— Мне осталось жить три месяца, — сказал он.

Она засмеялась. Громко. — Вы шутите.

Складки ее красного с белым запахивающегося африканского платья-сафари заходили от смеха. Она была большая со светлыми волосами, и, разговаривая с кем-то несколько минут назад, он услышал, что она только что ушла от мужа. Он подумал, что все пошло бы гладко, если бы он не произнес эту глупую ложь.

— Да нет, я не вру и не шучу, хотя, признаться, звучит глупо. Хорошо бы, господи, если б я шутил. Мне сказали только сегодня днем. — Он смотрел ей прямо в лицо, наблюдая, как меняется выражение. Если не поступать безжалостно с людьми, которые сами ставят себя в глупое положение, они в тебя больше никогда не поверят.

На ее лице отражался внутренний ужас, словно она достигла ранее недосягаемых глубин собственного бессердечия, что напугало ее куда больше, чем любой переплет, в котором он мог очутиться из-за того, что ему осталось жить всего три месяца.

— Мне очень жаль, — сказал он, — правда, жаль. Я не должен был вам говорить. Вы первая. Для чего мне вас этим обременять? Даже моя жена еще не знает. Впрочем, я только сегодня услышал и еще не был дома. Отправился на порно-фильм в Сохо, а потом прямо на сборище к Джун и Адриану.

Они стояли в маленьком садике, где всего несколько человек кроме них искали спасения от оглушительного шума — большинство считало, что на улице еще слишком сыро.

— Вы здесь потому, что знакомы с Джун… или ваш друг — Адриан? — спросил он, надеясь, что это можно было бы принять за героическую попытку переменить тему.

Его легкий северный акцент вновь вызвал ощущение, что, быть может, он все-таки врет. Единственное, что положило конец ее недоверию, это то, что ни один человек на свете не станет врать о таких вещах. — Я знаю обоих, — сказала она ему.

— Я и сам-то не верю, — сказал он, — так что если вы думаете, будто я лгу, я вас понимаю.

Может, в сад вышло так мало народу, размышлял он, потому что рядом шоссе и огромная полоса оранжевого натриевого света, пылавшая над живой изгородью, была способна проникнуть своими всепроницающими лучами в любое сердце и открыть там ту ложь, к которой все прибегали в подобных случаях. Но против чудовищной лжи этот свет бессилен.

Она считала, что было нечестно выделить ее, чтоб нагрузить такой ужасной информацией. Все равно как, если бы кто-то подошел к ней и женился на ней без ее согласия. Ее душу запродали на каком-то подпольном рынке рабов. В то же время она чувствовала себя польщенной, что ей первой сообщили, хотя и сохранялась гнетущая неопределенность.

— Забудьте, — сказал он. — Не нужно было мне говорить. Я чувствую себя довольно глупо.

Ее муж никогда ей ничего не говорил. Если бы доктор сказал ему, что он скоро умрет, он утаил бы это сообщение и покинул этот мир, не проронив ни вздоха, предоставив ей угрызаться тем, что она запилила его до смерти. Она часто, бывало, с жаром восклицала: «Почему ты ничего не говоришь? Скажи что-нибудь ради бога!» Однажды, когда они улеглись, обменявшись за день всего несколькими словами, она дружелюбно сказала: «Расскажи мне какую-нибудь историю, Бен». В ответ он даже не проронил «спокойной ночи». Слава богу, все это кончилось.

Она коснулась его запястья. — Все в порядке. Лучше сказать. — Стакан, который она держала в руке, был пуст. В сиянии натриевого света было трудно сказать, бледен он или нет. При таком освещении все выглядели отвратительно, и она поняла, почему остальные по большей части остались в доме. Наверно, Джун с Адрианом купили дом летом, когда стоят долгие дни.

— Нет, не лучше, — сказал он, — но я отношусь к тем людям, которые ничего не могут с собой поделать. Если я не говорю, я не живу. Я часто задаюсь вопросом, говорю ли я во сне.

Она читала, что смертельная болезнь почти всегда бывает вызвана тем, что духу больного что-то мешает вырваться наружу и расцвести, — или просто отсутствием возможности поговорить о себе и своих проблемах. По этой части ему как будто жаловаться не на что, хотя в каждом правиле, говорят, есть исключения.

— Я часто подумывал купить какой-нибудь сверхчувствительный современный японский магнитофон, который включается от звука голоса, — говорил он, — а потом проиграть все утром и посмотреть, что я там за ночь наплел — нечто глубокомысленное, или банальности, непристойности, просто детский лепет.

Ее муж, работавший в рекламе, так верил в силу произнесенного слова, что обыкновенно говорил очень мало, кроме разве что на работе, где это могло быть записано, а затем расшифровано секретаршей и использовано для того, чтобы заработать. Она стала копаться в закоулках собственной души, выискивая, что бы сказать. Может, ее муж и был прав, когда в ответ на одно из ее язвительных обвинений, что он никогда ничего не говорит, рявкнул: «Для молчания нужны двое».

— Да так никогда и не купил, — рассмеялся он. — Очень уж дорого. Как бы то ни было, я мог наговорить такого, что сам бы до смерти испугался! Кто знает. Во всяком случае, когда я говорю, я люблю решать, что я скажу, хоть на одну-две секунды до того, как скажу.

— И сейчас вы так и делаете?

Через отворенную двустворчатую дверь выходили люди, держа тарелки с едой. Если у них есть занятие, скажем, поглощение пищи, им нипочем ни цвет натриевых ламп, ни сырость.

— Совершенно точно, — сказал он. — Но поскольку я говорю с вами, я не позволю, чтобы это меня останавливало.

Северный акцент, как он ни был легок, теперь не то что не вызывал недоверия, а действовал как-то успокаивающе. Если бы он при своем акценте говорил мало, это производило бы просто комическое впечатление. Но ему было что сказать, и это меняло дело. К тому же, как она полагала, он пользовался этим для благой цели.

— Чем вы занимаетесь? — Вопрос был не ахти, но все же лучше, чем ничего.

Он назвал одно из небольших издательств, которое стремилось превратиться в крупное, что у него, однако, продвигалось с трудом. — Я работаю у них, но придется отказаться. Force majeure[1].

— Может, дела обстоят не так плохо, как вы думаете.

— Эта же мысль приходит и мне в голову — чуть не каждую секунду. — Ему вдруг это надоело, и он подумал, что если не уйдет и не поговорит с кем-нибудь еще, он и впрямь через три месяца — или даже через три секунды — умрет от скуки. Мне надо раздобыть чего-то выпить, — сказал он, глядя вниз. — Скоро вернусь.

Потом она видела его издали — он был поглощен разговором с кем-то. Он очутился за ней, когда они по очереди накладывали еду, обернулся назад — забыл взять завернутый в салфетку прибор — и посмотрел на нее так, словно смотрелся в зеркало. Слава богу, она вовремя удержалась от улыбки и не проронила ни слова. Положив на тарелку всего понемножку, он прошел через комнату и заговорил с женщиной с седыми волосами, каменным лицом и большим бюстом.

Некоторое время она наблюдала за ним в уверенности, что он отнюдь не мусолит все ту же трагическую историю, которую он выдал ей, хотя и не сомневалась, что и на эту новую можно было клюнуть с равным успехом. На нем был вечерний темно-синий костюм прекрасного покроя; черные волосы, темные глаза, благодаря которым он при комнатном свете казался еще бледнее.

Она спросила у кого-то, кто он такой, и тот ответил: — А, это Том Бармен, — словно даже разговаривать с ним было опасностью, которой не подвергал себя ни один здравомыслящий человек, так что она отправилась наверх, где Джун с Адрианом хранили телефонные книги, и выяснила, что живет он на Масуэлл-Роуд, неподалеку отсюда. Она набрала номер. Ответил женский голос. — Это миссис Бармен? Боюсь, что у меня есть для вас довольно печальная новость. — Так или иначе кто-то же должен был ей сказать.

— Что бы вы предпочли: быть мужчиной или женщиной? — спросила Джой Эдвардс, когда Мэйвис спустилась с лестницы.

— Зависит от того, как долго, — сказала она.

— Целый день, — рассмеялся Харри Силк, положив руку на свою лысую голову; его мышцы вздулись под футболкой.

— Пять минут, — сказала его жена, которая была на сносях.

Это больше похоже на вечеринку, подумала Мэйвис и сказала: — И то, и другое сразу? Или по отдельности? — и направилась к бару за следующим бокалом белого вина, теперь уже не беспокоясь о том, напьется она или нет. Она сказала все, что нужно, по крайней мере на один вечер.

Когда раздался звонок, еле слышный из-за шума, она подумала, что это за кем-то прибыло такси. Было уже за полночь, и один или двое гостей ушли. Сквозь толпу протиснулась высокая женщина — она все еще была в пальто. У двери в кухню раздался грохот разбитых (пустых) кофейных чашек, хотя виной тому не была вновь прибывшая женщина.

Она услышала, как кто-то сказал:

— Это Филлис Бармен.

Год спустя она встретила его на коктейле у какого-то издателя, в огромном новом отеле «Дуглас». Она увидела, как в толпе чья-то рука запустила окурок так, что он попал не в пепельницу, а в блюдечко с арахисом. Подняв глаза, она увидела, кто это был. Одет он был все в тот же костюм — или очень похожий.

— Разве? — сказал он в ответ на ее упрек. — Очень об этом сожалею. Эти вечеринки — такая смертельная скука.

— Последняя, на которой мы встречались, как мне казалось, закончилась довольно бурно, — напомнила она ему.

— Благодаря вам. — У него был такой вид, точно ему хотелось, чтобы это ей осталось жить три месяца… а то и меньше.

— Полагаю, нам обоим следует принести извинения, правда.

С этими своими предположениями она просто попадала пальцем в небо, сказал он про себя. У нее мозги набекрень, вся чертова коробочка не так устроена.

По его озорному взгляду она почувствовала, что все поняла неверно. Это был дьявольский взгляд. Она была рада, что рядом были люди.

— Я вас выбрал, — сказал он. — Я знал, что могу на вас положиться, хотя вы так долго добирались до телефона, что я начал подумывать, уж не ушибся ли я. Но когда я увидел, что вы поднимаетесь по лестнице, я знал, что поставил на выигрыш.

По крайней мере тогда он принимал ее всерьез.

Она принимала его тогда всерьез, что было не дурно.

— Мне была нужна еще одна публичная ссора с женой, чтобы положить конец моему смертельно тоскливому браку, — сказал он. — Ей это тоже было нужно, так что вам незачем угрызаться по этому поводу. Совершенно обоюдное желание. Теперь мы прекрасным образом избавились друг от друга. Заметьте, мне было действительно жаль Адриана и Джун.

— Мне тоже.

— Но они не могли бы сказать, что в эти последние полчаса они скучали. Однако я с тех пор их не видел.

— Они скучают по вас.

— Уверен, что скучают.

Она не могла удержаться от соблазна позлорадствовать.

— Вы все это просто выдумали задним числом.

— При моем взгляде на вещи такого понятия, как заднее число, не существует.

— Ничего вы этого не планировали, — настаивала она.

Ей казалось, будто ей так сильно дали под дых, что когда после коктейля в «Дугласе» он пригласил ее пообедать с ним, она согласилась; с тех пор у нее никогда не было ни минуты на то, чтобы подумать, правильно ли она поступила. Становилось, однако, все очевиднее, что, поднимаясь наверх звонить на сборище у Адриана и Джун, она ничуть не меньше строила тайные планы, и было довольно легко удостовериться с годами, что и он знает об этом.

© Alan Sillitoe, 1981 Из журнала "Англия" № 3 (083) 1982