж страшны.

Джек улыбнулся в ответ.

— Ты прав, — сказал он.

— Молчать, — сказала Татьяна. — Поговорите позже. Когда мы прикажем.

Фургон резко остановился, под колёсами захрустел гравий, и задние дверцы машины распахнулись.

— Выходите, — сказала Татьяна, постучав своим автоматом по плечу Джека.

Джека и Майкла вытолкнули из фургона на пустырь между двумя большими складами.

Когда их подвели ко входу в одно из обшарпанных серых зданий, Майкл посмотрел куда-то выше огромных дверей и судорожно выдохнул. Джек проследил за его взглядом и увидел табличку:

Евгений прошёл три лестничных пролёта, неся на плече труп, и совсем запыхался. Он позвал двоих мужчин, Павлова и Михаила, и приказал им помочь ему отнести Джека в крематорий, расположенный в задней части склада. Оба кивнули и, взяв Джека за ноги, потащили тело по тёмному и мрачному коридору в крематорий. Там они бросили труп на металлический стол в дальнем конце помещения, и все трое начали забрасывать лопатами уголь в чрево печи.

— Убедитесь, что печь растоплена жарко, — сказал Евгений. — Татьяна сказала, что она хочет, чтобы ничего не осталось.

В печи в рёвом ожило пламя, и Евгений начал поддувать внутрь воздух с помощью маленьких ручных мехов.

— Ненавижу это, — сказал Павлов.

— Что? — спросил Михаил.

— Сжигать тела, — ответил Павлов. — Запах… Он впитывается в одежду, в волосы, забивается в нос. Его можно ощущать целыми днями. Даже неделями.

— Тебе нужно попробовать поработать на рыбном рынке, — сказал Михаил.

— Когда я был маленьким, я шесть дней в неделю работал на рыбном рынке в Бердянске. Я всё время чувствовал запах рыбы и пах рыбой, каждый день. Даже по воскресеньям.

— Почему мы не можем просто закопать его? — спросил Павлов у Евгения.

— Приказ начальства, — ответил тот. — Она хочет, чтобы его сожгли. Она сказала, что должен остаться только пепел.

— Приказ начальства… — саркастически повторил Михаил. — Вечно эти приказы начальства. Я буду очень рад, когда смогу уйти отсюда и поехать домой. Погода тут вообще никакая. Никогда не бывает снега, никогда не бывает жарко. Только дождь идёт всё время.

— Эй! — воскликнул чей-то голос, по-английски.

Трое мужчин бросили работу и обернулись, чтобы увидеть, что мужчина, лежавший мёртвым на столе, теперь стоит в центре комнаты.

Джек Харкнесс.

— Bozhye moy[62]… — сказал Михаил, перекрестившись за долю секунды до того, как Джек ударил его по голове гаечным ключом.

Евгений бросил меха и сунул руку под куртку, чтобы достать пистолет, но было слишком поздно — гаечный ключ ударил его прямо по лицу, отбросив к стенке печи. Когда Евгений упал на пол, Павлов тоже потянулся за пистолетом и вытащил его, но тут же уронил с единственным выстрелом, который сломал ему несколько пальцев. Он свалился на пол, в мучениях сжав свою руку. Последний удар гаечным ключом — и Павлов остался лежать без сознания рядом со своими товарищами.

— Ужасно грубо было начинать вечеринку без меня, — сказал Джек. — Где ваши манеры?

Теперь Валентин и Татьяна ругались по-русски, оба кричали. Спор начал Валентин, в тот момент, когда Татьяна вошла в комнату и сказала им, что Джек умер. Майкл перестал слушать.

Значит, вот и всё. Единственного человека, который мог бы спасти его, больше нет. Всё пропало. На короткое мгновение Майкл почувствовал себя менее одиноким и менее испуганным. Он почувствовал себя в безопасности, даже в этом ужасном месте, зная, что Джек рядом.

Корабль должен был прибыть меньше чем через час, корабль, который привезёт его в Германию, откуда его переправят в Москву. Конечно, он мечтал покинуть Кардифф, уплыть в далёкие страны, но не так.

Он смотрел на зловещие тёмные пятна на голом полу, когда услышал громкий стук распахнувшейся двери, а затем — один-единственный выстрел. Когда он поднял взгляд, Валентин лежал на полу, и под ним расползалась лужа крови, а в дверном проёме с винтовкой в руках стоял Джек.

— Харкнесс! — воскликнула Татьяна. — Ты был мёртвым… Я видела, как ты умер…

— Не верь всему, что видишь, — огрызнулся Джек.

Татьяна подняла свою винтовку и выстрелила, но курок ударил по пустому патроннику. Она выругалась, бросила винтовку на пол и попятилась; тон её голоса резко изменился.

— Послушай, Джек, это не должно быть так. Я уверена, что мы сможем прийти к… соглашению?

Джек взмахнул винтовкой, ударив Татьяну по лицу, и та упала на землю.

Он повернулся к Майклу.

— В чём дело? У тебя такой вид, как будто ты привидение увидел.

Майкл вскочил со стола и побежал по комнате, размахивая руками.

— Эй, полегче, — сказал Джек. — Любой бы подумал, что ты рад меня видеть.

Майкл посмотрел на Джека, его сердце чуть ли не выскакивало из груди, на глазах закипали слёзы.

— Я думал, ты умер, — сказал он. — Они сказали мне, что ты умер.

— А, — ответил Джек. — Что они знают?

Они поцеловались, и Майкл держался за Джека так, словно не мог без него дышать. На этот раз всё было иначе. На этот раз его не беспокоило то, что происходит за пределами этой комнаты. Всё, что имело значение — то, что Джек был жив. Он был бы не против, если бы это мгновение длилось несколько часов или даже дней, но оно вскоре было прервано воем сирены.

— Они знают, что ты сбежал? — спросил Майкл.

Джек пожал плечами, а потом они с Майклом услышали выстрел, донёсшийся из комнаты наверху.

— Это не для нас, — сказал Джек. — Иначе мы бы уже были убиты.

Они выбежали из камеры в коридор и увидели двух русских, стоящих в дальнем конце, оба — с винтовками.

— Ustanovka![63] — закричал один из мужчин: — Стоять!

Когда русские подняли винтовки к плечам и прицелились, в коридоре начали моргать длинные флуоресцентные лампы.

Железная дверь у них за спинами с грохотом согнулась, а потом начала дрожать под воздействием какой-то невидимой силы.

— Что это? — спросил Майкл. — Что происходит?

Но Джек не ответил. Он обернулся и смотрел в конец коридора, на то, то находилось по другую сторону двери. Майкл проследил за его взглядом и увидел их, мужчин в шляпах-котелках — точно так же они приходили за ним в столь многих других местах, в столь многих других временах. Их было двое, и они шли в сторону двух вооружённых русских, безумно улыбаясь. Русские прицелились и выстрелили в этих существ, но пули словно прошли сквозь них.

— Nam nada bezhat![64] — закричал второй русский, и оба мужчины побежали к Джеку и Майклу. Однако никому из них не удалось добраться достаточно далеко. Вондраксы вошли в коридор, и послышался шум, похожий на визг усилителя, громкость которого всё нарастала, пока одна из флуоресцентных ламп не лопнула, и оба русских свалились на пол, зажимая руками уши, корчась от боли.

— Что с ними? — спросил Майкл.

— Не знаю, — ответил Джек. — Но нам нужно уходить отсюда.

Они уже собирались убегать, когда головы русских взорвались, подняв фонтан крови, забрызгавшей обе стороны коридора. Их безжизненные, обезглавленные тела упали на землю.

— Путешественник… — в унисон прошипели вондраксы, переступая через трупы.

— Давай! — воскликнул Джек и схватил Майкла за руку. — Бежим!

— Не с тобой, — сказал Майкл. — Я не могу пойти с тобой.

Джек с чувством посмотрел на него.

— Ты должен, — сказал он.

Майкл повернулся и побежал по коридору, пока не добрался до другой двери, которая вела на спиральную металлическую лестницу. Он всего лишь раз обернулся, чтобы посмотреть на Джека, прежде чем броситься вверх по ступенькам.

Джек остался в коридоре один на один с вондраксами. Они всё приближались и приближались, звук их дыхания напоминал предсмертные хрипы. Издали они казались вполне похожими на людей, но при ближайшем рассмотрении они выглядели совершенно иначе. Всё в них казалось больным, начиная от землистой, сухой кожи и заканчивая омерзительными зубами хищников. Почему, задумался Джек, они выбрали именно такую внешность?

Когда они подошли ещё ближе, их рты растянулись в ухмылках, и его пронзил взгляд их чёрных глаз за чёрными линзами, он понял. Это был страх. Им нравилось пугать.

— Этот не такой, как другие, — сказал один из вондраксов, хотя их невозможно было отличить друг от друга. — Этот боится, но не умирает.

— Убей его, — велел второй вондракс.

Первое существо сняло свои круглые чёрные очки. Теперь оно было всего в двух футах от Джека, и он мог посмотреть прямо ему в глаза, похожие на полированные эбеновые шарики во впалых глазницах. Его охватило странное чувство, как будто каждый нерв в его теле рвался на куски. Это было так, как будто он умирал, или, скорее, как ни парадоксально, как будто он вновь переживал каждую свою смерть.

— Он чувствует боль, — сказал первый вондракс. — Но не умирает.

А потом произошло нечто странное. Из горла первого вондракса донёсся такой звук, словно его душили. Он отступил от Джека, согнувшись пополам, его когтистые пальцы сжались в белые костлявые кулаки. Из его открытого рта и носа начала сочиться чёрная жидкость, которая шипела, словно кислота, капая на твёрдый бетонный пол.

Второй вондракс рванулся вперёд, бросив свои тёмные очки на пол, и схватил Джека за горло. Снова, как и первый, этот вондракс посмотрел ему в глаза.

— Не может умереть? — произнёс он и добавил, словно изучая Джека: — Любопытное сочетание. Почему он не может умереть?

На его лице внезапно появилось выражение, которого Джек не ожидал увидеть. Вондракс выглядел испуганным.

— Темнота… — прошипел он. — Он видит темноту…

Вондракс бросил Джека и тоже начал задыхаться, а потом — истекать такой же чёрной жидкостью, как и первый. Теперь оба согнулись пополам, их тела сжимались внутри их костюмов, становясь ещё более костлявыми, кости ломались, а кожа рассеивалась, словно пыль.

Джек выбежал из коридора и бросился вверх по металлической лестнице. Майкл ждал его у двери двумя этажами выше, держа её лишь чуть-чуть приоткрытой.

— Что это? — спросил Джек. — Что происходит?

— Они повсюду, — ответил Майкл, приглашая его заглянуть в узкую щель между дверью и дверной рамой. — Они повсюду.

Выглянув в щёлку, Джек увидел, что помещение превратилось в бойню. Растерянные солдаты бежали в разные стороны, стреляя по дюжинам вондраксов, которые были неуязвимы для их пуль. Один за другим охранники падали; некоторые из них внезапно загорались, некоторых разрывало на части, словно невидимой машиной. Запах крови и горящей плоти был удушающим.

— Так мы никогда отсюда не выберемся, — сказал Джек. — Нам нужно попасть на крышу.

Они помчались по гремящей металлической лестнице к верхним уровням склада, чем-то напоминавшим церковь. Снизу по-прежнему доносились звуки взрывов и крики, и от каждого взрыва всё здание сотрясалось, а бетон крошился и вился вокруг них, как серая метель.

— Такое уже было однажды, — сказал Майкл, — в будущем. Я знал, что они снова за мной придут, я знал это.

Наконец они достигли вершины здания и запертой двери, ведущей на крышу.

— Не подходи, — велел Джек, и, когда Майкл отвернулся и закрыл глаза руками, Джек изрешетил замок и дверь дюжиной пуль. Замок взорвался, и дверь вынесло взрывной волной.

— Вперёд! — сказал Джек, выскакивая на крышу склада. Майкл последовал за ним.

— Что теперь? — спросил Майкл. — Куда мы можем пойти?

— На самом деле, мои мысли так далеко не заходили, — признался Джек.

Он подбежал к краю крыши и посмотрел вниз, на пустырь и дорогу между складами. Русские толпой выбегали из здания, вопя и крича друг на друга. Их преследовали вондраксы, убивая одного за другим. Из разбитых окон на нижних этажах вырывались языки пламени, и откуда-то из глубины здания доносился страшный грохот очередного взрыва.

— Мы в ловушке? — спросил Майкл.

Джек перебежал к другому краю и, выглянув, увидел крутой каменистый обрыв и море. Они находились слишком высоко, чтобы спрыгнуть и остаться в живых, а вода должна была быть холодной.

Майкл тоже подошёл к краю и посмотрел вниз.

— Мы в ловушке, — сказал он.

— Да, — послышался голос с противоположного конца крыши, и Джек с Майклом обернулись, чтобы увидеть стоящую в дверях Татьяну с винтовкой. — Вы оба вроде как в ловушке.

— Всё кончено, Татьяна, — сказал Джек. — Твои люди умирают. Эти существа уничтожают всё.

— Но не тебя… — ответила Татьяна. — Они не могут уничтожить тебя. Я видела, что ты сделал с другими. Ты не такой, как все, Джек. И всё, что мне нужно сделать — убить мальчишку, и эти существа уйдут…

Джек встал перед Майклом, заслоняя его собой.

— Я не позволю тебе сделать это, — сказал он. — Татьяна… Взгляни правде в глаза. Всё кончено.

Татьяна подняла винтовку, прицеливаясь, и улыбнулась, но прежде, чем она успела нажать на спусковой крючок, послышался жуткий влажный звук, и её разорвало пополам на уровне талии. Когда две половины её тела разлетелись в разные стороны, Джек увидел трёх вондраксов, чьи губы кривились в усмешках, а зубы-иглы яростно щёлкали.

Майкл отвернулся и, выглянув за край крыши, увидел отражение луны на морской глади.

— Они не любят зеркала, — сказал он. — Что-то такое говорил Кромвель… в будущем. Он сказал, что им не нравятся зеркала.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джек.

— Вода… — сказал Майкл, показывая на море.

— Нет… — Джек покачал головой. — Если ты спрыгнешь отсюда, то умрёшь.

Майкл кивнул.

— Я знаю.

Джек снова покачал головой.

— Нет… нет… Ты не можешь этого сделать.

— Всё это закончится, только когда я умру, — сказал Майкл. — Кромвель сказал мне об этом. И Валентин. Если я умру, это… эта штука, которая им нужна… она исчезнет. Всё будет кончено.

На другой стороне крыши вондраксы по-паучьи двигались вперёд, их фигуры трансформировались из гуманоидов в костюмах в что-то странное и гротескное; на их коже появилась чешуя, как у рептилий, а из торсов полезли скрученные усики.

— Я должен, — сказал Майкл. — Я уже устал от этого. Я хочу, чтобы это закончилось.

Джек прижал его к себе, так крепко, как только мог. В этот момент ему казалось, что часть его знала Майкла всегда, как будто их жизни были каким-то образом навеки переплетены. Он хотел, чтобы слова Кромвеля и Валентина оказались ложью, просто словами, но в глубине души он знал, что это не так.

Майкл отстранился от Джека и кивнул. Это было единственным способом. Он вскарабкался на стену и посмотрел вниз, на обрыв, от одного вида которого кружилась голова, а потом — на море и огни далёких кораблей.

— Страна Хорайзан, — с мягкой улыбкой произнёс он.

— Что это? — спросил Джек.

— Это что-то, о чём меня спрашивала та маленькая девочка, — ответил Майкл. — Она спросила у меня, не приехал ли я из Страны Хорайзан. Я думал, что она имеет в виду «горизонт», но теперь я не так уверен в этом. Джек… Каково это — умирать?

Джек влез на стену рядом с ним и взял Майкла за руку.

— Хотел бы я это знать, — сказал он.

Вместе они упали с девятого этажа — этот момент растянулся для Майкла на целую вечность, момент, во время которого он всё время падал, когда вся его жизнь была лишь немного более чем спуском. В объятиях они прорезали поверхность воды и погрузились в глубину чёрного моря, опускаясь всё глубже и глубже, пока света, достигающего сверху, оказалось едва ли достаточно для того, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Майкл коротко улыбнулся, а потом сделал выдох, свой последний выдох, взметнувшийся вверх в вулканическом потоке пузырей. Джек сделал то же самое, и несколько мгновений спустя они умерли друг у друга в руках.

Чёрный «Ленд-Ровер» остановился перед горящими руинами склада «Сахара Гамильтона», синий сигнальный маячок по-прежнему мигал на его крыше. Когда Кромвель вышел из машины, он увидел, что эта территория уже окружена армией, и это его отнюдь не порадовало, но тогда у них не было никакого плана относительно этого места. Сегодняшний вечер всех их захватил врасплох.

По правде говоря, его смущало то, что подстанция КВИ работала всего в полутора милях от Торчвуда, и они об этом не знали. Сколько времени эксплуатировалось это место?

Нескольких выживших русских уже забрали, наземная команда увезла их в бронированных машинах, пока пожарные пытались потушить горящие развалины. Кромвель предположил, что всё это место станет одним большим пустырём всего за несколько часов, а все доказательства событий, происходивших этой ночью, будут изъяты для анализа или выброшены в море. Происшествие в «Сахаре Гамильтона» не случилось бы. Во всяком случае, официально.

Приостановившись, чтобы зажечь сигарету, осматривая разрушения, Кромвель повернулся к женщине, которая вела «Ленд-Ровер» — высокой брюнетке в мини-юбке и кожаной куртке. Она уже проводила исследования, ходя среди груд мусора и луж крови в тех местах, где лежали тела, и притворяясь, что не замечает похотливых взглядов некоторых солдат.

— Люси? — сказал Кромвель. — Есть что-нибудь?

— Ничего, — ответила Люси. — Они ушли.

— Все?

Она кивнула.

Кромвель затянулся сигаретой и покачал головой.

— Столько смертей, — сказал он.

Он шёл к краю пристани, когда к нему приблизились два солдата, которые тащили на носилках прикрытое тело.

— Сэр, капитан Тёрнер сказал, что вы, возможно, захотите увидеть это, — сказал первый, указывая на тело.

Кромвель кивнул, сделал ещё одну затяжку и приподнял простыню. Несмотря на то, что лицо было покрыто кровью и пеплом, а одна его сторона была повреждена падающими камнями, шрам помог Кромвелю опознать труп. Валентин был мёртв.

— Вот как, — сказал Кромвель. — Прощайте, мистер Валентин. Унесите его, мальчики. Сделайте с ним то, что нужно.

Кромвель сел, немного неуклюже, на один из столбиков на краю причала. Он чувствовал, что возраст уже начинает сказываться на нём. Были времена, казалось, не так уж давно, когда он мог бы быть одним из тех, кто бегает вокруг развалин, отмечая каждую мелочь, записывая показания. Он бы не обращал внимания или, по крайней мере, старался не обращать внимания на наиболее ужасные детали — такие, как лужи крови или легко узнаваемые фрагменты тканей и костей. Теперь те дни уходили в прошлое. Сколько ещё ему осталось? Пять лет? Десять?

Его недолгая задумчивость была прервана всплеском воды. Он резко обернулся и, взглянув на море, увидел появляющуюся на поверхности фигуру. Это был мужчина, мужчина, обеими руками хватающийся за ржавеющую лестницу и подтягивающийся вверх, к причалу, тяжело дыша, как от боли. Мгновение он лежал там, на боку, кашляя, выплёвывая воду и просто глядя в пространство прямо перед собой, как будто его мысли были в миллионах миль отсюда.

— Харкнесс… — сказал Кромвель, но мужчина не узнал его. Вместо этого он встал на ноги и ушёл, мимо руин склада, мимо Люси, оставляя за собой цепочку влажных следов.

— Джек? — позвал Кромвель, но было слишком поздно.

Джек Харкнесс ушёл.

В кабинете Джека было тихо, не считая гудения его компьютера. Джек молчал, может быть, уже минуту. Йанто прислонился спиной к одному из его старомодных шкафчиков для документов, постукивая пальцами по одному из металлических ящиков, и вздохнул.

— Но Валентин? — сказал он. — Почему они стёрли все записи о нём?

— Замешательство? — предположил Джек. — Отчаяние? Не знаю. Это были другие времена. Нужно было думать не только о пришельцах и Разломе.

Теперь Джек был молчалив. Он был не в том настроении, чтобы отвечать на вопросы. Рассказав Йанто о событиях, произошедших на подстанции КВИ, он случайно бросил взгляд на монитор и на изображение спящего Майкла. Вся эта ночь напоминала ужасный сон; такой сон, в котором твой умерший любимый человек возвращается, и на полпути ты понимаешь: это ложь.

«Но это ещё хуже лжи, — подумал Джек. — Потому что это та ложь, которую говоришь сам себе».

— И где это нас оставит? — спросил Йанто.

Джек озадаченно взглянул на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я имею в виду, здесь ли он сейчас.

Джек покачал головой.

— Он не останется, — сказал он. — Парень, который спит в конференц-зале… Ничто из этого с ним ещё не произошло. Прежде всего, он всё ещё жив.

— Но, может быть, ты можешь это остановить… Я хочу сказать…

— Нет, — ответил Джек. — Не в этой жизни. В этой жизни Майкл всегда возвращается в 1967-й. Он всегда умирает.

— Так мы не можем ничего…

— Нет.

Йанто на мгновение задумался об этом. Он думал о Лизе, с тех пор, как он рассказал остальным о своей встрече с Кромвелем в Торчвуде-1. Теперь казалось, что те времена были целую жизнь назад. А Лиза — много жизней назад.

— Тебе нужно пойти к нему, — сказал он. — Я имею в виду, сейчас. Иди и поговори с ним. Просто… просто будь с ним.

Джек кивнул и улыбнулся. Когда он выходил из своего кабинета, Йанто поймал его руку и на секунду сжал её, прежде чем отпустить.

— Так эти вондраксы, — сказала Гвен. — Они похожи на людей?

Тошико пожала плечами. Она изучала Шар, пока Гвен сидела у рабочего стола, потягивая всё ещё слишком горячий кофе.

— Вроде того, — ответила она. — Не помню. Или, по крайней мере, не помнила. До этого момента.

— И они носят шляпы-котелки?

Тошико кивнула.

— Но почему? — спросила Гвен. — Зачем, по-твоему, они носят шляпы-котелки?

— Не знаю. Чтобы быть похожими?

— Это странно. Просто это напоминает мне о том, что сказал Джек некоторое время назад. Он сказал, что в бесконечной вселенной должна быть планета, полная госслужащих[65]. Может быть, они именно с этой планеты…

Тошико мягко рассмеялась.

— Я видела одного из них, Гвен, — сказала она. — И они не были госслужащими.

Потом она посмотрела на Гвен, и выражение её лица было достаточно серьёзным, чтобы стереть улыбку с лица Гвен. Она выглядела странно напуганной, как будто одного воспоминания хватало, чтобы повергнуть её в ужас.

Джек вышел из своего кабинета и пересёк Хаб.

— Веселитесь? — спросил он. Такие реплики обычно сопровождались улыбкой, но сейчас он произнёс это тихо, почти без всяких эмоций.

Тошико подняла взгляд от Шара.

— Эта штука, — сказала она. — Здесь нет никаких технологий. Нет движущихся частиц. И металл для меня новый.

— Ты ещё не дала ему имя? — поинтересовался Джек.

Тошико нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, это новый металл. На Земле нет ничего подобного. Ты должна дать ему название. Что-нибудь вроде «тошикинум». Или «торчвудиум», если ты предпочитаешь не слишком эгоцентрические имена.

— Это торчвудиум, — сказала Тошико. — Я просто не могу понять, как оно работает. Или, скорее, как оно работало.

— И я не думаю, что ты когда-нибудь поймёшь, — сказал Джек. — Может быть, эта вещь старше всей этой планеты. Может быть, старше всей этой солнечной системы. Существа, которые это сделали, работали с технологиями столь же старыми, как сами звёзды. Это Третий закон Кларка, Тош. Третий закон Кларка.

— Ты уже говорил об этом раньше, Джек. Что такое Третий закон Кларка?

— Я скажу тебе как-нибудь в другой раз, — сказал Джек. — Мне нужно пойти посмотреть, как там наш гость.

Когда Джек направился к конференц-залу, Тошико оставила Шар на столе и пошла за ним.

— Э-э, Джек, — сказала она. — Я тут думала…

Джек обернулся.

— О чём?

— Ну, о вондраксах. Если они преследуют Майкла, а Майкл здесь… Ну… Что нам делать, если они появятся?

Джек глубоко вздохнул. Он всё ещё видел вондраксов в подземном коридоре подстанции КВИ и пули, проходящие сквозь них, словно они были сделаны из дыма. Он был неуязвим для них, но остальным не так повезло.

— Они не любят зеркала, — сказал он, покосившись на другой конец Хаба, и Тошико проследила за его взглядом.

— Интересно, — сказал Оуэн, пристально глядя сквозь стекло в камеру. — Ты жалеешь о чём-нибудь? Сидишь ли ты когда-нибудь и думаешь: «Как, чёрт возьми, я очутилась здесь? Что я такого сделала, чтобы заслужить жизнь в этой грёбаной маленькой комнатке в сотне футов под Кардиффом?»

Дженет скрючилась в углу своей камеры и дышала спокойно, изредка похрюкивая. Сложно было сказать, слушал ли долгоносик Оуэна и понимал ли он хоть одно сказанное им слово.

— И интересно, думаешь ли ты о нас, — продолжал Оуэн. — Я имею в виду, кроме еды, ясное дело. И есть ли у тебя любимчик.

Дженет посмотрела на него, её глубоко посаженные глаза посверкивали из тени крошечными далёкими вспышками света, почти затерянные среди неровных, звериных черт её лица.

— Держу пари, твой любимчик — я, — сказал Оуэн. — По количеству времени, которое я здесь трачу. Наши маленькие беседы. Ну, то есть это я говорю, а ты, кажется, просто сидишь здесь и хрюкаешь, но это нормально.

Оуэн потопал ногами и тихо засмеялся. Иногда, когда он был внизу, в подвалах, как будто видел себя со стороны, и всё происходящее казалось ему на редкость глупым. Конечно, это и было глупо, и тем не менее в этом было что-то странно успокаивающее. Некоторые люди платят деньги за психотерапию. У Оуэна была Дженет.

Когда Джек вошёл в конференц-зал, Майкл проснулся. Он сел на надувном матраце, зевнул и потёр глаза руками.

— Я всё ещё здесь, — с улыбкой сказал он.

— Ага, — ответил Джек. — Ты всё ещё здесь.

Майкл огляделся по сторонам и перевёл взгляд на Джека.

— Интересно, сколько ещё это продлится, — сказал он. — В первый раз это продолжалось всего пять минут. В следующий раз — несколько часов. Сколько времени я провёл здесь?

Джек посмотрел на часы.

— Чуть больше трёх часов, — сказал он. — Уже довольно поздно.

Майкл нахмурился.

— Правда? — спросил он. — Я не знал, который час. У вас совсем нет окон.

— Нет, — мягко засмеялся Джек. — Нам не положено.

Повисло долгое молчание, молчание, которое, как подумалось Майклу, почему-то отнюдь не казалось неловким двум незнакомым людям.

— Итак, — сказал Джек. — Ты голоден? Хочешь пить? Тебе что-нибудь принести?

— Нет, — ответил Майкл. — Всё в порядке. Меня всё ещё немного тошнит. Это то… та штука. Когда это происходит. От этого я всегда чувствую себя немного нехорошо.

Джек кивнул.

— Хочешь чем-нибудь заняться? — поинтересовался он. — Может быть, посмотреть несколько телепередач двадцать первого века? Я имею в виду… Это не так уж здорово. В основном повторы и танцующие знаменитости. И шоу талантов.

— Нет, — сказал Майкл. — Всё в порядке. — Он замолчал, а потом поднял взгляд на Джека, и его лицо озарилось какой-то идеей. — На самом деле, я тут подумал. Может быть, вы могли бы вывести меня наружу?

— Не знаю… — протянул Джек. — Может, было бы лучше, если бы…

— О, пожалуйста, — взмолился Майкл. — Вы сказали, что мы в Кардиффе. Я бы хотел увидеть, как он выглядит. Я имею в виду, сейчас.

— Ладно, — сказал Джек. — Ты выиграл. Только никуда не убегай. И лучше подготовься к тому, что будешь немного шокирован.

Десять минут спустя Джек и Майкл стояли на платформе у основания водяной башни.

— Это безопасно? — спросил Майкл.

— О, да, — лаконично отозвался Джек. — Нам бы никогда не позволили иметь ничего подобного, если бы оно не прошло всех этих… знаешь… строгих… э-э…

Платформа начала подниматься над Хабом.

— Строгих чего? — спросил Майкл.

— О, сам знаешь, — ответил Джек. — Что-то там со здоровьем и безопасностью.

Майкл встал немного ближе к Джеку и немного дальше от края платформы, когда они проходили сквозь потолок Хаба, и несколько секунд спустя они обнаружили, что стоят перед центром «Миллениум».

— Где мы? — спросил Майкл.

— Майкл Беллини… — сказал Джек. — Добро пожаловать в Кардифф.

Майкл задрал голову и посмотрел на огромный стальной купол концертного зала. Ходя вокруг основания водяной башни, он видел ряд уличных фонарей вдоль исчезающей вдалеке Ллойд-Джордж-авеню и множество ресторанов на другом конце площади. Когда он обошёл полный круг, он увидел отражающиеся в морской воде огни дамбы и освещённый прожекторами фасад Здания оконечности пирса.

— Я дома, — сказал он, посмеиваясь про себя. — Это ведь Тигровая бухта, правда?

Джек кивнул.

— Всё верно, — сказал он. — Ты дома. Давай я покажу тебе окрестности.

Йанто не был похож сам на себя. Гвен никогда раньше не видела его таким. Его стоицизм, фирменная непроницаемость Йанто Джонса удивительным образом испарились.

Она постучала костяшками пальцев по дверям кабинета Джека, и Йанто поднял голову.

— Готова заплатить пенни за то, о чём ты думаешь, — сказала Гвен.

— Скряга, — отозвался Йанто. — Никогда не слышала об инфляции? Мысли нынче стóят немного дороже.

— Ладно, — сказала Гвен. — Тогда пинта в местном пабе завтра за твои мысли?

Йанто улыбнулся.

— Это больше похоже на правду.

— Итак?.. — спросила Гвен. — О чём ты думаешь?

— Ни о чём, — ответил Йанто. — Просто о сегодняшней ночи.

Гвен поняла его. Для тихой воскресной ночи и по сравнению с некоторыми воскресеньями она и была спокойной, последние несколько часов выдались эмоциональными, но для неё — не такими уж неприятными. Она совсем забыла о ссоре в мебельном магазине и теперь думала о доме и о Рисе.

— Джек рассказал тебе что-нибудь? — спросила Гвен. — Я имею в виду, про Майкла?

Йанто кивнул.

— Как только ты начинаешь думать, что знаешь его…

— Я понимаю. Расскажи мне об этом.

Гвен улыбнулась, но против своего желания она ощутила укол ревности из-за того, что Джек открылся для Йанто, но не для неё. Разве не было таких времён, не так уж давно, когда они делили подобные вещи между собой? Разве они не были по-прежнему близки?

Отсутствие Джека напрягло всю команду, оно всё изменило, в этом не было никаких сомнений, и сегодняшний вечер акцентировал на этом внимание. Иногда Джек казался коробкой, полной тайн, и каждый раз, когда новая коробка открывалась, в ней оказывалась другая, как в матрёшке, где в каждой кукле прячется ещё одна, поменьше.

Некоторое время Оуэн молчал. Маловероятно было, что кто-нибудь потревожит его, пока он здесь, и это давало ему время спокойно подумать, ни на что не отвлекаясь. Он думал о людях, с которыми подружился в больнице; о людях, которых он теперь видел очень редко. В юности он был уверен, что он знает этих людей — других врачей-стажёров, своих коллег, — на всю оставшуюся жизнь. Конечно, он виделся с ними и тогда, и сейчас — было сложно не встречаться с ними в городе такого размера, как Кардифф, — но у них находилось мало тем для разговоров. Он говорил им, что работает над исследовательским проектом, но специально выражался достаточно туманно.

Он представил, что, если бы он рассказал им, чем занимается изо дня в день, они, наверно, сочли бы его сумасшедшим; но даже если бы они поверили ему, он подумал, что, может быть, они бы его пожалели. Они никогда не смогли бы понять ту часть его, которая любила всё это, которая преуспевала в этом. Они никогда не поняли бы его мотивов и оснований, и они уж точно не поняли бы, почему он их жалеет.

Он уже собирался уйти из подвала, когда лампы моргнули сначала один раз, потом два подряд, и Дженет, уставившись в потолок, испустила долгий, печальный стон. Конечно, он уже видел, как долгоносики вели себя подобным образом, но на этот раз всё было по-другому. Что-то было очень неправильно.

Тошико пересекла Хаб с холодной банкой «Кока-колы», осторожно прижимая её к глазам. Она делала так, когда уставала и у неё начинали слипаться глаза. Она сомневалась, что в этом была какая-то особая научная польза, но ей всегда казалось, что это заставляет её проснуться.

После того, как Джек ушёл в конференц-зал, она поискала в интернете Третий закон Кларка, надеясь, что это даст ей какой-нибудь ответ на загадку Шара, но этого не произошло. Третий закон Кларка относился к тем вещам, о которых знали только люди, свихнувшиеся на научной фантастике. Люди, свихнувшиеся на научной фантастике, или Джек Харкнесс.

Любая в достаточной мере передовая технология неотличима от волшебства.

Она засмеялась, прочитав это, и, по-прежнему смеясь, вернулась к Шару. Как могло что-то такое маленькое, такое на первый взгляд незначительное, скрывать в себе так много энергии? Даже обладая умом учёного и исследователя, она всё ещё была озадачена этим. Как туда попала вся эта энергия? Как и почему она вышла наружу?

Для неё было уже слишком поздно, чтобы задаваться этими вопросами. Она это знала. Несмотря на то, сколько раз она прикасалась к своим глазам ледяной поверхностью банки, ей нужно было поспать. В Торчвуде сон часто был роскошью. Она потеряла счёт спокойным ночам, которые прерывались телефонными звонками и сообщениями о надвигающейся катастрофе на другом конце города. Праздники и отпуска начали казаться Тошико странными вещами, которыми обладали другие люди.

Она уже собиралась выключить свой компьютер и закончить работу, когда ощутила ледяной холод на задней части шеи и услышала, как до боли знакомый голос произносит её имя.

— Тошико… — проскрежетал голос. — Я чувствую запах чего-то сладкого.

— Я просто не могу в это поверить, — сказал Майкл и побежал к краю воды. — Здесь — вот тут — должно быть, находилось место, куда раньше привозили все бананы. В те времена их привозили из Бразилии. А вон там… — Он засмеялся. — Вон там было место, знаете, куда в перерывах между рейсами ходили все моряки, чтобы кого-нибудь отдрючить…

Джек с трудом поспевал за ним, но на мгновение ему показалось, будто все его воспоминания о той ночи, которая была больше сорока лет назад, исчезли, как дурной сон. Майкл выглядел почти счастливым.

— Но где теперь доки? — спросил Майкл. — Я имею в виду, все эти весёлые бары и рестораны, и тот чертовски огромный оперный театр, где доки?

— Их больше нет, — сказал Джек. — Их уже давно разрушили.

Воодушевление Майкла угасло, и он остановился.

— Это правда? — переспросил он. — Ничего больше нет?

— Всё меняется. Мир меняется. Люди меняются.

Майкл задумчиво кивнул, и они с Джеком медленно пошли вдоль берега, глядя на море.

— Здесь я работал, — сказал он, показывая на воду у далёкого мыса. — Мы все там работали.

Он прислонился к чёрным перилам и с тоской улыбнулся огням на воде. На мгновение ему подумалось, что он дома, но в глубине души он знал, что его дом очень далеко.

Оуэн взлетел вверх по ступенькам в Хаб, и тотчас что-то с силой ударило его в грудь, отбросив к стене. Придя в себя и подняв взгляд, он впервые увидел их.

Вондраксов.

Один из них держал Тошико за горло, приподняв её в воздух, пока ещё двое методично расхаживали по Хабу, с любопытством вертя головами, почти по-детски, и осматривали каждое рабочее место. Один из них подошёл к Шару и взял его в руки так, словно он был почти невесомым.

Пистолет Оуэна лежал в кобуре, но кобура висела на перилах в прозекторской. Проклиная себя за то, что оставил её там, он попытался встать, но всё та же невидимая сила снова ударила его и отбросила к стене. Один из вондраксов-исследователей повернулся к нему, его губы приоткрылись, ряды металлических, заострённых зубов скрипнули, и он улыбнулся. Это существо на самом деле улыбнулось ему.

— Остановитесь!

Он услышал голос Йанто, и из своего угла Хаба Оуэн увидел Йанто и Гвен — оба нацелили свои пистолеты прямо на вондраксов.

— Оставь её, — сказал Йанто, и в его памяти возникли слова Джека — его рассказ о том, как пули проходили прямо сквозь вондраксов. Йанто чувствовал, что сейчас любые усилия будут бесплодными. Что они могли сделать?

— Путешественник… — произнёс вондракс, по-прежнему держа Тошико за горло. — Где он?

— Отпусти её! — снова крикнул Йанто. Он тянул время и знал это, но что ему ещё оставалось? И где был Джек?

Один из вондраксов теперь таращился на монитор Тошико, покачивая головой то влево, то вправо. На экране красовалась запись с камер видеонаблюдения, на которой были изображены двое мужчин, идущих по площади где-то над Хабом: Джек и Майкл. Вондракс дважды постучал по экрану своим когтистым указательным пальцем.

— Путешественник, — сказал вондракс, державший Тошико, прежде чем бросить её на пол и внезапно исчезнуть. Тошико вскочила на ноги и побежала через Хаб к остальным. Оставшиеся вондраксы последовали за ней.

— Интересно, сколько мне ещё осталось, — сказал Майкл. — Я имею в виду, здесь. Сейчас. Как всё это закончится?

Джек не мог ему ответить. Он уже говорил ему, много лет назад, что это неправильно — знать своё будущее. Это правило относилось не только к узнаванию лотерейных номеров и результатов спортивных соревнований. Однако даже от осознания важности всего этого не становилось легче.

— Не знаю, — мягко сказал он. — Может, кто-нибудь сможет найти для тебя путь домой.

Он повернулся к Майклу. Ему хотелось сказать и сделать намного больше.

— Мне лишь хочется, чтобы это был я.

— Джек! — закричал Майкл. Он смотрел поверх плеча Джека, на что-то вдалеке, его лицо внезапно превратилось в холодную маску страха. Джек резко обернулся и увидел на краю площади мужчину в чёрном костюме и шляпе-котелке, идущего к ним. Он снова повернулся и увидел ещё троих на другой стороне площади.

— Это они, — сказал Майкл. — Они снова здесь. Они пришли за мной, разве нет?

— Всё в порядке, — ответил Джек и встал между Майклом и вондраксами. — На этот раз им придётся иметь дело со мной.

Они пошли по площади назад. Оглядываясь по сторонам в поисках пути для побега, Джек видел, как появлялись новые вондраксы — до тех пор, пока не стало невозможно сосчитать их. Они шли вперёд, образуя всё сужающееся кольцо вокруг двух мужчин.

Они никогда не бежали. Возможно, именно это больше всего беспокоило в них Джека. Казалось, им просто никогда не нужно было бежать. Как будто они знали, что всё равно в конце концов доберутся до тебя.

Один из вондраксов подошёл ближе и теперь был всего в нескольких футах от Джека и Майкла. Он смотрел на Джека со странным любопытством, словно оценивая его, а потом очень медленно снял свои тёмные очки. Джек и Майкл по-прежнему медленно двигались в сторону водяной башни, и Джек вытащил свой пистолет, хотя и знал, что это бесполезно.

— Дай нам Путешественника… — с улыбкой прошипел вондракс.

Джек улыбнулся, заставив вондракса сначала скорчить рожу, а потом нахмуриться, как будто он мог попробовать насмешку на вкус. Он приблизился ещё на шаг, теперь глядя на Джека своими чёрными глазами, и Джек ощутил знакомую волну боли, льющейся из одного конца тела к другому, каждый нерв снова сжимало и крутило, но он не собирался уступать.

Вондракс издал самодовольный булькающий горловой звук, который резко оборвался, когда на лице пришельца отразился ужас.

Чёрная жидкость, похожая на расплавленную смолу, начала сочиться из его глаз, потом из носа, и его кожа начала трескаться и рваться, и из трещин показывалось ещё больше тёмной слизи.

— Темнота! — прошипел он. — Темнота!

Когда его тело изогнулось и упало на землю, Джек повернулся к Майклу.

— Закрой глаза, — сказал он. — Не смотри на них… и беги за мной!

Джек схватил Майкла за руку, и они вместе побежали по площади, пока растущее кольцо вондраксов продолжало сужаться. Он тащил Майкла к водяной башне с её зеркальной металлической поверхностью, и они встали рядом, повернувшись к ней спинами.

Увидев свои отражения на поверхности башни, вондраксы зашипели, закрывая глаза, но не стали подходить ближе.

— Ха! — воскликнул Джек. — Как тебе это нравится, а? А ещё говорят, что современное искусство бессмысленно. Я знал, что однажды это пригодится.

— Что происходит? — спросил Майкл. — Почему они останавливаются?

— Потому что, — сказал Джек, почти задыхаясь, но улыбаясь, — они не любят зеркала. Это как-то связано с волнами, которые они используют, чтобы убивать, но и не только. Они так долго были здесь, что не могут смотреть на себя в зеркало. Хотя это лишь моя теория.

— И что будем делать сейчас? — поинтересовался Майкл.

Улыбка Джека увяла.

— Хороший вопрос. Это очень хороший вопрос.

— И?..

Джек засмеялся.

— Извини, Майкл. У меня сейчас нет никаких идей. Но, по крайней мере, они не могут пойти дальше.

Он ненавидел это. Он ненавидел беспомощность. Ему хотелось защитить Майкла, всего один раз, но они снова оказались беспомощными в безнадёжной ситуации. Сколько времени они ещё могли простоять здесь, прислонившись спинами к водяной башне? Они не могли спуститься в Хаб; вондраксы пошли бы за ними.

— Всё в порядке, Джек, — сказал Майкл. — Я думаю, всё будет хорошо.

Джек повернулся к нему. Что он имеет в виду?

— Я думаю, это опять начинается, — с улыбкой пояснил Майкл. — Я чувствую. Я опять ухожу.

— Нет, — сказал Джек. — Нет. Останься. В этот раз — останься.

Майкл покачал головой.

— Я не могу. Я не могу это контролировать.

— Попробуй, — сказал Джек. — Только в этот раз, попробуй. Пожалуйста.

Майкл застенчиво рассмеялся.

— Ты забавный, — сказал он, качая головой. — Кто бы мог подумать, что ты будешь по мне скучать.

— Нет, — возразил Джек. — Я не…

Но было уже слишком поздно. Джек моргнул и, за ту долю секунды, пока его глаза были закрыты, Майкл исчез. Секунду спустя воздух вокруг вондраксов начал колебаться, как будто они сами просачивались сквозь дыры в пространстве, и Джек остался в одиночестве — с одной-единственной мыслью.

Что с остальными?

— Ладно, — сказал Оуэн. — Значит, мы узнали, что они не любят зеркала. И что теперь?

Они вчетвером столпились вокруг основания водяной башни, стоя лицом к Хабу, окружённые вондраксами. Существа царапали когтями воздух, шипели и рычали, но не могли приблизиться.

— Не знаю, — ответила Тошико. — Это всё, что сказал Джек. Они не любят зеркала.

— И сколько именно мы можем тут проторчать? — продолжал Оуэн. — Часы? Дни? Видишь ли, я в самом деле мог бы пописать прямо сейчас…

— Оуэн, — сказала Гвен. — Ты не помогаешь.

— А у тебя что, есть идеи? — поинтересовался Оуэн.

Гвен бросила на него сердитый взгляд и снова стала смотреть на вондраксов. Теперь они изучали водяную башню и осматривали Хаб, как будто пытались найти способ уничтожить вещь, которая не давала им двигаться вперёд. Сколько ещё времени у них осталось?

— Эй! — послышался голос с другого конца Хаба. Знакомый голос.

Один из вондраксов повернулся и оказался лицом к лицу с Джеком Харкнессом.

— Это частная собственность, — сказал Джек. — Я вынужден попросить вас уйти, джентльмены.

Он протянул руку и схватил вондракса за горло, его пальцы впивались в плоть, маслянистая кровь вондракса потекла по его рукам. Существо начало корчиться в агонии, из его рта донёсся визг, его конечности трескались, когда он крутил ими. Другие вондраксы отвернулись от водяной башни и бросились в атаку, но тоже забились в агонии, их тела разваливались на куски прямо у Джека на глазах. Когда крики вондракса достигли почти оглушительной высоты, Хаб сотрясся от жутких звуков, похожих на гром, и из распадающихся тел вондраксов стали вылетать сверкающие молнии энергии, рассеивая каждого из них.

Джек стоял в центре Хаба. Он посмотрел на свои руки и вздохнул. Всё было кончено.

— Джек, — сказала Гвен. — Что это было? Что произошло?

Джек молча пересёк Хаб.

— Так где он? — спросил Оуэн. — Я имею в виду, Майкл?

Оуэн был зол; он представлял собой ходячее воплощение гнева, но у Джека не было на это времени.

— Он ушёл, — ответил Джек.

— Ушёл? Куда ушёл?

— Он ушёл.

— А что, если эти существа вернутся? Потому что мне вдруг пришло в голову, что это дерьмово, когда мы не можем ничего делать, кроме как стоять спиной к этой штуке. — Он указал на водяную башню.

— Ты прав, — сказал Джек. — Это всё, что вы могли делать. Они не любят зеркала. Я рад, что Тош воспользовалась подсказкой.

— Значит, нет никакого плана Б, никакого запасного выхода… Мы застряли здесь, в заднице, и не знали, что нам делать.

— Вам повезло, — сказал Джек.

— Повезло? — переспросил Оуэн. — Попробуй сказать это Тош. Она не чувствует себя очень счастливой.

Джек остановился и повернулся к Оуэну, глядя на него сверху вниз.

— Вам повезло, — повторил он. — Обычно после них не остаётся выживших.

— Это очень утешает, — саркастически заметил Оуэн. — И что, если они вернутся?

— Они не вернутся, — сказал Джек. — Они пришли сюда за Майклом, а Майкл ушёл.

— О, правда? — протянул Оуэн. — А ты не думал, что видел его возращение в последний раз? Сколько ещё твоих тайных друзей нам предстоит встретить? Сколько ещё скелетов у тебя в шкафу?

Джек, уже стоя в своём кабинете, повернулся, чтобы в последний раз посмотреть на Оуэна, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Йанто Джонс уселся в кресло с чашкой горячего кофе и сбросил туфли. Был почти час ночи, но Йанто не чувствовал себя усталым. Благодаря адреналину. Это было лучше кофеина, хотя он скорее предпочёл бы пить кофе, чем снова переживать нечто подобное сегодняшней ночи.

Джек ушёл из Хаба, не сказав ему ни слова, а вскоре разошлись по домам и остальные. Теперь он остался один, но Йанто в общем-то был не против. Он всегда считал, что в Хабе было что-то успокаивающее, что-то, дарившее чувство защищённости, как будто это был его личный тайный кокон. И, хотя эти мысли смешили его, ему нравилось, что у него есть своё местечко. Это была не вульгарная квартира в Доклендс, но сейчас, по крайней мере, здесь он чувствовал себя почти как дома.

Он нажал на кнопку «play» на пульте дистанционного управления, и несколько секунд спустя без малейшей неловкости произнёс:

— Нет, мистер Бонд, я хочу, чтобы вы умерли, — в унисон с героем фильма.

Той ночью Оуэн Харпер возвращался домой пешком. Сейчас, когда воскресная ночь подходила к концу, городские улицы были почти пустынными; вокруг были лишь коробки из-под еды быстрого приготовления, забившие решётки водостока, разбитые бутылки и остатки еды навынос рядом со стоянками такси. Несколько клубов всё ещё были открыты, из их распахнутых дверей гремела музыка, группки курильщиков стояли на тротуарах, попыхивая, как маленькие паровозы — вероятно, бездельники, которым не нужно было рано вставать на следующее утро.

Оуэну подумалось, что хотя бы разок он мог бы пойти поразвлекаться. Может быть, немного выпить, чтобы легче было заснуть. Может быть, он бы с кем-нибудь познакомился. С кем угодно. Может быть, он бы встретил девушку, пригласил её домой, а наутро вызвал ей такси.

Он остановился у входа в один из клубов, посмотрел на угрюмых вышибал и небольшую очередь, состоящую из пьяных подростков, бросил взгляд через дверь на мигающую светомузыку, а потом пошёл дальше.

Под кроватью Тошико Сато размещался миниатюрный город из обувных коробок, каждая из которых была покрыта солидным слоем пыли. Ей всегда было немного стыдно смотреть на этот неряшливый, беспорядочный уголок своей жизни, но, пока всё это было скрыто от посторонних глаз, она не особенно переживала.

Она залезла под кровать, протянула руки над лежащим вверх тормашками матрацем и вытащила одну коробку. Сняв крышку, она вынула один из фотоальбомов, которые там хранились, и, поудобнее устроившись на кровати, начала перелистывать страницы.

Фотографии внутри были такого качества, какое обычно имеют старые фотографии — в оттенках сепии, выцветшие и поблёкшие. Там были фотографии со дня свадьбы её родителей и фотографии её матери, державшей на руках маленькую Тошико через несколько часов после её рождения. Там были снимки их дома в Англии и её первого дня рождения, где Тошико сидела на высоком стульчике, в замешательстве глядя на одну-единственную свечку на именинном торте в форме цифры «1». Дальше были фотографии их квартиры в Осаке и бабушки Тошико, как всегда, сидевшей в её любимом кресле.

Наконец она дошла до той карточки, которую искала: отец держит Тошико на руках, а у них за спинами в небе над Осакой взрываются фейерверки, и разукрашенные лодки плывут по реке Додзима.

Тошико прикоснулась к фотографии и улыбнулась.

Гвен Купер сунула ключ в замочную скважину, вытянула его назад примерно на миллиметр, немного нажала, а потом повернула его. В этом был весь фокус. Замок щёлкнул, и она открыла дверь.

Рис сидел на диване и смотрел телевизор.

— Так ты дома, — монотонно, бесцветным голосом проговорил он.

— Ага, — ответила Гвен, повесила свою куртку на вешалку и подошла к нему. Она села рядом и выждала немного, прежде чем снова заговорить.

— Прости меня, — сказала она. — Прости меня за еду, и за диван, и… Просто прости.

— Ты просишь прощения из-за дивана? — переспросил Рис с искренним удивлением.

— Да, — ответила Гвен. — Я подумала об этом, и, знаешь, тот диван не настолько плохой.

— Не настолько плохой? — спросил Рис. — Ты сказала, что такую вещь могли бы купить Джордан и Питер Андре[66].

— Да, — согласилась Гвен. — Но это всего лишь диван. Знаешь, что это означает?

Рис засмеялся.

— Всё в порядке, — сказал он. — Я думал об этом, и ты права. Я хочу сказать… Если бы они это купили…

Гвен тоже засмеялась.

— Итак… — сказала она. — Спаг бол?

— Сейчас я приготовлю, — ответил Рис. — В любом случае… Спаг бол всегда вкуснее, если их ешь не сразу после приготовления.

Гвен взяла руку Риса в свою и мягко сжала.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Рис.

Внедорожник ехал вдоль берега, мимо старой Норвежской церкви и квартала современных зданий. Он остановился перед рядом гигантских многоквартирных домов, в каждом из которых был балкон с видом на Кардиффский залив. В некоторых окнах всё ещё горел свет, некоторые слабо светились мерцающим голубым цветом от невидимых телеэкранов.

Джек Харкнесс вышел из машины и открыл задние двери. Внутри, на заднем сиденье, лежал Шар. Джек вытащил его, постанывая от тяжести, пинком захлопнул дверь внедорожника и понёс Шар к краю воды.

Сорок лет назад здесь не было никаких многоквартирных домов. Сорок лет назад это место было домом для ряда складов, самый большой из которых, «Сахар Гамильтона», стоял у самого края причала. Складов больше не было; даже те, что уцелели в ту ночь, были снесены, и им на смену пришли жилые дома и гостиницы.

Джек смотрел на чёрную гладь океана. Он чувствовал близость к океану, словно это была его родственная душа. Знание того, что каждая капля воды всегда была каплей воды, практически с тех пор, как возникли звёзды. Вода была бесконечна и бессмертна. Джек поднял Шар к груди и в последний раз взглянул на него — на непонятные гравюры на его поверхности, вырезанные миллиарды лет назад неизвестными руками, неизвестными инструментами. Возможно, в другой жизни он мог бы быть красивой безделушкой и храниться за стеклом в музее. Но не сейчас.

Джек бросил Шар в море, и он ударился о поверхность воды с сильным всплеском и быстро утонул. Конечно, это было против правил. Шар нужно было вернуть в подвал D-4, как ещё одну полузабытую реликвию из архивов Торчвуда, но Джеку было всё равно. Это было историей, а он думал о будущем. А прошлое и будущее были разными мирами.

Чаще всего.

Спасибо всем сотрудникам «Би-би-си Уэльс» и «Би-би-си Букс», которые сподвигли меня написать эту книгу: Эдварду Расселу, Гэри Расселу, Мэтью Клейтону и моему редактору и оракулу, Стиву Трайбу. Также благодарю всех друзей, которые помогали мне не сойти с ума и оставаться счастливым, пока я писал это, особенно Бенни Флэмбардса (также известного как Лорда Железные Ноги), который слушал книгу, глава за главой, пока она писалась, и приносил мне чай и печенье. И, наконец, спасибо моим тётушкам, сёстрам Гэйт, за информацию о том, как работали медсёстры в 1950-е годы.

С незначительными изменениями сказка «Страна Вечной Жизни» является адаптацией японской сказки «История о человеке, который не желал умирать», опубликованной в книге «Японские сказки» Ей Теодоры Одзаки.

Ричард Бёртон (Ричард Уолтер Дженкинс-младший) (1925–1984) — британский актёр, родившийся в Уэльсе.

Пол Робсон (1898–1976) — американский актёр.

Медленнее! Медленнее! (шведск.)

Я не понимаю (шведск.)

Имеется в виду клип Джессики Симпсон «These Boots Are Made For Walking», где певица в бикини моет свою машину.

Игра слов. «Weevil» — долгоносик; фраза «Weevil Rock You» по звучанию совпадает с названием известной песни группы «Queen» — «We Will Rock You» и одноимённого мюзикла.

Третий по счёту фильм из серии про Джеймса Бонда.

Фрэнки Лейн (настоящее имя Франческо Паоло ЛоВеччио, 1913–2007) — американский певец итальянского происхождения, добившийся наибольшего успеха на рубеже 1940-х и 1950-х годов.

Разновидность недорогого бомбоубежища, которые изготавливались в конце 1930-х годов для жителей Великобритании. Такие убежища вмещали до 6 человек и выдавались бесплатно всем домовладельцам, чей доход был меньше 250 фунтов в год, а тем, кто имел более высокий доход, продавались по цене 7 фунтов стерлингов. Однако убежищами данного типа могли пользоваться только те, у кого были дома с собственным садом.

Марка пива, производится в Кардиффе.

Персонаж комиксов и мультфильмов (с 1929), особенно популярных в 1930-е гг., смешной пучеглазый морячок, обладавший способностью превращаться в суперсилача каждый раз, когда он съедал банку консервированного шпината.

Песня, написанная в 1933 году и ставшая особенно популярной в 1940-е годы. В разное время исполнялась многими известными певцами, в том числе Фрэнком Синатрой и Билли Холидэй.

Угольная биржа — сборный пункт углеторговцев, в котором происходили крупные сделки на уголь.

Британская компания, выпускающая повседневную мужскую одежду.

Додзима и Окава — реки в городе Осака, Япония.

Традиционные японские сладости. При их создании используются натуральные продукты: бобовые (в основном красная фасоль — адзуки, рис, различные виды батата, агар-агар (растительный желатин), каштаны, различные травы и чаи.

Один из районов Осаки.

Город, определённый указом правительства Японии, расположенный на острове Хонсю, административный центр префектуры Хёго. C VIII века Кобе является одним из главных портов Японии и центром международной торговли.

Род птиц семейства вьюрковых. Обитают в смешанных и лиственных лесах, а также парках Европы и Азии, особенно там, где растёт граб.

Фирменное название питательной белковой пасты производства одноимённой компании; используется для бутербродов и приготовления приправ.

Фирменное название бульонных кубиков, а также мясной концентрированной пасты производства компании «Брук бонд оксо лимитед».

Британский таблоид, основанный в 1963 году. Издаётся в Великобритании и Ирландии.

Имеется в виду Джим Дэвидсон (р. 1953) — британский комик, кавалер Ордена Британской империи, либо Джим Дэвидсон (р. 1963) — американский актёр.

Кевлар — торговая марка пара-арамидного (полипарафенилен-терефталамид) волокна, выпускаемого фирмой DuPont. Кевларовое волокно используется в качестве армирующего компонента в смешанных тканях, придающего изделиям из них стойкость по отношению к абразивным и режущим воздействиям, из таких тканей изготовляются, в частности, защитные перчатки и защитные вставки в спортивную одежду (для мотоспорта, сноубординга и т. п.)

Газ, временно выводящий человеческий организм из строя.

Карлос Шакал (Ильич Рамирес Санчес, р. 1949) — международный террорист. Осуществлял террористические операции в интересах «Народного фронта освобождения Палестины», «Красных бригад», колумбийской организации M-19, «Красной армии Японии», ЭТА, ООП, НФО Турции. В настоящее время отбывает пожизненное заключение во французской тюрьме.

«Реабилитация в обществе» — политика Консервативной партии Великобритании в 1990-х, направленная на реабилитацию части людей с нарушениями психики путем их возвращения из клиники в общество.

Главная героиня мультфильма «Непобедимая принцесса Ши-Ра».

Выше Рис процитировал строку из песни американской певицы Бетт Мидлер — «Wind Beneath My Wings»: “Did I ever tell you you’re my hero?” («Я когда-нибудь говорила тебе, что ты мой герой?»).

«Скуби-Ду» (англ. “Scooby-Doo”) — цикл мультипликационных сериалов студии «Hanna-Barbera». Главные герои фильма расследуют происшествия, связанные с привидениями, монстрами, чудовищами и прочей нечистью.

Фред, или Фред Джонс — главный в команде персонажей сериала «Скуби-Ду», красавец-блондин, храбрый и очень хвастливый.

Шегги, или Норвилл Роджерс, один из главных героев сериала «Скуби-Ду». В мультсериалах Норвилл «Шегги» Роджерс выступает в качестве человека, который очень боится монстров, ведьм, привидений, но зато он очень любит поесть. Свое прозвище (Шегги) он получил в честь того, что ненавидит чистоту, и переводится оно как «лохматый».

Впрочем, в данном случае Оуэн вполне мог иметь в виду слово “shaggy” как производное от глагола “shag”, означающего «заниматься сексом, совокупляться».

Велма, или Велма Динкли — один из персонажей фильмов из серии «Скуби-Ду» — археолог, хозяйка книжного магазина, хорошо разбирающаяся в науке.

Документ в виде микроформы на прозрачной форматной плёнке (реже на непрозрачной основе) с последовательным расположением кадров в несколько рядов.

Промышленный и жилой район Лондона.

Приспособление для создания анимированного изображения, состоящего из отдельных кадров, нанесённых на листы бумаги, сшитые в тетрадь. Зритель, перелистывая особым способом тетрадь, наблюдает эффект анимации. Кинеография является одной из форм мультипликации.

Фальшивый акцент, похожий на кокни (один из самых известных типов лондонского просторечия, на котором говорят представители низших социальных слоёв населения Лондона).

Торговая марка, под которой выпускается овсяное печенье, в основном продающееся в Великобритании и Ирландии.

Приблизительно 3,300 кг.

Лапша быстрого приготовления.

Ничто, пшик (нем.)

Марк Аврелий Антонин Гелиогабал или Элагабал (лат. Marcus Aurelius Antoninus Heliogabalus) (204 — 11 марта 222) — римский император из династии Северов с 8 июня 218 по 11 марта 222 года.

Непобедимое Солнце (лат.)

Один из сортов шотландского виски.

Гарри Гудини (Эрик Вайс, 1874–1926) — знаменитый американский иллюзионист, гипнотизёр, прославившийся разоблачением шарлатанов и сложными трюками с побегами и освобождениями.

Имеется в виду мост через реку Северн, отделяющую Англию от Уэльса.

Британская молодёжная субкультура, сформировавшаяся в конце 1950-х гг. и достигшая пика в середине 1960-х гг. Отличительной чертой модов было их особое внимание к внешнему виду (первоначально были популярны приталенные итальянские костюмы, затем британские бренды), любовь к музыке (от джаза, ритм-энд-блюза и соула до рок-н-ролла и ска).

Одна из разновидностей портвейна.

Имеется в виду песня Джими Хендрикса «Stone Free», впервые выпущенная в декабре 1966 года.

Имеется в виду новелла писателя-фантаста Джеймса Хилтона (1900–1954) «Потерянный горизонт», где описывается вымышленная страна Шангри-Ла.

Хамфри Богарт (1899–1957) — американский актёр.

Англо-бурская война (1899–1902; империалистическая война Великобритании против бурских республик Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство; завершилась аннексией обеих республик Великобританией).

Борис Карлофф (Уильям Генри Пратт, 1887–1969) — английский актёр.

Бела Лугоши (Бела Ференц Дешо Бласко, 1882–1956) — американский актёр венгерского происхождения.

Типичный для середины ХХ века социальный пласт молодёжи, характеризовавшийся асоциальным поведением и неприятием традиционных культурных ценностей нации.

Ироничное выражение, синонимичное слову «пресса». Первоначально выражение употреблялось применительно к журналистам, освещавшим работу палаты общин; первые три «сословия» — это: члены палаты общин, светские лорды и духовные лорды из палаты лордов; впервые термин был употреблен британским политическим деятелем XVIII-го века Э. Бурке.

Джордж Бест (1946–2005) — североирландский футболист, в 1960-е годы игравший за команду «Манчестер Юнайтед». В 1968 году, после победы в Кубке Европы, получил звание «Европейский футболист года».

Советская ЭВМ первого поколения, производилась с 1953 по 1956 годы. Всего было произведено 7 экземпляров.

Так в оригинале.

Так в оригинале.

Так в оригинале.

Так в оригинале.

Так в оригинале.

Такая планета упоминается Джеком в книге Энди Лейна «Медленное угасание» (“Slow Decay”).

Питер Андре — англо-австралийский музыкант. Джордан (наст. имя — Кэти Прайс) — британская медийная личность и фотомодель. Джордан и Питер Андре состояли в браке с 2005 по 2009 годы.