© Mary Norton Th e Borrowers

The Borrowers © Mary Norton 1952

This edition is published by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and Van Lear Agency

© Харченко В.В., ИД «ШКОЛА», иллюстрации, 2016

© Г. Островская, перевод на русский язык, наследники, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Первая рассказала мне о них миссис Мей.

Нет, не мне. Не могла же это быть я – эта вспыльчивая, неаккуратная, своевольная девочка с дерзким взглядом и дурной привычкой кусать ногти. Кажется, её звали Кейт. Да, так и есть – Кейт. Хотя как её звали, не так уж важно: она почти не участвует в нашей истории.

Миссис Мей занимала две комнаты в квартире родителей Кейт в Лондоне, будучи, как я думаю, их дальней родственницей. Спальня её помещалась на втором этаже, а гостиной служила комната, где они раньше завтракали. В таких комнатах хорошо по утрам, когда солнечные лучи играют на хрустящих гренках и апельсиновом джеме, но после полудня солнце исчезает и комната светится странным серебристым светом, словно уже наступили сумерки.

Тогда в ней появляется что-то печальное, но девочкой Кейт любила всё печальное и частенько проскальзывала к миссис Мей, перед тем как отправиться пить чай, и миссис Мей учила её вязать.

Миссис Мей была старая – суставы у неё почти не сгибались – и… нет, не строгая, просто твёрдо знала, что хорошо, а что плохо, и это заменяло строгость. Кейт никогда не бывала с миссис Мей своевольной, неаккуратной и вспыльчивой, и миссис Мей учила её много чему кроме вышивания: как намотать шерсть овальным клубком, как красиво заштопать дырку, как прибрать у себя в ящике и положить поверх всего, от пыли, лист шуршащей папиросной бумаги.

– Почему ты сегодня такая тихая, детка? – спросила однажды миссис Мей у Кейт, сидевшей безо всякого дела на кожаной круглой подушке. – Что с тобой? Ты что, потеряла дар речи?

– Нет, – сказала Кейт, дёргая пуговку на туфле. – Я потеряла крючок для вязания. – Они делали шерстяное вязаное одеяло из отдельных квадратов; надо было связать ещё тридцать штук. – Но, кажется, знаю, куда положила его, – поспешила она добавить. – На нижнюю полку книжного шкафа.

– На нижнюю полку? – переспросила миссис Мей; её крючок неуклонно двигался вперёд, поблёскивая при свете огня. – Недалеко от пола?

– Да, – сказала Кейт, – но я искала на полу. И под ковриком у постели. Везде. Клубок остался. Там, где я его положила.

– Вот те на! – воскликнула миссис Мей. – Неужели они есть и в этом доме?

– Кто – они? – спросила Кейт.

– Добывайки, – ответила миссис Мей, и Кейт почудилось, что на лице старой дамы промелькнула улыбка.

Кейт уставилась на неё с некоторым страхом, но через минуту всё же спросила:

– А такое бывает на свете?

– Какое – такое?

Кейт моргнула.

– Ну… такие существа, которые живут в твоём доме и… берут твои вещи?

Миссис Мей опустила своё вязанье на колени и спросила:

– А ты как думаешь?

– Не знаю, – сказала Кейт, глядя в сторону и изо всех сил дёргая пуговку на туфле. – Конечно, их не может быть. И всё же… и всё же иногда я думаю, что они есть.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что столько вещей исчезает неизвестно куда. Французские булавки, например. Целые фабрики делают булавки, люди каждый день покупают булавки, и всё же, когда тебе нужна булавка, ты никогда не можешь её найти. Где они все? Вот сейчас, в эту минуту? Куда они деваются? А иголки! Не могут же все иголки, которые мама купила за всю свою жизнь – уж, наверно, не меньше нескольких сотен – валяться по дому.

– Нет, не могут, – согласилась миссис Мей.

– А все остальные мелочи, которые мы покупаем! Каждый раз заново. Карандаши, и спички, и сургуч, и шпильки для волос, и напёрстки…

– И шляпные булавки, – вставила миссис Мей, – и промокательная бумага.

– Промокашки – да, – согласилась Кейт, – но не шляпные булавки.

– Тут ты не права, – сказала миссис Мей, вновь взявшись за вязание. – Без шляпных булавок им не обойтись.

Кейт изумлённо взглянула на неё.

– Не обойтись? Почему?

– Ну, на то есть две причины. Во-первых, шляпная булавка – удобное оружие, а во-вторых… – Миссис Мей вдруг рассмеялась. – Но это всё звучит так дико и… и было так давно!

– Расскажите мне, – попросила Кейт, – расскажите, откуда вы знаете о шляпных булавках. Вы хоть раз видели их?

Миссис Мей бросила на неё удивлённый взгляд.

– Конечно…

– Да не булавки! – нетерпеливо воскликнула Кейт. – А этих… как вы их назвали… добываек.

Миссис Мей перевела дыхание и быстро сказала:

– Нет, никогда.

– Ну так кто-нибудь другой видел! И вы это знаете! Вижу, что знаете.

– Тише, – попросила миссис Мей. – Ни к чему так кричать! – Взглянув на обращённое к ней снизу лицо, она улыбнулась и, отведя глаза, уставилась в пространство, а потом неуверенно начала: – У меня был брат…

Кейт быстро забралась на подушку с ногами и подобрала подол платья.

– И он их видел?!

– Не знаю, – сказала миссис Мей, покачивая головой, и разгладила на коленях вязанье. – Правда не знаю… Он так любил нас дурачить… меня и сестру, рассказывал нам такие небылицы… – Помолчав, она тихо добавила: – Его убили, много лет назад, на северо-западной границе. Погиб, как теперь говорят, смертью храбрых…

– Он был ваш единственный брат?

– Да, младший. Я думаю, именно поэтому… – Она замолчала на миг, всё ещё улыбаясь своим мыслям. – …Он и выдумывал всякие невероятные, такие фантастические истории. Он завидовал нам, я полагаю, потому что мы были старше и лучше умели читать. Он хотел нас удивить, а возможно, даже напугать. И всё же было что-то… возможно, потому, что мы выросли в Индии, где столько таинственных легенд… что-то, заставлявшее нас верить ему. Иногда мы знали, что он нас просто дурачит, но чаще мы не были до конца уверены в этом. – Она наклонилась и аккуратно смела золу, высыпавшуюся за каминную решётку. Затем, всё ещё с метёлочкой в руках, снова уставилась на огонь. – Он был не очень крепкий мальчик: в первый же год, когда приехал в Англию, чтобы пойти в школу, заболел ревматизмом, пропустил целый семестр, и его отправили к нашей двоюродной бабушке тёте Софи, что жила за городом. Позже я тоже туда ездила. Это был такой странный старый дом… – Миссис Мей повесила метёлочку на медный крючок, где она всегда висела, и, отряхнув платком руки, снова взялась за вязание. – Зажги-ка лучше лампу.

– Ещё рано зажигать, – умоляюще проговорила Кейт, наклоняясь к ней. – Пожалуйста, рассказывайте дальше. Пожалуйста…

– Но я уже всё рассказала.

– Нет, не всё. Этот старый дом… он там увидел… этих… этих?..

Миссис Мей рассмеялась.

– Там ли он увидел добываек? Да, так он сказал нам… хотел заставить в это поверить. Мало того: по его словам, не только видел, но даже был близко с ними знаком, став, так сказать, частью их жизни и – в каком-то смысле – сделавшись добывайкой.

– О, пожалуйста, пожалуйста, расскажите мне. Постарайтесь вспомнить. С самого-самого начала.

– Но я и не забывала ничего: до сих пор всё прекрасно помню. Как ни странно, я помню это лучше, чем многие настоящие события своей жизни. Быть может, это тоже настоящие события. Не знаю. Понимаешь, когда возвращались в Индию, мы с братом спали в одной каюте… сестра делила каюту с гувернанткой. Ночи были такие жаркие и душные, что часто мы не могли уснуть и брат часами рассказывал мне о добывайках, повторял их разговоры, вновь и вновь описывал подробности… старался представить, как они поживают, что делают и…

– «Они»? Кто «они»?

– Хомили, Под и маленькая Арриэтта.

– Под?

– Да. Даже имена у них звучали неправильно. Они думали, что у них собственные имена, непохожие на человеческие, но вы сразу слышали, что и имена взяты ими у людей. Даже у дядюшки Хендрири и его дочки Эглтины. Всё, что имели, они добывали у людей, у них не было ничего собственного. Ничего. И при этом они были очень обидчивы, очень высокого мнения о себе и думали, что являются хозяевами земли.

– Не понимаю.

– Они думали, что мы, люди, созданы только для того, чтобы исполнять всякую чёрную работу… рабы-великаны, предоставленные в их распоряжение. Во всяком случае, так они говорили друг другу. Но брат утверждал, что в глубине души они боялись. Он считал, что от этого они и сделались такими маленькими: от страха. С каждым поколением они становились меньше и меньше и прятались всё глубже и глубже. В давние времена здесь, в Англии, наши предки рассказывали много историй о маленьком народце[1].

– Да, я знаю, – отозвалась Кейт.

– В наши дни, – неторопливо продолжила миссис Мей, – если они и существуют, то найти их можно, вероятно, только в старых, спокойных домах, далеко от больших городов и шума; в домах, где жизнь идёт по установившемуся раз и навсегда порядку. Порядок для них – порука безопасности; им очень важно знать, в какие комнаты можно заходить и когда. Они не останутся надолго в доме, где живут неаккуратные взрослые, непослушные дети и домашние животные.

Тот старый дом был, конечно, для них идеальным… хотя некоторые из них считали, что он чуть-чуть холодноват и несколько пустоват. Тётя Софи была прикована к постели, после того как упала с лошади во время охоты лет двадцать назад. А кроме неё там была только миссис Драйвер, экономка и кухарка, да Крампфирл, садовник. Изредка появлялась на короткое время какая-нибудь служанка. И всё. Когда мой брат приехал туда, ему ещё долго пришлось лежать в постели, и первое время добывайки, по-видимому, не знали о его существовании.

Он спал в бывшей детской, за классной комнатой. В то время классной комнатой больше не пользовались, мебель стояла в чехлах, и там было полно всякого старья – сундуки и сундучки всех размеров, сломанная швейная машина, парта, портновский манекен, стол и несколько стульев, пианола; дети, которые когда-то на ней играли – дети тёти Софи, – уже давно выросли, женились, вышли замуж, умерли или разъехались по свету. Дверь между детской и классной комнатой всегда стояла открытой настежь, и с кровати брату была видна большая картина над камином, изображавшая битву при Ватерлоо, и на стене в углу – шкафчик со стеклянными дверцами, в котором стоял на полках кукольный сервиз, очень старый и хрупкий. Если дверь из классной комнаты тоже оставляли открытой, он видел освещённый коридор, который вёл к лестнице. Каждый день под вечер на площадке лестницы появлялась миссис Драйвер с подносом в руках, где лежало печенье и стоял высокий гранёный графин с доброй старой мадерой. Она несла его в спальню тёти Софи и на обратном пути прикручивала газовый рожок в коридоре, так что оставался лишь маленький голубой язычок, а затем, тяжело ступая, медленно спускалась по лестнице и исчезала внизу.

Там, внизу, в холле, стояли часы, и всю ночь мальчик слышал, как они отбивают время. Это были высокие напольные часы-куранты, очень старые.

Каждый месяц в дом приходил мистер Фрит из Лейтон-Баззарда и заводил их, как это раньше делал его отец, а ещё раньше – дед. Говорили (а мистер Фрит знал это наверняка), что за восемьдесят лет часы ни разу не остановились, и можно было предположить, что они ни разу не останавливались и до того. Главное – не сдвигать их с места. Стена за курантами была обшита дубовой панелью, а пол из плитняка так стёрся от частого мытья за все эти годы, что часы, говорил мне брат, стояли словно на каменной платформе.

А под часами в самом низу дубовой панели была дырочка…

Это была дыра Пода… ворота в его крепость… вход в его дом. Не думайте, что дом был поблизости от часов, вовсе нет. К нему вели длинные, тёмные и пыльные, переходы с деревянными дверцами между балками и металлическими воротцами против мышей. Чего только не использовал Под для этих воротец: створку складной тёрки, крышку от шкатулочки для монет, квадратные кусочки дырчатого цинка от старого ящика для хранения мяса, проволочную хлопушку для мух… «Я вовсе не боюсь мышей, – не раз говорила Хомили, – но запаха их не выношу». Напрасно Арриэтта просила позволить ей завести мышку, маленького мышоночка, которого она выкормила бы с рук… «как Эглтина». Хомили сразу же начинала грохотать крышками от кастрюль и восклицала: «И вспомни, что с ней случилось!» – «Что? – всякий раз спрашивала Арриэтта. – Что случилось с Эглтиной?» Но на это никто не давал ей ответа.

Только Под знал дорогу к дыре под часами – не дорога, а настоящий лабиринт. Только Под умел открывать воротца. На них были сложные задвижки-застёжки, сделанные из заколок для волос и французских булавок, и только Под знал их секрет. Его жена и дочка вели жизнь без тревог и забот в уютной квартирке под кухней, далеко от опасностей, которыми мог грозить дом над их головой. В кирпичной стене ниже уровня кухонного пола имелась решётка, сквозь которую Арриэтте был виден сад – кусочек гравийной дорожки и клумбы, где весной цвели крокусы и куда ветер приносил лепестки с цветущих деревьев. Позднее там расцветал куст азалии, и иногда прилетали огромные птицы: что-то клевали, резвились, а порой дрались.

«Ну виданное ли это дело – часами сидеть и глазеть на птиц! – ворчала Хомили. – А когда мне что-нибудь от тебя нужно, тебе всегда недосуг. В моём доме, у моих мамы и папы, не было никакой такой решётки, и слава богу! Ну-ка сбегай принеси мне картошки».

Так она говорила и в тот день, когда, прикатив картофелину из кладовой по пыльному проходу под половицами, Арриэтта сердито пнула её ногой, так что та влетела в кухню, где Хомили что-то готовила, наклонившись над плитой.

– Да что это с тобой?! – воскликнула она сердито, оборачиваясь к дочери. – Ещё немного, и я оказалась бы в кастрюле с супом. И когда я говорю «принеси картошки», я имею в виду именно «картошку», а не картошку.

– Откуда я знала, сколько тебе нужно, – пробормотала Арриэтта, а Хомили, возмущённо фыркнув, сняла с гвоздя на стене половинку сломанных маникюрных ножниц, чтобы срезать кожуру, и проворчала:

– Ты погубила эту картофелину, и мне пришлось её очистить, поэтому откатить назад не получится.

– Подумаешь, важность, – пожала плечами Арриэтта. – Да их там целая куча.

– Вы только послушайте её! Целая куча! Да понимаешь ли ты, – серьёзно и даже торжественно провозгласила Хомили, откладывая «нож», – что твой отец рискует жизнью всякий раз, когда добывает картофель?!

– Я хотела сказать, что у нас в кладовой его целая куча.

– Ладно, что бы ты ни хотела сказать, не вертись у меня под ногами, – буркнула Хомили и опять взялась за нож. – Мне надо готовить ужин.

Арриэтта вышла в столовую – там в очаге уже ярко пылал огонь, и комната выглядела весело и уютно. Хомили гордилась своей столовой. Стены её были оклеены обрывками писем, найденных в мусорной корзине, которые были расположены так, что строчки бежали сверху вниз вертикальными полосками. На стенах висели разноцветные портреты королевы Виктории – марки, несколько лет назад добытые Подом из коробочки на бюро в кабинете. Там стояла лакированная, обитая внутри бархатом шкатулка для украшений, которая служила им стулом-ларём, и незаменимая в хозяйстве вещь – комод, сделанный из спичечных коробков. Имелся и покрытый красной плюшевой скатертью круглый стол, который Под смастерил из деревянного донца коробочки для пилюль, взяв в качестве ножки резную подставку от шахматного коня. (Пропажа этого коня в своё время вызвала большую суматоху в доме, когда старший сын тёти Софи, неожиданно приехавший к ней на несколько дней, пригласил викария «сразиться после обеда». Роза Пикхетчет, служанка, заявила, что немедленно от них уходит. Вскоре после этого обнаружилось, что недостаёт кое-каких других мелочей. С тех пор в дом не брали служанок, и миссис Драйвер царствовала безраздельно.) Сам конь – так сказать, его бюст – стоял в углу на подставке-катушке и, поскольку выглядел очень изысканно, придавал комнате тот особый оттенок, который может дать только скульптура.

Возле очага в деревянном пенале Арриэтты была библиотека, состоявшая из набора тех миниатюрных томиков, которые так любили в Англии во времена королевы Виктории. Арриэтте они казались огромными, как церковная Библия. Среди них были: изданный Брюсом «Географический справочник Мальчика-с-пальчика», включающий самые современные для начала века названия, и «Словарь Мальчика-с-пальчика» с краткими объяснениями научных, философских и технических терминов, томик «Комедии Вильяма Шекспира для Мальчика-с-пальчика» с предисловием об авторе, ещё одна книжка с чистыми страницами, которая называлась «Памятные заметки», и последняя – по списку, но не по значению – любимейшая книга Арриэтты «Дневник Мальчика-с-пальчика с пословицами и поговорками», где для каждого дня года было своё изречение, а в предисловии давалось жизнеописание человечка по прозвищу Мальчик-с-пальчик, который женился на девушке по имени Мерси Лавиния Бамп. Титульный лист украшала гравюра, изображавшая их экипаж, запряжённый парой лошадей величиной с мышь. Арриэтта, умная девочка, знала, что лошади не могут быть такими маленькими, но не представляла, что Мальчик-с-пальчик показался бы добывайкам не таким уж крошкой.

Арриэтта научилась читать по этим книгам, а писать – копируя буквы с обоев на стене, для чего ей приходилось сворачивать голову набок. Даже умея писать, она не всегда делала записи в дневнике, однако почти каждый день снимала его с полки, чтобы прочитать очередное изречение. Сегодня там было написано: «Тише едешь – дальше будешь». Арриэтта отнесла книгу к очагу и села, поставив ноги на решётку.

– Что ты делаешь, Арриэтта? – спросила из кухни Хомили.

– Пишу дневник.

– А…

– Тебе что-нибудь нужно? – Арриэтта могла не бояться: Хомили любила, когда она пишет, и вообще поощряла все виды культуры. Сама она, бедняжка, даже букв не знала.

– Ничего, ничего! – сказала мать, грохоча крышками. – Успеется.

Арриэтта вынула карандаш. Это был маленький белый карандашик с привязанной к нему шёлковой ленточкой, снятый с бальной программки, но в крошечных ручках казался не меньше скалки.

– Арриэтта! – снова позвала из кухни Хомили.

– Да?

– Подбрось-ка немного угля в огонь.

Крепко ухватив книгу обеими руками, Арриэтта с усилием сняла её с колен. Они держали топливо – угольную крошку и измельчённое свечное сало – в оловянной горчичнице и подбрасывали его в очаг ложечкой для горчицы. Арриэтта чуть-чуть наклонила ложечку, стряхнула несколько крупинок, чтобы не затушить огонь, и осталась возле очага, наслаждаясь теплом. Это был замечательный очаг: дедушка смастерил его из цевочного колеса, которое когда-то стояло в прессе для приготовления сидра. Спицы колеса расходились в разные стороны, в центре имелось гнёздышко для самого очага, а над ним был колпак из воронки, подвешенной раструбом вниз. Через эту воронку некогда наливали керосин в лампу, стоявшую в холле. Целая система труб, отходившая от горлышка воронки, уносила дым наверх, в кухонный дымоход. Разжигали очаг полешками-спичками, а уж потом подбрасывали угольную крошку, и, когда он разгорался и железо раскалялось, Хомили ставила на спицы серебряный напёрсток с супом, чтобы потихоньку кипел, а Арриэтта калила орехи. Какие это были славные, уютные зимние вечера! Арриэтта с огромной книгой на коленях – иногда она читала родителям вслух, – Под с сапожной колодкой в руках (он умел шить замечательные башмаки из лайковых перчаток… теперь, увы, только для своей семьи) и Хомили, наконец-то закончив дела, со своим вязаньем.

Вязать Хомили обожала и вязала всё: нижнее бельё, фуфайки, жакеты, чулки – на булавках с головками, а иногда на штопальных иглах. Возле её кресла всегда стоял огромный, высотой со стол, моток шёлка или простых ниток. Иногда, когда она слишком резко дёргала нитку, моток опрокидывался и выкатывался через открытые двери прямо в тёмный проход. Тогда Арриэтту посылали прикатить его обратно, аккуратно наматывая по пути. Пол в столовой был покрыт тёмно-красной промокательной бумагой, не только мягкой и красивой, но и хорошо впитывавшей всё, что на неё проливали. Время от времени Хомили её меняла, когда можно было раздобыть новую наверху, но с тех пор, как тётя Софи слегла в постель, миссис Драйвер редко вспоминала о промокательной бумаге, разве что когда в доме ожидали гостей. Хомили любила вещи, которые избавляли её от стирки, ведь не так-то просто сушить бельё, когда живёшь в подполье. Воды, правда, у них было предостаточно – и холодной, и горячей – благодаря батюшке Пода, который отвёл трубки от кухонного котла. Купались они в фарфоровой супнице. Кончив купаться, вылив воду и вытерев ванну, полагалось закрыть её крышкой, чтобы никому не вздумалось складывать в неё грязные вещи. Мыло, целый большой брусок, висело на крюке в кладовой, и они отрезали от него по кусочку. Хомили любила дегтярное мыло, но Под и Арриэтта предпочитали сандаловое.

– А сейчас что ты делаешь, Арриэтта? – опять окликнула дочку Хомили.

– Всё ещё пишу.

Арриэтта снова обеими руками взяла книжку и взгромоздила себе на колени, потом лизнула кончик огромного карандаша и, глубоко задумавшись, уставилась в пространство. Она разрешала себе написать (когда вообще вспоминала о своём дневнике) одну-единственную строчку в день, потому что у неё никогда в жизни – в этом она была уверена – не будет больше дневника и, если она напишет двадцать строчек на каждой странице, ей хватит этого дневника на двадцать лет. Арриэтта вела дневник уже два года, и сегодня, 22 марта, прочитала свою последнюю запись: «Мама сердится». Она ещё подумала, затем под словом «мама» поставила знак «—//—», а под словом «сердится» написала «беспокоится».

– Что, ты сказала, ты делаешь? – окликнула её Хомили.

Арриэтта закрыла дневник.

– Ничего, мама.

– Тогда, будь умницей, наруби мне луку… Отец что-то запаздывает сегодня…

Арриэтта со вздохом отложила дневник и пошла на кухню, где, забрав у матери кольцо лука и повесив себе на шею, принялась искать кусочек бритвенного лезвия.

– Фу, Арриэтта! – воскликнула Хомили. – На чистую кофточку! Ты хочешь, чтобы от тебя пахло как от мусорного ведра? На, возьми ножницы…

Арриэтта переступила через луковое кольцо, словно это был детский обруч, и принялась рубить его на части.

– Отец запаздывает, – снова проговорила Хомили, – и это я виновата. Лучше бы я не…

– Что «не»? – спросила Арриэтта. Глаза её налились слезами, в носу щипало; она громко шмыгнула носом и подумала, как было бы хорошо вытереть его о рукав.

Хомили откинула назад прядь жидких волос. Мысли её витали где-то далеко.

– Это всё та чашка, что ты разбила…

– Но я разбила её давным-давно… – начала Арриэтта, моргая и громко шмыгая носом.

– Знаю, знаю. Ты тут ни при чём. Это всё я. Не в том дело, что ты разбила чашку, а в том, что я сказала отцу…

– Что ты ему сказала?

– Ну, я просто сказала… там же есть ещё чашки, в этом сервизе, сказала я, там, наверху, в угловом настенном шкафчике в классной комнате.

– Не вижу в этом ничего плохого, – возразила Арриэтта, кидая кусочки лука один за другим в кипящий суп.

– Но он очень высоко висит, этот шкафчик, туда надо забираться по портьерам. А твой отец в его годы… – И она вдруг села на пробку с металлической головкой от бутылки из-под шампанского. – Ах, Арриэтта, лучше бы я никогда не упоминала об этой чашке!

– Не волнуйся, папа знает, что ему по силам.

Арриэтта вытащила резиновую пробку от флакончика из-под духов, которой было заткнуто отверстие в трубе с горячей водой, выпустила несколько капель в жестяную крышечку от пузырька из-под пилюль, затем добавила туда холодной воды и принялась мыть руки.

– Может, и так, – сказала Хомили. – Но я без конца твердила ему про эту чашку. Ну зачем мне она?! Твой дядюшка Хендрири никогда не пил ни из чего, кроме простой желудёвой чашки, а дожил до преклонного возраста, и у него хватило сил переехать на другой конец света. У моих родителей был один-единственный костяной напёрсток, из которого пили все по очереди. Но если у тебя была настоящая фарфоровая чашка… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, – ответила Арриэтта, вытирая руки о полотенце, сделанное из бинта.

– Главное – портьеры. Ему не взобраться по портьере в его годы… по этим бомбошкам…

– Со шляпной булавкой взберётся, – возразила Арриэтта.

– С булавкой! И этому тоже я его научила! «Возьми шляпную булавку, – сказала я ему, – привяжи кусочек тесьмы к головке и подтягивайся на ней». Это когда я просила, чтобы он добыл часы с изумрудами в Её спальне. Хотела знать, сколько времени печётся пирог! – Голос Хомили задрожал. – Твоя мать дурная женщина, Арриэтта. Эгоистка – вот она кто.

– Знаешь что? – внезапно воскликнула Арриэтта.

Хомили смахнула слезу и еле слышно спросила:

– Что?

– Я могу взобраться по портьере.

Хомили встала.

– Хорошенькое дело! Да как ты смеешь говорить мне такие вещи?!

– Но я могу, могу, могу! Я сумею добывать всё, что надо.

– Ах! – чуть не задохнулась Хомили. – Гадкая девчонка! Как у тебя только язык поворачивается?! – И снова рухнула на табуретку из пробки. – Вот до чего, значит, дошло!

– Мамочка, не надо, пожалуйста, – взмолилась Арриэтта, – ну не расстраивайся же так!

– Как ты не понимаешь… – с трудом начала Хомили, но, не в состоянии найти убедительные слова, уставилась на стол, потом наконец подняла к дочери осунувшееся лицо: – Детка моя, ты не знаешь, о чём говоришь. Добывать совсем не так легко. Ты не знаешь… и, слава богу, никогда не узнаешь, – голос её упал до боязливого шёпота, – как там, наверху…

Арриэтта ничего не сказала, но через минуту спросила:

– А как там, наверху?

Хомили вытерла лицо передником и, пригладив волосы, начала:

– Твой дядюшка Хендрири, отец Эглтины… – И вдруг остановилась. – Послушай!.. Что это?

Издали донёсся еле слышный звук… словно защёлкнули щеколду.

– Отец! – воскликнула Хомили. – Ой, на что я похожа! Где гребешок?

У них был даже гребешок – крошечный серебряный старинный гребешочек для бровей, выпавший когда-то из ларчика в верхней гостиной. Хомили быстро провела им по волосам, сполоснула красные, заплаканные глаза, вздохнула, и, когда появился Под, она, улыбаясь, разглаживала обеими руками передник.

Под медленно вошёл в комнату – всё ещё с мешком на спине, – прислонил к стене шляпную булавку с болтающейся тесёмкой и поставил посреди кухонного стола чашку из кукольного сервиза, выглядевшую здесь салатницей или суповой миской.

– Ой, Под… – начала было Хомили.

– Блюдце тоже принёс. – Под опустил с плеч мешок, развязал и достал из него блюдце. – Принимай! Как раз в пару.

У него было круглое, как булочка с изюмом, лицо, но сейчас щёки как-то обвисли.

– Ой, Под, – встревожилась Хомили, – ты неважно выглядишь. Ты здоров?

Под сел на табурет.

– Вполне.

– Ты забрался по портьере? – не унималась Хомили. – Не следовало, наверное: это слишком тебя разволновало.

Под скорчил непонятную гримасу, глаза его, как на шарнирах, повернулись к Арриэтте. Хомили уставилась на мужа, открыв рот, затем обернулась к дочери и деловито сказала:

– Ну-ка иди к себе, Арриэтта: быстренько, быстренько, будь умницей, а я поговорю с папой и принесу тебе ужин.

– Ну-у, – протянула та, – разве нельзя посмотреть, что ещё добыл папочка?

– У него ничего больше нет. Только еда. Чашку с блюдцем ты уже видела.

Арриэтта пошла в столовую, чтобы убрать на место дневник, и замешкалась, прилаживая свечку на перевёрнутую кверху остриём кнопку, служившую им подсвечником.

– Что ты там возишься? – ворчливо промолвила Хомили. – Дай её сюда. Видишь, её надо ставить вот так. Быстренько иди к себе.

– Спокойной ночи, папочка, – сказала Арриэтта, целуя отца в плоскую бледную щёку.

– Осторожней там со светом, – по привычке предупредил Под, проводив дочь взглядом своих круглых глаз.

– Ну, Под, – сказала Хомили, когда за Арриэттой закрылась дверь и они остались одни, – в чём дело? Что случилось?

– Меня увидели, – без всякого выражения произнёс тот.

Хомили, словно слепая, протянула вперёд руку, нащупала край стола и, ухватившись за него, со стоном медленно опустилась на табурет.

– Ой, Под!

Повисла тишина. Под не сводил глаз с Хомили, а та уставилась на стол, потом подняла белое как мел лицо.

– Как это произошло?

Под заёрзал на месте.

– Не знаю, но меня увидели, и это очень плохо.

– Ни одного из нас, – медленно проговорила Хомили, – не видели после дядюшки Хендрири, да и его, говорят, за сорок пять лет видели первого. – Пальцы её судорожно сжались, словно в голову ей пришла какая-то ужасная мысль. – И всё равно, Под, я отсюда не уйду!

– Никто тебя и не просит, – буркнул тот.

– Уйти и жить, как Хендрири и Люпи, в барсучьей норе! На другом конце света… среди земляных червей!

– Всего в двух полях отсюда, за рощей, – возразил Под.

– Орехи – вот вся их еда! И ягоды. Я не удивлюсь, если они едят мышей…

– Ты и сама ела мышей, – напомнил жене Под.

– И всюду сквозняки, и сырость, и дети растут без присмотра, как дикари. Подумай об Арриэтте! – сказала Хомили. – Вспомни, как мы её воспитали. Единственный ребёнок. Она там погибнет. Для Хендрири это не так страшно.

– Почему? – удивился Под. – У него пятеро.

– Вот именно потому, – объяснила Хомили. – Когда у тебя пятеро детей, за их воспитанием не очень-то уследишь. Но главное сейчас не это… Кто тебя увидел?

– Мальчик.

– Что? – воскликнула Хомили.

– Мальчик. – Под изобразил руками в воздухе силуэт. – Ну… мальчик.

– Но в доме же нет… Какой мальчик?

– Не понимаю. Что значит «какой»? Мальчик в ночной рубашке. Просто мальчик. Ты же знаешь, что такое мальчик.

– Да, – ответила Хомили, – я знаю, что такое мальчик. Но вот уже лет двадцать как в доме нет никаких мальчиков.

– Не было, – возразил Под. – А теперь есть.

Хомили молча уставилась на него, но Под храбро встретил её взгляд, потом она спросила:

– Где он тебя увидел?

– В классной комнате.

– А-а… когда ты доставал чашку?

– Да.

– У тебя разве нет глаз? Ты не мог сперва посмотреть по сторонам?

– В классной комнате никогда никого не бывает. Больше того, и сегодня тоже не было.

– А где же он был?

– В постели. В детской, или как там она у них зовётся. Вот где. Сидел в постели. А дверь была открыта.

– Ну, мог бы заглянуть и в детскую.

– Да как же я мог – на портьере, на полпути от пола!

– Это там он тебя увидел?

– Да.

– С чашкой?

– Да. Я не мог двинуться ни вверх, ни вниз.

– Ах, Под, – сказала Хомили, – не надо было мне тебя пускать. В твои-то годы…

– Да нет, не в этом дело! Ты меня неправильно поняла. Наверх я взобрался с лёгкостью: взлетел как птичка, можно сказать, и бомбошки не понадобились, – а вот потом… – Под наклонился к ней. – В руке у меня была чашка, если ты понимаешь, что я имею в виду. – Он снял чашку со стола. – Она не очень-то лёгкая. Её можно держать за ручку вот так… но она тянет, если так можно выразиться, вниз. Её нужно держать в двух руках. Кусок сыра или яблоко – другое дело, я их просто роняю: толкну, они и упадут, а я слезу потихоньку да и подберу их, – а с чашкой в руке… понимаешь теперь? И когда спускаешься, надо глядеть, куда ставишь ногу. А некоторые бомбошки на портьере оторваны. Не знаешь, за что и ухватиться, чтобы не упасть…

– Ах, Под, – проговорила Хомили, чуть не плача, – что же ты сделал?

– Ну… он взял у меня чашку.

– Что?! – в ужасе воскликнула Хомили.

– Понимаешь, он сидел в постели и смотрел на меня. Я провёл там, на портьере, не меньше десяти минут, потому что часы пробили четверть…

– Но что значит «он взял чашку»?

– Ну, он слез с кровати, подошёл ко мне и сказал: «Давай мне чашку».

– Ой! – выдохнула Хомили, глядя на него во все глаза. – И ты дал?

– Он сам взял, да так осторожно, а когда я спустился, отдал обратно.

Хомили закрыла лицо руками.

– Да не расстраивайся ты так! – взволнованно проговорил Под.

– Он мог тебя поймать! – сдавленным голосом произнесла Хомили, и плечи её затряслись.

– Мог. Но он лишь протянул мне чашку и сказал: «Возьмите, пожалуйста».

Хомили подняла на него глаза.

– Что нам теперь делать?

Под вздохнул.

– А что мы можем? Ничего. Разве что…

– Ах нет, нет! – воскликнула Хомили. – Только не это. Только не переселяться. Да ещё теперь, когда я всё здесь так уютно устроила: и часы у нас есть, и всякое другое.

– Ну, часы можно взять с собой, – сказал Под.

– А Арриэтта? Как насчёт её? Она совсем не такая, как её двоюродные братья: умеет читать, писать и шить…

– Он не знает, где мы живём.

– Но они найдут нас! – воскликнула Хомили. – Вспомни Хендрири. Они принесли кошку и…

– Полно, полно, – остановил жену Под. – Зачем вспоминать прошлое?

– Но и забывать о нём нельзя. Они принесли кошку и…

– Верно, но Эглтина была совсем не такая, как Арриэтта.

– Нет? Но она же её ровесница.

– Они ничего ей не рассказывали, понимаешь? И это было большой ошибкой. Они делали вид, будто на свете нет ничего, кроме нашего подполья, не рассказывали о миссис Драйвер или Крампфирле и, уж конечно, и словечком не обмолвились о кошках.

– В доме и не было кошки, – напомнила ему Хомили, – до тех пор, пока человеки не увидели Хендрири.

– Но потом-то была, – возразил Под. – Детям нужно всё говорить – так я считаю, – не то они сами начинают разузнавать, что к чему.

– Под, – растерянно проговорила Хомили, – мы ведь тоже ничего не рассказывали Арриэтте.

– Ну, она и так многое знает. У нас же есть решётка…

– Она ничего не знает об Эглтине и о том, что будет, если кого-то из нас увидит кто-то из человеков.

– Ну что ж, когда-нибудь расскажем: мы ведь и так собирались, – но к чему спешить?

Хомили поднялась с места.

– Под, мы должны сделать это сегодня.

Арриэтта, лежа под своим вязаным одеялом, не спала и смотрела в потолок. Это был очень интересный потолок. Под смастерил для дочери спальню из двух коробок из-под сигар, и на потолке были нарисованы прекрасные дамы в развевающихся газовых платьях, которые дули в трубы на фоне ярко-голубого неба. Внизу зеленели перистые пальмы, и крошечные белые домики стояли вокруг площади… Это была великолепная картина, особенно когда горела свеча, но сегодня Арриэтта смотрела на неё и не видела. Стенки коробки из-под сигар не очень толстые, и она слышала родительские голоса, то поднимавшиеся чуть не до крика, то падавшие до шёпота; слышала своё имя; слышала, как Хомили воскликнула: «Орехи – вот вся их еда! И ягоды», – а спустя немного времени тревожный вопрос: «Что нам теперь делать?»

Когда Хомили подошла к её кровати, Арриэтта поднялась, послушно закуталась в одеяло и пошлёпала босиком в тёплую кухню. Там, усевшись на низкую скамеечку и обхватив колени руками, девочка внимательно посмотрела сперва на отца, затем на мать. Хомили опустилась на колени, обняла дочь за худенькие плечи и торжественно начала:

– Наверное, ты знаешь о том, что там, наверху…

– О чём – о том? – не поняла Арриэтта.

– О двух великанах.

– Да: это старая тётя Софи и миссис Драйвер.

– Верно. И Крампфирл в саду. – Хомили положила загрубевшую от работы ладонь на стиснутые руки дочери. – Ты слышала что-нибудь о дяде Хендрири?

Арриэтта задумалась, потом сказала:

– Да. Он уехал на край света.

– Переселился, – поправила её Хомили, – на другую квартиру. С тётей Люпи и детьми. В барсучью нору… дыру на склоне, где растёт боярышник. А почему, как ты думаешь?

– О! – воскликнула Арриэтта, и лицо её просияло. – Чтобы жить на свежем воздухе… лежать на солнышке… бегать по траве… качаться на ветках, как птицы… высасывать из цветов мёд…

– Глупости это! – рассердилась Хомили. – Откуда такие дурные привычки? И кроме того, у дяди Хендрири ревматизм. А переселился он потому, что его увидели.

– О!.. – ужаснулась Арриэтта.

– Его видела двадцать третьего апреля тысяча восемьсот девяносто второго года Роза Пикхетчет в гостиной на полочке над камином. Надо же было выбрать такое место! – добавила вдруг Хомили удивлённо, словно говорила сама с собой.

– О!.. – опять воскликнула Арриэтта.

– Я никогда ни от кого не слышала, никто не счёл нужным мне сообщить, почему он вообще туда забрался. Всё, что там стоит, говорит твой отец, видно с пола или с ручек бюро, если стать боком и держаться за ключ. Так отец и поступает, если заходит в гостиную.

– Говорили, он полез за пилюлями от печени, – заметил Под.

– Что ты имеешь в виду? – удивлённо воскликнула Хомили.

– Для Люпи, – устало объяснил Под. – Кто-то пустил слух, что на каминной полке в гостиной лежат пилюли от печени…

– Вот как? – задумчиво проговорила Хомили. – Я никогда об этом не слышала. Ну и всё равно это был глупый и безрассудный поступок, никому не нужный риск. Оттуда не спустишься иначе как по шнуру от колокольчика. Говорят, Роза смахнула с него пыль метёлочкой, и он стоял так неподвижно рядом с фарфоровым купидоном, что она ни за что не обратила бы на него внимания, если бы он не чихнул. Она была ещё недавно в доме и не знала все статуэтки. Она так завизжала, что мы услышали её даже здесь, под кухней. После того её было не заставить вытирать пыль – разве только со столов и стульев.

– Я редко захожу в гостиную, – вставил словечко Под. – Не стоит труда. Там всё стоит на своём месте, и, если что пропадёт, они сразу заметят. Конечно, бывает, остаётся что-нибудь на столе или на полу возле стула, но только если там были гости, а у них давно уж не бывает гостей: лет десять-двенадцать. Я могу сейчас, не сходя с места, перечислить тебе всё, что есть в гостиной, начиная с горки у окна до…

– А сколько в этой горке красивых вещиц! – прервала его Хомили. – И многие из литого серебра. Там есть серебряная скрипка со струнами и смычком, как раз под рост нашей Арриэтте.

– Что толку в вещах, – вздохнул Под, – которые лежат под стеклом.

– А разве ты не можешь разбить стекло? – удивилась Арриэтта. – Самый уголочек, чуть-чуть ударить, крошечный ку… – Голос её прервался, когда она увидела, с каким удивлением – даже ужасом – смотрит на неё отец.

– Послушай-ка, дорогая, – начала сердито Хомили, но тут же взяла себя в руки и ласково похлопала дочку по плечу. – Она же не понимает, что такое «добывать», – объяснила она Поду. – Она не виновата. – Хомили снова обернулась к Арриэтте: – Чтобы добывать, нужна сноровка – это своего рода искусство. Из всех семейств, которые жили в этом доме, остались мы одни, и знаешь почему? Потому что твой отец – самый искусный из всех добываек; искуснее его в наших краях не было с… ну, со времён, когда ещё был жив твой дедушка. Даже тётя Люпи не могла этого отрицать. А уж куражу в нём было по молодости! Я своими глазами видела, как он прошёл весь обеденный стол из конца в конец уже после того, как прозвучал гонг к ужину, и взял с каждого блюда орех, или конфету, или ещё что-нибудь из десерта и спустился по складке скатерти до того, как в дверь вошёл первый человек. Просто так, для забавы.

– Смысла-то в этом никакого… – не очень уверенно сказал Под.

– Пусть, а всё ж таки кто, кроме тебя, отважился бы на такое?

– Глупость всё это, – вздохнул Под и повернулся к Арриэтте. – Мы не ломаем ничего и не бьём: это уже не будет называться «добывать».

– Тогда мы жили богато, – сказала Хомили. – Ах какие у нас водились красивые вещи! Ты ещё крошкой была, Арриэтта, не помнишь. У нас был ореховый гарнитур из кукольного домика, и набор рюмок зелёного стекла, и музыкальная шкатулка. К нам приходили родственники, и мы устраивали балы. Помнишь, Под? И не только родственники. У нас бывали даже Клавесины. Все бывали, кроме этих Надкаминных из кабинета. Мы танцевали тогда до упаду, а молодёжь чуть не до утра сидела у решётки. Наша шкатулка играла три песенки: «Клементина», «Боже, храни королеву» и «Почтовый галоп». Все нам завидовали тогда, даже Надкаминные.

– А кто это такие? – спросила Арриэтта.

– Неужели я тебе не рассказывала о них? – воскликнула Хомили. – Об этих чванливых господах, что жили высоко на стене за резной обшивкой над каминной доской в кабинете? Ну и публика это была! Мужчины без конца курили, потому что там всегда стояли открытые табакерки, вечно старались забраться повыше по резьбе, а потом соскользнуть вниз, и вообще всячески выставлялись. Женщины их тоже воображали о себе невесть что и без конца любовались собой в зеркале над камином. Они никогда никого к себе не приглашали, да я бы и сама не пошла. У меня от высоты голова кружится, а твоему отцу не нравились их повадки. Он никогда не позволял себе прикладываться к рюмочке, а там, в кабинете, не только табак стоял открыто, но и графины с виски. Не знаю, может, это и не так, – но ходили слухи, что Надкаминные устраивали вечеринки каждую среду, после того как управляющий заходил туда по делам, а потом будто валялись пьяные на зелёном сукне, которым был обтянут стол, среди жестяных коробок и бухгалтерских книг…

– Полно тебе, Хомили, – запротестовал Под, потому что терпеть не мог сплетен. – Я их такими не видел.

– Но согласись, что они на это способны. Под, ты сам просил, после того как мы поженились, чтобы я с ними не общалась.

– Только потому, что это небезопасно – они жили высоко.

– А какие лентяи они были! Уж этого-то ты не станешь отрицать? Никакого домашнего хозяйства не вели. Грелись у камина и ели раз в день – ведь ничего, кроме завтрака, в кабинет не подают.

– Что с ними случилось? – спросила Арриэтта.

– Ну, когда Хозяин умер, а Она слегла в постель, кабинет никому больше не был нужен. Пришлось им уйти. А что ещё им оставалось делать? Ни еды, ни огня. Там ужасно холодно зимой, когда не топят камин.

– А Клавесины?

Хомили задумалась.

– Ну, те были другими. Я не говорю, что они не важничали, как и Надкаминные, потому что тоже много о себе понимали. Твоя тётя Люпи, до того как выйти за дядю Хендрири, была Клавесин (по первому мужу), а уж кому и знать, как не нам, как она задирала нос.

– Право, Хомили… – попытался остановить жену Под.

– И без всяких к тому оснований. Ведь она была просто Захомутницей, перед тем как вышла за Клавесина.

– И куда делся этот Клавесин? – спросила Арриэтта.

– Умер. Люпи осталась с двумя детьми, а Хэндрири к тому времени был уже вдовцом с тремя. И не гляди на меня так, Под. Ты же не станешь отрицать, что она без конца пилила беднягу: считала, что унизила себя, выйдя замуж за одного из Курантов.

– Почему? – удивилась Арриэтта.

– Потому что мы, Куранты, живём под полом, вот почему. Потому что мы не выговариваем слова, как школьный учитель, и не едим тартинок с анчоусами. Что с того, что мы живём под кухней! Это вовсе не значит, что мы необразованные, вовсе нет. Куранты такая же старинная семья, как Клавесины. Запомни это хорошенько, Арриэтта, и пусть только кто-нибудь попробует сказать тебе, что это не так! Твой дедушка умел писать цифры и считать до… до скольких, Под?

– До пятидесяти семи.

– Вот видишь! До пятидесяти семи! И твой отец тоже умеет считать, сама знаешь. Он умеет записывать цифры и считать до самого конца. Где у них конец, Под?

– Ровно на тысяче.

– Вот видишь! – вновь воскликнула Хомили. – И азбуку знает, ведь это он тебя выучил буквам. И научился бы читать – правда, Под? – если бы ему не пришлось смолоду добывать. Твоему дяде Хендрири и твоему отцу пришлось подняться наверх и начать добывать, когда им было всего по тринадцать лет, как тебе сейчас, Арриэтта. Только подумай!

– Мне тоже хотелось бы… – начала было та, но мать продолжила, не переводя дыхания:

– Поэтому у него не было таких хороших условий, как у тебя. Клавесины жили в гостиной… они переехали туда в тысяча восемьсот тридцать седьмом году, в дыру за деревянной панелью в том месте, где раньше стоял клавесин, если он вообще там стоял, в чём лично я сомневаюсь… А на самом деле их фамилия была Утюг или что-то в этом роде, но они изменили её на Клавесин…

– А что же они ели? – спросила Арриэтта. – Там, в гостиной?

– Сладости, – ответила Хомили. – То, что подают к чаю. Нечего удивляться, что дети у них были такие болезненные. Конечно, в прежние времена было лучше… к чаю подавали сдобные булочки, и лепёшки, и сладкий пирог, и варенье, и джем. А один старый Клавесин даже помнил, как по вечерам там пили молочный пунш! Но им, бедолагам, приходилось добывать всё в такой спешке! В сырые дни, когда человеки сидели чуть не весь день в гостиной, чай приносили и уносили, так что Клавесины и близко к столу подойти не могли, а в хорошую погоду чай подавали в саду. Люпи говорила, что, случалось, изо дня в день они питались одними чёрствыми крошками да пили воду из цветочных ваз. Так что не надо так уж на них нападать: немножко поважничать да поговорить как господа было для них единственным утешением. Ты слышала, как говорит тётя Люпи?

– Да… Нет… Не помню.

– О, нужно было слышать, как она произносит слово «паркет» (это дощечки, из которых сделан пол в гостиной). «Паркэт… парр-кэт». Ох и умора же была! Если подумать, твоя тётя воображала больше всех…

– Арриэтта дрожит от холода, – заметил Под. – Мы не для того подняли девочку с постели, чтобы обсуждать тётю Люпи.

– Верно, верно, – виновато закивала Хомили. – Тебе следовало меня остановить. Ну-ка, мой ягнёночек, закутайся получше в одеяло, а я налью тебе чашку вкусного горячего бульона!

– И всё же, наверное, – задумчиво проговорил Под, в то время как Хомили наливала бульон, – и для того тоже.

– Для чего? – не поняла Хомили.

– Ну, подняли её… чтобы поговорить и об этом тоже: о тёте Люпи, дяде Хендрири… Эглтине.

– Пусть сначала поест.

– Одно другому не мешает, – возразил Под.

Под кашлянул, и Арриэтта посмотрела на отца поверх чашки с бульоном, которую держала в обеих руках.

– Мы с мамой подняли тебя, чтобы рассказать о том, что делается наверху. Ты как-то сказала, что небо тёмно-коричневое и в нём есть трещины. Это не так: оно голубое.

– Я знаю, – сказала Арриэтта. – Видела через решётку.

– Разве там видно небо?

– Продолжай, – поторопила мужа Хомили. – Расскажи ей о воротах.

– Ну, – тяжело роняя слова, проговорил Под, – а если ты выйдешь из этой комнаты, что увидишь?

– Тёмный коридор, – сказала Арриэтта.

– А что ещё?

– Другие комнаты.

– А если пойдёшь дальше?

– Ещё коридоры.

– А если долго-долго идти по этим коридорам вперёд, и направо, и налево, и снова вперёд – и так до самого конца, – что увидишь?

– Ворота.

– Крепкие ворота, – поправил Под, – такие, что тебе не открыть. Для чего они?

– Чтобы к нам не залезли мыши, – уверенно сказала Арриэтта.

– Ну да… – вовсе не так неуверенно произнёс Под, словно согласился с ней только наполовину. – А ещё для чего?

– От крыс? – предположила Арриэтта.

– Здесь нет крыс. А как насчёт кошек?

– Кошек? – удивилась Арриэтта.

– А ты не думала, что эти ворота для того, чтобы удержать тебя здесь?

– Удержать… меня… здесь? – в полном замешательстве повторила Арриэтта.

– Наверху очень опасно, а ты – всё, что у нас есть, понимаешь? Не то что Хендрири… у него и сейчас двое своих детей и двое – Люпи, а раньше своих было трое.

– Отец имеет в виду Эглтину, – пояснила Хомили.

– Да, – кивнул Под, – её. Родители никогда не рассказывали ей о том, что делается наверху. У них не было окошка, как у нас, и она думала, что небо прибито над головой гвоздями, что в нём есть щели…

– Надо же так по-дурацки воспитывать ребёнка, – пробормотала Хомили, фыркнув, и пригладила Арриэтте волосы.

– Но Эглтина была неглупая девочка, – продолжил Под, – не поверила им, поэтому однажды поднялась наверх, чтобы увидеть всё своими глазами.

– А как она выбралась? – с любопытством спросила Арриэтта.

– Ну, тогда у нас не было так много ворот. Только одни, под курантами. Видно, Хендрири забыл их запереть. Так или иначе, Эглтина вышла наружу…

– В голубом платье, – добавила Хомили, – и жёлтых лайковых туфельках, которые ей сшил твой отец, с пуговицами из чёрных бусин. Они были такие хорошенькие!

– Так вот, – продолжил Под, – в любое другое время всё могло бы обойтись хорошо. Она бы вышла, осмотрела всё кругом, может быть, немножко испугалась и вернулась обратно… несолоно хлебавши, но здравой и невредимой.

– Но за это время многое произошло, – добавила Хомили.

– Да, – подтвердил Под. – Она не знала, потому что никто ей не сказал, что её отца увидели, и что наверху завели кошку, и…

– Они ждали неделю, – сказала Хомили, – они ждали месяц, они не теряли надежды ещё целый год, но с тех пор никто никогда Эглтину не видел.

– Вот что, – сказал, помолчав, Под и внимательно посмотрел на дочь, – вот что случилось с твоей двоюродной сестрой.

Снова воцарилась тишина, только суп булькал на очаге да слышалось, как тяжело дышит Под.

– Это разбило сердце твоему дяде Хендрири, – сказала наконец Хомили. – Он больше никогда не поднимался наверх… боялся найти там жёлтые лайковые туфельки. Им оставалось одно – переехать.

Несколько минут Арриэтта молчала, но наконец подняла голову и спросила:

– Почему вы рассказали мне об этом сегодня… сейчас?

Хомили поднялась, не находя себе места, подошла к печке.

– Мы вообще об этом не говорим: во всяком случае стараемся, – но сегодня вот решили… – Внезапно она повернулась к дочери. – Мы должны честно тебе сказать: сегодня твоего отца увидели наверху.

– О!.. – воскликнула Арриэтта. – Кто?

– Ты о нём никогда не слышала, да и не в нём дело, а в том, что…

– Вы думаете, они заведут кошку?

– Вполне возможно, – вздохнула Хомили.

Арриэтта поставила на пол чашку с супом – она была ей чуть ли не до колен – и уставилась в неё; на её лице появилось какое-то странное, мечтательное выражение.

– А мы не можем переехать? – наконец осмелилась она спросить.

Хомили всплеснула руками и, повернувшись к стене, едва не задыхаясь закричала, обращаясь к висевшей на стене сковородке:

– Ты не понимаешь, о чём говоришь! Червяки, и горностаи, и холод, и сырость, и…

– Но представь, что я вышла наружу и кошка меня слопала. Тогда вы с папой переехали бы? Ведь так? – сказала Арриэтта, и голос её дрогнул. – Ведь так?

Хомили снова повернулась, на этот раз – к Арриэтте. У неё был очень сердитый вид.

– Я тебя отшлёпаю, Арриэтта Курант, если не перестанешь болтать глупости!

Глаза Арриэтты наполнились слезами.

– Я только подумала, что мне тоже хотелось бы уйти отсюда… неслопанной… – И слёзы покатились по щекам.

– Хватит, – сказал Под, – сейчас же прекрати. Отправляйся в постель, Арриэтта, неслопанная и неотшлёпанная. Мы поговорим обо всём этом утром.

– Я вовсе не боюсь! – рассердилась Арриэтта. – А кошек обожаю. Спорю, что кошка ни при чём: Эглтина просто убежала, потому что ей противно было сидеть взаперти… день за днём… неделю за неделей… год за годом… Так же, как мне!

Последние слова были произнесены уже сквозь рыдания:

– Взаперти! – удивлённо повторила Хомили, а Арриэтта, прикрыв лицо руками, твердила как заведённая:

– Ворота… ворота, ворота, ворота…

Под и Хомили уставились друг на друга поверх её склонённой головы.

– Не надо было заводить этот разговор сегодня, – сказал Под уныло. – Да ещё так поздно, перед сном…

Арриэтта подняла залитое слезами лицо и воскликнула:

– Поздно или рано, какая разница! О, я знаю, папа удивительно ловко всё добывает. Я знаю, что мы сумели остаться, хотя все остальные должны были уйти. Но к чему это нас привело? Не думаю, что это так уж умно – всю жизнь жить одним в большом полупустом доме, в подполье, где не с кем поговорить, не с кем поиграть, нечего увидеть, кроме пыльных коридоров, нет никакого света, кроме света свечей и очага да того света, что проникает сюда через щели. У Эглтины были братья, была ручная мышка, у Эглтины были жёлтые лайковые туфли с чёрными пуговками, и Эглтина вышла отсюда… пусть один раз!

– Ш-ш-ш! – ласково сказал Под. – Не так громко.

Половицы у них над головой заскрипели, послышались тяжёлые шаги взад и вперёд, взад и вперёд. Послышался стук кочерги и ворчание миссис Драйвер: «Чтоб ей пусто было, этой плите! Опять восточный ветер поднялся». Затем, повысив голос, она позвала: «Крампфирл!»

Под сумрачно уставился в пол; Арриэтта вздрогнула и плотнее закуталась в вязаное одеяло. Хомили, испустив долгий и тяжкий вздох, внезапно подняла голову и решительно сказала:

– Девочка права!

У Арриэтты сделались круглые глаза, и она испуганно воскликнула:

– Ой, нет!

Правы родители, а не дети. Она знала: дети могут говорить что вздумается и получать от этого удовольствие, всегда зная, что они не правы и с ними не случится ничего плохого.

– Понимаешь, Под, – продолжила Хомили, – для нас с тобой всё было иначе. Здесь были другие семьи, другие дети… В ванной комнате – Умывальники, помнишь? И эта семья, что жила за хлеборезкой… я забыла их фамилию. И мальчики из чулана. И тогда был подземный ход в конюшню, по которому к нам приходили дети Захомутников. Нам было… как бы это сказать… веселей.

– Пожалуй, – сказал Под. – В некотором роде – да. Но куда это нас привело? Где все они сейчас?

– Я не удивлюсь, если многие из них живут и не тужат, – резко сказала Хомили. – Времена изменились, и дом этот изменился. Добыча у нас теперь не та, что прежде. Помнишь, многие ушли, когда здесь рыли канаву для газопровода. Через поле и лес и ещё дальше. Настоящий туннель до самого Лейтон-Баззарда.

– Ну и что они там нашли? – сердито спросил Под. – Гору кокса.

Хомили отвернулась от него и решительно сказала:

– Арриэтта, предположим, когда-нибудь… мы выберем такой день, когда в доме никого не будет, ну и, конечно, если они не заведут кошку, а у меня есть основания полагать, что они её не заведут… предположим, когда-нибудь отец возьмёт тебя с собой, когда пойдёт добывать, ты хорошо будешь себя вести, да? Будешь делать всё, что он скажет, быстро и тихо, без возражений?

Арриэтта вспыхнула и, прижав кулачки к груди, восторженно ахнула, но Под быстро сказал:

– Право, Хомили, мы должны сперва подумать. Нельзя ничего обещать, как следует всё не обдумав. Меня увидели – не забывай об этом. Сейчас неподходящее время брать девочку наверх.

– Кошки не будет, – сказала Хомили. – На этот раз никакого визга мы не слышали. Не то что тогда, с Розой Пикхетчет.

– Всё равно, – произнёс Под, но не столь твёрдо, – какой-то риск остался. И я ни разу не слышал, чтобы девочка ходила добывать.

– Я так смотрю на это, – сказала Хомили, – и это только сейчас пришло мне в голову: если бы у нас был сын, ты бы взял его наверх, да? Ну а сына у нас нет, только Арриэтта. Представь: с тобой или со мной что-нибудь случится. Что будет тогда с ней, если она не научится добывать сама?

Под потупился, а через минуту сказал:

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Это будет ей интересно, да и томиться она перестанет.

– Томиться? По чему?

– По голубому небу, траве и всему такому.

Арриэтта шумно вздохнула, и Хомили быстро обернулась к ней.

– Пустые мечты: я всё равно никуда не перееду отсюда ни ради тебя, ни ради кого другого.

– Да-а, – протянул Под и рассмеялся. – Вот оно что!

– Тише, – предостерегающе шепнула Хомили и, взглянув на потолок, быстро добавила: – Не так громко. Ну, поцелуй отца, Арриэтта, и в постель!

Свернувшись калачиком под одеялом, Арриэтта чувствовала, как радость тёплым потоком заливает её с ног до головы. Голоса родителей за стеной слышались то громче, то тише: голос Хомили звучал ровно, уверенно, убедительно – так говорят победители. Один раз Арриэтта услышала, как заскрипел стул, – это поднялся Под. Потом его голос: «Мне это не по душе». Затем шёпот Хомили: «Тише». И тотчас сверху донеслись неверные шаги и грохот кастрюль.

Арриэтта, уже засыпая, окинула взглядом свой разукрашенный потолок. «Цветок Гаваны», – гордо провозглашали знамена. – Высший сорт… Самое лучшее качество». И дамы в прозрачных одеждах, ликуя, дули в трубы торжествующе и беззвучно, возвещая грядущую радость…

Следующие три недели Арриэтта изо дня в день показывала родителям, что уже не маленькая и на неё можно положиться: помогла матери прибрать в кладовых; подмела коридоры; рассортировала бусы (их использовали вместо пуговиц) и разложила по металлическим крышкам от баночек из-под аспирина; разрезала старые лайковые перчатки на квадраты, из которых Под потом шил туфли; наточила иголки из рыбьих косточек тоньше пчелиного жала; развесила сушиться у оконной решётки бельё, и оно тихо покачивалось там под лёгким ветерком. И наконец наступил день, когда Хомили, закончив мыть щёткой столешницу на кухне, распрямила спину и позвала:

– Под! – А когда с сапожной колодкой в руке муж вышел из мастерской, воскликнула: – Ты только взгляни на эту щётку!

Щётка была из жёсткого волокна, переплетённого косицами с тыльной стороны.

– Ага, – буркнул Под, – совсем вытерлась.

– Все костяшки ободрала, пока вымыла стол, – пожаловалась Хомили.

Под встревожился. С того дня, как его увидели, добывать приходилось только на кухне, и то лишь самое необходимое – топливо и еду. Под плитой наверху была заброшенная мышиная нора, и ночью, когда огонь в плите был погашен, Под использовал её как спуск, чтобы не носить добычу кругом. После несчастного случая на портьере они подставили под дыру комод из спичечных коробков, взгромоздили на него табурет, и с помощью Хомили, которая подталкивала и подпихивала его снизу, Под выучился пролезать через спуск наверх. Теперь не надо было рисковать, пробираясь в кухню через холл и коридоры: он мог просто выскочить из-под огромной чёрной плиты и взять зубок чеснока, или морковку, или аппетитный ломтик ветчины. Но не надо думать, что это было очень просто. Даже если огонь в плите был погашен, часто на полу оставалась горячая зола и даже угли, а однажды, когда он выбирался наружу, миссис Драйвер чуть не смела его в кучу мусора огромной метлой, и он скатился вниз прямо на голову Хомили, обжёгшийся и напуганный, и долго не мог откашляться, наглотавшись пыли. А в другой раз огонь по какой-то неизвестной причине горел во всю мочь, и Под вдруг оказался в настоящем пекле, где на него сыпались добела раскалённые глыбы угля. Но обычно ночью плита была холодная и Под спокойно выбирался на кухню.

– Миссис Драйвер нет дома, – сказала Хомили. – У неё сегодня выходной. А Она (они всегда называли тётю Софи «Она») отдыхает у себя в спальне.

– Да их-то я не боюсь, – сказал Под.

– Неужто мальчишка ещё в доме?! – воскликнула Хомили. – Быть не может.

– Не знаю, но риск есть всегда.

– И всегда будет. Помнишь, однажды ты добывал в угольном чулане – и приехал фургон с углём?

– Но я всегда знаю, где эти двое – Она и миссис Драйвер.

– Ну, что касается мальчика – так ещё лучше! Этого мальчика за милю слышно. – Хомили помолчала, потом добавила: – Что ж, делай как знаешь. А только непохоже на тебя толковать о риске…

– Ладно, – сказал Под, вздохнув, и отправился за своим походным мешком.

– Возьми девочку! – крикнула Хомили ему вслед.

Под обернулся:

– Право, не стоит…

– Почему? – удивилась Хомили. – Сегодня самый подходящий день. Ты же не пойдёшь дальше парадной двери. Если переживаешь, оставь её под курантами: в случае чего она в одну секунду сможет нырнуть вниз и убежать. Дай ей хоть выглянуть наружу. Арриэтта!

Под попытался было возразить, но Хомили, словно и не слышала его, весело поинтересовалась, когда дочь вбежала в комнату:

– Хочешь пойти с папой за щетинками для щётки? Их нужно надёргать из коврика для ног в холле.

Арриэтта радостно подпрыгнула и воскликнула:

– А можно?

– Сними передник и переобуйся. Когда идёшь добывать, нужна лёгкая обувь. Надень, пожалуй, свои красные лайковые туфли.

И когда Арриэтта, пританцовывая, выбежала из комнаты, Хомили обернулась к мужу:

– Всё будет в порядке, вот увидишь.

Арриэтта шла за отцом по тёмным переходам, и сердце в груди билось, как птица в клетке. Сейчас, когда наступил наконец этот долгожданный миг, она еле могла совладать с волнением и вся дрожала: ей казалось, что у неё внутри совсем пусто, что она ничего не весит.

У них было три мешка на двоих. «На случай, – объяснил Под, – если найдём что-нибудь интересное. Всегда нужно иметь запасной мешок, чтобы не упустить счастливый шанс». Когда они подошли к первым воротам, Под положил мешки на землю, чтобы открыть щеколду. Она была сделана из французской булавки, большой и слишком тугой, чтобы открыть её руками. Арриэтта смотрела, как отец повис всем телом на защёлкнутом острие, так что ноги у него болтались в воздухе, затем, перебирая руками, стал двигаться по острию к головке, пока булавка не открылась; в тот же миг он спрыгнул на землю.

– Ты бы этого не смогла, – сказал он, отряхивая руки, – слишком лёгкая. И мама не смогла бы. Ну пошли, только тихо.

Они миновали ещё много ворот, и все их Под оставлял открытыми, шёпотом объяснив дочери:

– Никогда не запирай ворота, когда идёшь наверх: вдруг понадобится быстро вернуться.

Наконец Арриэтта увидела впереди тусклый свет и, потянув отца за рукав, шепнула:

– Это здесь?

Под остановился и предупредил:

– Спокойней, спокойней. Да, это дыра под курантами.

Арриэтта почувствовала, что у неё перехватило дыхание, но внешне никак не выдала себя.

– Туда ведут три ступени, – продолжил Под. – Они довольно крутые, так что смотри не оступись. Когда окажешься под курантами, оставайся там; будь внимательна и не своди с меня глаз. Если всё спокойно и никого поблизости нет, я подам тебе знак.

Ступеньки были высокие и не совсем ровные, но Арриэтта взобралась на них легче, чем Под. Когда она протиснулась сквозь зазубренные края дыры, глаза её вдруг ослепило расплавленным золотом – это на каменных плитах холла лежало весеннее солнце. Она стала во весь рост, и пол исчез из виду; она оказалась в огромной пещере – футляре часов, где наверху смутно виднелись в темноте очертания висевших на цепях гирь. Мрак и пустота вокруг были наполнены размеренными, тяжёлыми, гулкими звуками, которые успокаивающе отдавались у неё в ушах. Высоко над головой Арриэтта увидела маятник, слегка поблёскивавший в полумраке, осторожно, ритмически раскачиваясь взад-вперёд, и почувствовала на глазах горячие слёзы, сердце её внезапно переполнилось гордостью: так вот какие они – куранты, их часы… в честь которых их семья звалась Курантами. Вот уже двести лет, как они стоят на этом месте, терпеливо охраняя вход в их дом, басовито отстукивая время.

На светлом фоне сводчатого выхода чётко вырисовывалась фигура Пода, низко припавшего к земле.

– Не своди с меня глаз, – так он ей сказал, и Арриэтта тоже послушно сжалась в комок.

Она вновь увидела сверкающий золотом каменный пол холла – он уходил далеко-далеко от неё, – увидела края ковров, лежащих как многоцветные острова на расплавленном море солнца, и ещё дальше увидела во всём великолепии солнечного света открытые парадные двери – словно вход в волшебную страну, о которой мечтала всю жизнь. За дверями была трава – настоящий лес, и где-то высоко – колеблемые ветерком зелёные ветки деревьев.

Глаза Пода сделали полный круг.

– Подожди! – шепнул он. – И смотри в оба.

И вдруг его не стало.

Арриэтта наблюдала, как он катится по залитому солнцем полу, быстро, как мышь или уносимый ветром листок… и внезапно увидела его маленьким. «Но ведь он не маленький, – сказала она себе, – на полголовы выше мамы». Она заметила, как он обогнул коричневый коврик для ног у порога и скрылся в тени у двери. Казалось, он превратился в невидимку. Арриэтта смотрела и ждала. Было совсем тихо. Вдруг в часах, в тёмной пустоте над её головой, раздался какой-то звук – не то скрип, не то скрежет, – а затем послышался бой. Часы пробили три раза, неторопливо, звучно. «Нравится вам это или не нравится, – казалось, говорили они, – но сейчас три часа, ровно три».

Внезапное движение у дверного порога, укрытого в тени, – и Арриэтта снова увидела Пода: с мешком в руках он стоял у коврика для ног, который доходил ему до колен, золотисто-коричневый, как ржаное поле. Арриэтта увидела, как он взглянул на часы, затем поднял руку.

Ах какие тёплые были каменные плиты пола, по которым она бежала… каким радостным – солнечный свет на её лице и руках… каким страшным – необозримое пространство вокруг! Под подхватил её, прижал к груди, ободряюще похлопал по спине и, отдышавшись, сказал:

– Ну же, ну же… Вот и умница!

Всё ещё задыхаясь, Арриэтта огляделась и увидела огромные ножки стула, вздымающиеся вверх, увидела укрытую тенью нижнюю сторону сиденья, словно балдахин над головой, увидела гвозди, и брезентовые ленты, и болтающиеся кое-где концы шёлковой обивки, и бечёвку; увидела крутые обрывы ступеней, огромными уступами уходящие в высоту, увидела резные ножки стола и тёмную пещеру под сундуком. И всё это время в тишине звучал голос курантов, отсчитывавших секунды, вселяя в неё уверенность и покой.

А потом Арриэтта обернулась, посмотрела в сад и увидела гравийную дорожку, устланную цветными камнями величиной с грецкий орех, и пробивающиеся среди них кое-где зелёные травинки – прозрачные от солнца зелёные копья. Позади дорожки она увидела крутой травянистый склон, за ним – густую живую изгородь, а за изгородью – фруктовые деревья в цвету.

– Вот тебе мешок, – хрипло прошептал Под, – пора браться за дело.

Арриэтта послушно стала выдёргивать из коврика для ног волокна, жёсткие и очень пыльные.

Под работал быстро и методично: набрав пук волокон, тут же укладывал его в мешок, – пояснив:

– Если придётся внезапно убегать, надо, чтобы не осталось никаких следов.

– Больно рукам, да? – сказала Арриэтта и чихнула.

– Мне нет, они у меня загрубели, – ответил Под.

Арриэтта, снова чихнув, спросила:

– Пыльно, да?

Под выпрямился:

– Нет смысла дёргать там, где волокно свалялось. Нечего удивляться, что больно рукам. Послушай, – добавил он через секунду, – оставь. Ведь ты первый раз в жизни поднялась наверх. Посиди на ступенях и полюбуйся.

– Ах нет… – начала было Арриэтта, подумав при этом: «Если я не буду помогать, папа не возьмёт меня с собой в следующий раз», – но Под настаивал:

– Мне даже лучше самому всё надёргать: могу выбрать то, что надо, понимаешь? Ведь щётку-то делать мне.

Ступени были тёплые, но крутые. «Если я спущусь на дорожку, – подумала Арриэтта, – мне потом будет не взобраться обратно», – поэтому несколько минут сидела спокойно, пока не заметила скобу для сапог.

– Арриэтта, – негромко позвал её Под. – Куда ты подевалась?

– Я спустилась по скобе.

Под вышел из холла и посмотрел вниз.

– Ладно. Но помни: никогда не спускайся по тому, что не прикреплено. Представь: кто-нибудь из них подойдёт и переставит скобу на другое место… Как ты попадёшь обратно?

– Она слишком тяжёлая, чтобы её переставлять, – сказала Арриэтта.

– Может быть, но сдвинуть её всё же можно. Понимаешь, что я имею в виду? Есть правила, дочка, и тебе нужно выучить их назубок.

– Эта дорожка идёт вокруг всего дома? – спросила Арриэтта. – И склон тоже?

– Да. И что из того?

Арриэтта поковыряла землю носком красной лайковой туфельки и объяснила:

– Моя решётка, верно, сразу за углом и выходит на этот склон.

– Твоя решётка! – воскликнул Под. – С каких это пор решётка стала твоей?

– Ты не разрешишь мне зайти за угол и позвать через неё маму?..

– Нет, и думать не смей об этом! Никаких решёток! Никаких «зайти за угол»!

– Тогда мама увидела бы, – продолжила Арриэтта, словно и не слышала отца, – что со мной всё в порядке.

– Ну ладно, – улыбнулся Под. – Только быстро. Я тебя здесь посторожу. И не кричи.

Арриэтта пустилась бежать. Дорожка была хорошо утрамбована, и её легкие туфельки, казалось, совсем не касались камней. Как замечательно бегать! Под полом не побежишь – там ходишь, ползаешь, пробираешься, но не бегаешь. Арриэтта чуть не пробежала мимо решётки, но вовремя увидела её, сразу как завернула за угол. Да, это была она – почти у самой земли, глубоко врезанная в старую стену дома; перед ней зеленело неровное пятно плесени.

Арриэтта подбежала к решётке и закричала, прижав нос к железным прутьям:

– Мама! Мамочка!

Подождав немного, позвала снова, и лишь на третий раз Хомили услышала её и подошла к окну. Волосы её были растрепаны, в руках она с трудом несла крышку от банки из-под солёных огурцов, полную мыльной воды.

– Фу ты, – сказала она сердито, – и напугала же! Что случилось? Что ты тут делаешь? Где отец?

Арриэтта кивком указала вправо:

– Там, за углом… у парадной двери.

Она была так счастлива, что ноги её, не видные Хомили, сами собой плясали по земле. Наконец-то она по другую сторону решётки… снаружи… и смотрит оттуда внутрь!

– Да, они всегда распахивают настежь парадные двери в первый весенний день. Ладно, – деловито сказала Хомили, – беги теперь к папе и скажи ему, что, если двери в кабинет открыты, я не буду возражать против кусочка красной промокашки. Отойди-ка, мне надо выплеснуть воду.

«Вот откуда здесь плесень, – подумала Арриэтта, во всю прыть направляясь к отцу. – От воды, которую мы выплёскиваем через решётку».

Под облегчённо вздохнул, увидев её, но, когда она передала ему слова Хомили, нахмурился.

– Как, она думает, я заберусь на конторку без шляпной булавки? Промокательную бумагу снизу не подберёшь, надо забираться наверх; пора бы ей уже это знать! Ну, пошли. Поднимайся сюда.

– Позволь мне остаться внизу, – попросила Арриэтта. – Самую чуточку, пока ты не закончишь. В доме никого нет, кроме Неё.

– Кто знает, а вдруг Она вздумает встать с постели и спуститься с палкой вниз? Кто знает, а вдруг миссис Драйвер не ушла сегодня из дома… Может быть, у неё голова болит? Кто знает, а вдруг мальчишка всё ещё здесь?

– Какой мальчишка? – спросила Арриэтта.

На лице Пода отразилось смущение.

– Какой мальчишка? – повторил он неопределённо и затем продолжил: – Может, Крампфирл…

– Но ведь Крампфирл не мальчишка, – возразила Арриэтта.

– Да, – согласился Под, – его мальчишкой не назовёшь, нет. – Он немного подумал. – Не назовёшь его мальчишкой. Нет, он не мальчишка… Ладно, побудь там ещё немножко. Только никуда не уходи!

Арриэтта подождала, пока он скроется в холле, затем огляделась вокруг. О радость! О счастье! О свобода! Солнце, трава, тёплый ветерок и посередине зелёного склона, там, где он заворачивал за угол, огромное вишнёвое дерево в цвету! Под ним на дорожке густым слоем лежали розовые лепестки, а у самого ствола рос бледно-жёлтый, как сливочное масло, первоцвет. Арриэтта бросила украдкой взгляд на ступени, затем, лёгкая, как танцовщица, понеслась в своих красных лайковых туфельках к лепесткам. У них были загнутые края, как у раковин, и они тихонько качались, когда она дотрагивалась до них.

Она подняла несколько лепестков и сложила один в другой: всё выше и выше, как карточный домик, – а потом вновь рассыпала.

Отец снова вышел на крыльцо.

– Не уходи далеко.

Арриэтта увидела, как у него шевелятся губы, и улыбнулась в ответ: слов не расслышала – была уже слишком далеко.

Зеленовато-серый жук бежал к ней по дорожке, сверкая под солнцем. Она коснулась ладошкой его панциря, и жук застыл в неподвижности; она убрала руку, и он быстро двинулся дальше. Деловито семеня, на повороте показался муравей. Арриэтта запрыгала перед ним, чтобы подразнить, и загородила ему ногой дорогу. Он уставился на неё, не зная, что делать, поводя усиками, затем с обиженным и сердитым видом побежал в другую сторону.

На траву под деревом опустились две птицы ростом больше Арриэтты, принялись ссориться громкими, пронзительными голосами. Одна вскоре улетела, но другая всё ещё была видна в траве на склоне прямо над головой.

Арриэтта осторожно стала пробираться наверх между травинками. Ей было немного страшно. Когда она раздвигала траву руками, большие капли воды капали ей на юбку, а красные лайковые туфельки скоро совсем промокли, но Арриэтта шла вперёд и вперёд в чащобе лесных фиалок, мха и стелющихся по земле листьев клевера, время от времени спотыкаясь об узловатые корни трав. Травинки, такие острые на вид, оказались мягкими на ощупь и легко смыкались за ней, но когда Арриэтта добралась до дерева, птица испугалась и улетела.

Арриэтта села на пожухлый лист первоцвета и подумала: «Никто не хочет играть со мной».

Воздух был напоён ароматом цветов. В трещинках и ложбинках листьев первоцвета прятались крупные хрустальные бусины росы. Когда Арриэтта нажимала на лист, они перекатывались, как крокетные шары. На склоне, под пологом высокой травы было тепло, даже жарко, сухо пахла земля.

Встав, Арриэтта сорвала первоцвет. Розоватый стебель толщиной с её руку, гибкий и покрытый нежным серебристым пушком, казался живым, а когда она подняла цветок, как зонтик, над головой, увидела сквозь покрытые жилками лепестки слабо просвечивающее солнце.

На куске коры Арриэтта заметила мокрицу и легонько ударила её гибким цветком. Мокрица тут же свернулась в тугой мячик и мягко покатилась вниз, в сырую траву. Арриэтта и дома часто играла с мокрицами: их было полно под полом, – и Хомили всегда бранила её за это, говоря, что от них пахнет, как от старых ножей.

Арриэтта легла на спину среди первоцвета – там не так пекло солнце и было прохладней, – затем, вздохнув, повернула голову и взглянула наверх, между стеблями травы. И тут сердце чуть не выскочило у неё из груди. Над ней на склоне что-то двигалось и блестело. Что бы это могло быть?

Это был глаз. Во всяком случае, было очень похоже на глаз: ярко-синий, как небо над головой, такой же, как у неё, только огромный-преогромный и сердитый. Задохнувшись от страха, Арриэтта села. Глаз моргнул. Длинная бахрома светлых загнутых ресниц опустилась над ним и вновь взлетела вверх. Арриэтта осторожно двинула ногой – сейчас скользнёт бесшумно в траву и скатится по склону.

– Ни с места!.. – раздался голос; голос, как и глаз, был огромный, но вместе с тем приглушённый: звучал как ветер, врывавшийся к ним через решётку в грозовые мартовские ночи.

Арриэтта застыла. «Так вот оно, самое худшее, самое ужасное, что могло случиться: меня увидели. То, что было с Эглтиной, произойдёт сейчас со мной».

Наступило молчание; сердце громко стучало у Арриэтты в ушах, но даже сквозь его удары она слышала, как воздух вновь с глухим шумом наполнил огромные лёгкие.

– …Не то, – продолжил голос по-прежнему шёпотом, – я ударю тебя прутиком.

И Арриэтта вдруг успокоилась и спросила:

– Почему?

Как странно прозвучал её голос: прозвенел в воздухе, тонкий и чистый, как хрустальный колокольчик.

– А чтобы ты не прыгнула на меня, – раздался наконец удивлённый шёпот, – чтобы не поцарапала меня своими противными тощими руками.

Арриэтта уставилась на глаз, но с места не двинулась и снова спросила:

– Почему?

И опять её вопрос прозвенел как колокольчик, только теперь звон был холодный как лёд и колючий как иголка.

– Так бывает, – сказал голос. – Я сам видел. В Индии.

Арриэтта подумала о своём «Географическом справочнике Мальчика-с-пальчика» и сказала:

– Но мы сейчас не в Индии.

– Ты вышла из дома?

– Да.

– Откуда, из какой комнаты?

Арриэтта пристально посмотрела прямо в глаз, потом храбро заявила:

– Не скажу.

– Тогда я ударю тебя прутиком.

– Ударь! – заявила Арриэтта. – Ударь!

– Я подниму тебя и сломаю пополам.

Арриэтта встала на ноги и сделала два шага вперёд:

– Давай!

Раздался короткий вздох, и земля под её ногами задрожала: он откатился от неё и сел в траве – гора в зелёной вязаной рубашке. У него были светлые прямые волосы и золотистые ресницы.

– Стой, где стоишь! – закричал он.

Арриэтта сердито уставилась на него. Так вот что это такое… мальчишка. От страха она казалась сама себе лёгкой-прелёгкой.

– Тебе, верно, девять? – спросила она через минуту.

Он вспыхнул и взглянул на неё, тяжело дыша:

– Вот и нет! Десять! А тебе сколько?

– Четырнадцать будет в июне…

Снова наступило молчание. Арриэтта ждала, всё ещё дрожа.

– Ты умеешь читать? – спросил наконец мальчик.

– Конечно. А ты разве нет?

– Н-нет, – ответил он с запинкой. – То есть да… То есть… я приехал из Индии.

– Ну и что с того? – удивилась Арриэтта.

– Если ты родился в Индии, у тебя два языка. А если у тебя два языка, ты не можешь читать… то есть можешь, но не очень хорошо.

Арриэтта, глядя на него во все глаза, подумала: «Ну и чудище, настоящая гора», – потом спросила:

– А из этого вырастаешь?

Он чуть подвинулся, и она почувствовала, как от его тени на неё пахнуло холодом…

– О да, постепенно это проходит. У моих сестёр тоже было два языка, а теперь больше нет. Они могут прочитать какую хочешь книжку из тех, что лежат в классной комнате.

– И я могу, – быстро проговорила Арриэтта. – Если кто-нибудь будет её держать и переворачивать страницы. У меня один язык. Я всё могу читать.

– А вслух – тоже можешь?

– Конечно.

– Ты подождёшь, пока я сбегаю наверх и принесу книгу?

Ей очень хотелось показать, как хорошо она читает, но тут в её глазах промелькнул испуг.

– Только…

– В чём дело? Что «только»? – Мальчик уже был на ногах и возвышался над ней как башня.

– Сколько в этом доме дверей? – спросила Арриэтта, прищурившись, потому что смотрела на него против света.

Он опустился на одно колено и переспросил:

– Дверей? Наружных дверей?

– Да.

– Ну, парадная, чёрный ход сзади, дверь из комнаты, где хранятся охотничьи ружья, ещё из буфетной… и французские окна в гостиной.

– Понимаешь, – сказала Арриэтта, – там, в холле, мой отец работает как раз у парадной двери. Он… он не любит, когда ему мешают.

– Работает? – удивился мальчик. – А что он делает?

– Добывает материал для щётки.

– Тогда я пойду через чёрный ход. – Он сделал несколько шагов, но вдруг остановился, снова подошёл к ней и минуту постоял в замешательстве, затем, покраснев, спросил: – Ты умеешь летать?

– Нет, – удивлённо ответила Арриэтта. – А ты?

Он покраснел ещё гуще и сердито сказал:

– Конечно, нет. Я не эльф и не фея.

– И я тоже нет. Их вообще не существует. Я в них не верю.

Мальчик как-то странно на неё посмотрел.

– Ты в них не веришь?

– Нет. А ты?

– Конечно, нет!

«Право же, – подумала она, – какой сердитый мальчик», – но, чтобы умилостивить его, сказала:

– Моя мама в них верит. Она говорит, что видела однажды одного эльфа, ещё когда была девочкой и жила со своими родителями за песчаной кучей у гончарни.

Мальчик присел на корточки, и она почувствовала его горячее дыхание на своём лице, когда он спросил:

– На что он был похож?

– Ростом со светлячка и с крылышками, как у стрекозы. У него было крошечное личико, рассказывала мама, оно светилось и словно искрилось, и крошечные ручки. Личико всё время менялось, улыбалось и как будто мерцало. Казалось, рассказывала она, что он что-то говорит, очень быстро, но ей не было слышно ни звука.

– Ах! – воскликнул мальчик. – Как интересно! А куда он подевался?

– Исчез, – сказала Арриэтта. – Когда мама его увидела, ей показалось, что он запутался в паутине. Но было темно. Это случилось после чая. А зимой в пять часов уже темно.

– О-о-о!.. – протянул мальчик и, подняв с земли два лепестка вишни, сложил их сандвичем и принялся медленно жевать. Потом, уставившись в стену дома, добавил: – Представь, что ты увидела посредине портьеры маленького, величиной с карандаш человечка с синей заплатой на штанах и с кукольной чашкой в руке… ты бы не подумала, что это эльф?

– Нет, – сказала Арриэтта, – я бы подумала, что это мой папа.

– Да? – произнёс мальчик и нахмурился. – А у твоего папы синяя заплата на штанах?

– Не на парадных. На тех, в которых он ходит на работу.

– О-о-о!.. – снова протянул мальчик. – А много таких человечков, как он?

– Нет. Мы не похожи друг на друга.

– Я хочу сказать – таких крошечных.

Арриэтта рассмеялась.

– Ну, не будь дурачком. Не думаешь же ты, что на свете много человеков такой величины, как ты!

– Куда больше, чем таких, как ты! – возразил он запальчиво.

– Неужели ты на самом деле думаешь… – начала Арриэтта и снова рассмеялась. – Ты только представь себе, что было бы тогда на свете! Такие огромные стулья… я их видела. Представляешь – делать такие стулья для всех! А материя на одежду?.. Её понадобились бы целые мили… А огромные дома… такие высокие, что и потолка не видно… а огромные кровати… А еда!.. Сколько понадобилось бы еды! Целые озёра супа, трясины желе, горы мяса и овощей!

– А вы разве не едите суп? – спросил мальчик.

– Конечно, едим, – засмеялась Арриэтта. – У моего папы был дядя, который на своей лодочке катался в кастрюле с бульоном и подбирал всё, что там плавало, а иногда забрасывал удочку на дно, чтобы подцепить кусочек костного мозга. Но потом кухарка заподозрила неладное, когда ей стали попадаться в супе согнутые булавки. Однажды он чуть не потерпел крушение, когда налетел на затонувшую сахарную кость. Дядя потерял вёсла, в лодке сделалась течь, но он закинул удочку на ручку кастрюли и подтянулся к её краю. Сколько там было бульона!.. Дна не видно! А кастрюля! Я хочу сказать, такие громады скоро всю землю бы объели… ничего бы не осталось. «Вот почему хорошо, – говорит папа, – что они вымирают… Нам много не надо, – говорит папа, – несколько штук – и всё, чтобы нас обеспечить. Хорошенького, – говорит он… Что же он говорит? Ах да: – Понемножку». Он говорит…

– Погоди, – прервал её мальчик, – что значит «нас обеспечить»?

И Арриэтта рассказала, как они добывают то, что им нужно, какая это трудная и опасная работа; поведала о кладовых в подполье, о подвигах отца в молодые годы, о его ловкости и мужестве; описала те далёкие времена, ещё до её рождения, когда Под и Хомили жили богато и у них была музыкальная шкатулка, покрытая золотой филигранью, и крошечная птичка, сделанная из пёрышек зимородка, которая вылетала из шкатулки, хлопала крылышками и пела песенку, и кукольная мебель, и малюсенькие стаканчики из зелёного стекла, серебряный чайник из горки в гостиной, атласное покрывало и вышитые простынки…

– Они у нас до сих пор есть, – добавила Арриэтта, – это Её носовые платки…

Она, как мало-помалу догадался мальчик, это тётя Софи наверху. Он узнал, как Под добывал вещи в Её спальне, пробираясь при свете камина среди безделушек на туалетном столике, даже залезая наверх по пологу и расхаживая у Неё по одеялу. А Она следила за ним глазами, а иногда даже разговаривала с ним, потому что, объяснила Арриэтта, каждый день в шесть часов вечера Ей приносили графинчик доброй старой мадеры, от которой к полуночи не оставалось ни капли. Никто Её не винил, даже Хомили, потому что, как она говорила, у Неё, бедняжки, так мало осталось удовольствий в жизни. И после первых трёх рюмок, объяснила Арриэтта, Она не верила ничему из того, что видели Её глаза!

– Она думает, что папа вылезает из графина, – рассмеялась Арриэтта. – Когда-нибудь, когда я стану постарше, он и меня возьмёт к Ней, и Она подумает, что я тоже вылезла из графина. Ей это будет приятно, говорит папа, Она к нему привязалась. Однажды он взял к Ней маму, и тётя Софи очень обрадовалась, и потом всё спрашивала, почему мама больше не приходит, и говорила, что ей мадеру разбавляют водой, потому что один раз видела маленького мужчину и маленькую женщину, а теперь видит лишь одного мужчину.

– Хорошо, если бы и про меня она думала, будто я вылез из графина, – сказал мальчик. – Она учит меня грамоте, а потом заставляет писать диктанты. Я вижу её только по утрам, а по утрам она сердитая. Первым делом проверяет, чистые ли у меня уши, и спрашивает миссис Драйвер, выучил ли я урок.

– А на что похожа миссис Драйвер? – спросила Арриэтта. (Как восхитительно было разговаривать вот так, небрежно, о миссис Драйвер!.. Как храбро с её стороны!)

– Она толстая, у неё растут усы, и когда купает меня, то изо всей силы трёт мочалкой по синякам и ссадинам и говорит, что – дай только срок! – отшлёпает туфлей. – Мальчик выдрал пук травы, стал его разглядывать, и Арриэтта заметила, что губы его дрожат. – А моя мама очень хорошая, но живёт в Индии… А почему вы потеряли все свои богатства?

– Понимаешь, наверху, в кухне, лопнул кипятильник, и наш дом залило горячей водой. Все вещи прибило к оконной решётке. Папа работал день и ночь не покладая рук: сначала в горячей воде, потом в холодной, – пытался спасти имущество. Это было в марте, и внизу ужасно сквозило. Папа простудился, заболел и ходить наверх больше не мог, поэтому работать пришлось дядюшке Хендрири и другим, и мама за труды отдала им все наши вещи одну за другой. Птичка из музыкальной шкатулки испортилась от воды, пёрышки выпали, и наружу вылезла колючая пружина. Папа поставил пружину на дверь, чтобы та плотней закрывалась и не было сквозняка, а пёрышки мама приладила к своей кротовой шляпке. Потом родилась я, и папа снова стал добывать, но теперь устаёт быстрее и не любит лазать по портьерам, особенно когда оторваны бомбошки…

– Я ему немного помог, – сказал мальчик, – тогда, с чашкой. Он весь дрожал: я думаю, испугался.

– Папа испугался? – сердито воскликнула Арриэтта. – Испугался тебя?!

– Может, он не любит высоты?

– Он любит высоту, – возразила Арриэтта. – Чего он не любит – так это портьер, я же тебе сказала. Он от них устаёт.

Мальчик сидел на корточках и задумчиво жевал травинку, потом спросил:

– «Добывать» – вы так это называете?

– А как иначе?

– Я бы сказал «красть».

Арриэтта рассмеялась и смеялась до упаду, до слёз.

– Но нас же зовут «добывайки», как вас – «человеки» или как там… Мы часть этого дома. Ты ещё скажи, что камин крадёт уголь у ведёрка для угля.

– Тогда что такое воровство?

У Арриэтты сделался серьёзный вид.

– Предположим, дядя Хендрири добыл часы с изумрудами с Её туалетного стола, а папа забрал их и повесил у нас на стене. Вот это воровство.

– Часы с изумрудами! – воскликнул мальчик.

– Неважно что; я сказала «часы», потому что у нас висят такие часы в столовой, но их папа добыл своими руками. Это может быть что угодно – кусок сахара хотя бы. Но мы никогда ничего не воруем.

– Только у людей! – сказал мальчик.

Арриэтта снова рассмеялась, и до того досмеялась, что пришлось спрятать лицо в цветок.

– Ой, умора! Ну и чудак же ты! – Она подняла глаза на его недоумевающее лицо. – Человечков специально сделали для добываек… как хлеб для масла!

Мальчик несколько минут сидел молча. Под порывом ветра зашелестели вишни, закачались розовые цветы, и он наконец, глядя, как слетают вниз лепестки, сказал:

– Нет, я этому не верю. Совершенно не верю, что нас сделали для вас: ни капельки не верю, – и не верю, что мы вымираем!

– Ну какой ты непонятливый! – нетерпеливо воскликнула Арриэтта, глядя ему в подбородок. – Где твой здравый смысл? Ты – единственный человек, которого я видела, хотя знаю, что есть ещё трое: Она, миссис Драйвер и Крампфирл, – но зато мне известна куча добываек – Надкаминных, и Клавесинов, и Захомутников, и Утюгов, и Плинтусов, и Подсундучных, и… и… и преподобного Джона Стаддингтона, и…

Мальчик посмотрел вниз.

– Джона Стаддингтона? Но это же наш двоюродный дедушка.

– Эта семья жила за его портретом, – продолжила Арриэтта, слушая его вполуха, – а ещё здесь жили Запечники, и Гонги, и…

– Хорошо, – прервал её мальчик. – А ты их видела?

– Я видела Клавесинов. А моя мама сама из Гонгов. Другие жили здесь ещё до моего рождения…

Мальчик наклонился ещё ниже.

– Так где же они теперь? Ну-ка скажи.

– Дядюшка Хендрири живёт за городом, – холодно произнесла Арриэтта, отодвигаясь от его огромного лица, когда заметила, что оно покрыто светло-золотистым пухом. – Вместе со своими детьми, Клавесинами и Курантами.

– Ну а где другие?

– Кто где, – пожала плечами Арриэтта, подумав: а правда – где?

От мальчика на неё наискосок падала большая тень, и Арриэтта вдруг вздрогнула, словно от холода.

Он снова отодвинулся, потому что его большая светловолосая голова закрывала от неё небо.

– Так вот, – произнёс он медленно, и глаза его были холодны как лёд. – Я видел только двух добываек: твоего отца и тебя, – но зато знаю сотни, и сотни, и сотни, и сотни…

– Нет, – прошептала Арриэтта.

– …людей. – И он снова сел.

Арриэтта застыла на месте, не глядя на мальчика, а немного погодя еле слышно сказала:

– Я тебе не верю.

– Ну так слушай…

И мальчик рассказал ей о железнодорожных станциях и футбольных матчах, об автогонках, демонстрациях и концертных залах; рассказал также про Индию и Китай, Северную Америку и Великобританию, а ещё про летние ярмарки, и в заключение добавил:

– Не сотни, а тысячи, миллионы, миллиарды больших, огромных, громадных людей. Теперь веришь?

Арриэтта во все глаза испуганно смотрела на него, да так, что от напряжения заболела шея.

– Не знаю.

– А что до вас, – продолжил мальчик, опять наклоняясь к ней, – я думаю, на свете больше нет добываек. Я думаю, в живых остались лишь вы трое.

Арриэтта спрятала лицо в чашечке первоцвета и прошептала:

– Этого не может быть. А дядя Хендрири? А тётя Люпи и двоюродные братцы?

– Все перемёрли, спорю на что хочешь, – сказал мальчик. – Мало того: мне никто не поверит, что я и тебя-то видел. И ты будешь самой последней, потому что самая молодая из вас. – И добавил с торжествующей улыбкой: – Наступит день, когда ты будешь единственной добывайкой на свете.

Он сидел неподвижно, ожидая ответа, но Арриэтта не подняла на него глаз.

– Ну вот, теперь ты ревёшь! – заметил он через минуту.

– Они не умерли, – сказала Арриэтта сдавленным голосом, пошарив в кармане в поисках носового платка. – Они живут в барсучьей норе через два поля отсюда, за рощей. Мы не ходим к ним в гости, потому что это для нас далеко, а ещё опасно: могут встретиться горностаи, и коровы, и лисы, и… вороны…

– За какой рощей? – спросил мальчик.

– Не знаю! – едва ли не выкрикнула Арриэтта. – Туда надо идти вдоль газопровода… по полю, которое называется «Паркинс-Бек»! Всё, мне пора!

– Не уходи, – попросил мальчик, – побудь ещё здесь.

– Нет, пойду.

– Ну а как же книжка? – едва не плача, произнёс мальчик.

– Я не стану тебе читать! – отрезала Арриэтта.

– Почему?

Она сердито посмотрела на него.

– Потому…

– Хорошо: я пойду на то поле. Пойду и найду твоего дядюшку Хендрири. И двоюродных братцев. И тётю… как там её зовут. Ну как, согласна? Ты можешь им написать, а я передам записку… если, конечно, они живы.

Арриэтта взглянула на него широко открытыми глазами и радостно прошептала:

– Правда?

– Провалиться мне на этом месте! Можно принести книгу? Я зайду в дом с чёрного хода.

– Хорошо, хорошо… – Арриэтта его уже не слушала. – Когда можно отдать тебе письмо?

– Когда хочешь, – немного обиделся мальчик. – Ты где живёшь?

– Под… – Арриэтта вдруг замолчала, почему-то её опять охватил озноб: может, из-за тени, которую создаёт мальчик, стоя, как башня, у неё над головой? – Давай я положу его куда-нибудь, – наконец быстро проговорила девочка. – Да вот хотя бы под ковёр в холле.

– Тот, что у входа?

– Да.

Он исчез, а Арриэтта так и осталась сидеть на солнце, по самые плечи в траве. То, что с ней произошло, было так невероятно, так огромно, что она не могла охватить это мыслью, не могла поверить, что это действительно случилось. Её не только увидели – с ней говорили; с ней не только говорили и – о ужас! – она сама…

– Арриэтта! – послышался тихий голос.

Девочка испуганно вскочила на ноги и обернулась – на дорожке стоял отец.

– Спускайся вниз.

Несколько мгновений она не двигалась, только смотрела, вытаращив глаза, словно не узнавала: какое круглое у него лицо, какое доброе!

– И побыстрее, – так же шёпотом добавил Под.

На этот раз Арриэтта услышала в его голосе тревогу, и, послушно юркнув в траву, скользнула вниз по крутому склону, не выпуская цветка из рук.

– Оставь ты эту штуку, – буркнул Под, когда дочь наконец оказалась рядом. – Мы не сможем взять его: слишком большой, – а мешок тяжёлый.

Когда они шагали по гравию дорожки, он проворчал:

– Зачем ты вообще туда забралась? Я бы мог тебя и не заметить. Прибавь-ка шагу: у мамы давно готов чай.

Хомили уже поджидала их у последних ворот, причёсанная и благоухающая дегтярным мылом, отчего выглядела моложе, чем всегда, и как-то празднично.

– Ну как? Ну как?! – то и дело повторяла, забирая у Арриэтты мешок и помогая Поду запереть ворота, Хомили. – Ну как, тебе понравилось? Ты хорошо себя вела? А вишня расцвела? А куранты слышала? – Казалось, ей хотелось прочитать ответ на лице дочери, но кругом было слишком темно. – Пошли скорее. Чай давно готов. Давай руку…

Стол был накрыт в столовой, в очаге весело пылал огонь, но почему-то вдруг эта привычная уютная комната показалась девочке незнакомой. В отблесках огня возникла строка на стене: «…было бы так чудесно, если бы…» «Если бы… что? – часто спрашивала себя Арриэтта. – Если бы наш дом не был таким тёмным? Да, это было бы чудесно». На столе стояли самодельные свечи, наколотые на перевёрнутые кнопки, старенький чайник из пустого жёлудя, с носиком из гусиного пера и ручкой из проволоки, который время отполировало до блеска. А сколько еды! Два поджаренных ломтика каштана и сливочное масло к ним, холодный варёный каштан, который Под нарежет, как хлеб, целая тарелка сушёной смородины, заранее залитой кипятком и уже набухшей у огня, крошки от булочки с корицей, хрустящие и золотистые, чуть присыпанные сахаром, и – о восторг! – перед каждым стояла тарелка с консервированной креветкой. Хомили ради такого случая поставила парадные серебряные тарелки (шиллинги для Арриэтты и себя и полкроны – для Пода).

– Не копайся, Арриэтта, садись за стол, если ты уже вымыла руки! – воскликнула Хомили. – О чём ты задумалась?

Арриэтта пододвинула к столу катушку и медленно опустилась на неё, наблюдая, как мать берётся за носик чайника, – это всегда был интересный момент. Более толстый конец пера находился внутри чайника, и, перед тем как наливать, надо было слегка дёрнуть на себя носик – тогда он крепко закупоривал отверстие и вода не проливалась на стол. Если вода всё же просачивалась наружу, надо было дёрнуть перо посильнее и чуть-чуть повернуть.

– Ну, – сказала Хомили, осторожно разливая кипяток по чашкам, – расскажи, что ты видела.

– Не так уж и много, – ответил вместо дочери Под, отрезая ломтик варёного каштана, с которым намеревался съесть креветку.

– Она не видела украшений над камином?

– Нет, мы не заходили в кабинет.

– А как же промокательная бумага, которую я просила?

– В другой раз.

– Хорошенькое дело…

– Хорошенькое или нет, – пробормотал Под, методично пережёвывая каштан, – а только у меня были мурашки. Да ещё какие!

– Что это такое? – спросила Арриэтта. – Что за мурашки?

– Покалывание на затылке и в пальцах, – объяснила Хомили и, понизив голос, добавила: – Они появляются у отца, когда поблизости кто-нибудь есть.

– О!.. – сконфуженно выдавила Арриэтта и съёжилась.

– Вот потому-то я и поспешил домой, – объяснил Под.

– А там кто-то был? – встревожилась Хомили.

Под сунул в рот большой кусок креветки.

– Наверное, хотя я никого не видел.

Хомили перегнулась через стол.

– А у тебя были мурашки, дочка?

Арриэтта вздрогнула.

– А что, они должны быть у всех нас?

– Да, только в разных местах, – кивнула Хомили. – У меня, например, начинаются у лодыжек и ползут до колена, у моей матушки – под подбородком, потом охватывали всю шею…

– …И завязывались сзади бантом, – вставил Под с набитым ртом.

– Ну какой ты, право! – обиделась Хомили. – Это же факт. Нечего смеяться. У всех Гонгов так: вроде воротника.

– Жаль, что он её на задушил, – добавил Под.

– Ах, Под, Под, ты несправедлив: были у неё и хорошие стороны.

– Стороны! – воскликнул Под. – Да с какой стороны ни смотри, ничего хорошего!

Арриэтта слизнула крошки с губ и перевела тревожный взгляд с отца на мать.

– У меня не было никаких мурашек.

– Ну, – с облегчением вздохнула Хомили, – может, это была ложная тревога.

– Нет-нет, не лож… – начала было Арриэтта, но, увидев внимательный материнский взгляд, запнулась. – Я хочу сказать, раз у папы они были… А вдруг у меня их вообще не будет?

– Ты ещё маленькая, – сказала Хомили. – Всё в своё время. И мурашки тоже у тебя появятся. Подойди под скат на кухне, когда миссис Драйвер разгребает уголь в плите, встань на табурет или ещё на что-нибудь, чтобы быть поближе к потолку, и увидишь, как они по тебе поползут… Всё дело в практике.

После чая, когда Под взялся за сапожную колодку, а Хомили – за мытьё посуды, Арриэтта, дрожа от нетерпения, бросилась к своему дневнику. «Я открою его на любом месте». Дневник раскрылся на девятом и десятом июля. «Поспешишь – людей насмешишь», – гласила надпись за девятое число. А наверху следующей страницы она прочитала: «Куй железо, пока горячо». Эту страничку Арриэтта и вырвала. Потом перевернула и прочитала изречение, относящееся к одиннадцатому числу: «Нет розы без шипов». «Нет, уж лучше десятое: «Куй железо, пока горячо». И, зачеркнув последнюю свою запись («Мама не в духе…»), она написала под ней:

10 июля

Куй железо, пока горячо.

Дорогой дядя Хендрири, надеюсь, у тебя всё в порядке, и у братцев тоже всё в порядке, и у тёти Люпи. У нас всё хорошо, и я уже учусь добывать.

Твоя любящая племянница Арриэтта Курант.

Напиши, пожалуйста, ответ на обратной стороне бумажки.

– Что ты делаешь, Арриэтта? – окликнула её из кухни мать.

– Пишу дневник.

– А! – коротко, как обычно, отреагировала Хомили.

– Тебе что-то нужно?

– Успеется.

Арриэтта сложила листок, аккуратно засунула в «Географический справочник Мальчика-с-пальчика», а в дневнике записала: «Ходила добывать. Написала д. X. Разговаривала с м.», – после чего села у очага и, уставившись в огонь, принялась думать…

Но одно дело – написать письмо и совсем другое – засунуть листок под дверной коврик. В течение нескольких дней Под никак не желал подниматься наверх, затеяв ежегодную генеральную уборку кладовых: чинил перегородки, мастерил новые полки. Обычно Арриэтта очень любила эти весенние чистки, когда они разбирали свои запасы, извлекали на свет полузабытые сокровища и находили новое применение старым вещам. Она с наслаждением перебирала лоскутки шёлка, разрозненные лайковые перчатки, огрызки карандашей, ржавые лезвия, шпильки и иголки, высохшие винные ягоды, орешки фундук, покрытые белым налётом кусочки шоколада и ярко-красные палочки сургуча. Однажды Под смастерил ей щётку для волос из зубной щётки, а Хомили сшила шаровары из двух пальцев от шерстяной перчатки («чтобы могла ходить утром гулять»). Там были десятки трубочек цветного шёлка, и катушек с бумажными нитками, и маленьких клубочков шерсти всех цветов, и металлические перья для ручек, которые Хомили использовала как совки для муки, и огромное количество бутылочных пробок.

Но на этот раз Арриэтта нетерпеливо бродила вокруг и – когда только могла – подходила к решётке посмотреть, не появился ли мальчик. Она теперь всегда держала письмо при себе, засунув под кофточку, и листок уже обтрепался по краям. Один раз мальчик пробежал мимо: она видела его ноги в шерстяных чулках, – издавая горлом звуки, похожие на пыхтение какой-то машины, а потом, завернув за угол, испустил пронзительное «у-у-у-у-у-у!.. у-у!..» (паровозный гудок, как он потом ей объяснил), поэтому и не услышал, как она его позвала. Как-то вечером Арриэтта выскользнула из дома и прокралась к первым воротам, но, как ни раскачивалась на булавке, отстегнуть её не смогла.

Каждый раз, подметая столовую, Хомили ворчала по поводу промокашки:

– Я понимаю, что надо забираться на стул и на портьеры, но сколько времени уйдёт, чтобы добыть с секретера кусок промокашки? Четверть часа, не больше, особенно если ты прихватишь шляпную булавку с тесьмой… Поглядеть на наш пол, так можно подумать, что мы живём в мышиной норе. Никто не может упрекнуть меня, что я чересчур запасливая хозяйка: где уж мне, не из такой я семьи, – но я люблю, чтобы в доме было уютно.

И вот на четвёртый день Под сдался: положив молоток (молоточек-язычок от электрического звонка), сказал Арриэтте:

– Пошли…

Как она рада была увидеть наконец кабинет (дверь, к счастью, стояла настежь)! Как интересно, усевшись на толстом ковре посреди комнаты, рассматривать камин, и каминную доску, и знаменитые украшения над ней – все эти полочки, и колонки с капителями, и пилястры, и фронтоны! «Так вот где они жили, – подумала Арриэтта, – эти любители удовольствий, весёлые и гордые, которые ни с кем не водили знакомства!» Она представила себе Надкаминных – женщин с осиной талией и взбитыми волосами, как носили при короле Эдуарде, – представила, как беззаботно скользили они вниз по пилястрам, смеющиеся, лёгкие, проворные, как любовались собой во вделанное над камином зеркало, где отражались нарядные табакерки, и гранёные графины, и полки с книгами, и стол, покрытый плюшевой скатертью. Надкаминные мужчины в её воображении были светловолосыми, с длинными усами и нервными тонкими пальцами. Они курили, и пили вино, и рассказывали друг другу остроумные истории. Значит, её матушку никогда не приглашали к ним наверх! Бедняжка Хомили с длинным носом и всегда растрёпанными волосами… Они бы взглянули на неё холодно своими улыбающимися глазами, подумала Арриэтта, усмехнулись и, напевая про себя, отвернулись в другую сторону. Они ели только то, что подавали на завтрак: гренки, яйца, сыр, колбасу и хрустящий поджаренный бекон, – пили крошечными глоточками кофе и чай. «Где они сейчас? – подумала Арриэтта. – Куда могли переселиться такие существа?..»

Под подкинул булавку так, что она вонзилась в мягкое сиденье стула, и через мгновение уже поднимался по ножке, откинувшись всем телом назад и перебирая тесьму руками. Затем, вытянув булавку из сиденья, вновь кинул её, как дротик, высоко над головой в собранную складками ткань портьеры. «Пора!» – подумала Арриэтта и, нащупав под кофточкой драгоценное письмо, выскользнула из комнаты. В холле оказалось темнее, чем в первый раз, потому что дверь была закрыта, и когда она бежала к коврику для ног, ей казалось, что сердце готово выскочить из груди. Коврик был тяжёлый, но она подняла один угол и подпихнула туда листок ногой. «Ну вот и всё!» – подумала Арриэтта и огляделась. Вокруг были одни тени, громко тикали часы, а за огромной равниной пола вдалеке поднималась ввысь огромная лестница. «Ещё один мир поверх этого мира, мир над миром». От этой мысли её пронзила дрожь.

– Арриэтта, – тихо позвал Под, и она успела вбежать в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как он, подтягиваясь по тесьме, быстро поднялся по портьере и повис чуть повыше секретера, затем легко спрыгнул на откидную доску, широко расставив ноги, и намотал себе вокруг пояса несколько витков тесьмы, на всякий случай. – Я хочу, чтобы ты посмотрела, как это делается.

Под, переводя дух, столкнул промокательную бумагу вниз. Она легко поплыла по воздуху и, наконец, опустилась на пол в нескольких шагах – человеческих шагах – от секретера, свежая, ярко-розовая на выцветшем ковре.

– Начинай скатывать, – шепнул он дочери, – я сейчас спущусь.

Арриэтта, опустившись на колени, принялась скатывать промокашку, пока рулон не сделался слишком тугим и тяжёлым для неё. Тогда отец быстро скатал его до конца, перевязал и заколол тесьму булавкой. Ухватив тяжёлый рулон с двух концов, как маляры несли бы стремянку, они понесли его под куранты и дальше, вниз и вперёд…

Хомили, даже не поблагодарив, когда, тяжело дыша, они опустили добычу на пол перед дверью в столовую, испуганно воскликнула:

– Ну наконец-то! Слава богу! В доме опять этот мальчик. Я только что слышала, как миссис Драйвер говорила о нём Крампфирлу.

– О!.. И что она говорила? – быстро спросила Арриэтта.

Хомили внимательно взглянула на неё, и Арриэтта побледнела, только сейчас поняв, что нужно было спросить: «Какой мальчик?» – но сказанного не воротишь.

– Ничего особенного, – удивлённая реакцией дочери, ответила Хомили. – Просто я узнала, что он ещё в доме. Миссис Драйвер пообещала отшлёпать его туфлей, если ещё раз перевернёт все ковры в холле.

– Перевернёт ковры в холле? – эхом повторила Арриэтта.

– Да. Она пожаловалась Крампфирлу, что вот уже три дня подряд ковры в холле лежат не так, как обычно. Вот эти её слова меня и встревожили, потому что вы с отцом… Что с тобой, Арриэтта?.. Ты так побледнела… Ну, полно, помоги передвинуть мебель, и мы постелем новый ковёр.

«Аx, – грустно думала Арриэтта, помогая матери вынимать вещи из спичечного комода, – три дня подряд он искал моё письмо и ничего не находил. Он, наверно, и надежду потерял… и больше не посмотрит».

В тот вечер она чуть ли не целый час простояла под скатом потолка, делая вид, что практикуется на мурашки, а на самом деле слушая разговор миссис Драйвер с Крампфирлом.

Теперь Арриэтта узнала, что миссис Драйвер до смерти замучили ноги и ей жаль, что не заявила об уходе ещё прошлой весной, а ещё знала, что кухарка и садовник не прочь время от времени «выпить по глоточку» (всё равно в погребе вина больше, чем Ей понадобится до конца Её дней, и если кто-нибудь воображает, что миссис Драйвер будет мыть окна на втором этаже, так он сильно ошибается…) И вот на третий вечер, не успела слезть с табуретки, чтобы не упасть от усталости, Арриэтта услышала голос Крампфирла:

– Если хотите знать, что я обо всём этом думаю, так я думаю, что он завёл хорька.

Арриэтта быстренько опять забралась на табурет и затаила дыхание.

– Хорька! – пронзительно вскрикнула миссис Драйвер. – Хорошенькое дело! Где же он его держит?

– Этого я не скажу, – ответил Крампфирл низким, рокочущим басом. – Но одно знаю точно: он бродил по полям за Паркинс-Бек, все склоны облазил и вроде бы звал кого-то из кроличьих норок.

– В жизни такого не слыхивала! – всплеснула руками миссис Драйвер. – Давайте ваш стакан.

– Самую малость, – предупредил Крампфирл. – Хватит. На печень действует… слишком сладко… это вам не пиво, тут и спору нет. – И продолжил: – Когда он увидел, что я иду с ружьём, то притворился, будто вырезает себе палку. Но я-то его уже давно заприметил, поэтому слышал, как он кричал, уткнувшись носом прямо в кроличью норку. Провалиться мне на этом месте, если он не завёл хорька!

Арриэтта услышала, как он глотнул вина, поставил стакан на стол, а через некоторое время сказал:

– Да, хорька, и называл его каким-то дядей.

Арриэтта невольно дёрнулась всем телом, на секунду удержала равновесие, размахивая руками, а потом всё же упала с табурета, да так, что тот с грохотом откатился к стене, ударился о комод и перевернулся.

– Что это? – встревожился Крампфирл.

Наверху наступила тишина; затаила дыхание и Арриэтта.

– Я ничего не слышала, – раздался голос миссис Драйвер.

– Вроде бы где-то там, под полом, возле плиты.

– Ничего страшного, – успокоила садовника миссис Драйвер. – Это угли падают. Часто бывает. Другой раз даже вздрогнешь, когда сидишь тут одна… Ну-ка передайте мне ваш стакан. Осталась самая малость… чего уж тут, надо допивать…

«Они пьют добрую старую мадеру», – подумала Арриэтта и осторожно подняла табурет, но осталась стоять на полу. Сквозь трещину в потолке ей был виден свет, время от времени исчезавший, когда заслоняли свечу.

– Да, – продолжил Крампфирл, возвращаясь к своему рассказу, – и когда я подошёл к нему с ружьём, он и говорит мне с таким невинным видом (верно, чтобы сбить со следа): «Нет ли где-нибудь поблизости барсучьей норы?»

– Хитрюга! – воскликнула миссис Драйвер. – Чего только не придумают эти мальчишки!.. Барсучья нора!..

Послышался её скрипучий смех, а потом снова голос Крампфирла:

– У нас тут и правда была раньше барсучья нора, но когда я показал, где её искать, он вроде и внимания не обратил. Просто стоял и ждал, когда я уйду. «Ну что ж, посмотрим ещё, чья возьмёт», – подумал я и сел на землю. Так мы и сидели – он и я.

– Ну и что дальше?

– Пришлось ему в конце концов уйти. И хорька оставить. Я ещё подождал, но хорёк так и не вылез, хотя во все глаза глядел… даже свистел.

Арриэтта услышала резкий скрип стула, и Крампфирл сказал:

– Пойду-ка я запру кур.

Хлопнула кухонная дверь, и в тот же миг над головой послышался грохот – это миссис Драйвер ворошила угли в плите. Арриэтта тихонько поставила табурет на место и пошла на цыпочках в столовую.

Хомили гладила, низко склонившись над доской, с грохотом опуская утюг на подставку и то и дело откидывая волосы с глаз. По всей комнате на французских булавках, которые были приспособлены под плечики, висело выстиранное бельё.

– Что там случилось? – спросила она у дочери. – Ты что, упала?

– Да, – ответила Арриэтта, тихонько усаживаясь на своё место у очага.

– Ну как мурашки? Уже появляются?

– Не знаю. – Девочка обхватила руками колени и уткнулась в них лицом.

– Где твоё вязанье? – недовольно спросила Хомили. – Что с тобой творится последнее время? Ума не приложу! Всё время бить баклуши… Может, тебе нездоровится?

– Ах! – воскликнула Арриэтта. – Оставь меня в покое!

И на сей раз – в кои-то веки! – Хомили ничего больше не сказала, только подумала: «Это весна. Со мной тоже такое бывало в её годы».

«Мне нужно поскорее его увидеть, – размышляла тем временем Арриэтта, уставившись невидящими глазами в огонь. – Я должна узнать, что случилось, и услышать, всё ли у них в порядке. Не хочу, чтобы мы вымирали, и не хочу стать последней из добываек…»

Чтобы не заплакать, девочка плотнее вжала лицо в колени: «Не хочу всю жизнь жить вот так: в темноте, под полом…»

– Готовить ужин нет смысла, – нарушила тишину Хомили. – Отец отправился в Её комнату. А тебе известно, что это значит.

Арриэтта подняла голову.

– Нет. И что это значит?

– А то, – сердито ответила Хомили, – что он вернётся часа через полтора, а может, и позже. Он любит там бывать, болтать с Ней о том о сём, рассматривать вещи на туалетном столе. И это не опасно, когда мальчишка уже ушёл спать. Отцу не нужно ничего определённого: всё дело в новых полках, которые он смастерил. Говорит, они выглядят слишком уж пустыми… неплохо бы добыть для них какую-нибудь мелочишку…

Арриэтта неожиданно выпрямилась, прямо в струнку вытянулась от пронзившей её мысли. «Часа полтора, а то и больше, как сказала мама… И всё это время ворота будут открыты!»

– Ты куда? – окликнула Хомили, заметив, что дочь направилась к двери.

– В кладовые, – буркнула Арриэтта, прикрывая свечу рукой от сквозняка. – Я ненадолго.

– Не разбросай там ничего! – крикнула мать вдогонку. – И осторожнее с огнём!

Шагая по проходу, Арриэтта подумала: «Я вовсе не согласна, потому что действительно иду в кладовые… поискать шляпную булавку. А если найду (и кусок бечёвки, потому что тесьмы там, знаю, нет), то всё равно это недолго, ведь мне надо вернуться раньше папы. И всё это я делаю ради них, и когда-нибудь они ещё скажут мне спасибо». И всё же смутное чувство вины не покидало её. «Хитрюга» – вот как назвала бы её миссис Драйвер.

Арриэтта нашла шляпную булавку с перекладинкой наверху и привязала к ней бечёвку, крепко-накрепко обмотав вокруг перекладинки восьмёркой, затем увенчала свои труды, запечатав узел сургучом.

Ворота были открыты; добравшись до последних, под курантами, Арриэтта поставила свечу посреди прохода, где та не могла причинить никакого вреда.

В большом холле было полутемно, повсюду протянулись огромные тени, под привёрнутым рожком парадной двери лежал круг света, ещё один рожок еле мерцал на лестничной площадке на полпути наверх. Потолок уходил далеко в высоту и мрак, вокруг было необозримое пространство. Арриэтта знала, что детская находится в конце коридора на втором этаже и мальчик уже в постели, – мама только что упомянула об этом.

Девочка видела, как отец закидывает булавку на стул; по сравнению с этим взобраться на ступеньки было легче. Мало-помалу в её движениях появился какой-то ритм: бросок, подъём, снова бросок… Металлические прутья, придерживавшие дорожку, холодно поблёскивали в темноте, но сама дорожка оказалась мягкой и тёплой и на неё так приятно было прыгать. На площадке Арриэтта немного посидела, чтобы отдышаться. Полумрак не пугал её: она всю жизнь прожила в полумраке, и чувствовала себя там как дома, – а сейчас темнота даже служила ей защитой.

Поднявшись на верхнюю площадку, Арриэтта увидела распахнутую дверь, из которой на пол падал золотой квадрат света, словно перегораживая коридор. «Придётся пройти здесь, больше негде», – сказала она себе и прислушалась к монотонному голосу, который доносился из комнаты:

– Эта кобыла, трёхлетка, принадлежала моему брату… не старшему, а тому, что жил в Ирландии, младшему, который владел также Старым Другом и Милочкой. Он несколько раз включал её в скачки по пересечённой местности… но когда я говорю «несколько раз», то имею в виду три – во всяком случае не меньше двух – раза. Ты видел когда-нибудь ирландские скачки по пересечённой местности?

– Нет, – немного рассеянно ответил другой голос.

«Это отец, – внезапно поняла Арриэтта, и сердце подпрыгнуло в груди. – Он и тётя Софи разговаривают… вернее, тётя Софи говорит». Покрепче ухватив булавку с болтающейся верёвочной петлёй, девочка побежала через освещённое место в темноту коридора. Минуя распахнутую дверь, Арриэтта мельком увидела горящий камин, лампу под абажуром, поблёскивающую мебель и тёмно-красные парчовые портьеры.

В конце коридора виднелась другая полуоткрытая дверь. «Это классная комната, – догадалась Арриэтта, – а за ней – детская, где спит мальчик».

– Между английскими и ирландскими скачками, – между тем продолжал голос, – есть разница, и немалая. Например…

Арриэтте нравился голос тёти Софи. Ровный, спокойный, он звучал так же успокаивающе, как часы в холле внизу, и, спускаясь с ковра на узкую полоску дерева возле плинтуса, Арриэтта с интересом услышала, что в Ирландии между полями каменные стенки, а не живая изгородь. Здесь, вдоль плинтуса, Арриэтта могла бежать, а она любила бегать. По ковру не побежишь: тонут ноги, – так что приходится идти, причём медленно. Деревянные доски были гладкие и пахли воском. Арриэтте понравился их запах.

Мебель в классной комнате, куда она наконец добралась, была прикрыта от пыли чехлами. Здесь тоже горел газовый рожок, но горелка была привёрнута, так что виднелся только синеватый язычок пламени. На полу лежал изрядно вытертый линолеум, на стенах висели вылинявшие ковры. Комната была полна всякой рухляди. Под столом темнела большая пещера. Арриэтта вошла в неё, ощупью пробралась вперёд и наткнулась на пыльную кожаную подушку, раза в полтора выше её. Арриэтта вновь вышла в полуосвещённую комнату и, подняв глаза, увидела угловой шкафчик с кукольным сервизом, картину над камином и плюшевую портьеру с бомбошками, где мальчик заметил её отца. Повсюду по сторонам вздымались ножки стульев, а их сиденья заслоняли ей обзор. Наконец она пробралась к двери в детскую и там внезапно увидела в дальнем углу кровать, а на ней – мальчика. Его большое лицо на краю подушки было обращено к ней, так что в широко распахнутых глазах отражался свет рожка. Заметив, как его рука крепко схватила и прижала к губам угол одеяла, она остановилась и тихо промолвила:

– Не бойся… это я, Арриэтта.

Он отпустил одеяло и сердито произнёс:

– Арри… что?

– …этта, – повторила она мягко. – Ты взял письмо?

С минуту он молча смотрел на неё, затем хмуро спросил:

– Ты зачем это прокралась ко мне в комнату?

– Вовсе не прокралась, а вбежала. Ты разве не видел?

Он опять помолчал, пристально глядя на неё широко раскрытыми глазами, наконец сказал:

– Когда я принёс книгу, тебя не было.

– Мне пришлось уйти: папа позвал.

– А-а, – протянул серьёзно мальчик и больше её не упрекал.

– Так ты взял письмо?

– Да, потом засунул в барсучью нору… Мне пришлось два раза туда ходить.

Внезапно он откинул одеяло и встал на постели – огромная гора в светлой фланелевой рубашке. Теперь наступил черёд Арриэтты испугаться. Не сводя с него глаз, она начала медленно пятиться к двери, но он на неё даже не смотрел.

– Вот! – сказал он наконец, пошарив рукой за картиной, так что пружины громко заскрипели.

– Надо было там оставить! Почему ты принёс его назад? – воскликнула Арриэтта, опять подходя поближе.

Мальчик перевернул листок.

– Он написал здесь ответ.

– Ах! – взволнованно воскликнула Арриэтта. – Давай же скорее!

Подбежав к постели, девочка потянула за край свисавшей простыни.

– Значит, они все живы! Ты кого-нибудь видел?

– Нет. Письмо лежало там, где я его оставил. – Он наклонился к Арриэтте. – Но ответ он написал. Взгляни!

Арриэтта молнией метнулась к нему, выхватила помятый листок из огромных пальцев, тут же отскочила, чтобы он не мог до неё достать, затем кинулась к дверям классной комнаты, где всё же было немного светлей.

– Интересно, чем это он писал? – пробормотала она себе под нос, всматриваясь в текст. – И всё заглавными буквами… А случаем, это не ты написал?

– Конечно, нет. Я умею писать грамотно…

Арриэтта уже увидела по лицу мальчика, что он не лжёт, и принялась по буквам разбирать послание:

– «Ска-жи тво-твой…» – Она взглянула на мальчика и повторила: – «Твой»?

– Да, «твой».

– «Скажи твой тя… тя… тя, тяте…» Моему тяте? – Но мальчик лишь выжидающе смотрел на неё. – «Тяте Луп…» О, тёте Люпи! Он говорит… послушай, вот что он говорит: «Скажи своей тёте Люпи вернуться домой».

Наступило молчание, потом, через минуту, мальчик произнёс:

– Ну и скажи ей!

– Но её здесь нет! – воскликнула Арриэтта. – И не было. Я уже забыла, как она выглядит!

– Берегись! Сюда кто-то идёт.

Арриэтта обернулась, но было поздно прятаться: перед ней на пороге классной комнаты стоял Под – в одной руке мешок, в другой – булавка, – и его силуэт чётко вырисовывался на фоне освещённого коридора, а перед ним на полу лежала его крохотная тень.

– Я слышал твой голос, – сказал отец, и спокойствие, с которым он это произнёс, показалось ей страшнее всего на свете, – когда выходил из Её комнаты.

Арриэтта, не опуская глаз, постаралась незаметно запихнуть письмо под кофточку. Видно или нет, что там за ней, в темноте? Видно или нет огромную фигуру, закутавшуюся в одеяло?

– Пошли домой, – буркнул Под и повернул обратно.

Под не раскрыл рта, пока они не оказались дома, и ни разу не взглянул на Арриэтту. Той пришлось тащиться за ним, спотыкаясь и падая, но он не обращал на неё никакого внимания, даже её попытки помочь запереть ворота проигнорировал.

Ужин уже был на столе. Хомили, отложив глажку, выбежала им навстречу, немало удивлённая: никак не ожидала увидеть их вместе.

Под скинул мешок на пол и мрачно посмотрел на жену.

– Что случилось? – встревожилась Хомили, переводя взгляд с мужа на дочь.

– Она была в детской, – тихо сказал Под, – разговаривала с мальчишкой!

Хомили со стоном наклонилась вперёд, судорожно стиснув руки поверх передника, глаза её испуганно заметалась:

Под сел, провёл устало рукой по глазам и лбу: лицо его выглядело тяжёлым и бледным, как кусок теста, – и спросил:

– Что теперь?

Хомили, не сходя с места, согнувшись, стиснув руки и не сводя глаз с Арриэтты, прошептала:

– Как ты могла…

«Они напуганы, – поняла вдруг Арриэтта, – а вовсе не сердятся… Они очень, очень напуганы». Сделав шаг вперёд, она начала:

– Всё в порядке…

Хомили вдруг опустилась на катушку, содрогнулась всем телом и простонала:

– О! Что нам теперь делать?!

– Мамочка, не надо, – взмолилась Арриэтта, когда Хомили принялась тихонько раскачиваться вперёд-назад, вперёд-назад. – Всё не так уж плохо, как тебе кажется. Право, не так.

Она пошарила под кофточкой, но ничего не нащупала: листок соскользнул за спину, – потом наконец вытащила, правда, очень измятый, даже порванный по краям.

– Вот смотри: это послание от дяди Хендрири. Я ему написала, мальчик отнёс записку и…

– Ты ему написала! – раздался приглушённый возглас Хомили, а за ним и стон. Она закрыла глаза и принялась обмахиваться своей костлявой, но сейчас словно обмягшей рукой. – Что теперь будет? Что нам делать? Что делать?

– Принеси матери воды! – резко потребовал Под.

Арриэтта сбегала в кухню и в скорлупе от ореха, которая благодаря отпиленному кончику была похожа на бокал для коньяка, принесла воду.

– Как тебе пришло в голову сотворить такое? – сокрушённо проговорила Хомили, поставив пустую ёмкость на стол. – Что на тебя нашло?

И Арриэтта рассказала родителям, что её увидели – в то первое утро, под вишней, – но тогда она решила об этом не говорить, чтобы зря их не волновать, а также передала слова мальчика, что они вымирают. Ей показалось тогда, что выяснить, как сложилась судьба семейства дяди Хендрири, не просто важно, а жизненно необходимо.

– Ну поймите, пожалуйста, поймите, – взмолилась Арриэтта, – я старалась спасти нас всех от вымирания!

– Ну и слова она употребляет! – не без гордости заметила Хомили, повернувшись к мужу (конечно, потихоньку от Арриэтты), но Под, не слушая её, сурово повторил:

– Спасти нас! Вот как раз такие, как ты, дочка, которые делают всё с бухты-барахты, без всякого уважения к традициям, и погубят нас всех раз и навсегда. Неужели не понимаешь, что ты натворила?

Арриэтта встретила его укоризненный взгляд и, запинаясь, проговорила:

– Да, я… написала единственным из добываек, кто остался в этих краях, и получила ответ. И теперь мы можем держаться все вместе…

– Держаться вместе! – воскликнул Под. – Неужели ты думаешь, что семейство Хендрири вернётся и станет жить здесь? Или что мать переселится в барсучью нору за два поля отсюда, чтобы жить под открытым небом… без горячей воды…

– Никогда! – выкрикнула Хомили так громко, что они оба обернулись и в испуге посмотрели на неё.

– Или воображаешь, что мать отправится через два поля и сад, – продолжил Под, – где полно ворон, и коров, и лошадей, и чего там ещё, чтобы выпить чашечку чаю с твоей тётей Люпи, которую и раньше-то не очень жаловала?

Заметив, что Арриэтта хочет что-то сказать, он наклонился к ней, и в голосе его послышалась необычайная серьёзность:

– Но дело даже не в этом… дело совсем в другом: в том, что теперь мальчишка знает, где мы живём!

– Нет, не знает, – возразила Арриэтта. – Я ему не говорила. Я…

– Но ты рассказала ему, – прервал её Под, – о том, как в кухне лопнул котёл и нас залило горячей водой, как все наши пожитки снесло к решётке… Тут только надо немного подумать, и сразу догадаешься.

Арриэтта промолчала, а Под снова сел и, сердито глядя на неё, продолжил:

– Такого ещё никогда не случалось, никогда за всю долгую историю добываек. Их видели – даже, возможно, ловили, – но ни один человек никогда не знал, где мы живём. Мы в очень большой опасности, Арриэтта, а навлекла её на нас ты. И это факт!

– Ах, Под, – жалобно проговорила Хомили, – не пугай ребёнка!

– Я никого не хочу пугать, бедная моя старушка! – сказал Под мягче. – Но дело серьёзное. Представь, я бы сказал тебе: «Собирайся, укладывай пожитки, нам надо сегодня же выбираться отсюда…» Куда бы ты пошла?

– Только не к Хендрири! – воскликнула Хомили. – Только не туда! Я ни за что не уживусь в одной кухне с Люпи…

– Верно, – согласился Под, – не к Хендрири. И знаешь почему? Потому что, где он живёт, мальчишка тоже знает!

– Ax-ax-ах! – запричитала Хомили, окончательно впадая в отчаяние.

– Да, – продолжил Под, – парочка шустрых терьеров или хорошо натасканный хорёк – и всему семейству Хендрири конец!

– Ах, Под, что ты такое говоришь?! – ужаснулась Хомили и снова задрожала.

Мысль, что ей придётся жить в старой барсучьей норе, была сама по себе ужасна, но другая: что даже там негде укрыться – казалась ужаснее во сто крат.

– Я, пожалуй, сумела бы там, в конце концов, неплохо устроиться… конечно, если поселиться отдельно от Люпи…

– Ну, теперь что об этом думать, – вздохнул Под и обернулся к Арриэтте: – Что пишет дядя Хендрири?

– Да! – встрепенулась Хомили. – Где эта записка?

– Из неё не очень-то много узнаешь, – сказала Арриэтта, передавая родителям мятую бумажку. – Тут всего лишь написано: «Скажи своей тёте Люпи вернуться домой».

– Что?! – воскликнула Хомили, глядя на перевёрнутый вверх ногами грязный листок. – «Вернуться домой»? Что он хочет этим сказать?

– Видно, то, что Люпи отправилась к нам и до сих пор не вернулась.

– Отправилась к нам? – повторила Хомили. – Но когда?

– Откуда мне знать, – пожал плечами Под.

– Тут ничего нет об этом, – добавила Арриэтта.

– Но это могло произойти давно.

– Вполне, – согласился Под, – раз он разволновался, что она до сих пор не вернулась.

– Ах! – воскликнула Хомили. – А как же бедные малютки?

– Ну, малютки за эти годы порядочно подросли, – заметил Под.

– Верно, с ней что-то случилось! – совсем расстроилась Хомили.

– Да, похоже, ты права. – Под обернулся к Арриэтте. – Видишь, что я имел в виду, девочка, когда говорил об этих полях?

– О, Под, – простонала Хомили, и глаза её наполнились слезами, – верно, никто из нас никогда больше не увидит бедную Люпи…

– Кто-нибудь, может, и увидит, но не мы.

– Под, – встревожилась Хомили, – я боюсь. Столько всего сразу случилось. Что нам делать?

– Ну, сегодня мы ничего уже не сделаем. – Под поднялся. – Это уж точно. Можем только поужинать и лечь спать.

– Ах, Арриэтта, – разрыдалась вдруг Хомили. – Гадкая, непослушная девочка! Как ты могла?! Как ты могла разговаривать с человеком… Если бы не ты…

– Меня увидели, – напомнила Арриэтта. – И я в этом не виновата. Папу тоже увидели. И дядю Хендрири. И я вовсе не считаю, что всё так ужасно, как вы говорите, и не считаю, что человеки такие уж плохие…

– Да, они разные: плохие и хорошие, честные и обманщики – как придётся, – сказал Под. – Если бы животные могли говорить, то сказали бы тебе то же самое. «Держись от них подальше! – твердили мне всегда. – Неважно, что они тебе обещают».

В ту ночь, пока Арриэтта тихонько лежала без сна, вытянувшись на постели под раскрашенным потолком, Под и Хомили проговорили до самого утра. Они говорили в столовой, потом в кухне, а позже – гораздо позже – она услышала их голоса из спальни. Было также слышно, как открывались и закрывались ящики, как скрипели двери, как выдвигались коробки из-под кроватей. «Что они там делают? – с удивлением думала девочка. – И что будет дальше?» Она лежала в своей мягкой постели тихо-тихо, и её окружали любимые вещи – марка с видом гавани Рио-де-Жанейро, серебряный поросёнок, который раньше был брелоком, бирюзовое кольцо, которое она иногда просто ради шутки надевала на голову как корону, и – самые дорогие её сердцу – прекрасные дамы с золотыми трубами, плывущие по потолку над мирным белым городком. Лёжа вот так, тихо и неподвижно, в постели, Арриэтта вдруг поняла, что, конечно, жаль всё это потерять, но и жить так она тоже не хочет. И приключений ей не хватает, и о безопасности думать приходится. А рассчитывать на то и другое (судя по непрекращающемуся шёпоту и возне за стеной) не приходится.

А дело было в том, что Хомили просто не сиделось на месте от беспокойства, и она бесцельно выдвигала и задвигала ящики, чтобы унять тревогу. Кончилось тем, что она решила, когда Под уже лёг, облачившись в ночную рубашку, накрутить волосы на папильотки.

– Право, Хомили, – запротестовал он устало, высунувшись из-под одеяла, – ни к чему это. Ну кто тебя увидит?

– То-то и оно! Кто знает, что может случиться? – воскликнула Хомили, разыскивая в комоде папильотки, и добавила, переворачивая вверх дном ящик и собирая с полу его содержимое: – Я не хочу, чтобы меня застали непричёсанной.

Когда она наконец тоже легла, Под со вздохом закрыл глаза и перевернулся на другой бок. Хомили ещё долго лежала, уставившись на керосиновую лампу (это была серебряная крышечка от духов с крошечным фитильком, плавающим в керосине). Она и сама не могла бы объяснить, почему ей так не хотелось тушить огонь. Наверху, в кухне, кто-то двигался, а обычно в это время там было тихо – весь дом спал, – да ещё папильотки давили ей на затылок. Она смотрела – в точности так же, как Арриэтта, – на знакомую до мелочей комнату (чересчур заставленную, теперь она это видела, ящиками, и коробками, и самодельными шкафами) и думала: «Что нас ждёт? Может, ещё ничего и не случится; возможно, девочка права и мы подняли весь этот шум из-за чепухи: мальчишка, в конце концов, здесь только гость, – возможно, он скоро уедет, и всё».

Должно быть, Хомили всё же задремала (как поняла потом), потому что ей привиделось, что она пересекает Паркинс-Бек. Была ночь, дул сильный ветер, и поле поднималось перед ней крутой горой. Она карабкалась вверх вдоль живой изгороди рядом с газопроводом: ноги её скользили по мокрой траве, – то и дело спотыкалась и падала. Деревья с шумом раскачивались во все стороны, ветви их метались на фоне неба. А затем (как она рассказывала много позднее) послышался треск, словно деревья раскалывались в щепы…

Проснувшись, Хомили огляделась: всё вроде на своём месте, лампа по-прежнему горела, и всё же, она сразу это почувствовала, что-то было не так: сильно дуло, горло у неё пересохло, на зубах скрипел песок. Взглянув наверх, Хомили пронзительно закричала и уцепилась за плечо мужа.

Под перевернулся на другой бок и сел. Они оба уставились на потолок, один край которого отделился от стенки, а сам он поднялся под острым углом – вот откуда шёл сквозняк. В отверстии в каком-нибудь дюйме от изголовья кровати торчал странный предмет – огромный серый стальной брус с плоским сверкающим концом.

– Это отвёртка, – едва слышно сказал Под.

Они смотрели на инструмент во все глаза, как заворожённые, не в силах двинуться с места. Несколько мгновений серый брус тоже оставался неподвижным, затем медленно-медленно качнулся вверх и острый край прижался к потолку.

Хомили, услышав скрип наверху и короткий вздох, закричала:

– Ой, колени! Ой, мурашки!

И тут крыша их дома с треском целиком отлетела прочь и где-то упала, но где – им не было видно.

Хомили завопила во всё горло, и это был настоящий, полновесный вопль, громкий и пронзительный. Она вопила от всей души: казалось, крик успокаивает её, даёт равновесие, – а глаза её – не без любопытства – смотрели вверх, в освещённую пустоту. Там, поняла она, высоко-высоко над ними, казалось, выше неба, был ещё один потолок, с которого свисал копчёный окорок и две вязанки лука. В дверях появилась Арриэтта, дрожа от холода и страха, в своей ночной рубашке. Под шлёпнул Хомили по спине и прикрикнул:

– Давай-ка заканчивай! Хватит.

Она вдруг замолкла. И тут между ними и тем далёким-далёким потолком возникло огромное лицо. Оно качалось над ними, улыбающееся, страшное в наступившей тишине.

– Это твоя мама? – спросил через секунду удивлённый голос, и Арриэтта шепнула от двери:

– Да.

Это был мальчик.

Под вылез из кровати, дрожа от холода в одной ночной рубашке, и сказал Хомили:

– Вставай. Не можешь же ты оставаться в постели.

Ещё как может! На Хомили была старая ночная рубашка с заплатой на спине, и ничто на свете не заставило бы её двинуться с места. В груди закипал гнев: мало того, что её застали врасплох, с папильотками на голове, так ещё вчера из-за всей этой сумятицы впервые в жизни она не вымыла посуду после ужина, и та стоит, грязная, в кухне на столе всем на обозрение. Хомили сердито уставилась на мальчика – в конце концов, это всего лишь ребёнок – и сказала:

– Положи крышу на место! Немедленно!

Глаза её метали молнии, папильотки тряслись. Мальчик встал на колени, но и тогда, когда его большое лицо совсем близко наклонилось к ней, она не отступила. Она увидела его нижнюю губу – розовую и пухлую, совсем как у Арриэтты, только во много раз больше, – и губа эта дрожала.

– Но я вам кое-что принёс.

Хомили всё так же сердито смотрела на него, а Арриэтта спросила:

– Что?

Мальчик взял что-то у себя за спиной и осторожно, чтобы не перевернуть, стал спускать к ним какой-то деревянный предмет.

– Вот что.

Он тяжело сопел и от напряжения даже высунул кончик языка. Деревянный предмет оказался кукольным буфетиком с двумя ящиками и полками внизу, полными столовой посуды. Мальчик поставил его в изножье кровати, на которой сидела Хомили. Арриэтта подбежала поближе, чтобы получше рассмотреть, и в восторге воскликнула:

– Ах, мамочка, ты только посмотри!

Хомили кинула быстрый взгляд на буфет: из тёмного дуба, посуда разрисована от руки – и тут же отвела глаза, заметив холодно:

– Да, очень мило.

Наступило короткое молчание, и никто не знал, как его нарушить.

– Дверцы внизу открываются по-настоящему, – сказал, наконец, мальчик, и к ним опустилась большущая рука, пахнувшая банным мылом.

Арриэтта прижалась к стенке, а Под тревожно воскликнул:

– Осторожно!

– Верно, – через секунду сказала Хомили. – Вижу. Открываются.

Под облегчённо вздохнул, когда огромная рука исчезла, и, стараясь умиротворить жену, проговорил:

– Ну вот, Хомили, ты всегда хотела иметь что-нибудь в этом роде.

– Да, большое спасибо. – Хомили, всё ещё сидя на постели, обхватив колени руками, потребовала холодно: – А теперь, будь любезен, опусти крышу.

– Подождите минутку, – умоляюще произнёс мальчик и снова пошарил у себя за спиной.

Рука опять опустилась к ним в комнату – и вот рядом с буфетиком появилось крошечное креслице, обтянутое красным бархатом.

– Ax! – снова воскликнула Арриэтта, а Под смущённо сказал:

– Как раз мне впору.

– Попробуйте сядьте, – попросил мальчик.

Под тревожно взглянул на него.

– Ну же, папа, – попросила Арриэтта.

Под сел – прямо в ночной рубашке, – и, хотя его босые ноги чуть-чуть не доставали до земли, сказал:

– Очень удобно.

– Мы поставим его у очага в столовой! – воскликнула Арриэтта. – Оно будет так мило выглядеть на красном ковре…

– Давайте попробуем, – сказал мальчик, и рука снова опустилась.

Под еле успел подняться и поддержать закачавшийся буфетик, в то время как кресло взмыло у него над головой и опустилось, по-видимому, в соседней комнате. Арриэтта выбежала из спальни родителей и помчалась по коридору.

– Ах! – раздался её голос. – Идите посмотрите. Просто прелесть!

Но Под и Хомили не двинулись с места: над их головами потолком нависала ночная рубашка с пуговицами на животе.

– Что вы держите в горчичнице? – спросил мальчик, видимо, разглядывая столовую.

– Уголь, – раздался голос Арриэтты. – И я помогала добывать этот новый ковёр. Вот часы, о которых я тебе говорила, и картины…

– Я тебе принесу марки получше, – сказал мальчик. – У меня есть юбилейные, с видом на Тадж-Махал.

– Посмотри! – снова послышался голос Арриэтты, и Под взял Хомили за руку. – Вот мои книги…

Хомили крепче вцепилась в мужа, в то время как огромная рука опустилась рядом с Арриэттой.

– Тихо, – прошептал Под, – сиди спокойно…

– Как они называются? – спросил мальчик, видимо, рассматривая книги, и Арриэтта одним духом выпалила все названия подряд.

– Под, – шепнула Хомили, – я сейчас закричу…

– Нет, – шепнул Под в ответ. – Не надо. Ты уже кричала.

– Я чувствую, что крик подступает к горлу.

Под встревоженно взглянул на неё.

– Задержи дыхание и посчитай до десяти.

– Ты не могла бы мне почитать? – попросил мальчик Арриэтту.

– Могу, – ответила та, – но лучше бы что-нибудь новое.

– Но ты же не приходишь ко мне, – протянул мальчик жалобно.

– Верно, теперь буду.

– Под, – шепнула Хомили, – ты слышал, что она сказала?

– Да-да, не волнуйся…

– Хочешь посмотреть кладовые? – спросила Арриэтта, и Хомили прижала руку ко рту, чтобы заглушить крик.

Под взглянул наверх и попросил, стараясь говорить убедительно и деловито:

– Эй! Положи крышу на место, мы замёрзнем.

– Хорошо, – согласился мальчик, но как-то нерешительно, и потянулся за куском пола, служившим им потолком. – Заколотить гвоздями снова?

– Конечно, заколотить! – буркнул Под.

– Понимаете, там, наверху, у меня есть ещё вещи…

Под заколебался, а Хомили толкнула его локтем и шепнула:

– Спроси какие.

– Какие? – спросил Под.

– Вещи из старого кукольного дома, который стоит на верхней полке шкафа возле камина в классной комнате.

– Не видел там никакого кукольного дома, – проворчал Под.

– Он стоит под самым потолком, – сказал мальчик, – вам снизу не видно; надо встать на полку, чтобы добраться до него.

– А что за вещи в этом домике? – спросила Арриэтта из гостиной.

– О, самые разные, – отозвался мальчик. – Ковры на полу и на стенах, и кровати с матрасами, и птичка в клетке – ненастоящая, конечно, – и кастрюли, и столы, и пять позолоченных стульев, и пальма в кадке, и блюдо с тортом из папье-маше, и ещё одно – с бараньей ногой…

Хомили наклонилась к Поду и шепнула:

– Скажи ему, чтобы прибил потолок… чуть-чуть.

Муж вытаращил на неё глаза, и она изо всех сил закивала, крепче стиснув руки. Под обернулся к мальчику.

– Хорошо, прибей потолок, но легонько, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Пару гвоздиков тут и там…

И вот в их жизни наступила новая пора, такое им даже не снилось! Каждую ночь крыша взлетала вверх – и появлялись новые сокровища: настоящий ковёр для столовой, крошечный совок для угля, жёсткий диван с подушками, обтянутыми узорчатой тканью, двуспальная кровать с покрывалом, односпальная ей в пару с полосатым матрасом, картины в рамах вместо марок, плита, которую нельзя было топить, но которая так мило выглядела в кухне, овальные и четырёхугольные столы, маленький секретер с одним ящиком, два платяных шкафа из клёна (один с зеркальной дверцей) и комод с изогнутыми ножками… Хомили не только привыкла к тому, что крыша над её головой поднимается каждую ночь, но даже предложила Поду приделать к ней петли.

– Мне не нравится, что потолок каждый раз надо приколачивать, – от этого в комнатах такая пыль!

Когда мальчик принёс им фортепьяно, Хомили стала просить Пода сделать гостиную.

– Рядом со столовой, а кладовую отодвинь подальше. Тогда будет куда поставить эти золочёные кресла, о которых он столько говорит, и пальму в кадке…

Однако Под, порядком устав от передвигания мебели, с нетерпением ждал спокойных вечеров, когда сможет дремать у очага в своём новом красном бархатном кресле. Не успевал он поставить комод в одном месте, как Хомили, выйдя из комнаты и вновь войдя, чтобы «получить впечатление», заставляла переставлять его в другое – «на пробу». И каждый вечер, как раз тогда, когда Под привык ложиться спать, потолок взлетал вверх и появлялись новые вещи. Хомили была неутомима, глаза её блестели, щёки горели румянцем, и хотя целый день они только и делали, что толкали и тащили новую мебель то туда, то сюда, не могла угомониться и подождать до утра. Поднимая тяжёлый кукольный сервант с одного конца, так что Поду не оставалось ничего другого, как поднять другой конец, она умоляла: «Только попробуем, на это не уйдёт и минуты».

Но Под прекрасно знал, что в действительности пройдёт не один час, пока наконец, измученные и вспотевшие, они не свалятся в постель, да и тогда Хомили будет время от времени вскакивать, чтобы бросить «последний взгляд».

Тем временем в благодарность за все эти сокровища Арриэтта читала мальчику вслух. Он лежал на спине в траве на лужайке позади вишни, а она стояла у его плеча и говорила, когда пора переворачивать страницу. Какими счастливыми казались ей потом эти дни – голубое небо, ветви вишни над головой, тихий шелест травы под ветром и большое внимательное ухо мальчика рядом. Она во всех подробностях изучила это ухо, все бугорки, впадинки и извилины. Иногда, осмелев, она прислонялась к плечу мальчика. Пока она читала, он лежал тихо-тихо и всегда горячо благодарил её потом. Перед ними обоими открывались новые миры, для Арриэтты диковинные. Она очень много узнала, но кое-что из этого ей было трудно принять. Оказывается, Земля, на которой они живут, вертится вокруг своей оси вовсе не ради маленького народца. «Но и не ради большого», – напоминала она мальчику, когда видела, что он улыбается чему-то про себя.

Под вечер приходил Под – очень усталый, растрёпанный и пыльный – и уводил её пить чай. А дома её ждала возбуждённая мать и новые сюрпризы. Стоило ей шагнуть за порог, раздавался крик Хомили: «Закрой глаза! Теперь можно!»

И Арриэтта, словно в счастливом сне, видела, что её дом меняется с каждым часом. Что только её не ждало! Однажды её встретила кружевная занавеска на решётке, подхваченная розовой лентой.

Единственное, что печалило Хомили, – отсутствие гостей. Им некого было позвать, никто не наносил им визитов, никто не забегал на огонёк, так что не было ни восторженных охов и ахов, ни завистливых взглядов. Чего бы Хомили ни отдала за Клавесинов или Надкаминных! Даже Захомутники, и те были бы лучше, чем никто!

– Напиши дяде Хендрири, – предложила она как-то дочери, – и расскажи, как мы живём. Хорошее длинное письмо, ничего не пропусти!

Арриэтта начала писать на куске ненужной теперь промокашки, но чем дальше писала, тем скучнее становилось письмо – не письмо, а прейскурант магазина или каталог вещей в доме, который сдают внаём со всей обстановкой. То и дело ей приходилось вскакивать с места, чтобы пересчитать ложки или посмотреть незнакомые слова в словаре, и вскоре она отложила письмо – у неё было так много интересных занятий, так много новых книг, так много тем для бесед с мальчиком!

«Он болел, – рассказывала она матери и отцу. – Его прислали сюда поправляться на свежем воздухе, но скоро он снова уедет в Индию».

В другой раз она спрашивала поражённую Хомили: «Ты знаешь, что арктическая ночь тянется полгода? И что расстояние между полюсами меньше, чем между двумя противоположными точками экватора, соединёнными диаметром?»

Да, это были счастливые дни, как говорил впоследствии Под, всё шло бы хорошо, если бы они добывали только из кукольного дома. Никто из взрослых, по-видимому, даже не помнил о его существовании, поэтому не хватился бы пропажи, однако гостиная наверху по-прежнему оставалась для них большим искушением. Туда так редко теперь заходили, но там было так много столиков с безделушками, до которых Под раньше не мог добраться. А мальчик, конечно, мог открыть дверцы стеклянной горки.

Сначала он принёс им серебряную скрипку, затем – серебряную арфу. Под натянул на неё струны из конского волоса, который вытащил из дивана в кабинете.

– Мы будем устраивать музыкальные вечера! – воскликнула Хомили, когда Арриэтта тронула пальцем струну и в комнате раздался тихий, глухой звук. – Если б только отец взялся за гостиную!

Она теперь чуть не каждый вечер накручивала волосы на папильотки, а с тех пор, как навела порядок в доме, иногда даже переодевалась к ужину в атласное платье. Оно висело на её плечах как мешок, но Хомили называла его туникой.

– Мы могли бы использовать твой раскрашенный потолок, и у нас достаточно деревянных кубиков, чтобы сделать настоящий паркет. (Это слово она произносила точь-в-точь как когда-то Клавесины: «паркэт».)

Даже тётя Софи далеко наверху, в своей роскошной неубранной спальне, заразилась духом дерзаний, который волнами радости заливал весь старый дом. Несколько раз за последнее время Под заставал её на ногах. Теперь он приходил к ней не затем, чтобы брать что-нибудь, а просто чтобы отдохнуть: эта комната стала, если можно так выразиться, его клубом, местом, где он спасался от «мирских тревог». Больше всего Пода тревожило новоприобретённое богатство: даже в самых необузданных мечтах он и представить себе не мог такого количества вещей. Он чувствовал, что Хомили давно уже следовало бы остановиться: право же, их дом и без того великолепен. К чему все эти алмазные табакерки и миниатюры в усыпанных драгоценностями рамках, эти филигранные пудреницы и дрезденские статуэтки – всё, как ему хорошо было известно, из горки, которая стояла в гостиной. Они прекрасно могли без них обойтись. Что толку от пастушки ростом с Арриэтту или огромных щипцов, которыми снимают нагар с таких же огромных свечей? Сидя возле каминной решётки, где мог погреть руки, Под смотрел, как тётушка Софи бродит по комнате на костылях, и уныло размышлял, слушая знакомую историю, как она была приглашена к завтраку на королевскую яхту: «Не удивлюсь, если она как-нибудь спустится вниз и сразу же заметит, что её вещи пропали».

Однако первой заметила пропажу не тётя Софи, а миссис Драйвер, потому что навсегда запомнила неприятную историю с Розой Пикхетчет. Тогда так и не смогли выяснить, кто виноват. Даже Крампфирл чувствовал себя под подозрением. «С сегодняшнего дня, – сказала тогда миссис Драйвер, – я буду убирать сама. Никаких новых служанок в этом доме».

Рюмка мадеры, пара старых чулок, носовой платок, изредка перчатки – одно дело, тут, думала миссис Драйвер, она в своём праве, – но драгоценные безделушки из горки в гостиной – это, говорила она себе, глядя на полупустые полки в тот роковой день, дело совсем иного рода!

Она стояла у горки с метёлочкой для обметания пыли в руке: маленькие чёрные глазки превратились в две хитрые злобные щёлки – и чувствовала себя одураченной. Ей казалось, что кто-то, заподозрив в нечестности, пытается её поймать. Но кто это мог быть? Крампфирл? Мальчишка? Часовой мастер, который заводил в холле куранты?

Вещи исчезали постепенно, одна за другой, и брал их тот – в этом миссис Драйвер не сомневалась, – кто знал порядки в доме и кто желал ей зла. «А не сама ли старая хозяйка? – подумалось ей вдруг. – Старуха последнее время взяла моду вставать с постели и разгуливать по комнате. Может, она спускается сюда ночью, тычет повсюду своей палкой, вынюхивает и высматривает по всем углам?» Миссис Драйвер вдруг вспомнила пустую бутылку из-под мадеры и два стакана, которые так часто оставляла на кухонном столе, и решила, что на неё это похоже.

А потом будет лежать у себя в комнате, ждать, когда она, миссис Драйвер, сообщит о пропаже, и посмеиваться. «Всё в порядке внизу, Драйвер?» – таким вопросом она обычно встречает её по утрам и посматривает искоса своими вредными старыми глазами.

– Да, она на всё способна! – воскликнула миссис Драйвер вслух, взмахнув, словно дубинкой, метёлкой от пыли. – Ну и дурацкий у неё будет вид, когда я поймаю её на месте в то время, как она будет красться по нижним комнатам посреди ночи!

«Ладно, миледи, – подумала миссис Драйвер, – бродите тут сколько угодно, суйте нос во все щели. Мы ещё увидим, чья возьмёт!»

В тот вечер миссис Драйвер была сама не своя: не пожелала, как всегда, посидеть и выпить, топала взад-вперёд по кухне, то и дело поглядывая на Крампфирла уголком глаза. Ему стало не по себе: в её молчании таилась угроза, это нельзя было не заметить. Даже тётя Софи почувствовала это, когда миссис Драйвер принесла ей вино: угроза была в звоне бокала о графин, когда миссис Драйвер ставила поднос на столик, и в грохоте деревянных колец, когда задёргивала портьеры, и в скрипе половиц, когда шла по комнате к двери, и в лязге задвижки, когда захлопнула дверь. «Что это с ней?» – подумала тётя Софи, наливая себе первый бокал.

Мальчик тоже почувствовал эту угрозу: по тому, как миссис Драйвер пристально смотрела на него, в то время как он сидел, скорчившись, в ванне; по тому, как она намылила мочалку и проворчала: «Ну-ка!» Она тёрла его медленно, тщательно, сердито, и за всё время мытья не сказала ни слова. Когда он лёг, она пересмотрела все его вещи, заглянула за все дверцы в шкафах, выдвинула все ящики в комоде. Вытащив из-под шкафа его чемодан, она обнаружила драгоценного мёртвого крота, запас кускового сахара и лучший кухонный нож для чистки картофеля, но даже тогда ничего не сказала: поцокав языком, бросила крота в мусорную корзину, а сахар и нож сунула себе в карман. Прежде чем прикрутить газ, миссис Драйвер снова внимательно взглянула на него, скорее недоумённо, чем обвиняюще. Комната её была над буфетной, и туда вела отдельная лестница. В ту ночь она завела будильник на двенадцать часов и поставила, чтобы тиканье не мешало спать, за дверь. Затем сняла туфли и, не раздеваясь, с ворчанием забралась под одеяло. Не успела она закрыть глаза, как рассказывала потом Крампфирлу, будильник зазвонил: буквально завопил во всё горло, подпрыгивая на четырёх ножках на голом деревянном полу. Миссис Драйвер вылезла из-под одеяла и вслепую подошла к двери.

– Тише, – сказала она будильнику, нащупывая кнопку, и прижала его к груди. – Тише.

Она стояла в одних чулках на верхней площадке лестницы, которая вела в буфетную, и вдруг ей показалось, что внизу мелькнул огонёк. Миссис Драйвер перегнулась через лестничные перила. Да, вот опять – словно трепыхнулось крылышко мотылька! Свеча – вот что это такое! Свеча, которую кто-то несёт в руке за лестницей, за буфетной, где-то в кухне.

Не выпуская будильника, миссис Драйвер стала бесшумно красться вниз по лестнице, тяжело дыша от волнения. В темноте раздался тихий вздох, словно эхо какого-то движения. Для миссис Драйвер, стоявшей на холодных плитках пола в буфетной, этот звук, который и звуком-то не назовёшь, значил одно: кто-то тихонько открыл и закрыл дверь, обшитую зелёной байкой, ту самую дверь, что ведёт из кухни в холл. Миссис Драйвер ощупью вошла в кухню и, пока шарила на полке над плитой в поисках спичек, опрокинула перечницу и бумажный пакетик с гвоздикой. Взглянув вниз, она вдруг заметила ниточку света – за секунду до того, как зажгла спичку. Мерцающая, как светлячок, нить у самых её ног очерчивала на полу ровный прямоугольник.

Миссис Драйвер охнула, зажгла газ, и кухня тотчас ожила. Миссис Драйвер кинула взгляд на обитую зелёной байкой дверь, и ей показалось, что та ещё чуть качается, словно её только что закрыли. Она подбежала к двери и распахнула её, но в коридоре было темно и тихо – ни тени, ни приглушённых шагов вдалеке. Она отпустила дверь, и та снова закрылась, вздохнув медленно и печально. Да, этот звук она и слышала – не то вздох, не то шёпот, словно кто-то тихо втянул воздух.

Осторожно подобрав юбку, миссис Драйвер двинулась обратно к плите. На полу возле выступающей половицы лежал какой-то розоватый предмет. «Ага, – подумала кухарка, – вот отсюда, от этой половицы, и шёл свет!» Миссис Драйвер обвела взглядом кухню: всё остальное выглядело как обычно, точно таким же, как было, когда она ушла отсюда в последний раз, – посуда в кухонном буфете, кастрюли на столе, полотенца ровным рядком на верёвке над плитой. Розоватый предмет в форме сердца оказался коробочкой для ароматических пастилок. Миссис Драйвер сразу её узнала: золотая, с эмалью и крошечными бриллиантиками, вделанными в крышку, она всегда лежала в застеклённом столике, стоявшем у камина в парадной гостиной.

– Вот это да! – воскликнула миссис Драйвер и, быстро наклонившись, неожиданно резким движением выдернула выступающую половицу.

По дому разнёсся пронзительный вопль. Женщина увидела, что внизу, под полом, кто-то двигается – бегает, карабкается, кричит! Раздавались какие-то звуки – писк, бормотание, щебет. Эти кто-то выглядели как человечки: с руками и ногами… и разинутыми ртами. Да, так они и выглядели, но, конечно же, быть людьми не могли. Они бегали взад-вперёд, туда и сюда, были повсюду.

– Ой-ой-ой! – завопила миссис Драйвер и, нащупав позади себя стул, забралась на него.

Стул зашатался, и, не переставая кричать, она вскарабкалась со стула на стол, где и осталась, словно то был остров посреди бушующего океана, и со слезами в голосе принялась звать на помощь. Ей казалось, что прошла целая вечность, пока не раздался стук в буфетной. Это был Крампфирл, разбуженный наконец криками и светом.

– Что там? Что случилось? Впустите меня!

Но миссис Драйвер, ни за что не желая слезать со стола, вопила:

– Гнездо! Гнездо! Живые и пищат!

Крампфирл нажал всем телом на дверь и, выломав замок, ввалился в кухню, щурясь от света.

– Где? Какое гнездо?

Миссис Драйвер, всё ещё не придя в себя, указала пальцем на пол. Как всегда, медленно и неторопливо Крампфирл подошёл и, посмотрев вниз, увидел дыру в полу, заполненную какими-то мелкими предметами, вроде бы детскими игрушками, обрывками старья, – и всё.

– Ничего тут нет, – сказал Крампфирл через минуту, пошевелив в дыре носком ботинка. – Это мальчишка, его рук дело. Тут нет ничего живого.

– Но я их видела, говорю вам, – задыхаясь, произнесла миссис Драйвер, – вроде как человечки… с руками… или наряженные мыши…

Крампфирл уставился в дыру и неуверенно повторил:

– Наряженные мыши!

– Несколько сотен, – закивала миссис Драйвер. – Бегали и пищали. Я видела их своими глазами, говорю вам.

– Ну, теперь-то там точно никого нет, – сказал Крампфирл и в последний раз раскидал всё в дыре ногой.

– Значит, они убежали! – не унималась кухарка. – Под пол… за стены… весь дом кишит ими.

– Что ж, – флегматично отозвался Крампфирл, – вполне может быть. Но если вы спросите меня, я думаю, что это всё проделки мальчишки: прячет тут свои вещи. – Глаза его вдруг заблестели, и он опустился на одно колено. – Может, и хорёк у него тоже здесь.

– Послушайте, – сказала миссис Драйвер, и в голосе её прозвучало отчаяние, – послушайте же меня. Мальчишка тут ни при чём, и хорёк тоже. – Она ухватилась за спинку стула и неуклюже спустилась на пол, затем подошла к Крампфирлу, всё ещё стоявшему у дыры в полу. – У них были руки и лица, говорю я вам. Взгляните. Видите? Это кровать. И теперь, поразмыслив, я вспоминаю, что один из них в ней лежал.

– Поразмыслив? – повторил Крампфирл.

– Да, – продолжила миссис Драйвер, – и я ещё кое-что вспоминаю. Помните ту служанку, Розу Пикхетчет?

– Дурочку?

– Ну, дурочка она была или нет, я теперь уж и не знаю… только она видела одного… одну… на каминной доске в гостиной… с бородой.

– Одного… одну… кого? – тряхнул головой Крампфирл.

Миссис Драйвер бросила на него испепеляющий взгляд.

– О чём я вам всё это время толкую? Одного… одну из этих…

– Наряженных мышей? – подсказал Крампфирл.

– Не мышей! – чуть не закричала миссис Драйвер. – У мышей не бывает бород.

– Вы же сами сказали… – начал Крампфирл.

– Да, сказала. Хотя у этих бород не было. Но как их назвать? Чем они могут быть, кроме как мышами?

– Не так громко, – шепнул Крампфирл. – Мы разбудим весь дом.

– Через зелёную дверь ничего не слышно, – успокоила его миссис Драйвер, подошла к плите и взяла угольные щипцы. – А если даже и услышат? Мы не делаем ничего плохого. Отодвиньтесь и дайте мне подойти к дыре.

Одну за другой она принялась извлекать оттуда вещи, сопровождая свои действия возмущёнными возгласами и удивлёнными ахами, и складывать на полу в две кучки: в одну – всё ценное, в другую – то, что назвала хламом. Ну и странные предметы свисали со щипцов!

– Только поглядите: её лучший кружевной носовой платок… ещё один, и ещё! И моя самая большая игла… я знала, что она у меня была… и мой серебряный напёрсток – как вам это нравится! – и ещё один из её напёрстков! Батюшки, а сколько тут клубков шерсти, сколько катушек! Нечего удивляться, что не можешь найти белые нитки, когда надо. Картошка… орехи… Поглядите-ка, баночка икры… Икры! Ну, это уж слишком! Право, слишком! Кукольные стулья… столы… а промокательная бумага… Так вот куда она девается! О господи! – вдруг воскликнула миссис Драйвер, вытаращив глаза. – А это что такое?

Положив щипцы, она нерешительно, боязливо, словно опасалась, что её ужалят, наклонилась над дырой.

– Часы… часы с изумрудами… её часы! Она так их и не хватилась! И ведь идут! Поглядите, можете проверить по кухонным часам. Двадцать пять минут первого.

Миссис Драйвер внезапно села на стул, уставившись в одну точку и побледнев. Щёки у неё обвисли, словно из неё выпустили воздух.

– Вы знаете, что это значит? – спросила она Крампфирла.

– Нет. А что?

– Кража, – сказала миссис Драйвер, – вот что. Об этом надо сообщить в полицию.

Мальчик лежал, укутавшись одеялом, и дрожал. Отвёртку он положил под матрас. Он слышал, как зазвонил будильник, как вскрикнула миссис Драйвер на лестнице, и убежал. Свеча на столике возле его кровати всё ещё немного чадила, и воск был тёплым на ощупь. Мальчик лежал и ждал, но никто не поднялся наверх. Ему казалось, что прошла целая вечность, когда наконец часы в холле пробили один удар. Час ночи. Внизу не раздавалось ни звука, и, выскользнув из постели, мальчик пробрался по коридору на лестничную площадку, где немного посидел, дрожа и вглядываясь в темноту внизу. Было тихо, лишь тикали часы да порой раздавался шорох или вздох, который можно было принять за порыв ветра, но который – мальчик знал это – издавал сам дом: устало вздыхали доски пола, стонала обшивка стен. Всё было спокойно, и мальчик набрался храбрости: спустившись на цыпочках по лестнице, прошёл по коридору до кухни. Немного подождав за зелёной дверью, он осторожно распахнул её.

Кухня была погружена в тишину и полумрак. Так же, как миссис Драйвер, мальчик нашарил на полке над плитой коробок, а когда зажёг спичку, увидел дыру в полу, лежащие кучей предметы рядом и – одновременно – заметил на полке свечу.

Неловко, дрожащими пальцами, он зажёг её. Да, тут, в подполье, оно всё и лежало – содержимое домика, брошенное как попало, и рядом щипцы. Миссис Драйвер унесла всё, что считала ценным, а «хлам» оставила на полу. И, сваленное вот так, оно и выглядело хламом: мотки шерсти, сморщенные картофелины, разрозненные кукольные столы и стулья, спичечные коробки, катушки, скомканные промокашки…

Мальчик опустился на колени. Сам дом был разгромлен, переборки между комнатами свалились, а там, где Под углублял пол, чтобы стало просторнее, была голая земля, валялись спички, старое цевочное колесо, луковая кожура, бутылочные пробки… Мальчик смотрел на всё это, и рука со свечой так дрожала, что на пальцы потёк горячий воск. Затем он стал на ноги и, пройдя на цыпочках через кухню, закрыл дверь в буфетную, а вернувшись обратно и склонившись над дырой, тихо позвал:

– Арриэтта… Арриэтта!

Подождал немного и позвал снова. Опять что-то горячее капнуло ему на руку: это была его слеза. Он сердито смахнул её и, опустив голову ещё ниже, позвал опять:

– Под! Хомили!

Они возникли так бесшумно в пляшущем свете свечи, что сначала он их не увидел. Они стояли молча, подняв к нему белые от испуга лица, там, где раньше был проход к кладовым.

– Где вы были? – спросил мальчик.

Под откашлялся.

– В другом конце коридора. Под часами.

– Мне надо вас отсюда забрать, – сказал мальчик.

– Куда? – спросил Под.

– Не знаю. Может быть, на чердак?

– Что толку? – вздохнул Под. – Я слышал, как они говорили, что собираются сообщить в полицию, и принести кошку, и вызвать санитарную инспекцию и крысолова из Лейтон-Баззарда.

Наступило молчание. Маленькие глаза смотрели в большие.

– В доме не будет ни одного безопасного места, – сказал наконец Под.

Никто не шевельнулся.

– А как насчёт кукольного домика на верхней полке в классной комнате? – предложил мальчик. – Туда даже кошка не заберётся.

Хомили кивнула в знак согласия и, еле слышно вздохнув, произнесла:

– О да, кукольный домик…

– Нет, – всё так же без выражения возразил Под. – На полке жить нельзя. Может быть, кошка и не заберётся наверх, зато и мы не спустимся вниз. Там как в клетке. Нам нужна вода и…

– Я стану носить вам воду, – сказал мальчик и, коснувшись кучки «хлама», добавил: – А здесь есть кровати и другие нужные вещи.

– Нет, – покачал головой Под, – полка не годится. Да и ты скоро уедешь – так они говорили.

– О, Под, – умоляюще зашептала Хомили, – в кукольном домике есть лестница, и две спальни, и столовая, и кухня, и ванная…

– Но дом находится под самым потолком, – стал растолковывать жене Под. – Тебе же надо есть, не так ли? И пить?

– Да, Под, я знаю. Но…

– Никаких «но», – сказал Под и тяжело вздохнул. – Нам остаётся одно: переселиться.

– О!.. – прошептала Хомили, и Арриэтта принялась плакать.

– Полно, полно, – устало сказал Под, – не расстраивайся так.

Арриэтта закрыла лицо руками, но слёзы скатывались у неё между пальцами: мальчик видел их блеск при свете свечи.

– А я и не расстраиваюсь. Я плачу от радости.

– Вы имеете в виду, – обратился мальчик к Поду, однако поглядывая одним глазом на Арриэтту, – что переедете в барсучью нору?

Мальчик чувствовал, что его тоже охватывает радостное волнение.

– Куда же ещё?

– О господи! – простонала Хомили и села на поломанный комод из коробков.

– Но вам надо спрятаться на эту ночь, – сказал мальчик. – Где-то побыть до утра.

– О господи! – снова простонала Хомили.

– Тут он прав, – согласился Под. – Мы не можем идти по полю ночью: и днём это дело нелёгкое.

– Я знаю! – воскликнула Арриэтта, поднялась на цыпочки и взметнула вверх руки, словно собиралась взлететь, и её мокрое от слёз лицо, блестевшее при свете свечи, озарилось трепетной радостью. – Давайте сегодня переночуем в кукольном доме, а завтра мальчик положит нас… положит…

Куда – она сказать не могла, поэтому Хомили глухим, словно загробным, голосом спросила:

– Положит нас? Куда?

– В карман, – пропела Арриэтта, снова взметнула руки, подняв к нему сияющее лицо. – Положишь, да?

– Да, а потом принесу вещи в корзинке для рыбы.

– Ox! – вздохнула Хомили.

– Я выберу из этой кучи всю мебель. Они и не заметят. И всё, что вам ещё нужно.

– Чаю, – прошептала Хомили, – чтобы на всю жизнь хватило.

– Хорошо, – сказал мальчик. – Я принесу фунт чаю. И кофе тоже, если хотите. И кастрюли. И сковородки. И спички. Всё будет в порядке.

– Но что они там, в поле, едят? – простонала Хомили. – Гусениц?

– Ну, дорогая, не говори глупости, – сказал Под. – Люпи всегда была хорошей хозяйкой.

– Но Люпи там нет, – возразила Хомили. – Ягоды. Они едят ягоды? А как они готовят? На костре?

– Право же, – попытался урезонить её Под, – мы всё это выясним, когда попадём туда.

– Я не сумею разжечь костёр, – посетовала Хомили, – особенно на ветру. А если пойдёт дождь? Как они готовят, если идёт дождь?

– Ну же, Хомили! – Под уже начал терять терпение, но она никак не унималась.

– Ты не сможешь достать нам коробки две сардин? – спросила она мальчика. – И соли? И свечей? И спичек? И принести ковры из кукольного дома?

– Конечно, смогу. Всё, что захотите.

– Хорошо.

У Хомили все ещё был очень встрёпанный вид – отчасти из-за того, что половина папильоток раскрутилась и волосы торчали вверх отдельными пучками, но она, видимо, умиротворилась.

– Как ты поднимешь нас наверх, в классную комнату?

Мальчик взглянул на свою ночную рубашку, в которой не было ни одного кармана.

– Я вас отнесу.

– Как именно? В руках?

– Да, – ответил мальчик.

– Лучше умереть! – заявила Хомили. – Лучше остаться здесь, чтобы меня съел крысолов из Лейтон-Баззарда.

Мальчик обвёл взглядом кухню, понимая, что попал в тупик.

– Может, вы залезете в мешочек для бельевых прищепок? – предложил он наконец, хотя и не очень уверенно, увидев мешочек на его обычном месте – на ручке двери в буфетную.

– Хорошо, – согласилась Хомили. – Только вынь оттуда прищепки.

Он положил мешочек на пол, и Хомили первая храбро в него шагнула.

Мешочек, сшитый из холста, оказался очень мягким.

Когда мальчик поднял его, Хомили завизжала и, прижавшись к Поду и Арриэтте, принялась причитать:

– Ой! Ой, не могу. Остановись! Вынь меня! Ой! Ой!

Цепляясь друг за друга, они упали вверх тормашками на дно мешка, когда тот качнулся, и Под сердито сказал, крепко схватив жену за ногу:

– Успокойся, Хомили!

Не так-то легко ему было удержать её от крика, когда он сам лежал на спине, прижав подбородок к груди, а одна нога, застряв в складке мешочка, была поднята над головой. Арриэтта вскарабкалась наверх и выглянула наружу.

– Ой, Под, я не могу, – сквозь рыдание выдавила Хомили. – Останови его, Под. Я умираю. Скажи, чтобы он опустил нас на пол.

– Опусти нас, – терпеливо, как всегда, попросил Под. – На одну минутку. Вот так, хорошо.

Как только мешочек опустился на пол возле дыры, все трое выбежали наружу.

– Послушайте, – чуть не плача, сказал мальчик Хомили, – вы должны попытаться.

– Она и пытается, – заступился за жену Под. – Дай ей только передохнуть и делай всё помедленнее, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Хорошо, – согласился мальчик, – но у нас мало времени. Ну давайте же, прыгайте внутрь.

– Тише! – вдруг воскликнул Под и замер.

Глядя вниз, мальчик видел три поднятых к нему лица, казавшихся белыми ракушками, неподвижными на фоне темноты. Секунда, и они исчезли – голые доски пола, пустая дыра. Он наклонился и позвал тревожным шёпотом:

– Под! Хомили! Вернитесь!

За его спиной вдруг скрипнула дверь, и он замер в той позе, в которой был.

Обернувшись, мальчик увидел миссис Драйвер, которая стояла на пороге между буфетной и кухней, не говоря ни слова, и сказал дрожащим голосом:

– Доброе утро.

Она не улыбалась, но в глазах её что-то мелькнуло – злорадство, торжество? В руках миссис Драйвер держала свечу, и лицо её казалось исполосованным светом и тенями.

– Что ты здесь делаешь?

Он по-прежнему не сводил с неё глаз и молчал.

– Отвечай! И зачем тебе понадобился мешочек для бельевых прищепок?

Мальчик, всё ещё глядя на неё с глуповатым видом, повторил:

– Мешочек для прищепок? Ни за чем.

– Это ты спрятал часы в дыре?

– Нет, они уже там лежали.

– Ага! – воскликнула миссис Драйвер и злорадно улыбнулась. – Значит, ты знал, что они там?

– Нет… то есть да.

– Знаешь, кто ты такой? Ты подлый, трусливый, дрянной мальчишка! – заявила миссис Драйвер, пристально глядя на него.

Его лицо исказилось от обиды.

– Почему?

– Сам знаешь почему. Ты испорченный, злой, ленивый воришка. Вот кто ты такой. И они тоже! Эти мерзкие, юркие, писклявые, хитрые, маленькие…

– Нет, они – нет! – прервал её мальчик.

– И ты с ними в сговоре! – Она подошла к нему и, схватив за плечо, рывком подняла с пола. – Знаешь, что делают с ворами?

– Нет, – сказал он растерянно.

– Сажают за решётку. В тюрьму. Вот что делают с ворами. Вот что будет с тобой.

– Я не вор! – закричал мальчик, и губы у него задрожали. – А они добывайки.

– Кто-кто? – Она крепче вцепилась ему в плечо и повернула к себе лицом.

– Добывайки!

Глаза его наполнились слезами. Ах, лишь бы они не потекли по щекам.

– А-а… значит, это так называется?! – воскликнула миссис Драйвер (в точности как он сам – как давно это было, казалось ему, – в тот день, когда познакомился с Арриэттой).

– Так их зовут, – уточнил мальчик. – Это такие человечки… добывайки…

– Добывайки? – озадаченно повторила миссис Драйвер, но тут же рассмеялась: – Ну, теперь с этим покончено. В этом доме они добыли всё, что могли; пришла пора отдавать!

Слёзы градом покатились по лицу мальчика, когда она потащила его к двери.

– Не трогайте их! – произнёс он с мольбой в голосе. – Я уберу их отсюда, обещаю… знаю как…

Миссис Драйвер засмеялась и вытолкнула его за порог зелёной двери.

– Их и так уберут, можешь не волноваться! Крысолов знает, как их убрать. И кот Крампфирла знает. И санитарный инспектор. И пожарники, если понадобится. Полиция тоже знает, не сомневайся. Нечего беспокоиться, как их убрать. Главное – найти их гнездо. – Она понизила голос до злобного шёпота, так как они проходили мимо спальни тёти Софи. – Остальное легко.

Она втолкнула его в классную комнату и заперла дверь снаружи. Мальчик слышал, как скрипели половицы в коридоре, когда она возвращалась к себе. Забравшись под одеяло, дрожа от холода, он наконец-то дал волю слезам.

Миссис Мей, положив на стол крючок для вязания, сказала: – Ну, слава богу, добрались до конца.

Кейт уставилась на неё и еле вымолвила:

– Не может быть. О, пожалуйста… пожалуйста…

– Последний квадрат, – сказала миссис Мей, разглаживая его на коленях, – из ста пятидесяти, которые нам нужны. Теперь можно сшивать…

– О… – перевела дыхание Кейт. – Вы говорите об одеяле! Я думала, вы имеете в виду эту историю.

– Истории тоже пришёл конец, – рассеянно произнесла миссис Мей и принялась разбирать вязаные квадраты. – В известном смысле.

– Н-но… – запинаясь, возразила Кейт, – не можете же вы… я хочу сказать… – И вдруг закричала, сразу приняв такой вид, который вполне оправдывал то, что о ней говорили: вспыльчивая, своевольная, – ну и всё остальное: – Это нечестно! Это обман! Это…

На глазах у неё появились слёзы; она бросила на стол носок, вслед за ним штопальную иглу, лягнула ногой мешок с шерстяными клубками, лежавший возле неё на ковре.

– Почему? – искренне удивилась миссис Мей.

– Ещё что-то должно же было произойти! – сердито выкрикнула Кейт. – А крысолов? А полисмен? А…

– И произошло, – спокойно сказала миссис Мей. – Очень многое произошло. Я как раз собиралась всё это тебе рассказать.

– Тогда почему вы сказали, что это конец?

– Потому, – проговорила миссис Мей (у неё всё ещё был удивлённый вид), – что брат никогда больше их не видел.

– Тогда о чём же ещё рассказывать?

– О том, о чём есть что рассказать.

Кейт с негодованием уставилась на неё.

– Так рассказывайте же!

Миссис Мей, в свою очередь, посмотрела на девочку и, немного помолчав, сказала:

– Истории никогда по-настоящему не кончаются: продолжаются до бесконечности, – просто в какой-то момент их перестают рассказывать.

– Но не на таком же месте! – возразила Кейт.

– Ладно, вдень нитку в иголку, – сказала миссис Мей, – серую, шерстяную. И мы сошьём вместе эти квадраты. Я начну сверху, ты – снизу. Сперва серый квадрат, потом зелёный, потом розовый и так далее…

– Значит, на самом деле он всё-таки их видел, – сердито сказала Кейт, пытаясь продеть толстую шерстяную нитку в маленькое игольное ушко.

– Нет, не видел, я не оговорилась. Ему неожиданно пришлось уехать – в конце той же недели, – потому что в Индию шёл пароход и на нём плыли знакомые, которые обещали взять его с собой. А те три дня, что он ещё оставался в доме, миссис Драйвер продержала его взаперти.

– Три дня! – воскликнула Кейт.

– Да. Видимо, миссис Драйвер сказала тёте Софи, что он простудился. Она не хотела причинять ему зла, но твёрдо решила избавиться от добываек, а брат мог помешать ей.

– А ей это удалось? Я хочу сказать… они все пришли? И полисмен? И крысолов? И?..

– Санитарный инспектор не приехал. Во всяком случае, пока брат был там. И им не удалось вызвать крысолова из города, но они нашли человека из местных. Полисмен пришёл… – Миссис Мей рассмеялась. – Эти три дня миссис Драйвер давала брату настоящие отчёты о том, что происходит внизу. Она любила поворчать, а брат, запертый в своей комнате и больше ей не опасный, перестал быть для неё врагом. Она приносила ему в комнату еду, а в самое первое утро притащила на подносе всю игрушечную мебель и заставила поставить её обратно в кукольный дом. Вот тогда-то она и сказала ему про полисмена. Он говорил мне, что она была вне себя от злости. Ему даже жалко её стало.

– Почему? – спросила Кейт.

– Потому что полисмен оказался сыном Нелли Ранэйкр, Эрни, которого миссис Драйвер не раз гоняла в прежние времена из сада, когда он мальчишкой таскал яблоки с яблони, что растёт у ворот. «Подлый, трусливый, дрянной воришка, – сказала она про него брату. – Расселся у меня в кухне как у себя дома, выложил на стол записную книжку и давай скалить зубы… Говорит, ему стукнул двадцать один год… Наглый, как не знаю что, откуда только такие берутся!..»

– А он правда был дрянной воришка? – спросила Кейт, глядя на неё во все глаза.

– Конечно, нет. Не больше, чем брат. Эрни Ранэйкр был прекрасный юноша с гордой осанкой и светлой душой, гордость всей полиции. И вовсе он не скалил зубы, когда миссис Драйвер рассказывала свою историю. Просто когда она описывала Хомили, не пожелавшую встать с постели, он кинул на неё взрослый (как говорил потом Крампфирл) взгляд, словно хотел сказать: «Сильнее разбавляйте её водой».

– Кого – её? – не поняла Кейт.

– Старую добрую мадеру, наверное, – предположила миссис Мей. – И тётя Софи заподозрила то же самое, поэтому страшно разгневалась, когда узнала, что миссис Драйвер видела нескольких человечков, а она сама после целого графинчика мадеры всего одного, ну от силы двух. Она велела Крампфирлу принести все ящики с мадерой из подвала к ней в комнату и составить у стены в углу, где она сможет за ними приглядывать.

– А кошку они достали? – спросила Кейт.

– Да, старого кота Крампфирла, рыжего с белыми пятнами. Но от него тоже было мало толку. По словам миссис Драйвер, всё, на что он оказался способен, – это удрать из дому или забраться в кладовую, где хранили продукты. «Что там говорить о добывайках, – ворчала миссис Драйвер, когда ставила на стол тарелку с рыбным пирогом, который принесла брату на второй завтрак, – им до этого кота далеко: добыл себе в кладовой рыбу и полгоршка сметаны». Но кот пробыл в доме недолго. Первое, что сделали фокстерьеры, которых привёл крысолов, это выгнали его. Ну и шум они подняли, рассказывал брат. Они гоняли кота по лестницам – вверх-вниз – и по комнатам – взад-вперёд – и так лаяли, что чуть не охрипли. Последнее, что видел брат из окна, – рыжее пятно, которое мчалось через рощу и дальнее поле, а за ним – терьеры, вся свора, как один.

– Поймали они его?

– Нет, – рассмеялась миссис Мей, – он ещё жил у Крампфирла, когда туда через год приехала я. Немного угрюмый и необщительный, но целый и невредимый.

– Расскажите, что было, когда приехали вы.

– О, я там недолго пробыла, – торопливо сказала миссис Мей, – а потом дом продали. Брат никогда больше туда не приезжал.

Кейт подозрительно взглянула на неё, покалывая нижнюю губу иголкой, и наконец спросила:

– Значит, они так и не поймали добываек?

Миссис Мей отвела глаза и, чуть поколебавшись, ответила:

– Да нет, не поймали, но… то, что они сделали, было для бедного брата ещё хуже.

– Что же?

Миссис Мей, отложив иглу, несколько минут молча смотрела на руки, потом выпалила:

– Я ненавидела этого крысолова.

– А вы его разве знали?

– Его все там знали. У него было бельмо на глазу. Его звали Рич Уильямс. Он и свиней колол, и… ну и всякое другое делал… У него было много чего: ружьё, топор, лопата, кирка и приспособление с кузнечными мехами, чтобы выкуривать крыс. Я не знаю точно, чем он их выкуривал: сам варил это ядовитое снадобье из трав или химикалий, – но запах помню: он ещё долго держался у амбаров и вообще всюду, где этот Рич Уильямс бывал. Можешь себе представить, что творилось с братом, когда на третий день – тот самый, когда он должен был уезжать, – до него донёсся этот запах…

Брат был уже одет и совсем готов в дорогу. Упакованные чемоданы стояли внизу в холле. Пришла миссис Драйвер, отперла дверь и повела его по коридору в спальню тёти Софи. Он стоял бледный, застывший, в пальто и перчатках возле её завешенной пологом кровати.

– У тебя что – уже морская болезнь началась? – насмешливо спросила тётя Софи, глядя на него с высоты кровати.

– Нет, это от запаха.

Тётя Софи принюхалась:

– Что это за запах, Драйвер?

– Там крысолов, миледи, – ответила экономка, покраснев. – В кухне…

– Что?! Вы их выкуриваете?! – воскликнула тётя Софи и засмеялась. – О боже! Драйвер, если они вам не по вкусу, избавиться от них проще простого.

– Как, миледи? – Миссис Драйвер было так неловко, что даже её двойной подбородок покраснел.

Обессилев от смеха, тётя Софи помахала унизанной кольцами рукой и кивком указала им на дверь.

– Покрепче затыкайте бутылку пробкой.

Спускаясь по лестнице, они всё ещё слышали её смех.

– Она в них не верит, – пробормотала миссис Драйвер и, покрепче ухватив брата за плечо, без церемоний поволокла через холл. – Ну и глупо! Посмотрим, что она запоёт, когда я потом принесу их к ней в комнату на чистой газете, всех рядком по росту…

Часы были сдвинуты с места, и брат сразу же заметил, что дыра в деревянной панели законопачена. Входные двери, как обычно, стояли настежь, и в холл врывался солнечный свет. У двери, на коврике, стояли его чемоданы, поджариваясь на солнце. С фруктовых деревьев за дорожкой уже облетел цвет, и ветки покрылись крошечными светло-зелёными плодами, прозрачными на солнце.

– Времени хоть отбавляй, – сказала миссис Драйвер, взглянув на часы, – кеб приедет не раньше половины четвёртого…

– Часы стоят, – заметил брат.

Вид у миссис Драйвер был непривычный, словно она собралась идти в церковь: шляпа и парадное чёрное пальто, – потому что она самолично собиралась везти его на станцию.

– Да, это, верно, из-за того, что мы их сдвинули. – У неё открылся рот и тяжело обвисли щеки. – Всё будет в порядке, когда их поставят на место. В понедельник придёт мистер Фриш.

И она снова крепко ухватила его повыше локтя и потащила дальше.

– Куда мы идём? – спросил мальчик, упираясь.

– В кухню. У нас ещё есть минут десять. Разве ты не хочешь посмотреть, как их поймают?

– Нет, не хочу!

Он вырвался из её цепких рук, но она даже не рассердилась, а с улыбкой глядя на него, сказала:

– Ну, а я хочу. Хочу рассмотреть их получше. Он напустит под пол своё снадобье, и они выбегут наружу: во всяком случае, так происходит с крысами, – но сперва заделает все выходы.

И её глаза вслед за глазами брата обратились к дыре под часами, замазанной чем-то вроде серого теста, с криво прилепленным сверху куском обёрточной бумаги.

– Кто её нашёл?

– Рич Уильямс. Это его работа.

– Её можно расковырять, – сказал мальчик минуту спустя.

Миссис Драйвер рассмеялась, на этот раз добродушно:

– О нет, нельзя! И думать нечего. Накрепко зацементировано, целый цементный блок, да ещё поперёк железный лист от старой печки из оранжереи. Рич Уильямс с Крампфирлом целый день провозились, до самого чая. Нам здесь больше таких фокусов не надо. Да ещё под часами. Их не так-то просто сдвигать с места. Особенно если хочешь, чтобы они точно ходили. Видишь, где они стояли, – там, где на полу вроде бы подставка?

Вот тут-то брат в первый и последний раз в жизни увидел это подножие из плитняка.

– Ладно, пошли, – сказала миссис Драйвер и снова взяла его за руку. – Мы услышим кеб из кухни.

Но когда они прошли через зелёную, обшитую байкой дверь в кухню, там было форменное столпотворение. Услышать отсюда, как подъезжает кеб, нечего было и думать.

– Спокойно, спокойно, спокойно!.. – повторял громко и монотонно Крампфирл, удерживая на поводке тяжело дышавших и заливисто лаявших терьеров крысолова.

Полисмен Эрни, сын Нелли Ранэйкр, тоже был там – пришёл просто из интереса – и стоял в стороне от прочих, сдвинув каску на затылок, с чашкой чая в руке. Лицо его было розовым от возбуждения, и он безостановочно мешал чай ложкой.

– Пока не увижу – не поверю, – весело сказал он вошедшей миссис Драйвер.

Там же был мальчик из деревни, с хорьком. Хорёк всё время пытался вылезти из кармана, рассказывал брат, а мальчик заталкивал его обратно. Сам Рич Уильямс сидел на корточках возле дыры и что-то жёг под куском мешковины, отчего в кухне стояла страшная вонь. Вот он начал накачивать мехи, медленно и осторожно, напряжённо склонившись над ними, полностью поглощённый своим занятием.

Брат воспринимал происходящее как сон. («Возможно, мне действительно всё это приснилось», – сказал он мне позднее… много позднее, когда мы уже были взрослыми людьми.) Он оглядел кухню. Увидел в окно залитые солнцем фруктовые деревья и ветку вишни, стоявшей на склоне; увидел пустые чашки на столе и торчавшие из них ложки – одна чашка была без блюдца; увидел прислонённое к стене у самой зелёной двери снаряжение крысолова: связку кроличьих силков, два мешка, лопату, ружьё, кирку – и его обтрёпанное пальто с заплатами из кожи.

– Приготовьтесь! – раздался дрожавший от возбуждения голос Рича Уильямса, но головы он так и не повернул. – Приготовьтесь. Сейчас можно будет спускать собак.

Миссис Драйвер выпустила руку брата и подошла поближе к дыре, но крысолов, не оборачиваясь, скомандовал:

– Назад! Мне нужно свободное место…

И миссис Драйвер попятилась к столу, поставила рядом с ним стул и, усевшись, приподняла даже ноги, но потом опустила, поймав насмешливый взгляд Эрни Ранэйкра.

– Ничего, мамаша, – сказал, вздёрнув бровь, полисмен. – Мы вас подсадим, когда будет надо.

Кинув на него испепеляющий взгляд, миссис Драйвер схватила со стола три чашки и сердито зашаркала к буфетной. «Грязный, лживый, такой-растакой…» – услышал брат, когда она проходила мимо, и вдруг словно ожил…

Быстро обежав взглядом кухню и убедившись, что все поглощены ожиданием и все глаза устремлены на крысолова (все, кроме глаз деревенского мальчишки: он как раз доставал из кармана хорька), брат потихоньку снял перчатки и стал пятиться медленно-медленно к зелёной двери, не выпуская из поля зрения группу вокруг дыры. На мгновение он остановился возле вещей крысолова и протянул к ним руку. Наконец его пальцы сомкнулись на гладкой деревянной ручке, отполированной долгим употреблением, и он быстро глянул вниз, чтобы не ошибиться. Да, как он и надеялся, это была кирка. Он прислонился к двери и чуть заметно надавил на неё спиной. Она послушно приоткрылась, бесшумно, как всегда. Никто даже головы не поднял.

– Спокойно, – проговорил между тем крысолов, низко склонившись над мехами. – Надо немного подождать, чтобы дым заполнил всё подполье… Там не очень-то хорошая вентиляция.

Брат проскользнул в приоткрывшуюся дверь, и она снова со вздохом закрылась, заглушив шум. Несколько шагов он прошёл на цыпочках, затем пустился бегом.

Вот он снова в залитом солнцем холле, вот и его чемоданы на коврике у дверей. Он налетел на часы, и они пробили: бам-м! – звук был дрожащий и тревожный. Брат поднял кирку над головой и обрушил сбоку на дыру внизу панели. Бумага разорвалась, отлетело несколько кусков цемента, и кирка резко отскочила – он еле удержал её в руках. Да, там, за цементом, действительно было железо. Ещё удар. И ещё… Вся панель над дырой была в зазубринах, но кирка по-прежнему отскакивала. Бесполезно. Руки, мокрые от пота, скользили по гладкому дереву ручки. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и увидел на дороге позади живой изгороди в дальнем конце фруктового сада кеб. Скоро он подъедет к яблоне возле ворот, затем покатит по подъездной аллее к парадной двери. Брат взглянул на часы: они теперь ровно тикали – возможно, в результате его толчка. Этот звук почему-то успокоил его, перестало так сильно стучать сердце. Время – вот что было ему нужно, ещё немного времени. «Надо немного подождать, чтобы дым заполнил всё подполье, – сказал крысолов. – Там не очень-то хорошая вентиляция».

«Вентиляция» – спасительное слово. По-прежнему с киркой в руке брат выбежал из двери, на гравийной дорожке споткнулся и чуть не упал, а ручка кирки подскочила и больно ударила его по виску. Когда подбежал к решётке, оттуда тонкой струйкой уже сочился дым, и ему показалось, что он заметил какое-то движение на фоне темноты между прутьями. Конечно, где же ещё им быть?! Но он не стал задерживаться, чтобы убедиться в этом.

Позади уже слышался хруст гравия под колёсами и стук копыт.

Брат был, как я уже говорила, не очень большой и не очень сильный мальчик, да и не слишком взрослый: всего девять лет (а не десять, как он похвастался Арриэтте), – но сумел освободить один край решётки всего двумя ударами кирки по кирпичу. Решётка повисла наискосок отверстия – казалось, что её удерживает всего один гвоздь. Брат поднялся на склон и, размахнувшись, со всей силы кинул кирку в траву за вишней. Он помнит, что, когда бежал к кебу, спотыкаясь, задыхаясь и обливаясь потом, подумал: и это – пропажа кирки – приведёт в своё время к очередным неприятностям.

Кейт воскликнула:

– Но как же! Значит, он не видел, выбра-лись ли они из подполья?.. – Нет. Сразу же появилась миссис Драйвер, очень сердитая, потому что они опаздывали на поезд. Она велела ему сейчас же садиться, потому что хотела успеть вернуться и посмотреть, «как они подохнут». Вот какая она была, эта миссис Драйвер.

Несколько секунд Кейт молчала, глядя на пол, потом сказала:

– Значит, это действительно конец.

– Да, – согласно кивнула миссис Мей, – в некотором роде. Или начало…

– Но что, если им не удалось убежать, когда он оторвал решётку? – подняла встревоженное лицо Кейт. – Может, их всё же поймали?

– О нет, удалось, – уверенно сказала миссис Мей.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и всё.

– Но как они перебрались через поля? Где коровы, и вороны, и всякое другое?

– Пешком, конечно, как задолго до них семейство дяди Хендрири. Чего не сделаешь, если твёрдо решился!

– Бедная Хомили! Как она, должно быть, расстроилась.

– Да, ты права, – кивнула миссис Мей.

– А откуда они знали дорогу?

– Им надо было идти вдоль газопровода. Там есть что-то вроде насыпи через рощу и поля за ней. Понимаешь, когда рабочие выкопали канаву и уложили в неё трубу, земля осталась на поверхности, и получился небольшой вал.

– Бедная, бедная Хомили: осталась без чая… и без мебели… и без всех других вещей. Как вы думаете, они захватили с собой что-нибудь?

– О, наверняка, – сказала миссис Мей. – Порой люди захватывают самые неожиданные вещи… ты ведь читала о кораблекрушениях. – Она почему-то заговорила торопливо, словно устала рассказывать. – Внимательнее, девочка: рядом с серым не розовый, а зелёный. Тебе придётся всё отпороть.

– Но, – продолжила с отчаянием в голосе Кейт, взяв ножницы, – Хомили было, наверно, так неприятно явиться к Люпи бедной родственницей, бедной и разорительной.

– Разорённой, – терпеливо поправила её миссис Мей. – И Люпи там не было, ты забыла. Люпи туда не вернулась. Хомили оказалась в своей стихии. Я так и вижу её. «Ох уж эти мне мужчины…» – сказала, верно, она и сразу же подвязала передник.

– Разве там были одни мальчики?

– Да. И Клавесины, и Куранты. И, наверно, они ужасно избаловали Арриэтту.

– Но что они ели, как вы думаете? Гусениц?

– О боже, девочка, конечно же, нет. У них была замечательная жизнь. Барсучьи норы – это целые квартиры… там масса жилых помещений, и переходов, и кладовых. Они, верно, собирали лесные орехи… лущили из колосьев зерно и складывали в кладовые, а потом мололи муку, в точности как люди… им даже сеять не нужно было, бери готовым. У них был мёд. Они могли делать чай: и цветочный, и липовый. И собирать ягоды шиповника и боярышника, и тёрн, и чернику, и лесную землянику. Мальчики могли удить в ручейках, а для них мальки что для нас скумбрия. У них были птичьи яйца – столько, сколько душа пожелает, – для омлетов, пирогов и заварных кремов. Понимаешь, они скоро узнали, где что надо искать. И конечно, у них была зелень для салатов. Только подумай, какой превосходный салат можно приготовить из нежных побегов молодого боярышника – в детстве мы называли его «бутерброд с сыром» – со щавелем и одуванчиками, а если ещё приправить его тимьяном и диким чесноком! Не забывай: Хомили всегда хорошо готовила. Недаром же они жили под кухней.

– Но их со всех сторон подстерегала опасность, – не сдавалась Кейт. – Все эти ласки, и вороны, и горностаи, и прочие твари.

– Верно, – согласилась миссис Мей. – Им грозила опасность. Так же, как и всем нам. У них, по крайней мере, не было войн. А ты подумай о первых колонистах в Америке! Или о крестьянах, которые живут посреди саванны в Африке, где вокруг рыщут дикие звери, или о тех, что живут в джунглях Индии! Они понемногу знакомятся с повадками зверей. Даже кролик знает, когда лиса охотится, а когда нет, и может пробежать у неё под носом, если она сытно поела и нежится на солнце. Все дети Хендрири были мужского пола, поэтому учились охотиться, чтобы добывать пищу, и осваивали навыки воинов, чтобы защищать себя и близких. Я не думаю, чтобы Арриэтта или Хомили уходили далеко от дома.

– Арриэтта уходила, – возразила Кейт.

– Да, – со смехом согласилась миссис Мей, – Арриэтта, пожалуй, уходила.

– Значит, у них было мясо?

– Да, иногда. Но добывайки не убивайки. Я думаю, что, если горностай, скажем, убивал куропатку, они могли добыть её ногу или крыло.

– А если лиса убивала кролика, то мех?

– Да, на одеяла и шубы.

– А какие на вкус ягоды боярышника, если их очистить от кожуры и испечь? – с блестящими от возбуждения глазами спросила Кейт. – Как печёный картофель?

– Возможно, – ответила миссис Мей.

– Но они не могли готовить в барсучьей норе. Я полагаю, они разводили костёр. А как зимой? Что они делали, чтобы не замёрзнуть?

– Знаешь, что я думаю? – Миссис Мей отложила работу и немного наклонилась вперёд. – Я думаю, они использовали её, со всеми переходами и кладовыми, как огромный холл-лабиринт. Никто, кроме них, не знал, как пройти по всем галереям и переходам к их настоящему дому. Добывайки любят длинные коридоры и ворота и не любят жить неподалёку от парадных дверей.

– Где же тогда они жили?

– Мне вдруг пришло в голову: а не могли они использовать газопровод? – сказала миссис Мей.

– Да-да! – воскликнула Кейт. – Я понимаю, что вы имеете в виду.

– Земля там мягкая, песчаная. Я думаю, они прошли через всю барсучью нору и вырыли большой круглый зал на одном уровне с газопроводом, а вокруг зала сделали маленькие комнатки, как каютки. И наверняка они проделали в трубе три маленькие дырочки: одну совсем малюсенькую, такую, что и не увидишь, и газ, который оттуда шёл, всегда горел. А две другие, побольше, с затычками. Когда хотели их зажечь, затычки вынимали. Большие «горелки» зажигались от маленькой. Вот тебе и освещение, и огонь для готовки.

– Но додумались ли они до этого?

– Додумались. Они умные, – успокоила её миссис Мей, – слишком умные, чтобы жить рядом с газопроводом и не воспользоваться им. Не забывай, кто они.

– Но им был нужен вентилятор.

– Так у них он и был.

– Откуда вы знаете? – удивилась Кейт.

– Однажды, когда я там была, мне почудился запах тушёного мяса.

– Ax вот как! – взволнованно воскликнула Кейт и, забравшись с коленями на табурет, перегнулась к миссис Мей. – Значит, вы всё-таки там были? Вот откуда вы всё это знаете. Вы их тоже видели!

– Нет-нет, – пошла на попятную миссис Мей, немного отодвигаясь. – Я их никогда не видела. Ни разу!

– Но вы там были? Вы что-то знаете! Вижу, что знаете.

– Да, я там была. – Миссис Мей посмотрела прямо в горевшие нетерпением глаза Кейт: казалось, её что-то смущало, она чуть ли не чувствовала себя виноватой. – Хорошо, – согласилась она наконец, – я расскажу, но ни за что не ручаюсь. Я приехала туда как раз перед тем, как тётю Софи забрали в больницу. Я знала, что дом продадут, поэтому…

Миссис Мей опять заколебалась, затем, помолчав, смущённо продолжила:

– Я вынула всю мебель из кукольного дома, положила в наволочку и отнесла туда. И на свои карманные деньги купила кое-что: чай и кофейные зёрна… и соль, и перец, и гвоздику, и большой пакет сахара. И взяла целый ворох шёлковых лоскутков, которые остались, когда мы шили лоскутное одеяло. И немного рыбьих косточек на иголки. Я положила туда крошечный напёрсток, который был в моём куске рождественского пирога, и целый набор щипчиков и тарелочек из цветной фольги, которые были в коробке из-под шоколадных конфет…

– Но вы их ни разу не видели?

– Нет. Ни разу. Я просидела несколько часов на склоне под живой изгородью из боярышника. Мне очень нравился этот склон: отовсюду торчали перекрученные корни, в песке были ямки, там росла лесная фиалка, и первоцвет, и ранняя смолка. С самого верха склона было видно на много миль кругом – и поля, и леса, и долины, и извилистые просёлочные дороги, и трубы большого дома.

– Может быть, вы сидели не там, где надо?

– Не думаю. Сидя так в траве, глядя на жуков и муравьёв, я нашла необычный жёлудь: гладкий и сухой, с пробуравленной дырочкой сбоку и срезанной верхушкой…

– Чайник! – воскликнула Кейт.

– Думаю, что да. Я всё кругом обыскала, но носика из пёрышка так и не нашла. Тогда я принялась их звать: кричала во все норки и дыры… как раньше брат, – но мне никто не ответил. А когда я пришла туда на следующий день, наволочка исчезла.

– И всё, что в ней, тоже?

– Да. То, что в ней, тоже. Я обшарила всё вокруг: вдруг увижу шёлковый лоскут или зёрнышко кофе, – но так ничего и не нашла. Конечно, кто-то мог проходить мимо и унести наволочку со всем содержимым, но именно в тот день, – улыбнулась миссис Мей, – я и почуяла запах тушёного мяса.

– А когда вы нашли дневник Арриэтты? – спросила Кейт.

Миссис Мей опять положила шитьё, щёки её порозовели от смущения.

– Кейт, почему ты об этом спрашиваешь?

– Я догадалась, что есть что-то такое, о чём вы не хотите мне говорить. Например, что вы прочитали чужой дневник.

– Не дневник, – поправила её миссис Мей поспешно, теперь вовсе залившись краской. – Я нашла книжечку под названием «Памятные заметки», ту, с пустыми страницами. Там Арриэтта про всё это и написала. И не тогда, а через три недели… накануне того дня, когда уехала оттуда насовсем.

Несколько минут Кейт сидела молча, во все глаза глядя на миссис Мей, наконец протяжно вздохнула.

– Но это же всё доказывает подземный зал и всё остальное.

– Не совсем, – возразила миссис Мей.

– Почему?

– Арриэтта писала букву «е» как маленький месяц с чёрточкой посредине.

– Ну и что из того? – не поняла Кейт.

Миссис Мей рассмеялась и снова взялась за шитьё.

– Мой брат тоже писал эту букву так.

Так в Англии называли эльфов. – Здесь и далее прим. ред.