Пустой автобус умчался прочь, а я зашагал в сторону деревни.
Бабушку я не видел очень давно. Сообщение о ее здоровье застало меня врасплох. В налаженный и распланированный быт пришлось вносить изменения — отпрашиваться у вечно недовольного начальства, хватать билеты на скорый поезд и ехать в темную смоленскую глубинку. Возвращаться к корням.
Краски и запахи детства окутали сердце милой тоской. Аромат коровьего навоза и свежескошенной травы не заменить кислой вонью городских забегаловок. Я вдохнул полной грудью, перекинул рюкзак на спину и двинулся вниз по улице.
Десятый дом — сразу за дачей зоотехника — наш. Краска выцвела, к дому никто не прикасался с тех пор, как умер дед. Родителям по прежнему хватает дел в городе, а внуки вспоминают про бабушку раз в год, когда она позвонит, чтобы поздравить с днем рождения.
В прошлом году бабушка сильно заболела. Последняя болезнь — так она говорила. Мы отвечали, что жить ей еще сто лет, и возвращались к своим хлопотам. Пару недель назад ей стало совсем плохо. К ней переехала моя двоюродная тетка, возила бабушку по больницам. Все понимали, что это уже не лечение, а попытка облегчить тяжелый и мучительный конец.
Тетя Марина, всегда добродушная и веселая, встретила меня у калитки. Улыбнулась усталыми глазами и первым делом заправила мне рубашку. Мы крепко обнялись и взошли на крыльцо.
— Ей хуже, но она очень тебя ждет. Сейчас спит. Как добрался?
— Не сплю! — раздалось из горницы. Бабушка спешила к нам, держась рукой за стену. Она сильно похудела. Белоснежная косынка, как и всегда, была аккуратно повязана вокруг головы и тонкой шеи. Тетя подхватила ее под локти, и мы снова втроем обнялись. Чего греха таить, я и сам слезу пустил.
Пока я ополаскивал руки и голову ледяной водой из рукомойника, тетка быстро разобрала рюкзак. Бабушка прижимала к груди каждый кулек со словами «ох, да мне ж это нельзя, чего тащил?». Колбасу, консервы, сладости и коньяк быстро раскидали по шкафам и тумбочкам. На столе задымилась своя картошка, появились свежие овощи и твердый кусок соленого сала с мясными прожилками. Городские продукты не тронули, оставили до нужных времен. Кроме коньяка, конечно.
Бабушка много смеялась и отталкивала высохшей рукой горлышко бутылки, едва пара капель падала на дно ее маленькой рюмочки. Я не настаивал, но тетя Марина сказала, что ей уже можно. Бабушка выглядела счастливой.
— Бабуш, я тут на днях вспоминал… Помнишь, ты нам с ребятами историю одну рассказывала. Про лешего?
— Нет. Что еще за леший? — удивилась она.
— Ну, который в лесу жил. Или в поле, не помню. Жуткая сказка была. Мы потом на печке до утра от него прятались.
— Зачем же на печке?
— Да не в этом суть. Историю расскажи. Я вспоминал на днях, так ничего в голову и не пришло. Ты говорила, он у тебя коней увел.
— А! — Бабушка взмахнула руками. — Полевик! Это ж не леший. Полевик увел, да. Он такой.
— Вот про него и расскажи.
— Он в поле живет. Поэтому — полевик. А в лесу — лесовик.
— Понятно. Так что с ним случилось-то, с полевиком?
— А в доме… — Бабушка должна была договорить свою мысль. — В доме домовик живет.
Я сбавил напор. История уже началась, а я, как и положено городскому жителю, не услышал тонкую мелодию деревенской присказки.
Бабушка в молодости работала на конюшне. Это единственное, что я помнил из той байки. Я умолк и обратился в слух.
— С домовиком надо дружить. — Бабушка уловила мое смирение и тихо улыбнулась. — Если в доме порядок, то домовик доволен. Он и сам начинает помогать, добро в дом притягивает, хозяйство держит. А если бардак — не прибрано, ругаются, — то рассердится. Мешать будет, безобразничать. Вещи прятать, ключи или инструменты. Только хуже жизнь станет.
— Да оно и так ясно, — вмешалась тетя Марина, — и без всякого домовика. Если не прибираться, грязью зарастешь. И дом зарастет, и голова.
Коньяк заметно действовал на тетку, она тут же задумалась о чем-то своем и уставилась за окно в надвигающиеся сумерки. Бабушка продолжала:
— А вот с лесовиком подружиться нельзя. Он людей не любит, в лес никого не пускает. Матушку мою как-то зимой заблудил. Она ходила-ходила, а потом села прямо в снег, шапку с рукавицами сняла и песенки стала петь… Замерзала, значит. Отец ее спас, нашел. Так бы и померла от холода. Лесовик — он злой. Люди в лес с добром не ходят, вот и он лютует. Ему до смерти кого довести — что тебе за водой сходить.
Бабушка взяла альбом и тронула старые фотокарточки.
— Так вот. Полевик — который в поле — дурной. У него дела хулиганские. Навредить, стащить, напугать — это он любит. Озорует. А тогда вот что случилось… Утро было — часов пять. Солнце только встало. Я умылась, прибралась и на конюшню пошла. Старая конюшня раньше стояла за кузней, у горки. Туманом все затянуто — аж сапог не видно. Я по тропинке аккуратно к ней подхожу — ах ты ж! — нараспашку все, а коней нет. Ни одного! Увели, значит. Я на цыган сразу подумала. Побежала в поле, кричу: Зорька, Майка! Лошадок зову. А бежать-то не получается. Туман проклятый — что молоко коровье. Прям как сегодня. Кочек не видать, спотыкаюсь. Да еще и слезы у меня потекли… Плачу, зову, косынку потеряла… Вдруг — слышу: конь фыркнул. Я остановилась, замерла и слушаю. А ну как — не угнали? Может, они сами как-то выбрались. Сейчас всех соберу, и ладно. Молодая была, глупая. Слушаю, в туман всматриваюсь и вижу — вдалеке хвост лошадиный махнул! Я туда бегом. Прибегаю — нет никого. А конь где-то тут, рядом фыркает. Стою, жду. Запыхалась, дышу громко- аж слушать трудно, да и сердце колотится. Снова вижу — хвост рядом махает. Вот так — сверху вниз, будто мух отгоняет. Я опять к нему побежала. И опять никого нет. Да что ж такое, думаю. Что за дела творятся? А сама уже и не скажу, где я сейчас нахожусь. Поле наше-то — как родное знаю, а тут потерялась. И третий раз хвост этот вижу. Ну, говорю себе, сейчас точно догоню. И верно — подбегаю к нему, а это не хвост вовсе. Это мужик какой-то дикий сидит на кочке и рукой машет. Так машет, что издалека вроде на хвост похоже. Глаза выпучил… Я сразу-то не поняла, кто это. Говорю — дед, ты коней моих тут не видал? А он рот открыл, зубы свои выставил и заржал в голос по-лошадиному! Вскочил с кочки и в туман упрыгал! Ох как я кричала, как бежала… Коней-то потом нашли, они по полю разбрелись. А вот полевик — он такой.
Я наконец выдохнул и сглотнул. История, словно в детстве, пробралась до глубины желудка и свернулась на дне ледяным комочком. Она снова не казалась забавной байкой для малышей.
— Небось специально нас стращала, чтобы дома вечером сидели? — попытался я снять напряжение. — Чтобы не сбегали по ночам и не потерялись.
— Ага, буду я вам сказки придумывать, других забот мало! — возмутилась бабушка.
Мы посмеялись, обсудили дела семейные, вспомнили две дюжины родственников, события, разводы, детей и похороны. Вспомнили, как меня до полусмерти покусали пчелы; наши с братом гонки верхом на баранах и залитые в бездонных осенних лужах сапоги. Вскользь рассказал про работу, про бывшую, про переезд. Новостей за годы накопилось много. Некоторые уже давно перестали быть новостями. Беседа незаметно ушла в ночь.
Тетка начала клевать носом, но вовремя спохватилась и заругалась, что уболтал бабушку до темноты. Она вытолкала меня в малую спальню, где заботливо постелила бывшую отцовскую кровать.
Я ткнул зарядку мобильника в пожелтевшую от времени розетку, скинул в кучу неудобную городскую одежду и с трепетом забрался под пуховое одеяло. В воздухе пахло укропом, мятой, яблоками и маринованными огурцами. Запахи детства.
Где-то в стене шуршала лапками малютка-мышь, за окном выли собаки, и надвигался густой кефирный туман — обычное дело в наших краях. Ночь обещала быть холодной и влажной.
Я приглушил ночник и разглядывал на пожелтевших обоях светлые прямоугольные отпечатки. Когда-то здесь висели цветные фотопортреты артистов и певцов. Их вырезали из журналов «Советский экран» и «Ровесник» и неравномерно развешивали по стенам. Давно нет ни тех журналов, ни тех портретов. Да и стены доживают свой век. Пока жива бабушка, живы и они.
Дрема почти погрузила меня в теплые объятия, когда посторонний шум вернул в ускользающую реальность.
Голоса. Негромкий смех и тихий разговор. Кто-то коротал ночь возле самого дома. Ненадолго умолкал, взрывался смехом и продолжал беседу. Кто это? Тетка вышла поболтать с соседями? Нет, в такое время ей на улице делать нечего. Да и соседям тоже. Даже местные колдыри по сеновалам расползлись, если жены домой не пустили.
Я прислушался, но мало что разобрал. Скорее всего — молодежь, хотя откуда ей сейчас в деревне взяться? Осталась, быть может, парочка — последнее поколение деревенских подростков. Или приезжие внуки вышли ночью пообниматься. Сквозь бас изредка журчал ручейком женский голосок.
А что, я теперь не молодежь? Остатки коньяка еще бодрили, сон временно отступил, можно и присоединиться к соседям. Потрещать лунной ночью о жизни — романтика же!
Я вытащил из рюкзака легкие туфли, надел штаны, накинул на голое тело ветровку и тихонько выскользнул из дома.
За невысокой щербатой калиткой маячили сигаретные огоньки. Кто-то расположился на нашей лавочке и вел неторопливую беседу. Я мог различить отдельные слова; похоже, это и правда были подростки. Неспешно пройдя по внутренней дорожке до забора, я облокотился на калитку и, не открывая ее, поздоровался.
— И тебе привет, дядя, — ответил худющий парень в бесцветной футболке и драных джинсах. Рядом с ним сидели двое молодых людей и девчонка. Еще один мальчишка сидел на корточках напротив. Все дружно дымили чем-то крепким и встретили мое появление как должное.
Желтый свет фонаря позволял разглядеть каждого, но они были так похожи, что, отвернувшись, я бы тут же их перепутал.
— О чем трещим? — поинтересовался я, хлопая по карманам. — Свои забыл, угощайте.
Девчонка взяла с лавки красно-коричневую пачку древней «Астры» и подошла к забору. Я вытащил хрустящую сигарету и наклонился к огоньку дешевенькой зажигалки, отметив про себя не только взрослые привычки ее обладательницы, но и неожиданно крупную высокую грудь.
— Сто лет без фильтра не курил, — сказал я и затянулся. — Когда малой был, такие же у деда таскал. Дед говорил, что от них дырка в легких будет. Врал, как оказалось.
— Может, у тебя все впереди, — философски отозвался парень, сидящий на корточках.
— Спасибо. — Япоперхнулся. — И вам не хворать. Чем обязаны таким гостям?
— Лавочка общая, — улыбнулась девчонка. Она осталась стоять рядом со мной, возле калитки. — В деревне всего-то три фонаря. Под дальним занято, под вторым нет лавочки. Сечешь?
— Мы, помнится, предпочитали, наоборот, сидеть там, где потемнее.
Двух затяжек хватило. Я подумывал, куда бы подальше забросить суровую сигарету, но терять лицо не хотелось.
— Где темнее — страшно, — спокойно сказал тот, что поздоровался.
— Чего вам тут бояться? — усмехнулся я. — В деревне одни бабки остались.
— А сам чего не выходишь? — спросил он.
Я так и стоял за калиткой, облокотившись на ее угловатые доски. Пока в голове зрел остроумный ответ, за меня ответила девчонка:
— Ему нельзя. Вон тумана сколько. Сейчас Бздырь ходит.
— А, ну да. — Парень прикурил от окурка новую сигарету и отвернулся в сторону белой мглы. Седая волокнистая простыня наползала на деревню со стороны поля. Туман навис полупрозрачной шапкой над прудом. Его влажное дыхание размазывало стены домов, скользило по ним, словно ластик по детскому карандашному рисунку.
— Кто? — не понял я. — Если шутка про меня — объясняйте, тоже посмеюсь.
— Какие тут шутки? — подал голос тот, что сидел дальше остальных. — Ты ж приезжий. Он тебя сразу учует.
— Кто?
— Дядя, ты глухой? Бздырь.
— Что за… Бздырь?
— Ну, вот ты сейчас там, за калиткой стоишь. Весь такой смелый. А выйдешь — сразу Бздырь.
Ребята дружно засмеялись.
Я не понял его последнюю фразу, но открыл калитку и вышел на дорогу.
— А так? — Я улыбнулся, но ребята перестали смеяться. Они молча смотрели на меня.
Я почувствовал легкое раздражение.
— Лады, отдыхайте. Пойду пройдусь, раз уж поспать не дали. Не шумите тут.
Я застегнул молнию под горло, сунул руки в теплые карманы, перешел через дорогу и зашагал к пруду.
— Вот дурак, — услышал я за спиной тихий голос.
За границами фонарного света меня подхватила ночная сказка. Лунный свет превращал любые природные оттенки в глубокий ультрамарин, а прохлада добавляла летней ночи иллюзорную хрупкость. Туман быстро окружил меня, он висел в воздухе, словно огромные мучные хлопья. Скоро он станет гуще, но пока я еще различал пальцы вытянутой руки. Местами пелена рвалась, и сквозь просветы виднелись тяжелые и неподвижные ветви деревьев. Белесая мгла таяла над головой — я видел бесконечно-черное, сверкающее июльскими звездами небо.
По деревенским тропинкам я мог идти с закрытыми глазами. Все детство прошло здесь, между высокими черными поленницами. Летом, бабушка заставляла нас с братом бегать здесь босиком по первой утренней росе. Для здоровья — так она говорила. И мы бежали — от дома, через дорогу, по лугу до самого пруда и обратно. С визгом и хохотом. А заряд бодрости хранился весь день. Я ощутил на пятках ту самую свежесть из детства и свернул к черной воде.
Неглубокий пожарный пруд располагался ровно между двумя деревенскими улицами. С другой стороны деревни находился еще один, но этот был наш. Мы плавали по нему на самодельном плоту, помогали вытащить застрявшую в иле корову и часами безрезультатно ловили рыбу. На речке клевало лучше, но пруд был ближе. Мы стояли в камышах по колено в воде, забрасывали самодельные удочки, а потом долго счищали с ног распухших пиявок.
Воспоминания застлали глаза. Я смотрел на черный неподвижный круг, но видел яркое солнце, коротко стриженных мальчишек и газетный кулек с бутербродами. Мысли о быстротечности времени пригрозили нотками печали, и я поспешил отвлечься. Благо, незаметно появился повод.
Туман не приближался к воде, он, словно купол, накрывал водоем и сгущался только в прибрежных камышах. Я мог в общих чертах разглядеть противоположный берег.
Там кто-то стоял.
Странное положение фигуры отозвалось холодком между лопаток.
Я пригляделся и увидел длинные мощные ноги, тело же будто склонилось вниз. Я почти не видел деталей. Впрочем, ноги показались уж чересчур длинными.
Возможно, ночной сумрак и расстояние играли со мной шутки, но я поежился и неуверенно, на всякий случай, помахал незнакомцу рукой. Фигура шевельнулась, и холод со спины уверенно вцепился в мой затылок.
Туловища не было.
На другом берегу, в черной траве, стояли огромные лошадиные ноги. Задние ноги лошади. На них возвышался округлый круп, обрывающийся в районе поясницы.
Я попытался найти объяснение происходящему, но в это мгновение ноги вздрогнули и широким шагом пошли вдоль берега. Пошли в мою сторону. Увесистые копыта высоко поднимались над землей.
Я невольно поежился и, не отрывая глаз от странной фигуры, двинулся в противоположную сторону. Ноги определенно собирались подойти ближе, чего мне совершенно точно не хотелось.
Чудовище, видимо, как-то угадало мое отступление и остановилось. Больше всего на свете я сейчас боялся повернуться и побежать. Сомнений в том, что меня догонят, не было.
Стоило об этом подумать, как проклятый ветер шевельнул клубы тумана, и белая мгла внезапно окружила меня мокрой стеной. Растаяли и звездное небо, и пруд, и высокая трава подо мной. Последнее, что я разглядел на том берегу, это лошадиные ноги, рванувшиеся в мою сторону.
Легкие сжались до размеров кулака, я что-то крикнул и бросился прочь от воды. Сердце заколотило по ушам китайским барабанчиком, но его стук перекрывали другие звуки — надвигающийся топот огромных копыт. Я бежал и чувствовал, как дрожит земля под тонкими подошвами. Туфли скользили по мокрым лопухам и кочкам. Я пару раз чуть не грохнулся, но сохранил равновесие.
Паника жгла кожу. Я бежал изо всех сил. Молотил пятками по сырой земле, а в голове крутилась бессмысленная фраза: «…смешались в кучу кони, люди…». Что вообще происходит? В какую сторону несет меня ужас?
Справа мелькнула стена деревянной постройки. Сарай, наверное. Но откуда он тут? Я же не пересек дорогу… Я свернул к темной стене, но через пару шагов понял, что потерял направление. Я обернулся вокруг и окончательно сбился с пути.
Я стоял в густом тумане и напряженно вслушивался.
Земля больше не дрожала, и я не слышал топот преследователя.
Я замер. Куртка, мокрая от влаги и пота, прилипла к спине. Возможно, именно поэтому я скоро почувствовал жар, разливающийся от темечка до задницы. Как будто за моей спиной развели огромный костер. Я догадался, что увижу, когда обернусь.
Огромный черный круп громоздился на широченных бедрах, покрытых буграми мышц. В обрамлении молочно-белых воздушных испарений они смотрелись гротескной скульптурой, если бы не хвост, который мельком появлялся из-за массивных ног.
На пояснице туша обрывалась неровными краями, будто коня разорвали пополам. Между разбитым позвоночником, осколками тазовых костей и лоскутами паха свернулись серые внутренности перепачканные кровью и землей. Часть из них была смята и порвана. Ломти свисали, как мокрая свалявшаяся борода.
— …твою ж мать. — Слова вынырнули из моего ледяного желудка. Я снова бросился в пустоту, настолько быстро, насколько смог.
Крепкие доски возникли перед лбом гранитной преградой. Лицо обожгло, словно электрическим разрядом, когда я на полном ходу влетел в неизвестно откуда появившуюся стену. Наверное, это был тот самый сарай, мимо которого я пронесся ранее.
Удар сбил меня на лету. Я рухнул на землю, сложился, как карточный домик. Кровь заструилась на глаза, щеки и подбородок. Видимо, я разбил лоб. А заодно и нос — соленое густое тепло быстро наполнило рот и глотку.
Я смахнул с глаз липкую влагу и взглянул на преследователя.
Ноги медленно вышли из тумана и остановились в метре от меня. Я смотрел на кошмарную фигуру снизу вверх и отчетливо видел в разорванном туловище подрагивающие кишки. Кольца и уплотнения шевелились, как черви в консервной банке. Они наползали друг на друга, толкались осклизлыми боками, извивались и на глазах обретали законченную форму. Несколько мгновений — и из рваной дыры лошадиного крупа на меня взирало блестящее от влаги и выделений человеческое лицо.
Синюшные губы дрогнули и приоткрылись. Послышался влажный всхлип, словно кто-то раздавил под водой лягушку. Над мясистым бордовым носом приоткрылись сизые веки.
— …пфффнееесссыыы, — пробулькал рот. Из блестящих пухлых губ вытекал мутный кисель. — …пнесссыыы…мжжж-ыыыххх…
Я хотел только одного — закрыть глаза и сжаться в маленький комочек. Я хотел, чтобы кошмар исчез и дурной сон прекратился. Чтобы меня окружал не клейкий туман, а стены спальни, обои со светлыми прямоугольниками и запах мяты.
— Пнееесссыыы, — прохлюпало лицо и мелко затряслось. — Мжжж-ыыыххх…
— Пнесы, — зачем-то одними губами повторил я. — Пнесы, ага.
Лошадиные ноги отступили на полшага назад. Действовать надо было сию секунду.
Я оперся на ладони, собрался и резко оттолкнулся ногами от вязкой земли. Адреналиновый шторм бросил меня прямо под голени жуткому существу. Неожиданность и далекое спортивное прошлое сработали, как часы. Я обхватил фигуру чуть выше копыт и рывком притянул горячие мохнатые столбы к груди. Ноги пошатнулись, теряя равновесие. Я же дернул их на себя, одновременно продолжая движение вперед и бодая плечом, словно атакующий регбист.
Круп на мгновение завис в воздухе и, будто подрубленное дерево, рухнул на траву. Тугая мускулатура вздрогнула в моих объятиях.
Я откатился в сторону, вскочил и побежал прочь, еле успевая стереть кровь с глаз.
Вариантов у меня не было. Или я выбрал правильное направление и сейчас окажусь возле дома, или мне снова предстоит встреча с чудовищем из тумана. Ничего хорошего новое столкновение мне не сулило. Бежать сломя голову! Пусть на пути встанет хоть сотня сараев, теперь меня ничто не остановит. Снесу, проломлю что угодно — только не останавливаться.
Впереди, сквозь прорехи в белой влажной простыне осадков мелькнул желтый свет. Желтый свет нашего фонаря. Я чуть не захлебнулся волной облегчения. Миновать калитку, нырнуть в дом, и я в безопасности.
Странно, но под ярким светом фонаря тумана не было. Была, как и обычно, лавочка. На лавочке сидела моя недавняя знакомая. Девчонка курила в одиночестве, ее спутников поблизости не наблюдалось.
Спокойная картина так контрастировала с моим недавним столкновением, что я растерялся и проглядел столетний корень, который некстати выбрался из-под земли. Я зацепил его размокшей туфлей и растянулся прямо перед девчонкой на придомовой дорожке. Вечер оказался богат на падения.
Она равнодушно посмотрела в мою сторону. Почему-то сейчас, сидя на сыром песке возле калитки, я почувствовал себя в безопасности. Я надеялся, что встреча с ужасом осталась позади. Вид у меня, конечно, был преотвратный. Голову заливала кровь. Мокрая и грязная ветровка перекрутилась и треснула по швам.
— Пнесы, — произнес я, с трудом ворочая прокушенным языком. — Он так сказал. Полевик этот ваш… Бздырь. Пнесы мж-ых.
Она глубоко затянулась и щелчком отправила сигарету через забор во двор. Дым тонкими струйками поднялся из ноздрей и растаял в ее черных волосах. Девчонка поднялась с лавки и сунула руки в карманы.
— Не ссы, мужик, — бросила она мне и неспешно зашагала по дороге прочь от фонарного света.
Я смотрел вслед, пока туман не сомкнулся за ее спиной. Только сейчас я заметил, как сильно замерз. Меня обдувал легкий ночной ветерок, и мокрая одежда липла к телу. Ветерок казался ледяным. Он же донес до меня из темноты глухое лошадиное ржание.
Как раз с той стороны, где растаял ее хрупкий силуэт.