© Александр Анисимович Охотин, 2015

© Александр Анисимович Охотин, иллюстрации, 2015

Этот кошмар начался в первых числах ноября, в первые дни осенних каникул. Впереди у меня было целых десять дней свободы. Казалось бы, делай что хочешь: киношки смотри в любое время, с друзьями будь хоть с утра до вечера — гуляй не хочу! Эх, если бы ещё и погода не подводила.

Но дело было не только в погоде, а ещё в чём-то непонятном. Что это было, для меня долго оставалось загадкой. Я даже не знал, как назвать это самое «что-то».

Нет, в первое время было ещё терпимо. Разве что по вечерам, когда на город надвигались сумерки, появлялась эта смутная тревога. Особенно это ощущалось в плохую погоду. Ну а какая погода бывает у нас в ноябре, можно не рассказывать.

А в том году ноябрь лютовал. Не было почти ни одного дня, когда не шёл бы проливной дождь. Иногда вместе с дождём сыпал мокрый снег, который тут же таял. Почти постоянно бушевал сбивающий с ног, пробирающий до костей промозглый ветер. Слякоть на улице была такая, что даже выйти из дома нельзя было без сапог. В некоторых местах без сапог нельзя было даже пройти по тротуарам.

Даже не знаю, как попонятнее объяснить вам это чувство. Короче, дело вот в чём. Идёшь, например, по улице, или, скажем, едешь в трамвае, а может, заходишь в магазин — в общем, не так уж и важно, где ты, лишь бы не дома. Так вот, везде, где бы ты ни был, тебя преследует непонятная тревога. Люди кажутся угрюмыми, злыми. Ощущение такое, будто от них исходит угроза, будто они могут сделать тебе что-то плохое. Как-то нехорошо от этого становилось, неуютно, даже страшно.

Когда это только ещё начиналось, я старался вечерами не выходить из дома. Утром — другое дело. Утром люди как люди: идут по своим делам, лица у них ясные, не злые, не хмурые. Но так было только поначалу, а с середины ноября тревога перестала проходить даже по утрам.

Сначала я думал, что мне это мерещится. А что, может ведь такое быть? Ну, например, из-за погоды настроение такое — «подозрительное». А вдруг не из-за погоды? Вдруг ещё хуже?

Вы можете спросить: «Почему хуже?» А потому и хуже. Я ведь стал подозревать, что у меня не всё в порядке с головой. А что, бывает, что люди с ума сходят.

Но дело оказалось не в голове, то есть мне это не чудилось. И правда, то, что стало происходить в нашем четвёртом «Б», померещиться никак уж не могло, а творилось у нас такое, чего я раньше и представить себе не мог. Казалось бы, до каникул все друзья-товарищи были, а после каникул почти все перессорились. Ладно бы только перессорились. Ну, поссорились, потом помирились. Раньше, что ли, такого не было? Так нет же, дело до жутких драк доходило. Уж на что Смолина с Сапрыкиной подруги закадычные, так и они подрались, да так, что чуть не выдрали друг другу волосы.

Говорили, что эти ненормальные подрались из-за Тимки. Ага, как же, слушайте враки. Арчибасов-то тут вообще при чём? Он виноват, что ли, что эти дуры влюбились в него и договориться не могут, «чей он». Это они так говорят: «Чей». Вернее, каждая говорит: «Мой!» А что значит это «мой» или «твой»? Он вовсе и не чей-то, а свой собственный. Непонятно им дурам, что ли? А они… Ну точно, дуры. Короче, на перемене подходят они к Тимке, и Сапрыкина спрашивает:

— Тимурчик, ты кого больше любишь, меня или Смолину?

Тимка от них всякого мог ожидать, только не этого. Он даже не сразу врубился, что им от него нужно. Вообще-то, они его давно доставали своими глупостями. Они ему так надоели, что хоть в школе не показывайся. Ну, короче, он им и говорит:

— Вы что, спятили? Отстанете вы от меня когда-нибудь или нет?!

А что, правильно он им сказал. А они после этого ещё сильнее друг на друга злиться стали:

— Это всё из-за тебя, Анечка… — это Смолина говорит. — Из-за тебя Арчибасов ко мне равнодушен стал.

А Сапрыкина:

— Нет, Оленька. Это из-за тебя он ко мне охладел.

Интересно, это они из любовных романов, что ли, таких слов нахватались?

А дуры — они и есть дуры. Слово за слово, ну, и дошло у них до драки. Их тогда еле растащили. Даже тем, кто их разнимал, от этих умалишённых досталось тумаков.

Ну и ладно, пусть себе дальше с ума сходят. Что с них возьмёшь — с Сапрыкиной и Смолиной? Они ведь и раньше были ненормальными. Просто у них произошло обострение. Вот Тимка — другое дело. Он-то как раз нормальный, в отличие от Смолиной и Сапрыкиной. Да и Вовка Муравкин из нашего четвёртого «Б», и его старший брат Кирилл из пятого «А». У них-то крыша не съехала. А вот о многих других этого не скажешь.

Такой ужас стал твориться не только в школе, это происходило повсюду. Продавцы бранились с покупателями, покупатели — с продавцами. Пассажиры в трамвае ссорились друг с другом и с кондуктором. На улице — хоть вообще не показывайся. Это из-за пьяных. А пьяных стало ужас как много.

Вообще-то алкозаврики нам были бы по барабану, если б не задевали. Хотят поскорей «в ящик сыграть» — ну и флаг им в ру… то есть… бутылку им в руки. Вот только они стали ко всем приставать, задираться, ну и нас задели.

Нет, вы только представьте. Идём мы с Тимкой и Маринкой Беневоленской из школы. Дорога через пустырь лежит, как раз мимо нашего уличного стадиона. Идём, значит, никого не трогаем, а на нашем стадионе три алконурика «напитки» распивают. Ясное дело — не чаи. Один оборачивается в нашу сторону и говорит, еле ворочая языком:

— Вы чё тут шатаетесь?! Чё вам тут надо?! Хотите по мордасам схлопотать?!

Надо же! Это мимо нашего же стадиона, который мы же и построили с помощью ЖЭКа, нам же и ходить запрещают! И главное кто — алкозавры какие-то недодохнувшие. Это они вот «чё» на нашем стадионе пьянствуют?

Ну ладно, идём мы своей дорогой, ничего не отвечаем. Не хотим мы с ними связываться. Но тут второй алкаш «подключился к делу». Говорит собутыльникам:

— Не, вы видали? Разговаривать с нами не хотят — не уважают.

Потом третий:

— Ща мы их научим нас уважать…

Да уж, если бы не Тимка, плохо бы нам пришлось. Хотя… Знаете, я ведь тоже кое-что умею. Ну ладно, об этом я вам ещё расскажу.

Короче, Тимка, когда они на нас попёрли, даже слова им не сказал. Он за пять секунд отправил их «купаться». Он это умеет. Прямо Брюс Ли какой-то. Или Жан-Клод Ван Дамм. А лужа от дождей разлилась огромная, глубже, чем им по колено. Они долго барахтались в той луже, пока выбирались. «Искупались» они классно — в баню не ходи.

В общем, в городе творилось чёрт-те что, а что творилось, я узнал от Вовкиного брата.

В тот день, когда подрались Смолина и Сапрыкина, к нам в класс на последней перемене заглянул Вовкин брат Кирилл. Он позвал меня, Тимку и Вовку в коридор, точнее, на лестничную площадку. Туда, где запасной выход. Там всегда можно поговорить, чтоб никто не подслушал. Короче, приходим туда, и Кирилл задаёт нам вопрос:

— Пацаны, вы заметили, что в городе творится что-то страшное?

Я сразу понял, что он об этом. Ну, о чём я вам рассказывал вначале. Я и говорю ему, что да, мол, заметил, но не понимаю, почему так стало. Ну, и Тимка тоже сказал, что заметил и не понимает.

А Кирилл нам говорит:

— Не только вы не понимаете. Даже Главный Хранитель Миров не может понять, отчего всё так. А дело нешуточное. Если это не остановить, будет катастрофа. Давайте после уроков соберёмся на «гиблом месте». Там все будут. Я расскажу хотя бы то, что знаю. Будем думать, что с этим делать.

Когда он это сказал, я подумал, что там и правда будут все. Ну, то есть весь отряд. А что, неплохо было бы снова повидаться с друзьями из Мира Снов и из Солнцеграда. Но Кирилл, когда я его об этом спросил, меня огорчил. Он сказал, что только наши, городские, будут. Ну, ещё из Кошелихи. А из Солнцеграда и Мира Снов никого не будет. Я расстроился, конечно. Спрашиваю:

— А почему их-то не будет?

А Кирилл:

— Сань, ну ты и вопросы задаёшь. Ты подумай: как они пройдут из своих пространств в наше?

— А ты? Ты же можешь их провести. Ты же солнцеградских проводил в наше пространство. И из Мира Снов проводил.

— Проводил, но тогда нам без них пришлось бы туго. Они к тому же в курсе событий. Им Главный Хранитель Миров рассказал, что знал. Понадобятся — другое дело. Тогда или я, или Главный Хранитель телепортируем их в наше пространство.

Кирилл, видимо, заметил, как я расстроился, и пообещал:

— Ты, Сань, не парься насчёт этого. В летние каникулы мы снова соберёмся все вместе. Ещё и по разным мирам попутешествуем, в Мире Снов побываем, наведаемся к Главному Хранителю.

Ну ладно, договорились мы собраться на «гиблом месте». Это в парке «Швейцария», на берегу Оки. Мы там всегда собираемся, если надо без посторонних поговорить о чём-нибудь важном.

Та часть берега почти всегда безлюдна, народ то место за версту обходит. А дело всё в том, что о «гиблом месте» ходят по городу нехорошие слухи. Даже не просто нехорошие, а зловещие.

Ну и ладно, пусть ходят. Зато там не водятся посторонние уши, потому что из-за тех слухов ходить туда мало кто осмеливается. Ну, а мы ведь знаем, что все слухи — обычный пустозвон. Ну, то есть… не все, конечно.

Итак, после уроков я, Тимка и Вовка пошли в парк, а Кирилл отправился за кошелихинскими. Погода стояла ни то ни сё. Без дождя, правда, но всё равно было сумрачно и холодно. А ещё грязь, лужи. Мы от школы к проспекту Гагарина еле пролезли, настолько там всё развезло. А ведь ещё летом обещали насыпать туда гравий, сделать асфальтовую дорожку. Время как всегда протянули и ничего не сделали.

Так вот, к проспекту Гагарина мы кое-как пролезли. Встали у перехода и ждём, когда загорится на светофоре зелёный сигнал. Загорелся, и мы пошли через дорогу. Только мы ступили на проезжую часть, как нас чуть не сшиб какой-то псих на «крутой иномарке». Проскочил прямо на красный свет со скоростью самолёта. Окатил нас брызгами с ног до головы.

Да, жаль, Кирилла с нами не было, а то далеко бы тот псих не уехал. Хотя… он, похоже, и так уехал не очень далеко. В общем, тому психу было бы даже лучше, если б его «повоспитывал» Кирилл. Кирилл это умеет. Страха тот лихач натерпелся бы, зато остался бы жив, а так… В общем, вечером в новостях передавали, что разбился какой-то важный чиновник. Это случилось как раз на проспекте Гагарина, за Дворцом спорта. Да и машина такая же, какую мы видели, и по времени совпадает.

Я после того случая, когда дорогу перехожу, смотрю не только на светофор. Я ещё смотрю по сторонам. А вдруг опять какой-нибудь идиот на красный свет попрётся? А что, придурков за рулём у нас хватает, особенно тех, которые на крутых иномарках.

Ну вот, перешли мы, значит, на другую сторону, вошли в парк и вскоре были на гиблом месте. Я уселся на бетонную плиту на краю обрыва. Ту плиту, наверное, забыли там какие-нибудь «античные строители», вот и лежит она у обрыва со времён царя Гороха. Вовка и Тимка забрались на плиту. Тимка, как обычно, ходил по ней с места на место, Вовка просто стоял, переступая с ноги на ногу. Вот так мы сидели-стояли-ходили там.

С реки дул не очень сильный, но противный и мокрый ветер. Небо было сплошь затянуто низкими мрачными тучами. Опавшие листья на земле перемешались с грязью. Грустная картина. А тут ещё этот вечный заколдованный туман над рекой, добавляющий невесёлых красок в угрюмый осенний пейзаж.

Пока мы ждали Кирилла и остальных, успели о многом поболтать. Больше, правда, говорили о разных пустяках. Вовка, например, вспомнил, что Таракан так и не вернул ему книжку, которую перед каникулами взял на два дня почитать.

Да нет, что вы такое подумали! Не настоящий таракан, конечно. Это «милейшее одомашненное насекомое» тут вовсе ни при чём. Таракан — это прозвище нашего одноклассника Тараса Канторова. Он, кстати, не обижается на прозвище, хоть оно и дурацкое.

Не забыли мы поговорить про Сапрыкину и Смолину. Ну, о том, что они дуры. Тимка пообещал их убить, если они ещё будут к нему приставать. Да нет, вы не подумайте ничего такого. Это он только сказал, что убьёт. На самом деле он не собирается никого убивать, а вот пошлёт их, наверное, ужас как далеко.

Итак, Кирилла ещё не было. Не было ни Гели, ни кошелихинских. Зато «нарисовался» какой-то пьяный дядька. Вот тебе и безлюдное место. Короче, дядька идёт прямо к нам. Останавливается метрах в десяти от нас и орёт:

— Эй, Ур-р-роды! А ну-ка, дайте закурррить! Живо!

Это у нас-то? У четвероклашек? Закурить? Ещё и обзывает. Я-то сразу понял, что он задирается, и точно, не ошибся. Вовка говорит ему, что мы не курим, а он орёт:

— Мне по барабану, курите или нет! Когда вас, подонков, просят дать закурить, вы обязаны дать закурить! Вы должны носить с собой сигареты и спички на случай, если я, потребую дать закурить! Давайте, живо! Кому сказано! Живо, я сказал!

— Дядь, — говорит Вовка, — мы ведь тебя не трогаем? Не задирайся, а? Ну, иди куда шёл, ну пожалуйста…

Он сказал ему это спокойно, вежливо даже, а дядька заорал:

— Чё ты вякнул?!

Ну, Вовка заводной, он разозлился и говорит ему, передразнивая:

— Чё слышал!

А дядька орёт:

— Да я те щас… ну-ка, ты, сопляк! Иди сюда!

Мы ждём, что будет дальше. Мне сразу стало не по себе. Я ведь трус, хотя никто из ребят этого не знает. А дядька продолжает орать:

— Иди сюда, сказал! Иди сюда! Ты чё, в натуре! Ты не понял?! Иди сюда!

Тимка ему говорит.

— Дядь, ты бы лучше сам шёл куда шёл и не приставал. Ну что тебе от нас надо? Мы ведь ничего тебе не сделали.

А мужик в ответ, уже Тимке:

— Чё?! Ну-ка, ты, щенок! Тоже иди сюда! Ну, кому сказал! Я Галкин! Ты чё, не понял?! Галкин я!

— Да хоть Скалкин, — говорит Вовка, — нам по барабану. Вы от нас никаких «закурить» не получите, гражданин Гадюкин.

Галкин просто остолбенел от такой наглости. Тимка спрыгивает с плиты, поднимает с земли такой же древний, как и плита, красный кирпич и говорит:

— Галкин-Скалкин, посмотри сюда, — с этими словами он подкидывает кирпич и ударом кулака разносит его буквально в пыль.

Галкин от этого даже протрезвел, по ходу. А Тимка ему:

— Дядь, ты понял, что будет, если я подойду? Этот кирпич покрепче твоей пьяной башки, так что лучше уходи и не задирайся.

Это произвело эффект. Дядька больше не орал «иди сюда». Он стоял с открытым ртом и округлившимися глазами. Мы ждём, когда он уйдёт, а он стоит, не уходит. Тогда Тимка решительно направляется к этому Галкину-Скалкину, и… Эх, видели бы вы, какого стрекача задал этот Галкин. Ломанулся прямо сквозь кусты — только хруст стоял.

Короче, за секунду Галкин исчез в неизвестности, а к нам как раз подошла Геля. Вообще-то её Ангелиной звать. Это мы зовём её Гелей. Ну, не только мы, а все, даже её родители. Она учится во втором классе, только не в нашей школе.

Малявка, скажете? Так вот знайте, что эта «малявка» любому сто очков форы даст. Она знаете как в тире стреляет из «воздушки»! Попадает не целясь! А главное, ничего на свете не боится.

Кстати, стрелять она умеет не только из воздушки и не только в тире. Это её папа-милиционер… ну, то есть полицейский… так стрелять научил. Знаете, если бы не её умение стрелять из пистолета и не её отчаянная смелость, я бы сейчас не рассказывал вам эту историю, а «отдыхал» на кладбище. Да уж, было у нас приключенье — не позавидуешь.

Итак, подошла она к нам и говорит:

— Приветик. А что это за дяденька был?

— Что ли, кто знает? — ответил Вовка.

А Тимка:

— Приключений искал на свою пьяную башку. Почти что нашёл.

— Ясненько. А где Кирилл?

— Скоро будет, — говорит Вовка. — Он в Кошелихе. Отправился за Ромкой и за Беловыми.

— Ясненько. Значит, и Гриневский будет?

— Ага.

— И Юля с Васей?

— А то!

— Вов, а зачем Кирилл сказал, чтобы мы собрались?

— Пусть лучше он сам расскажет. Слушай, а у вас как дела в школе? Ребята ссорятся?

— Ага, даже дерутся, даже девочки. А ещё учителя переругались. Знаешь, как они обзывали друг друга! А ещё нас учат: «Так говорить нельзя-а-а, где вы такие слова слы-ы-ышали…» А мы от них, может, и слышали.

После Гелиного рассказа настроение у меня совсем упало. Я понял, что в городе творится что-то и правда страшное.

И вот, наконец, появился Кирилл, а вместе с ним и кошелихинские: Ромка Гриневский, Васька с Юлькой Беловы. Они вместе с Кириллом возникли прямо из воздуха. Это называется телепортацией — внепространственным перемещением. А до Кошелихи, между прочим, почти сто километров. Во как!

Кстати, Кирилл у нас за главного. Нет, не потому, что он старше. Ромка, например, старше Кирилла почти на полгода. А в Солнцеграде и в Мире Снов есть ребята из нашего отряда, которые на несколько лет старше Кирилла. Так что дело не в том, кто старше, а в том, что Вовкин брат самый что ни на есть настоящий волшебник. Да-да, не удивляйтесь, так оно и есть. Он учился магии у Главного Хранителя Миров. Кирилл давно постиг Великое Знание, а в школу теперь ходит только для того, чтобы никто ничего не заподозрил. Короче, Кирилл у нас командир, а мы бойцы отряда Армии Света.

Итак, мы все были в сборе. Обменялись новостями. Кошелихинские нам поведали свои новости, мы им — наши. Потом Кирилл рассказал нам о том, что происходит в городе. И вот что мы узнали:

«Есть во Вселенной особые кометы. В магоастрономии их называют кометами страха. Обычные астрономы о них ничего не знают, потому что эти кометы невидимые.

Кометы страха — посланники Вселенского Зла. Они ищут в космосе обитаемые миры, чтобы сеять там панику, раздор и прочее зло. Пролетая вблизи обитаемой планеты, они воздействуют на неё энергией страха, и там начинает твориться то, что сейчас творится у нас.

Обычно это длится недолго. Ведь планеты движутся, и кометы тоже не стоят на месте. По законам небесной механики кометы не могут долго следовать за планетами, потому что не могут менять курс по своему хотению. Вот почему их действие быстро заканчивается.

Но в этот раз происходит что-то непонятное. Наш город уже почти месяц подвергается действию энергии страха. Мало того, площадь облучения быстро увеличивается.

Пока никто не смог найти источник излучения. Этого не смог сделать даже Главный Хранитель Миров. Известно лишь, что ни одной кометы страха поблизости от Земли сейчас нет…»

Когда Кирилл закончил рассказ, Тимка сказал:

— Кир, надо же что-то делать. Так же нельзя, так же все перессорятся и передерутся.

— Не передерутся, — ответил Кирилл. — Ну, то есть не все перессорятся и передерутся. Энергия Страха подчиняет себе только слабовольных людей, особенно тех, в чьих душах затаились ростки Зла. На людей с сильной волей это не действует. На них вообще ничто пакостное не действует. Например, человек с сильной волей никогда не станет наркоманом, алкоголиком, никогда не будет пробовать курить, подражая неумным сверстникам. Вот и энергия страха не заставит его без причины с кем-то ссориться, драться. Ведь мы же не перессорились.

Я тогда спрашиваю:

— Кирилл, это что, это у нас у всех сильная воля, что ли?

А он говорит:

— А ты как думал? Слабовольных людей, трусов всяких, не приняли бы в отряд.

Ну, я, конечно, чуть собой не загордился. Вот бы ещё и вправду смелым стать, тогда уж точно — сильная воля. Кстати, что он там сказал про трусов? Не приняли бы? Ага, а меня принял. Впрочем, никто не знает, что я трус.

Ну ладно, сказал, значит, Кирилл про сильную волю, что таких людей энергия Страха не подчинит себе. Потом говорит:

— Но с этим всё равно надо что-то делать.

Вовка на это:

— Я знаю один способ.

— Какой? — спрашивает Кирилл.

— Это просто, но этого всё равно, наверное, мало.

— Ну а всё-таки?

— Светлая аура. Она порождает энергию Добра. А энергия Добра, сам знаешь, убивает энергию Страха. Жаль только, что людей со светлой аурой у нас мало.

Я, конечно, ничего не понял. Какая-то аура, энергия Добра… Что это вообще такое — аура? Я его и спросил об этом. Вместо Вовки Кирилл объяснил:

— Аура — это структура, состоящая из разных полей. Она связана с любым живым организмом, даже с растением. Аура может менять свои свойства от разных условий. Некоторые люди могут видеть ауру. Так вот, на вид она может быть светлее или темнее, может принимать разные цвета. Короче, Вовчик хорошую идею подал. Всё дело в том, что посланники Зла боятся людей со светлой аурой, встреча с такими людьми для них может быть смертельной.

Ромка говорит:

— Кир, но Вова сказал, что таких людей мало.

— На самом деле не так уж и мало, — ответил Кирилл, — хотя раньше было больше.

— А почему теперь стало меньше? — спросила Юля. Кирилл ответил:

— Это потому, что у людей не стало светлой мечты. Главный Хранитель Миров рассказывал, что раньше у всех людей в нашей стране была общая добрая цель. Они мечтали построить страну светлого будущего, чтобы все люди были счастливы. То есть люди стремились к Добру. А у того, кто стремится к Добру, кто вершит добрые дела, помогает тем, кому нужна помощь, аура становится светлее. Теперь этой мечты у людей нет. Люди стали разобщёнными, и каждый думает лишь о своём благе. Ауры таких людей становятся темнее.

— Совсем-совсем нет мечты? Ни у кого? — спросила Геля.

— Ну, почему же ни у кого. Есть же наш отряд, есть Армия Света. К сожалению, становясь взрослыми, многие забывают о прежних друзьях, о мечте.

— Неправда! — чуть не со слезами сказала Геля. — Я никогда-никогда не забуду! Мы ведь всегда будем дружить, правда?

— Да, конечно, — ответил Кирилл. — Мы ведь поклялись в этом. Ты же знаешь, что и взрослые не все предают мечту и дружбу.

— А что делается с которыми… ну… которые предают? — спросила Геля.

— Ничего особенного с ними не делается. Просто они перестают жить.

— Умирают?!

— Нет, ещё хуже. Они и не умирают, и не живут. Их жизнь становится бессмысленным существованием, многие становятся пьяницами, и не только пьяницами, а кое-кем похуже. Для многих целью жизни становятся деньги. Это страшно, потому что когда деньги превращаются для человека в смысл его жизни, его душа умирает. А есть и такие люди, которые за деньги готовы пойти на любое злодеяние. Такие люди без колебаний предадут и продадут кого угодно, даже родную мать. Ради денег такие люди могут даже убить.

— Ну да?! — удивилась Геля. — Неужели можно предать маму или папу или всё равно кого? И разве можно из-за денег убивать?

— Нельзя, конечно, но эти люди могут. Они несут Зло, потому что сами становятся частью этого Зла. Кстати, именно такие люди, и породили Вселенское Зло. Вселенское Зло возникло из совокупной энергии, порождаемой аурами злых, алчных и жестоких людей. В общем, нетрудно догадаться, какая у тех людей аура.

— Тёмная?

— Да, точнее чёрная. К счастью, таких людей пока не большинство, но их становится всё больше и больше. С этим надо бороться, пока не поздно.

— Кир, а можно сделать, чтобы ауры у людей посветлели? — поинтересовалась Геля.

— Людей с чёрной аурой уже не исправить, — разочаровал нас Кирилл.

— А как же быть? Ведь если людей со светлой аурой мало, значит, много с чёрной?

— Нет, с чёрной аурой хоть и много, но у большинства людей аура серая. У кого-то светлее, у кого-то темнее, но всё равно серая.

— И у нас тоже серая? — произнёс Ромка.

— Рома, помнишь, я говорил про силу воли? Ну, что Зло порабощает только слабовольных людей.

— Ну, говорил, и что?

— А то, что у людей, сильных духом и не одержимых корыстью, ауры всегда светлые.

И Геля решила выяснить:

— А у кого серая аура, их можно исправить, чтобы стала светлая?

— Вова уже сказал, как это делать, — ответил Кирилл. — Дело в том, что, когда человек совершает добрые поступки, бескорыстно помогает людям, даже когда он просто по-доброму о ком-то думает, светлее становятся и его аура, и ауры тех, кто находится рядом. В общем, чем светлее будут наши мысли, чем добрее мы будем относиться к людям, тем светлее будут становиться их и наши ауры.

— Интересненько, — заметила Геля. — Это чтобы светлели ауры, надо специально делать добрые поступки и про всех по-доброму думать?

— Нет, Геля, специально не получится. Добрый человек вершит добрые дела не на заказ, а просто потому, что он добрый. И вообще, добрые, светлые мысли всегда исходят от души, от сердца. Просто мы не всегда замечаем, что делается вокруг, и не видим, кто нуждается в нашей помощи или просто в добром слове. Надо просто всё замечать вокруг, и тогда мы сами, не по заказу, будем нести в наш Мир Добро и Свет. И это может оказаться посильней любой магии.

Вовка возразил:

— Кир, это ведь тоже магия.

— Конечно, магия, — согласился брат, — но эта магия доступна каждому из нас.

— Ага, — говорю, — доступна. А ты попробуй думать по-доброму, когда на тебя с кулаками прут. Самосвал, например. Или как тогда, у стадиона. Пока о них по-доброму думаешь, они тебе по-злому накостыляют — мало не покажется. Ты знаешь, что тут только что было? Мужик какой-то…

— Знаю про мужика. У того мужика после вашей с ним «задушевной беседы» брюки насквозь мокрые. Дождя, заметь, не было, так что это не от дождя. Знаешь, Сань, с «Галкиными» и «Самохваловыми» разговор может быть только жёстким, потому что другого они не понимают. В общем, любому злу надо давать беспощадный отпор, от кого бы это Зло ни исходило. Речь у нас не о Самохваловых и им подобных, а о нормальных людях, попавших под власть энергии Страха.

А Вовка мне напомнил:

— Санёк, Гоша нас по любому не тронет — выдрессированный уже.

— Да? А если не Гоша-Самосвал, а вот такой «Галкин»?

— Сань, ты ведь тоже кое-что умеешь. Разве не так?

— Ну… умею, вообще-то.

— Вот и не трусь. В случае чего пользуйся этим.

— Да, Саша, — поддержал Вовку брат, — Вова прав. Только, Саша, ты с этим будь осторожнее. Применяй эту силу только в крайнем случае и как я тебя учил.

Вот тут, чтобы вы поняли, о чём идёт речь, мне придётся сделать небольшое отступление от моего рассказа. Дело в том, что незадолго до описываемых событий нам пришлось биться с ужасным монстром, гиперпегоном.

Гиперпегон вырвался из подземной темницы, в которую ещё в античные времена был заключён Главным Хранителем Миров. Монстр собирался захватить Землю и сделать людей своими рабами. Короче, мы в той схватке победили.

После нашего боя с гиперпегоном у меня появилась способность взглядом превращать живое в камень. Я не знаю, откуда это во мне взялось. Может, я это от того чудовища перенял, а может, и от Кирилла.

Дело в том, что перед боем с гиперпегоном Кирилл учил меня выдерживать взгляд монстра, чтобы я сам не окаменел от его взгляда. Кирилл ведь тоже умеет взглядом превращать в камень, вот он и напускал на меня чары, а я должен был к ним привыкать, сопротивляться.

Так вот, значит, во время боя Кирилл гиперпегона самого превратил в каменное изваяние. Он сделал это, когда почти обессилевший от битвы монстр бросился на меня. Кирилл передал мне энергию, а я, глядя в глаза чудовищу, послал эту энергию дальше. Чудовище от этого тут же окаменело. Так что неизвестно, от кого из них ко мне пришла эта сила.

А обнаружил я это случайно, на следующий день после нашего сражения с монстром. Подвалил ко мне на перемене Самосвал, то есть Гоша Самохвалов — школьный хулиган-переросток. Он был со своим дружком — с Барбоскиным. Ну и, как обычно, стали они требовать с меня деньги. Я, почему-то, в тот раз впервые их не испугался. Хотя ясно почему: они мне тогда, по сравнению с гиперпегоном, букашками казались.

Итак, подвалили они ко мне и деньги требуют, а я, всего-то что и сделал, просто взглянул на Самохвалова. Нет, не просто взглянул, а взглянул так, как во время боя в глаза гиперпегону смотрел. Честное слово, не хотел я, чтоб так получилось.

Так вот, короче, как только я взглянул на Самосвала, тот сразу стал каменеть. Я страшно испугался, подумал, что всё, что конец Самохвалову. Так, наверное, и вышло бы, если б не Кирилл. Хорошо, что он рядом оказался и сумел это остановить. А то стояла бы сейчас у нас в школе на самом почётном месте каменная скульптура хулигана Самохвалова.

Мне Кирилл потом объяснил, что если эту силу использовать не на всю мощь, можно просто обездвижить нападающего — на время. Он меня научил, как это делать. Вот это Муравкины и имели в виду, когда говорили, что я тоже кое-что умею.

— Слушай, Кирилл, — спросил Васька, — а нам с Юлей и с Ромой чего делать? У нас в деревне никакой злобности в людях нет.

— Не «чего делать», а «что делать», — поправила брата Юля.

— Да не придирайся ты, — обиделся Васька, а Кирилл ему возразил:

— Это пока нет, но площадь поражения растёт. Если это не остановить, то через несколько дней и у вас начнётся такое же. Так что вы всё равно приготовьтесь. А что делать, вы теперь знаете. В городе вам появляться сейчас трудно из-за школы. Я лучше сам буду у вас, когда надо будет.

— А если здесь понадобимся? — поинтересовался Ромка.

— А в чём проблема-то? — удивился Кирилл. — Понадобитесь — я вас сюда телепортацией перемещу. Как сегодня. А остальные давайте собираться здесь после уроков и по выходным. В два часа дня, например. Идёт?

Геля тогда решила уточнить:

— Кир, а если погода плохая, если дождь? Меня родители не пустят, если дождь.

— Погода будет что надо, — пообещал Кирилл, — я это устрою.

— Как это — устроишь? — удивилась Юля.

Кстати, Юля тоже ходит во второй класс, но она старше Гели месяца на три, по-моему.

Итак, Юля спросила про погоду, а Кирилл говорит:

— Это просто. Вот, смотри.

Я чего уж только не видел, но чтоб такое, чтоб погода так быстро изменилась! Нет, я такого ещё ни разу не видал. В общем, тучи начали таять, и через пять минут в безоблачном небе сияло солнце. Несмотря на то, что Солнце стояло низко к горизонту, стало по-летнему тепло, от сырой земли пошёл пар. Вот это было чудо!

Мы поудивлялись, конечно, но не до ночи же удивляться, мы ведь не удивляться сюда пришли.

Вот Васька и спрашивает:

— Кир, а если энергия Страха никогда не закончится, чего тогда будет?

— Не «чего», а «что», — снова поправила Юля, а Кирилл ответил:

— Плохо тогда будет. Если это не остановить, Землю захватит Зло и начнётся Всемирный Хаос.

— Чего начнётся? — не понял Васька.

А Юля:

— Не «чего», а «что». Хаос начнётся. Не понял, что ли?

— А это чего — хаос?

— Хаос — это беспорядок. Только это не «чего», а «что». Тоже мне, большой, а говорить не умеешь… и не знаешь.

— Да хватит тебе! Перестань придираться! — чуть не со слезами закричал на неё Васька. — Чего пристала со своим «чего»?

— Не со своим, а с твоим.

Мне стало смешно. Хотя нет, не только мне — все засмеялись, кроме Васьки. Ведь забавно же: Васькина младшая сестра, которая всего-то во втором классе учится, всяких «взрослых» слов знает гораздо больше четвероклассника Васьки. Она к тому же и говорит «правильно», «по-взрослому», как Кирилл.

Так вот, значит, объяснила она брату, что хаос — это беспорядок, а Кирилл говорит:

— Правильно, беспорядок, даже ещё хуже. Поэтому наша задача — победить Страх.

Ну, мы ещё поболтали о всяком-разном и стали расходиться. Мы попрощались с кошелихинскими, и Кирилл вместе с ними исчез — телепортировался в Кошелиху. Мы с Вовкой и Тимкой проводили домой Гелю и уже оттуда сами отправились домой.

На следующий день, в субботу, с самого утра было пасмурно. Прогноз погоды грозил проливным дождём, но дождя ещё не было. Не было даже надоевшего промозглого ветра. В общем, было хоть и прохладно, но не очень сыро.

Мы в этот день не учились, поэтому я отправился с родителями на продуктовый рынок. Надо было помочь принести продукты.

Рынок от нас недалеко, но мы решили доехать до него на трамвае. Тревожное чувство появилось уже на остановке. Там стояли и ожидали трамвая ещё несколько человек. Все они, как мне показалось, смотрели на нас и друг на друга с плохо скрываемой злобой.

Когда подошёл трамвай, там такое началось! Мужики полезли вперёд, отпихивая женщин и не давая прохода тем, кому надо было выходить. А уж как они ругались! Мне даже слушать это было стыдно.

Но и тётки спуску не давали. Они дубасили лезущих в трамвай мужиков и выходящих из трамвая пассажиров сумками, кулаками, да и вообще чем придётся. Да и в «красноречии» они от мужиков не сильно отставали. Ужас, короче.

Пока шла потасовка, мы стояли и ждали. Битва закончилась, и мы спокойно вошли в вагон. В трамвае было свободно, даже не все места оказались занятыми. Непонятно, для чего нужно было устраивать драку при посадке.

Мы уселись на свободные места, но когда трамвай тронулся, чувство тревоги усилилось. Мне показалось, что вот-вот, прямо сейчас, произойдёт что-то плохое. И точно, позади нас послышалась громкая ругань. Я посмотрел туда: там какой-то дядька ругался с кондуктором. Ну, кондукторша тоже спуску не давала. Она обзывала дядьку такими словами, что лучше их не повторять.

В ссору мало-помалу начали ввязываться другие пассажиры. Одни заступались за дядьку, а кто и за кондуктора. От ругани в трамвае стоял такой гвалт, что вскоре совсем ничего нельзя стало разобрать. Пассажиры начали вскакивать с мест и чуть не устроили драку.

Я тоже начинал злиться. Даже не знаю, на кого я злился больше. Может, на дядьку, а может, на кондуктора. Вообще-то я на них обоих злился, да и на других пассажиров тоже. Это была не просто злость. Я почувствовал, что если бы у меня было оружие, я стал бы стрелять и в пассажиров, и в кондуктора, и даже в папу с мамой.

Когда я чуть ли не воочию представил себе этот ужас, мне стало страшно. Я понял, что это не мои чувства и мысли. Я понял, что моими чувствами управляет что-то чужое, враждебное. Это «что-то» хочет заставить меня сделать что-то страшное.

Ничего, Кирилл научил меня кое-чему. Я применил один из его приёмов. Я просто выгнал из себя это враждебное нечто, и злоба сразу пропала.

Я больше не злился ни на пассажиров, ни на кондуктора. Я словно прозрел, что ли. Я понял, что и пассажиры, и кондуктор скандалят не сами по себе, а кто-то или что-то враждебное, злое, завладело их волей и заставляет ссориться.

Мне ужас как жалко стало и кондуктора, и пассажиров. Я ещё подумал: «Интересно, куда едет этот дядька? Домой, наверное. Ну да, точно, домой. С покупками же».

А дядька был чем-то похож на моего папу. Хотя, вообще-то, не очень. Если честно, то он совсем не был на него похож. Это я только представил себе, что похож, даже сам не знаю почему. Я представил, с каким нетерпением ждут его дома жена, мама, сын. Подумал: «Дяденька везёт подарок сыну на день рожденья. Хотя нет, это кукла. Значит, не сыну, а дочке».

Мне вдруг так захотелось, чтоб у этого дяденьки всё было хорошо. Ну, не только у него, а у всех: у кондуктора, у пассажиров. Я словно наяву представил себе, как дядя Миша приходит домой, как он достаёт из сумки подарок. Вот они его распаковывают, открывают коробку. А сколько радости в глазах у Надюшки.

Я словно воочию увидел, как они всей семьёй садятся за стол. Вот тётя Лена — Надюшкина мама — открывает коробку с большущим тортом, который она принесла из холодильника, вставляет в него четыре свечки, зажигает…

Как только я представил себе всё это, начало что-то происходить. Улетучилась тревога, стало легко на душе, даже радостно. Казалось, что трамвай отпустили невидимые щупальца страшного и злого монстра. Из людей словно испарилась злоба. Почти сразу же прекратилась ссора, а когда подъезжали к рынку, дядя Миша извинялся перед кондуктором, а та говорила:

— Пустяки, я сама погорячилась. Это всё из-за погоды. Понимаете, очень угнетает эта слякоть… и холод. Так что это вы уж меня простите. Не сердитесь, пожалуйста.

— Ну что вы, что вы, — отвечал Михаил Евгеньевич, — это я сорвался. Даже не знаю почему. Наверное, и правда — погода.

Когда мы выходили на остановке, я, проходя мимо дяди Миши, сказал ему:

— Дядя Миша, поздравьте от меня Надюшку с днём рожденья.

— Спасибо, Саша, обязательно передам твоё поздравление, — пообещал он и улыбнулся. И от этой улыбки вся тревога, всё плохое совсем исчезло.

Вышли мы из трамвая, и я вдруг будто очнулся: «Что такое, — думаю, — откуда я узнал, что незнакомого дядьку зовут Михаилом Евгеньевичем? И что дочку зовут Надей, а жену Леной, что у Нади сегодня день рожденья… Да, он ведь тоже узнал моё имя!» А тут ещё мама спрашивает:

— Саша, а ты откуда знаешь этого дяденьку? — а я не знаю, что и ответить. Я же и сам ничего не понял. Телепатия, что ли? Ну, я и сказал первое, что пришло в голову:

— Надя, — говорю, — в нашей школе, в четвёртом «А» учится.

Ага, учится, как же… Через три года будет учиться. Только не в четвёртом классе, а в первом. Да и не в нашей школе, кстати, а в сорок восьмой — в той, что на улице Бонч-Бруевича. Не понимаю, откуда я это узнал.

Оттого что соврал, на душе стало противно. Хотя есть у меня оправдание, я просто не знал, что ответить. В общем, настроение снова испортилось, а тут ещё рынок этот. Там тоже все нервные, озлобленные, да ещё дождь начал накрапывать. Снова накатила тревога.

Мы купили разных продуктов, и встали в очередь за картошкой. Впереди, прямо перед нами, стоял дядька. Продавщица ему уже взвешивала картошку. Картошка хорошая, в меру крупная. Знаете, есть такая, с красноватой кожурой. Она, если её поджарить, такой вкуснятиной становится — пальчики оближешь.

Ну ладно, взвешивает продавщица картошку, а тут возьми да и попади на весы одна мелкая картофелина. Подумаешь, какая важность. А дядька и давай орать:

— Ты что мне одну мелочь кладёшь, мымра старая?!

— Какая же это мелочь?! Глаза-то разуй, алкаш! — это уже продавщица отвечает.

— Сама ты алкоголичка со стажем! Только бы всех надуть! Вон, гниль одну мне наложила! Ведьма!

— Ой, ой, сам-то кто! Посмотрись в зеркало, наркоман.

Тут и люди, которые уже пристроились за нами в очередь, стали возмущаться:

— Чего ты лаешься как собака, барыга! — крикнула продавщице бабушка, которая заняла очередь за нами.

— Ты сама не лучше собаки! — крикнула в ответ продавщица.

Ну и пошло-поехало: на бабку стала кричать стоящая за ней тётка; дядька, что стоял в конце очереди, стал по-всякому обзывать ту тётку и дядьку, который поругался с продавщицей. Я снова почувствовал в себе нарастающую злобу.

Злоба вместе со страхом — это, я вам скажу, что-то. Это было ещё хуже, чем в трамвае, когда я злился на пассажиров. И это снова была не просто злоба. Мне казалось, будто что-то страшное и злое снова пытается овладеть моей волей, моими мыслями и чувствами.

Я снова применил то, чему научил меня Кирилл. Я с силой, со злостью вышвырнул это нечто вон. Получилось. Мне даже показалось, что я услышал удаляющийся мучительный стон этого нечто. Хотя нет, не показалось. Я понял, что на самом деле это услышал. Это было похоже на стон свирепого, но смертельно раненного зверя.

Вы, наверное, спросите: почему я уверен, что мне это не показалось? Да очень просто. Дело в том, что это услыхали все. Я видел, как люди в очереди и продавщица испуганно замолчали и замерли, а папа даже спросил непонятно кого:

— Что это воет?

Другой дядька из очереди сказал чуть ли не шёпотом:

— Сирена, что ли?

— Что-то не похоже, — это сказала какая-то тётенька из конца очереди.

— Будто какой-то зверь воет, — сказал папа.

В общем, то чему научил Кирилл, действовало безотказно. Главное, это оказалось не таким уж и трудным делом. Надо, оказывается, просто контролировать свои чувства, быть их хозяином, а не рабом. Эх, не знал я ещё, чем мне грозит такое «неповиновение» злу. Нет, не только мне, а ещё Геле. Но не буду забегать вперёд, лучше расскажу всё по порядку.

Итак, ссора прекратилась. Дядька, который поругался с продавщицей, уже уходил. Картошку он всё-таки купил. Я снова, как это было в трамвае, почувствовал, как что-то начало меняться. Я видел теперь вокруг себя не озлобленных людей, а людей несчастных, смертельно уставших, измученных происходящим. Мне их стало чуть ли не до слёз жалко.

Дальше — больше, у тех, кто встречался со мной взглядом, с лица сразу пропадало недовольное выражение, угрюмость, злость. Эти люди шли дальше, и те люди, мимо которых они проходили, тоже становились людьми. Мало того, ещё и дождь прекратился, из-за туч выглянуло солнце.

Итак, тревога пропала. Мало того, погода стала налаживаться. Вот вам и прогноз. Я ещё подумал с издёвкой: «Наверное, прогноз погоды у нас нагадывают астрологи. По звёздам. Например, тот пучеглазый Ротвельд Эдуардович с телевидения. Ну тот, что „раздаёт баллы“ разным „знакам зодиака“. Или гадалки по картам. А может, экстрасенсы по чему-нибудь „астральному“».

Поругавшийся с продавщицей дядька остановился около выхода с рынка. Вид у него был такой несчастный, что мне стало его жалко. Когда мы уходили с рынка, я, проходя мимо, мысленно как бы сказал ему: «Не расстраивайтесь, дядя Валера, это всё из-за погоды».

Мы уже вышли с рынка, а я оглянулся назад и увидел, что Валерий Александрович вернулся к прилавку и что-то говорит продавщице, похоже, извиняется. Та ему тоже что-то отвечает — без злости, улыбается даже.

Всё это я вижу даже издали. Главное, в очереди никто не возмущается. Та бабушка, которая назвала продавщицу барыгой, тоже уже купила картошку. Она тоже что-то говорит продавщице и Валерию Александровичу. Продавщица машет рукой, смеётся беззлобно. Дядька уходит от прилавка уже в хорошем настроении.

— Что ты всё время оглядываешься? — спросила мама.

Я говорю:

— Интересно, почему люди на рынке так часто ссорятся?

А папа:

— Если б только на рынке… В последнее время все стали какими-то нервными, раздражёнными. Погода, что ли, влияет?

— Да, — соглашаюсь, — наверно, это из-за погоды, — а сам знаю, что погода тут как раз и ни при чём.

Когда мы вернулись с рынка, было уже почти двенадцать часов дня. Мама и бабушка быстро приготовили обед, и мы все сели за стол.

На второе, кстати, была та жареная картошка, которую мы принесли с рынка… Ой! Ну не так я хотел сказать. Нет, конечно же. Не жареная, а сырая. Фу ты! Опять что-то не то говорю! Совсем запутался. Я хотел сказать, что с базара мы принесли сырую, а бабушка её поджарила, вот она и стала жареная.

Мы пообедали, попили чаю. Я, кстати, чай с конфетами люблю. Не с любыми конфетами, а знаете, есть такие — суфле «Коровка» называются. Жаль только, что бабушка не даёт мне их много съедать. Она всё какого-то Диабета боится. Так и говорит: «Вот Диабет ударит — совсем не будешь есть сладкое». Интересно, кто это такой — Диабет? Главное, непонятно, при чём тут конфеты. Почему он из-за конфет может кого-то ударить?

После обеда дед уселся в своё кресло, стоящее около торшера и журнального столика, надел очки и стал в который уже раз перелистывать старые журналы.

Я подошёл к окну и не поверил глазам: только что было пасмурно и сыро, и вот уже за окном сияет солнце, на небе нет ни одной тучки и, похоже, стало тепло.

Я сначала подумал: «Надо же, как ошибся прогноз погоды, — но тут вспомнил, — это же Кирилл сделал! Он же обещал погоду поправить, вот и поправил… наверное». А я-то болван! Чуть не забыл про сбор.

Во втором часу дня я надел тёплую куртку, обулся и вышел на улицу. Зря, оказывается, я так укутался. На улице было самое настоящее лето, разве что деревья стояли без листьев. Короче, куртку пришлось снять и нести в руках.

Я решил сначала зайти за Тимкой и за Муравкиными. Смотрю, а Тимка сам идёт мне навстречу — с хозяйственной сумкой. Шёл он, ясное дело, не в парк. Если бы в парк, то зачем ему хозяйственная сумка? Я ему говорю:

— Привет. Ты что, не идёшь на сбор?

А он:

— Привет, Сань. Иду, конечно. Только за хлебом сгоняю. Я сейчас, я мигом.

— Ладно, — говорю, — я тогда за Вовкой и за Кириллом зайду.

— Ну давай, — сказал Тимка и отправился за хлебом, а я пошёл к Муравкиным.

Ни Вовки, ни Кирилла дома не оказалось. Их отец, Константин Иванович, сказал, что они час назад ушли в парк. Мне, что делать, пришлось топать туда одному.

Прихожу, значит, я на гиблое место, а там уже все собрались, но главное, и Тимка тоже там. До сих пор не понимаю, как у Арчибасова получается везде успевать.

Ну ладно, собрались мы. Погода отличная: солнце сияет, от земли пар идёт; теплынь стоит такая, будто это не конец осени, а середина лета. «Что, — соображаю, — люди об этом подумают?» Кстати, и Кирилл, и Вовка одеты по-летнему, не то что остальные.

— Ну, что ж, — говорит Кирилл, — раз все пришли, не будем дожидаться двух часов. Тем более что есть неплохие новости. Почти весь Приокский район, и не только Приокский, очищен от Страха.

— Интересненько, — говорит Геля, — мы же ничего ещё не сделали.

— Как это, не сделали? А ты?

— Я?! А что я?

— А разве не ты вчера разговаривала с дядей Гришей?

— С дядей Гришей? Около подъезда?

— Ну.

— Интересненько, а ты откуда узнал?

— Долго объяснять. Главное, что одним злом на Земле стало меньше.

— Интересненько, каким это злом?

— Одним алконавтом меньше стало на Земле. Это, наверное, потому что ты с ним поговорила.

— Он умер?! — испугалась Геля.

— Ну что ты такое придумала? Вспомни, о чём ты с ним разговаривала.

— Ни о чём. Просто он пьяный был и уснул на скамейке около подъезда, а дождик шёл. Я его разбудила, чтобы он пошёл домой. А то замёрз бы и заболел.

— И этого уже не так мало, — сказал Кирилл. — Даже только то, что ты его пожалела, было нехилой пощёчиной Злу, но это ещё не всё. Ты ведь ему ещё что-то сказала.

— Я хотела, чтобы он больше не пил вина, и просила его, чтоб не пил. Мне его жалко, что пьёт. От этого же болеют и умирают.

— Вот он никогда больше и не будет пить никакой отравы. Он поклялся перед семьёй, что больше к этой гадости не притронется. Знаешь, он всю отраву вылил в туалете, даже пиво. Но дело не только в этом.

— Интересненько, а в чём?

— А в том, что в вашем доме было гнездо Зла. Дядя Гриша, сам того не зная, был для Зла проводником Страха. Потеряв пьяницу, силы Зла ослабли. Энергия Страха пропала не только на вашей улице, но и на соседних. Излучённая энергия Добра достала даже до микрорайона Дубёнки. Там Зло тоже было в агонии1. Мы с Вовой там сегодня побывали и добили его уже нашими, магическими, способами.

А вот того, что я услышал от Кирилла дальше, я не ожидал.

— Теперь об успехах Рябинина, — сказал он. — Саша, у тебя это классно сегодня получилось.

Я сначала не врубился:

— Что получилось-то? — спрашиваю.

Кирилл удивился:

— Как это что? Забыл, что сегодня было в трамвае? А на рынке? Ты тех людей так зарядил энергией Добра, что они разнесли её даже за пределы нашего района.

Как только Кирилл напомнил про трамвай, я сразу понял, о чём он. И как я сразу не догадался?

Спрашиваю его:

— Кир, а ты всё знаешь, как там было?

— В общих чертах знаю, — отвечает.

— Тогда скажи: почему я узнал, как зовут тех, о ком я думал?

— В каком это смысле «узнал»? — удивился Кирилл.

В общем, оказалось, что Вовкин брат знал не всё, и мне пришлось ему об этом рассказать. Он выслушал меня, не перебивая. Было заметно, что он удивлён, хоть и старается не подавать вида. Когда я закончил рассказ, Кирилл произнёс задумчиво:

— Да-а-а, Санёк. Похоже, Главный Хранитель Миров был насчёт тебя прав.

Я удивился:

— Насчёт меня?! Главный Хранитель?!

— Да, Сань, насчёт тебя. Знаешь, в этом есть какая-то тайна.

— Какая ещё тайна? — спрашиваю. А Кирилл:

— Во-первых, ты с самого начала был почти неподвластен чарам гиперпегона. Ты от его взгляда не окаменел даже при первой встрече. Тебе потребовалась лишь небольшая тренировка, чтоб научиться выдерживать его взгляд сколько угодно. Во-вторых, ты научился летать, не обладая магическими знаниями. Теперь ещё это.

— И что это значит-то?

— Это значит, — ответил Кирилл, — что у тебя, возможно, есть способности к магии.

— У меня?! Способности к магии?! — Нет, я не мог в это поверить. А Кирилл говорит:

— Да, у тебя. Ты ведь научился летать?

— Ну.

— Вот тебе и ну. Ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы освоить левитацию?2

Я не знал, конечно. Я просто первый раз полетел во сне… то есть я думал, что во сне, но оказалось, я не спал. Я каким-то чудом попал в Мир Снов по-настоящему. После этого я смог летать и в нашем мире. Но сколько времени надо другим, чтобы этому научиться, я не знал. Я и сказал Кириллу, что не знаю. А он говорит:

— Так вот знай, что у многих на это уходят годы, и это у тех, которые уже знают теорию. Это только у меня и у Вовы почему-то быстро получилось, но это отдельная история. А ты мог бы летать сразу, как только родился.

— А почему не летал? — спрашиваю.

— Потому что не знал, что можешь, — ответил Кирилл. — Как узнал, так сразу и полетел. Это у тебя врождённое. И не только это, по ходу. Об этом мы ещё поговорим.

Дошла, наконец, очередь до Тимки. Кирилл его спрашивает:

— Тим, как же это получилось-то? Ну там, около кинотеатра. Неужели нельзя было по-другому всё уладить?

— Ага… уладишь с ними… Я, думаешь, хотел устроить драку? Это они начали. Тётка-то сразу убежала, как только я ей сумку вернул, а они попёрли, идиоты. Они типа Самосвала — тупые. Не поняли с одного раза, когда я у «качка» сумку отобрал. Могли бы понять, что если я его так легко «уронил» носом в клумбу, то не стоило лезть в драку. И вообще, ты же сам говорил, что с ними надо разговаривать жёстко.

— Ну, говорил. Это же не значит, что надо калечить. Неужели нельзя было поаккуратнее?

— Да не получилось поаккуратнее! Их же было двое! Как ты не понимаешь?! Мне пришлось быстро отбиваться. Я же «качка» покалечил случайно. Ну не смог рассчитать силу удара. Сзади же второй нападал — с ножом.

— У второго тоже сильный ушиб, и ещё он правой рукой долго не сможет двигать.

— А руку я ему что, нарочно, что ли повредил. Не рассчитал, когда отбирал нож.

— Ладно, это пустяк, а первого у «качка» сломаны два ребра.

— Сломаны… Я что, по рёбрам бил? Нечего было этому дутышу телесами вилять. Стоял бы этот горе-каратист спокойно, получил бы в солнечное сплетение, а не по рёбрам. Отдохнул бы пару минут, отдышался, встал и пошёл с полицейским в отделение. Полицейский вообще сказал: «Жалко, что не насмерть».

— Это как?! Полицейский?! Такое сказал?! Не понимаю.

— А что тут понимать-то. Эти урки каждый день грабили, а поймать их не могли, потому что они всегда были в масках и в разных местах. Никто не мог описать их лиц. Когда я их вырубил, оказалось, что это племяннички какой-то важной шишки из администрации соседнего района. Таких родственничков очень трудно посадить в тюрьму. Дядя не даст в обиду. Даже до суда не дойдёт.

— Ерунда. Ещё как дойдёт. Это дело поручили нашему отцу, а он всегда дела до конца доводит. Теперь этим гопникам не поможет никакой влиятельный дядя. Ты же знаешь.

Из разговора я понял, что Тимка за кого-то заступился и ввалил грабителям по полной программе. Да уж, Тимка такой. Он кому хочешь даст отпор, не то что я.

Итак, Тимка объяснил Кириллу, почему так получилось, и Кирилл сказал:

— Ладно, проехали. На этот раз обошлось. Тот придурок, оказывается, не в реанимации. Это журналюги наплели, что в реанимации. Его в общую палату положили. Рёбра срастутся — выпишут. Только наперёд будь осторожнее.

— Постараюсь… если получится, — пообещал Тимка.

— Ну ладно, — продолжил Кирилл. — Хоть город пока во власти Страха, но кое-что удалось изменить к лучшему.

Геля спрашивает:

— А кто спасёт от Страха весь город?

— Мы и те люди, которые впитали полученную от нас энергию Добра. Но есть проблема.

— Какая? — спросил Тимка.

— Знаешь старый двухэтажный дом на Глазунова?

— Это тот розовый с двумя подъездами?

— Да, тот самый. Там творится что-то нехорошее. Не знаю, что, но прислужница Вселенского Зла Великая Тьма пытается всеми силами сохранить контроль над тем местом. В общем, там тоже гнездо Зла. Там до сих пор осталась энергия Страха. Главное, она растекается оттуда на соседние дома.

Когда Кирилл сказал это, я тоже вспомнил тот дом. И правда. Как-то раз, проходя мимо того дома, я почувствовал что-то нехорошее. Нет, это было ещё раньше, когда ещё не было той непонятной тревоги. Тогда я не придал этому значения, а теперь вот вспомнил.

Геля спросила:

— И что нам теперь делать? Идти туда?

Кирилл ответил:

— Геля, я думаю, что надо сначала всё разведать, познакомиться с кем-нибудь из пацанов или девчонок из того дома, поговорить с ними.

— Ага, — говорю, — а если там нет ни пацанов, ни девчонок? Дом-то маленький.

— Не знаю, Сань. Надо сначала просто сходить туда и посмотреть, что там да как. Это же совсем рядом.

— А кто пойдёт? — спрашивает Вовка.

— Вов, давайте вы с Сашей. Саша, ты как? Сходишь с Вовой?

Ну а мне что, мне всё равно куда идти, вот я и согласился.

Субботний день закончился ненастьем. Казалось, что стихия старается с лихвой наверстать то, что ей помешали сделать днём. За окнами быстро стемнело, завыл ветер, забарабанил в оконные стёкла дождь. В промозглой мгле понеслись по небу серые тучи.

Вскоре ветер превратился в настоящий ураган. Он поднял с земли опавшие и перемешанные с грязью листья, мелкие ветки, куски рубероида, клочки грязной бумаги — в общем, всякий мусор. Всё это летало, кружилось, ударялось об оконные стёкла, оставляя на них грязные следы. Эта грязь, правда, тут же смывалась струями дождя.

В общем, за окнами бушевала стихия, зато дома было тепло и уютно. Вы замечали когда-нибудь, что домашний уют сильнее всего ощущается, когда на улице бушует ненастье? Замечали? Вот и мне нравится наблюдать из окна за непогодой, особенно по вечерам. Сидишь у окна и смотришь, как буйствует стихия, и знаешь, что ни дождь, ни ветер, ни холод не ворвутся в дом, не нарушат домашнего тепла. От этого делается так хорошо, так спокойно на душе.

Я поставил около окна гостиной стул и уселся на него. Нет, я не в окно смотрел. Я просто сидел у окна и созерцал комнату. Мне было хорошо, а главное, не было той тревоги, что преследовала меня уже почти месяц.

В гостиной горел торшер. Мягкий приятный свет от него сквозь шёлковый абажур струился на обеденный стол, освещал пол и нижнюю часть стен. Абажур отбрасывал на потолок и в дальние углы гостиной сказочные оранжево-зелёные полутени. Большая часть комнаты была укутана в волшебный полумрак.

Возле торшера стоял журнальный столик, а на нём кипа газет и журналов. Дедушка, надев очки с крупными стёклами, в толстой старинной оправе, сидел в кресле около торшера и читал «Вечернюю газету». Бабушка и мама «колдовали» на кухне. Папа что-то писал или чертил, сидя за письменным столом в его с мамой комнате. Мы готовились к ужину, а по телевизору шли новости — «Вечер трудного дня».

Да уж, трудный выдался день: драки, грабежи, угоны автомашин. В Автозаводском районе даже милицейскую… ой, то есть полицейскую машину угнали. Всё время путаюсь с названиями. И зачем только переназвали милицию полицией? Ну ладно, переназвали и пусть, раз ничего умнее не придумали.

Ну, так вот, угнали, значит, полицейскую машину. Представляете? Прямо у них из-под носа увели, из их гаража! И как только смогли? Гараж-то, интересно, охраняется или как?

Итак, в городе творилось что-то немыслимое. А вот в нашем, Приокском, районе всё было спокойно. «Неужели, — думаю, — это из-за нас?» Хотя я в этом был теперь уверен. Я ведь видел ещё в трамвае и на базаре, как от отношения к людям, от того, как о них думаешь, меняется всё вокруг.

В конце выпуска новостей был прогноз погоды и репортаж ведущего программы с учёным-синоптиком. Речь шла о сегодняшней погодной аномалии. Помните, что Кирилл сделал с погодой? Ну так вот, это о том самом.

Учёный говорил, что летняя погода в ноябре наблюдалась впервые. Он ещё говорил, что учёные не могут объяснить, каким образом погода смогла поменяться так стремительно. И правда, за несколько минут потеплело почти с нуля градусов до двадцати пяти тепла. Мало того, к вечеру температура так же быстро снизилась «до ноябрьской нормы».

Итак, по телеку выступал синоптик, а бабушка принесла с кухни кастрюльки с едой и позвала нас к столу. Мы уселись. Папа с мамой сели рядом со мной, а бабушка с дедом — с другой стороны стола.

Мы приступили, как любит говорить дедушка, «к трапезе». В это время учёного на экране телевизора сменила «ясновидящая экстрасенсорша». Фамилия у неё подходящая для экстрасенсов — Мозгопудрик-Светоконцевская.

Я не понимаю, почему эти идиоты и прохиндеи называют себя ясновидящими. По-моему, у многих людей нет проблем со зрением, и они всё видят ясно. Я тоже, кстати, очень хорошо и ясно всё вижу, но меня почему-то ясновидящим никто не называет. А эта дура, хотя бы на время выступления на телевидении, сняла очки, а то тоже мне — ясно видящая в очках.

Ну ладно, очки очками, зато она, в отличие от каких-то там «вшивых учёных», во всём «разобралась», всё «разложила по полочкам». Она такое отпустила, что мы от смеха чуть не сползли со стульев под стол. Я вам сейчас прочитаю то, что папа успел записать. Вот, слушайте, что эта идиотка болтала:

«Летняя погода проникла к нам из параллельного мира с перпендикулярным эксцентриситетом3 апогея перигелия4, потому что образовалась пространственно-торсионная энергетическая трещина в эпицентре5 тонкой полевой микролептонной структуры перпендикулярно-параллельного супер-гипер-квази-мета-мезо-мили-кило-псевдо-ультра-пико-микро-моно-мульти-нано-мега-гига-анти-нуль-пространства».

Уф! Еле выговорил. Хорошо, что папа этот «словесный понос» (это его слова) написал через чёрточки, а то и прочитать было бы непросто. Как он только это запомнил? А экстрасенсорша смогла это на одном дыхании произнести. Наверное, долго тренировалась перед выступлением.

Экстрасенсорша рассказывала ещё о нечистой силе, о святом духе, о каких-то то ли черепашках, то ли чебурашках… А, вот, вспомнил — о барабашках. В общем — умора. И верят же некоторые в такую чушь6.

Папа всегда записывает такие глупости. Ну, те, что всякие ненормальные выдают с экранов телевизоров, со страниц газет и журналов, с рекламных щитов. Он говорит, что это нужно сохранить для потомков, которые, может быть, станут умнее теперешних малограмотных болтунов. Пусть потом читают это и смеются над сегодняшними дураками.

Кстати, меня больше всего прикалывает реклама про «суперцены» и про «убойный кредит». Те, кто эту рекламу придумали, даже не догадываются, что суперцены — это ужасно высокие цены, а не низкие, как они думают. Про убойный кредит я уж молчу — это вообще ужастик какой-то.

Ну ладно, экстрасенсорша закончила нести словесную пургу, мы закончили ужин, а по телеку началась моя передача — «Спокойной ночи, малыши!».

Папа всё смеётся, что я это смотрю, а мне эта передача нравится. Что поделаешь, если привык я к ней с малышового возраста. Главное, после этой передачи легко засыпается, и снятся хорошие сны. Вот я и отправился спать, как только посмотрел мультик.

К утру непогода угомонилась, стих ветер, прекратился дождь. Даже облака стали не такими плотными, как были вчера, и сквозь них иногда пробивался солнечный свет.

Примерно в девять утра за мной зашёл Вовка. Он прямо с порога, как только мама открыла дверь, спрашивает:

— Сань, ты готов?

Мама удивилась:

— Куда это вы собрались ни свет ни заря?

— Да мы недалеко, — говорит Вовка. — Мы на Глазунова к друзьям. К обеду вернёмся.

— Опять уроки запустишь. Ладно, только не задерживайтесь допоздна, а то уроки не выучишь.

— Выучу, — говорю, — ещё целый день впереди.

В общем, я надел куртку, обулся, и мы вышли из дома.

Улица Глазунова недалеко от нас, она образует перекрёсток с улицей 40 лет Октября и от этого перекрёстка начинается. Нужный нам дом недалеко от перекрёстка. Короче, через пятнадцать минут мы были у того дома.

Ну что же, дом как дом, ничего особенного: оштукатуренные стены; железная крыша, покрашенная в коричневый цвет; две кирпичные трубы — в общем, обычный двухэтажный дом старинной постройки.

Как только мы оказались на Глазунова, я сразу заметил что-то странное. Темнее, что ли, стало? Я сказал об этом Вовке, а он говорит:

— Да, точно, потемнело. Давай выйдем назад, на 40 лет Октября, и сравним.

Мы вышли — стало светлее. Делаю шаг в сторону улицы Глазунова — становится темнее. «Ничего себе», — думаю, а Вовка говорит:

— Да-а-а. Дела.

Мы попробовали ещё несколько раз пройти вперёд и назад — тот же эффект. То есть шаг вперёд — темнеет, шаг назад — светлеет. Прохожие идут мимо — удивляются, наверное, что туда-сюда шагаем. Наверное, думают, что мы сошли с ума. А Вовка говорит:

— Ладно, про это у Кирюхи спросим. Он-то, наверное, знает, в чём тут заморочка. Пойдём во двор.

Зашли мы во двор дома и видим: на скамейке около ближнего к нам подъезда сидит мальчишка. На вид — ученик третьего класса. Хотя не знаю, может, и не третьего. У нас, в четвёртом, тоже есть мальчишки такого мелкого роста, хотя есть и такие, которые даже выше Кирилла — Тарас Канторов, например.

У дальнего подъезда тоже какие-то парни. Их трое. Они явно нас старше. Стоят, о чём-то тихо разговаривают. Мне они сразу не понравились. Было в них что-то такое… мрачное, что ли. И Вовке они не понравились. Он снова что-то сказал про ауру, типа того, что она у них фиолетовая. В общем, мы к ним не пошли, а решили познакомиться с тем, что сидел на скамейке. Подходим, и Вовка говорит ему:

— Привет. Тебя как звать?

Мальчишка смотрит на нас, не пойму, то ли со злостью, то ли с испугом. Молчит. Я только теперь хорошо его рассмотрел: лицо худое, бледное, да и сам худющий. На нём тёплая красная куртка, джинсы с множеством карманов, коричневые ботинки.

Вовка у него спрашивает:

— Что молчишь-то?

— Чего вам надо?! — отвечает.

— Да так, ничего, — говорит Вовка. — Познакомиться хотим. Что ли, нельзя?

— А потом обзываться и драться, да?

Я говорю:

— Почему ты думаешь, что мы будем обзываться или драться?

И Вовка тоже сказал:

— Что ли, мы хулиганы, чтобы драться?

А мальчишка:

— Ну и валите, откуда пришли!

Мы не заметили, как к нам подошли те, что стояли у дальнего подъезда. Я сначала услышал голос. Один из них — дылда ростом на две головы выше меня — говорит:

— Ха! Нашли с кем базарить. Это же Артём из шестой квартиры. Его папаша вас увидит — прибьёт.

— Ну вот, хоть имя узнали, — сказал Вовка. — Артём, ты что такой злой? Мы же по-хорошему, а ты…

Артём сидит, в землю уставился, молчит. А дылда говорит:

— Да оставьте этого придурка. Пошли лучше с нами. За жизнь побазарим. У Петьки травка убойная есть — у папани стырил. Кайфово вставляет. Вчера по косячку выкурили — два часа угорали. Улётно было.

Вовка:

— Мы вообще не курим. И «травку» — тоже.

— Зря, блин. Знаешь, как вставляет. Пошли, научим.

— Идите сами учитесь! Мы улетать не собираемся! — это Вовка уже со злостью сказал.

А дылда в ответ:

— Чево-о-о?!

— Да иди ты, не с тобой разговариваем.

Дальше был кошмар. Этот верзила, подходит к нам и толкает Вовку, да так толкает, что Вовка на два метра отлетел и упал. Двое его дружков схватили меня, приподняли и грохнули об асфальт — чуть искры из глаз не посыпались.

Расправившись с нами, тот, первый, что толкнул Вовку, подошёл к Артёму, поднял его за подмышки, отнёс к луже, что метрах в пяти от подъезда, и посадил туда. Артём почему-то даже не сопротивлялся, только хныкал, как маленький. Короче, сидит он в луже, встать даже не пытается.

Но тут наши со шпаной роли поменялись. Я-то всё время забываю, что Вовка тоже кое-что умеет. Не зря же брат учит его магии. Кстати, и я забываю о своей способности обездвиживать взглядом.

В общем, Вовка встал, стряхнул с джинсов прилипший мусор; попытался стереть грязь, но не получилось; подходит к тем троим и они, подлетев на полметра вверх, шлёпаются плашмя на тротуар. Лежат, крутят головами, понять ничего не могут. Потом дылда сел, хотел встать, но не сумел. Вовка говорит этим троим:

— Ну что, богатыри? Извиняться будете, или как?

— Чево-о-о?! — это дылда чевокнул. Ну, чевокнул и сразу лёг на землю. Его так припечатало к мокрому тротуару, что может только глазами двигать. Двое других поднялись с земли. Один говорит тому, который лежит:

— Ты чё, Диман?

А другой сунулся к Вовке и тоже лёг рядом с дылдой. Лежит, подняться не может. Потом третий так же. Лежат они втроём, глазами туда-сюда стреляют, вид испуганный.

— Ну, — говорит им Вовка, — будете извиняться или хотите вечно тут лежать?

Дылда первым осознал безнадёжность положения. Говорит:

— Бу… б… буду.

А Вовка:

— Тогда говори, что ты придурок и наркоман.

— Я придурок и наркоман.

— Нет, так дело не пойдёт. Давайте все трое.

Короче, они под Вовкину диктовку наговорили про себя таких гадостей, что я на их месте сгорел бы со стыда. Но куда им было деваться-то? Вот и повторяли всё, что велел Вовка.

Прежде чем отпустить «богатырей», Вовка их предупредил, что если они Артёма ещё хоть раз, хоть пальцем… Ну, вы понимаете.

В общем, «три богатыря» убрались восвояси, а я смотрю — Артём всё ещё сидит в луже.

— Ты что там? — говорю ему. — Вставай, не бойся. Эти нарики тебя больше не тронут.

Артём сидит, молчит.

— Ну, ты чего? — говорит Вовка. — Вылезай из лужи. Не лето, простудишься.

— А вы не будете драться? — тихо проговорил Артём.

Я удивился. Говорю:

— Зачем драться?

А он:

— А зачем и эти, которых вы прогнали.

Я говорю:

— Мы их потому и прогнали, что они полезли драться.

Вовка — Артёму:

— Вставай, а то заболеешь. Домой топай сушиться.

Артём поднялся из лужи. Вид тот ещё. Джинсы насквозь мокрые, вода с них ручьём стекает.

Вовка говорит:

— Давай топай домой, пока не простудился, а мы пойдём.

— А придёте ещё?

— Завтра после школы.

В этот момент из подъезда выскакивает мужик, орёт:

— Опять вы к Артёмке пристаёте! Мерзавцы! Нет у вас ни жалости, ни совести, уроды! Что он вам сделал?! Мало нам проблем, так вы ещё тут! Давайте валите отсюда! А то поймаю — убью!

— Пап, не надо, это не они, — чуть слышно произнёс Артём, но отец будто его не слышал, да и нам ничего объяснить не давал. Орал только.

— Ладно, идём, — сказал Вовка. — Придём завтра, попробуем поговорить с этим крикуном.

Уже на улице «40 лет Октября» Вовка сказал:

— Кажется, гнездо зла связано с Артёмом.

Я удивился:

— А при чём тут он? Вроде, нормальный пацан. Вот те нарики…

— Нарики ни при чём. Им жить осталось лет пять или десять, если не бросят «курить травку», а вот Артём и его отец, по ходу, имеют к этому дело. Слыхал, что отец кричал?

— Ну, кричал, что к Артёму пристаём, что ни жалости, ни совести.

— Вот именно, а ещё кричал, что проблемы какие-то. Странно всё это. Какие ещё проблемы?

К обеду, кстати, я не опоздал. Ровно в двенадцать часов мы уселись за стол и приступили к «трапезе». На первое был фасолевый суп, на второе — картофельное пюре с жареной рыбой, которую приготовила бабушка.

Пюре вкуснющее! Вот только доесть я его не успел, потому что такое произошло! В общем, по телеку шли новости. Рассказывали о разных происшествиях, о том, о сём. И вдруг передают это.

Нет, я сначала не поверил. Короче, передают: «На улице Глазунова в шестой квартире дома номер…» — короче, в том самом доме, где живёт Артём. Говорят, короче, что там «…совершено тяжкое преступление. Некто Виктор Пономарёв, будучи в нетрезвом состоянии, избил до состояния комы своего девятилетнего сына Артёма. На место преступления выехала опергруппа сотрудников ОМОНа, машина „скорой помощи“ и наша съёмочная бригада». Ещё сказали, что «доступа к тяжело раненному ребёнку нет, так как преступник забаррикадировался с ним в своей квартире».

У меня внутри всё похолодело. Слышал, как папа произнёс: «Вот мерзавец…» Мама сказала: «Какой ужас! Только бы спасли…» Не помню, как я сорвался с места, как оказался на улице. Бегу к Муравкиным, а они сами бегут навстречу вместе с Тимкой.

Кирилл мне кричит:

— Саня, давай скорее сюда! Телепортируемся, срочно! Может, успеем что-нибудь сделать!

Я ещё услыхал, как Вовка сказал:

— Не понимаю, у него же светлая аура… — и мы оказываемся прямо около подъезда того дома. Во дворе — тишина. Никакого ОМОНа, никакой съёмочной бригады, никакой скорой. Чепуха какая-то.

Мы бегом поднимаемся на второй этаж. Подбегаем к двери шестой квартиры. Кирилл проводит ладонью около скважины, и замок отпирается. Первым в квартиру врывается Кирилл, за ним Вовка и Тимка, а за ними я.

Ворвавшись в квартиру, мы остановились в недоумении: Артём спокойно сидел за письменным столом, наверное, делал уроки. Когда мы ворвались, он испуганно обернулся и уставился на нас. Его отец с испугом выбегает из кухни и тоже застывает в недоумении. Короче, картина Репина «Не ждали».

Первым пришёл в себя Кирилл. Он обращается к отцу Артёма:

— Извините нас, Виктор… я не знаю вашего отчества. Мы думали… Вы новости смотрели?

Виктор, «отчества которого Кирилл не знал», придя в себя, говорит:

— Чёрт знает что. Вы, ребята, не представляете, как нас с Артёмкой достало всё это. Вы проходите, присаживайтесь. Я вам всё расскажу.

Мы сняли куртки, оставили их прихожей. Прошли в комнату и уселись на стулья. Отец Артёма тоже сел, и говорит:

— Во-первых, я хочу извиниться, что понапрасну накричал. Понимаете, Артёмку давно преследует местная шпана — просто прохода не дают.

— Больше не будут преследовать, — пообещал Кирилл. — Они получили урок и предупреждены. Но мы не поняли истории с выпуском новостей. Что это было? Это такая «шутка»?

— Давайте хоть познакомимся для начала, — сказал отец Артёма. — Меня зовут Виктор Максимович. Фамилию вы уже знаете из новостей. Пономарёв. Впрочем, можете звать меня дядя Витя или просто Виктор, без дяди. В общем, как нравится.

— Меня зовут Кирилл, — сказал Вовкин брат. — Это мой брат Вова. А это Саша и Тимур. Но что всё-таки происходит?

— Ребята, давайте перейдём в другую комнату. Не будем мешать Артёмке делать уроки, — Виктор Максимович поднялся со стула. — Идёмте.

Мы вышли с ним из комнаты в коридор, ведущий на кухню и в комнату поменьше. Виктор Максимович оставил на ручке кухонной двери полотенце, которое до этого держал в руках, и мы зашли в комнату. Судя по обстановке, это была спальня. Виктор Максимович усадил нас на маленьком диванчике, сам уселся на стул и стал рассказывать:

«Это началось ещё год назад, когда умерла Артёмкина мама, моя жена. Умерла она от странной болезни, которую не поняли даже светила медицинской науки. Она просто медленно угасла всего за месяц, и мы с Артёмкой остались одни.

Артёмка сильно переживал смерть мамы. Он почти целую четверть не мог учиться. Ничего, потом нагнал, но начались другие беды. На нас, точнее на меня, посыпались жалобы, что я жестоко обращаюсь с сыном, избиваю до полусмерти, морю голодом.

Да, вы, наверное, заметили, какой он худой и бледный. Не был он раньше таким. Мы обходили кучу врачей, проходили полное обследование. Заключение — здоров.

Но дело не только в здоровье. Как только пошли жалобы в отдел опеки, оттуда стали приходить разные комиссии. Они расспрашивали соседей, учителей в школе. Докапывались до всего с пристрастием.

Ну, мы сначала думали, что поговорят, посмотрят, убедятся, что всё у нас в порядке, поймут, что все жалобы ложные, и отстанут. Но не тут-то было. Приходит однажды дама из отдела опеки. Знаете, грузная такая, неприятная. С ней приставы и два полицейских. Дама предъявляет решение суда…

В общем, хорошо, что Артёмка ушёл в магазин, а то забрали бы его. А так забрали не его, а меня. Я был в ужасе, когда мне предъявили обвинение в убийстве. Представляете? Так и сказали: «Вы подозреваетесь в убийстве сына». Стали требовать, чтобы я написал явку с повинной, пугали пожизненной посадкой в тюрьму. Я ведь тогда чуть с ума не сошёл, потому что думал, что Артёмку и правда убили.

И так они меня «прессовали» две недели. А Артёмка, живой и невредимый, знать не знает, где я. Спасибо соседке из пятой квартиры. Она сына приютила, пока меня мучили допросами.

Потом всё выяснилось, меня отпустили, извинились даже. А что толку, я, пока сидел в следственном изоляторе, остался без работы. Месяц искал новую работу. Жили на остатки последней зарплаты. Ну, я ещё продал кое-что из имущества, чтобы денег хватило.

Только всё наладилось, начались вот эти репортажи в новостях чуть ли не каждый день. Вы знаете, ребята, я звонил на телевидение, возмущался, а мне говорили, что не было ничего подобного в новостях, что я всё придумал. Даже советовали обратиться к психиатру. И что вы думаете? На горизонте опять замаячил отдел опеки: «Если вы не подтвердите справкой, что у вас нет психического заболевания…» ну, сами понимаете.

Что делать, пришлось отправляться на обследование. Я, конечно, при разговоре с врачами ничего не говорил о том, что вижу в новостях. Когда спрашивали, я говорил, что телевизор вообще не смотрю.

В общем, получил я заключение, что здоров, отнёс заверенную копию в отдел опеки. Вы не представляете, какое разочарованное лицо было у их начальницы, когда она читала заключение комиссии.

А к передачам о «моих зверствах», как я потом узнал, телевидение непричастно. Эти кадры видят лишь те, кто знает меня или Артёмку. Так что вы уж не верьте ничему такому, ладно?»

Виктор Максимович закончил рассказывать. Мы минуты две сидели молча. Потом Кирилл говорит:

— Виктор Максимович, я постараюсь, то есть мы все постараемся в этом разобраться.

Виктор Максимович засомневался:

— Вы-то как разберётесь? Тут мистика какая-то.

— Я и Вовка, — говорит Кирилл, — как раз спецы по мистике. — Кирилл ударил в ладоши, и под потолком зажёгся светящийся ярко-жёлтым цветом шар. Потом Кирилл точно так же погасил его.

— Что это было?! — удивлённо воскликнул Виктор Максимович.

— Та самая мистика, о которой я говорил, — ответил Кирилл. — Так что не сомневайтесь. Ну, мы пойдём. До свидания.

— Ребята, вы приходите, а то у Артёмки друзей совсем нет, а вы, я вижу, ребята хорошие.

— Будем приходить, обязательно, — пообещал Тимка, — но сейчас у нас дела, мы пойдём.

Когда уходили, Артём спросил расстроенно:

— Уже уходите?

— Мы завтра придём, — пообещал Вовка.

Когда мы вышли из подъезда, Кирилл сказал:

— Я ничего не могу понять. Передача была. И видеорепортаж, где ОМОН был, мы тоже видели. Как это сделали и кто?

Вовка — Кириллу:

— Кир, это ладно. А вот как сделали, чтобы эти кадры видели только «избранные»?

— Придётся следующий выпуск новостей записать на диск, — сказал Кирилл.

— Зачем? — удивился Вовка.

— Чтобы потом просмотреть запись и проверить, будут ли на записи те кадры.

— Ясно.

Тимур спрашивает:

— На сбор идём?

Кирилл:

— Какой смысл… Мы его уже провели, считай. Я только Гелю встречу и всё ей расскажу. А вы давайте домой, уроки делать.

На следующий день после уроков я вместе с Тимкой отправился к Артёму. Кирилл и Вовка с нами не пошли. Они остались дома, чтобы дождаться выпуска новостей и записать передачу на диск. Кирилл был уверен, что там снова промелькнёт какой-нибудь криминал про Артёмкиного отца.

Было полвторого, когда мы поднялись на второй этаж дома, где живёт Артём и его папа. Я позвонил. Дверь открыл Виктор Максимович.

— Артём дома? — спросил я.

— Конечно, дома. Заходите, — пригласил нас дядя Витя.

Мы вошли. Виктор Максимович повёл нас в комнату Артёма, и в этот миг снова раздался звонок. Виктор Максимович пошёл открывать, а мы зашли к Артёму.

Артём сидел за компом и играл в «Майн Крафт».

— Привет, — поздоровался Тимка.

Артём, увидав нас, ужас как обрадовался. Но тут из прихожей донеслись голоса, которые меня насторожили. Я прислушался и понял, что происходит что-то нехорошее. Сначала говорила какая-то тётка:

— За систематические издевательства вами над вашим сыном Артёмом Пономарёвым решается вопрос о привлечении вас к уголовной ответственности по статьям сто пятьдесят шесть и сто семнадцать Уголовного кодекса Российской Федерации. По решению суда мы забираем вашего сына Артёма Пономарёва в приют. Где он?

Секунд десять стояла тишина, потом снова вопрос. На этот раз голос был мужской:

— Где ваш сын, гражданин Пономарёв?

Потом голос дяди Вити:

— Вы что к нам прицепились?! Что мы вам сделали?! Для чего выдвигаете ложные обвинения?! Я не позволю забрать сына!

Снова женский голос:

— Не забывайтесь, гражданин Пономарёв! Мы при исполнении!

— Да идите вы знаете куда!

Мужской голос:

— Оскорбление при исполнении?!

За дверью послышался шум. Что-то упало. Голос:

— Держите его, чтобы не мешал исполнять предписание! — Снова звуки борьбы. Спасибо Тимке. Он сразу среагировал. Говорит:

— Саня, Артём, спокойно. Всё будет хорошо. Давайте мы их обманем. Я буду Артёмом.

— Как это? — не понял Артём.

— Просто. Когда они сюда сунутся, я выдам себя за тебя.

— И что будет?

— Для начала я откажусь с ними идти, а там посмотрим.

— Силой потащат, — засомневался Артём.

— Пусть попробуют.

Я говорю Артему:

— Артём, ты не думай. Тимка их мигом уложит. У нас сколько раз уж такое было, когда на нас нападали урки. Тимка с ними справлялся.

Тимка удивлённо:

— Зачем укладывать? Я просто устрою небольшую возню. Они же всё равно ничего не смогут сделать. А вы под шумок — во двор. Ты, Саня, звонишь Кириллу или Вовке. Вот и все дела.

Я спрашиваю:

— Тим, а что потом делать?

— Это Кирилл решит.

— Я боюсь, — сказал Артём.

— Не бойся, — успокоил Тимка. — Мы разберёмся с теми, кто вас преследует. Знаешь, у Вовки и Кирилла родители следователи. Они разберутся с этим делом.

Звуки борьбы за дверью стихли.

— Всё. Тихо, — сказал Тимка, когда за дверью послышались приближающиеся шаги. Шли к нам. Дверь отворилась, зашли два дядьки в форме и тяжеловесная «крупнокалиберная» тётка.

— Их тут трое, — говорит один дядька.

А тётка:

— Ребёнки! Кто из вас Артём Пономарёв?!

— Ну, я, — отвечает Тимка. — А что?

— Ребёнок, идём с нами!

— Куда это?

— Мы забираем тебя в приют!

— А больше ничего не хотите?

— Без разговоров, ребёнок! Идём!

— А если не пойду?

Тётка орёт:

— Как это «не пойду»?! Что значит «не пойду»?!

— А вот так. Не пойду и всё!

— Ты обязан пойти!

— Вы что-то путаете, тётенька, — отвечает «ребёнок». — Это вы обязаны меня увести, а я идти с вами не обязан. И вообще, в школе на ОБЖ нас учили никуда не ходить с незнакомыми.

Тётка орёт дядькам:

— Давайте берите ребёнка и тащите его в приют!

Дядька:

— Но, госпожа Тютюкина, так не положено.

— Что не положено?!

— Мы не имеем права тащить силой. Это нарушение закона. Он же не преступник. Надо уговорить, объяснить.

— Плевать на закон! Нечего цепляться к формальностям! Исполняйте!

Дядька подошёл, как-то нерешительно, правда. Взял Тимку за руку, тянет. Тимка упирается, но не сильно, поддаётся немного. Подключился второй дядька — результат тот же.

Когда дядьки оказались к нам с Артёмом спиной, я прочитал на их форме надписи: «СЛУЖБА СУДЕБНЫХ ПРИСТАВОВ». Приставы пытаются утащить Тимку, но у них ничего не получается. Тимка уворачивается и сам таскает их по всей комнате. Тётка орёт:

— Вы что, не можете с ребёнком справиться?!

Дядька отвечает:

— У этого ребёнка сила буйвола.

Ну ладно, я жестами позвал Артёма, и мы выскользнули в гостиную. Проскочили мимо испуганного Виктора Максимовича, которого удерживал в кресле здоровенный полицейский. Прихватив в прихожей свои куртки и обувь, мы выбежали во двор. Оказавшись во дворе, я сразу позвонил по сотовому Кириллу и всё ему рассказал. Кирилл велел нам ждать его и Вовку.

Ну ладно, я жестами позвал Артёма, и мы выскользнули в гостиную. Проскочили мимо испуганного Виктора Максимовича, которого удерживал в кресле здоровенный полицейский. Прихватив в прихожей свои куртки и обувь, мы выбежали во двор. Оказавшись во дворе, я сразу позвонил по сотовому Кириллу и всё ему рассказал. Кирилл велел нам ждать его и Вовку.

Муравкины появились примерно через минуту — воспользовались телепортацией.

— Где Тимка? — спросил Кирилл.

Я отвечаю:

— Там, в квартире. С теми, которые пришли забирать, «развлекается».

— Ладно, подождите меня, я сейчас.

Кирилл зашёл в подъезд и через пару минут вышел оттуда с Тимкой и Виктором Максимовичем. Говорит нам:

— Идёмте.

— Куда? — спрашиваю.

— Артёма надо спрятать на время, — отвечает.

— А куда мы пойдём? — забеспокоился Артём.

— В одно сказочное место, где тебя не найдут. Там поживёшь недельку, пока здесь всё не прекратится.

Виктор Максимович говорит:

— Ребята, Кирилл, я всё-таки не понимаю, где вы можете нас спрятать. Может, лучше Артёмку у знакомых пристроить?

— Не лучше, — возразил Кирилл. — У знакомых его найдут мигом.

— Ну хорошо, а вы-то где его спрячете?

— Увидите, дядя Витя. На словах всё равно не поверите.

— Почему не поверю?

— Потому что вы взрослый, — объяснил Вовка.

— А при чём тут взрослый?

— Дядя Витя, — сказал Кирилл, — идёмте, а то уже поздно. Скоро начнёт темнеть, а нам ещё делать уроки. Сами всё увидите.

Мы направились в сторону парка «Швейцария». Кирилл по пути что-то объяснял Вовке, а я спросил Тимку:

— Тим, а те… ну, тётка, мужики. Вы их заперли, что ли?

— Зачем это? — удивился Тимка. — Кирилл отправил их телепортацией по домам. Они сейчас сидят у себя дома и каждый, наверное, пытается понять, что с ним произошло.

Я спрашиваю Тимку:

— А куда мы всё-таки идём?

— Не знаю, — признался Тимка, а Кирилл мне говорит:

— К Усатому.

— Это к тому коту? — спрашиваю. — К говорящему?

— К нему.

— А что это за говорящий кот? — удивился Артём.

— Увидишь, когда придём, — говорю ему. — Скучно не будет, обещаю.

— Это точно, — поддержал меня Кирилл, — с Усатым не соскучишься.

Виктор Максимович:

— Ребята, я никак не пойму, что происходит. Вы вообще откуда такие? У Тимура сила, как у танка. Я же сам видел, как он приставов и полицейского раскрутил вокруг себя, и они отлетели к стене на три метра. Все трое. Кирилл — словно чародей.

— Дядя Витя, — говорит Кирилл, — я волшебник. На совете Хранителей Миров мне присвоена степень Мага высшей категории. Тимка с младенчества тренировался у очень хорошего тренера. Вы не поверите, но он поднимает вес, который тяжелее его в шесть раз. Такое даже профессиональному штангисту не под силу. Не удивляйтесь, не такое ещё увидите.

— Волшебник? Маг? Не понимаю. Это же сказки.

— Дядя Витя, я же сказал, что вы не поверите. Но Вы же сами видели, как эта тётка вместе с приставами и полицейским исчезла.

— Да… видел… Даже не знаю, что об этом и думать.

Итак, мы шли к «Усатому», точнее, к Котофею Иванычу. Я того кота уже знал, видел три раза. Он нам здорово помог, когда мы бились с гиперпегоном. Вы, наверное, уже знаете эту историю, поэтому я не буду её вам рассказывать. Скажу лишь, что я не знал, где живёт этот кот. Я очень удивился, когда узнал, что путь к его месту обитания лежит… через «гиблое место».

И вот мы уже около обрыва на берегу Оки. Кирилл подошёл к краю обрыва и ударил в ладоши. Вниз тут же свесилась верёвочная лестница.

— Теперь, — сказал Кирилл, — нам всем нужно по очереди спуститься по этой лестнице вниз.

Мы тоже подошли к краю, и Кирилл говорит:

— Сань, Артём, дядя Витя, видите тот дуб? Вон там, под обрывом.

Я говорю:

— Конечно, видим. Кто про него не знает?

И правда, об этом дубе знали все, то есть почти все, кто тут бывал. О том дубе тоже ходят разные слухи. Только это не совсем слухи, потому что многое из того, о чём рассказывают, вовсе не выдумка. Например, о том, что зелёная листва на дубе не пропадает даже зимой.

С листвой странно, конечно, но самое странное заключается в том, что того дуба на самом деле нет. Вы спросите, наверное: «Как же его нет, когда вот он, даже через непроглядный туман его видно?» Кстати, то, что его видно сквозь такой густой туман, вечно стоящий под обрывом, тоже странно. То есть ничего там не просматривается, а дуб видно.

Так вот, оказывается, что тот дуб одновременно и есть, и его нет. Вот, например, вы стоите тут, на краю обрыва, и видите, что дуб есть. А теперь спуститесь вниз, к берегу Оки, по дорожке, что в ста метрах от «гиблого места», и попробуйте его там отыскать. Впрочем, не тратьте зря время. Вы будете не первыми, кто пробовал это сделать. Я сразу вам скажу, что вы того дуба не найдёте. Можете хоть весь парк пройти вдоль берега.

Однажды, чтобы разгадать эту загадку, туда прямо с обрыва спустились альпинисты из местного альпинистского клуба. То, что альпинистов пришлось объявить в розыск, — это ещё цветочки, потому что следом, чтобы найти пропавших альпинистов, туда спустились спасатели из МЧС.

Но ничего, объявились они через год — и альпинисты, и спасатели. Вернувшись, они такое рассказывали, что им почти никто не поверил. Поверить не поверили, но повторить их «подвиг» после этого никто так и не решился. А вот нам-то как раз и нужно было — повторить.

Итак, лестница была готова. Она свисала с обрыва вниз и тонула в стоящем там густом тумане. Лестница была накрепко привязана к той самой бетонной плите, о которой я уже рассказывал. Кирилл нам объясняет:

— Я настроил пространство так, чтобы мы попали к тому дубу. Вова спустится первым, потом Тимур, потом Саша. Артём идёт следом за Сашей, а потом дядя Витя. Я спущусь последним. Мне надо проследить, чтобы не сунулись посторонние.

Я засомневался. Нет, вы только не подумайте, что я боялся упасть. Вот этого я как раз и не боялся. Вы ведь поняли уже, что я владею левитацией. Ну, сорвался бы, ну и что? Я тут же применил бы своё умение летать. Я не об этом, я напомнил про альпинистов. Вовка на это сказал, что те альпинисты — лохи, что нечего было им лезть, куда не знают. А Кирилл сказал:

— Сань, тот дуб в другом пространстве. Здесь мультипереход. Чтобы попасть куда надо, его надо правильно настроить. Я его настроил, так что не промахнёмся. А те альпинисты… Вовчик правильно про них сказал. Они ведь не знали, что тут нужно что-то настраивать. Хотя и знали бы — не смогли.

Кирилл принялся ещё что-то объяснять, но Вовке надоели наши разговоры, и он сказал:

— Кирюха, что ли, кончай базар разводить.

Сказав это, он подходит к краю обрыва, берётся руками за боковые верёвки и на животе съезжает с обрыва. Нащупав ступеньку, он быстро полез вниз и пропал в тумане.

Прошло минуты две или три, и Кирилл говорит Тимке:

— Всё, Вовчик на месте. Тим, пошёл теперь ты.

Тимка, проделав то же, что и Вовка, скрылся в тумане под обрывом, а ещё через три минуты подошла и моя очередь. Я тоже подошёл к краю обрыва, кое-как сполз с него, достал ногами до перекладины лестницы и полез вниз.

Сначала вокруг стоял непроглядный туман. Не было видно ни лестницы, ни того, что было вокруг. Не знаю, сколько метров я преодолел, думаю, что не больше десяти, когда туман неожиданно исчез. Именно неожиданно, то есть был — и уже нет его.

Но исчез не только туман, исчез и обрыв, с которого я только что спустился. Вместо обрыва в той стороне был лес, а лестница свисала теперь из ниоткуда. То есть она висела просто из воздуха и там, наверху, просто заканчивалась ничем.

Когда пропал туман, до земли осталось совсем ничего, можно было даже спрыгнуть. Мало того, оказалось, что там, внизу, самое настоящее лето, и солнце стоит ещё довольно высоко над горизонтом. И вообще, то, что я увидел, сойдя с лестницы, было самой настоящей сказкой Пушкина. Помните? «У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том. И днём и ночью кот учёный…»

Ну, короче, всё там было: и морской берег, и дуб, и цепь, и кот — тот самый, Котофей Иваныч. А вот всего остального не было. Не было там ни русалки, ни «ступы с бабою Ягой», ни «чахнущего над златом» царя Кощея. Ну, не было их и всё тут. Я потом узнал, почему их не было. Это мне рассказал Вовка.

Итак, по уверению Вовки, Русалка вышла замуж за одного «добра молодца» из нашего города. Вовка того дядьку хорошо знал. Тот «добрый молодец» тем ещё гадом был. Но ничего, русалка его перевоспитала. Вовка это «перевоспитала» сказал таким тоном, что больше было похоже на «обломала».

Так или иначе, но «молодожёны» сменили место жительства. У них теперь комфортабельный терем-теремок со всеми удобствами, с бассейном для русалки. Они живут теперь где-то то ли в Триодиннадцатом царстве, то ли в Тридвенадцатом государстве.

В общем, с русалкой всё ясно. Ну ладно, нет там русалки, но ведь нет и многих других персонажей. Так вот, с ними тоже всё очень просто. Дело в том, что всяких мутных типов типа Яги, Кощея, Горыныча отвадил оттуда Котофей Иваныч, причём отвадил он их конкретно. Теперь в Лукоморье злодеи вообще не появляются.

Вообще, этого котяру жуть как боялись все злодеи Мира Сказок. Особенно после того жуткого случая, когда Горыныч лишился одной из трёх голов. Главное, было бы из-за чего. Ну подумаешь, ну стащил Горыныч пакетик «Вискаса». А Котофей ещё и пригрозил: «Если этот трицефал7 огнедышащий ещё хоть раз в Лукоморье сунется, то потеряет и две оставшиеся башки».

Легендарный ветеринар Айболит, который в тот момент оказывал Горынычу первую помощь, сказал Котофею, что Горыныч теперь не трицефал, а бицефал8. На это Котофей ответил, что ему это «по барабану». Он сказал, что в следующий раз Горыныч может запросто стать анацефалом9. Вот такие дела творились в Лукоморье.

Итак, я сошёл с лестницы и оказался рядом с Вовкой и Тимкой. Было жарко, поэтому пришлось снять куртку и свитер. Кирилла, Артёма и Виктора Максимовича ещё не было, а кот такое выделывал — в цирк не ходи. В общем, чудил Котофей Иваныч по полной программе. Я Вовку спрашиваю:

— Вов, что это с ним?

А Вовка шёпотом:

— Тише, не мешай ему.

Тимка, тоже шёпотом:

— Сань, ну имеет же он право поотрываться.

А «отрывался» котяра самозабвенно, потому и не замечал нас. Сначала он ходил с гуслями вокруг дерева, что есть дури «колбасил» лапами по струнам и орал. Гусли издавали душераздирающие звуки, а кот выдавал что-то среднее между ором «мартовского кота» и старинной песней. Орал кот «задушевно», диким голосом, ужасно коверкая мелодию и добавляя слова из «кошачьего лексикона»: «О-о-ой, маоро-о-оз, маоро-о-оз, не маоро-о-озь меня-а-ау-у-у. Не маоро-о-озь муррр мяу-у-у, мооего-о-о коняу-у-у…» — ну, и дальше в том же духе.

Потом Котофею, видимо, надоел «вокал». Котяра положил гусли на «златую цепь» и, сменив направление обхода дерева, стал «рассказывать сказку»:

«Посадил дед ре-е-епку. Посади-и-ил, значит, её, старый хрыч, и ждё-о-от, когда-а-а Репка из тюрьмы выйдет… Нет, не то-о-о. Это из анекдо-о-ота. Во-о-от! Вспо-о-омнил! Значит, та-а-ак… ждё-о-от этот дурень, что-о-о у него вырастет. Ну-у-у, короче, что этот маразматик посади-и-ил, то, мяу, и вы-ы-ыросло. Так во-о-от, мяу, выросло оно большо-о-ое пребольшо-о-ое. Ну-у-у, мяу, короче, ухвати-и-ился старый кретин за растение и тя-а-а-нет-потянет, а вытянуть, мяу, не мо-о-ожет.

Не-е-ечего делать, позва-а-ал этот зашибленный дурень ба-а-абку. Сам вцепился в ре-е-епку, старая карга ухватилась за де-е-едку. Тя-а-анут-потянут — сно-о-ова облом. Ну ла-а-адно, мяу. Пришлось бабке вну-у-учку позвать. Пришла-а-а внучка — дура размалё-о-ованная — за бабкин подол ухвати-и-илась, тя-а-анут-потя…

В общем, тяну-у-уть им — не перетяну-у-уть. Вну-у-учке этот овощ да-а-аром не нужен. Ей, дуре расфуфыренной, на дискоте-е-еку пора, с такими же, как она, дурами и ду-у-урнями тусоваться. Ну ла-а-адно. Позвала-а-а эта размалёванная пацанка Жу-у-учку. Прибежа-а-ала Жучка…»

После этих слов кот неожиданно остановился. Его шерсть встала дыбом, он забил вмиг распушившимся хвостом и заорал истошным голосом:

— Ма-а-о-о-о! Ша-а-авка! Порву-у-у!

Потом, успокоившись, произнёс:

— Тьфу-у-у ты, нелё-о-огкая! Инсти-и-инкт, будь он неладен, — и продолжил рассказ.

Котофей нёс полную околесицу, а мы стояли и слушали. Мне даже стало интересно, чем эта «сказочка» закончится. А закончилась она довольно неожиданным поворотом. Короче, из всех персонажей самой умной оказалась… ну конечно же, кошка. В конце «сказки» внучка всех куда-то послала и побежала «клубиться». Кошка сожрала мышку, Жучке расцарапала морду, потом велела деду сходить за лопатой и откопать «овощ», что дед благополучно и сделал.

Я не сразу заметил, что рядом на траве сидят Кирилл и Артём, а рядом стоит Виктор Максимович. Они тоже слушали бред, который нёс Котофей. Ну, а уж какие глаза были у Артёма, можете сами догадаться. Правильно, у вас тоже было бы такое выражение лица, если б вы первый раз увидели говорящего кота.

Когда Котофей закончил «выступление», Кирилл крикнул ему, поднимаясь с травы:

— Усатый, привет!

Котяра взглянул на нас, и его морда расплылась в хищной плотоядной улыбке. Если бы вы только могли представить себе эту улыбочку. Короче, и без того широкая и наглая кошачья морда раздалась в ширину ещё раза в два. Кот заорал:

— Кирррю-у-уша! Во-о-ова! Са-а-аша! Тиму-у-урр мяу! Как я ра-а-ад вам! А кто-о-о это с вами?

Кирилл познакомил Котофея с Артёмом и Виктором Максимовичем, рассказал о том, что их кто-то преследует, и попросил пристроить их на время, пока мы не разберёмся с этим кем-то. Короче, Кирилл рассказал всё Котофею, а Котофей говорит:

— Хорошо-о-о, мяу, пристро-о-оим, — и подходит на задних лапах к Артёму.

Нет, вы не представляете себе. Этот кот, когда встаёт на задние лапы, становится ростом почти с меня, то есть кончиками ушей достаёт до моего носа. Так вот, с Артёмом он оказался одинакового роста. Представили картину?

Котофей Иваныч постоял так напротив Артёма и говорит:

— Так во-о-от почему ты такой худо-о-ой…

— Почему? — спрашивает Кирилл.

— Это из-за Карку-у-унги.

— Что ещё за Каркунга?

— Карку-у-унга — это прислужница Тьмы-ы-ы. Иногда-а-а она превращается в тё-о-отку. Преврати-и-ившись, она устраивается на работу в шко-о-олы, детсады-ы-ы, в разные учрежде-е-ения. Она выискивает себе же-е-ертвы среди ребят и их мам. Постепе-е-енно она вытягивает из них энергию Жи-и-изни.

— Ничего себе! Почему я ничего не знаю про Каркунгу?

— Я то-о-оже узнал неда-а-авно. Ла-а-адно, поживёте у меня-а-ау.

— Усатый, — спрашивает Кирилл, — а как же быть с Каркунгой?

— Сюда-а-а её чары не доста-а-анут, а если она сама-а-а сюда сунется, то я её порву-у-у.

— Ну а потом-то как быть?

— Я сделаю та-а-ак, чтобы её ча-а-ары больше не де-е-ействовали на Артёма. Идё-о-омте, Виктор.

— Куда? — не понял Виктор Максимович.

— В мои апартаме-е-енты.

Котофей пошёл за ствол дуба, а мы следом за Котофеем. Там я увидел дощатую дверь, встроенную в холм высотой чуть больше двух метров. На двери табличка: «ПРОФЕССОР МАГИИ К. И. БАЮН». Ниже корявым почерком табличка на растрескавшемся куске фанеры: «Ворам и прочим угрюмым личностям не соваться — будут превращены в гадких тварей и съедены».

Котофей отворил дверь, а там… Я не ожидал увидеть за этой неказистой дощатой дверью такие хоромы. Впрочем, рассмотреть всё как следует, в тот раз мне не удалось, потому что мы торопились домой.

Виктор Максимович, убедившись, что передал сына в надёжные руки, то есть в надёжные кошачьи лапы, решил тоже вернуться. Кирилл уговаривал его остаться, Котофей тоже уговаривал, но дядя Витя сказал, что не хочет потерять ещё одну работу. Не знал он, какие козни ему устроят. В общем, он вернулся с нами в наш Мир.

Кирилл возник прямо посреди комнаты. Нет, вы только не подумайте, что он по поводу и без повода пользуется телепортацией. Он её использует только в особых случаях, а этот случай как раз и был особым.

Появившись в комнате, Кирилл стазу спросил, что у нас произошло. Тимка, показав рукой на балахон на кровати, говорит:

— Вон, посмотри. Ты знаешь, что это такое?

— Плащ какой-то… — сказал Кирилл, подходя к кровати. — Эх и размерчик! Это и есть тот прикид?

— Ага, тот самый, — ответил Тимка.

— Интересно, какого роста тот, кто его носил?

Я попытался объяснить:

— Он, — говорю, — башкой доставал до второго этажа… во сне.

— Я так себе и представил, — сказал Кирилл. — Не понимаю, оставил-то он его зачем? Напугать, что ли, пытается идиот?

Кирилл хотел взять балахон в руки. Видимо, хотел получше его рассмотреть, но балахон тут же исчез. Тимка не успел предупредить. Но Кирилл-то не кто-нибудь, а волшебник. Он что-то сделал, и балахон выплыл из ниоткуда.

Итак, балахон повис в воздухе посреди комнаты. Теперь верх капюшона касался потолка, а скомканный низ балахона лежал на полу. Кирилл обошёл странный прикид, рассматривая его со всех сторон, и сказал:

— Лабуда какая-то… Не понимаю. Саня, Тимур, расскажите, что вам снилось.

Мы стали рассказывать. Я даже не стал утаивать, как испугался и сбежал в комнату родителей. Удивительно, но Кирилл сказал, что я правильно сделал — ну, что сбежал, правильно.

Кирилл выслушал нас, почти не перебивая и не задавая вопросов. Потом постоял в задумчивости, ещё раз обошёл балахон вокруг и говорит:

— Саша, Тимур, я ничего не понял, но разобраться с этим надо. Эту гадость я пока спрячу. Посмотрим, что будет.

— А почему гадость? — спросил Тимка.

— Потому, что гадость. Эта тряпка пропитана аурой Смерти.

Сказав это, Кирилл ударил в ладоши, и балахон исчез, а Кирилл говорит нам:

— Значит, так, пацаны, похоже, что вам грозит опасность. Надо срочно что-то делать. Давайте после завтрака вы втроём — ещё Вовчик будет — сгоняйте на проспект Гагарина. Поошивайтесь часик-другой около того магазина.

Я спросил:

— А как же школа?

— Сань, школу прогуливать нехорошо. Но есть особые обстоятельства. Например, если заболел, или ещё что-нибудь случилось. Знаешь, даже в уголовном законе есть такое понятие, как действие, совершённое в состоянии крайней необходимости. Это когда приходится защищать то, что имеет большую ценность, чем то, что ты нарушаешь. Например, спасение чьей-либо жизни имеет верх над всеми остальными положениями закона. А сейчас вы с Тимуром в смертельной опасности

— Ну хорошо, а что там нужно делать?

— Ничего не делайте. Просто ходите, а я буду за вами наблюдать. Я буду рядом, на границе между Миром Снов и Реальностью, так что не бойтесь. Если что, я этого типа мигом успокою. Да, ещё вот что. Я сейчас, ну не прямо сейчас, а часов в семь, схожу к Ангелине. Надо узнать, что ей снилось. Если то же самое, значит, ей тоже грозит опасность.

— А что потом делать? — спрашивает Тимка. — Ну, когда часик-другой пройдёт?

— Если ничего не произойдёт, возвращайтесь сюда. Походите по нашей улице, около школы, на пустыре. Ходите, где вам нравится. Я буду за вами наблюдать, где бы вы ни были. Этого типа надо обязательно выманить и разобраться с ним. Я думаю, что иначе он от вас не отстанет.

Я спросил:

— Кир, а разве он настоящий? Он же приснился.

— А эта тряпка, которая у тебя на кровати валялась? Она что, тоже приснилась?

— Нет, — говорю, — она настоящая.

— Вот и он тоже — настоящий.

Мы, делать нечего, согласились «поошиваться». Я ещё подумал: «Интересно, где Вовкин брат откапывает такие словечки? Сам, что ли, придумывает?»

Прежде чем они ушли, я рассказал про вчерашнюю передачу. Спрашиваю:

— Что же теперь будет?

Кирилл говорит:

— Не заморачивайся, ничего не будет. Мы с Вовкой отцу всё рассказали, когда смотрели новости. Он обещал разобраться, только допытывается, где мы спрятали Артёма.

— Допытывается… Ну и сказали бы…

— Да? А что сказать-то? Что он в Лукоморье у какого-то там учёного кота? Как думаешь, поверит?

— Но он же поверил, что ты волшебник и что Вовка тоже немного.

— Деваться было некуда, потому и поверил. Просто он видел кое-что, а против фактов не возразишь. Ладно, Сань, надо торопиться. Мы пойдём.

Когда Тимка с Кириллом уходили, бабушка удивилась:

— Кирилл?! А ты откуда взялся? Что-то я не помню, как ты пришёл.

Кирилл сначала растерялся, поняв свою оплошность. Но потом он колдонул, наверное, и говорит:

— Тётя Аня, как это вы не помните? Вы же, когда нам с Тимуром дверь открывали, ещё спросили, что нас в такую рань привело.

— А, ну да, ну да, конечно. Что-то я умаялась в последнее время — все в голове перемешалось.

Кирилл и Тимка ушли. Бабушка позвала дедушку и меня завтракать. Дедушка вошёл в гостиную. Как всегда, с газетой, с той самой, с вчерашней. Газету он положил на кресло около окна, и мы все уселись за стол.

Позавтракали. После завтрака я спросил у деда, знает ли он такое слово — «поошиваться». Оказалось, знает. А я-то подумал, что это слово Кирилл сам сочинил. «Ошиваться» — это, оказывается, просторечие такое. Ну, типа, где-то постоянно ходить — просто так, без дела и без цели.

Рассказав мне, что это за слово, дед поудобнее устроился в кресле и принялся читать газеты. Бабушка унесла на кухню посуду, а я сделал вид, что собираюсь в школу.

Я сложил в ранец учебники, тетради, оделся, обулся. Когда бабушка ушла на кухню, я быстро запихал ранец под кровать и вышел из дома. Вовка и Тимка уже ждали меня у подъезда.

Я сразу заметил, что Вовка какой-то странный. Нет, он и раньше казался немного грустным, но раньше только казался, а теперь, похоже, не только казался. Он был даже не грустным, а… как бы это сказать… Короче, я где-то слышал, как про такое говорили «убитое настроение». Вот Вовка, похоже, и пребывал в таком убитом настроении.

Кстати, и Тимка тоже был какой-то не такой, не как всегда, но по Вовке было заметнее. У меня, как говорят в таких случаях, «кошки на сердце заскребли». Я почувствовал, что что-то случилось. Короче, я спрашиваю Вовку:

— Вов, что-то случилось, что ли?

А он:

— С чего ты взял?

— Вид, — говорю, — у тебя какой-то не такой.

— Какой ещё не такой? Что ты выдумал? Вид как вид, ничего особенного.

Я всё равно чувствовал, что Вовка что-то скрывает, но не стал его больше расспрашивать.

Мы сразу двинулись в сторону проспекта Гагарина. Лужи от ночного ливня были огромные. Около нашего уличного стадиона, на пустыре, разлилось целое море.

Проходя мимо жэковского хозблока, пристроенного к крайнему дому улицы, я увидел, что с крыши хозблока сорван рубероид. Вот от него-то кусок ночью об окно видимо и шлёпнулся. А я-то перепугался… Хотя Кирилл говорил, я правильно сделал, что ушёл в другую комнату.

К проспекту Гагарина мы всё-таки пролезли, хоть и с трудом. Я чуть не хлебнул сапогами воды. Лужи были и на самом проспекте. Проезжая часть вообще превратилась в реку. Машины двигались по шоссе еле-еле, потому что их колёса были почти полностью в воде. Казалось даже, что они не едут, а плывут, как по реке.

Мы остановились около магазина. Народа было немного. Шли по улице редкие прохожие, в магазин иногда заходили покупатели, то есть всё было как обычно в это время дня.

Того тревожного чувства, которое преследовало меня в последнее время, не было. Значит, Кирилл был прав, когда говорил о светлой ауре, о добрых мыслях. В общем, той тревоги больше не существовало, вот только Вовка мне не нравился. А Вовка говорит:

— Чувствуете? Никакой энергии Страха тут не осталось.

— Ага, — отвечаю, — наша работа.

А он:

— В основном твоя.

Я удивился. Спрашиваю:

— Почему это в основном моя? А Геля? Разве это не считается? До Дубёнок всё от энергии Страха очистилось?

— Считается, конечно, — сказал Вовка дрогнувшим почему-то голосом и, повернувшись к нам спиной, затих. Потом говорит:

— Но ты, Сань… там, в трамвае… В общем… в общем… Ну, ты сам видел, что у тебя получилось.

Вовка это как-то странно произнёс. Казалось, что он то ли заикается, то ли захлёбывается. Он ещё как-то странно вздрагивал при этом. Вовка замолчал ненадолго, потом сказал:

— Саша… — и снова замолк, как-то странно дыша. Он продолжал стоять к нам спиной, ссутулившись. Я спрашиваю:

— Что?

А Вовка:

— Ладно, потом… Кирюха не велел… не велел пока тебе рассказывать. Потом… всё узнаешь.

— Почему потом? С Артёмом что-то? Да?

— Нет, с ним всё в порядке. Там его никто не достанет, а кто попытается достать, того Котофей в клочья порвёт. В общем, в обиду не дадут.

Ну, я как-то не привык разговаривать, стоя позади собеседника. Я и зашёл к Вовке спереди… Нет, я не поверил своим глазам. Я никогда раньше не видел, чтобы Вовка плакал, а тут у него всё лицо было в слезах. Я его спрашиваю:

— Ты чего?! — а он сразу отвернулся к стене магазина и, уткнувшись в неё лицом, заревел, будто ему три годика, а не десять с лишним лет. Я вообще растерялся.

Тимка ко мне подходит. Говорит:

— Сань, оставь его, — а у самого тоже глаза блестят, будто тоже вот-вот разревётся. Нет, я это чувствую, только Тимка держится.

Я уже чуть не кричу:

— Тим, ну что случилось-то?! Вы что мне не говорите ничего?!

Тимка отвечает:

— Сань, ничего… Есть кое-что, но это поправимо. Позже узнаешь. Ну что делать, если Кирилл не велел рассказывать.

Тут из магазина выходят покупатели — мужчина и женщина. Ну, и застают они эту сцену. Останавливаются. Мужчина смотрит сначала на Вовку, потом на нас, потом у Вовки спрашивает:

— Мальчик, что случилось? Эти двое, что ли, обидели? Деньги отняли?

Ага, отнимешь у него… как же. Колдонёт — мало не покажется. Видел уже, что он позавчера с нариками вытворял. Его ведь даже Самосвал с дружками до смерти боится. В общем, Вовка, сквозь слёзы:

— Ничего… не… не отняли! Отстаньте вы от меня… все!

А покупатели ещё подходят. Мало их, но всё равно начинает собираться толпа. Я разозлился даже. То все проходят мимо и делают вид, что ничего не видят, когда кого-нибудь убивают, а тут… столпились — не запылились. Короче, Тимка говорит:

— Вован, ну кончай, что ли! Вон народу уже сколько собрал! Что ты как маленький? Пошли, надо идти к школе.

Вовка, продолжая всхлипывать, вытирает лицо рукавом куртки — бесполезно, только грязь по лицу размазал — и говорит нам:

— Ладно, идёмте. Только… Сань… не спрашивай больше ничего про это. Потом расскажем. Я говорю:

— Ладно, не буду, — а сам понимаю, что неспроста всё это.

Мы пошли прочь от магазина. Люди, собравшиеся у входа, проводили нас непонимающими взглядами и стали расходиться. Если честно, то от нехорошего предчувствия настроение у меня упало «ниже плинтуса».

Неожиданно у нас на пути возник Кирилл.

— Ребята, давайте быстро к пустырю! — чуть не кричал он. — Он должен там появиться с минуты на минуту!

— Кто? — не понял я.

— Тот чёрный человек, который тебе приснился! Ребята, давайте скорее! Тут такое дело… Короче, балахон пропал! Не понимаю, как он его нашёл, но нашёл и забрал!

— А как мы к школе успеем-то за минуту? — спрашиваю Кирилла.

— Легко! Вовчик умеет телепортироваться! Тимура он с собой прихватит, а тебя, Саня, я переправлю.

— Кирилл, я не смогу сейчас, — сказал Вовка, снова всхлипнув.

— Вован, кончай нюни распускать! — прикрикнул на него брат. — Держи себя в руках! Давай! Живо!

Я и моргнуть не успел, как переместился. Только что я стоял с друзьями на проспекте Гагарина — и уже тут, у крайнего дома нашей улицы. Пешком идти — полчаса потребовалось бы.

Вовка с Тимкой были уже там, а вот Кирилла не было. Вовка мне говорит:

— Саня, придётся первому идти тебе. Он тебя ищет.

А Тимка:

— Вов, почему его? Он ведь и мне приснился. Да и балахон его у меня тоже появлялся… и у Гели…

После этих слов Тимка резко замолчал, а Вовка снова всхлипнул и говорит:

— Нет, Тим. Понимаешь, тут такое дело… Он Сашу ищет. Это Кирюха мне сказал. Он не велел тебе мешаться.

Потом мне говорит:

— Сань, ты не обижайся. Я лучше бы сам пошёл, но тогда этот тип не появится. Главное, не трусь. Кирилл рядом, на границе с Реальностью. Если эта сволочь в балахоне попытается напасть, Кирилл его мигом уроет… если успеет.

— А что, — спрашиваю, — может не успеть?

— Может и не успеть… если я эту гниду раньше прикончу.

— Да ладно, — говорю, — что я, обижаюсь, что ли? Надо — значит, пойду. Я же не трус какой-нибудь.

Ага, не трус, как же. Это друзья думают, что не трус. Хорошо хоть Кирилл научил меня справляться со страхом. Сказал я, что не боюсь, а сам ужас как боюсь встретиться с тем дядькой. Но делать нечего, пришлось идти одному.

Короче, Тимка и Вовка спрятались за углом крайнего дома, а я вышел на пустырь. Вот прохожу мимо нашего стадиона, и только выхожу на тропинку, что идёт через пустырь, как на пути возникает ОН. Ну, в точности, как во сне. У меня душа в пятки провалилась, даже ещё ниже. Да, Кирилл был прав, этот тип искал меня.

Дядька в балахоне возник метрах в десяти от меня, прямо за той лужей, в которой мы чуть не утонули. Я теперь чётко видел, что лица у него нет. Вместо лица под капюшоном была чёрная пугающая бездна.

Мы несколько секунд стояли друг против друга, а потом он медленно поплыл в мою сторону. Да-да, он не шагал, а плыл над землёй, точнее, уже не над землёй, а над той лужей, про которую я рассказывал. Никаких ног под балахоном не было. Было в этом движении что-то угрожающее.

Я попытался парализовать этого типа взглядом — не получилось. Стало ещё страшнее. Я ещё повысил силу взгляда, чтоб он окаменел. Но он, несмотря ни на что, не каменел, а продолжал плыть в мою сторону.

Как же плохо быть трусом. Но ничего, я снова использовал приём, которому меня научил Кирилл. Это когда будто берёшь свой страх, как что-то осязаемое, и выкидываешь его вон. У меня это стало получаться каждый раз.

Как только я избавился от страха, чёрный человек остановился. Он стоял теперь прямо передо мной, и я услышал его утробный голос:

— Бесполезно, даже не пытайся. Эти чары превращают в камень только живое, а я не живой. В этот раз я тебя не трону, но предупреждаю, что если ты не перестанешь нам мешать — позавидуешь мёртвым. Ты не представляешь, во что ты влез, щенок. Ты ещё не знаешь, во что ты вляпался, помешав Вселенскому Злу исполнять его Великую Миссию. Ты не знаешь, какие могучие силы стоят за всем этим. Ваш жалкий щенячий выводок не сможет это остановить.

Я продолжал стоять, а чёрный человек всё говорил и говорил. Страх снова попытался овладеть мной, но я не дал ему шанса. Всё-таки наука Кирилла срабатывала безотказно. И я вдруг понял, что пока я не боюсь этого типа, он ничего не сможет мне сделать. Как только я это понял, совсем перестал его бояться.

Я ему говорю:

— Ты ничего мне не сделаешь, даже если захочешь. Я тебя, ну вот нисколечко не боюсь. Никто из нас тебя не испугается. Ты сам не знаешь, с кем ты связался и во что вляпался. Ты не знаешь, с какими силами мы сражались. Ты слабак по сравнению с ними.

Я думал, что этот тип испугается, но он не испугался, а отвечает мне:

— Да, те воины Зла, которых вы одолели, сильнее меня, но те, кто меня послал, сильнее тех, с которыми вы сражались. Они многократно сильнее вас всех, вместе взятых. Гиперпегон, которого вы преступно держите в заточении, живой, а я нет. Я Великий Нежить — король Царства Нежитей. Вот почему ты не можешь превратить меня в камень. От этих чар только живое превращается в камень. Вы бессильны перед нами.

Подошли Тимка и Вовка.

— Слышь, ты, нежить вонючая, — со злостью говорит ему Вовка, — я сам видел, как мой брат превратил в камень неживое. Так вот, он недалеко.

Нежить на мгновение затих. Растерялся, наверное. Не ожидал он, видимо, что нас будет трое. Потом, опомнившись, говорит:

— Это чушь! Такого не может быть!

— Ты уверен? — с издёвкой в голосе спросил его Вовка.

— Уверен! — ответил Нежить… и стал исчезать.

Не успел. Вовка, когда Нежить уже стал полупрозрачным, вытянул вперёд руку, и… Великий Нежить снова оказался втянутым в наше пространство. Вот так вот! Вовка тоже кое-что умеет!

— Что происходит?! — заорал Нежить. — Что меня держит?!

— Я тебя держу. Что ли, ты не понял, вонючка? — ответил Вовка. — Подожди, не уходи. Что ли, ты не хочешь познакомиться с моим братом?

— С каким ещё братом?! — орал нежить, извиваясь и пытаясь вырваться из намертво сковавших его невидимых пут.

— Со мной, — прозвучал голос Кирилла, который возник позади Нежитя. — Это я его брат, и я могу превратить в камень даже нежить.

Кирилл обошёл Великого Нежитя вокруг и остановился около нас. Глаза Кирилла сверкнули красным светом, озарив всё вокруг зловещим отблеском, и Великий Нежить тут же сделался каменным от земли до пояса. Раздался его душераздирающий вопль. Он вертелся из стороны в сторону, пытался сдвинуться с места, но его окаменевшая нижняя часть вместе с балахоном словно приросла к земле.

— Ну? Убедился? — спросил Кирилл.

— Это неправда! — орал Нежить. — Такого не может быть! Отпусти немедленно! Если не отпустишь, тебя покарает Вселенское Зло!

— Это мы его покараем, если оно не оставит нас в покое, — ответил Кирилл.

— Точно, — подтвердил Вовка. — Лучше говори, где источник энергии Страха.

— Сначала освободите меня!

— Хорошо, только без фокусов, — сказал Кирилл. — Попытаешься удрать — станешь памятником самому себе.

— Даю Царское Слово, что не буду даже пытаться сбежать.

Но как только Великий Нежить оказался расколдованным, он тут же попытался удрать. Он взвился на несколько метров ввысь и начал таять в воздухе. Нет, удрать он не успел. Это уже Вовка подсуетился. Вовкины глаза вспыхнули, как только что вспыхивали у Кирилла, и Великий Нежить… Нет, он не превратился в камень, он… взорвался, озарив окрестности яркой голубой вспышкой. Во все стороны разлетелись горящие ошмётки какой-то смердящей гадости. Эти клочки кипели, бурлили на мокрой земле, постепенно испаряясь…

— Блин!!! — закричал Кирилл. — Вован!!! Что же ты наделал!!!

— Отомстил за Гелю… — сказал Вовка.

Когда я услышал это его «отомстил за Гелю», у меня будто что-то оборвалось внутри. Я понял, почему Вовка плакал — там, у магазина. Я понял, почему он не хотел ничего мне рассказывать … Мои ноги стали как ватные. Всё вокруг закачалось и закружилось. Небо и земля словно поменялись местами. Потом был глухой удар спиной о землю — и всё…

Очнулся я уже дома, в своей постели. Долго не мог понять, что происходит и почему я не в школе. Ведь часы, что висят над моим письменным столом, показывали почти двенадцать часов, а в школу я хожу к восьми.

За окном снова бушевала стихия. По стёклам бешено колотили струи дождя, завывал ветер. Где-то лязгал под напором ветра лист железа, оторванный, наверное, от крыши одного из соседних домов.

Мысли в голове путались: «Какой сегодня день? Может, выходной? Ну да, была же суббота, и мы ходили на базар. Стоп!..»

Я вспомнил все события: Артём, Лукоморье, Котофей Иваныч, сон, балахон на кровати… — вспомнил всё. Нестерпимой болью резанули душу всплывшие в памяти Вовкины слова: «Отомстил за Гелю».

Я хотел встать, но не тут-то было. Стоило мне приподняться и сесть в постели, как тут же какая-то сила вновь опрокинула меня на подушку. Голова, руки, ноги, стали казаться тяжёлыми, будто налитыми свинцом.

Я так и лежал и смотрел в потолок, а потолок словно кружился вместе со мной, с моей кроватью, с комнатой. Я дождался, когда это кружение пройдёт, и снова попробовал встать. Со второй попытки получилось.

Я сначала просто сел на краю кровати, спустив ноги на пол. Посидел так, дождавшись, пока комната не перестала качаться перед глазами. Потом нащупал ногами тапочки и, не нагибаясь, чтобы не упасть, вставил в них ноги. Встал. Ноги были сильно ослабевшими, но стоять было можно. Немного кружилась голова, немного покачивало, но я всё-таки вышел в гостиную.

В гостиной в кресле со своими газетами и журналами сидел дедушка. С кухни доносился звон посуды, шум текущей из крана воды. «Бабушка моет посуду или готовит обед», — подумал я.

Увидев меня, дедушка удивился и говорит:

— Опамятовался?! А доктор сказала, что неделю прохвораешь.

Я удивился. Спрашиваю:

— Какой ещё доктор?

— Наш, участковый, — ответил дед.

Я ещё больше удивился: «При чём, — думаю, — доктор?» Ну ладно, спрашиваю:

— Деда, а бабушка обед готовит?

— Обед. Скоро будет готово.

Бабушка, услышав наш разговор, пришла из кухни в гостиную. Увидав меня, она всплеснула руками:

— Ах ты, батюшки! Да кто ж тебе позволил вставать-то?! Доктор велела лежать неделю, а ты встал! Ну-ка в постель! Живо!

Дедушка ей:

— Да ладно тебе, Анна, на внука наезжать. Разве ж пацан улежит в постели, коль опамятовался. Дай ему поесть хоть, что ли. Третий день уж ни крохи во рту не было.

Я просто обалдел. Спрашиваю:

— Как это, третий день?!

— Ну, а который же? — говорит бабушка. — Со вторника в беспамятстве, а теперь уж четверг. Сам посчитай.

Вот это был нежданчик… четверг… «Это сколько же я уроков пропустил? — пронеслась в голове мысль. — Четыре дня, если считать с понедельника. Только отметки исправил, стал хорошо учиться, и на тебе, снова отстал. Снова придётся догонять».

Но эта мысль сразу стала пустячной, ушедшей на самый последний план. Её затмила другая, ещё более горькая, точнее, страшная мысль: «А Геля навсегда отстала. Не видать ей больше школы. Ничего уже не видать…»

Эта беда затмила собой вообще всё. Нет теперь Гели на белом свете. Никогда больше она не придёт на сбор, никогда я больше не услышу это её «интересненько» или «ясненько». Я вообще никогда больше не услышу её голоса. В этот момент я понял, ощутил всей душой, что означают слова «невосполнимая утрата», «трагедия».

К горлу подкатил горький комок, на глаза навернулись слёзы. Я убежал в свою комнату, упал в постель и, зарывшись лицом в подушку, заревел.

Перед глазами как наяву проплывали картины недавних ещё событий. Вот я убегаю от слуг Тьмы и бегу вдоль забора стадиона «Торпедо». Вот в заборе отодвигается доска, а там, в проёме, Геля. То есть я ещё не знал её имени. Она кричит мне, чтобы я тоже спрятался. Я пролез в проём, доску мы вернули на место, а слуги Тьмы пробежали мимо. Вот мы меняемся куртками, чтобы запутать слуг Тьмы. Её куртка на меня еле влезла. Она-то мою легко надела, а её куртка даже порвалась. В куртке, которую я ей отдал, в кармане, остался пистолет, который Тимка отнял у напавших на нас слуг Тьмы. Я про пистолет тогда даже не подумал. Но это даже хорошо, что не подумал.

Когда нас всё-таки поймали, Геля выстрелила из пистолета в руку одного из тех двоих, которые нас схватили. Тот, которого Геля ранила, сразу же её выпустил и скорчился от боли, а Геля убежала. Второй не стал её догонять, потому что боялся упустить меня.

Потом был кабинет их так называемого «генерала». Слово за слово — и разъярённый «генерал» бросается ко мне с кинжалом… Я тогда в живых остался благодаря Геле. Она как раз в этот момент вернулась, чтобы меня выручить. Прямо от двери, метров с десяти, не целясь, всадила по пуле в каждую ногу этому гаду. Я ни за что бы так не сумел, даже если б целился.

Такие вот дела. Если бы не Геля, меня не было бы сейчас в живых. Кстати, не только меня, но и моих родителей, бабушки, дедушки. Я-то жив, а Геля… Я не знаю, сможете ли вы понять, что творилось у меня на душе.

Я не заметил, как подошла бабушка, как она присела на краешек кровати. Я её заметил только тогда, когда она положила мне на голову свою тёплую ладонь, и сказала:

— Мы всё знаем, Саша. Нам ребята рассказали про вашу беду. Кирюша правильно не хотел тебе этого рассказывать до поры. И почему только Вова его не послушал?

Бабушка ещё что-то говорила, но я уже не слушал. Мне было всё равно. Слёзы давно закончились. Была только смертная тоска и пустота в душе. Я стал засыпать, но неожиданно очнулся от звонка в прихожей.

В гостиной послышались шаги — это дедушка пошёл открывать дверь.

— Это кто ж пришёл? — удивилась бабушка.

Из прихожей донеслись знакомые голоса, и в комнату буквально ввалились Вовка, Кирилл и Тимка. Поздоровались почти хором:

— Здрасте, тёть Аня!

— Здравствуйте, ребятки, — сказала бабушка, уходя. Наверное, она пошла на кухню, — только вы, ребятки, не шибко Сашу утомляйте. Доктор прописала ему покой на всю неделю.

— Ладно, тёть Аня, — пообещал Кирилл, — мы ненадолго.

Когда бабушка ушла, все уселись. Вовка сел на край кровати: стульев было только два, и ему не хватило. Кирилл мне говорит:

— Сань, ты нам очень нужен. Прямо сейчас. Ну, то есть не вот прямо сегодня, а завтра. Дело — совсем дрянь. Из нас только мы с Вовкой умеем летать. Котофей ещё, правда, но это не в счёт. Но даже троих, если с Котофеем, может оказаться мало. Да, ты как себя чувствуешь?

— Не знаю, — признался я. — Погано вообще-то.

— Ладно, сейчас всё нормально будет. Кирилл достал из кармана куртки крохотную плоскую склянку размером с два напёрстка и даёт её мне:

— Выпей это.

— А что это? — спрашиваю.

— Не бойся. Это вода с записанной информацией. Хранитель велел, чтобы ты её выпил. Давай пей, если не хочешь проваляться целый месяц.

Я не хотел «проваляться целый месяц», поэтому взял склянку и вылил её содержимое в рот. Воды там оказалось с чайную ложку или чуть больше, но буквально через несколько секунд ко мне вернулись силы.

— Ну, как теперь? — спросил Кирилл.

— Нормально вроде. Только всё равно… Кир, ну как может быть нормально, если Геля…

— Санёк, не изводись. Ты завтра должен быть в хорошей форме. Не заморачивайся пока на этом. Поверь, всё у нас будет хорошо.

«Ага, хорошо… — думаю. — Разве теперь может быть хорошо, если Геля погибла…» Но я не стал этого говорить, я спросил про Артёма, как он там, в Лукоморье.

— Нормально, — сказал Кирилл. — Завтра его увидим.

— А его папа?

— Сань, вот с ним дело пока плохо, — ответил Кирилл. — Его арестовали и обвиняют в убийстве Артёма.

А Вовка добавил:

— Что ли, зря ему говорили, чтоб в Лукоморье остался?

— Что теперь делать-то? — спрашиваю.

Кирилл пообещал:

— Если у папы не получится, я сам этим займусь, но папа обещал разобраться. Только, понимаешь какое дело, придётся Артёму вернуться в наш мир. Он должен рассказать следователям, что всё, что про отца говорят, неправда.

— А если всё равно не отстанут?

— Значит, это заговор. Тогда будут иметь дело со мной или с Хранителем. Вот тогда уже плохо станет им. Пощады ни от Учителя, ни от меня не будет. Но это на крайний случай, если по-хорошему не поймут.

— Слушай, Кирилл, — спрашиваю, — а зачем они это делают? Ну, придумывают всё это, про дядю Витю.

— Не знаю, Саша. Пока непонятно, чего они хотят, но мы разберёмся. Да, Сань, ты сегодня ешь получше. Завтра отправляемся в путь. Когда вернёмся, неизвестно. Да, вот ещё что, оденься завтра так, чтобы можно было переодеться по-летнему. Иначе упаришься. Главное, в сапоги не обувайся или возьми с собой летнюю обувь — там переобуться.

— А мы куда идём? — спрашиваю.

— Сначала к Усатому. Я же сказал, что завтра увидим Артёма.

— Слушай, Кирилл, как я могу куда-то пойти, если мне велено лежать неделю? Я что скажу родителям?

— Лежать тебе уже не нужно, ты здоров. Зря я, что ли, мотался к Хранителю за водой? Выходи завтра, когда родители уйдут на работу. Часов в семь утра. Мы будем ждать тебя у подъезда.

— Влетит же.

— Может, и влететь, но это, Саня, особый случай. Я не хотел тебе говорить, но придётся. Если останешься дома, тебе будет угрожать смертельная опасность. Не только тебе — всей семье. И вообще, лучше пусть влетит, иначе такое будет — мало никому не покажется. А твоим родителям потом придётся рассказать правду.

— Не поверят.

— Поверят. Сейчас уже все поняли, что творится какая-то чертовщина. Этих тварей, правда, называют пришельцами.

— Каких тварей?

— Нежитей. Они уже успели натворить дел. В общем, когда вернёмся, тебе всего-то что и нужно будет — это показать родителям, что умеешь летать. После этого во что хочешь поверят.

Кирилл поднялся со стула. Говорит мне:

— Ладно, Сань, мы пошли. Отдыхай сегодня. Главное, ешь побольше.

Муравкины и Тимка ушли, а я встал и вышел в гостиную. Слабости не было, было только чувство голода и тоски. Я пошёл на кухню и попросил у бабушки поесть. Она сказала:

— Сейчас, Саша, через десять минут будет готов обед. Потерпи.

Я вернулся в гостиную. Там работал телевизор. Шла программа новостей, и дедушка внимательно слушал, что говорил диктор. Я застал только конец фразы: «…вступить с пришельцами в контакт до сих пор так и не удалось. Воинские части области приведены в состояние полной боевой готовности, чтобы дать отпор вылазкам пришельцев».

В конце диктор объявил:

— А теперь о том, кто такие пришельцы на самом деле, нам расскажет заслуженный экстрасенс Российской Федерации, астролог и ясновидящая Аделаида Ротвельдовна Мозгопудрик-Светоконцевская.

На экране появилась «ясно видящая с помощью очков» тётка, которая недавно объясняла, из какой параллельной трещины в перпендикулярном чёрт знает что за пространстве пришла к нам «неправильная» погода. Раньше бы я с удовольствием послушал её «словесный понос», чтобы посмеяться. Но мне теперь было не до смеха, и я ушёл к себе в комнату.

Спокойно поспать до утра мне не дал страшный шум, разбудивший меня посреди ночи. Когда я проснулся, в палатке было очень темно. Вопли, визг, рычание — всё это доносилось снаружи. Перепугался я неслабо. Чуть ли не кричу в темноту палатки:

— Кирилл, что это там?!

Вместо Кирилла ответил Вовка:

— Не знаю, Сань. Брат пошёл разбираться. Вернётся — расскажет.

— А почему он пошёл один, без нас?

— А нам-то что там делать?

— Ну, как это? Давай хоть посмотрим, что там.

— Да ну, поспать охота, — ответил Вовка, зевая.

— Ага, уснёшь тут, — говорю ему.

— Да хватит вам, — раздался из темноты палатки заспанный Тимкин голос. — С вами точно не уснёшь.

В общем, и Вовке, и Тимке лень было выходить из палатки, но когда снаружи донёсся страшный грохот, от которого всё вокруг сотряслось, они сдались:

— Ладно, пошли, посмотрим, — сказал Вовка.

Ну, и Тимка тоже решил посмотреть, что там громыхнуло.

Мы, оставив в палатке спящего Артёма, вышли наружу и окунулись в странную, пугающую ночь. Снаружи было жарковато, хоть и не было такого пекла, как днём.

Небо, как и днём, было затянуто тучами, но, несмотря на это, было довольно светло. Это оттого, что скалы светились призрачными зелёно-голубыми цветами. Скалы от этого выглядели светлее ночного неба. Этот струящийся от скал свет и освещал окрестности.

Тучи тоже испускали слабый лиловый свет. На фоне этого зловещего сияния бешено носились чёрные тени. Одна тень очень напоминала Котофея с растопыренными лапами и прямым, как стержень, хвостом, но была по сравнению с ним просто гигантской. Весь этот шум-гам доносился именно оттуда, сверху. Мне стало по-настоящему страшно. А вы сами разве не испугались бы такого?

— Это что там? — спрашиваю. — Тени какие-то, и вообще…

— А леший их знает, — говорит Вовка. — Одна тень, по ходу, Котофей. А может, не Котофей. Что ли, там их разберёшь?..

— Точно… Котофей… — зевая, произнёс Тимка.

— Ничего себе разборочка, — говорю.

А Вовка:

— Ерунда, с птеротаврами круче было.

— С какими ещё птеротаврами?

— Ну там, у болота. С теми, которые на нас напали.

— Это они что? Это они так называются, что ли?

— Ага… называются… — ответил Вовка, зевая.

— А где же Кирилл?

— А я знаю? Придёт и всё расскажет. Идёмте спать, а? А то с утра опять топать. Эх, пожрать бы чего. Зря хавки с собой не взяли.

Тимка ему:

— Вов, ты насчёт «пожрать» не напоминал бы, а? И так в животе от голода урчит, а ты ещё напоминаешь.

Да, лучше бы он и правда не говорил про «хавку». Это он еду так называет, когда брата нет поблизости. При брате он такие словечки не употребляет: Кирилл тут же начинает его «воспитывать», то есть прикалываться по поводу русского языка.

Как только Вовка напомнил о еде, мой желудок начал по полной программе «качать права». Удивительно, что до этого ещё можно было как-то терпеть, а как только Вовка сказал о «хавке», просто невмоготу стало.

Мы ушли в палатку. Я на ощупь нашёл свою постель и улёгся. Спать жуть как хотелось, но голод долго не давал заснуть. Хотя не только голод, а ещё шум, от которого я проснулся.

Впрочем, шум внезапно прекратился. Перед этим там, снаружи, что-то мокро шлёпнулось на землю. Потом оттуда донеслось смачное чавканье вперемешку со злобным урчанием. Это урчание иногда переходило в злобные мяукающие звуки.

Когда я всё-таки заснул, мне начал сниться какой-то бред. Наяву мне в голову такого не пришло бы. Сначала приснился наш небольшой двор. Ночь. Я сижу в песочнице вместе с малышами младшего ясельного возраста. Нет, вы представляете? Это ночью-то! Малыши с помощью игрушечных формочек лепят из песка «куличики». Куличики у них почему-то выходят не песочными, а настоящими. Малыши молча подают их мне, а я отправляю их в рот. Я поедал куличики один за другим, но вкуса не чувствовал.

Потом приснился продуктовый магазин. В магазине я купил то ли пачку печенья, то ли толстенную шоколадину в пачке от печенья, то ли вообще не знаю что в пачке не знаю от чего. Я развернул обёртку и стал есть это непонятное что-то, но снова не почувствовал никакого вкуса. Что бы я ни ел, чувствовал лишь голод.

В самом конце приснилось, что я дома, что у нас обед. Мама приготовила картошку с жареным мясом. Я даже запах почувствовал… и проснулся.

В палатке было уже светло. Свет пробивался через маленькое окошко, затянутое прозрачной плёнкой. Ни Кирилла, ни Вовки, ни Тимки, ни Артёма в палатке не было. Снаружи и правда доносился запах мяса и ещё чего-то вкусного.

Поднялся я с трудом, потому что сильно болели ноги. Это потому, что мы весь предыдущий день были в пути. Причём болели у меня не только ноги, а вообще всё, что могло болеть. Болело даже то, что болеть не могло. Мне, например, казалось, что болят даже кроссовки, которые я только что натянул на ноги.

Я вышел из палатки и увидел Тимура, Вовку, Артёма и Кирилла. Вовка и Кирилл что-то варганили в неизвестно откуда взявшемся котелке, висящем над костром. Тимка с Артёмом сидели на камнях и о чём-то разговаривали. Запах шёл из котелка, в котором что-то варилось.

Котофей тоже был там. Он, неожиданно растолстевший, со страдальческим выражением морды полусидел-полулежал, привалившись спиной к большому камню. Временами Котофей мученически взмявкивал.

— Выспался? — спросил Кирилл.

— Что-то фигово, — отвечаю. — И вообще, болит всё после вчерашнего.

Кирилл мне говорит:

— Плохо, что не выспался.

Котофей:

— О-о-ой, мяу. Брю-у-ухо.

А Тимка:

— Сань, что не выспался, это плохо, а вот то, что болят мышцы — это хорошо.

— Хорошо?! Что болит — хорошо?! Как может быть хорошо, когда болит?!

— Да, хорошо. Это тренировочный эффект. К вечеру пройдёт, ну, или завтра утром.

— Что ещё за тренировочный эффект? — спрашиваю. А мне Кирилл говорит:

— Это значит, что когда всё пройдёт, ты станешь сильнее и выносливее. Так что не бойся. Это всё нормально. Знаешь, у начинающих спортсменов после первой тренировки тоже мышцы болят. Это из-за того, что в мышцах накапливается молочная кислота. Потом молочная кислота рассасывается, а мышцы становятся сильнее.

Умеет же Кирилл всему находить научное объяснение и растолковывать, что да как. Да ещё и рассказывает как по книжке. Мне-то без разницы, какая там кислота — молочная, кефирная, зефирная… Главное, что болит всё. Ну ладно, не стал я больше жаловаться. Меня в тот момент больше другое заботило. Я и спросил:

— А что это вы варите?

А Вовка:

— Что ли не понял? Похавать готовим.

Котофей простонал:

— Ой, мяу, не могу-у-у, — а Кирилл Вовке:

— Вовчик, получишь у меня сейчас. Ты когда по-русски говорить будешь?

— Ну, поесть готовим, — поправился Вовка.

— Другое дело. А то «похавать»… Где ты таких словечек нахватался?

— Да ладно тебе придираться, — сказал Вовка, а Котофей снова застонал:

— О-о-ой, живо-о-отик мой бе-е-едненький.

Я Кирилла спрашиваю:

— Кир, а откуда еда?

— От кудыкиной горы, — отвечает Кирилл. — Сейчас заправимся, Усатый после ночной «трапезы» немного отойдёт, и пойдём дальше.

— О-о-ой, мяоу-у-у… — мученически простонал «Усатый». Он попробовал встать на четыре лапы, но этому мешало огромное округлившееся брюхо, оно не давало достать до земли всеми четырьмя лапами. Кот снова опрокинулся спиной на «подставку».

Мы уселись завтракать. В котелке оказалась картошка с мясом — странная, но очень вкусная. Подкрепился я что надо. Когда поели, я спросил:

— Что это за мясо такое? Я такого никогда не ел.

Кирилл начал что-то объяснять, но его перебил Вовка:

— Это Котофей птеротавра ночью поймал, а мы его сварили.

Тимка прыснул со смеху, а меня чуть не стошнило. Кирилл, очень выразительно взглянув на брата, сказал:

— Кончай, Вовчик, всякую чушь нести. Сань, это не мясо. Это такие плоды. Они тут недалеко растут, на деревьях. У них мякоть такая, волокнистая. Они по вкусу похожи на мясо, но сытнее и полезнее. И картошка оттуда же, она тоже там, на деревьях, растёт.

— Картошка?! На деревьях?! — удивился я.

— Не картошка это на самом деле. Она просто похожа на неё по вкусу. Только это не клубни, а плоды.

— И Котофей Иваныч этим объелся? — спросил я. Котофей снова застонал:

— У-у-у. Мя-а-ау-у-у.

Вовка говорит:

— Зачем ему наша еда? Он какую-нибудь тварь ночью завалил, вот и нажрался. Что ли ты сам не видел, что ночью творилось?

Кот снова застонал:

— О-о-ой, муррр, уффф. Мя-а-ау-у-у!

Держась передними лапами за брюхо, он с трудом встал на задние лапы и куда-то пошёл, тяжело переваливаясь с боку на бок.

— Куда это он? — спрашиваю. — Обиделся, что ли?

— Сейчас вернётся, — отвечает Кирилл, а Вовка уточняет:

— В фитнес-клуб он пошёл, лишний вес сбрасывать. Тут недалеко — в кустиках. Немножко похудеет — вернётся.

Я не понимал, как Вовка может шутить, когда у нас случилось такое горе. Ведь совсем недавно, там, на проспекте Гагарина, он не смог удержаться от слёз. Неужели всё так быстро забывается? Неужели и я когда-нибудь это забуду?

Я снова вспомнил, как Геля спасала меня от слуг Тьмы, как мы вместе с ней прятались от них на стадионе «Торпедо». Снова на глаза навернулись слёзы. Нет, я не смогу этого забыть — никогда не смогу. Эта беда, эта горечь утраты останется со мной навсегда.

Мы позавтракали, Котофей ещё два раза сходил в «фитнес-клуб», после чего его комплекция стала более-менее нормальной, и мы снова отправились в путь.

Мы поднимались вверх по узкому ущелью между скал. Скалы нависали над нами и слева, и справа, словно отвесные стены.

Навстречу дул сильный ветер, поэтому идти становилось всё труднее и труднее. Но мне трудно было идти не только из-за ветра, а ещё потому, что после вчерашнего болели все мышцы. А вот Артём теперь шагал легче, чем я. Может, это потому, что в прошлый раз большую часть пути его нёс на плечах Тимка.

Итак, идти мне было очень трудно. Но это были только цветочки, потому что ветер внезапно превратился в настоящий ураган. Я упал и чуть не скатился вниз по тропе. Упали и Вовка с Артёмом. Тимка тоже упал, но тут же поднялся, хотя стоял теперь, согнув ноги и сильно пригнувшись к земле. Кирилл был единственным, кто устоял на ногах. Мало того, он стоял, даже не наклоняясь в сторону ветра. Его постриженные «под горшок» светло-русые волосы бешено трепетали на ветру, но он сам будто не замечал ветра. Котофей тоже не упал, но он стоял на четырёх лапах. Кирилл крикнул нам:

— Саня! Тимур! Мы с Вовой и Усатым пойдём впереди, а вы держитесь за нами! Вов, давай вставай! Иди сюда, хватит валяться!

— Сейчас! — крикнул в ответ Вовка, пытаясь перекричать встречный ветер и подняться с земли. Кирилл вряд ли его услышал. Кричит ему:

— Блин! Ты что, всё забыл, чему я тебя учил?!

— А! Понял! — ответил Вовка и, как ни в чём не бывало, поднялся с земли. Я с удивлением увидел, что ураган стал ему нипочём. Он, даже не наклоняясь вперёд, подошёл к брату. Они встали рядом, и к ним присоединился Котофей. Котофей тоже встал на задние лапы и стоял под ураганным ветром так же легко, как и Вовка с братом.

— Давайте вставайте и держитесь за нами! — крикнул нам Кирилл.

Я, превозмогая боль в ногах, кое-как поднялся и встал позади них, справа от меня пристроился Тимка, а слева Артём. Мы двинулись дальше.

Ураган больше не сдувал нас, потому что нас заслоняли от него Кирилл, Вовка и Котофей. А напор стихии продолжал усиливаться. В нашу сторону полетел град мелких и не очень мелких камней. Камни до нас не долетали: они, ярко вспыхивая, испарялись в метре от идущих впереди нас волшебников. И всё равно из-за боли в мышцах идти было трудно.

Вот что значит, целый день пробыть на ногах! Хотя не только я, а все мы целый день шли почти без перерывов. Артём, правда, больше ехал на Тимке, чем шёл. Я удивлялся, что ни Вовка, ни Тимка не выглядели такими уставшими, как я. Про Кирилла я уж молчу. Видно, его Учитель — Главный Хранитель Миров — дал ему спартанскую закалку. Мне казалось, что Кирилл просто не умеет уставать.

Когда подъём в гору закончился, нашему взору открылось ровное кремнистое плато. Сразу стало ясно, что было причиной урагана: перед нами в бешеной пляске носились три чёрных смерча.

Это были не просто смерчи, а словно свитые из чёрных вихрей страшные существа. У них наверху было что-то наподобие голов с ужасными кривляющимися рожами. По бокам временами появлялись вихревые «отростки», очень напоминающие руки.

Смерчи то сходились вместе, то опять разбегались друг от друга, передвигались с места на место. Это они создавали ураган и швыряли в нас поднимаемые с земли камни.

Кирилл ударил в ладоши, и смерчи пропали, озарив всё вокруг слепящей чёрной вспышкой. Да-да, это был именно свет, и был он именно чёрным и слепящим. Даже не пытайтесь себе этого представить — не получится. И у меня не получилось бы, если б я не увидел этот чёрный свет собственными глазами.

Как только смерчи пропали, ураган прекратился. В наступившей тишине Кирилл сказал:

— Это, наверное, не последнее препятствие на нашем пути.

Как же он оказался прав! Это испытание и правда оказалось не последним и, главное, не самым страшным из тех, что ждали нас впереди.

После ликвидации смерчей Кирилл скомандовал привал. Он и Вовка снова сотворили палатку.

— Давайте пообедаем, — сказал Кирилл, — а потом все в лёжку и отдыхать два часа. Без отдыха мы далеко не уйдём.

Если честно, то у меня было подозрение, что под этим «далеко не уйдём» Кирилл имел в виду меня и Артёма, то есть что мы с Артёмом далеко не уйдём.

Итак, мы остановились на отдых. Пообедали прихваченным с собой супом из «мясных плодов» и «фруктовой картошки». Пообедав, все, кроме Котофея, отправились в палатку. Котофей с нами не пошёл. Он «промяукал»:

— Я то-о-оже, мяу, полежу-у-у, только не в пала-а-атке. Я ту-у-ут, мяу, погре-е-еюсь.

Я удивился. Нет, я знал, конечно, что кошачье племя любит тепло, но чтоб вот так, на жаре греться! Ведь жара-то была просто невыносимая. А может, только для нас она невыносимая, а для котов очень даже выносимая?

Кот блаженно растянулся на каменистой поверхности, закрыл глаза и, довольный, громогласно замурлыкал, а мы забрались в палатку. В палатке, как я и ожидал, была приятная прохлада. После трёхчасового пути по жаре эта прохлада была верхом блаженства. Я сразу свалился в постель и даже и не заметил, как заснул.

Сон был тревожный, снова снилась всякая муть с нежитями, с невиданными монстрами, трёхголовыми собаками. Даже гиперпегон приснился, только не страшный, а какой-то жалкий, еле живой.

В самом конце приснился Тимка. Он сидел на полу тёмного помещения, а вокруг него стояли нежити. Нежити были огромные, как две капли воды похожие друг на друга, в одинаковых балахонах. Вот они сжимают кольцо вокруг Тимки, подходя к нему все ближе и ближе. Мне становится страшно. «Ну, всё, — думаю, — конец фильма». Но тут Тимка вскакивает с пола, и… нежити от его ударов разлетаются по сторонам. Мало того, они начинают сдуваться. Да-да, именно сдуваться. Я слышу шипение выходящего из них воздуха, а ещё треск, как от горящего костра. Потом к шипению и треску примешивается жуткий кошачий вопль, и я просыпаюсь.

Когда я проснулся, треск и шипение не исчезли. Звук шёл откуда-то снаружи. Мало того, в окошке палатки видны были огненные всполохи, как будто там что-то горело. Снова кошачий вопль — всполохи пропадают. Слышу недовольный Вовкин голос:

— Ну, блин, что там ещё?

Вовка сел, протирая заспанные глаза. Кирилл проснулся, и Тимка тоже. Не проснулся от этого шума только Артём. Я ещё подумал: «Ну он и спать! Наверное, выстрелом из пушки не разбудишь». Кирилл потянулся и встал. Говорит нам:

— Сейчас разберёмся.

— Ма-а-ао-о-о! Ррр, мя-а-ав! — доносится снаружи.

— Вот гад! Покемарить не дал! — сказал Кирилл со злостью.

— Котофей не дал? — спросил я.

— Да при чём тут Котофей! «Огонёк» пожаловал!

Снова в окне появились всполохи огня, потом кошачий вопль — всполохи пропали.

Я поднялся с постели и сладко потянулся. Знаете, я и не собирался потягиваться, но руки, ноги, спина сделали это без спросу. Самое главное, что мышцы уже почти не болели. Совсем напротив, было в них чувство приятной истомы, а ещё была непривычная лёгкость движений.

Я вместе со всеми вышел из палатки. То, что я увидел, было и правда — «огоньком». Но «огонёк» — это если его ласково называть. Хотя даже «Огнище» для этого «явления» звучало бы слишком ласково и уменьшительно. В общем, Котофей Иваныч, весь взъерошенный от вставшей дыбом шерсти, стоял на задних лапах напротив кошмарного огненного чудища. Да-да, чудище было именно огненным. Это был гигантский лик, сотканный из жёлтых, оранжевых, красных языков пламени. Именно от этой морды исходили шипение и треск.

Огненный лик изрыгал в сторону Котофея длинные языки огня, но до кота огонь не доставал, потому что натыкался на незримую преграду. Котофей всякий раз издавал дикий ор, и неведомая сила грубо отшвыривала чудище метров на двадцать, если не дальше. Лик нападал снова и снова — безрезультатно. Котофей каждый раз отражал нападения.

Кирилл с минуту молча наблюдал за «дуэлью», а потом говорит Котофею:

— Усатый, погоди. Дай мне с ним побеседовать. Вдруг образумится.

Кот не стал возражать. Он отошёл в сторону и уселся по-кошачьи. Даже стал умываться лапой, как самый обычный кот. А Кирилл говорит чудищу:

— Слышь, ты, морда. Чего тебе от нас надо?

И огненное чудище ответило, изрыгая из пасти кроваво-красные языки пламени:

— Поворачивайте назад! Я не дам вам пройти дальше!

— Правда? А ты нас ни с кем не спутало?

— Я не «оно», я «он»! Ты понял, сморчок?! Я не спутал! Я уничтожу каждого, кто сделает хоть один шаг вперёд!

— Что ж не уничтожило? Усатого испугалось?

— Я никого не боюсь, потому что я страж Вселенского Зла! — взревело чудовище. — Я просто не хотел тратить силы на вашу вонючую драную кошку!

Лучше бы «морда» этого не говорила — про драную, тем более про вонючую… и так далее. Кириллу с большим трудом удалось удержать озверевшего Котофея от расправы над чудищем. Кирилл до последнего пытается уладить «разногласия» без лишних жертв, но без жертв не получалось.

— Значит, один шаг? — спрашивает Кирилл у чудища.

— Один шаг — и ты станешь пеплом!

— Хорошо. Давай проверим?

Кирилл велел нам отойти подальше назад. Мы отошли. После этого Кирилл сделал шаг вперёд, и на него тут же обрушился огненный шквал. Там, где он только что стоял, бушевало адское пламя. Я чуть не упал в обморок от этого ужаса, а Котофей «промяукал»:

— Мурр-мяу, ррребята. Кирррюша его уррро-о-оет.

А Вовка говорит:

— Ха! Надо же, какая эта рожа тупая. Кирилла? Огнём? Что ли, рожа не знает, с кем связалась?

— Сейча-а-ас, мяу. Узна-а-ает, — промяукал кот, продолжая умываться лапой.

Пламя опало, и я снова увидел Вовкиного брата. Кирилл, как ни в чём не бывало, стоял на том же самом месте.

— Ну что, — спросил он у бушующего огненного нечто, — уничтожило?

— Этого не может быть! — взревела морда, разгораясь всё ярче и ярче. — Это обман!

— Считай как знаешь, но лучше уходи отсюда подобру-поздорову. Освободи нам путь! Немедленно!

— Нет! Не бывать этому! Я страж Вселенского Зла! Я не позволю пройти вам в столицу!

— Ну что ж, тогда….

А вот что будет «тогда», я так и не узнал. Вообще никто не узнал. Вовка не дал Кириллу даже договорить, что будет «тогда». И откуда только Вовка достал огнетушитель? Представляете? Обычный такой огнетушитель. У нас в школе такой висит — на пожарном щите около нашего класса. Короче, шипение, клубы пара, протяжный стон… и — тишина.

В наступившей тишине раздался восторженный голос Кирилла:

— Ну, Вовчик, ты даёшь! Я до такого не додумался бы. Надо же, обычный пожарный инструмент — и всё кончено. Слабаки здешние злодеи с тобой биться.

— Ага, — говорит Вовка, — слабаки. Главное, тупые, как Самосвал.

— А ты растёшь! Скоро получишь степень волшебника первой ступени.

— А то!

— Ладно, отдыхаем ещё час и в путь.

Мы снова залезли в палатку. Я улёгся и почти сразу заснул.

Мне снилось, будто я иду по проспекту Гагарина, останавливаюсь около продуктового магазина. Стою и пытаюсь вспомнить, зачем я сюда пришёл. Вспомнить не получается. Смотрю, а это уже не магазин, а автобусная остановка около университета. Ерунда какая-то, потому что рядом с университетом оказался Дворец спорта. А он должен быть дальше. Кстати, и поворот на улицу Бекетова тут откуда-то появился. В общем, каша какая-то.

Ну ладно, я решил пройтись по проспекту, а меня догоняет Артём. Короче, догнал он меня и сообщает, что на улице Бекетова меня ждёт Геля.

Не помню, как мы с Артёмом оказались на той улице, только смотрю, а навстречу идёт Геля. Как гора с плеч свалилась. Значит, Геля жива! Я бегом к ней и… натыкаюсь на невидимую преграду.

Мы стоим по разные стороны невидимого барьера и не можем подойти друг к другу. А невидимая стена всё быстрее и быстрее начинает отодвигать нас друг от друга. Геля, быстро удаляясь, машет мне рукой и кричит: «Прощай навсегда!» — и… я просыпаюсь.

Проклятые слёзы. Они наворачиваются на глаза без спросу, даже во сне. Я пытаюсь вытереть лицо рукой, но… руки не вижу. Вообще ничего не вижу, кроме полупрозрачного призрака моей руки. Да нет, не только руки! Меня вообще нет! То есть я есть, но я призрак! Вместо тела у меня лишь неосязаемое полупрозрачное облако, тень. Вы не представляете, какой меня обуял ужас.

Я, не вставая, огляделся по сторонам и понял, что нахожусь не в палатке, а лежу на полу огромного мрачного зала. Зал имел нехилую высоту. Потолок чуть просматривался, потому что там наверху стоял густой полумрак. Освещался только пол и нижняя часть стен. Этот дрожащий свет исходил от множества факелов, прикреплённых к стенам зала.

«Это сон, — упрямо крутилась в голове спасительная мысль. — Этого же не может быть! Ну да, так и есть, я просто ещё не проснулся!»

Но нет, для сна всё выглядело слишком реально. Точнее, реально выглядело всё, кроме меня самого. О, ужас! Я был призраком, тенью! Даже одежда на мне была призрачной полупрозрачной тенью.

Меня пронзил леденящий душу смертельный страх. Даже не страх, а что-то ещё хуже, страшнее. Это чувство заполнило меня всего. Хотя… что там было заполнять, если я даже не ощущал своего тела — его просто не было. Мне казалось, что я сам сейчас состою из этого беспредельного страха.

Я попытался подняться с пола. Получилось. «Значит, я всё-таки могу двигаться, хоть и призрак. Но что же со мной произошло?! Или всё-таки это сон?»

Поднявшись с пола, я увидел перед собой огромный трон. Точнее, я увидел два трона, но один из них был пуст, а на другом восседал не хилых размеров дядька. На дядьке был длинный, до пола, чёрный хитон. Лицо дядьки было окаймлено кудрявыми бакенбардами и бородой, а из головы росли два коротких, но мощных рога.

Но это ещё что! Меня чуть не до смерти напугал огромный трёхголовый пёс, сидящий около трона. Пёс был не просто страшен, он был воплощением всех самых жутких кошмаров.

Когда я поднялся с пола, дядька громоподобно произнёс:

— Ну что, распустил нюни, когда тебя настигло возмездие?!

Да, не знал дядька, из-за чего я на самом деле «нюни распустил». А дядька продолжает:

— Ты корчил из себя героя?! Так вот, знай, что теперь ты мёртв и находишься в Царстве Теней — в Тартаре!10 Я царь Тартара Аид11, а этот милый пёсик, — Аид показал рукой на трёхглавое чудовище, — страж врат Царства Мёртвых. Он не даст тебе сбежать отсюда. Я верно говорю, Кербер?12

В ответ пёс прорычал в три глотки:

— О да! Я никому не позволю выйти отсюда и не дам войти сюда никому из живых!

— Ты слышал, что сказал Кербер?! — спросил Аид.

Страх почему-то пропал — совсем пропал, полностью. Осталась только тоска по дому, по друзьям, по родителям, даже по ужас как надоевшей школе и… по Ангелине. А ещё эта тревога за Артёмку: как он там, что с ним будет?

— Ты слышал?! — повторил Аид свой вопрос.

— Да, — отвечаю ему, — слышал.

А он:

— Теперь ты призрак. Ты будешь вечно бродить по Тартару и никогда не вернёшься в Мир Живых. Это кара за то, что ты осмелился мешать Вселенскому Злу. Это кара за то, что ты разорил гнездо Зла на улице Глазунова. Теперь иди и не оборачивайся!

И я пошёл. Я шёл по разветвляющимся во все стороны бесчисленным пещерам, по подземным каньонам13. Я шёл просто так, без цели, и меня съедала безысходная тоска.

Мне казалось, что прошла уже целая вечность, а я всё шёл и шёл. Я не останавливался ни на минуту. У меня просто не было желания остановиться. Если сказать точнее, то у меня вообще не было никаких желаний. Мне было абсолютно всё равно, идти или стоять, сидеть или лежать. Я шёл только потому, что шёл.

На пути мне встречались другие тени. Одни тени были похожи на людей, другие — на неведомых чудовищ. Попадались тени с множеством голов, тени с множеством рук и ног. Но мне было всё равно, я не обращал на них внимания, как и они на меня.

В памяти вставали образы мамы, папы, бабушки с дедушкой, друзей. Понимание того, что я никогда больше их не увижу, вызывало желание забыться навсегда. Но забыться мне никак не удавалось, и меня продолжали терзать воспоминания.

Я тогда узнал, что такое настоящий ад. Нет, не тот, выдуманный людьми. Не тот, что с чертями и варкой в кипящей смоле. Нет, ад, о котором рассказывают в своих страшилках набожные люди, мне теперь показался бы раем. Ад — это намного страшнее. Ад — это чувство того, что ты уже мёртв, а где-то есть тот мир, в котором ты родился. Ад — это мысли о том, что в Мире Живых остались те, кто любил тебя больше всего на свете, кого ты любил больше всего на свете. Ад — это осознание того, что те, кого ты оставил, тяжко скорбят по тебе, а ты даже не можешь их утешить, подать весточку о себе.

Короче, то, что творилось у меня на душе, было непереносимым страданием. Особенно когда перед глазами вставали образы родных и Гели. Я весь теперь состоял из этого бесконечного страдания. Мне казалось, что я был на грани сумасшествия, если это понятие вообще применимо к мёртвым.

Я свернул в широкий грот14, в котором текла подземная река. Вот только тогда я остановился, даже присел на берегу. Нет, всё-таки какие-то желания у меня ещё оставались. Я захотел перейти на другой берег. Сам не знаю почему, но захотел. Я понял, что глубина не помешает мне, призраку, переправиться через реку, даже пешком по дну. Я ведь всё равно не дышал, то есть мне не нужен был воздух.

Я встал и направился к воде, но услышал позади себя страшный окрик:

— Постой! Не смей этого делать!

Я обернулся и увидел призрак страшной тётки. Нет, мне не было страшно, то есть я не испугался. Я просто понял, знал, что тётка страшная. Вместо волос на голове тётки извивалось и шипело множество змей. Вернее, это были не змеи, а тени змей, потому что и сама тётка была тенью. Взгляд у тётки был такой, что если бы у меня не было «иммунитета» против такого взгляда, я, наверное, окаменел бы. Хотя не знаю, может ли окаменеть призрак. Наверное, всё-таки не может.

— Постой! — ещё требовательнее повторила тётка, когда я обернулся на её голос. — Прежде чем войти в эти воды, сто раз подумай, хочешь ли ты всё забыть.

Я спрашиваю:

— А какая разница, войду я в воду или нет?

— Есть разница, — ответила тётка. — Эта река называется Лета, или река забвения. Войдя в её воды, ты забудешь всё. Ты забудешь, даже кем ты был; забудешь всех, кого ты знал и любил; забудешь всю свою жизнь

Странно, но теперь я не хотел ничего забывать, хотя совсем недавно у меня было такое желание. Значит, оставалась в душе самая малая искорка, которая удерживала меня, стараясь сохранить ту ниточку, что связывает меня с прошлым, с родными, с друзьями — с Миром Живых.

Тень тётки подошла ко мне и говорит:

— Не торопись ступать в воды реки забвения, потому что у тебя есть шанс вернуться в Мир Живых.

— Вернуться? — спрашиваю. — Но как?!

— Я не знаю как, — ответила тётка, — но я чувствую в тебе скрытую силу, о которой ты сам ещё не знаешь. Эта сила сейчас пробуждается в тебе, чтобы помочь совершить то, что тебе предназначено совершить. Но это ещё не всё. Сейчас в Мире Теней ходят пятеро живых. Они ищут тебя. В троих из них великая сила. Против их силы не устоит никто, ни Аид, ни даже сам Зевс15.

— Спасибо, тётенька, — поблагодарил я тень. — Я ведь не знал, что это река забвения.

«Тётенька» буквально затряслась от смеха. Отсмеявшись, она сказала:

— Никто ещё не называл меня тётенькой. Все называли меня Медузой Горгоной16. Ты первый, кто назвал меня тётенькой. Ну что ж, спасибо тебе за это.

На прощание Медуза Горгона сказала:

— Прощай, и удачи тебе! — и её тень унеслась в темноту пещеры.

Я ещё немного постоял у воды и повернул назад. Я шёл и чувствовал что-то странное. Будто и правда пробудилась во мне неведомая сила. Но не только в этом было дело. Дело было ещё и в том, что я страшно разозлился — на Аида. Я к тому же вспомнил о своей способности превращать живое в камень. Вы, я думаю, уже догадались, куда теперь лежал мой путь.

Я сделал что-то такое, чего и сам не понял. Сделал я это, почти не осознавая. Я просто приказал, чтобы у меня вновь появилось тело, и оно появилось — настоящее, моё.

Я даже не обрадовался, нет. То есть это была не просто безудержная радость. Сам факт, что я больше не призрак, я воспринял очень спокойно, потому что просто знал, что это получится. У меня было совсем другое чувство. Наверное, это чувство называется злорадством.

Эх, если бы я ещё знал, куда теперь идти. Но я не знал. Я не помнил пути, по которому прошёл от тронного зала Аида, пока был призраком. Я пошёл наугад.

На моём пути продолжали встречаться призраки. Некоторые из них были настолько страшными, что раньше я упал бы в обморок от одного их вида. Теперь… я их абсолютно не боялся. А они… если они раньше не обращали на меня внимания, то теперь стали останавливаться и провожать меня удивлёнными взглядами. Иногда я слышал, как какая-нибудь тень произносила что-то типа: «Живой?! Здесь, в Царстве Теней?»

Прошёл, наверное, час, но повсюду были незнакомые пещеры. Я понял, что сам никогда не найду этого гада. Я остановился и присел около стены, чтобы не мешать двигаться теням. А они всё шли и шли мимо меня. И тут у меня возникла идея. И как я раньше не догадался поспрашивать об этом у теней?

Из глубины пещеры шла тень льва. Не просто льва, а гигантского льва с раздвоенным хвостом, заканчивающимся двумя жалами. У меня, почему-то, даже не было мысли о том, что львы не умеют разговаривать. Ну и хорошо, что не было, потому что этот лев умел. Я встал с пола и, когда призрак льва поравнялся со мной, обратился к нему с вопросом:

— Извините, господин лев, можно у Вас спросить? Если знаете, конечно.

Тень льва остановилась и с удивлением уставилась на меня. Постояв в недоумении несколько секунд, тень прорычала:

— Спрашивай!

— Господин лев, я ищу Аида, но я заблудился и не знаю, куда надо идти. Вы не подскажете, как мне его найти?

Я увидел, что призрак льва удивился ещё больше. Ну ладно, удивился, нет ли, главное, что ответил. Говорит мне:

— Нет проблем! Это очень просто! Тебе надо три раза произнести слово «Гадес»! Как произнесёшь это — сразу окажешься перед его троном!

Я удивился, конечно. «Неужели, — думаю, — всё так просто?», а лев рычит:

— Только я не советую тебе туда идти, мальчик! Аид не любит, когда его беспокоят!

А я говорю:

— Спасибо Вам, господин лев. А на то, что этот гад любит или не любит, мне плевать.

— Как знаешь! — прорычал лев и пошёл дальше.

«Любит — не любит… А я что, люблю, когда меня превращают в тень? Посмотрю сейчас, любит ли этот гад превращаться в камень».

Короче, я кричу:

— Гадес! Гадес! Гадес!17 — и оказываюсь в тронном зале, прямо напротив трона Аида.

На этот раз оба трона были заняты. На соседнем с Аидом троне сидела тётка почти в таком же, как у Аида, прикиде. Да и была она такой же крупной породы, как и Аид. Вижу, что Аид напуган моим появлением. Я-то думал, что он ничего не боится, а он испугался. Тётка тоже, кстати, напугана. Короче, тётка спрашивает:

— Ты как сумел восстать из тени?!

Вижу, что со злобой она это спросила, хотя в её голосе были нотки страха. Ну, я со злобой и отвечаю:

— Захотел — и восстал! Тебя, мымру, не спросил!

Потом Аиду говорю:

— Всё, гнида! Каюк тебе! — и гляжу ему прямо в глаза, как во время боя с гиперпегоном смотрел в глаза тому чудовищу.

Вообще-то я не был уверен, что у меня что-нибудь получится, но… получилось. Причём Аид успел броситься на меня, превратившись в огромную змеюку, и прямо в таком виде застыл посреди зала. Тётка, увидав это, чуть не лишилась чувств. А тут ещё в зал ворвался Кербер. Ну, короче, и ему перепало. Чудовищный пёс превратился в огромную каменную «скульптуру»

Тётка бросается к каменной змеюке и голосит что-то типа:

— Аидушка! Очнись, мой ненаглядный! — ну и всё в таком духе — вопли, слёзы. Потом тётка падает передо мной на колени и умоляет:

— О, великий маг, взглядом разящий, я с мольбою к тебе обращаюсь. Я дарами одарю тебя несметными, отдам тебе всё, что пожелаешь ты. Только ненаглядного расколдуй моего. Он готов повиниться пред тобой, магом всемогущим, взглядом в камень обращающим.

Вы не поверите, но я чуть не разревелся. Мне почему-то их стало до слёз жалко — и тётку, и Аида, и даже пса Кербера. Я раньше и подумать мог, что когда-нибудь пожалею злодея, особенно того, который обратил меня в тень. Как же я теперь желал расколдовать их — и Аида, и пса — но я не знал, как это сделать.

Неожиданно дверь в тронный зал с грохотом разлетелась в щепки, и в проёме появились пятеро: Кирилл, Вовка, Тимка, Котофей и… Главный Хранитель Миров. Главный Хранитель был, как всегда, в длинной, до пола, белой мантии. В правой руке у него был жезл, увенчанный золотой эмблемой.

Увидев меня, Кирилл, Вовка и Тимка аж рты разинули от удивления. Тимка произнёс:

— Ни фига себе-е-е!!!

Вовка ничего не сказал, он просто стоял с обалделым видом, а Кирилл:

— Сань, ну ты и натворил дел…

А Тимка:

— Кир, а ты ещё на меня наезжал. Ну, когда там, у кинотеатра, с теми придурками пришлось разбираться.

— Да-а-а, здесь покруче дела. Сань, ты ведь мог их просто парализовать. Я же тебя учил.

Я говорю:

— Кирилл, я так разозлился… И вообще. Я думал, что ничего не получится. Кирилл, а можно их как-нибудь расколдовать?

— Пока ещё можно. Ещё полчаса — и всё, ничего нельзя было бы сделать. Но я не понял, как тебе удалось самому возродиться из призрака? Как ты это сделал?

— Не знаю, — отвечаю ему. — Просто захотел превратиться, ну и вот — превратился.

— Всё ясно, — произнёс Главный Хранитель. — Помнишь, Кирилл, я говорил тебе о способностях Александра?

— Помню, Учитель, — ответил Кирилл. — Неужели это и есть они — способности?

— Не сомневайся, это они и есть.

И тут понесло Котофея:

— Я-а-а этому Аи-и-иду глазки-то, мяу, вы-ы-ыцарапаю. Бу-у-удет, мяу, знать, как Великой Тьме пособничать. Только расколду-у-уют его — сра-а-азу выцарапаю…

Короче, Котофей стал щедро раздавать угрозы. Керберу грозился две башки скормить третьей, а третью сожрать самому. Ещё он угрожал какую-то Гекату18 скормить какому-то Полифему19. Грозился у Аида увести Персефону20 и «переженить на ней по очереди всего Тифона21».

Котофей ещё минут пять перебирал всякие странные имена. Он грозил такими карами, от которых мне становилось дурно. Котяра при этом очень умело вставлял в речь слова из «разговорного русско-кошачьего» лексикона. По мере того как он распалялся, его речь всё больше становилась похожей на ор «мартовского кота». Он бы ещё долго орал, если бы его не остановил Кирилл.

Когда Котофей умолк, Хранитель грозно сказал рыдающей тётке:

— Ну что, Персефона?! Доигрались вы с муженьком?!

«Ага, — думаю, — тётку зовут Персефоной. Это на ней Котофей грозился переженить Тифона». Короче, Персефона падает перед Хранителем на колени и говорит:

— Доигрались, о, Миров Хранитель всемогущий.

— А разве я не предупреждал вас обоих, чем закончится ваше пособничество Тьме?

— Предупреждал, о, Хранитель Порядка во Вселенной.

— Отставить лесть! Не люблю этого! Отойди от Гадеса! Расколдовывать буду…

Потом Котофею:

— А ты, Котофей, угомонись! Не вздумай его покалечить, когда расколдую!

Наступила тишина. Хранитель, поднял жезл и ударил им о пол. Раздался грохот. Пол, стены, да и вообще всё вокруг заходило ходуном, и Кербер с Аидом приняли свой прежний облик. Вот только ростом Аид и Персефона стали как все нормальные люди.

Кербер, поджав шипящие хвосты-змеи, которых оказалось огромное множество, трусливо сбежал. Аид и Персефона упали перед Хранителем на колени. Они стали молить его о пощаде, но Хранитель был непреклонен и произнёс свой «вердикт»:

— Две тысячи лет заточения! В темнице! Вместе с гиперпегоном! Обоим!

Хранитель снова поднял жезл и ударил им о пол — Аид с Персефоной исчезли.

В палатке мы оказались мгновенно. Артёма мы застали внутри палатки. Он обрадовался, что мы вернулись:

— Получилось!

— А то! — ответил Вовка. А Кирилл:

— Думаешь, могло не получиться?

— Не знаю.

— Ну, знай теперь, — сказал Тимка, — что у Кирилла всегда всё получается.

— Скажешь, — возразил Кирилл.

— А что, не так разве?

— Не совсем так. Ну, это отдельный разговор.

Котофей не остался в палатке, он пошёл наружу — «Греться». Артём тоже пошёл с ним, ну и я тоже следом. Нет, я не греться пошёл. Просто мне не терпелось встретиться с друзьями из Солнцеграда и Мира Снов.

Я не буду подробно описывать встречу с солнцеградскими и всеми остальными. Скажу лишь, что радости было выше неба. Мы на радостях небольшую свалку устроили врукопашную — так, по-дружески, конечно. Хорошо хоть не все в этом участвовали. Если бы все, такая куча-мала была бы. Нас ведь в отряде почти сотня.

Кирилл, кстати, был очень недоволен нашей потасовкой. Он сказал, что мы напрасно тратим силы, что они нам ещё пригодятся. И правда, путь нам, похоже, предстоял неблизкий.

Минут через пятнадцать после прибытия мы устроили обед. На этот раз еда была привычная, «земная». Оказывается, пока мы шарахались в пещерах Тартара, наши «поварихи» приготовили обалденный, просто ресторанный обед. Оказалось, что Юля Белова из Кошелихи, Наташка из Мира Снов и Маришка из Солнцеграда отлично умеют готовить.

Котофей, как ни удивительно, в этот раз тоже обедал с нами. Кстати, я просто обалдел: Котофей с жадностью лакал из миски клубничный компот. Вот вам и хищник.

После обеда мы двинулись в путь к столице. Сначала шли по каменистому плато. Впереди отряда как всегда шагали Котофей и Кирилл. Котофей показывал дорогу.

Я не знаю, как котяра определял, куда надо идти. Он постоянно что-то вынюхивал, иногда немного менял направление. В общем — кошачье чутьё.

Идти мне теперь было легче, чем в начале нашего похода. Я уже не уставал как раньше. Может быть, это из-за того, что шли мы теперь не в гору и не против встречного ветра. А может, правы были Кирилл и Тимка, когда говорили мне про «тренировочный эффект».

Через полчаса пути ландшафт вокруг нас стал меняться. Местность теперь не была такой однообразной и угрюмой, стала попадаться кое-какая растительность. На пути стали попадаться невысокие холмы, плавные спуски и подъёмы. Были даже небольшие рощицы неизвестных мне худосочных деревьев и кустарников с бледно-зелёными, почти бесцветными листьями. Если бы не страшные тучи и если бы трава и кусты были позеленее, то я и не подумал бы, что это Царство Нежити.

Одна рощица встретилась нам в неглубокой лощине. Вот там и случилось то, чего никто из нас не ожидал. Мы спускались вниз по пологому склону, и вдруг я увидел там, в лощине, идущую нам навстречу девчонку. На вид ей было лет пять или шесть, не больше. Худющая, в видавшем виды выцветшем платьице. Я удивился, конечно: «Вот вам и Царство Нежити».

Увидев нас, девчонка остановилась — испугалась, наверное. Испугалась, нет ли, но всё равно стоит, не убегает.

Так как шёл уже седьмой час, мы устроили привал. Я узнал, что повстречавшуюся нам малышку зовут Гюльшан. Наташка, та, что из Мира Снов, накормила её. Оказалось, что «такой вкусной баланды» — так Гюльшан назвала суп — она никогда ещё не ела.

Из того, что Гюльшан рассказала во время привала, мы узнали, что у неё есть мама и старший брат. Папу убили нежити, потому что у него больше не было сил на них работать. Старший брат Гюльшан, Ринат, тоже отказался работать на нежитей и сбежал к «болотным людям». За это нежити собирались убить Гюльшан и её маму. Маму схватили и заперли в тюрьме, чтобы выманить и убить Рината, а Гюльшан сумела убежать.

Я, конечно, мало что понял из рассказа, как, наверное, и другие, но картина получалась очень мрачной. Люди здесь, судя по всему, были рабами нежитей. Они должны были беспрекословно повиноваться и работать на них. Тех, у кого уже не оставалось сил, чтобы работать, нежити убивали.

Людей из посёлка, в котором живёт Гюльшан, заставляют работать в каменном карьере и таскать камни. Из этих камней нежити собираются построить «башню смерти»

После полученной информации Кирилл задумался. Он долго сидел на земле, обхватив колени руками и погрузившись в размышления.

От Рината мы многое узнали. Ему это рассказывал ещё его отец, отцу — дед и бабушка, им — прабабушка… Короче, передавалось это из поколения в поколение, в общем, невозможно сказать, насколько далеко уходит эта цепочка в прошлое. Вот что он нам рассказал:

«Очень, очень давно здесь, на этих землях, была прекрасная страна. Люди жили счастливо, не зная ни голода, ни войн, ни вражды. Развивались науки, цвели и украшали землю удивительные сады. Люди летали к звёздам — даже в другие галактики. Они открыли множество удивительных миров, населённых самыми разными разумными существами. Люди этой страны несли во Вселенную Добро.

Всё это, конечно же, не устраивало Вселенское Зло, и этот Мир был порабощён. Вселенское Зло поселило здесь нежитей, а людей сделало их рабами. Трудно сосчитать, сколько прошло столетий с того времени. Люди давно смирились со своей участью, но смирились не все. Те, кто не смирился, как раз и есть болотные люди. У них, там, на болотах, построен целый городок из шалашей и простых хижин.

Болотные люди совершают налёты на поселения нежитей и громят их. К сожалению, тех людей слишком мало для того, чтобы что-то изменить в этом мире, но они не собираются сдаваться…».

Когда Ринат закончил рассказ, было уже совсем темно, а мы всё сидели около палатки. Отряд выставил часовых, которые должны были сменять друг друга через каждые два часа. Котофей, правда, предлагал оставить часовым только его. Он ведь всё равно собирался «на ночную охоту». Но Кирилл сказал, что с часовыми на постах будет надёжнее, чем с охотником, носящемся неизвестно где.

Вот так мы и сидели. Не хотелось расходиться по палаткам.

Тимка говорит:

— Вот бы всех, кто тут есть, вооружить бластерами. Мы бы столицу с ходу взяли.

Кирилл отвечает:

— Бластеры больше не потребуются.

Я удивился:

— А как же мы без оружия возьмём столицу?

— Сань, помнишь, там, на гиблом месте, я тебе кое-что объяснял? Не только тебе, а всем.

— Что за «кое-что»?

— Про ауру. А ещё говорил о твоих способностях к магии. Ну, то, о чём сказал Хранитель.

— Ну?

— Ты уже кое-чем овладел самостоятельно, особенно там, в Царстве Аида. Давай я тебе ещё что-то покажу. Ну, то есть попробую показать.

— Что покажешь-то?

— Вот смотри. Соедини вместе оба указательных пальца.

Я так и сделал, соединил пальцы. А Кирилл продолжает:

— Теперь поднеси их к самым глазам и чуть-чуть раздвинь. Да, смотри на небо, чтобы лучше видеть на светлом фоне.

Я и это сделал. Кирилл спрашивает:

— Видишь, что промежуток между пальцами не совсем пустой, а заполнен тёмными полосками? Если не видишь, то чуть сдвинь или раздвинь пальцы.

Я присмотрелся… и увидел. Да, действительно, были полоски. Я сказал Кириллу, что вижу. А Кирилл продолжает:

— Теперь, Саня, обрати внимание, что между тёмными чёрточками не просто пустота, а что-то более светлое.

Я присмотрелся и увидел ЭТО. Да, было там что-то. Оно было не просто светлым, а почти белым. Белым, но прозрачным.

— А теперь, — продолжал Кирилл, — разводи пальцы в стороны, но старайся не упустить из виду это светлое.

Я так и сделал: медленно развёл пальцы в стороны… То, что я увидел, меня ошеломило. Оказалось, что это светлое было не только между пальцами — оно, словно светящаяся оболочка, окружало мои руки… да нет! Не только руки! Оно было вокруг всего меня! Я взглянул на Кирилла — вокруг него тоже была такая же прозрачная, почти белая оболочка. И вокруг Вовки, и вокруг Тимки, и вокруг Артёма, и вокруг Рината, даже вокруг Котофея.

— Что это?! — спрашиваю, а Кирилл в ответ:

— Это и есть аура. Теперь ты сможешь видеть её, когда захочешь. Теперь я не сомневаюсь, что Хранитель был прав. У тебя есть способности к магии. Ты сейчас раскрыл ещё одну сторону своего таланта.

Ну, я, конечно, был не просто поражён этим открытием, даже не знаю, как это назвать. А Кирилл снова меня спрашивает:

— Ты видел, какого цвета наши ауры?

— Белые, — говорю.

— Да, то есть светлые. Теперь посмотри вон на те палатки.

Я взглянул на палатки, в которых, наверное, уже спали бывшие рабы нежитей, взглянул на палатки наших друзей из отряда. Вокруг палаток стояли светлые, почти белые ореолы.

— Ну что, понял?

— Что понял-то?

— А то, что у всех, кто в отряде, и у всех, кого мы освободили, светлые ауры.

— Ну и что?

— А то, что если мы все встанем цепью и двинемся на столицу, нежити будут уничтожены порождаемой нашими аурами энергией Добра. А ещё учти, что по пути, к нам присоединятся новые люди. Главное, ни в коем случае нельзя бояться нежитей. Дело в том, что нежити питаются страхом. Они смогли поработить эту страну только потому, что люди испугались. А не испугались бы — был бы у нежитей облом.

Потом Кирилл обратился к Котофею:

— Усатый, нам может понадобиться звездолёт, чтобы быстро вернуться домой. Я думаю, что завтра столица падёт, и нам тут нечего больше будет делать. Ты можешь вызвать свою «летающую тарелку»?

— За-а-апросто, — ответил кот, — как только у-у-утро наступит. А сейчас я иду на охо-о-оту. Тут, мяу, мно-о-ого добычи летает.

— Усатый, — говорит Кирилл, — ты хоть знаешь, что такое добыча?

Котофей посмотрел на него удивлённо и говорит:

— Добы-ы-ыча — это добы-ы-ыча. Что пойма-а-аю, то, мяу, и бу-у-удет добычей.

— Ничего ты не знаешь, Усатый. Добыча — это такое доисторическое животное.

— Почему-у-у, мяу, доистори-и-ическое?

Я, кстати, тоже этого не понимал. И Тимка, похоже, не понял, и Артём — да вообще никто. А Вовка это просто уже знал. Он и объяснил Котофею:

— Это потому, Котофей Иваныч, что оно ещё в древности вымерло. Его только археологи находят, да и то только скелеты. От добычей произошли современные быки. Их потому и называют добычами, что они до быков жили.

Вы когда-нибудь видели хохочущих котов? Нет? Не видели? Я тоже не видел — раньше. Короче, Котофей катался по земле, держась передними лапами за пузо, и долго не мог отойти от смеха.

— Усатый, — сказал ему Кирилл, — ты смотри снова, как в прошлый раз, не «обкушайся» этими добычами. И где ты их только откапываешь, археолог ты наш?

Я не понимал, как они могут сейчас шутить, смеяться. Я снова вспомнил Гелю. Нет, мне смеяться не хотелось, хотелось уйти подальше, чтобы никто не видел, и вылить из себя все слёзы, до самой последней капельки.

Рано утром мы выступили в направлении столицы Царства Нежитей. Нас теперь, вместе с рабочими каменного карьера и примкнувшими к нам «болотными людьми», было не меньше пяти тысяч. Мы шли шеренгой, взявшись за руки. Так как велел Кирилл. Представляете? Шеренга получилась длиной больше, наверное, двух километров, да и то мы шли почти вплотную друг к другу.

Справа от меня шли Тимка и Артём, слева — Вовка, Кирилл, Ринат и Гюльшан. Котофея с нами не было, он телепортировался в Лукоморье за звездолётом и нашим «зимним обмундированием. Котофей обещал присоединиться к нам уже в столице.

Примерно через час пути вдали за холмами показалась окраина города, до него теперь было рукой подать. Но и нежити приготовились к нашему визиту. От города к нам навстречу двигался отряд, нет, даже не отряд, а целая орда нежитей. Их было, наверное, не меньше тысячи.

Хоть нас и было больше, нежити всё равно не сомневались в своей победе. Они рассчитывали, наверное, на то, что люди, как это было раньше, испугаются и разбегутся. Они поубивали бы тех, кто не успел убежать, и на этом всё бы и закончилось.

Но никто не испугался. Это потому, что перед тем как отправиться в путь, Кирилл объяснил всем, что нежити питаются страхом. Все теперь знали, что если их не бояться, они не смогут никому причинить вред. Они тогда сами погибнут от наших аур. Так и получилось.

Итак, орда нежитей приближалась. Я, ради интереса, настроил зрение, чтобы видеть ауры. Это теперь получалось без трюков с пальцами. Оказалось, что ауры у нежитей тёмного лилового цвета. Я узнал потом, что это цвет ауры Смерти.

Мы остановились и стали ждать, когда враги подойдут к нам как можно ближе, но они тоже остановились в полусотне метров от нас. Я понял, что ближе они подойти не могут из-за наших аур и отсутствия у нас страха.

Один из нежитей — наверное, главный — выплыл из общего строя и произнёс громоподобным голосом:

— Поворачивайте назад и бегите в страхе!

Никто не побежал. Тогда главный нежить дал команду, и вся орда стала орать хором:

— Бегите и бойтесь! Бегите в страхе! Бегите и бойтесь!.. — ну как там, у карьера.

Никуда мы не побежали. Даже я теперь не боялся. Напротив, мне было смешно смотреть, как они из кожи… то есть из балахонов вон лезли, пытаясь нас напугать.

Кирилл крикнул:

— Окружаем их!

Голос Кирилла молнией пролетел над нашим двухкилометровым строем. Я даже услышал отдалённое эхо этой команды. Я не знаю, как у Кирилла получилось так крикнуть. Волшебство, наверное. Дальше всё происходило так, как мы заранее условились. Те, кто находились на краях шеренги, не расцепляя рук, бросились вперёд, увлекая за собой соседей по строю. Шеренга стала быстро превращаться в кольцо, охватывая отряд нежитей слева и справа.

Нежити не сразу поняли, что происходит, а когда поняли, было уже поздно — кольцо замкнулось. Мы стали стягивать кольцо, подходя к нежитям всё ближе и ближе, а они стали в панике метаться, пытаясь вырваться из кольца.

Наши ауры и правда оказалась губительны для нечисти. Я видел, как от наших аур отделялись радужные нити. Эти нити сплетались с лиловыми аурами нежитей и поглощали их. Ауры нежитей стали блекнуть и исчезать, а сами нежити стали сдуваться, будто из них выходил воздух. Ну, прямо как в моём сне, в котором их Тимка раскидал. Нежити сначала как-то странно сморщивались, а потом будто испарялись. Вскоре от их орды не осталось и следа.

Мы снова выстроились в шеренгу и, взявшись за руки, двинулись дальше, а к нам стали присоединяться всё новые и новые жители из ближайших деревень. Они были разные. Были среди них мужчины и женщины, молодые и старые, взрослые и наши ровесники, были даже такие, как Гюльшан и какой была Геля.

Наконец мы вошли в столицу. Мы держали наготове бластеры, так, на всякий случай, но не стреляли. Мы просто шли вперёд по улицам, разбившись на отдельные отряды, а нежити в панике удирали от нас.

Нас было уже, наверное, не меньше миллиона — целое людское море, даже океан. Это потому, что к нам присоединились бывшие рабы нежитей из столицы. Люди просто шли по улицам, взявшись за руки. Они шли теперь без страха, шли, как хозяева города, страны. Хотя почему «как хозяева»? Они и были настоящими хозяевами, а город будто сам очищался от нежитей.

Жители столицы рассказали нам, что страх излучает что-то, находящееся на центральной площади города. Они проводили нас туда. Придя на площадь, мы увидели это самое «что-то». Это была гигантская кукла с четырьмя лицами, направленными в четыре стороны Света.

Было похоже на то, что кукла сделана из золота или металла, похожего на золото. Она была установлена на шпиле самой высокой башни. Из глаз куклы били в пространство восемь чёрных лучей — по два в каждую сторону. Кукла медленно поворачивалась вокруг оси, перемещая лучи Страха по кругу.

Кирилл навёл на куклу бластер и выстрелил, но… кукле ничего не сделалось. Сгустки плазмы прошли сквозь неё, как сквозь пустое место. Тогда мы всем отрядом стали стрелять по кукле — результат тот же.

Поняв, что так эту четырёхликую куклу не уничтожить, Кирилл сказал мне, Вовке и только что появившемуся Котофею, чтобы мы вместе с ним поднялись в воздух и атаковали куклу с четырёх сторон, чтобы уничтожить её нашими аурами.

Мы так и сделали, но кукле пришёл конец раньше, чем мы к ней приблизились. Она не выдержала аур собравшихся на площади людей… и взорвалась, точно так же, как тогда, на пустыре, взорвался Великий Нежить.

Итак, столицы Царства Нежитей больше не существовало. Вместо неё возродилась столица прекрасной страны — Республики Элеутерия25. Серые мрачные тучи, много столетий скрывавшие Солнце, растаяли. В небе впервые за много веков засияло солнце.

Около полудня в столице был праздник. Люди ликовали. В воздух взлетали разноцветные шары, синеву неба прочерчивали огненные фейерверки, а мы возвращались домой.

Итак, мы покидали Элеутерию. Ещё не весь этот Мир был очищен от скверны, но над страной уже сияло солнце. Этот солнечный свет был губителен для нежитей. Он был для них так же губителен, как и светлые ауры, поэтому долго они не могли просуществовать, а тут ещё отряды народной армии Элеутерии. Они отправлялись во все концы страны добивать нежитей. К ним присоединились и «болотные люди». Кстати, один из отрядов возглавил Ринат. Мы оставили его отряду наши бластеры и запасные аккумуляторы к ним — вдруг пригодятся. В общем, дни посланников Вселенского Зла в Элеутерии были сочтены.

Из столицы мы вышли уже после полудня. Звездолёт Котофея стоял недалеко от окраины города. Наш отряд погрузился в него, и мы отправились в наш мир.

С нами снова был Главный Хранитель Миров. Он прилетел на звездолёте вместе с Котофеем, чтобы перенести в свой мир тех, кто из Солнцеграда. Мы решили, что тех, кто из Мира Снов, переправит туда Кирилл, а нас домой проводит Котофей Иваныч. Так мы и сделали.

Звездолёт пересёк межпространственную грань между Миром Сказок и нашим Миром. Как только это случилось, из звездолёта сразу исчезли Хранитель с нашими друзьями из Солнцеграда и Кирилл с теми, кто из Мира Снов. Мы оставались последними пассажирами на звездолёте Котофея Иваныча. Мы это я, Тимка, Артём, Вовка и кошелихинские: Ромка, Васька и Юля.

Когда мы приземлились в поле за Кошелихой, там лежал чистый белый снег. Главное, не было сырости и противного мокрого ветра. Высадив Ромку и Васю с Юлей, мы полетели домой, в Нижний Новгород.

Путь от Кошелихи до Нижнего Новгорода занял всего две минуты. Котофей посадил звездолёт прямо на заснеженном пустыре, недалеко от нашего стадиона. В другом месте его «летающая тарелка» просто не вписалась бы в пейзаж, так как её диаметр был метров сорок, если не все пятьдесят.

Итак, мы приземлились. Минут десять потребовалось на то, чтобы стравить лишний воздух из переходного тамбура и выровнять давление внутри и снаружи. К тому времени, когда мы стали спускаться по трапу, на заснеженном пустыре собралась уже довольно большая толпа зевак. Каково же было их изумление, когда вместо «зелёных человечков» они увидели нас. Улица-то у нас небольшая, все друг друга знают, вот они и удивились.

Котофей Иваныч, увидав, какая собралась толпа, с издёвкой «промяукал»:

— Что уста-а-авились? Мармюдо-о-онов, мяу ли, не ви-и-идели?

Услыхав говорящего кота, сразу три тётки упали в обморок. Это были неразлучные злюки-сплетницы. Они всегда и везде ходят вместе. У них даже фамилии похожие: Глафира Барабайкина, Лизавета Таратайкина и Марфа Забодайкина. Их некоторые так и называют — «Трибодайкины».

Ну и ладно, так им, злюкам, и надо. Вреднее, чем они, я тёток ещё не встречал. Мало того что они сочиняют про всех злобные сплетни, так Забодайкина ещё и водой нас окатывала из окна. Это когда мы на скамейке около подъезда сидели. А подъезд что, только её, что ли? Или, может, скамейка её личная? Тимка, например, в том же подъезде живёт, что и эта дура.

В общем, этих тёток давно надо было проучить. Хотя… Марфу Забодайкину однажды уже проучили — милиционеры. Нет, не полицейские, а именно милиционеры, потому что полицейские тогда были ещё милицейскими. Короче, Забодайкина слеповатая, из своего окна на втором этаже плохо видит, что делается внизу — даже очки не помогают. Вот из-за этого и вышел у неё облом.

Дело было перед Новым годом. Милиционеры забирали в отделение милиции разбуянившегося дядьку из Тимкиного подъезда. Тот, кого забирали, сопротивлялся, поэтому у подъезда был шум. Марфа не разглядела, кто там, и с криком «А ну убирайтеся отседа, халюганы!» выплеснула на милиционеров целое ведро холодной воды. Представляете? Это зимой-то, в мороз!

Ну, короче, милиционеры запихали буяна в машину. Один милиционер остался внизу караулить, чтобы арестованный не сбежал, а двое поднялись на второй этаж. Они провели с Марфой Забодайкиной «политико-воспитательную» беседу и пригрозили в следующий раз посадить её на пятнадцать суток за хулиганство. После того случая Забодайкина, когда хочет плеснуть из окна воду, кричит сверху:

— Ета мялицая?!

Ну, ей, конечно, отвечают:

— Милиция, милиция. На пятнадцать суток хотите, гражданка Забодайкина?

С тех пор Забодайкина ни разу никого водой не облила, и у неё из-за этого начались проблемы со здоровьем. Доктор даже прописал ей делать мелкие пакости, потому что такие люди, если не делают другим ничего плохого, заболевают и умирают.

Итак, мы вчетвером в сопровождении Котофея сначала отправились ко мне домой. Вошли в подъезд, поднялись к нам на второй этаж, и я нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги. По шагам я уже понял, что открывать дверь идёт мама. Я приготовился к разносу, который мне сейчас устроят.

Я стоял прямо около двери, позади меня стояли Вовка, Артём и Тимка (наверное, чтоб я не смог убежать), а за ними прятался Котофей (ну, это уже, чтобы они не убежали). Дверь открылась. В прихожей и правда стояла мама. Первая реакция на наше появление:

— Саша! — Мама бросается ко мне, а я, еле уворачиваясь от объятий, говорю:

— Мам, ты только не ругайся. Понимаешь, так надо было. Если бы не мы… — я вспомнил, как по телевизору прозвучало слово «пришельцы». Я так и сказал:

— Если бы мы не сбежали, пришельцы всех погубили бы. Понимаешь, они ведь из-за нас появились, чтобы нас убить. Что нам делать-то было?

Мама остановилась в растерянности, осмысливая то, что услышала. В это время в прихожей появляются папа и бабушка. Папа и давай кричать:

— Ты что же это вытворяешь, негодник?! Вы все что вытворяете?! Вы соображаете, что делаете?! Вся полиция на ушах стоит — вас, поганцев, ищут!

И тут вперёд выходит Котофей. Он встаёт на задние лапы и говорит:

— Вы-ы-ы, мяу, не кричи-и-ите, пожалуйста. Надо сначала, мяу, разобра-а-аться, а пото-о-ом решать, крича-а-ать, мурр-мяу, или не крича-а-ать.

Короче, все мои в ступоре: и папа, и мама, и бабушка, и только что вышедший в прихожую дедушка. А кот, не обращая внимания на их обалделый вид, наглым образом заходит в гостиную, вальяжно, по-человечьи, усаживается в кресло около журнального столика, включает торшер и говорит:

— Разрешите, мяу, предста-а-авиться — Котофей Ива-а-анович. Учё-о-оный. Профессор Лукоморской Академии Ма-а-агии. Доктор Маогических, мяу, нау-у-ук.

Котофей принялся рассказывать о событиях, в которых мы участвовали. Рассказал о нежитях, о том, почему они стали нас преследовать. Он рассказал, что Кирилл волшебник, даже маг. Рассказал, что и мы с Вовкой кое-что умеем.

Короче, Котофея слушали, затаив дыхание. И родители, и бабушка с дедушкой были в полной растерянности. Они же никогда раньше не видели говорящих котов. А когда мы с Вовкой показали своё умение летать, они чуть не упали в обморок. Так или иначе, но встрёпки удалось избежать.

Закончив рассказывать о наших похождениях, Котофей Иваныч сотворил два изумительной красоты букета. Я даже не знаю, что это были за цветы. Я таких цветов никогда раньше не видел. С фирменной улыбочкой до ушей Котофей преподнёс их маме и бабушке, сделав при этом изящный реверанс. Вы не представляете, как мама и бабушка были растроганы подарком и галантностью Котофея.

В этот момент прямо из воздуха возник Кирилл, что привело всех в ещё большее изумление. Он поздоровался со всеми и позвал Котофея, Вовку, Артёма и Тимку рассказывать Тимкиным родителям, что к чему. Они, попрощавшись с нами, ушли. Когда все ушли, папа спрашивает меня озадаченно:

— Саша, скажи, только не обманывай, это всё происходит на самом деле, или мы все сошли с ума?

— Не-а, не сошли, — успокоил я его. — Всё это на самом деле. Главное, пришельцы больше не появятся. Только они не пришельцы, а нежити. Нет их больше.

Хоть нагоняя и удалось избежать, но вот с милицией всё оказалось не так просто. Мама позвонила в милицию… Тьфу ты! Всё время путаюсь! Короче, позвонила она в полицию и сообщила, что мы нашлись. Казалось бы, нашлись и ладно. Так нет же, пришли к нам. Я и так устал от всех этих событий, а тут они ещё. Полчаса, наверное, выпытывали у меня, кто нас похитил. Я говорю, что никто не похищал, что мы сами похитились, а они не верят. А тут ещё психолог — лучше бы её назвали психопаткой. Мой совет: не хотите сойти с ума — не общайтесь с психологами. Короче, эта тётка задаёт «наводящие вопросы» — дурацкие, дальше некуда. Я разозлился и говорю этой дуре:

— Отстаньте! Я всё рассказал, как было. Нечего мне наводящие вопросы задавать. Мне не три годика, чтобы не понимать, о чем меня спрашиваю. Кстати, и не дед-склеротик, который не помнит, сам он ушёл или его похитили!

Ну же эта тётка и обиделась. Нет, ничего не сказала. Наоборот, замолкла, но я видел, какое у неё было обиженное выражение лица. Мне вообще хотелось послать их всех куда-нибудь подальше, только я не находил приличных слов для обозначения того места, куда им следовало идти. Ну ладно мне не верят, так и родителям тоже не верят, то есть, будто они ничего об этом не знают.

Ушли они всё-таки. Наверное, от нас они пошли к Муравкиным. Вот папа Муравкиных и объяснил им, что никто никого не похищал. Неизвестно, правда, поверили ему, или нет, потому что Кирилл тем полицейским ещё и «развлекуху» устроил. Это Вовка мне потом рассказал. Короче, когда они к стали приставать к Кириллу с дурацкими вопросами, он им это и устроил. В общем, не пришлось им в отделение полиции топать пешком. Они так, наверное, и не поняли, как там оказались.

Ладно, отвлёкся я опять. Так вот, когда полицейские ушли от нас, я пошёл в свою комнату и включил комп. После наших приключений хотелось хоть немного расслабиться.

Я загрузил свою любимую «стрелялку» «Counter Strike» и сразу понял, что играть в это больше не смогу. Мне и так «приключений» хватило с лихвой — не виртуальных, а настоящих. Я понял, что играть в такие игры не смогу вообще уже никогда.

Вышел я из игры и открыл папку с фотками. Фотки были разные, снятые в разное время. Вот, например, я, только ещё совсем маленький. Я сижу на качелях, а рядом стоит бабушка. Как же это давно было… Я этого даже и не помню.

А вот это помню. Это нас сосед по даче сфоткал. Мы все там: я с родителями, бабушка с дедушкой. Стоим на фоне больших спелых подсолнухов. Очень старая фотка. Я тогда ещё и в школу не ходил, наверное. Или ходил, но только в первый класс.

Фотки на экране сменяли одна другую. Вот и та, которую мы сняли совсем недавно. То есть не мы сами, мы какого-то прохожего на проспекте Гагарина попросили нас сфоткать. На той фотографии мы все вместе: я, Тимка, Вовка с братом, Геля…

Лучше бы я эту фотографию пропустил. Я не сдержался. Слёзы, чёрт бы их побрал, сами, как всегда, без спросу… Хорошо ещё, что никто этого не видел. Я уткнулся носом в письменный стол и так сидел, пока не уснул за столом.

Вы, наверное, подумали, что всё уже закончилось? И правда, нежити побеждены, страх пропал, мы благополучно вернулись домой. Зло наказано, а Добро победило. Да, это так, но как быть с Каркунгой? А с Артёмкиным папой, которого арестовали ни за что? Так что не всё ещё хорошо в нашей истории.

Как вы думаете: каким должен быть конец сказки? Многие думают, что это не важно, но это не так. Ну да, бывают сказки и с плохим концом. Нет, это не значит, что те сказки плохие. Они не плохие, а просто грустные. Ведь в сказке, как и в жизни, всякое случается.

Но я считаю, что сказка должна… нет, не просто должна, а обязана иметь счастливое завершение, а иначе, зачем вообще нужна сказка. Ладно, я расскажу по порядку о том, что происходило дальше.

Агония (от греческого αγωνία) — предсмертные муки.

Левитация (от латинского levitas «лёгкость, легковесность») — явление, при котором предмет без видимой опоры парит в пространстве, не падая вниз.

Эксцентриситет — (из геометрии) числовой параметр, показывающий степень отличия эллипса от окружности. Для окружности эксцентриситет равен нулю. Чем больше вытянут эллипс, тем больше эксцентриситет.

Апогей — наивысшая точка орбиты спутника Земли, а перигелий — самая низкая точка орбиты вокруг Солнца.

Эпицентр — точка, расположенная над центром чего-либо. Например, эпицентр землетрясения. В силу упадка грамотности во второй половине 20-го века, это слово стали применять не по месту, не понимая его смысла. Например, часто говорят: «эпицентр событий», «эпицентр праздника» и так далее.

Люди, которых называют экстрасенсами, ясновидящими, колдунами, часто для оболванивая людей используют научные термины, смысла которых не понимают, и примешивают к ним религиозные мифы и суеверия.

Трицефал — образовано от греческого слова «цефал» (точнее «кефал»), что в переводе означает «голова». То есть трицефал — трёхголовый.

Бицефал — двухголовый.

Анацефал — безголовый.

Тартар — в древнегреческой мифологии так называется Царство Мёртвых, в которое попадают души умерших.

Аид — в древнегреческой мифологии царь Тартара.

Кербер — чудовищный трёхглавый пёс, охраняющий вход в Тартар.

Каньон — глубокая и узкая долина с отвесными склонами, почти полностью занятая текущей по ней рекой.

Грот — расширение пещеры после узкого прохода.

Зевс — в греческой мифологии верховный бог, громовержец.

Медуза Горгона — мифическое чудовище в облике женщины, от взгляда которой всё живое от страха превращалось в камень.

Гадес — ещё одно имя Аида.

Геката — в греческой мифологии трёхликая богиня Мрака, ночных видений и колдовства, имеющая три туловища и три головы — лошади, льва и собаки. При встрече с ней у людей застывает в жилах кровь.

Полифем — циклоп-людоед.

Персефона — жена Аида.

Тифон — мифическое стоглавое оглушительно орущее существо, заточённое Зевсом под горой Этной.

Стикс — река в подземном царстве Аида, через которую переправляются в Тартар души умерших.

Харон — в древнегреческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс из Мира Живых в Тартар.

Монету достоинством в один обол платят Харону души умерших, чтобы тот перевёз их через реку Стикс в царство Аида, в Тартар.

Элеутерия — от греческого «Ελευθερία» (звучит примерно как «Элефтерия»), в переводе на русский означает «свобода».