Сейчас у Пяткина остались одни только неприятности.

На прошлой неделе вступил было в колхоз «Красный», но уже и оттуда исключен, как находящийся под судом.

— Позвольте! Когда же суд? — спрашивает Пяткин, как человек очень нетерпеливый, и вынимает при этом записную книжку и испорченное самопишущее перо.

Пяткин вообще человек стремительный, черный глаз у него наметан. Больше всего он любит в деле ударный порядок. Так и говорит о себе:

— Я, братишка, бью с лету!

Но все пролетело очень быстро, в два-три месяца: слетел с председательства и прочно влетел под суд. Должно быть, правду говорил Репа:

— Раз отрежь, а семь раз ешь.

А к чему говорил, черт его, кулацкую морду, знает! Нужно было тогда же ликвиднуть — и совсем бы другой оборот был. А то, полюбуйтесь! До дружбы допустил!

Начало дружбы было незаметное, издалека.

У Репы исчез пегий подсвинок. Два дня жена искала — не находила. А на третий, когда проходила мимо Гараськина двора, услыхала в хлеву знакомое хрюканье. Позвала:

— Паць-паць!

Подсвинок завизжал.

Тогда поднялся во дворе бабий крик, в котором визг поросенка сразу утонул:

— Вы что же это чужих подсвинков прятаете?

— Мы его не прятаем, а называется — заняли в шкоде. Пол-огорода картошки перекопал да мешок разорвал, — сам того не стоит.

— А раз вы чужую имуществу загнали, — должны хозяину сказать!

— Так у этого ж имущества хозяин ни на рыле, ни на хвосте не прописан!

— Да что это вам тут — Париж какой, что вы не всех подсвинков на улице знаете?

— Заплатите за шкоду, не говоря, что два дня кормили, без Парижа узнаем хозяина!

— И так знаем, что вы до чужого имущества любители!

— А за это еще не так ответите!!

Пошли стороны в сельсовет — наскочили прямо на Пяткина: бежал куда-то, блестит кожанка и черный чуб. Остановился, окинул стороны прищуренным взглядом, сразу же схватил сущность дела и, держа вечное испорченное перо над книжкой, объявил резолюцию:

— Дело взаимное и обратно уголовное. За потраву подсвинком бедняцкой картошки и разрыв мешка, как дефицитной тары, пять рублей. За злостное сокрытие подсвинка пять рублей пятьдесят… Сумму внести немедленно мне на руки. Точка! Что? Не согласны? Так я пошлю сельполномоченного отобрать подсвинка, как заподозреваемую в покраже вещь, и отчислю для временного пользования колхоза, а дело направлю по инстанции.

Жена прибежала домой, рассказала Репе, который в это время молотил на току ячмень. Репа сказал:

— Отнеси два пятьдесят, пущай подавится, бандитюга!

Это была первая ступень к сближению.

Когда Репа обмолотился, он отвез девять пудов ячменя в фонд. Зерно Пяткин принял сам лично и отметил у себя в книжечке.

— За квитанцией к секретарю зайдешь через неделю.

— Чего ж это так, что зерно сейчас, а квитанцию через неделю?

— Оттого и так! — пояснил Пяткин и побежал в амбар, на ходу перелистывая книжку.

Через неделю послал Репа жену за квитанцией. Принесла, а в квитанции вместо девяти пять пудов стоит. Пошел Репа в сельсовет воевать, и — не с кем. Секретарь говорит:

— Я выдаю квитанции согласно реестру. А под реестром подпись преда есть. А против Репы стоит пять пудов.

Подпись преда есть, а самого его нет. В район на конференцию уехал.

— Вот бандитюги!

— Это кто же именно в точности? — переспросил секретарь, комсомолец Будько, подняв голову и взглянув на круглое, как тыква, обожженное солнцем лицо Репы.

— А кто вас знает, — уклончиво сказал Репа, погладил свисшие на раздвоенный подбородок забелевшиеся усы.

— Говоришь, так должен знать… Значит, ты засыпал в фонд девять пудов? Кто при этом присутствовал?

— Кто свистнул четыре пуда, тот и присутствовал.

— Ладно, иди!

И уткнулся белыми вихрами в бумагу.

Вскоре на мельнице увидал Репа чью-то дерть в своем мешке (сбоку латочка знакомая). Спросил мельника:

— Это кому?

Мельник, сухой дед, проскрипел:

— Это важному лицу. По-старому — граху. Словом сказать: предовому кабану-рябому.

— Так. Ну, я ж этих грахьев достигну!

Вошел к Пяткину прямо в хату, уперся шапкой в потолок.

— Я желаю с тобой разговор иметь.

— Какой разговор? — спросил Пяткин.

— Большой разговор: верни хоть пустой мешок.

— Какой мешок?

— Мой мешок, — сказал Репа, вынув табак и делая громадными, как палки, пальцами папиросу. — В амбаре у тебя. Верни — и квит.

— Этот мешок идет в государство как дефицитная тара, когда желаешь знать.

Репа проследил задумчиво кольца дыма, уходившие из-под усов, и сказал:

— Отдай, Пяткин, мешок. А за ячменем не успариваю.

Пяткин скосил на Репу прищуренный глаз и спросил:

— Зачем тебе мешок, когда у тебя зерно насыпом в яме спрятано?

Репа заплевал огонь папиросы и сказал:

— Ничего у меня не спрятано.

— Спрятано, брат.

— А где?

— Сам знаешь. Не я прятал.

— Сколько же спрятано?

— Там подсчитаем. А покамест — у меня другие дела, и — кончен разговор.

Тогда Репа сел и сказал:

— Я так, Карпо Иванович, думаю, что когда-то вы там еще придете с комиссией яму искать, тем больше, что никакой ямы у меня сроду не было, то зашел бы лучше один. Принять уважаемого человека у меня, слава богу, есть чем.

— Я в угощении не нуждаюсь.

— Как раз вчера в госспирте две бутылки получил.

— Это не суть, конечно.

Вечером Пяткин все-таки зашел.

Жена нарезала сала и помидоров, а Репа поставил сначала одну бутылку и, когда пили, между прочим спросил про облигации, купленные накануне:

— Фальшивые из них не попадаются?

Тут, конечно, Пяткин успокоил:

— Раз что ты их купил не на базаре где-нибудь, а в учреждении, то тебе уже нечего беспокоиться, кроме как за пшеницу в яме.

— За пшеницу в яме у меня и за ухом не свербит, — сказал Репа, плеснув пол чайного стакана под усы, — потому что у меня ее там нету.

— Где нету? — спросил Пяткин, прищуриваясь на свой стакан.

— Да в яме.

— Значит, у тебя яма стоит пустая?

— Оно, положим, не пустая! — Репа почесал стриженую серебряную голову.

— С чем? — тихо спросил Пяткин.

— А ни с чем. Раз ямы нету, так и быть ей ни с чем не полагается. Вот это сало у меня еще от прошлогоднего кабана задержалось. Кабан был прямо на красоту.

— Так. Значит, куда ж ты пшеницу запрятал, раз уже у тебя и ямы нету?

— Да нехай кого-нибудь черт так под хвост спрячет, как я ее прятал! — сказал Репа, посадив на огромную, как тарелка, ладонь вторую бутылку. Пробка, как пуля, пролетела над головой председателя, и он запротестовал:

— Вторую это ты зря. Я, может, от тебя и пить больше не желаю.

— Через что ж это, Карпо Иванович?

— Через то, что ты как гад извиваешься. Но я тебе на хвост наступлю и кулацкое жало вырву! Не таких мальчиков ловил.

При этом вынул из кожаной тужурки книжку, а потом и вечное перо.

— Эх, Карпо Иванович, друг! Вместе с твоим батькой покойником когда-то хозяиновали. Чего ж нам теперь за хлебом-солью гадиться? Не тую ты яму, Карпо Иванович, ищешь. Ищи тую яму, где моя хозяйская душа закопанная.

— Значит, ты против идешь?

— Зачем мне против идти? — Зачем друг дружке яму копать, ежели рука руку моет?

Но Пяткин отверг:

— Отца ты мне не смей поминать, потому что я отрекся как от чуждого элемента и покойного врага. И ты мне чуждый элемент и невидимый враг. Как раньше невидимые враги были черти, ну ликвидировали. Так теперь кулаки и индивидуалисты. Ликвидируем так же точно!

И вообще долго сопротивлялся дружбе и перелистывал книжку.

А Репа говорил жирным тенором:

— Ну, допустим уже, что я гад и элемент и прочие слова, но ежели я теперь на откровенность, так в чем же дело? Карпо Иванович! По стерне ж, ты сам знаешь, с двух десятин пятьдесят пудов чи набрал, чи нет. На парах озимка суховеем захвачена — всего с двух гектаров восемьдесят два пуда.

— А в яму спрятал сто двадцать пудов. Это, ежели перевести на центнеры…

— Боже мой! Да где ж тая чертова яма и где тыи центнеры?

— Найдем. И центнеры, и яму.

— Да где ж вы найдете? В книжечке, что ли?

— Может, и в книжечке.

На середине второй бутылки Репа сказал:

— Эх, Карпо Иванович, ведь в том пегом подсвинке, что ты мне у Гараськи отвоевал, ежели его к великодню в саж закинешь — худо-бедно десять пудов. А разве я за ним устаиваю? Не устаиваю.

— Я подсвинка хотя и не отрицаюсь, — отвечал Пяткин, — тем более, что пегая масть мне ко двору, — но выявление злостных укрывателей есть особая задача.

Только к рассвету задача была решена, и довольно просто. Насчет ямы Пяткин, конечно, преувеличил: не сто двадцать, а сто пудов. Двадцать пудов разрешается оставить в яме, семьдесят — ночью частнику, выручку пополам, а десять — государству.

На рассвете проводил Репа Пяткина за ворота; откуда ни возьмись — Будько прошел мимо, быстро, как стриж пролетел. Глянул искоса на Репу, как спичкой по лицу черкнул…

До частника нужно было везти в пригородную слободу Кваши. Ночь случилась — лучше некуда: с вечера зарядил мелкий осенний дождь; дороги еще не испортились. Репа сходил к Пяткину за мешками. Шел назад — ни души на улице, темно, хоть глаз выколи, только в избе-читальне свет. Обошел ее задами, зашел во двор, стукнул в окно жене, чтоб тащила лопаты, сам захватил в амбаре коробку и пошел на огород. Там между бузиной и плетнем повыдергивал из земли картофельную ботву. Быстро откопали яму и насыпали четырнадцать мешков и еще два на красный обоз и опять засыпали яму, умяли мешками и заложили ботвой.

Когда сложили на воз и запрягли коней, жена, стоя с пустой коробкой и глядя на мешки, заплакала:

— Бились-бились, за что ж ему, катюге, половина добра!..

— Ничего, получит теперь он с меня. Пущай сам яму поищет… Но! Карий… Да чего ж ты, чертова голова, с пустой коробкой дорогу переходишь? Тьфу, невежа!

Сделал поворот назад и тогда уж выехал со двора. Село проехал благополучно. Только что поднялся от плотины к бугру, слышит — сзади шаги. Оглянулся — кто-то быстрым шагом догоняет.

— Ужли какой хам выследил?.. Тпру!..

Прилег на мешки.

— Не беспокойся, свои, — тихо сказал Пяткин.

Репа подумал: «Чтоб тебя черти день и ночь успокаивали!»

Спросил ласково:

— Али что случилось?

— Ничего не случилось. Подъеду с тобой. Завтра мне в город.

— Гляди, удобно ль тебе?

— Удобно. Перед Квашами встану, до города пешком дойду.

Прыгнул Пяткин на мешки — как из бутылки пахнуло.

Перевалили за бугор — дождь пошел вовсю. Пяткин сказал:

— Верни вправо, на Куркины хутора, у Гашки обсушимся.

Репа с сомнением крякнул:

— Как бы у этой Гашки совсем не размокнуть.

Повернули вправо целиком — уже грязь. И Куркиных хуторов не видать и не слыхать: собаки по дождю не лают. Но вот засерела крайняя хата, лошади уперлись в низенький каменный забор. Залаяла собака — Гашкин рудой кобель. Въехали в раскрытые ворота.

— Вы ж, Карпо Иванович, с ней в словах не дюже: не наплела бы чего, шкура. Хотя она, положим, как ведьма, все знает.

— Я до ей, дай срок, доберусь.

Репа въехал в тьму навеса. Пяткин застучал в окно кнутовищем. Вышла Гашка с лампочкой, держит ее впереди себя, самое не видать.

— Пущай обсушиться!

— Что ж, сушитесь.

Вошли в хату. Гашка сбросила свитку с головы, убрала со лба и дряблых щек выбившиеся черные волосы.

— Ну, давай-ка нам сушиться, чем помокрей, — сказал Пяткин.

— Ничего у меня такого нету, — сказала Гашка, рассматривая свой острый нос.

— Требую!

— Да хоть растребуй.

— Да ты, Гаша, не сомневайся, понюхай человека, — сказал Репа. — Дыхни ей, Карпо Иванович, для спокою.

— Да я его давно разнюхала.

— То-то и есть. Не со злом каким спрашиваем!

Обсушились бутылкой, а дождь все идет. И время идет. Пяткин посмотрел на часы — полночь. Репа вспомнил, что Гашка ведьма, как и ее покойная подлюга мать, стал просить переменить погоду. Но Гашка, сидя в стороне, увиливала и только облизывала белые губы.

— Вот такая и мать твоя была пакостница! Сколько народу заездила, ведьма.

— Какая может быть ведьма при социализме? — возмутился Пяткин. — Сжечь ее к чертям!

И вынул книжку.

— Кто ж это меня сожгет?

— Кто? Масса, чертова перечница!

— Гляди, сам вперед сгоришь.

— Ой, Гаша, не предрекай человеку, — сказал Репа, покрутив круглой головой.

— Я ей предреку! Ты с кем это разговариваешь? А!

— С вором, — сказала Гашка, уставившись в Пяткина светлыми глазами. — С грабителем.

— Ах ты ж!.. — Пяткин хотел броситься к ней, но Репа не пустил его.

— А знаешь, что я ограбил?!

— Знаю. Откуда на тебе кожанка и сколько с кого взял летом и прошлой весною?

— Постой, постой! — цыкнул Пяткин. — Ты прошлого не трожь. Раз ты ведьма-пророчица, твое дело будущее угадывать.

— Чего тут угадывать? Все знают.

Облизала губы и вышла, гадина.

— Это пошла угадывать, с чем едем! — сказал Репа и вышел следом. Застал Гашку возле мешков.

— Ты уж, Гашенька, не знаю, как насчет прошлого, а настоящего, бога ради, не касайся.

— В Кваши везете… Не много ль по грязюке… Коней зарежете.

— Да полмешка уже сбросим. Ты уж, Гаша, людей не режь.

— Полмешка — какое ж облегчение…

— На! Подавись, гада! — просипел Репа, сбросив мешок на землю. — Назад!.. Назад!.. Матери вашей!.. — шептал, суя кулаком в лошадиные морды и выводя воз из-под навеса.

Заглянул в окно — Пяткин уже спит, положив голову на стол.

— Уйми собаку!..

Схватил вожжи, вытянул кнутом лошадей. Только в ворота, а сзади:

— Стой! Стой, сукин сын! Удрать? Так я тебя арестую, кулацкая морда!

— Да боже ж меня сохрани! Только бы скорей от этой паскуды! Говорил: не связывайся!

— Ничего, я ее завтра ликвидну.

— Она вон нынче мешок уже ликвиднула.

— Пошел!

Пяткин лег под рядно и сейчас же захрапел. Репа тоже прилег, накрывшись чапаном. Подумал:

«Ликвиднуть бы тут самого тебя, бандитюга! Али сбросить в грязь?.. Чуток, сука! Грец меня, жадюгу, понес тот мешок выручать!»

Лежа слушал, как сквозь чмоканье копыт дождь стучит по чапану, а телегу царапает, как когтями, привешенное сзади ведро. Дремлется. Рядом храпит Пяткин. Долго храпел, а потом поднялся, слез с воза и говорит:

— Ну, покедова, Репа. Вези свою пшеницу в город на базар, да не завози к Абрашке — тот всегда пятака недодает. Правься прямо к Устину. А продавши, гребись в трактир — подле собора, «Свидание всех друзей». Там нынче по случаю праздника играет военная музыка.

— Хорошо, — сказал Репа, — ты ж, пожалуйста, не опоздай, чтобы дело не задерживалось.

— Как же я могу опоздать, когда уже музыка играет, а ты все лежишь на яме. Вставай!

Музыка действительно заиграла. А Пяткин все пристает:

— Вставай, черт! Что на дороге стал?

Репа сбросил чапан, сел на мешках, открыл глаза: впереди шоссе, дальше в утреннем тумане дома, сбоку железнодорожный мост — действительно приехали… Воз на обочине стоит. Какой-то подводчик в буденовке стоит рядом, ругается:

— Что дорогу, сонные черти, загородили?

Репа всмотрелся — по шоссе у самого города обозы с красными флагами. Народ толпится. Это оттуда и музыка… Оттуда же и милиционер быстро сюда идет. Оглянулся на воз, — Пяткин спит под рядном… Репа сбросил с него рядно, захватил ладонями шею, сразу посадил на мешки:

— Вставай!..

Пяткин обвел красными глазами все поле, прищурился на милиционера, на мост:

— Пошел вперед!

— Да куда к черту на рога вперед?

— Пошел, не твое дело! Вывернемся!

— Да вон она красная шапка… к возу идет.

— Не таких обходили.

Схватил вожжи, хлещет лошадей.

— Здорово, товарищ милиционер, красный обоз догоняем.

Не успел Репа опомниться, Пяткин догнал обоз, врезался в толпу, — митинг идет. Кто-то с портфелем, стоя на возу, заканчивает приветственную речь. Пяткин вскочил на мешки, вынул книжку:

— Товарищи, прошу слова! Вот, товарищи, осознавшийся кулак Репа, благодаря что моей разъяснительной работе и также нажиму как предсельсовета, самолично ликвидировал яму и, как отмежевавшись от проклятого гнезда кулаков, вывез под моим контролем государству семьдесят пудов, и я предлагаю на красную доску, чтобы наш сельсовет именно…

Но что именно, Пяткин не договорил, так как рядом кто-то негромко, спокойно сказал:

— Виноват, одну минуту, товарищи!

И как-то сразу получилось: этот тихий голос рассек голос Пяткина. Пяткин, не оглядываясь, узнал его. Откашлянул перегар в утренний воздух, чтобы продолжать громче, а продолжать уже некуда: Будько продолжает, — все так же тихо, спокойно, а слышно всем:

— Товарищи, этот воз из ямы направился Пяткиным в Кваши к спекулянту, да по пьяной ошибке нашего преда заехал не туда. Зерно это, товарищи, для красного обоза совсем не годится. Идет по другой линии.

— Почему?! — закричал Пяткин.

— Отсырело в яме. Отъезжайте, Репа, в сторону.

— Верно… Спасибо, — сказал Репа, поворачивая назад.

Но милиционер взял лошадь под уздцы и повел сторонкой к амбарам. Репа застонал.

Пяткин спрыгнул с воза и закричал совсем хрипло, выхватив записную книжку и перо:

— Я протестуюсь!

— Не так громко, товарищ, — сказал тихо кто-то с портфелем и мягко поддержал его под локоть. — Ступай за мной.