The Borrowers Avenged © Mary Norton 1982

This edition is published by arrangement with Aitken

Alexander Associates Ltd. And Van Lear Agency

© Харченко В.В., ИД «ШКОЛА», иллюстрации, 2016

© Крупичева И.Ю., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Мистер Памфрит, худой молодой человек с очень добрыми карими глазами (мисс Мэнсис частенько говорила, что он выглядит задумчивым), служил констеблем в Литл-Фордэме.

«Иногда мне кажется, – делилась мисс Мэнсис с мистером Поттом, – что мистеру Памфриту не слишком нравится быть полисменом».

Жена констебля, невысокая и суетливая, была настолько же белокура, насколько он – темноволос. Все подоконники в их квартире над полицейским участком занимали плюшевые игрушки, потому что у них был младенец – очень крупный и спокойный.

Мисс Мэнсис обычно находила это умиротворяющим, но когда в этот особенный осенний день после полудня под моросящим дождиком шла по дорожке к полицейскому участку, плюшевым мишкам со стеклянными глазами и вислоухим кроликам, смотревшим сквозь стекло, не удалось её успокоить. По какой-то причине её приход сюда, ещё два дня назад казавшийся единственным разумным и верным решением, вдруг перестал казаться ей и разумным, и верным. Поднимая руку к звонку, мисс Мэнсис почувствовала, что немного дрожит. Дорогой мистер Памфрит всегда был так добр к ней, и теперь она опасалась лишиться его уважения, но в том, что она намеревалась ему сказать, не было ни капли лжи или фантазии. Мисс Мэнсис расправила плечи, к ней вернулась толика прежнего мужества, и потянула за шнур звонка.

Дверь ей открыла миссис Памфрит, раскрасневшаяся и немного растрёпанная.

– О, мисс Мэнсис, входите, пожалуйста. Вы хотите поговорить с моим мужем?

В рабочем помещении полицейского участка возле печки стояла рама для сушки белья, и на ней висели полотенца, от которых шёл пар. Миссис Памфрит мгновенно сложила раму и, направляясь к межкомнатной двери, извинилась:

– Слишком много белья: вы уж простите…

– Ничего странного: пусть сушится здесь, – попыталась остановить её мисс Мэнсис, но миссис Памфрит уже вышла.

Мисс Мэнсис аккуратно сложила зонтик и поставила около печки, а когда протянула руки к огню и заметила, что они слегка дрожат, прошептала:

– О боже, боже…

Послышались шаги, и в комнату бодро вошёл констебль Памфрит, вытирая губы носовым платком: похоже, его потревожили в то время, когда пил чай. Мисс Мэнсис торопливо засунула руки глубоко в карманы и снова расправила плечи.

– Добрый день, мисс Мэнсис. Ужасная погода!

– Да, вы правы, – ответила она слабым голосом.

– Садитесь, прошу вас. Вот сюда, к огню.

Мисс Мэнсис молча села. Мистер Памфрит перенёс стул, стоявший у дальнего края письменного стола, поближе и присоединился к ней. Посетительница сидела молча, поэтому констебль добавил:

– Хотя к ужину, должно быть, разгуляется… увидим наконец голубое небо…

Снова повисло молчание. Мистер Памфрит повторил «к ужину», поспешно высморкался и, засовывая носовой платок в карман, непринуждённо добавил:

– Правда, фермерам такая погода нравится.

– О да, – поспешила согласиться мисс Мэнсис, – фермерам нравится…

Она облизала губы и посмотрела в добрые карие глаза констебля, как будто хотела узнать, станут ли они ещё добрее. В наступившей опять тишине появилась хлопотливая миссис Памфрит и поставила на табурет рядом с мисс Мэнсис чашку чая с молоком.

– О, как это мило! – воскликнула посетительница, а миссис Памфрит поспешила выйти.

Мисс Мэнсис задумчиво посмотрела на чай, взяла ложечку и, очень медленно его помешивая, наконец подняла глаза и ясным твёрдым голосом произнесла:

– Мистер Памфрит, я пришла заявить о пропаже, хотя, возможно, это кража.

Констебль приготовил блокнот, а мисс Мэнсис отложила ложечку и сжала руки на коленях. Её длинное худое, удивительно девичье лицо выглядело серьёзным. Мистер Памфрит снял колпачок с авторучки и замер в ожидании, пока она соберётся с мыслями.

– Вернее, о пропаже людей – так будет правильнее. Можно даже назвать этот случай похищением!

Констебль задумчиво посмотрел на неё, аккуратно постучав авторучкой по своей нижней губе, и предложил:

– А что, если вы просто расскажете, что случилось?

– У меня не получится просто рассказать, – сказала мисс Мэнсис, потом, немного подумав, добавила: – Вы знаете про игрушечный городок мистера Потта?

– Да, знаю, – кивнул мистер Памфрит. – Что-то вроде приманки для туристов. Поговаривают, что мистер Платтер из Уэнт-ле-Крейса тоже делает что-то подобное.

– Я слышала.

– Только у него городок будет более современным, так как он собирается сделать в это значительные вложения.

– И это мне тоже известно. – Мисс Мэнсис снова нервно облизала губы, мгновение помолчала, потом отважно продолжила: – Давайте всё же вернёмся к нашему городку: мистера Потта и моему. Вы же знаете, что мы с ним в некотором роде партнёры? Он делает всё, что касается домов, а я – людей, животных, птиц…

– Да, они прямо как живые! – с восторгом откликнулся констебль.

– Верно. – Мисс Мэнсис сильнее сжала пальцы. – Но, видите ли, не все фигурки сделала я: те, которые пропали, я не делала.

Мистеру Памфриту удалось сохранить на лице выражение озабоченности, когда он с облегчением выдохнул и коротко хохотнул:

– Ну, теперь понимаю: не хватает некоторых фигурок – так? А то я решил было, когда вы заговорили о похищении…

– Что я говорю о людях? – быстро проговорила мисс Мэнсис, глядя ему прямо в глаза. – Так и есть.

Мистер Памфрит сразу же стал очень серьёзным и занёс авторучку над блокнотом.

– Но это же совсем другое дело! Один человек или несколько?

– Несколько.

– Сколько же?

– Трое, семья: отец, мать и ребёнок.

– Фамилия? – спросил мистер Памфрит, торопливо записывая.

– Куранты.

– Куранты?

– Да, Куранты.

– По слогам, пожалуйста!

– Ку-ран-ты.

– Ах, Куранты! – Мистер Памфрит записал, прочитал написанное, и оно явно его удивило. – Занятие отца?

– Он по профессии сапожник.

– А сейчас?

– Думаю, что так и остался сапожником, хотя на жизнь зарабатывает не этим.

– Чем же?

– Я не думаю… что вы о таком слышали. Он добывайка.

Мистер Памфрит посмотрел на мисс Мэнсис без всякого выражения и спокойно возразил:

– Ну почему же – слышал.

– Нет, не в том смысле, о чём вы подумали, – поспешила объяснить мисс Мэнсис. – Это работа, очень редкая, но я всё же думаю, что её можно назвать занятием…

– Да, согласен с вами: именно это я и имею в виду. Думаю, что это действительно можно так назвать.

Мисс Мэнсис глубоко вздохнула и торопливо добавила:

– Мистер Памфрит, я должна вам всё объяснить. Думаю, вы не поняли: эти люди очень маленькие.

Констебль отложил авторучку и внимательно посмотрел ей в лицо своими добрыми карими глазами.

– Я их знаю? – Его голос звучал немного смущённо: какое отношение ко всему этому имеет их рост? – Они живут в деревне?

– Да, я уже говорила: они живут в нашем, мистера Потта и моём, городке, в макете игрушечного городка.

– В макете городка?

– Да, в одном из домиков – настолько они малы.

Взгляд мистера Памфрита буквально застыл.

– Насколько малы? – переспросил он в полном недоумении.

– Пять-шесть дюймов[1] или около того. Они очень необычные, мистер Памфрит, и их очень мало. Вот почему я думаю, что их украли. Люди могут продать такую маленькую семью, как эта, за большие деньги.

– Пять-шесть дюймов? – повторил констебль, совершенно сбитый с толку.

– Да… – Глаза мисс Мэнсис неожиданно наполнились слезами, и она принялась копаться в сумочке в поисках носового платка.

Мистер Памфрит долго молчал, потом, спустя некоторое время, всё же спросил:

– Вы уверены, что не делали их?

– Разумеется, уверена! – Мисс Мэнсис высморкалась. – Как я могла их сделать? Я же говорю вам: они живые.

Мистер Памфрит опять принялся постукивать ручкой по нижней губе, взгляд его сделался отстранённым.

Мисс Мэнсис промокнула глаза, подалась к нему и твёрдо проговорила:

– Мистер Памфрит, мне кажется, что мы друг друга не понимаем. Как бы мне всё вам объяснить?.. Вы сами жили в разных домах. У вас никогда не возникало ощущения… впечатления, что, кроме людей, там живёт кто-то ещё?

Мистер Памфрит вообще перестал хоть что-то понимать. Что значит «живые», «люди», но не человеческие существа? Разве это не одно и то же?

– Ничего не могу сказать по этому поводу, – признался констебль так, словно извинялся.

– Но вы наверняка гадали, куда пропадают мелкие предметы. Ничего ценного, просто мелочи: огрызки карандашей, английские булавки, кнопки, пробки, коробочки из-под пилюль, иголки, катушки и всё тому подобное?

Мистер Памфрит улыбнулся.

– Мы обычно виним в этом нашего Альфреда, хотя никогда не даём ему играть с коробками из-под таблеток.

– Но, видите ли, фабрики в большом количестве продолжают выпускать иголки, ручки, промокательную бумагу, а люди всё это покупают. И всё равно под рукой в нужный момент никогда не оказывается английской булавки или палочки сургуча для запечатывания писем. Куда всё это пропадает? Я уверена, что и ваша жена часто покупает иголки или что-то в этом роде, и хотя все приобретённые ею иголки, по идее, должны лежать где-то в доме…

– Нет, в этом доме ничего подобного вроде бы не происходит.

– Да, в этом – нет, – согласилась с ним мисс Мэнсис. – Такое случается обычно в более ветхих домах, со щелями в полах, со старыми панелями на стенах. Добывайки живут в самых необычных местах, но большинство – за панельной обшивкой или даже под полом…

– Кто живёт? – спросил мистер Памфрит, будто услышал это слово впервые.

– Эти маленькие существа, о которых я пытаюсь вам рассказать…

– Вот как? Мне казалось, что речь идёт…

– Именно о них. Как я сказала, у меня их было трое. Мы сделали для них маленький дом. А теперь они исчезли…

– О да, понимаю… – Констебль снова постучал авторучкой по нижней губе, но мисс Мэнсис видела, что он не понимает ровным счётом ничего.

После короткой паузы мистер Памфрит, помимо своей воли, вдруг удивлённо спросил:

– А зачем им нужны все эти вещи?

– Они обставляют ими свои жилища. Добывайки могут найти применение чему угодно. Они очень сообразительные. Например, для этого маленького народца кусок толстой промокательной бумаги может стать отличным ковром, и его всегда можно обновить.

Промокательная бумага явно не соответствовала представлению мистера Памфрита об отличном ковре, и он снова погрузился в молчание, а мисс Мэнсис с отчаянием поняла, что запутала его ещё больше.

– Всё это не настолько необычно, как может показаться, мистер Памфрит. Ещё в далёкой древности было известно о «маленьком народце», как его называли наши предки. Здесь, на островах, сейчас много мест, где о нём говорят…

– И что, их можно увидеть? – спросил мистер Памфрит.

– Нет, их никто никогда не должен видеть. Всегда оставаться невидимыми для человека – их жизненно важный принцип.

– Почему?

– Они считают, что, если их увидят люди, это приведёт к гибели всего маленького народца!

– О господи! – После минутного раздумья констебль всё же рискнул спросить: – А как же вы? Вы ведь сказали, что видели их?

– У меня были особые привилегии, – уклончиво ответила мисс Мэнсис.

И снова наступила тишина. На лице констебля начало проступать беспокойство, да и посетительница почувствовала, что сказала слишком много. Их беседа становилась всё более напряжённой. Мистер Памфрит всегда её уважал, она ему нравилась. Как же направить разговор в менее опасное русло? Мисс Мэнсис решила не усугублять ситуацию и попытаться как-то разрядить атмосферу.

– Вам, мистер Памфрит, не стоит волноваться. Я не прошу вас нарушать инструкции и всё такое прочее. Я хочу лишь одного: будьте так добры всего лишь зарегистрировать моё заявление о пропаже, на тот случай, если они вдруг объявятся где-то в другом месте…

Констебль так ничего и не записал, закрыл свой блокнот и, натянув на обложку чёрную резинку, поднялся, как будто для того, чтобы было легче убрать блокнот в карман. Поймав удивлённый взгляд посетительницы, мистер Памфит пояснил:

– Я всё это запомню…

Мисс Мэнсис тоже встала и спросила:

– Возможно, вы хотите поговорить с мистером Поттом?

– Возможно, – осторожно ответил констебль.

– Он расскажет о них то же самое, что и я.

– Вы хотите сказать, – начал терять терпение констебль, – что мистер Потт тоже их видел?

– Конечно. Мы с ним говорили о маленьких существах.

Она вдруг неожиданно остановилась, поражённая пришедшей в голову мыслью. Что, если о маленьких существах говорила только она? Да и видел ли их мистер Потт? Оглядываясь назад, охваченная своего рода паникой, она никак не могла вспомнить, чтобы мистер Потт хоть раз подтвердил, что видел маленький народец. Она сама предупреждала, чтобы их не тревожили, чтобы позволили жить своей жизнью. Даже в тот единственный день, когда она уговорила его посидеть в засаде возле маленького домика, никто из добываек так и не появился, а мистер Потт, разомлев на солнышке, в конце концов заснул. Возможно, все эти месяцы мистер Потт никогда по-настоящему её не слушал, а просто подтрунивал над ней. Человек хороший и добрый, он был весь в себе, с собственными маниями.

Заметив, что мистер Памфрит всё ещё не сводит с неё своих добрых карих глаз, сейчас удивлённых, мисс Мэнсис коротко рассмеялась и, посмотрев на свои часы, торопливо сказала:

– Думаю, мне теперь лучше уйти. Меня ждут в церкви: надо помочь миссис Уитлейс с цветами.

Когда мистер Памфрит открывал перед ней дверь, она чуть коснулась его руки и напомнила:

– Только заявление, мистер Памфрит, больше ничего. Или просто не забудьте об этом… Большое спасибо, что выслушали. Смотрите, дождь и правда перестал…

Мистер Памфрит постоял на пороге, глядя вслед мисс Мэнсис, которая уходила всё дальше по мокрому асфальту, длинноногая, какая-то вся угловатая, как девчонка. Сколько ей сейчас может быть? Сорок восемь? Пятьдесят? В глубоком раздумье он вернулся в дом и хотел было позвать жену, но передумал, подошёл к печке и уставился на огонь. Мыслями он был где-то очень далеко.

Потом, словно очнувшись, констебль достал блокнот, снял с него резинку и немного подумал, уставившись на почти чистую страницу. Наконец, будто на что-то решившись, он лизнул кончик карандаша и написал: «3 октября 1911 года», – затем, лизнув ещё раз, густо подчеркнул написанное и добавил: «Мисс Мэнсис». Подумав, что бы ещё написать, мистер Памфрит решил просто поставить знак вопроса.

Когда мисс Мэнсис вошла в церковь, миссис Уитлейс и леди Маллингс как раз пили чай в ризнице.

– Простите за опоздание, – поспешила сказать мисс Мэнсис, вешая на вешалку свой макинтош.

– Не беспокойтесь, моя дорогая, – успокоила её леди Маллингс. – Сегодня почти нечего делать, только если воду сменить. Берите стул и садитесь. Миссис Уитлейс испекла ячменные лепёшки.

– Восхитительно! – раскрасневшаяся после прогулки, воскликнула мисс Мэнсис, усаживаясь между дамами.

Леди Маллингс, внушительных габаритов дама, давно вдовствовала и жила одна: двое сыновей погибли во время бурской войны. Нежное печальное лицо, прикрытое любимой ею вуалью, всегда было сильно напудрено (привычка, которую в те дни считали достаточно суетной), да и капелькой помады она явно не пренебрегала, хотя наверняка сказать не мог никто.

Леди Маллингс была сама доброта, а несколько лет назад даже вылечила мисс Мэнсис поражённое артритом бедро. И помогла леди Маллингс не только мисс Мэнсис: очень многих она лечила молитвами и наложением рук – но никогда не ставила это себе в заслугу. «Что-то или кто-то действует через меня, – говаривала она, – я всего лишь посредник». Умела она также, как неожиданно вспомнила мисс Мэнсис, находить пропавшие вещи. Вернее, она видела внутренним взором то место, где пропавший предмет находится.

Как-то к ней обратилась миссис Крабтри, у которой пропало кольцо. «Я вижу его в тёмном месте, – сказала леди Маллинг. – Оно лежит как будто в грязи… нет, это скорее джем… Теперь что-то двигается… Да, это паук. А теперь я вижу воду… Ох, бедный паук!» Кольцо нашли в S-образной сливной трубе под раковиной.

– Я специально сегодня пришла немного раньше, – говорила между тем леди Маллингс, взяв свои перчатки, – и, боюсь, должна сейчас уйти, потому что кое-кто собирается нанести мне визит в шесть тридцать… Похоже, кое у кого неприятности, так что мне лучше поспешить. Ах, батюшки мои, что же делать со всеми этими чашками и тарелками…

– О, не беспокойтесь: я этим займусь, – заверила мисс Мэнсис. – Да и миссис Уитлейс поможет, если что… Не правда ли, миссис Уитлейс?

– Разумеется, помогу! – воскликнула та, вскакивая со своего места.

Она начала собирать тарелки, и мисс Мэнсис вдруг почувствовала, что улыбается, несмотря на все свои нынешние тревоги. Почему, подумалось ей, миссис Уитлейс всегда кажется такой счастливой? Ну, положим, не всегда, но большую часть жизни…

Мисс Мэнсис очень тепло относилась к Китти Уитлейс, которая до замужества была О’Донован. Она приехала из Ирландии в возрасте пятнадцати лет и работала на кухне в Фэрбанкс-Холле – в «добрые старые времена», как они теперь говорили. Поначалу она тосковала по дому и чувствовала себя одиноко, но её обаяние и желание угодить постепенно покорили старую мрачную кухарку миссис Драйвер. Спустя несколько лет то же самое обаяние поразило и сердце Берти Уитлейса, помощника садовника. Позже Уитлейс отказался от этого места и перешёл к приходскому священнику, где стал главным и единственным садовником. После свадьбы Китти последовала за ним, и её взяли в тот же самый старый дом прислугой, но она должна была выполнять обязанности и кухарки, и горничной.

К сожалению, теперь дом приходского священника пустовал, но Уитлейсы по-прежнему жили там на положении сторожей. Дом эпохи Тюдоров был внесён в реестр как объект исторической ценности, чтобы приход сохранял его, как и церковь с её знаменитой крестной перегородкой, отделявшей клирос от нефа. Мистер Уитлейс именовался теперь церковным служителем, а миссис Уитлейс – уборщицей в церкви. Они очень счастливо жили в пустом старом доме – вернее, в пристройке с кухней, которая была больше похожа на коттедж.

В дальнем углу ризницы была раковина, чтобы брать воду для цветов. Пока мисс Мэнсис наполняла помятый чайник, стоявший обычно на сушилке, зажигала проржавевшую газовую плиту, установленную ради безопасности на камнях, ей в голову неожиданно пришла мысль: а может, довериться леди Маллингс, обладающей способностями находить пропажу, и не опасно ли это… Ожидая, пока закипит вода, и продолжая размышлять, она перемыла вазы холодной водой. Решение показалось ей разумным, но как объяснить леди Маллингс, кто такие добывайки? Мистер Памфрит определённо счёл её сумасшедшей. Ну, может, не совсем сумасшедшей, хотя явно был озадачен. Интересно, что он сказал жене? Миссис Памфрит до этого дня считала мисс Мэнсис – и она знала об этом – очень уважаемым членом деревенской общины. И всё же, всё же… всегда ли стоит делать всё возможное?

Может, думала мисс Мэнсис, вытирая насухо фаянсовую посуду, они все немного тронутые? Леди Маллингс с её «озарениями», мистер Потт со своим игрушечным городком, она сама с добывайками… Даже разумная миссис Уитлейс, выросшая на дальнем берегу Уэст-Корка, случается, рассуждает о феях, хотя обычно добавляет: «Сама я никогда их не видела, но они всюду, особенно с наступлением ночи. И если вы, скажем, их обидите, то они способны на любую гадость».

– Я пойду с вами в деревню, – сказала Китти, подойдя к мисс Мэнсис. – Уитлейс ждёт свою вечернюю газету.

Миссис Уитлейс всегда величала своего мужа «Уитлейс»: под этим именем его знали и в Фэрбанксе. Сразу после свадьбы она несколько раз попыталась назвать его «Берти», но имя как-то не прижилось. Его всегда называли «Уитлейс», им он и останется.

– Отлично, – сказала мисс Мэнсис и, накрыв кувшин с молоком небольшим куском сетки с голубыми бусинами по краю, поставила в миску с холодной водой.

Молоко предназначалось для лёгкого завтрака миссис Уитлейс в одиннадцать часов, после того как закончит уборку.

Китти собрала мусор, оставшийся от цветов, в корзинку для бумаг, туда же отправилась и недоеденная ячменная лепёшка. Всё это она вынесет в большой мусорный бак на следующее утро. Подровняв стопку сборников церковных гимнов, лежавших на фисгармонии, на которой никто не играл, Китти подошла к шкафчику, в котором стояли потиры, подсвечники и поднос для пожертвований, убрала сахарницу, потом заперла на ключ великолепный дубовый буфет и закрыла на замок дверь ризницы.

Пока шагали по проходу, чтобы выйти через главный вход, мисс Мэнсис в который раз поражалась, с какой точностью мистер Потт показал в своей копии красоту маленькой церкви, которую сделал для своего игрушечного городка. Он сумел передать даже то, как падает свет через замысловатый узор на резной крестной перегородке, создавая рисунок на светлых плитах центрального прохода. Их шаги гулким эхом отдавались в тишине, дверь громко скрипнула, когда они её открыли, а потом лязгнула, когда закрыли. Этот звук пронёсся по нефу. Даже скрежет повернувшегося в замочной скважине ключа как будто раздражал тишину.

Прежде чем дошли до крытого прохода на кладбище, на них упали первые капли дождя. Миссис Уитлейс замедлила шаг, коснувшись рукой своей новенькой соломенной шляпки, украшенной бархатными фиалками, и воскликнула:

– Мой зонтик! Я оставила его в ризнице!

Выбрав ключ от ризницы среди множества других на связке, она поспешила обратно в церковь.

– Я подожду вас здесь, у входа на кладбище, – крикнула ей вслед мисс Мэнсис.

Дождь усилился, и мисс Мэнсис встала под соломенную крышу прохода на кладбище, порадовавшись такому убежищу. Глядя, как на изрытой колеями лужайке собираются озерца воды, она думала, как начать весьма необычный разговор с леди Маллингс. Ей не хотелось снова выдать себя, как случилось в беседе с мистером Памфритом, но она знала, что должна принести леди Маллингс какую-то вещь, принадлежавшую добывайкам, чтобы активировать её дар. Разумеется, она не может принести одежду: это сразу вызовет подозрения, а леди Маллингс наверняка примет её за наряды для кукол. Нет, она должна принести такую вещь, которой мог бы пользоваться и человек. Мисс Мэнсис вдруг подумала о постельном белье: простыни добываек могли сойти за обычные носовые платки (одна простыня, насколько она помнила, действительно была носовым платком). Да, именно её она и возьмет. Но следует ли ей вообще идти? Разумно ли это? Честно ли по отношению к леди Маллингс обращаться к ней за помощью и утаивать так много необходимой информации? Но если она расскажет обо всём, то не предаст ли она этим, сама того не желая, свой маленький народец? Да и поверит ли ей леди Маллингс? И не увидит ли она после своего рассказа на лице леди Маллингс такое же странное озадаченное выражение, какое было на лице мистера Памфрита? Нет, подумала мисс Мэнсис, это было бы невыносимо. Если же предположить, что леди Маллингс всё-таки поверит ей, не станет ли она слишком активной, слишком восторженной, слишком… посвящённой? А ведь поиск добываек, ради их же блага, должен быть спокойным, методичным и тайным!

Мисс Мэнсис вздохнула и посмотрела на церковь. С её места под крытым проходом на кладбище дверь ризницы, в отличие от главного входа, была не видна. Миссис Уитлейс явно не торопилась. Не проскользнула ли она через маленькую плетёную калитку прямо в дом приходского священника? Возможно, она оставила свой зонтик там? Ах, вот и она наконец…

Миссис Уитлейс торопливо шла по дорожке и казалась немного огорчённой. Зонтик слегка покачивался в такт её быстрым шагам. Когда она подошла к мисс Мэнсис, то не открыла калитку, но закрыла зонт и посмотрела прямо ей в лицо.

– Сейчас кое-что произошло, что вам могло бы показаться странным.

Мисс Мэнсис заметила, что обычно розовое лицо Китти странно побледнело.

– Что случилось, миссис Уитлейс?

– Ну… – Китти Уитлейс замялась. – Я хочу сказать… Вы не сочтёте меня странной?

– Что вы – нет, конечно! – заверила её мисс Мэнсис. – Ни в коем случае! (Только если речь не пойдёт о феях, вдруг пришло ей на ум.)

– Я могла бы поклясться чем угодно, что в церкви никого не было, когда мы оттуда уходили…

– Да, вы совершенно правы.

– Но когда я повернула ключ в замке и стала открывать дверь, оттуда послышались голоса…

– Голоса? – медленно повторила мисс Мэнсис и на мгновение задумалась. – Галки на колокольне иногда устраивают страшный шум. Возможно, именно их вы и слышали.

– Нет, голоса доносились из самой ризницы. Я стояла у двери очень тихо. И кто-то как будто что-то сказал. Очень отчётливо. Вы же знаете, как звуки разносятся в церкви…

– И что же, как вам показалось, сказал этот голос? – спросила мисс Мэнсис.

– Он сказал: «Что?»

– «Что?» – повторила мисс Мэнсис.

– Да, именно так.

– Как странно…

– И занавеси, ну вы знаете, между ризницей и часовней Богородицы, слегка шевелились, словно кто-то их трогал. А потом ещё бумага шуршала. Или что-то в этом роде.

– Может, это всего лишь сквозняк… – предположила мисс Мэнсис.

– Может быть, – неуверенно произнесла миссис Уитлейс. – Как бы там ни было, я как следует осмотрела всю церковь, кроме колокольни, потому что то, что я слышала, было довольно близко и не могло доноситься с колокольни.

– Вам следовало сразу вернуться ко мне, и мы бы вместе разобрались.

– Я подумала о мышах: шуршала бумага и всё такое, – и проверила корзинку с мусором.

– Но в этой церкви действительно есть мыши, вы же знаете, – сказала мисс Мэнсис. – Полёвки. Они приходят из высокой травы с церковного двора. Вы помните праздник урожая?

– Тогда это слишком крупные мыши, – усомнилась миссис Уитлейс. – Я выбросила в корзинку вместе с мусором остатки ячменной лепёшки. Всё было там, кроме лепёшки, – от неё не осталось ни крошки.

– Вы хотите сказать, что она исчезла?

– Именно так.

– Вы уверены, что выбросили её в корзинку?

– Как в том, что я стою сейчас здесь!

– Тогда это и в самом деле странно, – согласилась мисс Мэнсис. – Если хотите, можем вернуться туда и ещё раз всё осмотреть. Или стоит позвать мистера Памфрита…

Мисс Мэнсис почувствовала, что лицо вспыхнуло, стоило произнести это имя, и тут же вспомнилась недавняя неловкая ситуация, в которой она оказалась. Нет, не стоит, учитывая обстоятельства, пока обращаться к нему за помощью.

– Знаете, что я думаю, миссис Уитлейс? – сказала мисс Мэнсис после недолгого молчания. – После той кражи подсвечников в алтаре, которые, как выяснилось, были куда более ценными, чем все думали, мы стали немного нервными. Не встревоженными, нет, просто нервными, а в таком состоянии порой кажется, что и вещи говорят, – я имею в виду неодушевлённые предметы. У меня давным-давно был лобзик, который, когда я им пользовалась, издавал звуки, похожие на сочетание слов «бедный Фредди». Невозможно было ошибиться. «Бедный Фредди, бедный Фредди…» Это было жутковато. А ещё был кран, откуда капала вода и вроде бы приговаривала: «Но это… но это…» – с жутким ударением на «это». Я что хочу сказать: кран в ризнице, тот, что над мойкой, вполне мог издавать похожие звуки.

– Возможно, – не очень убедительно согласилась Китти, снова открывая свой зонтик и хмурясь. – Что ж, прошу прощения, мисс, но нам лучше поторопиться: Уитлейс ждет свой чай.

Позже тем же вечером, после чая, когда муж устроился у печки с вечерней газетой, Китти рассказала ему эту историю, на этот раз не упустив ни одной подробности, так как муж едва слушал её, углубившись в изучение ставок на скачках, и можно было свободно поразмышлять вслух.

– Я ей сказала, – с тревогой в голосе и некоторой обидой поведала Китти, – что слышала, как будто кто-то спросил: «Что?», – но не сказала – потому что никто, и меньше других ты, Уитлейс, не станет отрицать, что я хорошая кухарка, а, как ты иногда говоришь, хорошего много не бывает, – что ответил другой голос.

– Какой другой голос? – рассеянно спросил мистер Уитлейс.

– Ну я же говорила, что слышала голоса, а не голос.

– Так что же он сказал? – поинтересовался мистер Уитлейс, откладывая газету.

– Он сказал: «Опять ячменные лепёшки…»

В феврале мисс Мэнсис уехала погостить к своей сестре в Челтнем, а когда вернулась – 2 марта, – увидела, что мистер Потт вовсю готовится к летнему сезону в своём игрушечном городке. Зимние снегопады немного повредили маленькие домики, поэтому мисс Мэнсис взялась помогать ему всё исправить, и на это уходило почти всё её время.

Как только вышла в сад, она первым делом подошла к домику добываек, сняла с него крышу и с грустью заглянула внутрь. Там было сыровато, и мисс Мэнсис, чтобы предотвратить новое наводнение и отвести дождевую воду, скопившуюся в лужах на большинстве миниатюрных дорог, выкопала крошечный канал. Если её добывайки когда-нибудь вернутся, они должны найти свой игрушечный домик таким же аккуратным и сухим, каким его оставили. Это самое меньшее, что она может сделать. Крыша, которую она вернула на место, выглядела надежной и крепкой. Да, она сделала всё, что могла: даже заявила о пропаже в полицию, поставив себя в неловкое положение. И это, вероятно, было самым мучительным испытанием из всех!

К середине марта, несмотря на несколько дождливых дней, игрушечный городок уже почти приобрёл свой привычный вид. Как только мисс Мэнсис почистила домик добываек, ей больше не приходило в голову снова туда заглянуть. Он так давно пустовал. А если они хотят открыть городок для посетителей на Пасху, то у неё оставалось ещё много дел. Надо было изготовить новые фигурки, переодеть старые, подвижной состав смазать маслом и покрасить, починить крыши, выполоть сорняки в садах… Мистер Потт очень умно придумал эти дренажные трубы, и вся вода теперь сливалась в один ручей. Мисс Мэнсис особенно гордилась своими дубами – толстыми стеблями кудрявой петрушки, которые она окунула в клей и покрыла лаком.

Именно мисс Мэнсис убедила мистера Потта поставить забор из колючей проволоки вдоль берега реки. У неё не было сомнений: тот, кто похитил добываек, подошёл к игрушечному городку со стороны реки.

– Мне это кажется бессмысленным, – запротестовал мистер Потт, – раз их теперь нет…

И всё-таки он вбил столбы и надёжно натянул на них проволоку. Пусть сам никогда до конца в добываек не верил, мистер Потт понял, хотя и не сказал об этом, что история об этом народце очень много значит для мисс Мэнсис.

Итак, долгая зима прошла, и наконец-то дала о себе знать весна. Надо добавить, что оказалась она весьма странной для всех, о ком говорится в истории…

Супруги Платтер, Сидни и Мейбл, сидели напротив друг друга за столом в кухне своего Беллихоггина, в Уэнт-ле-Крейсе, явно пребывая в состоянии шока: дар речи словно покинул их, и они просто молча таращились один на другого.

Мистер Платтер, строитель и декоратор по профессии, иногда – при определённых обстоятельствах – устраивал ещё и похороны для состоятельных местных жителей. Сухое морщинистое лицо придавало ему сходство с крысой, а очки без оправы отражали свет, поэтому глаз его никто никогда не видел. Миссис Платтер, дама внушительных габаритов, обладала тяжёлым рыхлым лицом какого-то странного бежевого оттенка.

На столе перед ними в ряд стояли три блюдечка с чем-то остро пахнущим и липким, похожим на переваренный рис, но миссис Платтер называла это «кеджери»[2].

После очень долгого молчания мистер Платтер наконец заговорил: медленно, обдумывая каждое слово, – своим сухим, холодным, скрипучим голосом:

– Я разберу весь этот дом по кирпичику, даже если придётся нанять для этого пару рабочих!

– Ох, Сидни! – с трудом выдавила миссис Платтер, и по её отвисшим щекам покатились две крупные слезы, которые она вытерла чайным полотенцем, и руки её при этом дрожали.

– По кирпичику, – повторил мистер Платтер.

Теперь миссис Платтер могла увидеть глаза мужа: круглые и жёсткие, как голубая галька.

– Ох, Сидни! – повторила миссис Платтер, сжимая в руках полотенце.

– Это единственный выход.

Миссис Платтер закрыла лицо чайным полотенцем и разрыдалась:

– Это самый красивый дом из всех, что ты построил… И он наш, Сидни.

– Если подумать о том, что поставлено на карту… – каменным голосом продолжил мистер Платтер, даже, казалось, не замечая слёз жены. – У нас в руках целое состояние. Состояние!

– Да, Сидни, ты прав…

– Что домá! – воскликнул мистер Платтер. – Мы могли бы построить любые: больше и лучше, такие, о каких ты даже не мечтала! – стоит только захотеть. Мы могли бы показывать этих человечков по всему миру. И за любые деньги! Но они исчезли!

Его зрачки сузились до размера булавочной головки, и миссис Платтер не на шутку перепугалась:

– Я не виновата в этом, Сидни!

– Это уже не важно, Мейбл, но факт остаётся фактом: они исчезли!

– Это ведь я надоумила тебя их украсть!

– Да, и храбро помогла мне в этом, но мы совершили уголовное преступление. И вот теперь кто-то украл их у нас.

– Но никто не знал, что они здесь, ни одна живая душа, кроме нас. – Миссис Платтер насухо вытерла лицо чайным полотенцем. – А мы всегда поднимались в мансарду вместе – ведь так? – чтобы проверить, заперта ли дверь, на тот случай, если один из нас забудет. Снизу на дверь ты сам прибил кусок железа, чтобы они не смогли прогрызть…

– Окно было открыто, – прервал её словесный поток мистер Платтер.

– Да как могли такие крохи его открыть-то?

– Верёвка, ворот и всё такое… – Немного подумав, он покачал головой: – Нет, кто-то ведь должен был принести лестницу… им наверняка помогли…

– Но никто не знал, что они здесь, никто! И когда мы принесли им овсяную кашу, все были на месте, ты сам видел. Что скажешь на это? Ну кто мог принести им лестницу средь бела дня? Нет, Сидни, если хочешь знать моё мнение, они не могли далеко уйти, с этими их короткими ножками…

– Им наверняка кто-то помог, – твердил своё мистер Платтер.

– Но их никто даже не видел… – Миссис Платтер вдруг замялась. – Разве что…

– Да, именно об этом я и говорю.

– Ты имеешь в виду эту мисс Мэнсис – или как бишь её там – и Эйбла Потта? Не могу себе представить даже, как бы он карабкался по лестнице со своей деревянной ногой, да и эта мисс не из тех, кто упражняется подобным образом. А кроме того, откуда им было знать, что искать надо именно здесь?

– Наверняка не обошлось без леди Маллингс из Фордэма. Ты слышала о ней?

– Не думаю… – сказала миссис Платтер, но через мгновение воскликнула: – Ой нет, просто запамятовала! Ты ведь перекрывал крышу в её доме, верно?

– Именно. Она вроде как ясновидящая.

– Ясновидящая?

– Ну да, умеет находить пропавшие вещи. Как будто видит, где надо искать. Говорят, будто благодаря ей нашлось кольцо миссис Крабтри, а ещё поймали воров, которые унесли подсвечники…

– Какие подсвечники?

– Те, серебряные с позолотой, из нашей церкви. Леди Маллингс как будто увидела их в лавке ростовщика рядом с двумя фарфоровыми собачками и назвала адрес и всё такое. Там они и оказались. Представляешь?

– Да, верится с трудом… – медленно проговорила миссис Платтер и, помолчав в задумчивости, предложила: – А не подняться ли нам наверх ещё раз, чтобы осмотреть там всё снова? Мы не должны терять надежду.

– Мейбл, – бросил взгляд на часы мистер Платтер, – мы ищем их уже четыре часа тридцать пять минут. И никаких следов. Если они всё ещё в этом доме, то могут быть где угодно: в стенах, под полом… Помнишь ту доску на полу в мансарде, которую я потом прибил?

– Отодвинув которую они могли заглядывать в нашу спальню? Да, помню.

– Ну вот видишь, – сказал мистер Платтер, как будто это всё объясняло. – А если говорить о домах, то самым лучшим домом из всех, что я построил, был тот, со стеклянной стеной, что я сделал для них в нашем игрушечном городке. Сколько я с ним возился, сколько возился! Лестницы, вентиляция, водостоки, мебель, настоящий ковёр, электрический свет… А эта передняя стеклянная стенка, которую можно было поднимать, чтобы убрать внутри… Он выглядел совсем как настоящий дом, хотя – в том-то была и штука – в нём не было ни одного уголка, где они смогли бы спрятаться так, чтобы публика их не видела, что днём, что ночью…

– По ночам посетителей не бывает, Сидни.

– Это было бы не только летним развлечением для туристов, детка: не то что «Чай на берегу реки» или игрушечный городок Потта, – и посетители могли бы наблюдать за ними вечерами, зимними вечерами, – сказал мистер Платтер. – И вот теперь этот идеальный миниатюрный дом стоит на верстаке, закрытый простынёй.

Голос мистера Платтера, полный отчаяния, сорвался, и в кухне повисла мрачная тишина. Через некоторое время миссис Платтер сказала:

– Я вот о чём подумала, Сидни… Перед тем как начнёшь разбирать наш дом по кирпичику, как ты сам сказал, неплохо было бы заглянуть к Эйблу Потту…

– В игрушечный городок?

– Да, ведь они наверняка туда и направились, разве нет?

– Возможно. Тебе пришла в голову отличная идея! При их скорости им на это понадобится не меньше недели.

– Вот и хорошо. Пусть они там устроятся и почувствуют себя в безопасности.

– Да, тут ты права. – Мистер Платтер на мгновение задумался. – Но с другой стороны…

– Что, Сидни? – удивилась миссис Платтер, заметив улыбку на обычно непроницаемом лице мужа.

– Ведь у нас же есть ялик, верно? А что, если нам опередить их, устроить там засаду?

– Что, сейчас?

Улыбка вмиг исчезла, и мистер Платтер раздражённо сказал:

– Не сейчас, не сию минуту: как я уже сказал, им потребуется время, чтобы туда добраться, – а, скажем, завтра или послезавтра…

Хомили в четвёртый раз за вечер воскликнула:

– Ума не приложу, куда мог отправиться твой отец! – Они с Арриэттой сидели в гостиной у камина, но огонь в нём не горел. – Спиллер сказал, что нашёл какое-то место…

Хотя через крошечные стеклянные створки окна они могли видеть аккуратные крыши игрушечного городка мистера Потта, серый сумрак украл все краски в их ярком и хорошеньком, словно игрушка, доме. Только был ли это их дом, миниатюрное творение мистера Потта? Скорее убежище после долгой тёмной зимы в мансарде у Платтеров.

Арриэтта посмотрела на аккуратно связанные свёртки, сложенные у дальней стены, и сказала:

– Когда они вернутся, мы будем готовы.

Им было здесь хорошо, пока их не похитили Платтеры, но всё равно чего-то не хватало. Пожалуй, слишком уж тут всё было комфортабельным, и в каком-то смысле не хватало свободы. Всё было под рукой, всё предусмотрено, а добывайки привыкли придумывать и делать всё сами. Всё было устроено с добрыми намерениями, но в соответствии с чужими вкусами.

– Когда же они наконец вернутся? Их нет уже два дня!

– Возможно, это добрый знак, – заметила Арриэтта. – Вполне вероятно, они нашли для нас жильё.

– Как жаль, что старая мельница оказалась ни на что не годной! Но в любом случае мы не могли бы прожить на одной кукурузе.

– Мельник вон тоже не смог… – вздохнула Арриэтта.

– Вроде бы он свалился откуда-то… И ещё там крысы.

– Спиллер обязательно что-нибудь для нас найдёт, – заверила мать Арриэтта.

– Но где? И что это будет за место? То есть я хочу сказать, что там должны быть человеки, потому что без их припасов нам нечем будет жить! И плыть на барке я не согласна! Но вдруг с ними что-то случилось! А что, если их снова схватили Платтеры?

– Мама, ну как ты не понимаешь! – Арриэтта вскочила с места, подбежала к окну и устремила взгляд куда-то вдаль, на темневшее небо, так что Хомили не могла видеть её лица. – Это мы с тобой, сидя в этом игрушечном городке, именно там, откуда нас похитили Платтеры, подвергаемся куда большей опасности, чем папа и Спиллер.

– Там вдоль реки протянута колючая проволока, – растерянно напомнила Хомили.

– Вряд ли для них это проблема, – возразила Арриэтта. – У человеков есть специальные ножницы для проволоки. И если ты хочешь забрать все наши вещи, нам придётся передвигаться по воде.

– На этом ужасном ящике для столовых приборов? А что, если он утонет? Вы с отцом умеете плавать, но что буду делать я?

– Мы тебя вытащим, – пообещала Арриэтта и терпеливо объяснила: – Но до сих пор барка Спиллера не тонула ни разу.

Её не удивило такое настроение матери. В конце концов, Хомили немало понервничала и во время полёта на самодельном воздушном шаре, и при путешествии на барке, не говоря уже о том, что проявила просто чудеса отваги в чайнике. Да, она очень беспокойная, но в критических обстоятельствах всегда держится стойко.

– Спиллер обязательно что-нибудь для нас найдёт, – повторила Арриэтта. – Я уверена. И, возможно, новое жильё будет лучше этого…

– А мне здесь нравилось… – Хомили обвела взглядом комнату и обхватила себя за плечи. – Как бы мне хотелось разжечь огонь…

– Но мы не можем! – воскликнула Арриэтта. – Кто-нибудь увидит дым… Мы обещали папе!

– Или включить свет, – добавила Хомили, словно и не слышала дочь.

– О, мама! Это было бы безумием! Ты и сама это знаешь…

– Или поесть чего-нибудь посущественнее орехов Спиллера…

– Мы были рады и этому, – с укором сказала Арриэтта.

– Они такие старые, что уже потрескались, – заявила Хомили.

Арриэтта промолчала: для неё не были новостью подобные жалобы – и, возвращаясь к своему стулу, так как в комнате постепенно становилось всё темнее, подумала, что, возможно, в глубине души мать куда лучше понимает необходимость столь поспешного переезда, чем делает вид. По меньшей мере трое человеков, а может быть, и больше, знали, что они здесь были, а потом исчезли, но никто пока не знал об их возвращении.

Именно поэтому Под запретил им включать свет или разжигать огонь и велел держаться подальше от окон, а в дневное время – выходить из домика, поэтому время, когда Под и Спиллер отсутствовали, тянулось бесконечно. Был конец марта, и прошло три дня после их драматического бегства из мансарды Платтеров на самодельном воздушном шаре. Оглядываясь назад, Арриэтта теперь понимала, насколько чудесным было их спасение. Усевшись на свой стул и подтянув к груди ноги, она обхватила их руками, положила голову на колени и подумала: «Почему в марте с нами всегда что-то случается?» Вместе с матерью она собирала вещи, что оказалось не так-то легко. Надо было снять постельное бельё, свернуть матрацы, сложить раскладные кресла, потом связать вещи в тюки, причём так, чтобы всё поместилось в барке Спиллера. Они обе совершенно вымотались, а Под и Спиллер всё ещё не вернулись.

Арриэтта вспомнила лицо отца, когда они вернулись в домик: он оглядел чистенькую комнатку с её кукольной мебелью и отполированным деревянным полом, посмотрел на лампочку от карманного фонарика, свисавшую с потолка, и уныло пожал плечами. Лампочку можно было включать и выключать, и это значило для Пода больше, чем любая другая придумка мисс Мэнсис. («Умно… Знаешь ли, она молодец».) Как бы ему хотелось самому додуматься до этого! Он тогда тихонько вздохнул, плечи его поникли. Нет, не только отцу, им всем было нелегко.

– Слышишь? – вдруг шёпотом спросила Хомили.

Арриэтта осторожно, чтобы не скрипнул стул, выпрямилась и затаила дыхание. Раздался еле слышный скрип двери, похожий на дуновение ветра, и наступила тишина… Это мог быть кто угодно: и мышь-полёвка, и жук или даже уж.

Хомили бесшумно поднялась со стула и растаяла в тени около порога – Арриэтта едва различала её согнутый силуэт, – наконец прошептала еле слышно:

– Кто там?

– Я, – ответил знакомый голос.

Когда Хомили открыла дверь, в комнату ворвался ветер, наполненный ароматами весеннего вечера, и на фоне бледного неба они ясно увидели силуэт Пода.

Хомили резко потянула мужа за руку и уже внутри, подтолкнув ему собственный стул, засыпала вопросами:

– Ну что, какие новости? Где Спиллер? Вы нашли что-нибудь? Что с тобой? Ты выглядишь не лучшим образом…

– Я совсем без сил, – подтвердил Под, со вздохом положив свой мешок добывайки на пол, в котором что-то было, как заметила Арриэтта, но не очень-то много. – Мы ходили-ходили, лазали-лазали… Это так выматывает. Не найдётся ли у нас капельки чего-нибудь?

– Есть немного чайных листьев, а воду можно согреть на свече. – Хомили торопливо подошла к узлам. – Если, конечно, я найду их.

– А чего-нибудь покрепче нет? – спросил Под.

– Может, терновый джин? – спросила Хомили. – Хотя ты его не любишь…

– Сойдёт и джин.

Хомили наполнила половинку ореховой скорлупки и принесла мужу, хотя не одобряла подобную «заботу» о них мисс Мэнсис, их поставщика провизии.

Под медленно отпил глоток джина, и на его лице появилась блаженная улыбка.

– Ни за что не угадаете, что мы нашли.

В сером свете наступающей ночи Хомили и Арриэтта не видели выражения его лица, но по голосу поняли, что Пода удивила находка.

– Ты хочешь сказать, что нашёл для нас место?

– Возможно, но не только… – Под сделал ещё глоток. – Мы… то есть Спиллер кое-кого нашёл…

– Кого, Под? Кого? – Хомили подалась вперёд, пытаясь рассмотреть его лицо.

– И более того, – флегматично продолжил Под, – он знал о них всё это время.

– О ком «о них»? – вышла из себя Хомили.

– Да о Хендрири! – объявил Под.

– О господи! – не сдержалась Хомили.

Атмосфера в маленькой комнате буквально накалилась. Мысли словно тени метались от пола к потолку, пока Хомили сидела, сцепив руки на коленях, напряжённо выпрямившись и расправив плечи: застывший силуэт на фоне сумрака, лившегося в окно, – наконец спросила каким-то странным бесцветным голосом:

– Где?

– В церкви.

– В церкви? – Хомили резко повернулась к окну.

– Нет, не в игрушечной, в настоящей…

– В церкви человеков? – уточнила Арриэтта.

– Батюшки мои! – воскликнула Хомили. – Как они могли выбрать это место?

– Они не выбирали, – сказал Под.

– Ах, батюшки, батюшки, – запричитала Хомили, – ну и дела! Но как они туда попали? То есть я хочу сказать, что, когда мы видели их в последний раз, они были в коттедже лесника и еды у них оставалось не больше чем на месяц-полтора. Тебе отлично известно, что я никогда не была в восторге от Люпи, но частенько думала о них и гадала, удалось ли им выжить. Голод – вот что им грозило: ты сам это сказал, помнишь? – когда человеки уходят, а дом запирают (а этот коттедж заперли так уж заперли – каждую щёлочку заколотили, чтобы полёвки не пробрались). А ещё хорёк рыскал снаружи…

– Как они выбрались? – Арриэтта подошла к отцу и села у его ног, обхватив колени руками. – Мне бы так хотелось увидеться с Тиммисом!

Под похлопал дочь по плечу.

– Да, он там, но двух старших мальчиков нет: они вроде как вернулись в барсучью нору. Эглтина отправилась с ними вести хозяйство. Ну а выбрались они, похоже, тем же путем, что и мы.

– Через наш водосток? В прачечной?

– Совершенно верно: Спиллер помог.

– И вывел их, как и нас? – В голосе Хомили прозвучала обида.

– Ну да, только они отлично вышли посуху. Никакой воды из ванны и никаких луж. Это произошло, когда мы были заперты в мансарде. Видишь ли, Хомили, шли недели, месяцы, и Спиллер уже не верил, что снова нас увидит. И это был его путь для бегства, а не наш. У него есть полное право пользоваться водостоком.

– Согласна, но ты же знаешь, какая Люпи болтушка…

– Будет тебе, Хомили! С кем ей разговаривать? Уверен, тебе не хотелось бы, чтобы их семья голодала, правда же?

– Правда, – проворчала Хомили, – семье голодать не стоит, но вот Люпи было бы неплохо сбросить вес.

– Возможно, так оно и было, – сказал Под.

– То есть ты их не видел? – уточнила Хомили.

Под покачал головой.

– Мы не заходили в церковь.

– Почему же?

– Это было не ко времени.

– Тогда где же мы будем жить? Церковь не по мне: это место не для добываек. Арриэтта прочитала всё о церквях – там всегда полным-полно человеков, они там собираются…

– Кажется, только в определённые часы. Церковь может быть хорошим местом для жизни: там даже есть печь, которая нагревает воду. Для радиаторов, кажется…

– Что такое радиатор?

– О, тебе это известно, Хомили! Такие штуки были в Фэрбанксе…

– Ты забываешь, Под, что в Фэрбанксе я никогда не ходила наверх! – отрезала Хомили.

– А, я вспомнила! – вступила в разговор Арриэтта. – Это такие штуки, в которых шумит вода.

– Именно. Их наполняют горячей водой, чтобы согревать дом зимой…

– И эти штуки есть в церкви?

– Точно. А печку топят коксом.

Хомили молчала не меньше минуты, потом медленно произнесла:

– Кокс ведь не хуже угля, да?

– Нисколько, – сказал Под. – А ещё там есть свечи.

– Какие именно?

– Такие длинные, в ящике их полно. И представляешь, свечные огарки они выбрасывают.

– Кто выбрасывает? – уточнила Хомили.

– Человеки.

Хомили задумалась, потом медленно проговорила:

– Что ж, если нам придётся жить в церкви…

Под засмеялся.

– Кто сказал, что нам придётся жить в церкви?

– Как кто – ты и сказал, Под.

– Нет, ничего подобного я не говорил. Место, которое приметили мы со Спиллером, совсем другого рода.

– Батюшки мои! – ужаснулась Хомили. – Что на сей раз?

– Там, совсем рядом с церковью, есть большой старый пустой дом. Мы со Спиллером весь его облазили…

– Он же пустой! – не дала ему договорить Хомили. – Как, по-твоему, мы будем там жить?

– Подожди! – остановил её Под и опустошил ореховую скорлупку. – Когда я говорю «пустой», то имею в виду, что там никто не живёт… кроме сторожей.

Хомили молчала, и Под продолжил:

– Так вот: сторожа – супруги Уитлейс – живут в самом дальнем конце дома, в пристройке. Там есть кухня, прачечная и кладовая для продуктов…

– Кладовая… – мечтательно выдохнула Хомили, словно ей пообещали подарок.

– Да, кладовая для продуктов, – повторил Под, – с полками, на которых очень много чего есть.

– Кладовая, – с придыханием повторила Хомили.

– Ой, совсем забыл! – встрепенулся Под, взял свой мешок и достал из него большой кусок сливового пирога и внушительный кусок куриной грудки. – Налетайте, ведь вы с Арриэттой наголодались за эти дни. А мы со Спиллером уже наелись: там была ещё такая штука, «зельц» называется, но я не думаю, чтобы он вам понравился…

– Ой, я ела такое в Фэрбанксе! – воскликнула Хомили, оторвала кусочек курицы и протянула Арриэтте. – Ты только попробуй, это безумно вкусно! Прости, Под, продолжай…

– Там есть маленькая лестница, которая ведёт из прачечной наверх, и несколько спален над ней. А есть ещё главная – та, изгибаясь, уходит всё выше и выше.

– Откуда ты всё это знаешь, Под? – Хомили осторожно оторвала кусочек курицы для себя.

– Я же сказал: мы со Спиллером всё там облазили.

– Как же ты сумел без своей булавки? Как смог подняться по лестнице?

– Нам и не пришлось, – ответил Под, и Хомили могла бы поклясться, что муж улыбается. – Дом весь увит растениями: плющом, жасмином, клематисом, жимолостью, – так что можно попасть куда захочешь.

– Окна что, были открыты?

– Да, некоторые, а ещё кое-где были разбиты стёкла. Там на всех окнах такие штуки крест-накрест – кажется, решётки.

– А ты уверен, что в главном доме никого нет?

– Абсолютно, – сказал Под и, мгновение подумав, добавил: – Ну, кроме привидений!

– Это ничего. – Отставив мизинец, Хомили оторвала себе ещё кусочек курицы и аккуратно, как истинная леди, положила в рот, хотя предпочла бы распаковать тарелки.

– Эта миссис Уитлейс там ходит со шваброй и метёлкой для пыли, но не слишком часто – боится привидений.

– Все человеки боятся, – заметила Хомили. – Не знаю только почему.

– Она называет их феями, – усмехнулся Под.

– Феи! Какая глупость! Как будто феи существуют!

Арриэтта откашлялась, чтобы не дрожал голос, и тихо сказала:

– Я бы тоже боялась.

– Кого?

– Привидений…

Голос у неё всё-таки дрогнул, и Хомили сердито воскликнула:

– Ах, Арриэтта, очень мило, что ты умеешь читать и всё такое! Только, похоже, ты начиталась глупостей, которые пишут человеки. Привидения не причинят тебе вреда. И потом, они держат человеков на расстоянии. Моя матушка жила в доме, где обитало привидение безголовой невесты, и, будучи детьми, они весело с ним играли: пробегали сквозь него и оказывались на другой стороне. Она говорила, что было немного щекотно и капельку холодно. Только человеки по какой-то причине не могут их выносить. Им и в голову не приходит, что привидениям нет до них никакого дела – они заняты лишь собой.

– Что уж говорить о нас, добывайках, – добавил Под.

Хомили молчала, явно пребывая мыслями где-то далеко – возможно, в кладовой, – и мечтала о холодной копчёной ветчине, об остатках яблочного пирога, сыре чеддер, сельдерее в стеклянных банках, первой черешне…

Как будто читая её мысли, Под сказал:

– Этот Уитлейс держит огород, как говорит Спиллер, там всё растет…

– А где сейчас он сам? – спросила Хомили, вернувшись наконец с небес на землю.

– Спустился вниз по ручью, чтобы перегнать барку…

– Куда?

– К колючей проволоке, разумеется. – Под устало вытянул ноги. – Доедайте пирог, и пора начинать погрузку.

– Что, уже сегодня? – охнула Хомили.

– Прямо сейчас, пока совсем не стало темно, а потом дождёмся, когда взойдёт луна, и тронемся в путь. Спиллер должен видеть, куда плывёт.

– Ты хочешь сказать, что мы прямо сегодня отправимся в тот дом?

Под положил натруженные руки на каминную полку, постоял задумавшись, потом медленно произнёс:

– Хомили, я не хочу пугать ни тебя, ни Арриэтту, но вы должны понять, что, пока находимся здесь, каждую минуту мы подвергаем себя огромной опасности. Вы же не хотите снова попасть в мансарду, правда? Или оказаться в стеклянной клетке, на потребу публике?

В комнате повисла тишина. Наконец раздался дрожащий голосок Арриэтты:

– Нет, лучше умереть…

Под выпрямился.

– Тогда давайте займёмся делом!

Не так-то просто оказалось протащить все пожитки через квадратные отверстия в изгороди из колючей проволоки, даже с помощью Спиллера, но хуже всего дело обстояло с остовами кроватей. Им пришлось голыми руками копать землю на берегу ручья и протаскивать их под изгородью. Квадраты в сетке были достаточно большими для многих вещей, но только не для кроватей.

– Как здесь не хватает нашей старой ложки для горчицы, – пожаловалась Хомили. – Она бы нам так сейчас пригодилась…

– Если хочешь знать моё мнение, – пропыхтел Под, подталкивая последний узел к барке Спиллера, – то мы обошлись бы без половины этого барахла.

– Барахло! – возмущённо воскликнула Хомили. – Все эти красивые стулья и столы, сделанные специально для нас… А наши собственные вещи мы рассортировали и взяли только самое необходимое…

– И что же ты оставила? – устало поинтересовался Под.

– Кухонную раковину, к примеру: она была прикреплена, кажется, – ещё всю нашу красивую одежду, выстиранную и выглаженную…

– И кому на нас в ней смотреть? – спросил Под.

– Никогда не знаешь наверняка, – пожала плечами Хомили. – Я всегда хорошо вела дом, ухаживала за тобой и Арриэттой как должно, а это было не так-то легко…

– Знаю, знаю, – прошептал Под с нежностью и похлопал жену по плечу. – Пожалуй, нам лучше подняться на борт…

Арриэтта последний раз оглянулась на игрушечный городок: шиферные крыши слабо поблёскивали в свете поднимающейся луны, соломенные крыши как будто исчезли. Окна дома мистера Потта были тёмными – наверное, уже лёг спать. К усталости и возбуждению примешивалась печаль. Интересно почему? – подумала Арриэтта и тут вспомнила о мисс Мэнсис: она будет скучать без них, безумно скучать! Арриэтта знала, что теряет в лице мисс Мэнсис подругу. Зачем только ей, добывайке по крови и воспитанию, всегда так хотелось общаться с человеками? И к чему это привело? Сплошные неприятности! Теперь Арриэтте пришлось это признать. Возможно, когда станет старше и мудрее, у неё пропадёт это стремление? А может, причина в другом? Может, добывайки и сами когда-то были человеками, но, по мере того как их жизнь становилась всё более тайной, просто уменьшались в росте? Или, может, они действительно вымирают?..

Ей вспомнились слова мальчика из Фэрбанкса, и, вздрогнув, она повернулась к сетке из колючей проволоки, а через минуту Спиллер уже помогал ей сесть в барку.

Хомили, раскладывая подушки и лоскутные одеяла там, где когда-то было отделение для ложек в старом ящике для столовых приборов, превращённом Спиллером в барку, приговаривала:

– Нам надо немного поспать.

– У нас будет для этого достаточно времени, – сказал Под. – Нам придётся затаиться до утра.

– Где? – изумлённо воскликнула Хомили.

– Там, где ручей сворачивает в сад дома священника. Он, кажется, вытекает из пруда: там есть родник. Мы не можем идти по лужайке при лунном свете: там, как говорят, полно сов – поэтому затаимся у берега в ольховнике. Там нас никто не увидит…

– Но как же мы пойдём через лужайку днём, со всем нашим багажом?

– Вещи останутся в барке до тех пор, пока мы не найдём жильё. Нужен какой-то безопасный уголок дома, где мы сможем, как ты говоришь, спокойно устроиться.

Спиллер пристраивал поверх груза потёртую кожаную гетру (кожаный чулок, какие в те времена носили лесники). После того как он закончит, ящик для столовых приборов будет выглядеть как плывущее старое бревно, и только с очень острым зрением удастся разглядеть в нём судно.

– Нам бы не понадобилась как минимум четверть от всего багажа, если бы у меня были инструменты, – посетовал Под.

– Да, – согласилась Хомили грустным шёпотом, – просто стыд – потерять твои инструменты…

– Ну, мы их не то чтобы потеряли – скорее оставили в коттедже лесника, прихватив лишь сваренное вкрутую яйцо, чтобы не умереть с голоду.

– И то верно, – вздохнула Хомили. – Нужда заставила.

– Я бы мог сам сделать что угодно, любую вещь, которая нам действительно нужна, будь у меня инструменты.

– Да, я знаю. – Хомили вспомнила перегородки, проходы и арки под полом в Фэрбанксе. – Какую спальню из сигарной коробки ты сделал для Арриэтты! Любой назвал бы это шедевром…

– Неплохо получилось, – скромно согласился Под.

Арриэтта, помогавшая Спиллеру привязывать гетру, услышав своё имя, заинтересовалась и, пробравшись по бортику судна поближе к родителям, услышала, как отец сказал: – Я бы не удивился, узнав, что их взяли Хендрири…

– Что взяли? – спросила Арриэтта, нагнувшись к ним.

– Говори тише, детка.

– Мы говорили об инструментах твоего отца, – объяснила Хомили. – Он думает, что они у Хендрири. Хотя они имели право их взять, раз уж мы оставили…

– Где оставили? – Арриэтта явно ничего не понимала.

– В коттедже лесника, когда бежали оттуда по водостоку, там, где ты обычно разговаривала с тем мальчиком, – с неожиданным ядом добавила Хомили. – Как там его звали?

– Том Доброу, – машинально ответила Арриэтта, но в голосе её по-прежнему слышалось удивление. – Но инструменты здесь, в барке!

– Не говори глупости, дочка! Откуда им тут взяться? – Хомили уже не скрывала своего раздражения. – Из коттеджа лесника мы не взяли ничего, кроме варёного яйца!

Арриэтта помолчала в раздумье, потом медленно произнесла:

– Наверное, это Спиллер…

– Ну о чём ты говоришь, детка? Только отца расстраиваешь…

Под, явно растерянный, молча смотрел на дочь.

Тогда Арриэтта, соскользнув с борта к родителям, шёпотом сказала:

– Когда мы со Спиллером грузили вещи, там был голубой мешок – такой же, как у дяди Хендрири. Я об него споткнулась, и он едва не упал в воду, но Спиллер метнулся вперёд и успел его схватить.

– И что же?

– Когда Спиллер его укладывал, было слышно, как в нём что-то звякнуло.

– Это могло быть что угодно, – заметила Хомили, подумав о своих кастрюлях и горшках.

– Мешок казался очень тяжёлым. И Спиллер явно рассердился… ну, когда подхватил его. Он тогда ещё сказал… – Арриэтта запнулась, пытаясь вспомнить слова.

– Что же он сказал? – поторопил её Под, и в его тихом голосе слышалось напряжение.

– «Смотри под ноги! Это инструменты твоего отца!»

В полном недоумении все молчали, пока наконец Хомили не уточнила:

– Арриэтта, ты уверена, что он сказал именно это?

Под по-прежнему не шевелился, и очертания его головы и плеч были едва видны в лунном свете.

– Ну да… я особо и не задумывалась: мешок как мешок, едва не упал в воду…

Так как родители никак не отреагировали на эти слова, Арриэтта добавила:

– Да, именно так он и сказал, скорее даже выкрикнул: «Это инструменты твоего отца!»

– Ты точно слышала это слово – «инструменты»? – недоверчиво спросила Хомили.

– Да, именно его он и выкрикнул. Никогда не видела Спиллера таким сердитым, и меня это встревожило… – Арриэтта в недоумении перевела взгляд на расплывчатую фигуру отца. – А что стряслось-то?

– Нет, ничего! Всё просто замечательно! Замечательно…

Хомили всхлипнула и вдруг, бросившись к мужу, разрыдалась: – О, Под, думаю, это правда!

Он обнял жену и, похлопывая по спине, хрипло проговорил:

– Похоже, что так.

– Я ничего не понимаю, – вмешалась Арриэтта. – Спиллер ведь должен был сказать тебе…

– Нет, дочка, – спокойно прервал её Под, – он ничего нам не сказал.

Под повернулся, пытаясь нащупать какой-нибудь кусочек ткани, чтобы Хомили могла вытереть слёзы, но она отпрянула и приложила к лицу маленькую подушку, которую держала в руке.

– Понимаешь, Арриэтта, – всхлипывая, проговорила Хомили, – в церкви, или в доме священника, или в любом другом месте мы сможем теперь спокойно устроиться и жить по-настоящему, потому что у твоего отца теперь есть инструменты…

Отшвырнув подушку, Хомили пригладила волосы и подняла глаза на мужа.

– Но почему, Под, почему он ничего не сказал нам?..

Как приятно было снова очутиться на воде!

Барка Спиллера, надёжно привязанная за нос, мягко покачивалась, течение подталкивало её то к берегу, то от него. Лёгкие облака время от времени закрывали луну и звёзды, но ненадолго. На воде как будто подрагивало призрачное сияние, лёгкие порывы ветерка шелестели камышами на дальнем берегу.

Кругом было тихо, только Хомили мурлыкала что-то себе под нос, пока, повеселевшая, готовила всем постели. Проблема заключалась в том, что под гетрой была только часть отделения для ложек, где им с Арриэттой предстояло спать, и Хомили приходилось всё время перебираться на четвереньках то туда, то обратно, чтобы тщательно заправить фланелевые простыни мисс Мэнсис и разложить сшитые вручную стёганые пуховые одеяла. Если пойдёт дождь, то хотя бы голова и плечи у них останутся сухими.

«А что будет с туловищем и ногами?» – задумалась Арриэтта, с наслаждением вдыхая свежий ночной воздух, пристроившись на корме и праздно наблюдая, как Под и Спиллер суетятся на носу. Вот Спиллер, согнувшись, принялся вытягивать свой лодочный шест – длинную жёлтую вязальную спицу, которая в далёком прошлом принадлежала миссис Драйвер. Когда тот – дюйм за дюймом – вышел из-под гетры, Спиллер уложил его поперёк банки и наконец-то выпрямился, радостно потирая руки. Немного постояв, он хотел было помочь Поду, который, нагнувшись к ограде из колючей проволоки, возился с верёвкой, как вдруг, быстрый словно кнут, развернулся и прислушался. Под тоже, хотя и намного медленнее, выпрямился и посмотрел в ту же сторону, выше по течению.

Арриэтта быстро нагнулась и предупреждающе положила ладонь на руку матери, когда та, немного растрёпанная, снова появилась из-под гетры. Хомили прекратила напевать, и они обе напрягли слух. Ошибки быть не могло: до них доносился пока ещё далёкий плеск вёсел.

– Батюшки мои! – выдохнула Хомили, выпрямившись и уныло глядя перед собой.

Пальцы Арриэтты до боли сжали её руку.

– Тише, мама! Мы не должны паниковать…

Хомили слово «паниковать» доставило нестерпимую боль, и она с упрёком посмотрела на дочь. Арриэтта поняла, что мать готова возразить: она, мол, никогда не паникует, не принадлежит к тем, кто волнуется по пустякам, а слово «спокойно!» всю жизнь было её девизом, поэтому покрепче сжала её руку. Хомили в результате сердито промолчала, безучастно глядя перед собой.

Спиллер мгновенно оказался возле Пода. Верёвка почему-то намокла, или кто-то слишком туго затянул узлы. В двух согнутых спинах чувствовалось отчаяние. Арриэтте вдруг стало стыдно, и, разжав пальцы, она обняла мать за плечи, успокаивая, прижала к себе. Хомили взяла дочь за другую руку и нежно сжала ладошку. Не время им ссориться.

Наконец верёвка развязалась. Они увидели, как Спиллер взял свой шест, оттолкнулся от берега под изгородью и вывел барку на середину ручья.

Хомили и Арриэтта теснее прижались друг к другу, а Спиллер сильными уверенными движениями повёл барку против течения, вверх, навстречу плеску вёсел… навстречу опасности… – но зачем?

– Силы небесные… – прошептала Хомили.

А они двигались дальше, и их судёнышко слегка подрагивало под ударами невысоких волн. Тем временем плеск вёсел стал слышен лучше и к нему присоединился какой-то скрежет.

Хомили с широко открытыми глазами сидела молча, теснее прижавшись к Арриэтте, а та, чуть обернувшись, в отчаянии смотрела назад. Да, изгородь из колючей проволоки осталась позади, как и игрушечный городок, и их дом со всем, что было с ним связано. Куда, ну куда везёт их теперь Спиллер?

Вскоре они увидели, как вязальная спица, сверкнув в свете луны, перелетела через барку и опустилась в воду с другой стороны. Два быстрых глубоких удара Спиллера, и они скользнули в камыши у другого берега ручья. Впрочем, не столько скользнули, сколько врезались, потому что нос у судна Спиллера был квадратным.

Вдруг плеск приближающихся вёсел смолк. Похоже, тот, кто сидел в другой барке, услышал шум. Напуганная лягушка плюхнулась с камыша в воду, и снова стало тихо.

Внезапно Спиллер так резко развернул судёнышко, что Хомили и Арриэтта остались лежать, напряжённо прислушиваясь, но ни единого звука, кроме лепета медленно текущего ручья, до них не донеслось. Ухнул сыч, с другой стороны долины ему ответила подружка, и снова тишина.

Арриэтта осторожно поднялась и на коленях подползла к корме барки, намереваясь заглянуть за борт. Луна тут же осветила её лицо и – как ни грустно было это осознавать – всю корму их барки. Под и Спиллер оказались в более густой тени, их было едва видно, но Арриэтта разглядела, что они как-то странно двигаются: то наклоняются, то выпрямляются, – и тут же поняла, что и барка идёт вперёд: упрямо, тихо, неуклонно. Под и Спиллер протаскивали их глубже в камыши. До Арриэтты донёсся сильный аромат сломанных стеблей перечной мяты и слабый запах коровьего навоза. Наконец их судно замерло, и опять всё стихло.

Арриэтта, теперь тоже оказавшись в тени, заглянула через борт. В просвет между сломанными и смятыми камышами ей по-прежнему был виден ручей, и она всё так же ощущала опасность.

– Может, это была выдра? – вдруг раздался удивительно близко голос, и Арриэтта с ужасом поняла, что он ей знаком.

Все добывайки замерли. Снова раздался скрежет и плеск, а затем ещё ближе прозвучал другой голос:

– Скорее водяная крыса.

– Силы небесные! – ахнула Хомили в самое ухо Арриэтте. – Это же они, Платтеры…

– Да, я узнала, – еле слышно прошептала Арриэтта и добавила, заметив, что мать инстинктивно рванулась в сторону гетры: – Сиди тихо…

Потом они увидели лодку, плывшую по течению. Это был маленький ялик, тот самый, на котором Платтеры катали детей вокруг островка во времена «Чая на берегу реки». В ялике сидели двое. На фоне освещённого луной берега они казались большеголовыми и огромными. Вёсла в уключинах были подняты вверх. Более крупная фигура наклонилась вперёд. Снова раздался скрежет и плеск.

– Я никогда не думала, что ялик потечет, Сидни, – сказал первый голос.

– Это и неудивительно: ялик пролежал всю зиму. Как только доски разбухнут, течь прекратится.

Опять скрежет и плеск.

– Ох ты, черт возьми! Что-то вылетело через днище. Кажется, это сандвичи с бараниной…

– Я говорил тебе, Мейбл, что это будет нелегко.

– Это были такие вкусные сандвичи, Сидни: с кисло-сладким острым соусом и овощами.

Голоса смолкли, и Арриэтта затаила дыхание, тревожно глядя, как ялик проплывает мимо.

Через некоторое время раздался тот же голос:

– Всё в порядке, Сидни: это были всего лишь крутые яйца.

И снова наступила тишина, которую нарушали только скрежет и плеск. Арриэтта повернула голову, увидела, как вдоль гетры к ним пробирается Под, приложив палец к губам, и послушно замерла.

Когда отец опустился рядом, они снова услышали плеск вёсел. Под, склонив голову к плечу, спокойно слушал, а спустя мгновение, воспользовавшись этим звуком, спросил:

– Они проплыли?

Арриэтта, пытаясь справиться с сердцебиением, кивнула.

– Значит, всё в порядке, – буднично сказал отец.

Арриэтта схватила его за руку.

– Ах, папа…

– Ну-ну, успокойся: всё уже позади. Слышишь? Они скоро поднимут весла…

И тут же до них донёсся стук весел, которые вынули из уключин, а вслед за ним – голос Мейбл, уже далёкий, но отчётливо слышный над ручьем:

– Потише, Сидни, прошу тебя, не то старый Потт услышит!

– Не бойся! – отозвался мистер Платтер. – Он глух как телеграфный столб, да и спит давно: свет у него не горит. Я бы тоже пару часиков поспал…

Добывайки услышали, как он зевнул, и Арриэтта спросила с надеждой:

– Они могут утонуть?

– Боюсь, что нет, – вздохнул Под.

И снова до них донёсся голос Мейбл:

– Мне что, так и вычерпывать воду всю ночь?

– Как сказать, – ответил ей мистер Платтер.

Затем раздались перешёптывания, лёгкий треск и шорох: они о чём-то переговаривались, но Арриэтта и Под слышали только отдельные реплики:

– Не могу достать носовой фалинь… тут какие-то зонтики…

– Слишком много всего…

И вдруг тишину разорвал возмущённый голос мистера Платтера:

– Слишком много всего?! Утром будешь благодарить Небеса, что эти вещи у тебя есть, Мейбл! Я ведь говорил, зачем мы здесь? Говорил?

Ответа не последовало, и скрипучий голос зазвучал снова:

– Мы в засаде! Именно так: здесь мы в засаде! Сегодня ночью, завтра ночью и, если потребуется, в следующую тоже…

– Ох, Сидни…

Добывайки, слушавшие очень внимательно, уловили в этом возгласе нотку испуга.

– Мы найдём их и вернём обратно, Мейбл, или умрём. Ну или… – Мистер Платтер чуть замялся. – Или умрёт кто-то другой…

– Кто-то другой? О нет, Сидни! Похищение там или засада ещё куда ни шло, но то, что ты предлагаешь сейчас… Нет, дорогой, на это я не согласна!

Так как мистер Платтер сразу не ответил, она, запинаясь, добавила:

– Если ты понимаешь, что я имею в виду…

– Возможно, это и не понадобится, – наконец пробормотал мистер Платтер.

Снова раздался скрип, потом стук дерева о дерево, плеск воды… и испуганный вопль миссис Платтер:

– Осторожней, Сидни! Ты едва не выбросил меня за борт!

– Они привязывают ялик, – шепнул Под. – Нам пора!

Спиллер подошёл к ним, как всегда, бесшумно, и теперь стоял рядом на корме с шестом в руках.

– Вы обе, хватайтесь за камыши! Давай, Арриэтта… – скомандовал Под. – Вот так, хорошо. Теперь тяните, только аккуратно…

Медленно-медленно они выбрались из камышей кормой вперёд на более открытую воду, как вдруг стало совсем темно, так же, как было в камышах.

– Я совсем ничего не вижу, – испуганно прошептала Хомили и поднялась; с рук её стекала холодная вода, голос дрожал.

– Они, к счастью, тоже, – шепнул ей в ответ Под. – Стой там, где стоишь, Хомили. Давай, Спиллер!

И барка рванулась вперёд. Арриэтта подняла голову. Звёзды по-прежнему ярко сияли, но луну закрыло облако. Арриэтта почувствовала, как барка резко развернулась и двинулась вперёд против течения, и обернулась, но почти ничего не увидела: ниже ограды всё скрывала тьма. О благословенное облако! О благословенная бесшумная вязальная спица в руках Спиллера, которая толкает их вперёд! Вверх по течению, кормой вперёд, не имеет значения: они уплывают прочь!

В это мгновение последняя тонкая пелена облака освободила луну, и её мягкое сияние снова заструилось на землю. Арриэтта могла теперь видеть лица родителей, а оглянувшись назад – изгородь из колючей проволоки, серебристой в лунном свете, и движущиеся тени рядом с ней. Но если она их видит, то и они могут заметить барку. Арриэтта повернулась к отцу и увидела, что он тоже смотрит на изгородь.

– Ох, папа, как ты думаешь, они нас видят?

Под не сводил глаз с движущихся фигур, поэтому ответил не сразу.

– Они и смотреть не будут. – С улыбкой Под положил руку на плечо дочери, и все её страхи сразу улеглись, а спустя некоторое время заговорил снова – тихо, уверенно: – Здесь ручей делает поворот, и они не смогут нас увидеть…

И он не ошибся. Через несколько минут Арриэтта оглянулась назад, но увидела лишь спокойную воду: изгородь скрылась из виду. Напряжение спало, и все наконец-то расслабились; только Спиллер упорно толкал барку вперёд.

– Где-то тут был нож для масла. Я оставил, чтобы был под рукой, – сказал Под и повернулся, словно собирался снова вскарабкаться на гетру, но замешкался. – Вам с матерью лучше лечь спать: надо хорошенько отдохнуть. Завтра будет тяжёлый день…

– Папа, пожалуйста, можно не сейчас? – взмолилась Арриэтта.

– Делай так, как я сказал, девочка. И ты тоже ложись, Хомили, а то совсем выбилась из сил…

– Ради всего святого, Под, зачем тебе понадобился нож для масла? – слабым голосом спросила Хомили.

– Как зачем? – удивился Под. – Это же руль! А теперь обе забирайтесь под гетру и укладывайтесь.

Он отвернулся от них и начал очень осторожно взбираться на гетру, а жена и дочь не спускали с него глаз.

– Прирождённый альпинист! – с гордостью произнесла Хомили. – Идём спать, Арриэтта, не будем спорить с отцом. Становится холодно, а мы всё равно ничем не поможем.

И всё же Арриэтта мешкала. Ей казалось, что веселье только начинается: здесь столько всего можно увидеть, на берегах ручья, к тому же под открытым небом, на свежем воздухе. Ах, это же летучая мышь! И ещё одна! Должно быть, здесь много комаров. Нет, какие комары ранней весной! И правда, ещё холодно, но весна вот-вот наступит. Прекрасная весна! И новая жизнь… Нет, всё-таки очень холодно!

Тем временем мать уже скрылась из виду, и Арриэтта нехотя поползла под гетру, осторожно вытащила маленькую подушку и положила её в самом конце их постели, чтобы хотя бы голова оставалась на свежем воздухе.

Забравшись под сшитые мисс Мэнсис простыню и одеяло и немного согревшись, Арриэтта легла на спину и принялась рассматривать ночное небо. Опять сияла луна, хотя временами её заслоняли нависшие над водой ветки или почти прозрачные облака, мерцали звёзды. Ночь была полна странных звуков: она даже услышала лай лисицы.

Арриэтта лежала и размышляла: интересно, какая новая жизнь их ждет? Сколько времени им потребуется, чтобы добраться до незнакомого дома? Большой дом человеков – вот и всё, что она о нём знала. Больше, чем Фэрбанкс-Холл, – так сказал Под, а Фэрбанкс-Холл был вовсе не маленьким. Рядом с новым домом имелась лужайка, спускавшаяся к пруду. В пруду бил родник, который и питал тот самый ручей, по которому они сейчас беззвучно плыли. О как же она любила пруды! Арриэтта вспомнила пруд возле поля. В то время они жили в ботинке, и это было очень весёлое время. Она ловила мелкую рыбёшку, каталась по пруду на старой крышке от мыльницы, принадлежавшей Спиллеру, училась плавать… Кажется, это было так давно! Она вспомнила про цыгана по прозвищу Кривой Глаз и его фургон: дразнящий запах жаркого из фазана, когда они, напуганные и голодные, прятались под сомнительным прикрытием неопрятной кровати Кривого Глаза, а ещё та женщина со свирепым лицом, жена Кривого Глаза. Где-то они теперь? Хотелось бы надеяться, что не слишком близко.

Арриэтта снова подумала о Фэрбанксе и своём детстве под полом, о темноте, о пыльных переходах между балками. И всё же какими чистыми и светлыми были стараниями Хомили те крошечные комнаты, в которых они жили! Как же ей приходилось трудиться! Следовало бы больше помогать матери, подумала Арриэтта, и ей стало стыдно…

А потом наступил тот знаменательный день, когда Под повёл её наверх. Она впервые оказалась на открытом воздухе и была восхищена. Затем состоялась её первая встреча с мальчиком (это был первый из человеков, с кем познакомилась Арриэтта), которая принесла им сколько неприятностей…

Но как много девочка узнала, когда читала ему вслух; какими странными были некоторые книги, которые он приносил в сад из большого дома наверху; сколько нового открылось ей о том загадочном мире, в котором жили они все: она сама, мальчик, старушка наверху, – странные животные, странные обычаи, странные мысли. Пожалуй, самыми странными среди всех были сами человеческие существа (а не человеки, как их называли её родители). Была ли существом сама Арриэтта? Определённо, но не человеческим, хвала небесам! Нет, ей не хотелось быть одной из человеков: ни один добывайка никогда ничего не украл у другого добывайки. Да, вещи переходили от одного добывайки к другому: так, мелочи, оставленные или брошенные предыдущими владельцами, а также просто где-то найденные. То, что не пригодилось одному добывайке, могло пригодиться другому. В этом был смысл: выбрасывать ничего не следует – но ни один добывайка намеренно не взял бы ничего у другого добывайки. Такое просто немыслимо в их маленьком хрупком мире!

Именно это Арриэтта пыталась объяснить мальчику. Ей никогда не забыть, сколько презрения было в его голосе, когда он выкрикнул с неожиданным раздражением: «Вы говорите “добывать”, а я говорю “воровать”!»

В то время она только рассмеялась в ответ и всё смеялась и смеялась над его невежеством. Каким глупым было это большое неуклюжее создание, если не понимало, что человеки созданы для добываек как хлеб для масла, коровы – для молока, куры – для яиц. Вполне можно сказать (если опять же сравнить с коровами), что добывайки пасутся на человеках. «Для чего же ещё, – спросила тогда Арриэтта, – нужны человеки?» Он тоже этого не знал. Тогда она сама ответила на свой вопрос, твёрдо заявив: «Для нас, конечно же». И он начал считать, что она права.

И вот теперь, лёжа в барке Спиллера и глядя на луну, Арриэтта нашла всё это очень запутанным. Ей потребовалось немало времени, чтобы понять: на земле живут миллионы людей и очень мало добываек. До тех долгих дней, когда читала мальчику вслух, она представляла всё совершенно иначе. Как она могла думать иначе, она, выросшая и воспитанная под полом в Фэрбанксе? Она так мало видела, а слышала ещё меньше. Пока не встретила мальчика, Арриэтта никогда не смотрела на человеков. Разумеется, она знала, что они существуют: иначе как смогли бы жить добывайки? – а ещё знала, что человеки опасны, самые опасные животные на земле, но думала, что они встречаются редко…

Теперь она знала больше.

Откуда-то издалека до неё донёсся бой часов: наверное, церковных. Арриэтта сонно сосчитала удары: ей показалось, что их было семь.

Вспоминая утро их прибытия на место, наиболее отчетливо Арриэтта представляла длинный-предлинный переход: временами ей даже казалось, что они не дойдут.

Они прекрасно выспались: даже Поду и Спиллеру удалось пару часов отдохнуть. Судя по всему, путешествие по реке заняло меньше времени, чем все они ожидали. Арриэтта и Хомили даже не проснулись, когда Спиллер наконец причалил барку к берегу, маленькому галечному пляжу под похожим на утёс обрывом со сплетением корней. Именно в этом месте просторная лужайка у дома священника соединялась с изгибом вытекающего из пруда ручья. Сначала Арриэтта не увидела лужайку: её закрывали сомкнувшиеся лапы можжевельника, прикрывавшие этот укромный причал и заслонявшие небо. Неужели они действительно добрались или этот похожий на пещеру уголок всего лишь место для отдыха во время куда более долгого путешествия?

Нет, они прибыли! Арриэтта услышала церковные часы, отбивавшие девять ударов. На мелководье Под и Спиллер возились с крышкой от мыльницы. Под пытался привязать её к корню, и она покачивалась на воде. Обернувшись, он увидел дочь, которая стояла в барке, закутавшись в стёганое пуховое одеяло, и зубы её стучали от холода, из-под гетры выбралась и Хомили, всё ещё сонная и растрёпанная.

– Наконец-то вы проснулись! – радостно поприветствовал жену и дочь Под. – Вот мы и на месте! Что вы об этом думаете?

Арриэтта пока не могла точно сказать, что думает, но место казалось ей достаточно скрытным, тёмным и почему-то безопасным. Хомили, робко остановившись возле дочери и тоже кутаясь в одеяло, кивком указала на крышку от мыльницы и подозрительно поинтересовалась:

– И куда мы на этом поплывём?

Спиллер, как заметила Арриэтта, уже карабкался вверх по берегу. Спутанные корни служили отличной лестницей.

– Никуда, – ответил Под. – Мы погрузим на неё часть вещей, чтобы было на чём переночевать, а добираться до нового дома нам придётся на своих двоих…

– Так куда мы идём? – спросила Хомили.

– Нам надо подняться по лужайке к дому, – объяснил Под. – Ты сама скоро всё увидишь… И придётся поторопиться, пока никого нет поблизости. Спиллер сказал, что они ушли на целый день…

– Кто?

– Мистер и миссис Уитлейс, разумеется. Он в это время работает в саду, а она уехала в город на автобусе. А теперь, Хомили, – добавил Под, приблизившись к барке, – передай-ка мне эти стёганые одеяла и другие постельные принадлежности. Арриэтта, поищи вон там верёвку…

Мать и дочь неохотно сняли с себя тёплые одеяла, и Арриэтта отправилась искать верёвку.

– Как насчёт нескольких кастрюль? – спросила Хомили, складывая одеяла.

– Сегодня вечером никакой готовки, – предупредил Под.

– Но нам надо поесть…

– Спиллер обо всём позаботится. Ну, всё, принимаемся за работу…

Вернулась Арриэтта с верёвкой, и дело пошло быстрее. Они спускали сложенные постельные принадлежности вниз, Поду в руки, и тот относил их в крышку от мыльницы.

– Вода немного поднялась, – заметил Под, – ночью шёл дождь…

– А мы и не заметили, – отозвалась Хомили, поглаживая рукой гетру. – Эта штука сухая, словно кость…

– Пожалуй, ты права. – Под посмотрел на густую листву над головой. – Здесь хорошо, мы в укрытии. Вы лучше сняли бы башмаки и чулки, и я помогу вам перебраться через борт.

Арриэтта, всё ещё дрожа от холода, присела, чтобы расшнуровать башмаки, и почему-то подумала о Платтерах. Сидни и Мейбл можно пожалеть: всю ночь они провели, согнувшись возле изгороди, в протекающем ялике, под зонтами, с которых капала вода.

Спиллер, как она успела заметить, уже поднялся по отвесному берегу и скрылся из виду.

– Вам со Спиллером удалось поспать, Под? – спросила Хомили, спустив одну ногу с борта.

– Да, мы выспались. – Под протянул руки, и когда жена нагнулась вперёд, подхватил её под мышки. – Улеглись ещё до полуночи. Ты разве не слышала бой часов? Вот так… отпускай руки! Молодец!

– Ой! – воскликнула Хомили, оказавшись на гальке. – Вода холодная!

– А ты чего ожидала в это время года?

Арриэтта сама соскользнула вниз с башмаками и чулками в руках: ей не терпелось подняться наверх по лестнице из корней. У Хомили энтузиазма было явно меньше.

– Теперь вы обе поднимайтесь наверх! – сказал Под, отвязывая крышку от мыльницы. – В этом нет ничего сложного, Хомили. У тебя всё получится, так что не беспокойся…

– Я ни слова не сказала, – холодно отозвалась Хомили и с отвращением посмотрела на маленький утёс. – Ты можешь взять мои башмаки, Под?

– Да, давай их сюда! – Он почти выхватил у жены ботинки и запихнул в привязанные к мыльнице постельные принадлежности. – А теперь лезьте наверх!

Арриэтта, уже карабкавшаяся по корням, протянула матери руку.

– Это совсем не сложно! Давай руку: я тебе помогу…

Хомили вяло начала подниматься по спутанным корням, пытаясь сохранить достоинство, если это вообще возможно. Но сегодня у Хомили это получилось. Она лезла вверх спокойно, ровно, без страха. Под, следивший за ней взглядом, с концами натянутых швартовов в руках, удивлённо улыбнулся, преисполнившись мрачной гордости. Никто на свете не сравнится с его Хомили, если она за что-то взялась!

Выбравшись наверх, Арриэтта оглянулась по сторонам в поисках Спиллера, но не увидела. В этом не было ничего необычного: она помнила. что он умел слиться с любым пейзажем; главное для него было оказаться на свежем воздухе. Потом Арриэтта посмотрела на огромную лужайку, не подстриженную до гладкости бархата, как это бывало когда-то, а грубо скошенную косой. Она знала, что такое коса: Под изготовил себе косу из бритвенного лезвия. Знакомы ей были и косилки: такая имелась в Фэрбанксе. Её внимание привлекло совсем другое, отчего сердце учащённо забилось: длинный низкий дом с остроконечной крышей, отражавшей свет утреннего солнца. Фасад здания казался расплывчатым и лишённым окон – должно быть, оттого, что его укрыли вьющиеся растения (об этом говорил отец), совсем одичавшие без стрижки. Старый дом приходского священника обещал столько путешествий, столько укромных уголков, столько свободы!

Тут Арриэтта заметила, что между тем местом, где она стояла, и домом есть пруд с камышами вдоль берега и островком в центре. Он хоть и находился в отдалении, она сумела рассмотреть даже плоские круглые листья ещё не раскрывшихся кувшинок…

Тем временем за её спиной что-то происходило. Арриэтта, осознав это, обернулась и увидела, что на краю обрыва Спиллер, Под и Хомили, пыхтя от натуги, тянут за швартовочную верёвку крышку мыльницы. Она поспешила им на помощь, дав тем самым Спиллеру возможность отойти, чтобы распутать верёвку, зацепившуюся за корни. Когда ему удалось её освободить, он стал помогать им снизу. Наконец мыльница оказалась рядом, и они смогли перевести дух. Под вытер лицо рукавом, Хомили принялась обмахиваться передником, а Спиллер лёг на спину и закинул руки за голову. Никакого холода никто больше не чувствовал.

Арриэтта оперлась на локоть и посмотрела на Спиллера, растянувшегося на земле. Как странно было видеть его уставшим или спящим… Этой ночью они с Подом всё-таки нашли местечко на гружёной неудобной барке, чтобы прикорнуть на пару часов, тогда как они с матерью так уютно устроились под тёплыми одеялами, сшитыми мисс Мэнсис. Как добр был к ним Спиллер – всегда! – и всё же так далёк: никому никогда не удавалось поговорить со Спиллером по душам – только о деле.

Что ж, решила Арриэтта, нельзя иметь всё, поднялась на ноги и снова посмотрела на далёкий дом.

Спустя какое-то время поднялись и остальные и тоже обратили взоры на дом, но каждый при этом думал о своём.

– Колокольня этой церкви – точная копия той, что в игрушечном городке, – задумчиво произнесла Хомили.

– Скорее наоборот, – хмыкнул Под.

Арриэтте было приятно осознавать, что отец в приподнятом настроении: это казалось добрым предзнаменованием. Хомили, напротив, склонила голову к плечу, потому что не любила, когда над ней подтрунивают.

– Надену, пожалуй, башмаки, – усевшись на сухую листву под лапами можжевельника, буркнула Хомили. – Ты бы тоже обулась, Арриэтта: трава наверняка мокрая после дождя…

Но Арриэтта, которую всегда восхищали мозолистые ступни Спиллера, предпочла остаться босиком.

Наконец пришло время отправляться в путь – долгий-долгий.

Добывайкам следовало держаться как можно ближе к пруду – для них он был почти озером, – где осока и водные растения могли служить прикрытием. Они все тянули мыльницу за верёвку, и она легко скользила по мокрой траве. Спиллер шёл первым, за ним Под, потом Арриэтта, в арьергарде двигалась Хомили, и поначалу груз показался им почти невесомым.

Конечно, они могли пройти и прямиком через лужайку, но, хоть Под и уверял, что большой дом пустует, им не удавалось избавиться от врождённого страха перед всевидящим оком человеков.

Усталость накапливалась постепенно. Попадались жёсткие травинки, иногда они натыкались на прошлогодний чертополох, прибитый к земле непогодой, но не растерявший от этого своих колючек. Молодые его побеги, пробивавшиеся среди травы, были мягкими, серебристыми и бархатистыми на ощупь. Арриэтта уже пожалела о том, что не надела башмаки. Спиллер не подавал сигнала остановиться, и гордость не позволяла ей просить об этом.

Они всё шли и шли. Порой при их приближении пускалась наутёк землеройка, проснувшаяся после долгой зимней спячки. Лягушки весело скакали среди травы, где росли акониты. Да, весна пришла…

Наконец – им показалось, что прошли часы, – Под окликнул Спиллера:

– Надо передохнуть!

Они все уселись спина к спине на плотно упакованной мыльнице.

– Так-то лучше, – вздохнула Хомили, вытягивая уставшие ноги.

Арриэтта наконец-то надела грубые тёплые чулки, которые мать так ловко связала парой тупых штопальных игл, и башмаки.

– Под, – после недолгого молчания спросила Хомили, – а откуда Спиллер знает, что в доме никого нет?

– Разве я тебе не сказал? Эта чёрная штука в холле…

– Какая чёрная штука? – Хомили была совершенно обескуражена.

– В холле у них стоит такая чёрная штука. Они поворачивают ручку и говорят в неё обо всём на свете, и в том числе о том, что собираются делать и когда…

– Кто их слышит?

– Ну, скажем, Спиллер, если находится рядом. Он знает этот дом досконально, сама увидишь…

Хомили долго сидела молча, не в силах даже представить, что это за «чёрная штука». И вообще: что такое холл?

– И что, этой чёрной штуке… они говорят правду? – спросила она наконец.

Спиллер, хохотнув, хрипло сказал:

– Иногда.

Хомили снова примолкла, но ответ её не убедил.

Под встал.

– Что ж, если вы отдохнули, то нам лучше идти дальше.

– Ещё минутку, Под, – взмолилась Хомили. – У меня ужасно болят ноги.

– У меня тоже болят, если уж на то пошло, – пробурчал Под. – И у Арриэтты наверняка тоже. А знаешь почему? Мы потеряли форму, вот почему! Около полугода мы были заперты в той мансарде, почти не двигались, так что придётся нам тренироваться…

– Мы как раз этим и занимаемся, – недовольно пробормотала Хомили, поднимаясь на ноги.

И они побрели дальше.

Было одно место, где им пришлось отойти от пруда и пересечь лужайку. Там процессия разделилась. Спиллер один потащил мыльницу, а семья Курантов укрылась в кустах. Это были переросшие азалии, чьи нежные побеги уже покрылись почками. Добывайкам они показались настоящим лесом. Там они снова отдохнули. Комковатая земля была покрыта прошлогодними опавшими листьями, а на веточках над ними висела рваная паутина.

– Лучше бы мы переночевали здесь, на природе, – сказала Хомили.

– Нет, дорогая, – не согласился с женой Под. – Как только перетащим мыльницу через этот участок, мы окажемся прямо перед домом, вот увидишь…

Протащить мыльницу через низкие, похожие на корни ветви оказалось непросто, но они с этим справились и снова оказались на открытом пространстве, у подножия поросшей травой насыпи. Слева виднелись затянутые мхом ступени, почти неразличимые, кроме самых нижних, веером расходившихся по тому, что раньше было лужайкой.

– Мы же не пойдём по ступенькам. Правда, Под? – с надеждой жалобно спросила Хомили.

Ступени хоть и невысокие, всё-таки ступени, и Под направлялся именно к ним, а жене и дочери сказал:

– Нет, вы с Арриэттой оставайтесь на месте, а мы со Спиллером поднимемся по парапету и втащим мыльницу наверх. Ну… или вы могли бы подняться по насыпи…

– Если бы могли! – воскликнула Хомили и села на землю: мокрая трава или не мокрая – всё едино.

Помешкав, Арриэтта уселась рядом – ей бы тоже не помешал отдых – и успокоила мать:

– Им не потребуется много времени.

Хомили опустила голову на колени.

– Я не буду возражать, даже если на это у них уйдёт целая вечность.

Под и Спиллер справились быстро. Хомили и Арриэтте показалось, что они только уселись, когда сверху негромко спросили:

– Ты там, Арриэтта?

Девочка вскочила и подняла голову:

– Да…

– Возьмись за верёвку и начинай подниматься.

– Она достаточно длинная?

– Не волнуйся: длинная. Мы вас встретим…

Хомили подняла голову с колен и увидела, как Арриэтта, держась одной рукой за верёвку, а другой хватаясь за траву, поднимается вверх по насыпи.

Вскоре трава скрыла её, но до Хомили донеслись приглушённые голоса:

– Вот сюда, девочка… Так, хорошо… Просто замечательно… Как там мама?

Медленно, с трудом Хомили поднялась на ноги и посмотрела в сторону насыпи. Подъём не казался слишком уж крутым, и, в отличие от Арриэтты, у неё будут свободны обе руки, но она не собиралась спешить: пусть отдохнут, вреда не будет. Сверху по-прежнему слышались голоса.

Наконец они миновали последние заросли травы и оказались на поросшем травой гравии. Прямо над ними возвышался большой дом.

– Что ж, вот мы и пришли… Это наш дом! – сказал Под, взяв жену за руку.

– Дом? – слабо отозвалась Хомили, глядя поверх гравия на входную дверь со стальными гвоздями.

Все стены здания заросли плющом и другими вьющимися растениями, скрылись под зеленью и многие решётчатые окна.

– Сейчас пройдём внутрь, и ты сама всё увидишь…

– А как мы попадём внутрь? – спросила Хомили.

– Иди сюда, я покажу…

Под свернул направо, в сторону от входной двери. Мыльница, которую тащил Спиллер, громко скрежетала по камням. Хомили опасливо посмотрела на тёмные решётчатые окна: а что, если за ними оттуда следят? – но всюду царил покой. Дом явно был пуст. Возможно, та «чёрная штука» в холле в кои-то веки сказала правду…

Солнечный свет косо падал на фасад дома, но когда они завернули за угол, то сразу же ощутили его щедрое тепло.

Эта часть определённо выходила на юг, и окна здесь были другие, словно помещение это пристроили значительно позже, – высокие великолепные окна с низкими подоконниками и квадратными панелями, слегка потемневшими от времени и непогоды. Инстинкт Хомили к обустройству дома дал о себе знать. Если кто-нибудь помоет эти окна, то они будут выглядеть «мило».

Добывайки прошли мимо трёх таких окон, пока стена дома не закончилась пристроенным сооружением из стекла, а позади них скрежетала по гравию мыльница.

Хомили заглянула внутрь через тусклое стекло, обратив внимание, что на некоторых имелись трещины.

– Это оранжерея, – объяснил Под. – Здесь раньше выращивали цветы, даже зимой. Идём…

Следом за Спиллером они снова завернули за угол. Ещё одна стеклянная стена, осыпающаяся белая краска и ветхая стеклянная дверь, потрескавшаяся и сгнившая там, где дерево соприкасалось с поросшим сорняками гравием.

Спиллер остановился, и Под объявил:

– Вот здесь мы войдём, и ты не станешь вырывать эти сорняки, потому что они скрывают вход…

Осторожно раздвинув стебли крестовника, Под предупредил:

– Осторожно, здесь крапива. Спиллер с ней борется как может, но она вырастает быстрее, чем он успевает её срезать…

– Мне показалось, что ты сказал, будто этот Уитлейс садовник, – заметила Хомили, осторожно следуя за мужем.

– Да, но он занимается только огородом: большой сад слишком запущен, – а ещё следит за церковным двором.

Арриэтта, след в след шагавшая за родителями, оглянулась. То, что она приняла за деревья, было спутанной буковой изгородью, поднимавшейся на достаточную высоту. Укрытие! Они со всех сторон скрыты от посторонних глаз. Ну что за чудесное место!

Слегка пригнувшись, Арриэтта прошла за Подом и Хомили через неровную дыру под дверью, а когда поскользнулась и схватилась за косяк, чтобы не упасть, отломившийся кусок сырого дерева остался у неё в руке.

– Осторожнее, – предупредил Под, – совсем ни к чему, чтобы эта дыра стала больше.

Внутри оказалось удивительно тепло: потоки солнца лились через покатую стеклянную крышу. Пахло высохшими листьями герани и чем-то похожим на уголь. Всюду стояли старые потрескавшиеся горшки для цветов – целые пирамиды горшков – и лежали куски мешковины, а также пара ржавых жардиньерок, на которых когда-то держались растения. Пол был выложен потускневшими от времени красными и коричневыми плитками, во многих местах разбитыми.

Под через дыру вернулся назад, чтобы помочь Спиллеру с мыльницей, а Хомили осталась стоять у двери, зачарованно озираясь по сторонам. Каждые несколько секунд раздавалось тихое «шлёп» – это вода капала из крана в углу. Кран выходил из выложенной кафелем стены, и внизу Арриэтта увидела решётку водостока. По звуку, который издавали капли, было понятно, что под решёткой скопилась вода. В противоположном углу стояла забавная кирпичная печурка с проржавевшей железной дверцей, как в духовке, полуоткрытой и висевшей на ржавых петлях. Труба печки выходила через крышу на улицу.

– Что за место! – воскликнула Хомили. – Здесь чудо как хорошо!

– Мне тоже нравится, – откликнулась Арриэтта. – Вода и всё такое… а на этой печке можно готовить.

– Нет, вряд ли… – Хомили с неприязнью посмотрела на печку. – Вдруг кто-нибудь увидит дым.

Тяжело вздохнув, она опустилась на отошедшую от пола плитку и простонала:

– Ох, мои ноги!

На дальней стене напротив двери, под которой они вошли, располагались двойные стеклянные двери, похожие на высокие французские окна, которые, сообразила Арриэтта, когда-то вели прямо в сад, пока не пристроили оранжерею. Гостиная с такими дверями была в Фэрбанксе, но эти не были плотно прикрыты, а на одной из них отсутствовали ручки. Арриэтта на цыпочках подошла к ней и слегка толкнула. Жалобно скрипнув на ржавых петлях, дверь отошла ещё на несколько дюймов.

Заглянув внутрь, она увидела длинную просторную комнату с книжными полками из потускневшего дуба. Слева располагались три высоких окна, через которые лился солнечный свет. Окна имели широкие подоконники, также из дуба, и удобные сиденья под ними. На стене справа, напротив среднего окна, Арриэтта разглядела камин, совсем небольшой и, на её взгляд, современный.

Она так увлеклась, что не услышала, как к ней подошёл отец, и даже испугалась немного, когда почувствовала, как кто-то положил руку ей на плечо.

– Да, здесь была библиотека.

Арриэтта подняла глаза на книжные полки: там действительно остались кое-какие книги, несколько неаккуратных стопок потрёпанных журналов и разный хлам, оставшийся от предыдущих владельцев: жестяные коробки, сломанный хлыст для верховой езды, пара разбитых цветочных ваз, бюст римского императора с отбитым носом, пыльный пучок сухой травы.

– По мне, так сюда никто никогда не заходит, – предположила Хомили, тихонько подойдя к ним.

– Так и есть, – подтвердил Под. – И это великолепно, просто великолепно!

Арриэтта, как и родители, была счастлива, но ей пришлось вернуться назад – без большой, впрочем, охоты, – чтобы помочь Спиллеру разгрузить мыльницу. Родители тоже пошли с ней, и Хомили, всё ещё очень усталая, без сил опустилась на приглянувшуюся ей плитку.

– Согласна: всё это великолепно, – но где мы будем сегодня спать?

– В печке, – спокойно ответил Под.

– Что?! Здесь же полно золы!

– На решётке – нет; вся зола внизу, – возразил Под.

– Ну, – протянула Хомили, – мне даже в голову не могло прийти, что когда-нибудь придётся спать в печке…

– Но ты же спала под печкой в Фэрбанксе.

– Вот именно: под печкой. Ах, Фэрбанкс, – простонала Хомили, – ну почему нам пришлось оттуда уйти…

– Ты отлично знаешь почему, – вмиг посуровел Под и обратился к Арриэтте: – Возьми что-нибудь – кусок старой мешковины, например, – и протри немного решётку, а я принесу листьев…

Он направился к двери, а Хомили, оглядываясь по сторонам, поинтересовалась:

– А где Спиллер? Вроде только что был здесь.

– Думаю, отправился в кладовку: надо же нам наконец поесть.

Вдруг раздалось жужжание, и в испуге все посмотрели вверх. Тут же начали бить часы на церкви, и этот звук был так близок. Под, судя по выражению лица, считал удары. Глядя на него, принялись считать и Хомили с Арриэттой.

– Одиннадцать, – сказала Хомили, когда эхо последнего удара замерло вдали.

– Двенадцать, – поправил её Под. – А у тебя сколько получилось, Арриэтта?

– Тоже двенадцать.

– Правильно, а вот мама пропустила один удар. Что ж, теперь мы знаем: чтобы пересечь пешком эту лужайку, нужно три часа…

– А мне показалось, что на это ушло три года, – проворчала Хомили. – Надеюсь, нам не придётся это делать часто.

– Есть средства и способы, – туманно ответил Под со странной ухмылкой, направляясь к дыре под дверью.

– Средства и способы! – повторила Хомили, когда он скрылся из виду. – Что он имел в виду? Средства и способы… В следующий раз мы что, будем летать?

Арриэтта тоже задумалась над этим, отрывая кусок мешковины. Вскоре вернулся Под с охапкой листьев бука, темно-зелёных и упругих. После того как разгрузили мыльницу, они устроили себе постели.

– Вроде ничего получилось, – заметила Хомили, отряхивая руки.

Всё действительно выглядело неплохо: поверх пружинистых листьев лежали простыни и стёганые одеяла.

– Вот бы ещё закрыть дверь…

– Нельзя сказать, что она открыта: так, щёлка – только для того, чтобы войти и выйти, – возразил Под.

– Думаю, мне лучше прилечь. – Хомили направилась к печке.

– Ты разве не хочешь пройтись по дому? – остановил её Под.

Хомили замялась.

– Ну, для начала мне нужно немного полежать. Мы шли всё утро, а я уже не молоденькая.

– Я знаю. Да, мы все устали, но вдруг случится так, что у нас не будет другой возможности. Сейчас-то никого дома нет, верно? Человеков то есть… И они ещё не скоро вернутся…

Хомили всё ещё колебалась, как вдруг где-то в глубине дома раздался звонок. Все трое обернулись на звук, словно фигурки на часах, и уставились на двойные двери, но звонок больше не повторился.

– Что это было? – еле слышно прошептала Хомили, отступая назад, к печке, и нервно нащупывая дверцу.

– Подожди! – остановил её Под.

Они замерли, и тут один за другим раздались три звонка и наступила тишина.

– Что ж, я был прав, – улыбнулся Под. – В доме действительно никого нет.

– О чём ты?

– О той чёрной штуке в холле. Как только раздаётся звонок, человеки сразу к ней бегут.

И тут Арриэтта вспомнила, ведь мальчик говорил ей об этом… Как же эта штука называется? Телеграф? Нет, как-то иначе… Слово вертелось на языке. Ах да… Арриэтта неуверенно произнесла:

– Думаю, это телефон. – И добавила, словно извиняясь за свои обширные познания: – У мисс Мэнсис есть такой.

Ей пришлось долго объяснять, как это устройство работает: провода, столбы, возможность поговорить из одного дома с человеками в другом доме…

– Ну надо же такое придумать! – воскликнула Хомили.

Под помолчал немного, потом сказал:

– Не пойму, что к чему: во всяком случае, из твоих объяснений, Арриэтта, – но в одном я совершенно уверен: мы должны благодарить судьбу, что эта штука есть!

– Что ты имеешь в виду, Под? – немного раздражённо спросила Хомили.

– Она нам подсказывает, что делать и как себя вести.

Лицо Хомили вытянулось от изумления:

– Но я не слышала от неё ни слова!

– Она нам сообщает, что дом пуст, это совершенно очевидно. Попомни мои слова, Хомили: эта чёрная штука в холле станет для нас… станет…

Под так разволновался, что никак не мог подобрать нужное слово.

– Находкой? – решилась подсказать Арриэтта.

– Гарантией, – наконец нашёл нужное слово Под.

В тот день они так и не пошли осматривать дом. Хомили очень устала, а оставаться одной ей явно не хотелось, да и Спиллер принёс из кладовой множество лакомств. Поэтому они все расселись на куски битой плитки и с аппетитом поели. Спиллер обеспечил их восхитительным обедом: таких блюд, как им казалось, они не видели и не пробовали многие годы. Была здесь и копчёная ветчина, розовая и нежная, и анчоусное масло, и кусочки сдобного теста, и виноград, который следовало осторожно очищать от кожицы, и что-то завёрнутое в листья салата-латука (Хомили решила, что это пирог с голубями), и целый ломоть домашнего хлеба, и маленький неровный обломок сливового пирога.

После еды, как часто бывает, их стало клонить в сон, даже на Пода навалилась усталость. Хомили собрала остатки еды (они уже забыли, что это такое!) и задумалась, куда бы их сложить.

– Я принесу тебе лист щавеля, – сказал Под и направился было к двери, но Спиллер заметил, что он еле переставляет ноги, и обогнал его.

Вскоре он вернулся с несколькими не слишком свежими листьями и исчез. Спиллер, как заметила Арриэтта, никогда не ест в компании.

Но куда всё-таки убрать еду, чтобы уберечь её от чужого взгляда, если даже разбитые плитки Под велел положить на место? Ничто не должно привлекать внимания или вызывать подозрение.

– Мы можем спрятать еду снаружи, среди сорняков, – предложила Хомили.

– Нет, так мы только крыс привлечём, – возразил Под. – А это нам совершенно ни к чему…

В конце концов Хомили решила забрать остатки еды с собой в постель и положить под подушку.

– Это будет отличный завтрак, – забираясь в гнёздышко из пуховых стёганых одеял и почти засыпая, пробормотала она себе под нос.

Арриэтта помогла отцу положить на место осколки плитки и, поскольку после уборки им уже нечем было заняться, решила отправиться спать. Несмотря на усталость, прежде чем заснуть, она услышала, как часы на церкви пробили четыре, и подумала: «Надо же, всего четыре часа! А день казался таким долгим…»

Утром Арриэтта проснулась первой. Под такой горой стёганых одеял оказалось невыносимо жарко, так как все трое улеглись спать полностью одетыми. Среди ночи её разбудили странные звуки: стук, потом легкий удар, затем дребезжание, снова тишина и, наконец, бульканье. Под и Хомили тоже проснулись, но лежали молча.

– Что это? – решилась наконец спросить Арриэтта.

Под фыркнул и, перевернувшись на другой бок, пробормотал:

– Это трубы с горячей водой, водяное отопление. А теперь будь хорошей девочкой, не шуми: мы со Спиллером допоздна работали.

Под натянул одеяло на голову и тут же захрапел.

«Ах да! – вспомнила Арриэтта. «Радиаторы – это немного старомодно, – сказал им тогда Под. – Но должны же сторожа прогревать дом. А то для чего тогда они нужны, сторожа».

Выбравшись из постели, Арриэтта пролезла через слегка приоткрытую дверцу печки, петли которой настолько проржавели, что стали практически неподвижными, спустилась на сваленные в кучу плитки, всё ещё засыпанные золой, которую она накануне смела с решётки, и укрылась между кирпичами, из которых была сложена старая печь. Осторожно выглянув из своего укрытия, почти так же, как они с Подом выглядывали из-под высоких напольных часов в Фэрбанксе, Арриэтта не увидела ничего нового: всё было так же, как накануне. Сложенные пирамидой цветочные горшки, треснувшие оконные стёкла, сад за ними, из крана ритмично, через длинные интервалы капает вода. Нет, кое-что всё-таки изменилось: звук стал чуть тоньше – скорее «блим», чем «блям». Арриэтта подалась вперёд, стараясь оставаться невидимой. На решётке под краном, как ей почудилось, было что-то голубое. Она прищурилась, пытаясь разглядеть получше: да, что-то голубое, какое-то приспособление, в которое падали капли и издавали этот самый звук: «блим», а не «блям».

Охваченная любопытством, Арриэтта сделала осторожный шаг вперёд и тут увидела, что это такое. У них в Фэрбанксе была такая штука в кладовке: стеклянная глазная ванночка, – но Хомили никогда ею не пользовалась из-за веса и неудобной формы, не хватало терпения. А кому-то вот хватило, и этот кто-то, сообразила Арриэтта, тоже добывайка. У неё даже сердце забилось как заячий хвост.

На мгновение ей захотелось вернуться и разбудить родителей, но по некотором размышлении решила не делать этого. Нет, она останется здесь, подождёт и понаблюдает. После того как глазная ванночка наполнится до краёв, рано или поздно вернётся тот, кто её сюда поставил. Арриэтта села, прислонилась к кирпичу и, подтянув колени к груди, обхватила их руками. Вот теперь, положив подбородок на колени, она могла наблюдать с комфортом.

Вскоре мысли её начали блуждать, размышляла она и о Спиллере, о его доброте и дикости, сдержанности и независимости; о его смертоносном луке и стрелах, хотя стрелял он лишь для того, чтобы добыть еду. Арриэтта и сама хотела бы научиться стрелять из лука, но никогда, ни за что на свете, не смогла бы убить живое существо. В её случае лук служил бы исключительно для самозащиты, как шляпная булавка – для Пода. И всё же, всё же – при воспоминании об этом ей стало неловко, – сколько раз, голодные и благодарные, они ели добычу, которую приносил Спиллер. Никто ни о чём не спрашивал – во всяком случае, Арриэтта не слышала ни одного вопроса, – все просто ели и наслаждались. Интересно, станет ли Спиллер жить с ними в этом доме? Заменит ли Пода, когда тот состарится? Научится ли она сама когда-нибудь добывать – не подбирать мелочь там-сям, а действительно приносить всё необходимое для жизни? На первый вопрос ответ был «нет», и Арриэтта об этом знала. Спиллер создан для свободы и никогда не станет жить в помещении, никогда не соединит ни с кем из них, в том числе и с ней, свою судьбу, но всегда будет им помогать – в этом она была уверена. Что касается второго вопроса, то ответ был «да»: в глубине души она знала, что научится добывать, и добывать по-настоящему. Времена изменились, а значит, действовать нужно по-новому. И, вполне возможно, как именно – придумает сама!

Неожиданно раздался какой-то звук, совсем тихий, и донёсся как будто из библиотеки за соседней дверью. Арриэтта встала и, не выходя из-за кирпичного основания печки, осторожно выглянула.

Всё было тихо. С того места, где она стояла, был виден кран и тот участок слева от него, где заканчивался плиточный пол и начинался деревянный, библиотеки. Она могла видеть даже небольшой кусочек самой библиотеки, часть камина и свет из высоких окон, но не сами окна. Стоя под печкой, неподвижная, словно кирпичи в её основании, Арриэтта почувствовала, как учащённо забилось сердце.

Следующий звук был и вовсе едва слышен – слабый, но продолжительный скрип. Как будто, подумала Арриэтта, кто-то шьёт на машинке или медленно поворачивает ручку на маленькой дверце. Звук не становился громче, но приближался. И наконец с замиранием сердца Арриэтта увидела крохотную фигурку.

Это был, вне всякого сомнения, добывайка – прихрамывая, он тащил за собой какую-то штуковину, и чем бы она ни была, двигалась легко, словно по волшебству, а не так, как мыльница Спиллера.

Совсем юный, заметила Арриэтта, когда добывайка приблизился к крану, с волосами цвета пакли и очень бледным лицом. Штуковина, которую он тащил за собой, оказалась на колёсах, и Арриэтту поразила эта замечательная идея. Почему они до сих пор до такого не додумались? В игровой комнате в Фэрбанксе, как ей говорили, было множество поломанных игрушек, так что наверняка нашлись бы и колёса. Именно четыре колеса, как она теперь поняла, и издавали тот скрип.

Приблизившись к стоку, юный добывайка развернул тележку задней частью к глазной ванночке, нагнулся и немного попил воды, а потом, вытерев рот рукавом, направился к стеклянной двери, ведущей в сад.

Арриэтта вжалась в кирпичи, пока добывайка там стоял и на что-то смотрел сквозь стёкла (на птиц, подумалось Арриэтте, или выясняет, какая погода). А день стоял чудесный: ветра не было, солнце тёплыми лучами согревало землю, и кое-где птицы уже начали вить гнёзда. Постояв так некоторое время, юный добывайка развернулся и похромал обратно к глазной ванночке. Согнувшись, он попытался её поднять, но она явно была слишком тяжёлой и скользкой от воды. Ничего удивительного, что у Хомили не хватало на неё терпения: ухватиться совершенно не за что.

Добывайка попытался снова. Арриэтте неожиданно захотелось ему помочь, но как появиться из укрытия, чтобы не напугать? Она решила кашлянуть; и добывайка, быстро обернувшись на звук, застыл.

Их глаза встретились. Арриэтта старалась не шевелиться: его сердце наверняка так же колотилось, как и её собственное, – и с улыбкой на лице лихорадочно соображала, что бы такое сказать. «Привет!» – пожалуй, слишком фамильярно. Может, следует сказать: «Доброе утро»? Да, именно так.

– Доброе утро. – Собственный голос показался Арриэтте испуганным, хрипловатым, поэтому, откашлявшись, она поспешила добавить, уже более чётко и звонко: – Сегодня чудесный день, не правда ли?

Добывайка всё так же удивлённо смотрел на неё, словно не мог поверить своим глазам.

Не переставая улыбаться, но не двигаясь с места, чтобы его не напугать, Арриэтта добавила:

– Не бойся, я не причиню тебе зла.

Добывайка неожиданно усмехнулся и, усевшись на край водостока, спросил:

– Ты кто?

– Арриэтта, мы Куранты.

– Что-то я тебя раньше не видел.

– Я… мы пришли только вчера днём.

– Кто – вы?

– Родители и я…

– Вы здесь останетесь?

– Пока не знаю. Это зависит от того, насколько здесь безопасно, удобно и… ну, ты знаешь…

– О, здесь здорово по сравнению… с другими местами. И раньше было безопасно.

– А теперь что, нет?

Добывайка как-то невесело улыбнулся и пожал плечами:

– Кто может это знать?

– Это верно, никогда не знаешь… – согласилась Арриэтта и вдруг поняла, что ей нравится его голос. Хромой добывайка произносил каждое слово очень чётко, отрывисто, но тон его в целом был мягкий, доброжелательный.

– Как тебя зовут?

Он вдруг рассмеялся и, отбросив волосы с лица, ответил:

– Все называют меня Пигрин, но вообще-то я Перегрин.

– Вот как, – отозвалась Арриэтта и повторила: – Перегрин.

– Именно так.

Добывайка вдруг вскочил, да так стремительно, как будто только сию секунду понял, что всё это время сидел, и сказал:

– Прошу прощения.

– За что? – удивилась Арриэтта.

– За то, что вот так шлёпнулся.

– Но это скорее от неожиданности, даже своего рода шока…

– Возможно, ты и права… в некотором смысле, – согласился Пигрин и тут же спросил: – Ты ведь умеешь читать, да? А кто тебя научил составлять буквы в слова?

– Да… – Арриэтта замялась: слишком уж долго было рассказывать. – Как-то научилась. Мой отец немного умел, вот и показал мне, как это делается…

– А писать ты тоже умеешь?

– Да, и очень хорошо. А ты?

– Да, – улыбнулся Пигрин. – И тоже очень хорошо.

– Кто же тебя научил?

– Ой, даже не знаю: все Надкаминные умеют читать и писать. Детям людей обычно давали уроки в этой библиотеке, – указал он кивком на двойные двери. – Это было на протяжении нескольких поколений. Оставалось только слушать, да и книги всегда лежали на столе…

Арриэтта с посветлевшим лицом покинула укрытие между кирпичами и обрадованно воскликнула:

– Так ты из Надкаминных?

– Да, был, пока однажды не свалился с полки над камином.

– Как здорово! То есть не то, что упал, а то, что ты из Надкаминных! Вот уж не думала, что познакомлюсь с настоящим Надкаминным: мне казалось, что они остались в прошлом…

– Похоже, так и есть.

– Перегрин Надкаминный, – торжественно произнесла Арриэтта. – Какое красивое имя: Перегрин Надкаминный! А мы просто Куранты: Под, Хомили и Арриэтта Куранты. Не слишком-то впечатляет, правда?

– Зависит от курантов, – ответил Перегрин.

– Это были дедушкины куранты.

– Старые?

– Думаю, да, – Арриэтта на мгновение задумалась. – Да, они были очень старые.

– Вот и хорошо! – весело сказал Пигрин.

– Но бо́льшую часть времени мы жили под кухней.

Пигрин рассмеялся и озорно взглянул на неё.

Арриэтта удивилась: что смешного в её словах? Пигрин, наверное, считал, что жить в подполье – это весело.

– А где ты?.. – начала было она, но тут же прижала ладонь к губам, вдруг вспомнив, что спрашивать у незнакомых добываек, где они живут, считалось неприличным. Их жилища в силу необходимости должны быть скрытыми и тайными.

Правда, Пигрина это не смутило, и он легко ответил:

– Сейчас нигде.

– Но ты же должен где-то спать…

– Я как раз переезжаю – можно сказать, уже переехал, – но ещё не спал на новом месте.

– Понятно, – сказала Арриэтта, и день почему-то сразу потерял всю свою яркость, а будущее опять стало неопределенным. – И далеко это?

Пигрин задумчиво посмотрел на неё:

– Всё зависит от того, что ты понимаешь под словом «далеко»…

Повернувшись к глазной ванночке, он положил руки на край и заметил:

– Воды многовато.

– Так отлей немного, – предложила Арриэтта.

– Именно это я и собирался сделать.

– Так давай я тебе помогу!

Вместе они наклонили глазную ванночку, ухватившись за выступы с двух сторон, а когда часть воды вылилась в водосток, снова поставили на основание. Пигрин подошёл к своей тележке, чтобы подтолкнуть поближе, и Арриэтта, коснувшись пальцем её края, заметила:

– Моему отцу понравилась бы такая тележка. Из чего она сделана?

– Это нижняя часть коробочки для визитных карточек. Верхняя тоже у меня есть. Но колёс у неё не было, да они были и не нужны, пока у них на полу лежали ковры.

– У кого «у них»?

– У людей, которые здесь жили, у тех самых, что сняли резное украшение над камином. Именно тогда я и упал с полки. – Пигрин вернулся к глазной ванночке. – Если ты сможешь взяться за один выступ, я возьмусь за другой…

Пока Арриэтта ему помогала, мысли её крутились вокруг только что услышанного. Убрали резное украшение над камином и разрушили весь стиль жизни! Когда это случилось и почему? Где теперь родители Пигрина, друзья и, возможно, братья и сёстры? Она молчала, пока они ставили ванночку на тележку, потом как бы между прочим спросила:

– Сколько лет тебе было, когда ты упал?

– Да лет пять-шесть. Я ещё и ногу сломал.

– И что, некому было тебе помочь?

– Нет. Никто даже не заметил.

– Не заметили, что маленький ребенок упал с полки?! – ужаснулась Арриэтта.

– Просто все в панике паковали вещи. Была ночь, а они знали, что уйти нужно до рассвета. Конечно, они без меня, может, потом скучали…

– Ты хочешь сказать, что они ушли без тебя?

– Но я же не мог ходить…

– И как же ты жил?

– Меня взяли к себе другие добывайки, с первого этажа. Они тоже собирались уходить, но приютили меня, пока нога не зажила. Потом они всё-таки ушли, оставив мне немного еды и кое-какие вещи, так что я справился.

– Но твоя нога!..

– О, лазаю я отлично! Бегаю, правда, плохо, поэтому редко выхожу на улицу. Там ведь, если что случится, придётся бежать. Но я не переживаю: у меня были и есть книги…

– Ты говоришь о тех, что в библиотеке? Но как же ты забирался на полки?

– Это несложно! Все эти полки можно переставлять. Для этого в вертикальные перегородки вбиты крючки, и по ним можно взбираться, как по лестнице, хотя и довольно крутой. Ты просто выталкиваешь книжку, которую хочешь взять, и она падает, но обратно её поставить нельзя. Так у меня и скопилось много книг…

Арриэтта, помолчав немного, спросила:

– Какие они были, эти человеки, которые сняли украшение над камином?

– Ужасные, я никогда не знал, чего от них ждать. Это был кошмар. Они всё время что-то переделывали. Им пришло в голову заложить старый открытый очаг и поставить вместо него маленький камин…

– Да, я его видела.

Арриэтта тоже считала, что камин испортил комнату. Эти его глазурованные блестящие плитки с изгибающимися тюльпанами… Очень уж они похожи на змей, эти тюльпаны.

– Стиль модерн, – объяснил ей Пигрин, но она не знала, что это такое. – Они говорили, что старый камин продувало насквозь. Впрочем, так оно и было. Если встать внизу и посмотреть вверх, то можно было увидеть небо. Иногда его заливало дождём, но не часто. В старину в нём жгли большие, почти как деревья, поленья – мне дед рассказывал.

– А что ещё сделали человеки?

– Прежде чем уехать, провели телефон, электричество и центральное отопление. Они любили всё новомодное, вот и сделали дом современным. – Пигрин рассмеялся. – Даже генератор в церковь поставили.

– Что такое генератор?

– Такая штука, которая дает электрический свет. В церкви можно сразу зажечь все лампочки: это не то что зажигать по одному газовые рожки. Но всё равно они тоже уехали.

– А почему?

– Сказали, что место здесь жуткое. В этом доме никогда не знаешь, что за люди здесь появятся, но в одном можно быть совершенно уверенным: они всё равно уедут.

– Интересно почему?

– Это всё из-за привидений: по какой-то причине люди их боятся.

Арриэтта сглотнула и оперлась рукой о тележку, словно боялась упасть.

– А здесь их много… привидений?

– Всего три, насколько я знаю, – беззаботно ответил Пигрин. – И одно нельзя увидеть, слышно только шаги, а шаги ещё никому не причиняли вреда.

– А другие?

– Ты сама со временем их увидишь. – Пигрин улыбнулся и взялся за верёвку, привязанную к тележке. – Что ж, мне пора двигаться. Эти Уитлейсы встанут в семь часов.

Арриэтта крепче ухватилась за край тележки, словно хотела его удержать, и поторопилась спросить:

– С привидениями можно разговаривать?

– Говорить-то можно, но я сомневаюсь, что они тебе ответят.

– Как жаль, что ты уходишь, – сказала Арриэтта, отпуская край тележки. – Мне бы хотелось, чтобы ты познакомился с моими родителями. Ты бы так много мог им рассказать!

– А где они сейчас?

– Спят в этой печке. Мы все очень устали.

– В печке? – переспросил Пигрин удивлённо.

– Да, у нас там подушки, одеяла и всё такое.

– Пусть они лучше поспят, – сказал Пигрин. – Я вернусь позже.

– Когда?

– Когда Уитлейсы уйдут из дома. – Он немного подумал. – Скажем, часа в два? Она отправится в церковь, а он в это время всегда занимается огородом…

– Это было бы замечательно! – воскликнула Арриэтта.

Пигрин кивнул и потащил свою тележку к двойным дверям, потом вошёл в библиотеку. Скрип колёс становился всё тише, пока совсем не смолк вдали.

Хриплый шёпот вырвал девочку из раздумий:

– Арриэтта!

Разумеется, это мать: волосы всклокочены, лицо вытянуто и выглядит встревоженным. Арриэтта подбежала к ней.

– Что случилось, мама?

Хомили высунулась из-за дверцы ещё немного и спросила всё тем же напряжённым шёпотом:

– Ты с кем-то разговаривала?

Её испуганный взгляд метался по оранжерее, словно, подумалось Арриэтте, она ожидала появления какого-то монстра.

– Да, мама, разговаривала.

– Но, Арриэтта, ты же обещала… – Хомили вздрогнула.

– Не волнуйся, мама, это был не человек. Я говорила с добывайкой!

– С добывайкой? – Хомили ещё больше испугалась. – Какой такой добывайка?

– Из семьи Надкаминных.

– Один из Надкаминных! – удивлённо воскликнула Хомили. – Но как? Ничего не понимаю… Надкаминный! Никогда не слышала, чтобы кто-то из их племени снизошёл до разговора с такими, как мы.

Арриэтта отлично помнила, сколь негативным было отношение матери к Надкаминным. Она называла их глупым чванливым семейством. Эти добывайки жили только ради своего удовольствия и никогда не заботились о детях. Когда Под напоминал жене, что Надкаминным всё же удавалось воспитывать своих детей, Хомили парировала: «Только напоказ!»

– Этот Надкаминный совсем юный – совсем мальчик…

– Слышать больше ничего не хочу! – заявила Хомили и, прежде чем скрыться в печке, добавила: – Я сейчас же позову твоего отца.

Арриэтта услышала, как мать бормочет себе под нос:

– Мало нам этих Хендрири в церкви… тут ещё и Надкаминный!

Арриэтта снова задумчиво прислонилась к кирпичам, покусывая ноготь на большом пальце и гадая, что же теперь будет. До неё доносились голоса родителей: внушительная порция восклицаний от Хомили и несколько спокойных слов от Пода. Отец вышел первым, на ходу расчёсывая волосы маленькой серебряной щёточкой для бровей, которую они позаимствовали из витрины в Фэрбанксе.

– Мать говорит, ты встретила ещё одного добывайку? – В его голосе не было сердитых ноток.

– Да, так и есть.

Под неуклюже опустился на выложенный плитками пол.

– И как он выглядит?

– Совсем юный, хотя сначала мне показалось, что он намного старше меня. Его зовут Пигрин.

Под задумчиво убрал щёточку в карман, и тут появилась Хомили. Мать, как заметила Арриэтта, тоже привела причёску в порядок. Теперь родители оба молча смотрели на дочь.

– Мама сказала, что он один из Надкаминных, – наконец заговорил Под.

– Ну да, был, – кивнула Арриэтта.

– Надкаминный всегда остаётся Надкаминным, – заметил Под. – Ничего плохого в этом нет: они, как и мы, бывают разными!

– Не совсем, – вмешалась Хомили. – Ты помнишь тех, в Фэрбанксе, из маленькой столовой, примыкавшей к кухне? Они ведь…

Под поднял руку, призывая её к молчанию, и спросил у Арриэтты:

– Этот парень живёт один?

– Думаю, да. С ним случилось несчастье. – И она рассказала родителям – может быть, слишком эмоционально – о несчастном случае, произошедшем с Пигрином, и его детстве, а от себя добавила то, о чём он даже не упоминал: о неприятностях, опасностях, голоде и одиночестве. – Это наверняка было слишком ужасно, – сказала в заключение Арриэтта, переведя наконец дух.

Хомили слушала дочь молча, не зная, что и думать. Чтобы пожалеть Надкаминного, ей требовалось поработать над собой, а на это нужно время.

– Так ты не знаешь, где он живёт? – уточнил Под.

– Нет, – ответила Арриэтта, – он только что переехал.

– Ну что ж, – сделал вывод Под, – теперь он взрослый, и это нас совершенно не касается. У нас самих полно забот. Мы со Спиллером вчера долго говорили: нам надо принять решение, причём быстро.

Усевшись на обломок плитки, он спросил:

– Как насчёт завтрака, Хомили? Мы можем поговорить за едой…

Когда все уселись и развернули лист щавеля, Под сказал:

– Дела обстоят так: при такой погоде и полной луне мы могли бы разгрузить лодку сегодня же вечером.

Хомили, которая собиралась отведать кусочек ветчины, за долгую ночь сменивший ярко-розовый цвет на серый, простонала:

– О, Под! Опять идти через эту ужасную лужайку!

– Кто сказал, что мы пойдём через лужайку? – возразил Под, отломив кусочек засохшего хлеба и положив на него ломтик ветчины. – Ты только послушай спокойно, что придумал Спиллер. Вы же видели пруд, верно? Ладно, можно назвать его озером…

Мать и дочь с тревогой ждали, пока он прожуёт свой кусок. Наконец Под его проглотил и продолжил:

– Это озеро, как вы могли заметить, подходит к самым ступенькам… Ну, если и не увидели, то лишь потому, что мы срезали путь и пошли через кусты, помните?

Хомили кивнула, а Арриэтта, не сводившая глаз с отца, потянулась за виноградиной. В ней нарастало возбуждение, и ей сильнее хотелось пить, чем есть.

– Так вот: Спиллер с помощью лодочного шеста и весла…

– Какого весла? – перебила Хомили.

– Ножа для масла, – прошептала Арриэтта.

– …сможет развернуть свою барку в ручье, провести в главное озеро, а через него к самым ступеням. Как только барка окажется в воде, сразу станет легче, потому что течения там нет, вода гладкая как шёлк…

– Почему же он не сделал так вчера? – с укором произнесла Хомили. – Нам не пришлось бы столько идти!

– Потому что был ясный день, – терпеливо объяснил Под. – Какое укрытие можно найти посреди озера, я вас спрашиваю? Нет, Хомили, доставить наши вещи на лодке можно только ночью. Хотя от света луны я бы не отказался…

– Но ведь озеро не доходит до насыпи, – подумав немного, напомнила Хомили.

– Достаточно близко для того, чтобы разгрузить вещи и перенести на насыпь.

– У нас на это уйдёт вся ночь, – буркнула Хомили.

– Первым делом мне нужно забрать с барки инструменты и моток верёвки.

– А как насчёт кастрюль? Скажем, на тот случай, если нам захочется пить? Вот сейчас после завтрака? В углу есть кран, но нам не во что налить воды.

– Пока можно попить из ладоней, – всё также спокойно сказал Под.

Арриэтта поняла: родители не ссорятся – это «дискуссия», как они называли свои пикировки. Чуть позже даже она сможет вставить словечко.

– У нас ужасно много вещей, – заметила Хомили, – столы, стулья, кровати…

Напомнит ли ей отец, подумала Арриэтта, что несколько раз просил не брать слишком много? Нет, скорее всего нет: он слишком добр, – да и какой смысл вспоминать об этом теперь?

– Это мы выполним в два этапа, – продолжил Под. – Сначала все вещи доставим к насыпи и перенесём на гравий, а потом, по одной, перетащим сюда.

Последовала короткая пауза, потом Арриэтта, сглотнув, спросила:

– Папа, а куда мы поставим все эти вещи, когда притащим сюда?

Хомили окинула взглядом просторную пустую оранжерею и посмотрела на Пода.

– Действительно: куда мы всё это поставим, если здесь даже кусочки плитки надо класть на место…

Под помолчал, потом веско сказал:

– Ты права, это проблема.

Все трое погрузились в молчание, и первой его нарушила Хомили:

– Судя по всему, нам надо сначала найти для себя местечко.

Её взгляд был устремлён на библиотеку, и Под, проследив за ним, сказал:

– Там такого места нет: полки пустые, так что всё на виду. Похоже, это действительно проблема.

– Ты был в холле. Как насчёт других комнат?

– Они все заперты.

– А там, в конце коридора?

– Старая кухня.

– Ну и как там?

– Пусто. Они ею не пользуются. Работает только печка в углу, чтобы греть воду. Спиллер сказал, что миссис Уитлейс на ней кипятит бельё. У них есть другая кухня, маленькая, в пристройке. Ну то есть это не совсем кухня: просто комнатёнка с раковиной и газовой плитой, да и та крошечная – на ней лишь кастрюля и чайник помещаются. А горячую воду для мытья посуды они берут в старой кухне.

– Пожалуй, нам это пригодится, – задумчиво произнесла Хомили.

– Возможно, – согласился Под.

– А в той, старой кухне не найдётся местечка для нас – ну, чтобы там жить?

– Всё может быть, но, когда есть выбор, лучше поселиться в комнате, куда не заходят человеки, чтобы принести уголь или посуду… А миссис Уитлейс много готовит – работа у неё такая.

Снова наступила тишина: все напряжённо думали.

– А шкафы в старой кухне есть? – спросила наконец Хомили.

– Полно́, – ответил Под, – а под кухонным столом аж до самого пола.

– А что, если сложить наши вещи в одном из шкафов? – предложила Хомили. – Скажем, на какое-то время, пока не найдём что-то постоянное?

Под немного подумал и покачал головой:

– Нет, так не пойдёт. Кто сказал, что человекам не придёт в голову заглянуть в шкаф? А вещи – сейчас-то они в безопасности на барке Спиллера – это всё, что у нас есть, Хомили. Более того, их очень много, даже слишком, но не будем сейчас об этом. Насколько я понимаю, это противоречит…

– Логике, – закончила Арриэтта.

– Да, именно так: противоречит логике. Представь себе, Хомили, как мы тащим все эти вещи по длинному коридору, через старую кухню, а потом складываем в пустом шкафу, и всё это без единого звука! А старая кухня расположена как раз под той комнатой, где спят эти Уитлейсы…

– Думаю, ты прав, – поразмыслив, согласилась Хомили.

– Конечно, прав, – сказал Под. – И потом, наверняка ночью в доме стоит мёртвая тишина, так что кто-нибудь из них обязательно проснётся, он или она, подумает, что это крысы или ещё какая-нибудь нечисть, и схватит нас прямо на месте преступления!

Помолчав немного, Хомили кивнула и еле слышно произнесла:

– Да, я… я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Заберут и всё наше имущество, – добавил Под.

Арриэтта уже пожалела о том, что сама указала на все эти проблемы, но ведь они определённо были, и весьма серьёзные.

– Так что же нам делать? – вконец расстроенная, спросила Хомили после долгого грустного раздумья.

– Это же очевидно! – Под вскочил, сделал несколько беспокойных шагов по кафельному полу, вернулся и, усевшись на свой обломок плитки, твердо объявил: – Надо продолжать жить так, как мы живём сейчас.

– Что, в печке? – воскликнула Хомили, но Арриэтта почувствовала, что мать возмущается по привычке, а на самом деле у неё отлегло от сердца.

Она боялась, что отец примет решение уйти и отсюда тоже. Сама Арриэтта вдруг поняла, что уже полюбила и этот дом, и этот сад, ей пришлось по душе ощущение свободы. Ей почему-то казалось, что здесь они будут счастливы, а так ли это, ещё только предстоит выяснить.

– Наш багаж, – продолжил Под, – может оставаться в барке Спиллера под берегом до тех пор, пока мы не отыщем для себя безопасный уголок.

– Но здесь, на первом этаже, явно не такое место, – возразила Хомили, – и я, в моем-то возрасте, не могу каждый раз лазать по лианам.

Она явно имела в виду, что жить они будут в комнатах наверху.

– Дай мне несколько дней подумать, – попросил Под.

Как только Хомили заправила постели, оказалось, что им больше нечем заняться. Под отправился в библиотеку, чтобы осмотреть её ещё раз, но когда вернулся, настроение у него не улучшилось. Они ждали Спиллера, который должен был вот-вот появиться, но время тянулось очень медленно. Через какое-то время зазвонил телефон. После трёх звонков они все бросились под печку, услышав торопливые шаги в коридоре, а в следующее мгновение до них донёсся голос миссис Уитлейс:

– Алло?

Потом, после паузы, она сказала:

– Да. Да.

Ещё одна пауза, и Куранты снова услышали её весёлый звонкий голос:

– Разумеется, я буду!

Раздался щелчок, и шаги столь же поспешно удалились.

– Интересно, о чём это она? – сказала Хомили, когда они выбирались из-под печки, и пригладила рукой волосы. – Под, мы должны что-то сделать с этой золой…

– Я раздобуду метёлку из бука, и тогда можно будет её убрать.

– А как мы станем мыться, хотела бы я знать? Под этим краном, из которого капает вода?

– Возможно, это всего лишь на несколько дней, – примирительно сказал Под.

– Как знать…

– Ну же, Хомили, не ворчи: нам приходилось жить в куда худших условиях!

– Я просто спросила, – буркнула Хомили, когда Под повернулся к двери в сад.

Арриэтта бросилась за ним, схватила за руку и попросила:

– Папа, метлу ведь не обязательно делать из бука. Я видела головку чертополоха, из неё получится отличная метла. Пожалуйста, разреши мне сходить за ней.

Пусть и неохотно, но Под её отпустил, вспомнив о своём обещании в скором времени научить добывать. Пока дочь пробиралась между сорняками и травой, он с тревогой смотрел ей вслед через пыльное стекло. Вскоре Арриэтта вернулась с двумя головками чертополоха, чуть влажными от росы, но так, сказала она матери, они будут подметать ещё лучше.

– Есть у нас крошки? – спросила Арриэтта. – Там, в кустах, малиновка…

– Сколько хочешь.

Хомили протянула ей сморщенный лист щавеля, но Под предупредил:

– Не стоит.

– Да отпусти ты её: сегодня прекрасный день, и мы сможем приглядывать за ней через стекло… – не согласилась с мужем Хомили.

Увы, пока Арриэтта пересекала тропинку, малиновка улетела, но крошки для птички она всё же оставила, а лист щавеля выбросила. Приблизившись к нестриженой изгороди из бука у дальнего конца тропинки, Арриэтта взглянула вверх. Снизу ветки казались очень тёмными, с пучками листьев на внешних концах. Тысячи извилистых побегов и ветвей переплелись так плотно, что вскарабкаться по ним не составило бы никакого труда и никто бы Арриэтту не увидел. Она не колебалась ни минуты: перед таким восхождением устоять было невозможно…

Это оказалось замечательно: никаких колючек или зазубрин, только мягкие завитки тонкой, как бумага, коры, – и она поднималась всё выше и выше. Детская игра, подумала Арриэтта, и, что самое главное, совершенно безопасная и скрытая от чужих глаз. Возможно, листья снаружи немного и шуршат, но какое это имеет значение? Кусты всегда немного шуршат – виной тому птицы или порывы ветра. Правда, в этот день ветра не было. И чем выше поднималась Арриэтта, тем светлее становилось вокруг, пока наконец на самой верхней ветке её не встретил солнечный свет.

О, какой вид! Перед ней раскинулся конный двор со старыми крышами и сад, окружённый стеной. За ними располагался огород, как называл это Под. Стены были слишком высокими, чтобы увидеть, что там дальше, но Арриэтта сумела разглядеть чугунную калитку, запертую на висячий замок, в которую могла бы свободно проехать тачка.

С другой стороны Арриэтта увидела – куда ближе, чем думала, – прямоугольную башню церкви с низким парапетом, а ниже – циферблат часов. Позади церкви, окружённой кустами и деревьями, располагалось церковное кладбище с разномастными могильными плитами. За некоторыми могилами явно ухаживали, другие, явно заброшенные, заросли бурьяном, но если бы кто-то спросил об их расположении, Арриэтта употребила бы выражение «как попало». И всё же именно это отсутствие порядка придавало кладбищу своеобразное очарование, так что ей сразу же захотелось обследовать это место, прочитать имена на могильных плитах и узнать что-нибудь о тех, кого, когда пришло время, упокоили в таком месте. До этого момента Арриэтта не отдавала себе отчёта, насколько близко к церкви стоит дом священника: всего в нескольких шагах для человеков и ненамного дальше для добываек.

Глядя на церковь, Арриэтта поймала себя на том, что сравнивает её с миниатюрной копией, созданной мистером Поттом в его игрушечном городке. Рассматривая здание и одновременно покачиваясь в некоем подобии седла, которое нашла между двумя устремлёнными вверх ветками, Арриэтта поняла, с какой любовью и каким тщанием мистер Потт скопировал оригинал: едва ли не точь-в-точь. Неужели их родственники Хендрири действительно там живут? Так сказал Спиллер, но её отец никого не видел: возможно потому, что ещё не бывал внутри? Арриэтта никогда не любила тётю Люпи, очень полную и громкоголосую, не слишком ей нравился и дядя Хендрири, с клочковатой бородой и бегающими глазками. За те несколько неприятных месяцев, что её семейство было вынуждено жить под одной крышей с Хендрири, ей так и не удалось узнать, что представляют собой старшие братцы. Их очень редко когда застанешь дома: всё время что-то добывали, а за едой они почти не разговаривали. Эглтина всегда казалась Арриэтте не от мира сего («Бедное дитя! Она так и не оправилась после той встречи с кошкой!» – не раз сетовала тётя Люпи).

Очень нравился Арриэтте – скорее даже она его любила – малыш Тиммис, розовощёкий, с большими круглыми любопытными глазами. Мрачными долгими зимними вечерами в доме Хендрири Арриэтта рассказывала мальчику разные истории, многие из которых когда-то читала вслух другому мальчику, в Фэрбанксе. («Настоящая маленькая мама», – обычно говорила тётя Люпи и покровительственно смеялась.) Хоть тётя Люпи и не вызывала симпатии, всё же была к ним достаточно добра, когда пустила к себе жить, когда они оказались бездомными и, как говорила Хомили, «обнищавшими». Стоило, правда, опасности нависнуть над ними всеми, Курантам тут же дали почувствовать себя нежеланными гостями. Впрочем, размышляла теперь Арриэтта, их можно было понять: слишком много голодных ртов…

А что касается Тиммиса, может, она и правда была «маленькой мамой» – может, благодаря ей детство малыша было не столь мрачным? Свернувшись вместе с ним калачиком в изножье своей неудобной кровати, Арриэтта увлекала его в другие миры и удивительные придуманные приключения. Холодная тёмная каморка исчезала, и они оказывались в загадочных и волшебных местах. Да, теперь ей было понятно: не только она помогла Тиммису, но и ласковый, благодарный Тиммис определённо помог ей.

Только вот думала она о нём очень редко: запертые в мансарде Платтеров, они не могли ни о чём другом, кроме как о побеге, и помыслить. А потом это путешествие: надо было и вещи собрать, и добраться сюда, в дом священника, – а ещё встреча нынешним утром с Пигрином.

Всё это время Арриэтте ни разу не пришло в голову, что Тиммис, возможно, скучал без неё, чувствовал себя брошенным. Сколько же ему сейчас? Арриэтта попыталась подсчитать, но ничего не получилось. Одно лишь поняла: ей просто необходимо снова увидеть Тиммиса.

Она снова окинула взглядом огород. Летом, как сказал отец, здесь благодаря этому замечательному месту у них всегда будут овощи и фрукты, а также разные душистые травы для стряпни, причём не только дикие, со шпалер, как до сих пор, а самые настоящие, вкусные. Но где же будет готовить бедная Хомили? И где же, в конце концов, они все станут жить? Когда найдут для себя постоянный дом?

Неожиданный скрип церковных часов отвлёк Арриэтту от её мыслей: слегка покачнувшись в своём «седле», она быстро обернулась. Как раз в этот момент часы пробили два раза. Неужели два часа? Этого не может быть! Когда же прошло утро? Родители, должно быть, места себе не находят от тревоги. И Спиллер наверняка уже вернулся и принёс что-нибудь на обед. Но что самое ужасное, она забыла сказать родителям, что к ним может прийти Пигрин.

Арриэтта поспешила, скользя, оступаясь, пропуская ветки, спуститься вниз. И с чего она взяла, что эти кусты не царапаются? Да тут сплошные обломанные острые ветки и множество колючек.

Едва оказавшись на земле, девочка бросилась бежать, причём так спешила, что не заметила: её крошками лакомились две малиновки, а не одна. При её приближении они скрылись в кустах, но Арриэтта не обращала внимания не только на них, но и на крапиву, и та не раз ужалила её (а для добывайки это вовсе не какой-нибудь пустяк), пока не показалась долгожданная дыра под дверью.

Пролетев через неё в своих намокших от росы башмаках, Арриэтта поскользнулась, остановилась и, подняв взгляд, увидела молчаливую группу, взиравшую в недоумении на неё.

Её появление не вызвало той реакции, которой можно было ожидать, лишь Хомили сказала:

– Незачем врываться с таким грохотом.

Её голос прозвучал как-то отстранённо, словно голова была занята другими мыслями, и у Арриэтты появилось ощущение, что до её появления все сидели молча. Нет, Спиллер-то как раз не сидел, а, прислонившись к стене, лениво натирал воском тетиву своего лука.

Выбрав для себя кусочек плитки, она села – лицом к остальным, спиной к саду – и заметила на земле поднос с едой, в роли которого выступала основательно помятая жестяная пепельница. Интересно, почему никто не ест? Все молчали, и никто как будто не заметил её взъерошенного вида. Да что же тут случилось? К какому решению они пришли?

Наконец Под, тяжело вздохнув, заговорил:

– Ну, как-то так я себе это и представляю.

– Думаю, ты прав, – мрачно кивнула Хомили.

– Я не вижу, что ещё здесь можно поправить. Не можем же мы вечно держать барку Спиллера: она вскоре ему понадобится – ведь он добывает не только для нас, но и для других. Это его образ жизни, как я бы сказал.

Хомили промолчала, а Спиллер на мгновение поднял глаза, но сразу же опустил, сосредоточившись на своём луке.

– Сегодня полнолуние, да и паковать нам практически ничего не нужно… – продолжил Под, словно хотел их подбодрить.

Так вот в чём дело: они уезжают! Этот прекрасный дом, который поначалу обещал так много, как выяснилось, им не подходит. Арриэтта почувствовала, как глаза защипало от подступивших слёз, и опустила голову, чтобы никто этого не увидел.

– Мы, конечно, тоже можем поселиться в церкви: Хендрири вроде бы там прижились…

Вскинув голову, так что гневно сверкнули глаза, Хомили воскликнула:

– Ничто – ничто, слышишь, Под? – не заставит меня снова поселиться вместе с Люпи: ни дикие лошади, ни геенна огненная – никакая сила на свете! Вспомни то время, когда нам пришлось с ними жить!

– Ну, никто не говорит, что мы будем жить вместе, – возразил Под. – Церковь большая, места хватит всем.

Хомили по-прежнему выглядела сердитой, когда твёрдо заявила:

– Я не намерена существовать с ними даже просто под одной крышей, какой бы большой она ни была!

Под понял, что жену не уговорить. Снова наступила тишина. Хомили сидела, опустив голову, и выглядела очень подавленной и усталой. Почему, задумалась Арриэтта, все решения надо принимать так быстро? Похоже, и мать подумала о том же, потому что в следующую минуту спросила:

– Почему бы нам не вернуться к этому разговору завтра утром, Под?

– Потому что погода может измениться, – ответил ей муж.

Арриэтта смахнула ладошкой слёзы, а когда снова подняла голову, на её губах заиграла улыбка. В проёме двойных дверей библиотеки стоял Пигрин, немного смущённый и, кажется, готовый снова исчезнуть.

– Пигрин! – воскликнула Арриэтта и вскочила на ноги.

Под и Хомили резко обернулись, даже Спиллер выпрямился и прислонился к стене.

– Папа, это Пигрин! Мы познакомились сегодня утром. Пигрин, это мои родители и наш друг Спиллер… Входи, не стесняйся…

– Да-да, входи и садись. Арриэтта, принеси ему кусок плитки… – медленно поднимаясь, сказал Под.

Пигрин поклонился и, хромая, подошёл к остальным. Его и так обычно розовое лицо ещё больше порозовело от смущения.

Арриэтта положила для него обломок плитки, он неуверенно сел на самый краешек и вежливо осведомился:

– Как поживаете?

Все ошарашенно молчали, потом Под, первым придя в себя, начал беседу:

– Славный сегодня денёк, не правда ли?

– Да, верно, – ответил Пигрин.

– Правда, я ещё не выходил на улицу, – добавил Под.

– Зато я выходила, – решилась поддержать беседу Арриэтта. – Там буковая изгородь – если на неё залезть, всё видно далеко-далеко… И так красиво!

Пигрин улыбнулся.

– Значит, ты нашла мой наблюдательный пост?

– Что за наблюдательный пост? – явно заинтересованный, спросил Под.

Пигрин вежливо повернулся к нему:

– Вот увидите: он вам тоже пригодится. Я бы даже сказал – потребуется.

С лица Хомили по-прежнему не сходило удивление: так вот он какой, представитель семьи Надкаминных! Ничего похожего на то, что ей довелось о них слышать, если не считать манер и голоса, который ей показался несколько аффектированным.

– Как давно ты здесь живёшь? – поинтересовался Под.

– Всю жизнь.

– Так ты здесь знаешь все входы и выходы?

– Можно и так сказать, – улыбнулся Пигрин, – но в моём случае это, как правило, входы: я не слишком люблю бывать на улице, разве что по необходимости.

– Это хороший старый дом, – вздохнул Под. – Нам жаль уезжать отсюда.

Пигрин удивился.

– Но эта юная леди… ваша дочь… утром сказала мне, что вы только приехали.

– Это правда, – подтвердил Под, – но возникли некоторые трудности…

– Что ж, очень жаль…

Пигрин был слишком вежлив, чтобы спросить, что это за трудности такие, но пребывал явно в недоумении.

– Видишь ли, дело в том… – Под замялся, но, посмотрев в его открытое мальчишеское лицо, всё же решился. – В общем, судя по всему, на первом этаже нет места, где без опасений за собственную жизнь мы могли бы обосноваться. Мне – всем нам – очень нравится дом, вне всяких сомнений, но надо учитывать факты: тяжело, но надо.

Пигрин подался вперёд и, мгновение подумав, сказал:

– У меня есть предложение.

– С радостью выслушаю, – отозвался Под, хотя в голосе его было мало надежды.

– Не знаю даже, как сказать… Это, наверное, для вас будет не слишком удобно, но моё прежнее жильё сейчас свободно, так что буду только рад вам его предложить, пусть на время… то есть пока вы не найдёте что-нибудь получше.

Румянец, явно от смущения, на его щеках стал ещё ярче, но лицо освещала доброжелательная улыбка.

– Ты очень добр, – осторожно начал Под, – в самом деле, но видишь ли, в чём дело: мы с женой уже не слишком молоды, поэтому жильё, в котором мы сможем поселиться, должно быть на первом этаже.

– Именно там и находится мой дом, – пояснил Пигрин.

– Да? Что-то не могу сообразить, где именно, – растерялся Под.

Пигрин кивком указал на двойные двери, и Под воскликнул:

– В библиотеке? Этого не может быть!

Пигрин улыбнулся и, поднявшись на ноги, предложил:

– Если хотите, могу показать: здесь недалеко…

– Ну, если тебя не слишком затруднит…

Под всё ещё колебался, но любопытство взяло верх: несколько раз он обыскал библиотеку дюйм за дюймом, но так ничего и не нашёл.

– Совершенно не затруднит, – откликнулся Пигрин и добавил: – Идите за мной.

Под и Хомили пошли следом, а Спиллер, повесив лук на плечо, направился к двери в сад.

– Разве ты не пойдёшь вместе с нами? – спросила Арриэтта.

Уже у двери он обернулся и, покачав головой, скрылся в дыре.

Явно разочарованная, Арриэтта поплелась в библиотеку, где и застала всю троицу. Родители с интересом рассматривали необычный современный камин, а она гадала, почему Спиллер не пошёл с ними: засмущался? Или Пигрин вызвал у него подозрения? Или, как «дикого» добывайку, его это просто не занимало?

Подойдя ближе, Арриэтта увидела, что Пигрин показывает родителям большое тёмное пятно на светлом деревянном полу.

– Вот это место они обычно закрывали ковром. Я позже объясню… Вы должны запомнить, что это третья плитка от конца.

С этими словами он легко ударил по той самой плитке, но ничего не произошло, поэтому он ударил ещё раз, сильнее. На этот раз верхний край плитки немного отошёл вперёд, и Пигрин, пальцами ухватившись за него, с усилием потянул на себя. Под поспешил к нему на помощь, чтобы не дать плитке упасть, но Пигрин остановил его:

– Всё в порядке, она не упадёт: так сделано специально.

Он потянул ещё немного, и плитка со скрежетом вышла из своего гнезда. Под поддерживал её спереди, Пигрин – сбоку. Они остановились на мгновение, чтобы перевести дух, потом Пигрин сказал:

– Теперь нам надо её чуть-чуть отодвинуть…

После того как они это сделали, аккуратно прислонив плитку к соседней, открылась дыра: чёрная и, пожалуй, пугающая.

Под провёл пальцами по краю плитки.

– Понятно! Очень умно сделано. Ты соскрёб весь цемент?

– Да. Вернее, не я, Панельные. Цемента было не так чтобы много…

– Много и не могло, – заметил Под, – плитки подогнаны очень плотно.

– Кто такие Панельные? – спросила Арриэтта.

– Добывайки, которые взяли меня к себе. Мне лучше пойти вперёд, верно? – обратился Пигрин к Поду, склонившемуся над дырой. – У входа несколько темновато…

– Спасибо, – поблагодарил Под и, позвав Хомили, взял её за руку.

Арриэтта замыкала процессию.

Оказавшись в помещении, похожем на пещеру, Арриэтта обратила внимание, что его вырубили вручную. Это было нечто вроде туннеля, только короткого. Они оказались в большом, слабо освещённом помещении, сыром и холодном после тепла залитой солнцем оранжереи. Подняв голову, чтобы понять, откуда проникает свет, Арриэтта увидела голубое небо. Похоже, они сейчас в какой-то части старого камина.

– Где-то здесь должен быть огарок, – сказал Пигрин, шаря в полутьме. – Обычно я всегда оставляю его про запас и ещё несколько спичек. Хотя, честно говоря, я редко пользуюсь этим входом.

– А что, есть другой? – спросил Под.

– Да, но и он не слишком лёгкий. Ага! – удовлетворённо воскликнул Пигрин, наконец-то обнаружив свечу, и зажёг её.

Что за странное это оказалось место! Почерневшие от копоти стены уходили высоко вверх, туда, где далёким лоскутом синело небо. Потрескавшийся пол покрывали веточки и прутики. В одном углу лежала аккуратная высокая кучка пепла, а рядом с ней, к немалому удивлению Арриэтты, стояла глазная ванночка. Пигрин поднёс свечу к дальней стене, поднял повыше, и она перевела взгляд туда.

– Вот что я хотел вам показать.

И Арриэтта увидела. Опираясь на две кучки камней, похожих на сланец, лежали узкие садовые вилы без черенка: такими обычно удаляют сорняки, сообразила Арриэтта, и у мисс Мэнсис были такие вилы, только исправные, и она содержала их в чистоте. Эти же вилы при тусклом свете казались почерневшими и очень старыми.

– На этих вилах можно готовить, как на решётке, – объяснил Пигрин. – Панельные нашли их в оранжерее.

Хомили, услышав эти слова, решилась подойти поближе, и на лице у неё появилось выражение крайнего отвращения. Не такой видела она плиту, да и эта обширная пыльная нора была весьма далека от её представлений о кухне.

– А как же дым? – прошептала она на ухо Поду.

– Никакого дыма не будет, – объяснил тот. – То есть его никто не заметит, так как топка большая, а каминная труба очень высокая. Сила нашего огня ничто по сравнению с тем, для которого был сложен этот камин!

– Нашего огня? – эхом повторила Хомили, и её шёпот был пронизан горечью.

Неужели Под действительно думает, что она согласится жить в таком ужасном месте?

– В чём же, интересно, они готовили? – обратилась непосредственно к Пигрину Хомили.

– В крышках от банок. – Он кивком указал на стену в глубокой тени. – Там есть несколько полок.

Отвернувшись от решётки, он поднял свечу повыше.

– Ну что же, а теперь я покажу вам остальное. Вы сами всё увидите. Только осторожнее с ветками. Галки набрасывают их сюда каждую весну, пытаясь построить гнездо в уголке каминной трубы, но у них ничего не получается. Так что дрова у вас всегда будут, потому что эти птицы совершенно неугомонные…

Под на мгновение остановился и, посмотрев на кучу веток, заметил:

– Было бы неплохо сложить всё это поаккуратнее.

Пигрин тоже остановился.

– Понимаете, я не умею готовить. Мне эти ветки были нужны лишь для того, чтобы согреть воду: для ванны или – иногда – для чашки чая.

Да, подумала Арриэтта, рассмотрев Пигрина при свете огарка получше, именно это и поразило её при первой их встрече: он выглядел необычайно чистым. Ей и самой захотелось поскорее принять ванну. Возможно, чуть позже это удастся сделать?

Пигрин остановился у отверстия, откуда можно было попасть в библиотеку, и повернулся к Арриэтте:

– Ты не могла бы подержать пока свечу?

Арриэтта взяла у него огарок, постаралась поднять повыше и увидела, как Пигрин опускается на колени на треснувший камень в полу, где лежало что-то плоское. Когда они только вошли и оказались почти в кромешной темноте, Арриэтта приняла это за коврик у двери, но теперь-то разглядела, что это была задняя сторона кожаного книжного переплета. Пигрин отодвинул прямоугольник в сторону, и под ним оказалась ещё одна дыра, которая вела вниз. Арриэтта отпрянула, коротко вскрикнув: неужели все остальные части жилища Пигрина находятся под землёй? Если так, то она просто не сможет там жить. Ей сразу же вспомнилось детство в Фэрбанксе: пыльные переходы, тускло освещённые комнаты, длинные монотонные дни, ощущение, что находишься в тюрьме, к которому примешивался страх. Подрастая, Арриэтта свыклась с этим, как понимала сейчас, но только потому, что не знала другой жизни. Теперь же, почувствовав вкус свободы, она узнала радость, которую приносит бег; удовольствие, что доставляет лазанье; увидела, как выглядят птицы, бабочки, цветы; познакомилась с солнечным светом, дождём и росой…. Нет, что угодно, но только не жизнь под полом, – никогда больше!

Пигрин мягко отобрал у неё свечу и поднял над отверстием в полу. Арриэтта поняла, что он почувствовал её состояние, но ошибочно принял за страх.

– Всё в порядке: всего лишь несколько ступеней вниз…

И через мгновение он скрылся из виду, а следом за ним и Под. Хомили спускалась почти с такой же неохотой, какую чувствовала Арриэтта, хотя вниз вели всего шесть каменных, аккуратно сложенных ступенек.

Всё оказалось именно так, как она и предполагала и чего опасалась: длинный тёмный переход между балками, которые поддерживали пол – вероятно, библиотеки. Очень прямой, он казался бесконечным. Пыли здесь было не меньше, чем в Фэрбанксе, и пахло мышами. Замыкавшая процессию Арриэтта почувствовала, что у неё по щекам текут слёзы, но искать в кармане носовой платок не имело смысла, потому что он остался в печке. Арриэтта поняла, что её единственным союзником на сей раз будет мать, и не из-за темноты, а из-за ужасной кухни. Пода это как будто совершенно не тронуло.

Наконец Пигрин остановился у второго блока ступенек, теперь уже вверх, и дождался остальных, прежде чем продолжить путь.

– Эти ступени отлично сделаны, – заметил Под. – Только вот не могу сообразить, как соединены между собой камни.

– Да, этот Панельный плотником был так себе, зато каменщиком хорошим: использовал какую-то клейкую штуку, – откликнулся сверху Пигрин, а когда Под догнал его, добавил: – Что-то такое вместе с еловой смолой.

– Ах вот оно что: со смолой… – эхом откликнулся Под, словно в ответ на свои мысли.

Сколько всего в Фэрбанксе было переделано, но ни разу и в голову ему не пришло использовать смолу, а там столько елей…

Пигрин передал свечу Поду, а сам принялся что-то делать. Неожиданно на маленькой лестнице стало светлее, и, к радости и удивлению Арриэтты, это был дневной свет!

Под задул свечу, и гуськом они вошли в помещение, которое напоминало коридор. Арриэтта сообразила, что это закрытое пространство под одним из подоконников в библиотеке. Скорее всего, судя по тому, что идти им пришлось очень долго, это было окно напротив камина. Комната оказалась даже длиннее, чем им показалось вначале, потому что один её конец был до потолка заполнен стопками книг. Остальная часть помещения была пустой и безукоризненно чистой. На полу лежал клетчатый солнечный узор: свет падал через вентиляционную решётку во внешней стене, очень похожую на ту, что была в Фэрбанксе, – ту самую, что она называла своей, потому что часами рассматривала через неё запретные виды за стенами дома.

Арриэтта повеселела: может, всё ещё уладится…

Под, внимательно рассмотрев деревянный потолок, заметил:

– Здесь можно сделать ещё один этаж – высота позволяет.

– Да, Панельный тоже поначалу так думал, – сказал Пигрин, – но в конце концов решил, что понадобится слишком много материала и будет сложно его сюда доставить.

– Мы что-нибудь придумаем, – заявил Под.

Настроение Арриэтты взлетело вверх. По тону отца и по тому, как по-хозяйски он оглядывался по сторонам, можно было точно сказать, что в его голове уже созрел план. Тем временем Под подошёл к алькову, в котором была решётка, а по обе её стороны висели тяжёлые шторы, сейчас раздвинутые. Зимой, сообразила Арриэтта, их можно задёрнуть и таким образом избавиться от сырости и сквозняков.

– Шторы я оставляю, – заметил Пигрин. – Там, куда направляюсь, мне они не понадобятся.

«И куда это он, интересно, направляется?» – задумалась Арриэтта.

– Да нет, дело не в шторах, – объяснил Под, глядя вверх, на низкий потолок алькова, где было прикреплено некое подобие блока, а с его внутренней стороны свисала верёвка.

– Ах, это! – без особого энтузиазма отозвался Пигрин.

Арриэтта подошла поближе, чтобы получше разглядеть приспособление, и увидела у ног отца старомодную железную гирю с ручкой вверху, к которой была привязана верёвка. Другой её конец проходил через блок и крепился к верхней части решётки. Для чего, интересно, это предназначено?

– Оно работает, – мрачно объявил Пигрин, – только я не знаю, где Панельный нашёл блок.

– Зато я знаю, – улыбнулся Под. – Такие есть в старинных часах: напольных, настольных.

– Откуда вам это известно? – удивился Пигрин.

– Видишь ли, – улыбка Пода стала ещё шире, – наш дом был именно под такими часами, так что их механизм мы изучили досконально, тем более снизу. Кстати, наша фамилия Куранты…

– Да-да, – вспомнил Пигрин, – Арриэтта говорила.

– Верёвка от этого блока – здесь она вместо проволоки – была соединена с одной из двух гирь, чтобы поднимать и опускать её. – Помолчав, Под спросил: – А где остальной механизм?

– Скорее всего в бывшей кладовке для дичи: там куча всякого хлама, – сказал Пигрин. – Но часы никогда не ходили.

– Конечно, нет: без этого блока и не могли. – Под надолго замолчал, как будто глубоко задумавшись, затем уточнил: – Как я понимаю, решётка не закреплена?

– Когда-то была закреплена, – кивнул Пигрин, – но Панельный её освободил, так что теперь её держит лишь собственная тяжесть.

– Значит, её можно открывать и закрывать? Я хочу сказать, с помощью блока?

– Ну конечно, – подтвердил Пигрин. – Нужно толкнуть верхушку, чтобы освободить решётку, а потом взяться вот за эту верёвку и постепенно её отпускать. Решётка ляжет на старый кирпич с другой стороны.

– Очень умно поступил твой приятель, когда соскрёб цемент с плитки на камине, – оценил Под, – а вот насчёт большого кирпича снаружи я не так уверен…

– Кирпич нужен для того, чтобы на него легла решётка, – объяснил Пигрин, – иначе вам её обратно не поднять. Видите ли, она из чугуна, очень тяжёлая…

– Да, я вижу. Просто нас учили так: добывайка, когда строит себе дом, не должен брать ничего из тех вещей, которые человекам нужны постоянно и которые они могут переложить или передвинуть.

– Его никто никогда не двигал, – сказал Пигрин. – Во всяком случае, при мне. Этот кирпич такой старый, что порос мхом: его и не заметишь среди сорняков и травы…

– Всё равно, – стоял на своём Под.

– И я никогда не открывал решётку до конца: так, совсем чуть-чуть, чтобы сбоку проскользнуть, – продолжил Пигрин. – За исключением, разумеется, последних дней, когда надо было вытащить отсюда вещи.

– Да, это дело нелёгкое, – согласился Под.

– Папа, – вмешалась Арриэтта, – у Пигрина есть тележка, причём большая: нижняя часть визитницы, – к тому же на колёсах, на четырёх!

– Тележка, значит? – Под посмотрел на Пигрина, и в этом взгляде было ещё больше уважения. – На колесах?

– Но сделал её не я. Это всё Панельный, – поспешил уточнить Пигрин и, посмотрев на гирю и блок, добавил: – А эту штуку я ненавижу – частично именно из-за неё и переезжаю.

Под снова повернулся к решётке.

– Ну что ж, можно попробовать… Что скажешь, Хомили?

– Большого вреда не будет, – откликнулась та – без особого, впрочем, энтузиазма.

Несмотря на то что всё это время мать молчала, Арриэтта видела, что она внимательно наблюдает за происходящим, хотя не могла бы определить, что именно выражает её лицо: тревогу, надежду, страх?.. Хомили с такой силой обхватила себя за плечи, что побелели костяшки пальцев.

Под приблизился к решётке и с силой стукнул по ней кулаком. Решётка поползла вперёд, и гиря на полу начала так быстро подниматься, что Поду пришлось отойти в сторону, но, видимо, он поторопился. Гиря ударилась о блок, решётка упала и осталась лежать – надо полагать, на том самом кирпиче. По ней теперь наверняка можно выйти наружу, в залитый солнцем мир, догадалась Арриэтта.

– А можно сделать так, чтобы эта штука опускалась помедленнее? – спросил Под, потирая руку.

– Вы могли бы одной рукой придерживать верёвку и тянуть в сторону в зависимости от того, как низко хотите опустить решётку, а если вам понадобится в какой-то момент её остановить, нужно просто пару раз обернуть верёвку вокруг вот этого. – Пигрин положил руку на металлическую деталь, торчащую из стены. – Штырь – кажется, так это называется?

– Да, теперь понятно, – сказал Под. – А я и не заметил.

– Очень удобно, – добавил Пигрин, – особенно для таких, как я.

– Ты сказал, что никогда полностью не открывал решётку, – напомнил Под. – А как её закрывать?

– Надо потянуть за гирю.

Под, явно под впечатлением, повернулся к жене:

– Что ты об этом думаешь, Хомили?

– Очень мило, – весьма уклончиво произнесла та. – Но…

– Что «но»? – быстро переспросил Под.

– Допустим, опустишь ты гирю на пол. А как тогда её удержать? Она ведь снова поднимется наверх…

– Этого не произойдёт, – объяснил Под. – Как только гиря окажется на полу, решётка встанет на место, и верёвку ничто не будет тянуть.

Он повернулся спиной к пустому теперь проёму, опёрся обеими руками о его край, присел и быстро, с присущей ему спортивной ловкостью, всегда вызывавшей в Арриэтте гордость за отца, перенёс обе ноги на решётку и тут же встал. Восхищённая увиденным, Арриэтта обернулась, чтобы поделиться своими ощущениями с матерью, но не смогла произнести ни слова.

Хомили тоже смотрела на мужа и вроде бы даже улыбалась, только губы у неё дрожали, а глаза подозрительно блестели. Поймав взгляд дочери, она раскрыла объятия, и Арриэтта бросилась к ней. Со слезами на глазах они обнялись крепко-крепко. Смеялись или плакали? Не разберёшь… Да и важно ли это?

В конце концов они выбрались на решётку. Солнце уже двигалось к западу, но лучи его всё ещё щедро заливали южную сторону дома. Сквозь прозрачную поросль сорняков Арриэтта видела ту самую тропинку, по которой они шли (неужели это было только вчера?) и тащили за собой мыльницу Спиллера. Интересно, а где сейчас Спиллер? – задумалась Арриэтта. Почему исчез? Ему бы это место понравилось. А может, он уже о нём знал?

Под, широко расставив ноги, смотрел вниз, на вентиляционную решётку, словно увидел что-то необычное.

– Знаешь, Пигрин, эта штуковина лежит вовсе даже не на кирпиче. В горизонтальном положении её удерживает гиря, поднявшаяся до самого блока… А кирпич этот так, своего рода страховка – если верёвка, к примеру, оборвётся или ещё что…

– Только не это! – буркнула, вздрогнув, Хомили.

– Всё в порядке, не бойся, – успокоил жену Под, – там, среди наших вещей, есть леска, хорошая крепкая леска. Она крепче этой верёвки, и думать нечего.

Тут ему в голову пришла другая идея:

– А рыба в этом вашем пруду водится?

Сам Пигрин рыбу ловить не любил, но слышал, что другие приносили.

– Плотва и голавли. Как-то раз Панельный поймал форель. Ещё пескари…

– Пескари как раз то, что нужно! – обрадовался Под. – Нет ничего вкуснее свежей рыбки, если её приготовит Хомили.

Хомили вспомнила про тёмную холодную пещеру позади камина и сказала:

– Но теперь у нас есть кладовка: там, похоже, имеется всё, что может понадобиться, к тому же в готовом виде…

– Будет тебе, Хомили. Давай проясним это раз и навсегда. Я не хочу, чтобы ты слишком уж зависела от этой кладовой: кусочек того-другого – и будет, как в Фэрбанксе. А ты помнишь, как мы жили в башмаке? Нам пришлось использовать всё наше… – Под запнулся, подбирая слово, и Арриэтта предположила:

– Воображение?

– Вот именно. Мы воспользовались своим воображением и вернулись, насколько могли, к прежнему образу жизни. Что будет, если эти Уитлейсы вдруг соберутся и уедут? Или кто-нибудь из них заболеет? Или меня вдруг поймают, когда я буду шарить по этим полкам? Или Арриэтту, как только она научится добывать? Это тяжёлый труд, моя девочка, и опасный. Добывайки берут только те вещи, без которых не могут жить. Это не для развлечения. И не из-за лени. Добывание для нас – и ты знаешь об этом, Хомили, – всего лишь способ… – Под снова замолчал, подыскивая слово.

– Существования? – прошептала Арриэтта.

– Нет, выживания, – сказал Под твёрдо и победно окинул взглядом их всех, словно был рад, что самостоятельно подобрал самое точное слово.

Какое-то время все молчали: давно ни Хомили, ни Арриэтта не слышали от главы семейства столь длинных речей, но он ещё не закончил.

– Только поймите меня правильно: и в саду за стеной, и в огороде мы можем добывать всё, что нашей душе угодно. Нас можно сравнить с голубями, например, или мышами-полёвками, или слизняками, или улитками, или гусеницами… то есть я хочу сказать, стручка гороха нам для еды хватит. И кто здесь нам в этом откажет? Уж точно не Уитлейс. И не миссис Уитлейс. И рядом с нами всегда будет Спиллер со своим луком: в огороде ему найдётся с кем сражаться…

– А кто будет возмущаться, если мы возьмём кусочек сыра, пару щепоток чая, каплю молока? – возразила Хомили. – Или немножечко ветчины с кости перед тем, как они эту кость выбросят? Или…

– Я не говорю, что мы вообще не станем добывать в кладовке: просто нужно быть очень осторожными.

– Мне приходится полностью зависеть от кладовой, – мрачно заметил Пигрин. – Вот почему я переезжаю.

Все трое повернулись к нему, и он улыбнулся, но улыбка получилась довольно бледной.

– Понимаете, чтобы добраться до кладовки, я должен немного приоткрыть эту решётку, вылезти наружу, обогнуть оранжерею, пройти по тропинке до самого окна, а затем, уже с добычей, проделать весь путь обратно, – объяснил Пигрин. – Я не могу быстро ходить, а уж тем более бегать, поэтому так безопаснее: рядом буковая изгородь, чтобы укрыться, – хотя порой она причиняет одни только неудобства. Зимой, например, снег с неё может осыпаться, а из сугроба не так-то просто выбраться.

– И ты решил поселиться поближе к кладовой, – заключил Под.

– Да, но дело не в том, что я очень много ем: мне трудно так далеко ходить, да и времени тратить приходится много. Разумеется, путь, по которому мы шли, и через старую кухню куда короче, но я хожу очень медленно и спрятаться там негде. Когда-то посреди кухни стоял отличный старый стол, только его убрали…

– Согласен, так действительно очень долго находишься на открытой местности.

Никто ничего не ответил, и после недолгого молчания Под заговорил снова:

– Твой новый дом… От него будет проще добраться до кладовки?

– Намного! – Лицо Пигрина просветлело. – Хотите посмотреть?

– Да, я очень хочу! – воскликнула Арриэтта и подбежала к нему по решётке.

– Но надо немного пройти, – сказал Пигрин и повернулся к Поду.

Тот после минутного колебания – возможно, ему не хотелось показаться слишком любопытным – всё же отклонил предложение:

– В другой раз. Мне бы хотелось осмотреться здесь получше, да и штуку эту освоить… – Под посмотрел на проём в стене, потом вниз, на решётку.

– А мне можно пойти, папа? – взмолилась Арриэтта, и Под увидел, что она уже спустила ноги с решётки.

– Не вижу причины для отказа при условии, что ты быстро вернёшься.

– Мы нигде не станем задерживаться, – пообещала Арриэтта и спрыгнула с решётки в траву. – Идём, Пигрин!

Она так обрадовалась, что на мгновение забыла о его хромоте. Когда же Пигрин уже собрался было соскользнуть с решётки, Под его окликнул:

– Эй, подожди… Скажи мне ещё вот что…

Пигрин замер на самом краю.

– Что такое?

Под кивком указал на проём в кирпичной стене.

– Эти книги в комнате… Ты их что, все прочёл?

– Да.

– А ещё раз прочитать не хочешь?

Пигрин пожал плечами:

– Не особенно. Они вам мешают? Я их оставил: слишком велики для моего нового жилья.

– Нет-нет, нисколько не мешают, – заверил его Под, явно довольный.

– Если что, теперь, когда решётка открыта, мы можем вытащить их на траву, а когда стемнеет, убрать: у меня много книг размером поменьше…

– А куда же эти? – встревожился Под. – Лучше уж оставь их: возможно, ещё пригодятся…

– Как хотите, – сказал Пигрин и соскользнул с решётки в траву.

Приноравливаясь к шагам Пигрина, Арриэтта молчала, пока они шли вдоль западной стены оранжереи. Её переполняли чувства: это и облегчение, и радость от того, что решение наконец-то принято. Итак, они останутся здесь, это очевидно! А значит, её ждёт новая жизнь и свобода – такая, о какой она никогда и мечтать не смела. И всё это вот-вот начнётся… нет, уже началось!

Как только они завернули за угол, Пигрин извинился, с некоторой опаской нагнулся и принялся шарить среди засохшего щавеля и крапивы, а когда выпрямился, в руке у него был закопчённый осколок стекла.

– Я их собираю, – объяснил он Арриэтте и протянул свободную руку, чтобы перевести через тропинку на другую сторону, под сень буковой изгороди. – Там безопаснее.

Арриэтта ещё не видела стену этой части дома священника, увитую плющом с мелкими пёстрыми листьями, упрямо цеплявшимися за тёмно-красные кирпичи. Его древовидные побеги словно змеи расползлись во всех направлениях по старинной кладке, и по этим похожим на корни усикам, наверное, легко было бы лазать. Может, дом Пигрина находится на верхнем этаже? Нет, вряд ли: он сказал, что это возле кладовки. Впереди, всего в нескольких шагах, Арриэтта заметила длинное, похожее на клетку сооружение, которое, как ей показалось, крепилось к кирпичной стене. Когда они подошли к нему, Пигрин остановился. Это были пересекающиеся вертикальные и горизонтальные прутья, затянутые рваной мелкой проволочной сеткой. То, что находилось внутри, напоминало засохшие деревца с полусгнившими ветками. В одном углу стояла заросшая мхом переполненная бочка для дождевой воды, которая попадала туда по трубе, спускавшейся с крыши. Интересно, что это такое? Похоже на сетку для фруктов…

– Это старый вольер для птиц, – сказал Пигрин, словно услышал её вопрос.

– А-а… – неуверенно протянула Арриэтта, потому что не слишком понимала, что такое вольер.

– Они держали здесь птиц, – пояснил Пигрин – Разных, в том числе и редких. Как бы мне хотелось посмотреть на них!

Они задержались возле вольера чуть дольше, чем требовалось. Плющ, как заметила Арриэтта, расстелился пёстрым ковром по всему полу за исключением центра, где среди пёстрых листьев стоял круглый камень.

– Это купальня для птиц, – объяснил Пигрин. – Она не такая глубокая, как кажется, – просто стоит на цоколе. Идём, уже недалеко до окна кладовки.

Они прошли ещё немного, и Арриэтта увидела окно, утонувшее глубоко в стене, увитой плющом. Оно было решётчатое, и с того места, где они стояли, ей показалось, что одна створка слегка приоткрыта.

– Там что, открыто? – повернулась она к Пигрину.

– Да, это чтобы кладовка проветривалась. Тебе отсюда, должно быть, не видно, но они прикрепили поперёк рамы мелкую проволочную сетку – наверное, от кошек, когда у них ещё были кошки. Я открепил нижний угол, так чтобы его можно было приподнять, но никто даже не заметил. Вернее, им это теперь всё равно, потому что никаких кошек здесь больше нет.

– Очень рада это слышать, – заметила Арриэтта. – Мою кузину Эглтину едва не съела кошка. Ей всё-таки удалось убежать, но после этого она стала очень странной.

– Это вполне понятно, – задумчиво произнёс Пигрин.

– Кошки и совы, – добавила Арриэтта, – мне кажется, самое страшное, что может быть: именно их добывайки боятся больше всего: так, как человеки – привидений.

– Не говори «человеки», – попросил Пигрин.

– Почему это? – удивилась Арриэтта. – В Фэрбанксе мы всегда называли их именно так.

– Это звучит глупо, к тому же неправильно. – Пигрин задумчиво посмотрел на неё и заметил: – Не хочу показаться бестактным, но ты, должно быть, набралась этих странных словечек, пока жила, как сама выразилась, под кухней.

– Думаю, ты прав: мы все набрались, – чуть смутилась Арриэтта.

Ей вдруг пришло в голову, что у Пигрина можно было бы многому научиться: он Надкаминный, к тому же прочёл так много книг, но из чистого упрямства она заявила:

– Всё равно я уверена, что любое слово или выражение, которое устраивало многие поколения моих предков, а также отца и мать, вполне подойдёт и для меня. Ты не согласен?

От её слов повеяло холодком, и Пигрин нахмурился и покраснел.

– Да, я согласен, но не только с этим…

– Ах вот как?

– Ещё с тем, о чём ты не сказала: я ужасный сноб! – со своей мягкой кривой улыбкой добавил Пигрин.

Арриэтта рассмеялась и беззаботно воскликнула:

– О, ты просто Надкаминный! – Потом коснулась его руки и спросила: – Ты разве не собираешься показать мне кладовку?

– Сначала я покажу мой дом.

Пигрин повёл её назад по тропинке, пока они снова не оказались перед вольером.

– Вот здесь я и собираюсь жить.

Арриэтта удивлённо уставилась на металлические прутья и остатки ржавой проволочной сетки, и Пигрин предложил:

– Подними голову.

Арриэтта посмотрела вверх и увидела на покрытой плющом стене побелевшие от солнца скворечники. Некоторые частично притаились в побегах плюща, другие оставались на виду. На передней стенке каждого такого домика имелось маленькое круглое отверстие – как раз дыра для добывайки.

– Крышка поднимается, – объяснил Пигрин, – так что сверху можно положить всё что угодно.

У Арриэтты аж дыхание перехватило от восторга.

– Это просто восхитительно! – выдохнула она наконец. – Какая замечательная идея!

– Пожалуй, – скромно согласился Пигрин. – И кроме того, они сделаны из тика, а это дерево служит вечно…

– Вечно? – эхом отозвалась Арриэтта.

– Ну, это так говорят, потому что тик не гниёт от дождя и снега, как другие породы. Люди, построившие этот вольер для птиц, были явно не бедными.

– Выходит, приходские священники богаты? – удивилась Арриэтта, не в силах отвести восхищённого взгляда от скворечников.

– Раньше – да, были: я слышал и читал, что некоторые из них имели лошадей, коляски, прислугу – много чего. Стало быть, и деньги у них водились…

Кто такие слуги, Арриэтта знала: миссис Драйвер например, а вот про деньги ей было почти ничего не известно, поэтому решилась спросить:

– А что такое деньги? Я что-то никак не могу взять в толк…

– Тебе и не надо! – рассмеялся Пигрин.

Спустя некоторое время Арриэтта, глядя на скворечники, спросила:

– В каком из них ты собираешься жить?

– Что значит «в каком»? Во всех! В первом будет моя гостиная, в следующем – летняя спальня, в том я буду хранить книги и бумагу, а в том – рисовальные принадлежности. Скворечник, который ближе всех к окну кладовки, станет моей столовой.

Такой размах Арриэтте даже не снился. Это же настоящая роскошь, тем более для юного добывайки, который живёт один!

– У тебя, должно быть, много мебели, – предположила она после короткой паузы.

– Напротив, очень мало, – возразил Пигрин. – Для таких красивых домиков много мебели не нужно.

– А что ты рисуешь? – поинтересовалась Арриэтта.

– Картины.

– На бумаге?

– Иногда. Но бумагу очень трудно найти, и я стараюсь беречь её для письма. Зато на верхней полке в библиотеке есть рулон отличного холста.

– А что ты пишешь, письма?

– Нет, стихи, – ответил Пигрин и покраснел. – Те книги, что прочёл, по большей части были поэзией. Они самые маленькие, поэтому их я взял с собой.

Словно извиняясь, он кивком указал на птичьи домики, и, чуть смутившись, Арриэтта спросила:

– Ты мог бы как-нибудь дать мне почитать свои стихи?

Румянец на щеках Пигрина стал ещё ярче, и он поспешил отвернуться, коротко сказав:

– Они не слишком хорошие. Идём, я покажу тебе наконец кладовку.

Быстро осмотревшись и убедившись, что никаких препятствий нет, Пигрин взял Арриэтту за рукав и потянул за собой через тропинку, стараясь двигаться с максимально возможной скоростью, и довольно бесцеремонно протащил её за собой через сетку в густые заросли плюща, которые обоим показались настоящим лесом, когда сомкнулись над головой.

– Прошу прощения, – сказал Пигрин и, отведя в сторону побеги лианы с зелёными и белыми листьями, положил тусклый осколок стекла в незаметную со стороны кучку его собратьев.

– А для чего ты их собираешь? – не удержалась от вопроса Арриэтта, когда Пигрин вернулся.

– Собираюсь отмыть в глазной ванночке и закрыть ими отверстия в скворечниках.

– Чтобы не было сквозняков?

– Нет, это от всяких нежданных гостей: воробьёв, синиц и мало ли кого ещё – полёвок, к примеру…

– Почему ты так спешил, когда тащил меня через тропинку? Вроде никого из человеков нет дома…

– Рисковать нельзя. По крайней мере, на улице. Может появиться кто угодно: посетитель, мальчик-посыльный или даже почтальон… Идём, нам предстоит влезть наверх по плющу.

Арриэтта, следуя за ним, обнаружила, что лазать по плющу почти так же здорово, как карабкаться до наблюдательного поста по живой буковой изгороди. Пигрин вёл её к последнему из скворечников, тому самому, где собирался устроить для себя столовую. Наконец добравшись до него, немного запыхавшиеся, они уселись на слегка покатую крышку передохнуть, и Арриэтта посмотрела вниз.

– У тебя отсюда отличный обзор: видно любого, кто окажется на тропинке.

– Я знаю, – откликнулся Пигрин и соскользнул с крышки скворечника на толстую ветку плюща. – Идём дальше. Теперь нам чуть в сторону, и всё…

Очень скоро они оказались под окном кладовки. «Какой же Пигрин умный! – подумала Арриэтта. – Надо же суметь всё это спланировать!» А с какой гордостью он поднимал угол проржавевшей мелкой проволочной сетки и придерживал, чтобы она смогла пройти!

– Ну вот и кладовка! – объявил Пигрин, пролезая следом за ней.

Это была длинная узкая комната, вдоль одной стены в которой тянулись широкие шиферные полки, вдоль другой – ряд деревянных ларей с покатыми крышками, очень похожих на скворечники, подумала Арриэтта, только соединённые между собой.

Пигрин проследил за её взглядом и пояснил:

– Да, в давние времена в них хранили рис, пшеницу, фасоль, кукурузу для кур и всё такое. А ещё каменную соль кусками. Всё это должно было оставаться сухим. Видишь ли, за этой стеной кладовки как раз стоит старая кухонная печь, поэтому в ларях довольно тепло. Их раньше запирали, но теперь все замки сломаны, за исключением одного – вот у этого ларя, что прямо под нами, – его просто не смогли открыть… Правда, это не имеет значения, так как ларями теперь никто не пользуется. Люди больше не делают таких запасов, а просто покупают то, что нужно, когда нужно.

– За деньги, я полагаю? – уточнила Арриэтта.

– Да, за деньги, – рассмеялся Пигрин.

– И всё-таки мне непонятно, что это такое… – с некоторым раздражением произнесла Арриэтта и перевела взгляд на шиферные полки.

На самых верхних хранились банки с компотами, джемами, соленьями, маринадами, соусами, а также всевозможных размеров миски с пудингами, покрытые сверху тканью и завязанные. Верхние полки были поуже, чем главная под ними, на которой лежало множество предметов, но что именно – Арриэтта не могла распознать с того места, где стояла, к тому же они были прикрыты либо чистыми белыми салфетками, либо специальными крышками из мелкой сетки. Связки лука, большие пучки лавровых веток и тимьяна свисали с крючков в потолке. Пространство между основной полкой и каменным полом занимало сооружение, похожее на поставленные вертикально соты. Позже Пигрин объяснил ей, что это подставка для бутылок с вином. Не для лучших вин, которые хранят в погребе, а для домашнего вина, что кухарки делают из сезонного сырья: бузины, одуванчиков, пастернака, крыжовника. К весне, конечно, всё вино выпили. Дверь в дальнем конце кладовки оставалась открытой благодаря гире, точной копии той, что крепилась к блоку в старом жилище Пигрина, только ещё больше. Какими же гигантскими вещами пользовались в те «самые далёкие времена»!

Пигрин прошёл по подоконнику, перебрался на шиферную полку и сказал, протягивая Арриэтте руку:

– Видишь, как это просто!

Это и правда оказалось легко и очень весело!

– А теперь, – предложил Пигрин, – давай-ка посмотрим, что там у миссис У. под всеми этими салфеточками и крышками…

Они подняли первую крышку из проволочной сетки, оказавшуюся на удивление лёгкой, и заглянули под неё: две куропатки, ощипанные и разделанные, ждали момента, когда их приготовят к обеду, и, видимо, уже давно, потому что издавали весьма неаппетитный запах. Добывайки быстро опустили крышку и приподняли уголок салфетки. На тарелке лежал пирог, золотистый, блестящий.

– Это не для нас, – вздохнул Пигрин, – пока его не разрежут.

Но Арриэтта всё же отломила сбоку кусочек. Ах каким лёгким и восхитительным на вкус оказалось тесто! Только сейчас она поняла, как сильно проголодалась: ведь никто из них даже не прикоснулся к еде, которую принёс в пепельнице Спиллер, да и с того момента прошла, казалось, вечность.

Под другой крышкой лежали аппетитные остатки жареного говяжьего филея, и Арриэтта съела несколько маленьких хрустящих кусочков. Рядом с мясом на сырной доске они нашли большой кусок чеддера, восхитительно влажного и рассыпчатого. Арриэтта и Пигрин поели сырных крошек и аккуратно вернули на место кусок марли, которым сыр был прикрыт. Рядом стояла стеклянная банка с семенами сельдерея, хрустящими и очищенными от оболочки. Они полакомились этими семенами, и Арриэтта почувствовала, что слегка утолила голод. Кость от ветчины их не заинтересовала, хотя на ней осталось ещё достаточно мяса, но перед восхитительно пахнущим печеньем из песочного теста, с изюмом, на подносе из плетёной проволоки они устоять не смогли.

– Печенье мы взять не можем, здесь ровно дюжина, – предупредил Пигрин. – Хозяйка наверняка заметит пропажу…

Им пришлось довольствоваться изюминками, прежде чем перейти к ряду маленьких стеклянных баночек, в которых было что-то розовое, залитое сверху растопленным жиром.

– Это мясные консервы, – объяснил Пигрин. – Миссис Уитлейс продаёт их в деревне: мясо у неё получается очень хорошо, но и это мы попробовать не сможем, потому что жир застыл. Ну как, ты достаточно увидела для первого дня?

– А что в ней? – спросила Арриэтта, безуспешно пытаясь, поднявшись на цыпочки, заглянуть в коричневую миску.

– Яйца, но они тоже не для нас: не полезешь же по лианам с сырым яйцом в руках. Идём, я покажу, где можно спуститься.

Пигрин направился к решётчатому окну, и Арриэтта, последовав за ним, с опаской уточнила:

– На пол?

– Да, мы можем вернуться через старую кухню, и там я тебе ещё кое-что покажу…

Спуститься вниз по подставке для вина оказалось проще простого: быстро соскользнув по вертикальной стойке, они немного отдохнули на краю отверстия для бутылки, потом таким же образом миновали ещё пару стоек и оказались на полу. Назад подниматься было бы куда труднее, подумала Арриэтта, но Пигрин, словно умел читать мысли, показал на пыльную верёвку с узлами, привязанную к гвоздю под полкой, в тени подоконника на фоне тёмного дерева едва заметную.

– Ставишь ногу на вертикальные стойки там, где они прикреплены к стене, поднимаешься почти как по лестнице, и через минуту ты уже наверху. Это всё равно что взбираться по скале, только намного легче…

Арриэтта вспомнила предупреждение Пода и сказала:

– Добывайке нельзя пользоваться тем, что человеки могут переложить в другое место или передвинуть.

– Они могли бы, но не делают этого, – сказал Пигрин, решив больше не обращать внимания на это её «человеки». – Они под полки с продуктами даже не заглядывают, разве что когда подметают пол, а это случается не часто…

Тем временем они подошли к запертому ларю, который стоял почти под самым подоконником.

– Вот что я хотел тебе показать.

В тёмном углу, в густой тени, в том месте, где дерево соединялось со стеной, Арриэтта увидела трещину в штукатурке.

– Трещина здесь была всегда, но я её расширил, и теперь в неё можно проскользнуть. – С этими словами Пигрин забрался внутрь и позвал: – Иди сюда.

Пусть Пигрин и расширил трещину, но не слишком, так что Арриэтта протиснулась с трудом. Внутри оказалось очень темно и тепло, пахло чем-то знакомым и чистым.

– Подойди и потрогай заднюю стенку, – предложил Пигрин.

Арриэтта положила обе руки на гладкую невидимую поверхность.

– Тёплая, правда? – прошептал Пигрин. – Миссис У. всегда поддерживает хороший огонь в печи.

– Что они здесь хранили? – спросила Арриэтта тоже шёпотом, явно под влиянием ограниченности невидимого пространства вокруг.

– Мыло, хозяйственное мыло. В давние времена они сами его варили – длинные мягкие бруски – и складывали в этот ларь, чтобы высохло. В углу до сих пор лежит кусок, только теперь он твёрдый как кость. Я тебе потом покажу, когда возьму с собой свечку…

– Так ты собираешься использовать это место? – помолчав, спросила Арриэтта.

– Да, чтобы зимой не замёрзнуть. У меня впереди целое лето, так что успею всё здесь устроить. Запас свечей принесу, а с едой проблем не будет. А если сумею раздобыть ещё бумаги, то скорее всего засяду за свою книгу.

Арриэтту весьма впечатлило услышанное: оказывается, он ещё и книгу пишет!

– И о чём будет твоя книга?

– Ну, это своего рода история Надкаминных, – беззаботно ответил Пигрин. – В конце концов, они прожили в доме дольше, чем любая человеческая семья, поколение за поколением, и видели все эти перемены…

Не отнимая ладоней от тёплой стены, Арриэтта спросила:

– Кто же будет читать твою книгу? Я имею в виду, что слишком мало добываек обучены грамоте.

– Это верно, – мрачно согласился Пигрин. – Думаю, всё зависит от того, где ты вырос. В давние времена в таком доме, как этот, у человеческих детей были наставники и гувернантки, а ещё учебники, и добывайки частенько их брали. Мой дедушка знал греческий и латынь… до определённой степени, конечно. Но нужно надеяться на лучшее: вдруг кто-нибудь прочитает мою книгу…

Арриэтта, будучи не слишком в этом уверена, медленно проговорила, вспомнив мальчика из Фэрбанкса:

– У меня был один знакомый, из человеков, так вот он утверждал, что мы вымираем: целая раса добываек вымирает.

Пигрин помолчал немного, потом спокойно, даже весело, сказал:

– Всё может быть. Но мы-то пока живы! Идём, я проведу тебя назад через старую кухню…

Переступив через порог кладовки, Арриэтта замерла и настороженно осмотрелась. Пигрин подошёл к ней и успокаивающе взял за локоть. Перед ними расстилался вымощенный камнем коридор, упиравшийся в нечто похожее на входную дверь. Из коридора наверх уходила деревянная лестница с чисто вымытыми ступенями без ковра, под которой располагалось что-то вроде встроенного шкафа.

– Эта лестница ведёт в комнаты второго этажа – там и их спальня, – прошептал Пигрин.

Почему они по-прежнему говорят шёпотом? Да потому, ответила сама себе Арриэтта, что оказались в той части дома, где вели своё загадочное существование человеки, которых они так боялись.

Слева на стене коридора висели в ряд колокольчики на стальных пружинах, а под ними располагалось нечто вроде шкафчика. Арриэтта знала, что это такое: не раз в Фэрбанксе слышала звон таких же, когда кто-то в доме вызывал миссис Драйвер.

Справа располагались комнаты, но их двери были закрыты – все, кроме одной, которая стояла нараспашку. Одна дверь, напротив, была закрыта, как заметила Арриэтта, на проволочное кольцо, прикреплённое к гвоздю.

– Что там такое?

– Это бывшая кладовка для дичи, но теперь ею не пользуются, – объяснил Пигрин.

– Можно мне заглянуть туда? – спросила Арриэтта, приметив, что, несмотря на проволочное кольцо, дверь закрыта неплотно.

– Если хочешь.

Она на цыпочках подошла к двери, сначала заглянула в щёлку, а потом проскользнула внутрь. Пигрин последовал за ней.

Это было просторное темноватое помещение, куда свет проникал лишь через закопчённое окошко под самым потолком, с которого, как увидела Арриэтта, рядами свисали крюки. И что-то ещё, очень похожее на длинное полено, болталось под небольшим углом на двух цепях, тоже прикреплённых к крюкам, но очень мощным.

– Что это?

– Специальное приспособление, чтобы подвешивать животных. На эту штуку можно подвесить целого оленя, а ноги будут свисать по обе стороны…

– Целого оленя? Зачем?

– Чтобы потом, до того как начнёт портиться, зажарить и съесть. – Пигрин на мгновение задумался. – Или, возможно, его подвешивали вверх ногами, предварительно связав… Не знаю точно: это было ещё до меня, но внизу определённо стояло цинковое корыто, чтобы собирать кровь…

– Какой ужас!

Пигрин пожал плечами.

– Они и были ужасными.

Арриэтта содрогнулась и перевела взгляд на ряды заплесневелых рогов – похоже, на них вешали другую дичь. С отвращением отвернувшись, она принялась рассматривать сваленные как попало вещи. Чего здесь только не было: сломанные садовые стулья, кухонные столы в пятнах, наполовину использованные банки с краской или растворителем, старая кухонная плита без одной ножки и слегка завалившаяся набок, старинные каменные ёмкости для горячей воды, две заляпанные краской стремянки – одна высокая, другая пониже, – верхняя часть напольных часов, разнообразные мешки (кажется, с какими-то инструментами), помятые жестяные банки, картонные коробки…

– Сколько здесь хлама! – ужаснулась Арриэтта.

– Это полезный хлам, – возразил Пигрин.

Арриэтта кивнула: для её отца эта свалка стала бы золотой жилой.

– Этими красками ты пишешь свои картины?

– Нет, что ты! – усмехнулся Пигрин. – Здесь гостил паренёк-художник, и после его отъезда осталось много не до конца использованных тюбиков с краской и вполне приличный рулон холста.

Немного помолчав, он добавил:

– Пожалуй, нам пора: ты обещала родителям скоро вернуться…

Они выскользнули из комнаты, и, снова оказавшись в коридоре, Пигрин стал рассказывать, куда какие двери ведут:

– Эту, справа в конце, раньше называли «вход для торговцев». Именно ею теперь пользуются Уитлейсы. Парадную дверь почти никогда не открывают. Та, что рядом с лестницей, ведёт в комнату для слуг, которую Уитлейсы используют как гостиную. За следующей дверью была буфетная, а та, что за ней, ведёт в погреб. Старая кухня вот за этой дверью, напротив кладовой для дичи.

Арриэтта заметила, что эта дверь приоткрыта, сразу, когда ещё в первый раз увидела её.

– Что, если они её закроют? То есть захочешь ты, к примеру, пройти в кладовку через старую кухню, а дверь закрыта…

Чуть подумав, Пигрин ответил:

– Да это не имеет значения. Посмотри, как потрескались и истёрлись эти камни. Представляешь, сколько лет из кухни в кладовую и обратно по ним ходили кухарки и судомойки? Панельный просто взял и вытащил отколовшийся кусок камня из-под двери, так что, даже если дверь закроют, можно под ней проползти, хотя это не всегда удобно: всё зависит от того, что несёшь…

Арриэтта посмотрела вниз и увидела ту впадину в полу, где раньше был отколовшийся камень.

Они вошли в кухню, почти такую же тёмную и мрачную, как та жуткая кладовая, поскольку свет сюда проникал лишь через высокое узкое окно, расположенное под самым потолком на дальней стене. Каменный пол кое-где был залатан тусклым цементом. Сразу с порога Арриэтта увидела большую чёрную печь, не такую древнюю, как та, без ножки, и выложенную блестящей керамической плиткой. Рядом стоял грубо сколоченный столик с глиняным горшком, из которого торчали деревянные ложки. На плите возвышалась большая медная кастрюля, тоже отполированная до зеркального блеска. Из-под её крышки вырывалась тонкая струйка пара, наполняя помещение ароматом крепкого бульона.

– По кухне лучше ходить вдоль стены, – посоветовал Пигрин. – Но так как здесь сейчас никого нет, а тебя, вероятно, ждут родители, может, пройдём по открытому пространству?

Арриэтта окинула взглядом каменный пол, где, как сразу поняла, не было ни одного укрытия, и на противоположной стене заметила очертания ещё одной двери.

– Если ты уверен, что это безопасно… – не очень твёрдо согласилась Арриэтта, так как помнила, что Пигрин быстро ходить не может.

– Думаю, разок можно рискнуть: путь будет значительно короче…

Путь всё равно оказался неблизким, и Арриэтте пришлось бороться с почти инстинктивным желанием побежать, но она шла в ногу с Пигрином. Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько беззащитной, как во время этого перехода через просторную пустую кухню, которой никто не пользовался, где лишь печка и деревянный столик были оазисом тепла.

Наконец они приблизились к дальней двери, и Арриэтта сумела рассмотреть остатки обивки и обрывки ткани. Зелёное сукно? Да, дверь действительно обита зелёным сукном: точно такая же была, как она помнила, в Фэрбанксе. Ага, вот и потемневшие от времени медные гвозди, которыми крепили мягкую обивку. «Интересно, зачем во всех старых домах делают такие двери? – подумала Арриэтта. – Чтобы избавиться от шума и запахов кухни?» Сукно на этой двери было так побито молью, что ткань свисала рваными лоскутами. С близкого расстояния стало также заметно, что дверь слегка покачивается от ветра.

Вдруг Арриэтта резко остановилась и схватила Пигрина за руку. Где-то позади них раздался звук ключа, который вставили в замочную скважину. Пигрин тоже его услышал.

Оба замерли и затаили дыхание. До них донеслись приглушённые голоса, хлопнула дальняя дверь, и гулким эхом отозвались в выложенном камнем коридоре шаги. Потом открылась другая дверь, и шаги смолкли.

– Всё в порядке, – выдохнул Пигрин, – они ушли в пристройку. Идём! Нам лучше поспешить…

Они сделали не больше трёх шагов и снова замерли, на сей раз услышав приближающийся стук каблуков и женский голос:

– Пойду взгляну, как там мясо.

Шаги слышались совсем близко, и Пигрин, рухнув на пол словно подкошенный, потянул за собой Арриэтту.

– Замри! Ни звука!

Они оба распластались на полу, сердце у Арриэтты, казалось, выскочит из груди, когда деревянная дверь кухни открылась. Шаги замерли. Их что, увидели?

Прошло несколько мгновений полнейшей тишины, потом шаги начали осторожно приближаться к ним. Арриэтта лежала, застыв от ужаса, но тут в её голове пронеслась мысль: если миссис Уитлейс и увидела что-то на полу, то при столь тусклом освещении и с такого расстояния вряд ли поняла, что именно…

И в эту секунду со стороны печки донеслось шипение, потом раздался звук плевка, грохот крышки и едкий запах горящего жира. Лёжа на полу, ничего не видя и не имея возможности даже просто повернуть голову, Арриэтта услышала, как что-то тяжёлое короткими рывками передвигают по шершавой поверхности. Потом раздался пронзительный крик боли. Шипение мгновенно прекратилось, и до Арриэтты донеслись сначала слабые всхлипывания, а потом торопливо удалявшиеся в сторону коридора шаги.

Пигрин вскочил на ноги куда проворнее, чем могла от него ожидать Арриэтта, схватил её за руку и рывком поднял с пола.

– Бежим! Быстрее!

Добывайки добрались до двери с клочьями зелёного сукна: та как-то пьяно качнулась от легкого прикосновения Пигрина – и в следующее мгновение уже оказались в залитом солнцем длинном главном холле.

Арриэтта, очень бледная, прислонилась к косяку двери с внешней стороны, не в силах унять дрожь.

– Прости, это я виноват: нам следовало идти вдоль стен… – сказал Пигрин.

– А что случилось-то? – еле слышно спросила Арриэтта.

– Миссис У. обожглась. Или обварилась. Или что-то ещё в этом роде. Нам теперь ничто не угрожает. Уитлейс займётся её рукой, так что никто сюда не придёт… по крайней мере сейчас…

Подхватив Арриэтту под локоть, Пигрин, всё ещё очень огорчённый, пересёк холл и у подножия большой лестницы остановился.

– Гостиная там, наверху. Они обычно называют её салоном. Там есть и другие комнаты, и в некоторые можно попасть через окно, вскарабкавшись по плющу…

Но Арриэтта никак не отреагировала на его слова, уставившись невидящим взором куда-то в пространство. Ей до сих пор мерещился противный запах подгоревшего тушёного мяса. Да, именно для этого, видимо, и нужна обитая сукном дверь: чтобы подобные запахи не попадали в дом.

– Вот это парадная дверь, – продолжил знакомить Арриэтту с домом Пигрин. – Ты, вероятно, видела её снаружи. А вон там, на подоконнике, телефон. Тут всегда лежат блокнот и карандаш. Бумагу я добываю здесь, иногда беру и огрызок карандаша.

Арриэтта обернулась, и он увидел в её глазах страх.

– Что, если он сейчас зазвонит?

– Они к нему не успеют подойти – мы убежим, – сказал Пигрин. – Идём дальше?

Все двери, мимо которых они проходили, были заперты, и он называл, какие комнаты за ними: столовая, оружейная, курительная…

– А что это за открытая дверь в конце?

– Я уверен, что ты и сама знаешь!

– Откуда?

– Это библиотека.

С лица Арриэтты вмиг исчезло выражение сомнамбулы, и с облегчением она спросила:

– То есть мы сделали круг?

– Да, именно так. И теперь ты знаешь, как твой отец может попасть в кладовку, не выходя на улицу.

– Нет, я этого не вынесу, – покачала головой Арриэтта, когда они подошли к открытой двери. – Мне нестерпима сама мысль, что мой отец пойдёт по этому ужасному открытому полу, где нет никаких укрытий…

– Это вполне можно сделать по ночам, когда Уитлейсы спокойно спят у себя наверху. Я именно так всегда и поступаю. Если они поднялись наверх, значит, больше не спустятся: к вечеру они буквально валятся с ног от усталости.

Оказавшись в библиотеке, Арриэтта наконец расслабилась. Как странно смотреть на комнату с другого конца! Через стеклянные двери был виден кусочек оранжереи и сад за ней. Арриэтта мысленно отметила для себя эту опасную зону: не следует выходить на открытый участок, который хорошо просматривается из библиотеки.

Она на мгновение задержалась, чтобы снаружи рассмотреть сиденье у среднего окна. Вот оно, их будущее жилище! Интересно, а родители уже внутри или Под всё ещё осваивает механизм подъёма и опускания решётки? Пигрин, стоявший у камина, угадал её мысли.

– Их там нет. Видишь – свободная плитка на месте. А твой отец – опытный добывайка – никогда не оставил бы решётку открытой. Они, должно быть, в оранжерее…

Когда они вошли в стеклянные двери, Арриэтта заметила, что все отбитые куски плитки аккуратно уложены на свои места. Мать стояла возле печки и держала крошечную пепельницу так, словно это был настоящий поднос.

– А, вот и вы наконец! – обрадовалась Хомили. – Как же долго вас не было! Здесь вот немного еды: я как раз собиралась её убрать. Твой отец строго-настрого приказал ничего после себя не оставлять…

– А где он сам? – спросила Арриэтта.

Хомили кивнула в сторону сада:

– Там. Немного волнуется из-за Спиллера…

– Значит, он ещё не вернулся?

– Нет, – со вздохом сказала мать.

– Вот те на… – Арриэтта повернулась к Пигрину, но того уже не было рядом: хромая, он шёл к двери, которая вела в холл. – О, Пигрин! Куда ты уходишь? Вернись!

Она поняла, что крикнула слишком громко, и тут же прижала руку к губам.

Пигрин обернулся и посмотрел на неё, почти смущённо, затем перевёл взгляд на Хомили и как-то виновато произнёс:

– Я вернусь, попозже…

Так вот в чём дело, сообразила Арриэтта. В эту минуту ему тяжело было видеть её родителей, потому что подверг огромному риску их драгоценное дитя, и Арриэтта понимала, что он остро осознавал это, поэтому молча смотрела ему вслед. Она успокоит его позже.

Хомили между тем продолжала говорить:

– Если что-нибудь случилось со Спиллером или баркой…

– Пойду поговорю с папой, – прервала её Арриэтта.

– Смотри не пропадай надолго! – крикнула ей вслед Хомили, когда Арриэтта направилась к дыре под дверью.

Отец, совершенно спокойный, стоял на тропинке, и Арриэтта, выбравшись из сорняков, негромко окликнула его.

Не оборачиваясь, Под сказал:

– Вот смотрю на луну. Ты когда-нибудь видела такую луну? И ни одного облачка на небе! Мы даром теряем время… Какая жалость…

Арриэтта действительно никогда не видела такой луны. На улице был ещё день, и бледный диск, похожий на теннисный мяч-привидение, висел на небе, с которого медленно сходил цвет.

– Нам никогда не дождаться лучшей луны, – не унимался Под. – Это прямо как по заказу. Дойти по лужайке до берега… Сгрузить все вещи… Светло будет как днём. И дождя нет. Назавтра погода может измениться.

– У Пигрина есть тележка, – помолчав, сказала Арриэтта.

– Это хорошо, – кивнул Под, – но тележка не даёт света. А нам нужен именно свет. Где же Спиллер?

Арриэтта резко дернула отца за рукав.

– Смотри! Ведь это он, верно? Сюда идёт…

И в самом деле это был Спиллер: выходил из-за угла дома и тащил за собой свою мыльницу! Под, словно превратившись в камень, молча ждал, когда он подойдёт. Облегчение, которое испытывал отец, поняла Арриэтта, было слишком велико, чтобы выразить его словами.

– А, вот и ты! – намеренно сдержанно произнёс Под, когда Спиллер подошёл к ним. – Что там у тебя?

– Ваши инструменты, а ещё новый колчан – я сделал.

Колчаны Спиллер всегда делал из коротких кусков полого камыша, который в изобилии рос на заболоченном участке рядом с озером.

– Ты что, спускался к барке? – изумился Под.

– Я привёл её сюда.

– Сюда? Ты хочешь сказать, к этому берегу озера?

– Она там, среди камышей. Подумал, что так мы быстрее её разгрузим. Ну, она же теперь ближе…

– Так вот чем ты занимался весь день! – Под смотрел на него во все глаза. – Но откуда ты узнал, что мы решили остаться?

– Он предложил вам свой дом, – просто ответил Спиллер.

Повисло молчание, полное удивления. Он знал, что они согласятся. Спиллер, сообразила Арриэтта, со своими острыми инстинктами дикаря, понимал их лучше, чем они понимали себя сами, вот и подогнал тяжёлую барку так близко, чтобы облегчить им переезд!

– Вот те на! – выдохнул Под, и медленная улыбка осветила его лицо. – Сейчас ничего не сделаешь, но зато ночью… Ты что-нибудь ел?

– Да, я выпил яйцо малиновки, – ответил Спиллер.

– Маловато будет. Пойдём-ка внутрь и посмотрим, что там найдётся у Хомили. А эту штуку, – Под кивком указал на мыльницу, – ты можешь затащить в сорняки.

Когда они прошли через дыру под дверью в кухню, Арриэтта бросилась к матери и схватила обе её руки в свои.

– О, мама, хорошие новости! Спиллер вернулся! И папа говорит, что мы сможем переехать сегодня ночью! Вещи…

Договорить ей не дал телефон. Хомили, стоя возле печки и собираясь ответить дочери, аж вздрогнула от неожиданности.

Все четверо, ошеломлённые, застыли словно изваяния, взгляды их были прикованы к дверям библиотеки. Телефон прозвонил четыре раза, прежде чем раздались тяжёлые шаги. Никто из добываек не шевелился.

– Алло! – услышали они мужской голос, затем последовало короткое молчание, и тот же голос сказал: – Нет, завтра она не сможет.

Снова пауза: видимо, как решила Арриэтта, в трубке щебетал женский голос, – потом Уитлейс (а кто же ещё?) сказал:

– Понимаете, она поранила руку…

Опять молчание, и снова голос Уитлейса:

– Возможно, послезавтра.

После очередной короткой паузы послышалось смущённое ворчание Уитлейса (похоже, он был не из тех, кто умеет разговаривать по телефону), затем раздался щелчок: трубку положили на рычаг, и через мгновение – звук удаляющихся шагов.

– Они вернулись, – сказал Под, как только всё стихло. – По крайней мере, он…

Хомили повернула сияющее лицо к Спиллеру и, не скрывая своих чувств, воскликнула:

– О, Спиллер! Как же я счастлива тебя видеть – вот что я хочу сказать!

Она бросилась было к нему, но вдруг остановилась, явно смущённая. Неужели мать собиралась его поцеловать? – пришло в голову Арриэтте. Нет, вряд ли: ведь в прошлом она относилась к нему с неодобрением. Хотя, если речь идёт о Хомили, ничего нельзя знать наверняка…

Под, пребывая в задумчивости, наконец сказал:

– Пожалуй, для нас будет безопаснее подождать снаружи.

– Подождать чего? – не поняла Хомили.

– Ночи, – ответил Под.

– Ох, опять эта лужайка! – воскликнула Хомили. – Пройти по ней один раз, при свете дня, и то было ужасно, а уж пересечь её дважды за ночь… Не знаю, Под, выдержу ли я…

– Тебе и не придётся.

Под сказал ей о барке, и Хомили, выслушав его с удивлённо распахнутыми глазами, опять повернулась к Спиллеру. Ну что: на этот раз поцелует она его или нет? – гадала Арриэтта. Нет, что-то в бесстрастном лице Спиллера остановило мать.

– Спасибо, Спиллер, – только и сказала Хомили. – Большое спасибо.

Под посмотрел вверх через стекло.

– Уже темнеет, так что долго ждать нам не придётся. А теперь, Хомили, вы с Арриэттой отправляйтесь на улицу. Возьмите что-нибудь, чтобы укрыться, и сидите тихонько в траве на краю тропинки. Мы со Спиллером присоединимся к вам позже. Спиллер, поможешь мне открыть решётку, пока в помещении ещё светло?

Спокойно и без суеты мать и дочь отправились выполнять распоряжение отца семейства, хоть им и пришлось немного помучиться, протаскивая одно из пуховых стёганых одеял мисс Мэнсис через узкую дыру под дверью. Вечер для начала апреля выдался необычайно тёплым, и так приятно было дышать свежим, благоухающим цветами воздухом. Набросив одеяло на плечи, Арриэтта и Хомили устроились в траве. Луна тем временем приобретала всё более насыщенный золотистый оттенок, а небо вокруг неё становилось всё светлее. В кустах на противоположной стороне тропинки сонно бормотали птицы, устраиваясь на ночь, изредка издавая высокие нотки, если ссорились. Арриэтта успокаивающе пожала руку матери, и та ответила ей таким же пожатием. А потом они молча сидели, занятые каждая своими мыслями.

К тому моменту, когда Под и Спиллер присоединились к ним, луна сияла вовсю и было светло как днём.

– Тень от деревьев будет хорошим прикрытием, – объяснил Под, опускаясь на траву.

Спиллер уселся рядом с ним с луком в руках и колчаном, полным стрел, за плечами.

Под сцепил руки на коленях и принялся негромко насвистывать сквозь зубы. Звук был раздражающим, но Арриэтта давно знала, что это означает: отец счастлив, – и всё же через некоторое время не удержалась, положила руку ему на колено и прошептала:

– Тсс, папа…

До её слуха донёсся другой звук, откуда-то издалёка: скрип, очень слабый, но постепенно становившийся громче. Спустя пару мгновений она узнала этот звук и шёпотом объяснила:

– Это Пигрин со своей тележкой.

Они вглядывались в темноту и ждали до тех пор, пока крошечная фигурка не появилась посреди тропинки, почти неразличимая в тени деревьев под сияющей луной. Пигрин на мгновение остановился перед дверью в оранжерею в нерешительности, потому что никого не увидел, и Арриэтта тихонько окликнула его.

Пигрин замер и, оглядевшись по сторонам, двинулся к ним. Его немало удивило представшее взгляду зрелище: вся компания, сидящая в рядок.

– Мы переезжаем сегодня ночью, – шёпотом объяснила Арриэтта.

– Я догадался, когда увидел, как Спиллер выходил из-за угла дома, поэтому и взял эту штуку с собой.

– И очень правильно сделал, – похвалил его Под и нагнулся к тележке, чтобы рассмотреть её получше.

– Она ваша, если хотите, – предложил Пигрин. – Там, где я живу теперь, тележка мне, в общем-то, ни к чему.

– Ну, мы ведь можем пользоваться ею и вместе.

Потом Под рассказал Пигрину, что Спиллер перегнал барку поближе и теперь её будет удобнее разгружать.

– При открытой решётке мы впятером за час управимся.

Под встал и осмотрелся. В призрачном полусвете все предметы и лица казались размытыми.

– А почему бы нам не отправиться к барке прямо сейчас? Понимаете…

И в этот миг в неприятной близости раздалось уханье совы, так что Под резко замолчал и упал на землю.

– Ах батюшки… – прошептала Хомили, крепче вцепляясь в руку Арриэтты.

Пигрин спокойно сказал:

– Всё в порядке, но пока нам лучше не двигаться.

– Почему он сказал, что всё в порядке? – дрожащим голосом прошептала Хомили на ухо Арриэтте, но Пигрин услышал.

– Вы сейчас сами поймёте. Смотрите на верхушку этого кедра.

Все уставились на кедр, который теперь ярко освещала луна. Под уселся поудобнее и спустя некоторое время шёпотом спросил:

– Много их там?

– Нет, – также шёпотом ответил Пигрин. – Пока только этот сыч, но на той стороне долины есть сова. Наш сейчас крикнет снова, а через минуту-другую вы услышите, как сова ему ответит…

В точности соответствуя сказанному, сыч ухнул снова, а после нескольких секунд напряжённого ожидания они услышали слабый отклик, почти эхо.

– Это может продолжаться какое-то время, – объяснил Пигрин.

Уханье сов несколько раз пролетело туда и обратно над спящими полями. Но все ли спали? Может, ночные охотники начали выходить из своих нор? Арриэтта с тревогой подумала о лисах.

– Это просто удача, – прошептала Хомили, – что нам не нужно идти через всю эту лужайку.

– Вон он, смотрите, – сказал Пигрин.

Увидела Арриэтта бесшумно скользнувшую тень или ей это только почудилось? Под был уверен, что точно видел сыча.

– Это неясыть, но крупный. Теперь мы можем идти.

Пигрин тоже поднялся и пояснил:

– Да, он не вернётся почти до рассвета.

– Если его подруга живёт на другой стороне долины, то было бы замечательно, если бы он переселился к ней, – пробормотала Хомили, отпуская руку дочери.

– Возможно, так и будет, – рассмеялся Пигрин, помогая ей встать.

Мистер и миссис Платтер тоже видели луну, когда в кухне готовились к своей второй ночной «засаде». Миссис Платтер, закончив делать сандвичи, присела отдохнуть, пока на плите шумно булькали яйца. Мистер Платтер тем временем смазывал машинным маслом кусачки для проволоки.

– Еду можно положить в кошачью корзину.

Миссис Платтер высморкалась и простонала:

– Ох, Сидни, из-за этой простуды я вряд ли смогу пойти вместе с тобой.

– Сегодня ночью дождя не будет, Мейбл. Ты же видела: на небе ни облачка, к тому же полнолуние, да и тепло.

– Знаю, Сидни, знаю, но всё равно…

Миссис Платтер хотела было добавить, что её комплекция не слишком подходит для многочасового сидения в крохотном ялике, на узенькой деревянной скамеечке, но передумала: мужа этим не проймёшь – и решила действовать иначе.

– Что, если ты отправишься сегодня один, а я встречу тебя утром с отличным горячим завтраком?

Мистер Платтер не ответил, сосредоточив внимание на кусачках, которые то раскрывал, то закрывал.

Решив, что это добрый знак, миссис Платтер осмелела и продолжила:

– Кроме того, у меня такое чувство, что сегодня ночью их там не будет.

Мистер Платтер аккуратно вытер кусачки промасленной тряпкой, положил на стол рядом с кошачьей корзинкой, выпрямился и, посмотрев через стол на жену холодными, суровыми глазами, поинтересовался ледяным тоном:

– Откуда такие мысли?

– Ну, они могли прийти и уйти…

Мистер Платтер взял стамеску, провёл пальцем по её краю и объявил:

– Скоро мы это выясним.

– Ой, Сидни, что ты задумал?

– Сниму крышу с их домика.

Теперь пришла очередь миссис Платтер изумляться:

– Ты что, хочешь туда войти, в игрушечный городок?

– Вот именно, – кивнул мистер Платтер и положил стамеску на стол.

– Но ты не можешь… Эти дурацкие маленькие улочки такие узкие, что твои ноги там не поместятся.

– Попробовать-то можно, – парировал мистер Платтер.

– Нет, там обязательно что-нибудь сломается. Туристы рассматривают игрушечный городок только с бетонного мостика…

– Мы не туристы! – отрезал мистер Платтер и, положив обе руки на стол, подался к жене, с холодной яростью глядя в её изумлённое лицо. – Мне кажется, Мейбл, что даже сейчас ты не понимаешь всей серьёзности происходящего. Всё наше будущее зависит от того, поймаем ли мы беглецов! И ты должна быть рядом со мной, чтобы держать наготове открытую кошачью корзину.

– Мы неплохо жили и до того, как они у нас появились… – не очень уверенно произнесла миссис Платтер.

– Неужели? Это называется «неплохо»? – в ярости воскликнул мистер Платтер. – «Чай на берегу реки» совершенно не приносил дохода: большинство туристов отправлялись к Эйблу Потту, потому что считали его игрушечный городок более живописным. Но ведь это глупость! Наш городок куда как современнее. И если ты заметила, то в последнее время было не так уж много похорон, а уж нового строительства, после того как мы закончили микрорайон с муниципальными домами, и вовсе никакого. Да и работа нас ждёт всего лишь одна: прочистить водостоки на доме леди Маллингс…

В выражении лица мужа было нечто такое, что по-настоящему встревожило миссис Платтер. Она никогда не видела его таким разъярённым. Это не могло быть связано с тем, что он столько сил и времени потратил на строительство красивой клетки со стеклянной передней стенкой, в которой надеялся показывать тех малюток туристам. Нет, во всём его поведении появилось какое-то холодное отчаяние.

– Но мы же не бедствуем, Сидни, – напомнила она мужу, – у нас есть некоторые сбережения.

– Сбережения! – презрительно фыркнул тот. – Что такое эти наши ничтожные сбережения по сравнению с тем состоянием, которое было у нас в руках?

Миссис Платтер встревожилась: насколько ей было известно, они сумели скопить несколько тысяч фунтов.

– Вбей наконец себе в голову, Мейбл, – продолжил между тем мистер Платтер, – что ни один здравомыслящий человек в мире не поверит в существование таких созданий, пока не увидит своими собственными глазами, как они ходят, говорят, едят…

– Но как же маленькая ванная комната, которую ты сделал для них? Они ведь могут прятаться там весь день и вообще не выходить к публике, как некоторые животные в зоопарке…

– О, я бы что-нибудь придумал, чтобы заставить их выйти или, по крайней мере, показаться: возможно, провёл бы электрический ток. Мне всё равно, чем они будут заниматься после полуночи, но утром должны выходить к посетителям.

– Но как ты можешь быть уверенным в том, Сидни, дорогой, что мы их найдём? – в панике воскликнула миссис Платтер: настроение мужа её пугало. – Предположим, их нет в игрушечном городке. Что тогда? В них всего-то пять-шесть дюймов, так что могут забиться в любой угол.

– Мы их обязательно найдём, – медленно произнёс мистер Платтер, с нажимом выговаривая каждое слово, – сколько бы времени на это ни потребовалось, потому что мы единственные, кто знает об их существовании!

– Мисс Мэнсис тоже знает…

– Кто такая эта мисс Мэнсис? Неадекватная старая дева, которая не может даже гуся прогнать! – Он рассмеялся. – Нет, Мейбл, таких, как мисс Мэнсис, я не боюсь.

Мистер Платтер встал из-за стола, и жена обрадовалась, что он немного успокоился.

– Что ж, нам, пожалуй, пора идти. Ночь сегодня тёплая…

Он положил в кошачью корзинку кусачки и стамеску, а миссис Платтер добавила сандвичи и бутылку с холодным чаем и спросила:

– Взять для тебя кусок кекса?

Ответа не последовало, поэтому, прихватив плащ, она тихо вышла следом за ним через парадную дверь.

Несмотря на тёплую погоду, спокойный свет луны и путешествие без приключений вниз по ручью, вечер для Платтеров выдался не особенно приятным. Для начала им пришлось ждать, пока Эйбл Потт погасит свою лампу.

– Что-то он сегодня долго не ложится, – пробормотал мистер Платтер. – Надеюсь, не гостей принимает…

Потом на дороге за его коттеджем они увидели человека на велосипеде, а когда тот проезжал мимо – слишком медленно, чтобы мистер Платтер не начал нервничать, – узнали высокий головной убор констебля. Что здесь в такое время делает мистер Памфрит? – задумался мистер Платтер.

– Возможно, – сказала миссис Платтер, ёрзая на неудобном узком сиденье, – он совершает объезд каждый вечер…

– Как бы там ни было, – решил мистер Платтер, – но можно начинать потихоньку резать проволоку.

Они привязали лодку к высокому железному столбу, на который с изумительной точностью была натянута и прикреплена колючая проволока, но при первом же щелчке кусачек с громким звоном отлетела. В полнейшей тишине мирной апрельской ночи Платтерам этот звук показался громче выстрела из пистолета.

– Лучше нам подождать, пока он погасит свет, – прошептала миссис Платтер.

Мистер Платтер снова сел, нервно постукивая кусачками по колену и не сводя глаз с освещённого окна в доме мистера Потта.

– А что, если мы пока немного перекусим? – предложила миссис Платтер шёпотом. – Кошачья корзинка станет полегче, да и место в ней освободится.

Мистер Платтер нервно кивнул, но даже шуршание разворачиваемых сандвичей с холодным жареным беконом казалось слишком громким в освещённой луной тишине. Миссис Платтер забыла взять с собой чашку, поэтому пить остывший чай им пришлось прямо из бутылки. Они бы предпочли что-нибудь горячее, но в те времена термосы, обтянутые кожей, с серебряными крышками, были только изобретены, поэтому стоили дорого. Мистер и миссис Платтер к тому же о них и вовсе не слышали.

А между тем свет в комнате Эйбла Потта всё ещё горел.

– Чем можно заниматься в такое время? – раздражённо пробормотал мистер Платтер. – Обычно в восемь тридцать он уже в постели. Нет, у него точно гости.

Но никаких гостей у мистера Потта не было. Он просто сидел за своим рабочим столом, вытянув вперёд деревянную ногу, и, близоруко щурясь, рассматривал дело рук своих – заново покрашенные крошечные плетёные калитки, самые разные по форме и размеру, которые предназначались для миниатюрных садиков перед домиками в его любимом игрушечном городке. На Пасху он будет открыт для посетителей, и к этому времени всё нужно привести в идеальный порядок.

Наконец – Платтерам ожидание показалось вечностью – мягкий свет лампы погас. Из предосторожности они подождали ещё немного и наконец принялись за работу, решив, что теперь им ничто не мешает. Мистер Платтер быстро и умело срезал проволоку со столба. Натяжение ослабло, и она уже не отлетала с таким громким звоном, так что вскоре он смог отогнуть целую секцию.

– Готово!

Мистер Платтер забрал у жены кошачью корзинку, чтобы помочь выбраться на берег – после дождя, прошедшего предыдущей ночью, было немного скользко, – и провёл через проём в проволоке.

Миниатюрный городок в ярком свете луны был как на ладони: мистер Потт расположил его под небольшим уклоном к ручью. Рельсы игрушечной железной дороги и шиферные крыши сияли серебром. Соломенные крыши выглядели чуть более тусклыми, но миниатюрные извилистые дорожки и лужайки хорошо просматривались в ночной темноте. С того места, где стояли, Платтерам был виден Виноградный коттедж, тот самый домик, который мисс Мэнсис когда-то обустроила для добываек. Только вот как к нему подобраться? – вот в чём вопрос.

– Иди за мной след в след, – велел мистер Платтер жене.

Ему приходилось следить, чтобы дорожки были достаточно широкими для его ступни, и аккуратно переставлять ноги. Получалось очень медленно, но с горем пополам они всё-таки добрались до крошечного домика, откуда полгода назад украли тех созданий. История повторяется, хмыкнул про себя мистер Платтер, аккуратно приподнимая стамеской край крыши, что оказалось на удивление легко. Кто-то, видно, здесь уже поработал, решил мистер Платтер, включив фонарик, чтобы было лучше видно, и заглянул внутрь.

Дом оказался пустым, заброшенным, а в ту ночь, когда они схватили этих малюток, здесь была полная обстановка: стулья, столы, шкафчики с ящиками, кухонная утварь, одежда в гардеробах. Сейчас здесь ничего, кроме плиты и крошечной фарфоровой раковины, которые крепились к полу, не осталось. Миссис Платтер, заглянув в домик вслед за мужем, заметила у парадной двери что-то белое, осторожно подняла и узнала фартук, тот самый, что был на одной из малюток (Хомили порвала его, когда они убегали). Миссис Платтер положила находку в карман, и мистер Платтер выругался, громко и довольно грубо, что ему было совершенно несвойственно. Вне себя от злости, он выпрямился и неосторожно шагнул назад. Раздался звон разбитого стекла: один из миниатюрных магазинчиков мистера Потта оказался раздавлен.

– Тише, Сидни, – взмолилась миссис Платтер хриплым шёпотом, а потом, оглянувшись, в испуге охнула: – Смотри! Эйбл Потт зажёг свет! Давай скорее выбираться… Идём же! Быстрее!

Мистер Платтер тоже увидел в окне коттеджа свет, причём он становился с каждой секундой всё ярче: мистер Потт, явно что-то заподозрив, прибавлял огонь в лампе. Мистер Платтер пребывал в таком состоянии, что все игрушечные домики показались ему теперь просто кучей мусора, препятствием между ним и яликом, поэтому выбирать, куда поставить ногу, не трудился. До миссис Платтер, которая едва не забыла про кошачью корзинку (такая улика против них!), донёсся звон разбивающегося стекла и шум падающих кирпичей. Это мистер Платтер неуклюже прокладывал себе путь к ручью, спускаясь вниз по холму. Она последовала за ним – задыхаясь, всхлипывая, спотыкаясь.

Наконец они добрались до проёма в проволоке.

– Ох, Сидни, – простонала миссис Платтер, – он сейчас выйдет. Я слышала, как щёлкнула задвижка на входной двери!

Мистер Платтер, уже из ялика, протянул жене руку, но не столько для того, чтобы помочь, сколько для того, чтобы поторопить. Миссис Платтер поскользнулась на мокрой земле и упала в воду, но поскольку у берега было совсем мелко, быстро выбралась, и всё же сдержать лёгкий возглас ей не удалось. Мистер Платтер, не обращая на жену больше никакого внимания, схватился за вёсла.

Женщина села на корме, с неё текла вода, и горестно прохныкала:

– Ох, Сидни, я знаю: он гонится за нами!

– Пусть попробует догнать! – рявкнул мистер Платтер. – Что мне этот старый Потт со своей деревянной ногой! В реке и раньше находили утопленников…

И он что есть сил принялся грести против течения.

Когда они оказались наконец дома, в безопасности, миссис Платтер сразу же отправилась на кухню, поставила большой чайник на самую горячую часть плиты и поворошила горячие угли, чтобы разгорелись получше. Её простуда настолько усилилась, что она опасалась, как бы не было жара. Сунув руку в карман, вместо носового платка миссис Платтер вытащила основательно замызганный крошечный фартук и брезгливо бросила на стол. Платок нашёлся в другом кармане, только оказался совершенно мокрым.

– Будешь что-нибудь: чай или какао? – спросила миссис Платтер мужа, вошедшего следом за ней. – Сейчас вода закипит, а я пока поднимусь наверх, переоденусь в сухое…

– Пожалуй, выпью какао, – сказал мистер Платтер и, подобрав фартучек, принялся с любопытством его рассматривать.

Жена была уже возле двери, когда он её окликнул и спросил:

– Кстати, Мейбл… что ты сделала со всеми теми вещами, которые они оставили у нас в мансарде?

– Выбросила, разумеется… Да там и оставлять-то было нечего…

Прежде чем муж успел спросить о чём-нибудь ещё, миссис Платтер вышла из кухни.

Мистер Платтер медленно опустился на стул, в задумчивости расправив крошечный фартучек перед собой на столе, и уставился на него, а через мгновение его лицо начало расплываться в почти торжествующей улыбке.

– Леди Маллингс… – пробормотал он себе под нос.

Арриэтте предстояло вспоминать эту весну как самое счастливое время в жизни. С той самой ночи их переезда в новый дом внутри сиденья под окном, когда они, уставшие от перетаскивания вещей, наконец уснули в своих собственных маленьких кроватках среди наваленной горой остальной мебели, каждый день был интересным и волнующим. Неделя за неделей отец старался изменить их жизнь к лучшему.

Его изобретательность не знала границ. Несмотря на то что инструментов у него было предостаточно, он сделал и новые. Как и предвидела Арриэтта, куча вещей в бывшей кладовой для дичи стала для него неисчерпаемым источником добывания. Там было всего столько, что у него даже появилась возможность выбирать.

Первым делом он занялся обустройством внутри старого камина кухни для Хомили. Жена не желала готовить в мрачном гулком помещении, похожем на закопчённый собор, и говорила, что у неё всё время такое чувство, будто кто-то наблюдает за ней из темноты и того и гляди бросится. Для начала Под, Спиллер и Арриэтта передвинули полки поближе к очагу, заменили ручные вилы медным колёсиком из разобранных высоких настольных часов, валявшихся в бывшей кладовой для дичи, установив его на стержень, чтобы Хомили могла, вращая колёсико, менять температуру нагрева от тлевших внизу углей. На внешнем крае колёсика можно было готовить как на медленном огне, ближе к центру – жарить. Старая помятая жестяная коробка из-под табака, отчищенная и выпрямленная, превратилась в небольшую жаровню: Под снял с неё петли и приделал к крышке ручку. Из двух белых кафельных плиток он сконструировал стол, отчего Хомили пришла в восторг: их было так легко вытирать.

Но как сделать стены для новой кухни? Как уменьшить пространство, чтобы стало уютнее? Эту задачу Поду поначалу никак не удавалось решить. В бывшей кладовой для дичи было много старых прочных картонных коробок из-под консервов, чайных коробок, клееной фанеры и прочего строительного материала. Но вот как протащить большой плоский предмет через очень маленькое отверстие, которое вело в камин? Проход под полом (теперь отчищенный и отмытый) был слишком узок для любого предмета, который мог бы служить стеной для кухни. Твёрдые обложки от двух больших старых атласов, которые Под приметил на полках в библиотеке, подошли бы для этой цели идеально. Но как их втащить? Оставалось только взобраться на крышу и сбросить их в каминную трубу. И опять проблема: поднять обложки вдоль стены дома на крышу дело слишком трудоёмкое. И потом, каминные трубы в том месте, где выходили на крышу, могли оказаться слишком узкими.

В конце концов решение проблемы предложил Пигрин.

– А что, если построить маленькую комнатку из картона в тёмном углу кладовой для дичи, потом снова её разобрать на части? Я намочу листы картона в глазной ванночке, чтобы стали мягкими, мы свернём их в трубочку, перевяжем верёвкой и превратим в цилиндры. Их легко можно протолкнуть через решётку, а потом протащить по проходу под полом. Затем вы снова соберёте свою кухню вокруг очага в старом камине. Пару дней Хомили поготовит на большом огне, а стены за это время высохнут и снова станут твёрдыми…

Под, в полном восхищении от его предложения, всё же добавил:

– Но для начала нам нужно как-то их выпрямить.

– Это вовсе не трудно, – сказал Пигрин, – они же будут мокрыми. Можно положить на них ту обложку, которая прикрывает выход на ступени, и походить по ней, если какая-нибудь из частиц не распрямится сама.

Арриэтте и Хомили поручили отмыть древние камни очага в старом камине, собрать и аккуратно сложить запасы дров, рассортировать жестяные крышки и винтовые пробки от бутылок, в которых готовили себе еду Панельные. Им просто повезло, что Пигрин оказался рядом с Арриэттой, когда та собралась выбросить большую помятую жестяную крышку с чем-то похожим на застывшую патоку.

– Не выбрасывай! – успел остановить её Пигрин. – Дай я сначала посмотрю…

Арриэтта с отвращением протянула ему крышку, но увидев, как на лице Пигрина появилась улыбка, стоило ему только понюхать жуткую на вид субстанцию, была несказанно удивлена.

– Это клейкая смесь со смолой, которую делал Панельный, – объяснил ей Пигрин и с торжественным видом отнёс драгоценную ношу в безопасный угол. – Твой отец будет рад этой находке!

Второй мозговой штурм случился после того, как новые стены кухни установили вертикально. Частицы картона крепко склеили между собой с помощью полос, которые Под вырезал из сухой, но грязной половой тряпки, выброшенной Уитлейсами. У маленькой комнатки не было потолка, поэтому дым от очага уходил в каминную трубу. Под вынул страницы из маленькой книжицы под названием «Эссе» Эмерсона[3], приклеил корешок к картонной стене, а переднюю часть переплёта превратил в «плавающую» дверцу, вырезав в стене отверстие по размеру.

И всё равно, несмотря на мастерство Пода и блестящие идеи Пигрина, кухня не получилась красивой. Картонные стены были не слишком чистыми, со следами от башмаков, хоть Хомили и тёрла их изо всех сил, а также впитали запах сажи, пока сохли на полу. Невозможно как следует отмыть камни очага, если в твоем распоряжении лишь вода, собранная по капле в глазную ванночку, так что приходилось их как можно тщательнее подметать головками чертополоха.

И тут Пигрину в голову пришла очередная блестящая мысль. Рулон холста на верхней полке в библиотеке тоже по форме напоминал цилиндр, так что, скрученный и связанный, его можно было легко столкнуть вниз. Под снимет плитку в новом камине, и вдвоём они смогут протолкнуть холст в отверстие.

Сказано – сделано. Кухня Хомили засияла белизной, а окружающие её стены стали только крепче. Корешок книги они прикрыли изнутри холстом, спрятав концы ткани, и маленькая кожаная дверца теперь стала именно тем, для чего и задумывалась.

– А если холст загрязнится от дыма, – сказал Пигрин, – то в бывшей кладовой для дичи полно побелки…

– Может, позже я сделаю что-то наподобие колпака над очагом, – проговорил Под, – но пока Хомили будет рада и этому…

Он улыбнулся Пигрину. Поэты и художники, возможно, и в самом деле не слишком мастеровитые (что бы это ни значило), но идеи у них отличные.

– Ты уверен, что этот холст не понадобится тебе самому? – уточнил Под.

– Там его ещё много, – ответил Пигрин, с удовлетворением рассматривая обрезки холста на полу.

Хомили наотрез отказывалась общаться с Хендрири, пока не будет готова кухня, заявив Поду: «Кухня – это сердце дома. Пусть пока бедлам в комнате: у нас будет время со всем этим разобраться не торопясь, но кухня…»

А потом, конечно же, появились привидения, но, как и предсказывал Пигрин, Арриэтта быстро к ним привыкла, хотя её отношение к ним было особенным. Ей так и не удалось понять, почему они неожиданно появляются и столь же неожиданно, без всякой видимой причины, исчезают на многие недели. В этом определённо не было никакой логики.

К шагам Арриэтта привыкла быстро. Как правило, они раздавались после того, как телефон прозвонит три раза. Впервые она услышала их, когда они с Пигрином стояли в библиотеке. Приготовившись убежать в оранжерею, если донесётся стук подошв по плиткам главного холла, после короткой паузы Арриэтта услышала медленные тяжёлые шаги: кто-то спускался по главной лестнице. Кто бы это мог быть? Явно не миссис Уитлейс: у неё шаги быстрые и лёгкие, и не мистер Уитлейс, который всегда ходил не торопясь, если не нёс что-нибудь очень тяжёлое.

Шаги стали громче, как будто кто-то пересёк холл. Арриэтта напряжённо ждала, когда неизвестный снимет трубку и раздастся человеческий голос, но ничего не произошло, если не считать глухого стука, после которого внезапно наступила тишина.

Арриэтта с тревогой повернулась к Пигрину и, увидев, что он едва сдерживает смех, смущённо прошептала:

– Никто не ответил по телефону…

– Ну да: это же привидение…

– Ой, мамочки! – воскликнула Арриэтта. – Ты имеешь в виду…

– Всего лишь шаги – я рассказывал тебе о них, – всё так же с улыбкой ответил Пигрин.

– Но я не понимаю… Ты хочешь сказать, что они слышат звонок телефона?

– Нет, конечно же нет! – со смехом воскликнул Пигрин. – Телефон не имеет к этому никакого отношения – это всего лишь совпадение. Всё в порядке, Арриэтта, тебе нечего бояться: Уитлейсов нет дома.

Да, Пигрин прав: настоящая опасность исходит от человеков, а не от безобидных шумов, какими бы неземными они ни казались. Чувствуя себя дурочкой, Арриэтта вышла из библиотеки в оранжерею, залитую солнечным светом, и поклялась себе никогда больше не показывать страха перед шагами.

Вторым привидением была маленькая девочка на лестнице. Честно говоря, в первые недели Арриэтта её не видела по той простой причине, что почти не заходила в главный холл не только ночью, но и днём. Для своих редких визитов в бывшую кладовую для дичи она предпочитала дорогу Пигрина: по плющу до чуть приоткрытого окна. Ей и правда очень не понравилось долгое путешествие по открытому пространству старой кухни, и по возможности она старалась там не бывать. Зато Под во время своих ночных вылазок за разными нужными вещами видел это привидение, от которого исходило слабое свечение, регулярно. Это была маленькая девочка в ночной рубашке и чепчике, которая сидела на корточках у поворота главной лестницы и как будто горько плакала, хотя не было слышно ни звука. Под подробно описывал её ночной чепчик, похожий на младенческий, крепко завязанный под подбородком. Пигрин им рассказал, что у неё погиб брат – вроде бы застрелился, – и поэтому она плачет. Благодаря исходившему от девочки слабому свету Под прекрасно ориентировался в тёмном холле.

Ещё одним привидением был бедный юноша.

В первое утро после переезда в дом священника Арриэтта проснулась раньше всех и через приоткрытую стеклянную дверь заглянула из оранжереи в библиотеку. На полу перед камином лежало нечто похожее на свёрнутый ковёр, но в тот момент она не обратила на это особого внимания. Потом её отвлёк скрип тележки, а затем и неожиданное появление Пигрина.

Арриэтта благополучно об этом забыла, но сразу же вспомнила в тот день, когда, воспользовавшись отсутствием Уитлейсов, Пигрин пытался столкнуть с верхней полки в библиотеке рулон белого холста, так чтобы он упал прямо к ногам Пода, который ждал внизу. Арриэтта на минуту вышла в оранжерею попить воды, а когда вернулась, Пигрин и Под уже поднесли рулон к проёму в облицовке камина, оставленному вынутой плиткой, причём на полу там что-то лежало.

Она опять приняла это за свёрнутый ковёр и подошла поближе, чтобы хорошенько рассмотреть, но это оказался вовсе не ковёр. К своему ужасу, Арриэтта увидела распростёртого перед камином человека и с криком отскочила назад.

Под, слегка запыхавшийся, оттого что нёс задний конец рулона, раздражённо обернулся к ней.

– Ох, да тише ты! Дай сосредоточиться…

Арриэтта прижала ладони ко рту, с ужасом глядя на лежащего. Что с ним: уснул? Умер?..

– Потихонечку… – как ни в чём не бывало проговорил Под, обращаясь к Пигрину, который даже головы не повернул.

– Папа, что это такое? – шёпотом выдавила Арриэтта.

– Это? Да оно часто здесь лежит. Ты, должно быть, уже видела его не раз, – беспечно отозвался Под и обратился к Пигрину: – Подними немного свой конец рулона, а то впереди ступеньки, не забывай.

Наконец, будто вспомнив об отчаянии Арриэтты, он посмотрел на неё:

– Всё в порядке, девочка, не стоит нервничать. Это не человек, а вроде как привидение, поэтому не причинит тебе вреда. Бедный парень, говорят, застрелился. Эй, Пигрин, подними рулон чуть выше, как только войдёшь в проём…

И тут Арриэтта, совершенно ошеломлённая, увидела, как Пигрин прошёл прямо через лежащее на полу тело, а следом за ним Под. Они с отцом были едва заметны в этот момент, но белый рулон холста оставался виден отчётливо.

Наконец Пигрин появился – почти у самого камина – и вошёл в проём, следом стал хорошо виден и Под. Они что-то там бормотали, пыхтели, Под что-то приказывал Пигрину.

Арриэтта осталась одна с привидением и, к немалому её удивлению, первым чувством, которое испытала, была жалость. Не следовало им проходить через него вот так: было в этом что-то неправильное, даже… кощунственное. Ладно Под, тот думал лишь о своём деле, – но Пигрин? Похоже, прожив всю свою жизнь в старом доме священника, он настолько привык к привидениям, что их просто не замечал.

Бедный юноша… Арриэтта придвинулась поближе, чтобы рассмотреть его лицо. Голова юноши была повёрнута набок, так что тёмные завитки волос, чуть прикрывая щёку, ниспадали на пол. Красивое лицо, только очень бледное. Губы слегка приоткрыты, глаза с длинными ресницами – тоже. Жуткое зрелище! Взгляд её скользнул дальше: на рубашку с оборками, бриджи и, совсем далеко, туфли с пряжками. Пальцы откинутой в сторону руки как будто сжимали какой-то предмет, но Арриэтта не сумела его разглядеть. Почему он, такой юный, застрелился? Что его настолько опечалило?

Арриэтта не сводила с него глаз, когда привидение вдруг стало бледнеть, исчезать, а вскоре и вовсе превратилось в ничто, как будто его никогда здесь и не было. А может, и правда не было? Глядя на доски и знакомое тёмное пятно перед камином, она услышала довольный возглас:

– Наконец-то дело сделано…

В проёме среди плитки на камине появился Пигрин, потирая руки.

– Я думал, нам не втащить этакую громадину по ступенькам, но всё оказалось проще некуда. У таких старинных каминов есть одно несомненное преимущество: там очень много места.

Пигрин обернулся.

– А вот и твой отец, так что можно вернуть плитку на место…

Арриэтта проговорила, осуждающе глядя на него:

– Зачем было проходить сквозь него?

– Сквозь кого? Ты вообще о чём?

– О бедном юноше!

Пигрин с облегчением выдохнул и рассмеялся:

– Ах, это! Я думал, ты имеешь в виду своего отца…

– Разумеется, нет! Да и как бы ты мог пройти сквозь него…

– Ну конечно, никак. – Пигрин подошёл ближе. – Послушай, этого «бедного юноши», как ты его называешь, вообще здесь не было. Это всего лишь… игра воображения, отпечаток в воздухе. – Пигрин немного подумал и добавил: – Или во времени, если тебе так больше нравится. Нам же требовалось протащить холст через проём…

– Да, но ведь можно было подождать!

– Ах, Арриэтта, если бы мы ждали, пока привидения появятся или исчезнут, то никогда никуда не попали бы в доме. – Пигрин повернулся к проёму. – Смотри, Под никак не справится с этой плиткой, так что пойду помогу ему…

После этого Арриэтта хоть и не боялась бедного юношу, но всегда старалась обойти стороной.

Когда кухня наконец была закончена, Куранты собрались с визитом к Хендрири в церковь.

– Больше тянуть мы не можем, – сказал Под жене, – иначе Люпи воспримет это как оскорбление. Спиллер наверняка уже сообщил им, что мы здесь…

– Я и не собиралась откладывать визит, – парировала Хомили. – Теперь, когда у меня есть кухня, я готова идти куда угодно. – И, явно довольная, добавила: – И я не прочь посмотреть, какой у них дом. Подумать только: церковь! Забавное местечко они себе выбрали! Интересно, где они добывают еду, в церкви-то?

– Ну, скоро всё узнаем, – ответил Под.

Для визита они выбрали ясное безоблачное утро. Отправились втроём: Под, Хомили и Арриэтта. Пигрин отказался составить им компанию, а Спиллера, как всегда, не было. В гости не ходят с пустыми руками, поэтому Хомили сложила немного гостинцев в мешок для добывания. У всех троих было прекрасное настроение: после стольких дней напряжённых трудов наконец-то можно было передохнуть.

Как же это было странно – идти от дома священника по незнакомой тропинке: в буковой изгороди появились птичьи гнёзда, гравий на дорожке порос мягким мхом.

Спиллер был по обыкновению немногословен, когда описывал, как можно дойти до церкви: «Как увидите водосточную трубу ризницы – значит, пришли».

Едва они проскользнули сквозь частокол калитки, что вела на церковный двор, Арриэтта заметила крошечную фигурку, которая двигалась им навстречу по краю тропинки.

– Тиммис!

Да, это действительно был он, сильно похудевший, немного подросший, с очень тёмным почему-то лицом.

Арриэтта едва не бросилась к нему навстречу, собираясь обнять, но вовремя опомнилась: Тиммис замер как вкопанный, уставившись на неё, словно не мог поверить своим глазам.

– О, Тиммис, мой Тиммис… – прошептала Арриэтта и приобняла было его за плечи, но он сразу же увернулся, словно ему понадобилось что-то поднять с земли. Она нагнулась вместе с ним, не убирая руки с его плеч, и он пробормотал:

– Мне показалось, кузнечик…

Арриэтта услышала, что голос его срывается, и спросила встревоженно:

– Ох, Тиммис, ты плачешь… Почему ты плачешь?

– Нет-нет, я не плачу, – всхлипнул мальчик. – Конечно же, нет…

Он неожиданно повернулся к ней лицом, и Арриэтта увидела его светящиеся счастьем глаза, хотя по щекам катились слёзы.

– Я думал, что больше всегда тебя не увижу.

– Никогда… – машинально, по привычке поправила Арриэтта, как делала это всегда.

– Я шёл тебя искать, – признался Тиммис. – Всё время тебя искал.

– И ты бы дошёл до самого дома священника? Ох, Тиммис, в таком огромном доме тебе никогда бы нас не найти: мы очень хорошо спрятались. – Вытереть малышу слёзы было нечем, и Арриэтта осторожно смахнула их пальцем. – И тебя могли поймать!

– Здравствуй, Тиммис! И что, скажите на милость, вы тут делаете, согнувшись в три погибели? – раздался голос Хомили.

Когда Арриэтта и Тиммис выпрямились, она воскликнула:

– Как же ты вырос! Дай-ка я тебя поцелую! Откуда ты узнал, что мы придём?

– Он не знал, – объяснила Арриэтта. – Тиммис шёл в дом священника, чтобы найти нас.

Хомили вмиг посерьёзнела и строго сказала:

– Больше никогда так не делай: ты не должен ходить один – мало ли кто тебе встретится по дороге. Это могут быть и человеки! Мать-то дома?

– Да, – ответил мальчик, – и отец тоже.

Томмис повёл их к водосточной трубе, которая выходила из отверстия в каменной стене. Рядом с трубой имелось достаточно большое отверстие, так что мог свободно пройти любой добывайка. Тиммис пробрался первым, вёрткий словно угорь, за ним и остальные, хоть и не так ловко.

Оказавшись внутри, под каменной мойкой рядом со ржавым газовым кольцом, они остановились и огляделись по сторонам. Это была просторная комната, хранившая едва уловимый запах старых сутан. В центре стоял квадратный стол, покрытый красной плюшевой тканью, а вокруг него – несколько стульев, таких, какие обычно ставят в кухне. Прямо напротив них располагался встроенный в стену массивный дубовый шкаф с полками, очень большую замочную скважину которого украшали стальные гвозди. Слева от шкафа стояло что-то похожее на коробку: как выяснилось позже, старая фисгармония, – и на этом предмете почти до самого потолка высилась стопка сборников гимнов. Справа расположилась высокая конторка с открытым гроссбухом, чернильницей и тем, что Под принял за набор ручек. Всю стену рядом с конторкой занимали крючки, на которых висели сутаны и саккосы[4]. Ризницу от самой церкви отделяли занавеси из выгоревшего тёмно-красного плюша на деревянных кольцах. Дальний угол занимала уродливая чугунная печка, которую обычно называли «черепаха», с трубой, уходившей в потолок.

У Курантов было достаточно времени всё это рассмотреть, потому что Тиммис убежал предупредить родителей, что к ним гости. Когда он исчез в тёмном прямоугольном отверстии где-то в основании фисгармонии, Хомили пробормотала:

– Так вот где они живут… Интересно, как там внутри…

– Просторно, – сказал Под.

Спустя несколько мгновений появилась Люпи, вытирая руки о фартук. Такого, отметила про себя Хомили, сестра никогда бы себе не позволила в былые дни: тогда она наряжалась и прихорашивалась к приходу гостей. Люпи довольно сдержанно поцеловала Хомили, потом Пода и произнесла с мягкой улыбкой, совершенно ей несвойственной:

– Добро пожаловать, добро пожаловать в дом Господень…

Странное приветствие, подумала Хомили, обратив внимание на то, что сестра очень похудела и стала намного спокойнее.

– Заходите, заходите, – пригласила Люпи. – Хендрири и Тиммис зажигают свечи. Мы так долго вас ждали.

Тут в дыре появился и сам глава семейства с Тиммисом, коричневое личико которого всё ещё сияло от радости. Снова приветствия, вежливые комплименты, затем гостей проводили в дом. Арриэтта, как объявила тётя Люпи, стала настоящей юной леди, а Хомили очень похорошела.

Всё далеко не маленькое помещение заливал свет от множества свечных огарков, расставленных в ёмкости всех видов и форм. Они его и согревали, а не только освещали. И Хомили, глядя на знакомые предметы мебели, подумала, что сейчас, в этой просторной комнате, они выглядят гораздо элегантнее. Вот, например, кресло из табакерки, которое когда-то принадлежало им, она вообще узнала с трудом. Сколько времени ей потребовалось, вспомнила Хомили, чтобы сделать для него подкладку и обивку, зато теперь им можно гордиться.

Хомили выложила принесённые с собой гостинцы на один из столов и, пока Люпи суетилась вокруг них, села на стул с прямой, как палка, спиной. Сестра тем временем аккуратно налила в распиленные ореховые скорлупки вина и сказала:

– Можете пить с чистой совестью: его ещё не освятили…

Хомили её слова удивили, но всё же глоток она отпила.

– Или вы, может, предпочитаете моё домашнее, из крыжовника? – предложила Люпи.

– Нет-нет, – заверил её Под, пригубив вина. – Я никогда особенно не любил крыжовенное вино: слишком уж густое да крепкое…

– А вот Хендрири очень к нему неравнодушен…

– Главное – знать меру, – сказал Под, следуя за Хендрири, который стал показывать ему дом.

– Вот здесь, – указал он на дыру-вход, – были когда-то педали. Вон там, – устремил он взгляд вверх, – были мехи, но потом, когда выносили сломанную фисгармонию из церкви, освобождая место для органа, их сняли, зато трубы остались. Люпи развешивает на них одежду для просушки…

– Хендрири очень хорошо выглядит, – заметила Хомили, сделав ещё один крошечный глоток вина.

Арриэтта вдруг подумала, почему взрослые, если давно не виделись, говорят друг другу неправду. С её точки зрения, дядюшка Хендрири выглядел вовсе не хорошо: стал ещё костлявее, а его неопрятная клочковатая бородка начала седеть. Неужели и она выглядит так «хорошо»?

А тётушка Люпи между тем продолжила:

– Даже не знаю, что и сказать… Мальчики не живут теперь с нами, и добывание ему даётся нелегко. Но ничего, мы справляемся: кое-что приносит Спиллер, и дамы бывают здесь дважды в неделю…

– Какие дамы? – удивилась Хомили, подумав, уж не те ли, что имеют отношение к Господу.

– Они приходят украшать церковь цветами и всегда приносят с собой что-нибудь перекусить. И мы этим пользуемся. Пока мисс Мэнсис не накроет на стол, корзинки стоят на полу. После того как закончат работу, они всегда устраивают здесь дружеские чаепития.

Арриэтта вскочила с кресла и воскликнула:

– Мисс Мэнсис?

Её услышал только Тиммис, а тётя Люпи, не заметив, как она разволновалась, продолжила:

– Да, но не она одна. Сюда приходят ещё леди Маллингс и миссис Крабтри. И миссис Уитлейс, конечно. Она готовит больше всех: кексы, пирожки с мясом и много чего ещё. И должна признаться тебе, Хомили, что слушать их разговоры – это такое развлечение. Я просто сижу здесь тихонько и слушаю. С тех пор как мы виделись с тобой последний раз, я так много узнала о человеках, что ты бы удивилась, а то и не всему поверила…

Арриэтта снова медленно опустилась на своё место, и Тиммис, присев на подлокотник кресла, прижался к ней. Что-то из сказанного его матерью её явно заинтересовало, и малыш гадал, что же именно.

– А что, Господь живёт в ризнице? – вдруг спросила Хомили.

– Батюшки мои, нет, конечно! – воскликнула тётушка Люпи, явно шокированная. – Господь только в церкви.

Что-то в тоне Люпи дало Хомили понять, что произносить это слово – «Господь» – следует с благоговением. Громкий голос Люпи упал до шёпота, полного уважительного восхищения, когда она мягко произнесла, словно объясняла ребёнку:

– Ризница – это не часть церкви.

– О, я понимаю… – сказала Хомили, хотя на самом деле не понимала ровным счётом ничего.

– По меркам человеков, – продолжила Люпи, – эта церковь маленькая, а священник очень высокий. Из-за этого у нас и конгрегация небольшая…

– О! – только и смогла произнести Хомили, потому что никак не могла взять в толк, какое отношение к сказанному имеет рост священника.

– Он не пользуется ладаном или чем-то подобным, – объяснила Люпи, – но ему нравятся зажжённые свечи на алтаре. И спасибо ему за это, потому что мы всегда можем взять огарки.

– Это видно, – заметила Хомили, окинув взглядом ярко освещённую комнату.

– Из-за этого многие местные жители ходят в церковь в Уэнт-ле-Крейсе.

– Из-за свечек на алтаре? – удивилась Хомили.

– Да, – сказала Люпи, – потому что тамошний викарий очень мал ростом.

– О да, понимаю… – сказала Хомили, совершенно сбитая с толку.

– Разумеется, церковь хоть и маленькая, как они её называют, но зато куда более знаменитая. И туристы со всего мира приезжают сюда, чтобы взглянуть на крестную перегородку…

– Правда? – растерянно пробормотала Хомили, которая понимала всё меньше и меньше.

– Конечно, когда мы только сюда пришли, времена были тяжёлые. Целую неделю мы прожили на одних лишь бычьих глазах…

– На бычьих глазах?! – воскликнула Хомили в ужасе от того, что ещё ей предстоит услышать.

– Это такие круглые полосатые леденцы, по форме похожие на подушечки для булавок. Мальчики из церковного хора всегда приносят с собой несколько пакетиков и лакомятся во время проповеди. Одно плохо: когда нагреваются, они прилипают друг к другу…

Мальчики из хора или леденцы? Этот вопрос Хомили задала мысленно, но произнести не решалась.

– Маленькие негодники эти мальчишки из хора: хихикают, безобразничают в ризнице, а потом заходят в церковь и поют словно ангелочки. – Люпи не умолкала ни на минуту. – Вот и Томмис много чего от них нахватался.

Тиммис встал с подлокотника кресла Арриэтты и подошёл к матери, словно что-то хотел спросить. Люпи лишь обняла его, с нежностью, но скорее механически: ей столько всего ещё нужно было рассказать Хомили!

– А ты знаешь, какие слова мы впервые услышали здесь?

Хомили лишь покачала головой: откуда ей знать?

– «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас»[5]. Ведь мы действительно трудились и были обременены.

«Да, – подумала Хомили, оглядывая комнату, – это точно: обременены всеми теми вещами, которые когда-то принадлежали нам».

– Разве это не чудесно? И мы действительно обрели покой, с тех самых пор. А какие гимны они поют! Ты даже не представляешь!

И жестом дирижёра размахивая свободной рукой, Люпи пропела:

– «О всех созданиях прекрасных и разумных, о всех созданиях больших и малых…» Больших и малых, Хомили. Никто не знал, что мы здесь, и всё же мы не могли не почувствовать, что нам здесь рады, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Проследив за направлением взгляда Хомили, Люпи добавила:

– Да, дорогая, я знаю: здесь есть кое-что из вещей, которые когда-то принадлежали вам с Подом. Нам и в голову не пришло, что они когда-нибудь вам снова понадобятся: ведь вы просто ушли в ночь… но если ты хочешь что-то забрать обратно – только скажи, с радостью вернём. И если мы можем чем-то вам помочь…

Изумлённый взгляд Хомили метнулся к лицу Люпи. Она не верила своим ушам: ей предлагают что-то взять?! И, кажется, совершенно искренне… Правда, лёгкое дрожание губ Люпи Хомили всё же заметила, да и моргала та как-то нервно. Обернувшись в надежде призвать в свидетели перемен, произошедших с Люпи, мужа, Хомили его не увидела и снова посмотрела в горящие глаза Люпи, ожидавшей ответа.

– О, дорогая, те вещи, которые были в старой наволочке, ты можешь оставить себе. У нас теперь есть всё, что нужно, и даже больше.

– Ты уверена? Это не просто слова?

Хомили услышала облегчение в её голосе и подтвердила:

– Совершенно уверена. Это долгая история. То есть, я хочу сказать, с тех пор у нас тоже много чего произошло, во что ты с трудом поверишь…

– И с нами то же самое, дорогая… – Люпи замолчала, посмотрев на сына, который что-то шептал ей на ухо, потом заметила: – Говори громче, это невежливо…

– Можно мне показать Арриэтте церковь? – спросил Тиммис.

– Почему бы и нет? Если ей интересно…

Люпи явно обрадовалась возможности избавиться от лишних ушей: ведь ей ещё нужно так много рассказать.

Когда дети ушли, Хомили заметила:

– Тиммис так загорел. Наверное, очень много времени проводит на улице?

– Нет, скорее наоборот: совсем мало. Мы никогда не выпускаем его из дому одного.

– Тогда почему… – начала Хомили, но Люпи её опередила:

– Он такой коричневый? Это всего лишь его причуда. Я тебе потом расскажу…

Хомили почти с облегчением услышала в голосе Люпи привычное нетерпение, когда та наклонилась к ней:

– Так на чём мы остановились? Ты собиралась рассказать…

– Это слишком длинная история, – отозвалась Хомили. – Лучше уж ты сначала поведай свою.

Люпи не пришлось просить дважды.

Когда Арриэтта и Тиммис шли через ризницу, из-за занавесей, отделявших её от церкви, появились Под и Хендрири с ореховыми скорлупками в руках, погружённые в беседу.

– Просто замечательно, никогда не видел подобной резьбы, нигде! – сказал Под. – Ничего удивительного в том, что приходят… как ты их назвал?

– Туристы, – с готовностью подсказал Хендрири, – со всего мира!

– В это я могу поверить, – кивнул Под, и они, продолжая беседовать, направились к фисгармонии.

Тиммис и Арриэтта проскользнули за занавеси, и Арриэтта на мгновение замерла. Так вот как выглядит церковь!

Всё просторное помещение с колоннами и арками занимали ряды скамей со спинками. Если человеки называют такую церковь маленькой, то как же выглядит большая? Арриэтту от высоты и пространства охватила дрожь. В церкви странно пахло, и от этого запаха немного закружилась голова. В дальнем конце помещения, за последним рядом скамей, тоже имелись занавеси, очень похожие на те, возле которых она стояла. Свет проникал через разноцветные стёкла окон, заливая помещение, и Арриэтте стало страшновато. Она подошла поближе к Тиммису и прошептала:

– А что там, за теми занавесями?

– Внизу – звонница, из неё выходит лестница наверх, к колокольне, – жизнерадостно объявил Тиммис звонким голосом. – Я сейчас тебе всё покажу. Лестница каменная, поэтому сам я ею не пользуюсь, но выйти на крышу мы сможем.

Арриэтта не разделяла его оптимизма. Каменные ступени! Как добывайки со своим ростом смогут подняться по голой лестнице, предназначенной для человеков? Ступени, покрытые ковром, – это другое дело. Под отлично по таким поднимался в те времена, когда у него была шляпная булавка и лейкопластырь.

– Идём, я покажу тебе крестную перегородку… – потянул её за руку Тиммис, и Арриэтта пошла за ним по центральному проходу. Каменные плиты пола здесь покрывали странные изображения оцепеневших человеков, самых разных, больших и маленьких, но Тиммис не обращал на них внимания.

– Вот она! – объявил он наконец.

Крестная перегородка, отделявшая алтарь от нефа, поднималась от пола по обе стороны от арки в центре и действительно была чудом резьбы по дереву. Через арку Арриэтта могла видеть хоры, где скамьи были установлены не поперёк, как в центре, а вдоль. За хорами располагался алтарь, а над ним – окно с разноцветными стёклами. На алтаре стояли два подсвечника, когда-то украденных, но возвращённых с помощью ясновидящей леди Маллингс, и высокие серебряные вазы с большими букетами цветов, наполнявших воздух тяжёлым ароматом.

Тиммису не понравилась её явно недостаточно бурная реакция, и он подтолкнул её локтем. Арриэтта улыбнулась и сделала несколько шагов назад, чтобы увеличить угол обзора.

Фоном – если можно так назвать нечто настолько хрупкое – служило изящное деревянное кружево из листьев и цветов, среди которых были вырезаны тысячи лиц: человеческих, ангельских и дьявольских. Одни были веселы и лукавы, другие – строги и торжественны. Эти лица, как позже сказали Арриэтте, были подлинными портретами прелатов того времени. Над самым высоким местом арки располагалось более крупное изображение: лицо очень доброе и спокойное, с развевающимися волосами. По обе стороны от него были вырезаны кисти рук ладонями вперёд, которые как будто говорили: «Смотрите…» Или всё-таки «Идите ко мне…»?

Арриэтта повернулась к Тиммису.

– Вон там, наверху – это портрет человека, который всё это вырезал?

– Я не знаю, – сказал Тиммис.

– Или это… – Арриэтта замялась, – портрет Господа?

Тиммис пожал плечами:

– Не могу сказать, но мама называет его Создателем. Ну что, пойдём в звонницу?

– Одну минуту… – попросила Арриэтта. – Я ещё не всё рассмотрела.

На самом верху перегородки она увидела маленькую галерею с замысловатой балюстрадой, на середине которой был вырезан голубь с распростёртыми крыльями. Рассмотрев его, Арриэтта подумала, что птица выглядит как живая: словно только что опустилась на балюстраду или собирается взлететь. Расправленные крылья голубя повторяли форму ладоней внизу и подчёркивали их.

– Красиво… – восхищённо выдохнула Арриэтта.

– Да, к тому же весело, – ответил Тиммис.

Когда они уже шли по центральному проходу, малыш сказал:

– Хочешь посмотреть, как быстро я умею бегать?

– Ну, покажи… – ответила Арриэтта, пожав плечами, и только тут сообразила, что Тиммиса пока не выпускают одного на улицу, поэтому играть он может лишь в церкви.

Оставалось надеяться, что Господь любит маленьких детей. Если тётя Люпи была права насчёт «всех созданий больших и малых», то, пожалуй, должен любить.

С улыбкой глядя, как Тиммис стрелой несётся от неё к занавесям алькова в конце, Арриэтта подумала: да, бегать он умеет – маленькие ножки почти летели.

Малыш остановился перевести дух у самого последнего ряда скамей, как раз перед занавесями. Когда она подошла к нему и вскарабкалась на подушечку для коленопреклонения, её взору предстали аккуратные стопки брошюр на скамье с фотографией церкви, несколько видовых открыток и деревянный, с медной окантовкой ящик для сбора пожертвований, в крышке которого имелась широкая и достаточно длинная даже для письма прорезь. Позади коробки стояла картонка с надписью «Спасибо».

– Как ты думаешь, – спросил Тиммис, ещё не совсем отдышавшись, – если я потренируюсь, то смогу бегать так же быстро, как хорёк?

– Конечно, и даже быстрее! – сказала Арриэтта. – Например, как кролик, они гораздо проворнее хорьков.

Тиммис, явно довольный, позвал:

– Ну что, идём?

Проскользнув под лавкой, он скрылся в щели между занавесями, а следом за ним и Арриэтта. Комната, в которой они оказались, была целиком из камня, но с белым оштукатуренным потолком. Вдоль одной стены стояли три кухонных стула, а всю противоположную занимала ярусами поднимавшаяся вверх лестница, но наибольшее впечатление на Арриэтту произвели шесть круглых отверстий в потолке, из которых свисали вниз длинные верёвки. В нескольких футах над полом на каждой верёвке располагалось похожее на колбасу ватное утолщение. Так вот как они звонят в колокола! С тех пор как поселились в доме священника, Куранты слышали звон лишь одного колокола, и то только во время воскресной службы. Каждая верёвка заканчивалась «хвостом», который кольцами лежал на полу и был тоньше, чем сама верёвка.

– Смотри, как я могу, – заявил Тиммис, вскарабкался по первой верёвке, повисел на ней немного, а потом соскользнул вниз и, приземлившись на «хвосте», скинул башмаки.

Когда они упали на пол, Арриэтта узнала ту самую пару, которую её отец – много лет назад – сшил для старшего брата Тиммиса, и перевела взгляд на свои башмаки, которые совсем износились, потому что до неё их носила Хомили. Арриэтта надеялась, что теперь, когда они по-настоящему устроились на новом месте, отец, будучи отличным сапожником, опять примется шить обувь на продажу. Ему всего и нужно-то – раздобыть старую кожаную перчатку, а в церквях наверняка такие часто оставляют.

– Ну пожалуйста, посмотри на меня! – взмолился Тиммис, стоя на узле и вцепившись руками в верёвку над головой.

Что это он собирается делать? Тиммис полез вверх, всё выше и выше, его руки и ноги действовали чётко и слаженно. Если он мог бегать как мышь, то и карабкался по верёвке ничуть не хуже. Он был даже быстрее мыши и скорее напоминал паука, что плетёт паутину. Вот только верёвка от колокола своим грубым плетением совсем не была похожа на паутину.

Арриэтта изумлённо наблюдала, как Тиммис добрался до потолка и, даже не взглянув вниз, скрылся в круглом отверстии. Арриэтта словно приросла к месту: сколько же времени ему пришлось тренироваться! А она-то считала, что умеет лазать…

Наконец в круглом отверстии появилось маленькое личико, и Тиммис крикнул:

– Видела? Чтобы подняться на колокольню, добывайкам не нужна лестница!

Вниз он спускался медленнее: может, устал после подъёма, – но с верёвки не слез, удобно оседлав узел.

– Так можно добраться прямо до колоколов. А ещё там есть место, откуда попадаешь прямиком на крышу. Раньше у них было шесть звонарей, а теперь остался всего один. Шестеро звонят только на Пасху и ещё в какое-то Рождество.

– Ну и сказал: «какое-то»! – воскликнула Арриэтта. – О Рождестве я знаю всё! Моя мама то и дело вспоминает, как пировали человеки. В пору её юности в доме было намного больше добываек, и именно в рождественские дни они с отцом и познакомились. Какие пиры устраивали человеки! Там было какое-то вкуснющее лакомство – называется «мороженое», – а ещё засахаренные фрукты, сливовый пудинг, пироги с индейкой и с дичью… А какое вино человеки оставляли в бокалах! Мой отец обычно добывал его с помощью помпы от авторучки, дождавшись в складках скатерти, когда все человеки разойдутся. Именно тогда мама начала понимать, каким замечательным добывайкой он со временем может стать. Он принёс ей маленькое колечко, которое человеки зачем-то спрятали в печенье, и мама носила его как корону…

Арриэтта умолкла, вспомнив про то кольцо. Интересно, где оно теперь? Она и сама его частенько надевала…

– И что было дальше? – поторопил её Тиммис в надежде, что история окажется такой же интересной, как те сказки, которые она обычно ему рассказывала.

– Это всё… – со вздохом сказала Арриэтта.

Тиммис, явно разочарованный, помолчав немного, спросил:

– Ну и как вам на новом месте?

– Хорошо. Приходи в гости, и сам всё увидишь…

– Меня не отпускают одного.

– Я могу зайти за тобой…

– Правда? А сказку тоже можешь рассказать?

– Думаю, да.

Тиммис поднялся, ухватившись обеими руками за верёвку, и предложил:

– Теперь, если хочешь, мы можем забраться на крестную перегородку.

Арриэтта замялась, наконец сказала:

– Я не умею лазать так хорошо, как ты… во всяком случае пока.

– Это вовсе не трудно. Зато по этой перегородке попасть куда угодно можно. Я залезаю наверх и оттуда смотрю на человеков…

– На каких человеков?

– На тех самых, которые приходят в церковь. Они меня увидеть не могут – если, конечно, сидеть тихо – и принимают за фрагмент резьбы. Вот почему я крашу лицо в коричневый цвет…

– Чем это? – заинтересовалась Арриэтта.

– Соком грецкого ореха. – Тиммис слегка раскачал верёвку. – Ты не могла бы меня немного подтолкнуть?

С какой скоростью он перескакивает с одной темы на другую!

– Как подтолкнуть? – спросила Арриэтта, немного растерявшись.

– Толкни меня, просто толкни…

Тиммис крепко обхватил руками и ногами верёвку над узлом, и Арриэтта легонько его подтолкнула. Эта верёвка висела чуть ниже, чем пять других: может, из-за того, что ею постоянно пользовались? – да и ватное утолщение выглядело по сравнению с остальными истёртым и замызганным. Кто-то догадался его обвязать с помощью лески кусочком старого ковра. Арриэтта решила, что именно этот колокол звонит по воскресеньям.

– Сильнее! – крикнул Тиммис. – Толкай сильнее!

Арриэтта поднатужилась и, как могла сильно, толкнула его. Тиммис, откинувшись назад от верёвки, принялся раскачиваться, то чуть приседая, то выпрямляясь. Верёвка от колокола двигалась с увеличивающейся амплитудой, поднимаясь всё выше и выше. Один раз Тиммис даже коснулся занавесей, когда те немного раздвинулись. Арриэтта, испугавшись, что он может удариться о стену, крикнула:

– Осторожнее!

Верёвка была такой длинной, что могла отлететь на любое расстояние. Тиммис только рассмеялся, гибкий и бесстрашный, ловким движением тела пустил верёвку по кругу, коснувшись других верёвок, и те закачались, задрожали. Вмиг вся звонница задвигалась, ожила. А вдруг кто-нибудь сейчас войдёт? А что, если колокола начнут звонить? Арриэтта внезапно поняла, что всё это было сделано специально для неё, и, испытав чувство вины, взмолилась, чуть не плача:

– Прекрати, Тиммис, пожалуйста!

Она инстинктивно протянула к нему руки, словно хотела поймать – бесполезный жест при такой скорости, – но едва успела отскочить назад, когда верёвка пролетела мимо и исчезла между занавесями. Тут же где-то что-то упало, и раздался скрежет. Неужели Тиммис ударился о скамью?

– Только бы с ним ничего не случилось! – воскликнула Арриэтта и бросилась к занавесям.

Тиммис, живой и здоровый, стоял на скамье среди разлетевшихся брошюр и по-прежнему держал в руке верёвку. Похоже, только сейчас это осознав, он её отпустил, но Арриэтта была в таком отчаянии, что даже не заметила, как верёвка мягко пролетела мимо неё через приоткрывшиеся занавеси и вернулась на своё обычное место, извиваясь и подрагивая словно живая.

Несколько брошюр валялись на полу, ящик для сбора пожертвований оказался сдвинут в сторону, да и сама скамья – тоже, но, как с облегчением отметила Арриэтта, скамью Тиммис оттолкнул не слишком далеко, поэтому лишь воскликнула, хотя и укоризненно:

– Ох, Тиммис!

– Прости, я не хотел тебя напугать…

Он направился к краю скамьи, снова собирался слезть, но ему было бы слишком высоко, поэтому Арриэтта приказала:

– Стой на месте! Сейчас я помогу тебе спуститься, да и убрать всё здесь надо… Ты не ушибся?

Тиммис всё ещё не пришёл в себя.

– Нет… вроде бы.

– Тогда собери и снова сложи в стопки бумаги, которые разлетелись по скамье, а я передам тебе те, что оказались на полу…

Арриэтта, нагнувшись, чтобы собрать брошюры с каменного пола, не заметила, что Тиммис хоть и двигался, но довольно скованно.

Закончив, она поднялась на цыпочки, чтобы передать ему собранные брошюры и открытки, и для этого мальчику пришлось опасно перегнуться через край отполированной скамьи, но он справился. Наконец все бумаги оказались на своих местах, а вот со скамьёй они справиться не смогли.

– Теперь попробуй вернуть на место ящик для пожертвований: он вроде не слишком тяжёлый…

Ящик оказался тяжелее, чем можно было предположить, но Тиммис справился и с ним. Потом Арриэтта передала ему картонку с надписью «Спасибо», на этом всё было закончено.

Возвращались они поникшие, разговаривать не хотелось, и лишь когда подошли к крестной перегородке, Арриэтта сказала:

– Не думаю, что сегодня мы на неё заберёмся.

Тиммис ничего не ответил: и так было ясно, что ему сейчас не до перегородки.

После этого случая Арриэтта довольно часто заходила в церковь по причине введения «новых правил», которые стали поворотным пунктом в жизни и сделали её по-настоящему счастливой. А всё дело в том, что ей не только разрешили добывать, но и выходить для этого – вот радость-то! – на улицу.

«Новые правила» появились практически сами собой. Для дядюшки Хендрири долгая дорога до огорода становилась всё более утомительной, а Тиммис был ещё слишком мал, чтобы посылать его одного. Иногда он ходил вместе с отцом, чтобы помочь донести добытое, но всё время по обыкновению бегал. Хендрири, подверженного приступам подагры, такое поведение сына раздражало. Пока старшие мальчики жили с ними, то, что тётушка Люпи называла ишачьим трудом, ложилось на их плечи, но в поисках, как сами говорили, независимости они вернулись в их старый дом в барсучьей норе. С ними ушла и Эглтина, чтобы вести хозяйство, поэтому повседневные обязанности тяжёлым грузом легли на отца. «А ведь я уже не молод», – любил приговаривать Хендрири, и с каждым днём повторял это всё чаще.

У Пода не было времени ему помочь: занимался сутки напролёт обустройством их нового жилища. Под решил разделить большое пространство на три отдельные комнаты: маленькую – для Арриэтты, среднюю – для них с Хомили, а самую светлую, залитую солнцем, с решёткой, отвести под гостиную. Перегородки он собирался сделать из обложек тех странных книг, которые не взял с собой Пигрин. «Эссе» Эмерсона в двух томах были самыми большими, поэтому их он установил в первую очередь. Обложки книг меньшего формата он намеревался превратить в двери, а страницы оставил, чтобы оклеить стены.

Хомили считала стены с ровными рядами букв слишком скучными и неинтересными для гостиной: ей хотелось добавить немного цвета – поэтому частенько сетовала: «Ну кому понравится совершенно серая комната? А именно такой она и выглядит, если не подойти поближе».

Арриэтта и Под пытались убедить её, что такой нейтральный цвет зрительно увеличит пространство и станет отличным фоном для картин, которые Пигрин обещал для них написать.

«Понимаешь, мама, – однажды неосторожно заметила Арриэтта, – эту комнату не стоит обставлять чем попало, как это было под полом в Фэрбанксе. Ведь теперь у нас есть красивая кукольная мебель мисс Мэнсис…»

«Чем попало!» – едва не взорвалась тогда Хомили, потому что очень любила ту уютную комнату, особенно шахматную фигурку – коня.

В конце концов мужу и дочери всё же удалось её убедить. Да и что там гостиная: главное – кухня. А она теперь у Хомили роскошная.

Продукты тоже имелись в изобилии: овощи добывали в огороде, да и Спиллер приносил им то пескаря, то рака из ручья, то просто кусочек чего-нибудь вкусненького, хотя никогда не говорил, что это такое.

В библиотеке под сиденьем у окна, среди сваленной в кучу мебели и общего хаоса, Под постоянно что-то пилил и приколачивал, насвистывая себе под нос. Иногда заглядывал посмотреть, как продвигается работа, Пигрин и обязательно приносил что-нибудь из кладовки. К сожалению, это случалось не часто: всё время занимала работа над картинами: он писал их тайком, чтобы каждая стала сюрпризом.

Все были довольны, каждый занимался любимым делом, но, пожалуй, самыми счастливыми себя чувствовали Арриэтта и Тиммис.

В присутствии Арриэтты он больше не носился сломя голову, за исключением тех случаев, когда им грозила опасность: однажды у них была очень неприятная встреча с лаской. По дороге в огород Арриэтта часто рассказывала малышу истории, чтобы не скучал. В эти первые дни весны огород мог порадовать их лишь ростками брюссельской капусты, петрушкой и зимней кормовой капустой, но по мере того как становилось теплее, густой порослью встал салат-латук, явно нуждавшийся в прореживании. Добывайки его замечательно «проредили», а следом и крошечные всходы лука-сеянца, и тимьян. Потом настал славный день, когда Уитлейс начал копать молодой картофель, оставляя в земле множество мелких клубеньков – не больше лесного ореха, – не пожелав с ними возиться. Зато Хомили и Люпи были счастливы: это же замечательное лакомство – крошечные молодые картофелинки, посыпанные нежными листочками мяты. Вот если бы Пигрину удалось ещё раздобыть в кладовке кусочек сливочного масла! Разве можно сравнить эту вкуснятину с большими ломтями старого сморщенного картофеля, такого огромного, что его приходилось катить по пыльному полу до кухни Хомили, как это бывало в Фэрбанксе.

Затем появились первые кормовые бобы, алая стручковая фасоль. На грядках с клубникой и в малиннике начали распускаться листочки. А ещё там, с южной стороны, были загадочные фруктовые деревья. Персики? Нектарины? Сливы? Им остаётся только ждать. Ах, эти заготовки: домашнее вино, сушёные фрукты, маринады!

Поду требовались всё новые инструменты, но бывшая кладовая не подводила: если запастись терпением, то обязательно найдёшь то, что нужно.

Иногда в огороде к ним присоединялся Спиллер и с помощью своего лука и стрел отгонял самых крупных врагов. Наибольшую угрозу представляли голуби: меньше чем за пару часов могли ободрать все молодые побеги ранней капусты, но быстро научились уворачиваться от укусов его крошечных стрел.

Добывать для двух семей не всегда было легко. Для Арриэтты и Тиммиса один побег брюссельской капусты был таким же большим, как целый кочан обычной. Что бы ни добывали, им нужно было взять этого четыре штуки – по две на семью. И всё же в этом тёплом укромном саду они не только трудились, но и проводили долгие часы в веселье и безделье: играли в прятки среди петрушки, а если шёл дождь, то прятались под широкими листьями ревеня и загадывали друг другу загадки. Конечно же, приходилось всё время быть начеку: мог появиться Уитлейс, а ещё в компостной яме жили крысы, но за ними присматривал Спиллер. Они тоже успели познакомиться с уколами его крошечных стрел.

По дороге домой они оставляли добычу Арриэтты под вентиляционной решёткой (откуда её забирал Под) и шли в церковь. Иногда тётя Люпи приглашала Арриэтту остаться на чай, и та с удовольствием соглашалась, чтобы хоть одним глазком увидеть мисс Мэнсис. Пусть она торжественно и пообещала отцу никогда более не разговаривать с человеками, наверняка нашёлся бы какой-нибудь способ сообщить мисс Мэнсис, что они живы и здоровы. Но вот незадача: дамы приходили по средам и субботам, чтобы расставить цветы или сменить воду в вазах, только мисс Мэнсис никогда среди них не было.

Тётушка Люпи, как заметила Арриэтта, успела полюбить «своих» дам, а к негромким разговорам человеков давно привыкла, так как в первом браке носила фамилию Клавесин и жила в гостиной Фэрбанкс-Холла. Именно там, по мнению Хомили, она и набралась изысканных манер, которые были не в ходу среди кухарок и прислуги, а только их и можно было услышать из-под пола кухни. «Хотя, – обязательно уточняла Хомили, – до замужества Люпи жила под водостоком конюшни». Клавесин никогда не открывали, потому что в нём не хватало многих струн, и жизнь Люпи, хоть и казалась возвышенной, была весьма непростой. Им приходилось довольствоваться тем, что оставалось после пятичасового чаепития, да и то добывать с быстротой молнии, когда дамы уже покидали гостиную, а служанка ещё не появлялась, чтобы убрать со стола. Случалось, как Люпи однажды призналась Хомили, что им приходилось пить воду из ваз с цветами, потому что другой не было, и обходиться без еды. Арриэтта даже подумала, что у тёти Люпи такая судьба – обустраивать себе жилище (за редким исключением) в музыкальных инструментах.

Арриэтта с удовольствием слушала истории тёти Люпи о человеках, а потом, вернувшись к ужину, делилась интересной информацией с родителями. Например, почему старый священник живёт теперь не в своём доме при церкви, а на небольшой вилле по другую сторону лужайки. Арриэтта узнала, что миссис Уитлейс приходит в церковь каждый вечер, чтобы убрать ящик для пожертвований в шкаф в ризнице, а ещё – что добротный старый шкаф, встроенный в стену церкви, хранит «бесценные сокровища». По словам леди Маллингс, это золотые и серебряные алтарные подносы, чаша, украшенная драгоценными камнями, изысканные подсвечники, куда более древние, чем похищенные из алтаря, и многие другие реликвии, которые восхищённо описывала тётя Люпи, но Арриэтта забыла их названия.

– Невероятно! – воскликнула Хомили, когда Арриэтта перечислила то, что сумела запомнить. – Кто бы мог подумать!

– Похоже на выставку в Фэрбанксе, – заметил Под.

– Такие вещи следует хранить под замком, – назидательно проговорила Хомили.

– Они и так под замком, – объяснил Под. – Видел я эти дверцы: между ними и ноготь не просунешь.

– Леди Маллингс, – вмешалась Арриэтта, – считает, что все эти вещи следует хранить в банке.

– В банке? – удивилась Хомили, живо представив стеклянную банку из-под джема.

– Да, мне тоже это показалось странным, – призналась Арриэтта.

– Это та леди Маллингс, которая умеет находить пропавшие вещи? – помолчав, спросила Хомили.

– Да, но только для других: ничего из того, что потеряла сама, она найти не может. Тётя Люпи сама слышала, как леди Маллингс жаловалась миссис Крабтри, что потеряла ключ от мансарды и теперь не может достать вещи, которые отложила для продажи на благотворительном базаре. А ещё она постоянно что-то забывает в церкви: зонтик, носовой платок, перчатки…

– Мне бы очень пригодилась красивая кожаная перчатка, – заметил Под.

Спустя некоторое время Арриэтта всё же набралась храбрости и напрямую спросила тётю Люпи, почему больше не приходит мисс Мэнсис.

– Ах, бедняжка! – воскликнула тётя Люпи. – Она приходила, но всего лишь раз, чтобы извиниться. У неё ужасные неприятности…

У Арриэтты упало сердце.

– Что случилось?

– Какие-то вандалы влезли в игрушечную деревню и всё там переломали!

– Всё-всё? – ахнула Арриэтта, хотя и знала, что тётя Люпи склонна преувеличивать.

– Ну, мне, во всяком случае, так показалось. Она в полном отчаянии! Я никогда не видела её такой расстроенной, а мистер Потт и вовсе едва не умер от удара. Негодяи, должно быть, перебрались через ручей: перерезали проволоку и всё такое. И вот теперь они оба – и мистер Потт, и мисс Мэнсис – работают сутки напролёт, чтобы всё восстановить. Бедняги! Им так хотелось открыть игрушечный городок для посетителей на Пасху.

– Когда… – едва не задохнулась Арриэтта, – то есть… как давно это случилось?

– Дай-ка подумать… – Тётя Люпи погрузилась в размышления. – Неделю назад? Нет, раньше… пожалуй, недели две. Сколько вы уже здесь?

– Около двух недель.

– Значит, я права: примерно тогда это и случилось – ночью, в полнолуние…

Арриэтта подалась к ней, так крепко сжав кулаки на коленях, что ногти впились в ладони, и дрогнувшим голосом произнесла:

– Это была вторая ночь после нашего появления здесь.

– Что такое, детка? Ты о чём?

– Ох, тётя Люпи! Если бы мы отложили переезд ещё на одну ночь, всего на одну, как хотела мама, они бы нас схватили!

– Кто «они»? – встревожилась тётя Люпи.

– Платтеры! Они сняли бы крышу, как раньше, а мы были бы в домике! Как мыши в мышеловке!

– Силы небесные… – прошептала тётя Люпи.

– Никакие это не вандалы, а Платтеры!

– Это те человеки, которые собирались показывать вас туристам в стеклянной клетке?

– Да, да! – Арриэтта вскочила.

– Но почему ты уверена, что это они?

– Простите, мне срочно нужно домой! – Арриэтта принялась судорожно искать свой пустой мешок для добывания. – Я должна обо всём рассказать родителям…

– Но ведь теперь вам ничто не угрожает, дорогая. Эти человеки не знают, что вы здесь.

– Очень на это надеюсь, – сказала Арриэтта и, подхватив мешок, торопливо поцеловала тётю.

– Господь обо всём позаботится, – сказала та. – Спасибо тебе за латук. Иди, детка, и будь осторожна.

Забыв об осторожности, Арриэтта так спешила, что едва не налетела на Китти Уитлейс, которая подходила к калитке с другой стороны. К счастью, та что-то напевала себе под нос, и девочка успела спрятаться под край могильной плиты.

Теперь Арриэтта даже могла разобрать, что пела Китти про красивый маленький городок в старом графстве Даун, который остался в её сердце навеки. Решившись выглянуть, она увидела, что Китти крутит на указательном пальце огромный ключ. Ах да! Ведь именно в это время миссис Уитлейс всегда заходит в церковь, чтобы запереть ящик с пожертвованиями на ночь в массивом дубовом шкафу ризницы и проверить, всё ли в порядке. Арриэтта быстро выбралась из-под края могильной плиты и проскользнула между прутьями калитки.

Добравшись домой и выложив родителям новости, Арриэтта поняла, что её рассказ их потряс и встревожил. Правда, на сей раз Под не стал упрекать Хомили, что её упрямство могло стоить им жизни, – она и сама знала. Не время наслаждаться триумфом и посыпать голову пеплом. Главное – теперь им ничто не угрожает; остальное не имеет значения.

– Представляю, как раздосадованы были эти Платтеры! – наконец сказал Под.

– Да они и сейчас в бешенстве, не сомневаюсь, – добавила Хомили.

– Ну, здесь они нас не найдут.

Под с довольным видом оглядел их гостиную, которая начала принимать жилой вид: диван и кресла уже не были сложены как попало, а стояли на своих местах, и они на них сидели.

Хомили поднялась.

– Ужин почти готов, так что не задерживайтесь.

Под ещё раз с удовольствием окинул взглядом гостиную и, словно мысли вслух, объявил:

– Вот ещё вырежу зеркало под размер решётки: у Пигрина много осколков. Когда придёт зима и включат центральное отопление, у нас будет уютное жильё…

За ужином Хомили была непривычно молчаливой и немного отстранённой, а когда все поели, так и осталась сидеть за столом, опершись локтем о стол, подперев ладонью щёку и уставившись в свою тарелку. Под, явно ничего не понимая, спросил:

– Тебя что-то тревожит, Хомили?

– Да не то чтобы тревожит…

– И всё же?

– Так, пустяки… – Хомили начала собирать тарелки. – Вот только…

– Ну же!

Она снова села.

– Вот только… мне бы не хотелось знать про леди Маллингс.

– Но почему? – в недоумении воскликнул Под.

– Мне очень не по душе, что она умеет находить потерянные вещи, – призналась Хомили.

Хомили от души наслаждалась сплетнями про человеков, которые пересказывала ей Арриэтта после визитов в церковь к тёте Люпи. Хоть новость о вторжении Платтеров в игрушечный городок её шокировала и напугала, на другой день она почти забыла об этом. Тревога сменилась облегчением от того, что им удалось убежать, и надеждой на более безопасное и счастливое будущее.

Картины, написанные Пигрином, вызвали всеобщий восторг. Размером с почтовую марку, они, по словам Хомили, «идеально подходили друг к другу и вписывались в интерьер». На каждой картине было что-то одно: шмель с любовно выписанными полосками и прозрачными переливающимися крыльями; цветок с тщательно прорисованными лепестками; полосатая муха; улитка, серебристая, с красноватым отливом и золотисто-коричневыми завитками на раковине, выглядывает из своего домика.

– Невероятно! – воскликнула Хомили. – Как живая! Прямо в руки взять можно… правда, мне совсем этого не хочется. И посмотрите на её глаза на ножках!

Пигрин прикрепил тонкий холст к кусочкам картона и по краю каждой картины нарисовал раму. Рамы выглядели совсем как настоящие, и только дотронувшись до них, можно было понять, что это не так. (Лет шестьдесят спустя, когда в доме шёл большой ремонт, эти картины были обнаружены человеком, вызвали огромный интерес и стали частью коллекции.)

– Пигрин сказал, что это его подарок на Пасху, – объяснила Арриэтта матери.

– Что такое Пасха? – спросила Хомили.

– О, мама, я же говорила тебе! Это такой праздник, в следующее воскресенье. А накануне все дамы придут украшать церковь цветами. Даже мисс Мэнсис! Я слышала, как леди Маллингс это сказала: мол, как бы ни была занята, она обязательно поможет с цветами для Пасхи.

Арриэтта помолчала и вдруг всхлипнула:

– О, мама, как бы мне хотелось, чтобы папа позволил поговорить с ней! Всего один раз! Ведь если подумать, то всем, что имеем, мы обязаны мисс Мэнсис. Эта красивая комната, платяной шкаф, посуда, одежда… Она ведь любила нас, правда любила!

– Ну и что? Все наши неприятности начались с того, что ты заговорила с тем мальчиком. А он нас тоже вроде как любил… – отозвалась Хомили, и в голосе её прозвучал сарказм.

– Любил, – упрямо заявила Арриэтта.

– И много нам это принесло радости? – парировала Хомили.

– Но, мама, он спас нам жизнь!

– Которая оказалась в опасности исключительно по его вине. Нет, твой отец прав: ходи к ним и слушай их сколько душе угодно, но никаких разговоров. И главное – чтобы тебя никто не видел. Ты нам это обещала. К тому же ты получила эту свою долгожданную свободу…

Заметив обиду и недоумение на лице дочери, Хомили добавила чуть мягче:

– А вообще вы с Тиммисом отличные добывайки. И тётя Люпи тоже так думает…

Несколькими днями раньше тётя Люпи и дядя Хендрири приходили к Курантам на чай. Их долго не могли уговорить на это решиться: они не знали, чего ожидать в незнакомом месте, каким был для них дом священника. В последнее время они вообще редко выходили на улицу. Церковь была их территорией, и там они чувствовали себя как дома. И пусть тётя Люпи больше не была толстухой, ей не очень-то хотелось протискиваться через отверстие в каменной стене рядом с водостоком, где всегда есть риск промокнуть до нитки. Под и Арриэтта пришли за ними сами. Под – чтобы проводить чету к открытой вентиляционной решётке, а Арриэтта – чтобы побыть с Тиммисом, обрадовавшись возможности увильнуть от скучного «взрослого» чаепития.

Люпи поразила роскошь, с которой Куранты обставили своё новое жилище. Хомили беззаботно прощебетала:

– Это всё нам подарили. Ну, за исключением стен и дверей, конечно.

Тётя Люпи внимательно осмотрелась и одобрительно кивнула:

– Всё сделано с отменным вкусом. И мне очень нравятся ваши обои.

– Правда? – с деланым изумлением спросила Хомили. – А мне они показались скучноватыми…

На самом же деле теперь она была от них в восторге.

– Я бы назвала их скорее элегантными, – поправила её Люпи.

– Неужели? Я так рада! Разумеется, то, что на них напечатано, можно читать, если правильно повернуть голову…

Тот факт, что ни одна, ни другая читать не умели, обе проигнорировали.

В глазах тёти Люпи зажёгся завистливый огонёк, когда Хомили принесла кукольный чайный сервиз, но она быстро погасила его. То, что он был несколько крупноват, казалось, не имело значения. Мисс Мэнсис всё обыскала, пытаясь найти достаточно маленькие для крошечных пальчиков добываек чашки и не слишком тяжелый чайник. Чашки, с нежным узором из диких незабудок, несмотря на великоватый объём, были всё же необыкновенно хороши, а чайник Хомили никогда не забывала наливать только наполовину.

После чая хозяева повели гостей смотреть кухню. Люпи немного удивил долгий путь по переходу под полом, и она заметила:

– Мне бы не понравилось носить еду так далеко. То ли дело в нашем доме: только и нужно, что сделать шаг назад от газового кольца.

– Да, это очень удобно, – вежливо согласилась Хомили, почему-то решив не объяснять, что они никогда не носят еду «так далеко», а едят со всеми удобствами на столе из плитки перед очагом.

– А зимой, – добавила Люпи, – человеки топят большую чугунную печь в углу ризницы. Но что ещё лучше, огонь поддерживают всю ночь.

– Ах как это хорошо! – похвалила Хомили.

– И удобно: можно сварить суп, потушить мясо…

– Да, ты всегда была хорошей хозяйкой, Люпи.

К этому моменту они уже дошли до ступенек, и Хомили, пропустив Пода и Хендрири вперёд, чтобы хозяин зажёг свечи, остановилась.

Люпи уставилась на ступеньки: её мучило любопытство.

– Кажется, там, наверху, совсем темно…

– Не совсем, – возразила Хомили, уже заметив огонёк свечи. – Идём, сама всё увидишь…

Люпи огляделась почти в ужасе – огромное, продуваемое сквозняками пространство, почерневшие от сажи стены – и не нашлась что сказать. Неужели это и есть их кухня? Тут она увидела в дальнем углу свет и услышала голос Хомили, которая первой вошла в камин:

– Лучше дай мне руку. Осторожнее, не споткнись: галки всё время что-нибудь бросают вниз…

Наклонившись, она убрала с дороги новые ветки и бросила в аккуратно сложенную кучу.

Когда они наконец подошли к двери с надписью «Р. Эмерсон. Эссе», Хомили широко распахнула её, пропуская Люпи вперёд. На её лице при ярком свете двух свечей ясно читалось выражение гордости: весело горящий огонь, разожжённый Подом, полки с посудой, кухонная утварь, подаренная мисс Мэнсис, безукоризненная чистота…

– Очень мило… – всё-таки сумела выдавить Люпи, судорожно вздохнув.

– Да, пожалуй, – скромно согласилась Хомили. – Здесь нет сквозняков, только немного свежего воздуха сверху.

Люпи подняла голову и увидела далёкое небо.

– О, я поняла: мы внутри какого-то камина…

– Да, очень большого. Иногда сюда попадает вода, но только не в этот угол, хотя у дальней стены всё же собирается лужица.

– Тебе нужно завести жабу, – твёрдо заявила Люпи.

– Жабу? Зачем?

– Она будет есть тараканов.

– У нас нет тараканов, – холодно отрезала Хомили.

Такое ляпнуть! Как это похоже на Люпи! Хомили почувствовала себя глубоко оскорблённой, но всё же, провожая гостей обратно к выходу, не удержалась и с опаской взглянула на сложенные в кучу ветки.

Когда мистер Платтер, поднявшись после завтрака из-за стола, апатично направился к задней двери, миссис Платтер окликнула его: – Ты куда, Сидни?

– Запрягать пони, – бесцветным голосом ответил тот (когда-то у них был мальчик для этой работы). – Сегодня мне понадобится двуколка: не ехать же на велосипеде до самого Фордэма – да и холм на обратном пути меня убьёт…

– А что тебе понадобилось в Фордэме? – с ноткой надежды в голосе поинтересовалась миссис Платтер.

Последнее время дела у них шли не очень хорошо: покойников стало меньше, квартал муниципальных домов был достроен. Вдруг муж получил хороший заказ?

– Да вот леди Маллингс просила заглянуть, – сказал мистер Платтер. – Некоторые окна в её доме не открываются после зимы – рамы вроде разбухли, – к тому же она заперла мансарду и потеряла ключ… У нас где-то был ящик с ключами. Не помнишь где?

– Там же, где всегда: на нижней полке в твоей мастерской.

Миссис Платтер вдруг резко встала и воскликнула:

– О, Сидни!

Его удивил столь неожиданный всплеск эмоций, и он буркнул:

– Что ещё?

– Ну как что? Неужели непонятно? Возможно, это наш последний шанс… Возьми с собой тот крошечный фартук – вдруг леди Маллингс согласится нам помочь.

– Ах, это… – Мистер Платтер неловко замялся.

– Тебе следовало сходить к ней давным-давно, но ты уперся: как идти, когда не знаешь, что сказать, – боялся почувствовать себя дураком и всё такое… Надо было показать ей фартук, ещё когда чистил водостоки.

– Не по мне это, Мейбл: ясновидение и всё такое. Фартук совсем крошечный… Что я ей скажу? Откуда он у меня? Это надо хорошенько обдумать. То есть как об этом спросить, когда мы и говорили-то исключительно о водостоках. И мне снова придётся ей напомнить, что счёт она так и не оплатила…

Миссис Платтер подошла к кухонному столу, вытащила из ящика небольшой бежевый конверт и твёрдо положила на стол.

– Тебе только и нужно ей сказать: «Леди Маллингс, если это вас не затруднит, не могли бы вы сказать, где сейчас владелец этой вещи?» И всё, больше ничего. И спроси об этом так, между делом. Это всего лишь слова, Сидни, а что такое слова, если на карту поставлено наше будущее! Просто протяни ей конверт, как будто это счёт или ещё что…

– Ладно, я его возьму, но и свой счёт ей тоже передам, – мрачно заявил мистер Платтер, посмотрел на конверт с отвращением и убрал в карман.

– Как я уже говорила, это наш последний шанс. Ты сам мне рассказывал, что она умеет находить вещи, а ещё эту историю с церковными подсвечниками и кольцом миссис Крабтри. Если у нас ничего не выйдет, то можно отправиться в Австралию.

– Не говори глупости, Мейбл.

– Никакие это не глупости. Для нас здесь нет будущего, если не сможем вернуть этих созданий и показывать в стеклянном ящике, как и планировали. Ты всегда говорил, что они принесут нам деньги! Ну а если нет… твой брат отлично устроился там, в Австралии, и занят тем же бизнесом, что и ты. Помнишь, в последнем письме он намекнул, что был бы не прочь иметь партнёра? И…

– Ладно, ладно, Мейбл! – прервал жену мистер Платтер и поспешно пошёл к двери. – Я же сказал, что возьму конверт.

– Фартук выстиран и выглажен, – крикнула ему вслед миссис Платтер, но муж её уже не услышал.

В доме леди Маллингс дверь мистеру Платтеру открыла неприветливая и чопорная старая горничная, в обязанности которой входила уборка комнат и прислуживание за столом, проводила его в холл и сказала:

– Её светлость спустится через минуту. Прошу вас, присаживайтесь.

Мистер Платтер уселся в одно из кресел с прямой спинкой возле дубового сундука, снял шляпу и положил на колени, а ящик с инструментами поставил на пол. Мистер Платтер всегда входил через парадную дверь благодаря своему статусу похоронных дел мастера и утешителя скорбящих (не просто мастера на все руки!) и всегда с готовностью выполнял мелкие просьбы своих клиентов в надежде на будущие похороны или контракт на строительство.

Когда леди Маллингс наконец появилась, он понял, что она спешит: дама быстро спустилась по лестнице, уже в шляпке и вуали, на ходу надевая перчатки. В ту же минуту через заднюю дверь вошёл её садовник с двумя большими корзинами, наполненными самыми разными весенними цветами.

– А, мистер Платтер! Рада вас видеть. Мы здесь оказались в ужасном положении…

Гость учтиво поднялся, и хозяйка тепло потрясла его протянутую руку.

– Как поживаете? Как миссис Платтер? Надеюсь, у вас всё хорошо? Мы не можем попасть в мансарду, а там находятся вещи для благотворительной лотереи и приёма в церковном саду в начале Пасхальной недели. А эти новые окна, которые вы установили прошлой весной, после зимы невозможно открыть. Есть ещё кое-что… Паркинсон вам всё объяснит… Цветы замечательные, Генри! – без паузы протараторила леди Маллингс, повернувшись к садовнику. – Вы уверены, что сможете донести их до церкви? Это далеко! Нам же ни к чему опять больная спина, правда?

Когда корзины вынесли на тротуар, леди Маллингс обратилась к мистеру Платтеру:

– Мне очень жаль, что приходится беседовать с вами в такой спешке, на ходу, но Пасха уже завтра, и у нас осталось совсем мало времени для украшения церкви. И так каждый год: не в Страстную же пятницу этим заниматься…

Мистер Платтер ринулся вперёд, чтобы успеть перехватить её, пока она не вышла за дверь.

– Одну минуту, миледи…

– Если только одну, мистер Платтер: я уже опоздала…

Вынимая из кармана два бежевых конверта, гость затараторил:

– Могу ли я взять на себя смелость добавить сегодняшний счёт за работу к тому, что за водостоки?

– Разве я не заплатила вам тогда, мистер Платтер? – удивилась леди Маллингс.

– Нет, миледи. Вы, должно быть, забыли.

– Боже мой, простите меня. Я старею и глупею! Да-да. Добавить сегодняшний счёт к счёту за водостоки? Разумеется, разумеется. А теперь я действительно должна…

– Минуту… Скорее всего, я уже закончу и уйду, когда вы вернётесь из церкви, – быстро проговорил мистер Платтер, с трудом сдерживаясь, чтобы не ухватиться за дверь.

– Тогда пошлите счета по почте! Хотя нет, чековая книжка у меня всегда с собой. Когда здесь закончите, почему бы вам не зайти в церковь? Я буду там почти весь день. Это ведь недалеко…

– Хорошо, миледи, я так и сделаю.

Один бежевый конверт мистер Платтер убрал в карман, а другой протянул ей. Это был трудный момент, но он решил идти до конца: от таких клиентов можно ожидать чего угодно. К тому времени как он придёт в церковь, леди Маллингс может куда-нибудь уйти – к примеру, на чай к мисс Мэнсис или к любой другой из дам. Не гоняться же за ней по всей деревне!

– Ещё кое-что, миледи… Прошу прощения, но задержу вас ещё на пару секунд…

Леди Маллингс посмотрела на конверт в его руке.

– Это ведь не счёт, правда?

Он постарался улыбнуться, и ему это почти удалось, но рука, державшая конверт, слегка дрожала.

– Нет, это не счёт: просто я пообещал жене…

Мистер Платтер всю дорогу до Фордэма думал, как и что сказать, и решил использовать общеизвестный приём: переложить ответственность на другие плечи.

Леди Маллингс явно колебалась. Ей нравились мужчины, которые старались угодить своим жёнам, и все те годы, что знала мистера Платтера, он был добрым, тактичным, обязательным. Убедившись в том, что садовник уже понёс цветы в церковь, она повернулась к мистеру Платтеру и взяла конверт, оказавшийся мягким. Что бы это могло быть? Наверное, миссис Платтер прислала ей какой-то презент к Пасхе: носовой платок или салфетку… Леди Маллингс заранее растрогалась.

– Моей жене эта вещь очень дорога, – заговорил между тем мистер Платтер. – Она знает о вашем великом даре находить пропавшие вещи, поэтому умоляет – когда выдастся свободная минутка, и если это вас не слишком затруднит – выяснить, кому принадлежит то, что лежит в конверте, и где в настоящее время находится владелец. Прошу вас, не утруждайте себя: не открывайте конверт прямо сейчас, – сказал он, увидев, что собеседница именно это собирается сделать, – ничего срочного.

– Да-да, вы правы: не сейчас. Конечно, я сделаю всё, что смогу, но ничего не обещаю: у меня то получается, то – нет. И никакого «великого дара», как вы выразились, у меня нет: просто время от времени я становлюсь посредником для какой-то силы. Я всего лишь пустой сосуд.

Леди Маллингс опустила руку в свою корзинку для пикника, достала оттуда маленькую сумочку и почти благоговейно положила в неё конверт.

– Передайте миссис Платтер самые тёплые пожелания и скажите, что я очень постараюсь.

Улыбнувшись, леди Маллингс закрыла за собой дверь, а мистер Платтер, в высшей степени довольный собой, чувствовал, что справился с заданием успешно, и всё благодаря собственной предусмотрительности и тщательной подготовке к разговору по пути. Вот только дело было вовсе не в этом. Беатрис Маллингс относилась к тем людям, кто просто не способен думать о других плохо. После смерти мужа и двух сыновей она посвятила жизнь своим друзьям. Любая просьба о помощи, какой бы тривиальной ни казалась, становилась для неё на определённый момент главной целью в жизни, оставляя далеко позади другие обязанности. Она не проявила ни малейшего стремления выяснить, что лежит в бежевом конверте: для неё имело значение лишь то, что это почему-то дорого миссис Платтер, как, вероятно, дорог и владелец вещи.

Поднимая с пола ящик с инструментами, мистер Платтер уже широко улыбался, поэтому куча дополнительных дел, которые приготовила для него мисс Паркинсон, не вызвала у него негативных эмоций. Единственное, что его беспокоило, успеет ли он вернуться домой к обеду. Миссис Платтер пообещала приготовить сегодня тушёное мясо с картофелем по-ланкаширски, его любимое блюдо.

Тем же субботним утром очень рано встала и Арриэтта. Тётя Люпи попросила её забрать Тиммиса пораньше, пока не пришли дамы украшать церковь цветами.

«Их будет очень много, – объяснила тётя Люпи накануне. – Приходят все кому не лень: болтают, снуют туда-сюда, спорят. Нет ни местечка свободного: скамьи заняты плащами и корзинками для пикников. Все ведут себя так, словно находятся в собственном доме. Что Господь всемилостивый думает обо этом, я даже представить не могу. Для нас это просто кошмарный день: мы и шагу не можем сделать из фисгармонии. Продукты, вода… – всё нужно принести заранее. Часами приходится сидеть почти в кромешной темноте – свечу зажигать нельзя, – до тех пор, пока они не разойдутся. Да и после этого мы не чувствуем себя в безопасности: кто-нибудь всегда возвращается – или что-то забыл, или, напротив, что-то принёс. Поэтому, дорогая, ты уж забери Тиммиса пораньше и приведи попозже…»

Ризница действительно, когда Арриэтта вошла туда через дыру в стене утром в субботу, выглядела великолепно: цветы (в корзинах, жестяных ваннах, вазах, баночках из-под джема) стояли всюду – на полу, на столе, на конторке… Занавеси, отделявшие ризницу от церкви, были отдёрнуты, и Арриэтта увидела и там горшки с цветущими кустарниками, и высокие зелёные ветки с бутонами. Всё помещение наполнял густой аромат цветов.

Тиммис уже ждал её, и маленькое круглое личико сияло от счастья. Малыш обрёл настоящее сокровище: Спиллер сделал для него маленький лук и крошечный колчан с миниатюрными стрелами.

– А ещё он научит меня стрелять! – похвастался Тиммис. – И делать стрелы!

Арриэтта обняла его за плечи и с улыбкой спросила:

– И в кого ты собираешься стрелять?

– В подсолнухи, в кого же ещё? Так все начинают. Надо попасть как можно ближе к центру подсолнуха!

Тут вышла тётя Люпи и поторопила их:

– Бегите отсюда скорее: я слышала, как только что к воротам подъехала коляска…

Действительно, накануне вечером, во время ужина, Куранты слышали стук копыт: это двуколки и коляски одна за другой подъезжали к церкви. Наверняка на них и привезли все эти цветы, решила Арриэтта, пока они с Тиммисом пробирались сквозь настоящие джунгли цветущих растений, собранных, казалось, со всех садов прихода.

– Знаешь что, – сказала Арриэтта, как только они выбрались из ризницы и пошли по дорожке, стараясь не попасться на глаза человекам, приехавшим в коляске, – после того как побываем в огороде, мы отправимся обедать к Пигрину!

– Ура! Как славно!

Пигрин учил Тиммиса читать и писать, поэтому дважды в неделю приходил в гостиную Хомили с листками бумаги и огрызками карандашей. Будучи поэтом и художником, он умел превращать занятия в удовольствие. Пигрин всегда оставался на чай, а потом иногда читал им вслух, но Тиммиса в гости к себе в скворечник ещё ни разу не приглашал, потому что считал их предназначенными исключительно для работы в уединении – над книгой или картиной.

– Как это здорово! – воскликнул Тиммис и сошёл с дорожки, намереваясь забраться на плющ, о чём давно мечтал.

Эта солнечная суббота накануне Пасхи с каждой минутой всё больше и больше становилась похожей на каникулы. Тиммис даже мешок для добывания не взял: мама сказала, что у них всё есть, – так что в огороде им нечем было особенно заняться, кроме как играть, находить и дразнить муравьёв и уховёрток, соревноваться, кто ближе подойдёт к присевшей на цветок бабочке. Подсолнухи ещё не выросли, поэтому Тиммис выстрелил в шмеля, чем очень рассердил Арриэтту, но не только потому, что она любила шмелей.

– У тебя всего шесть стрел, а ты уже одну потерял! – попеняла она мальчику и потребовала обещания, что он не будет стрелять до тех пор, пока Спиллер его этому не научит.

Когда часы на церкви пробили двенадцать раз, Арриэтта выдернула три крохотные редиски и росток салата-латука, и они не спеша направились к дому священника, но увидели Уитлейса, катившего по тропинке к церкви тачку, наполненную рододендронами. У Арриэтты тоскливо защемило сердце: её любимая мисс Мэнсис наверняка сейчас в церкви, а она пойти туда не может, даже для того чтобы хоть издали посмотреть на неё.

Пигрину, как всегда, быстро удалось поднять ей настроение. Он очень обрадовался редиске, которую Арриэтта вымыла в купальне для птиц, а молодой салат-латук отлично дополнил восхитительные холодные блюда, которые Пигрин добыл в кладовке.

Весеннее солнце так пригревало, что они собрались было пообедать на свежем воздухе, но потом всё же передумали, решив, что гораздо приятнее поесть в скворечнике-столовой, приоткрыв и подперев палочкой крышку. Обеденный стол Пигрин сделал из круглой крышки от коробочки для пилюль. Арриэтта видела похожую в Фэрбанксе, только Пигрин выкрасил свою в пунцовый цвет. Тарелки им заменяли маленькие круглые листья настурций, а в центре стола, на листе побольше, лежала еда.

– Эти тарелки тоже можно есть, – сказал Пигрин. – Настурция хороша с салатом.

Тиммис решил, что это отличная шутка.

После обеда Пигрин и Арриэтта позволили Тиммису полазать по лианам плюща, но следить, чтобы его никто не заметил с тропинки, и строго-настрого запретили заходить в приоткрытое окно кладовки. Пока малыш резвился, они сидели и разговаривали.

Арриэтта рассказала, как они с Тиммисом иногда наблюдают за церковной службой с крестной перегородки. Маленький рост позволял ему чувствовать себя вполне комфортно на вырезанном виноградном листе, причём опорой для спины служило торжественное лицо епископа в митре. Со своим коричневым лицом Тиммис сливался с резьбой и был снизу совершенно не виден.

Сама же Арриэтта, не желая красить лицо соком грецкого ореха, обычно забиралась на галерею, тянувшуюся по самому верху перегородки. Там можно было, сидя на корточках позади голубя, наблюдать за происходящим из-под его распростертых крыльев. Больше всего ей нравились свадьбы: это было так торжественно, так красиво, – похороны тоже нравились, хотя и чуть меньше, потому что печально, хотя тоже красиво. (Конечно, если это были не те ужасные похороны, на которых в качестве организатора присутствовал мистер Платтер.) У Арриэтты замирало сердце при виде ненавистного лица. Тогда, всего лишь раз подняв голову, она так и не осмелилась сделать это снова. Именно это излечило её от интереса к похоронным ритуалам.

Дойдя до этого места в своём рассказе, Арриэтта спросила Пигрина, почему он никогда не приходит в церковь.

– Ну, для меня это своего рода ступень, – с улыбкой ответил тот и, чуть замявшись, добавил: – Раньше я бывал там чаще…

– До того как там обосновались Хендрири?

– Пожалуй, можно сказать и так, – смущённо согласился Пигрин. – Временами хочется побыть одному.

– Да, – кивнула Арриэтта и, помолчав немного, добавила: – Хендрири тебе не нравятся?

– Я их почти не знаю.

– Ну а как Тиммис?

Лицо Пигрина просветлело.

– Тиммис совсем другое дело! Как можно его не любить? О, этот малыш далеко пойдёт…

Арриэтта вскочила.

– Надеюсь, этого ещё не произошло!

Высунув голову в круглое отверстие скворечника, она внимательно осмотрела плющ и вскоре увидела Тиммиса: он висел вверх ногами над самым окном кладовки и пытался заглянуть внутрь.

Арриэтта не стала его звать, опасаясь, как бы не свалился, да и, в конце концов, он ничего не нарушил: в кладовку не проник – а просто дождалась, пока Тиммис с ловкостью змеи не принял нормальное положение и не продолжил свой путь наверх среди дрожащих листьев плюща. Повода для волнений не было, и она вернулась в скворечник. Для того, кто с ловкостью обезьяны по верёвке взбирается на колокольню, плющ всего лишь детская забава.

Когда Тиммис, разгорячённый и грязный, наконец вернулся, часы на церкви пробили пять, и Арриэтта решила, что лучше отвести его домой.

– Но церковь полна дам, – возразил Пигрин.

– Я имею в виду – к нам домой. Его нужно привести в божеский вид, прежде чем вернуть матери. – Арриэтта вздохнула. – Это был прекрасный день…

– Как долго эти женщины обычно остаются в церкви? – спросил Пигрин.

– По-разному. От количества цветов зависит, я полагаю. Часов в шесть я залезу на тот высокий бук – оттуда всё видно – и посмотрю, что там и как…

– Можно я пойду с тобой?

– Если хочешь…

– Конечно. Время от времени и я не прочь полазать.

Вернувшись с Тиммисом домой, Арриэтта наткнулись на мать, спешившую на кухню, и пошла за ней следом. Обратив внимание на пустоту возле очага, Арриэтта сказала, когда они вошли в сияющую белизной кухню:

– Кто-то переложил все наши дрова.

– Это сделала я, – ответила Хомили.

– Что, одна? – изумлённо воскликнула Арриэтта.

– Нет, конечно: мне помог твой отец. Из головы не выходили эти тараканы…

– И что, действительно были?

– Нет, всего лишь парочка мокриц: это ладно, они ведь чистые, – но Под всё равно вышвырнул их за дверь. Да и к чему они нам, мокрицы? Тиммис, ты только посмотри на своё лицо!

Вот этого-то Тиммис как раз сделать и не мог, поэтому Хомили сама умыла своего любимца, почистила его одежду и пригладила волосы. С соком грецкого ореха пришлось смириться.

В шесть часов, когда Арриэтта залезла на бук, оказалось, что Пигрин уже там, причём, по его словам, «целую вечность»…

– Думаю, все уже ушли: выходили по двое-трое.

Арриэтта оседлала соседнюю ветку, и они оба молча уставились на тропинку. Церковный двор оставался пуст, и минут через двадцать они немного заскучали.

– Пожалуй, мне лучше пойти за Тиммисом, – наконец сказала Арриэтта. – Он ждёт возле вентиляционной решётки: боюсь, как бы не убежал… Да, и спасибо, что наблюдал за тропинкой.

– Мне даже понравилось, – улыбнулся Пигрин. – Это так интересно – рассматривать людей. Никогда не знаешь, чего от них ждать в следующую минуту. Ты сама справишься?

Арриэтта сняла с сучка зацепившуюся юбку и начала спускаться вниз.

– Конечно. А ты разве не идёшь?

– Я лучше останусь здесь и прослежу, чтобы вы спокойно дошли до ризницы.

Когда Арриэтта и Тиммис наконец-то добрались до места, в ризнице царил идеальный порядок. На столе опять лежала скатерть, гроссбух вернулся на конторку, занавеси были аккуратно задёрнуты, но вместо запаха пыли от старых сутан в воздухе витал стойкий и нежный аромат цветов.

Арриэтта, слегка раздвинув занавеси, заглянула в церковь, и от увиденного у неё захватило дух.

– Ты только посмотри, какая красота!

Каждый подоконник превратился в беседку, но поскольку подоконники были высоко, а Арриэтта стояла в самом низу, не всё удалось рассмотреть, но тем не менее буйство ароматов и красок поражало. Тиммис пролез мимо неё и, резко свернув направо, стал карабкаться на своё любимое место на крестной перегородке, крикнув ей:

– Оттуда, где ты стоишь, ничего не видно!

Ну конечно! Арриэтта шагнула было за ним, но тут кто-то прикоснулся к её руке. Быстро обернувшись, она увидела тётю Люпи. Та прижимала палец к губам, и вид у неё был встревоженный.

– Не шумите! – прошептала она торопливо. – Там ещё есть люди!

– Где? – Арриэтта ахнула и оглядела как будто совершенно пустую церковь.

– Сейчас они на крыльце, – пояснила тётя Люпи. – Там привезли ещё целую тачку цветов, так что через минуту принесут их сюда. Нам лучше побыстрей уйти.

– А как же Тиммис? Он на крестной перегородке…

– За него не беспокойся: он будет сидеть тихо, потому что всё сверху видел.

Арриэтта неохотно попятилась следом за тётей Люпи под стол, где их могли надёжно укрыть края скатерти. Хендрири всегда так прятались, если возникала хотя бы малейшая опасность. А от стола до фисгармонии добраться было совсем не сложно.

– Мисс Мэнсис приходила? – по пути тихонько спросила Арриэтта.

– Она и сейчас здесь. И леди Маллингс тоже. Идём, нам лучше поторопиться: сюда могут зайти за водой…

– Я должна увидеть мисс Мэнсис! – заявила вдруг Арриэтта и остановилась как вкопанная, а в следующее мгновение вырвала руку, которую тётя Люпи держала крепкой хваткой, и исчезла под свисающими складками скатерти.

Арриэтта успела заметить встревоженное и ошеломлённое выражение лица тёти, но терять время не могла. Пока бежала вдоль основания крестной перегородки, можно было не опасаться, что её увидят: множество цветов по краю алтаря – отличное прикрытие! Подняв глаза на любимое место Тиммиса, Арриэтта убедилась, что с малышом всё в порядке: он для всех стал невидимкой, – и, задыхаясь, полезла по крестной перегородке к верхней галерее.

– Двенадцать огромных горшков с пеларгониями! Что, ради всего святого, мы сможем с ними сделать в такой час? – донёсся до неё голос леди Маллингс, в кои-то веки действительно раздражённый.

Арриэтта быстро пробралась по галерее и, устроившись под распростёртыми крыльями голубя, посмотрела вниз. Большая западная дверь была распахнута настежь, и в церковь лился солнечный свет. Леди Маллингс посторонилась, пропуская двух мужчин, которые несли огромные горшки с похожими на кусты растениями – что-то вроде полосатой герани.

– Двенадцать горшков! – в отчаянии повторила леди Маллингс.

(Как голоса человеков эхом отдаются в пустой церкви!)

– Да, миледи. Вырастили специально для церкви. Куда ставить-то?

Леди Маллингс растерянно огляделась.

– Как вы думаете, мисс Мэнсис, куда?

Арриэтта выглянула из-за края галереи и наконец-то увидела свою дорогую мисс Мэнсис: какая-то отрешённая, усталая и бледная, та стояла на пороге. Она и всегда была очень худенькой, но сейчас, кажется, похудела ещё больше.

– Может, куда-нибудь ближе к стене справа? – раздался её слабый голос.

Тут в помещение торопливо вошла Китти Уитлейс, тоже совершенно растерянная (должно быть, увидев тележку у крыльца церкви), и воскликнула:

– Кто всё это прислал?

– Миссис Крабтри… – вяло отозвалась леди Маллингс, но, тут же вспомнив о хороших манерах, более нормальным тоном добавила: – С мистером Балливентом, её старшим садовником, я полагаю, вы знакомы?

– Да, конечно, – улыбнулась Китти и собралась было протянуть одному из мужчин руку, но, взглянув на свою ладонь, заметила, что она не слишком чистая. – Простите, не могу приветствовать вас рукопожатием: только что отвезла тележку мусора…

Когда мужчины вышли за очередными горшками, Китти повернулась к леди Маллингс и решительно заявила:

– Вот что, дамы, садитесь-ка вы отдыхать: на сегодня достаточно. Моя тележка стоит у крыльца, так что я сама помогу мужчинам с горшками.

– Лучше их поставим сзади, возле звонницы, – предложила мисс Мэнсис, когда они с леди Маллингс, выдохнув с облегчением, опустились на ближайшую скамью. – Они будут хорошо смотреться на фоне занавесей, особенно если разместить горшки покучнее.

– Отличная идея! – с энтузиазмом воскликнула леди Маллингс и очень резво – для дамы весьма солидных пропорций – вскочила на ноги, словно и не падала мгновение назад от усталости. – Создадим из них нечто вроде пирамиды роскошного розового цвета на фоне тёмных занавесей… Вот что значит настоящее вдохновение!

Мисс Мэнсис тоже поднялась, правда, не столь резво, но леди Маллингс, уже стоя в проходе, энергично обернулась к ней и запротестовала:

– Нет-нет, моя дорогая, вы посидите: у вас и так полно работы – и это любой знает – с игрушечным городком, а теперь ещё и с украшением церкви. Вам вообще не следовало приходить, но без вас, единственного настоящего художника среди нас, невозможно было бы создать такое чудо на подоконниках. Так что подержите пока мою сумочку, если не возражаете, отдохните здесь в уголке. Я точно знаю, как это надо сделать!

Мисс Мэнсис возражать не стала: опустившись на скамью, прислонилась к стене, закрыла глаза и, прежде чем задремать, услышала, как леди Маллингс, уже из задней части церкви, воскликнула:

– Китти, дорогая, нам бы найти что-нибудь, на что их можно поставить…

Арриэтта с высоты галереи наверху крестной перегородки с жалостью смотрела на мисс Мэнсис. Какие же варвары эти Платтеры! Всё сломали, и ей пришлось так много работать! Наверняка мисс Мэнсис и мистер Потт всю ночь глаз не сомкнули, чтобы успеть восстановить городок к Пасхальной неделе!

Вспомнив слова леди Маллингс о чуде, созданном мисс Мэнсис на подоконниках, Арриэтта перевела взгляд на них (снизу это увидеть было невозможно) и пришла в неописуемый восторг. Каждый подоконник закрывал мох (возможно, под ним была земля), и на нём пестрели весенние цветы, причём тщательно подобранные по высоте и оттенкам: мускари, нарциссы, поздние примулы, несколько колокольчиков… – благодаря чему превратился в отдельный цветник. А если эти маленькие клумбы изредка сбрызгивать водой, то они наверняка продержатся всю неделю, подумала Арриэтта.

Как же хорошо, что ей удалось вырваться от тёти Люпи и вовремя забраться на крестную перегородку! Здесь было на что посмотреть.

Леди Маллингс небрежно смахнула со скамьи перед занавесями звонницы брошюры и ящик для пожертвований как какой-то ненужный хлам, освободив место для горшков, и принялась их ставить. Горшки были тяжёлые, но у неё словно прибавилось сил от радости перед своим только что открывшимся талантом.

– Ещё четыре сюда, Китти, потом на пустое место в центре, и два горшка чуть повыше. На что бы нам их поставить?

Тут на глаза леди Маллингс попался ящик для пожертвований, и она подняла его с пола.

– Ага, как раз подойдёт.

– Нет-нет, это взять мы не можем: сюда туристы опускают деньги, и всю следующую неделю здесь будут люди. Как насчёт подушечки для коленопреклонения?

Китти забрала из рук леди Маллингс ящик и снова поставила на пол, а потом принесла с заднего ряда довольно пыльную подушечку, наполненную опилками, на которую леди Маллингс посмотрела с отвращением.

– Какая-то она нелепая… Надо бы её спрятать, но как? Ага! Знаю! – (Похоже, сегодня день расцвета её вдохновения.) – Мы можем задрапировать её свисающими вниз обриетами: я видела несколько штук возле кафедры, – хотя бы вон теми, розовыми.

Она ринулась по проходу за цветами, но Китти Уитлейс опять попыталась её остановить:

– Это же обриеты мисс Форбс!

– Неважно! – отмахнулась леди Маллингс: теперь её ничто не могло остановить. – Я возьму всего-то пару горшков.

В эту минуту внимание Арриэтты привлекла тень, появившаяся в длинном луче вечернего солнца, который впустила в церковь западная дверь. И тень явно мужская. Почему, ну почему у неё вдруг возникло дурное предчувствие? Возможно потому, что тень не двигалась: похоже, тот, кто её отбрасывал, не собирался входить, а только наблюдал. Сердце Арриэтты гулко застучало.

Леди Маллингс, возвращаясь обратно с горшками обриеты в руках, подумала, что там, у подножия кафедры, осталось некрасивое пустое место, но этим она займется позже: надо просто расправить оставшиеся цветы, и всё. Проходя мимо открытой двери, она беззаботно повернула голову взглянуть, кто там, на пороге, и воскликнула, замедляя шаг:

– А, это вы, мистер Платтер! Входите же. Я скоро освобожусь. Пройдитесь пока по церкви, посмотрите: оно того стоит. В этом году цветы восхитительные! И вы наш первый посетитель…

Мистер Платтер снял шляпу и нерешительно шагнул внутрь. Они с миссис Платтер были приверженцами «низкой церкви» (а его и вовсе водили в неангликанский храм)[6], и он не очень-то одобрял всё это веселье накануне такого торжественного праздника, как Пасха. И всё же, будучи неплохим садоводом, он медленно, но с профессиональным интересом принялся рассматривать цветы. Ему понравилась обриета у подножия кафедры, но розы пепельного оттенка под аналоем по душе не пришлись. От двух длинных рядов полосатых растений, стоявших вдоль всей крестной перегородки, он пришёл в настоящий восторг. Травянистый такой получился бордюр! Мистер Платтер присел на первую скамью, чтобы получше его рассмотреть и дождаться, когда леди Маллингс будет готова с ним поговорить.

Арриэтта тем временем наблюдала за ним сверху, и сердце её тяжело стучало. Со своего места она не видела Тиммиса, но очень надеялась, что он сидит не шевелясь. Только волновалась она напрасно: мистер Платтер не поднимал глаза, поскольку крестная перегородка его не интересовала. Спустя какое-то время он достал из кармана конверт, вынул оттуда листок бумаги, снял колпачок с авторучки и написал несколько строк. (Включив в счёт ту мелкую работу, которую на него свалила мисс Паркинсон, гадал, можно ли ещё что-нибудь добавить, учитывая, сколько времени на это потратил.)

Между тем из дальнего конца церкви раздался голос леди Маллингс:

– А теперь нам нужно что-нибудь сюда подложить, чтобы поднять верхушку. Несколько сборников гимнов, пожалуй, подойдут…

– Отличная идея! – откликнулась Китти Уитлейс. – Я сейчас сбегаю принесу.

Она быстрым шагом направилась к ризнице, и Люпи едва успела спрятаться.

Леди Маллингс отошла подальше, чтобы полюбоваться результатом своих трудов, поэтому не заметила женщину, которая вошла и, оглядевшись по сторонам, тихонько, на цыпочках двинулась по боковому проходу к скамье, где сидел мистер Платтер, но её заметила Арриэтта и в ужасе вздрогнула.

– Мейбл! – ахнул мистер Платтер, когда она села рядом.

– Я думала, с тобой что-то случилось, – сказала та шёпотом, – поэтому оседлала велосипед и приехала.

– Пришлось переделать ещё кучу работы, – объяснил ей муж.

Хоть супруги и переговаривались шёпотом, Арриэтта слышала каждое слово.

– Я так и знала! – прошипела миссис Платтер. – Ох уж эта Паркинсон! Они хоть что-нибудь предложили тебе на обед?

– Самую малость. И совсем не то, чем сами лакомились на кухне.

– Зато дома тебя ждёт отличное тушёное мясо с картошкой, – похвалилась миссис Платтер.

– Это хорошо. – Мистер Платтер немного помолчал. – Так ты что, и обратно на велосипеде?

– Ну уж нет! Всю дорогу вверх по холму ехать на нём я не собираюсь… Пристроила его сзади на двуколке.

Наклонившись поближе к мужу, миссис Платтер положила ладонь ему на рукав и спросила:

– Послушай, Сидни, мне не терпится узнать, отдал ли ты конверт леди Маллингс, из-за того я и прикатила…

– Разумеется, отдал.

– О, благодарение небесам! И что она сказала?

– Заверила, что сделает всё возможное.

– Это наш последний шанс!

– Да знаю я, знаю! – прошипел мистер Платтер.

Леди Маллингс едва не повалилась на скамью у западной двери рядом с мисс Мэнсис и воскликнула пусть и усталым, но всё же довольным голосом:

– Ну слава богу, всё сделано!

Мисс Мэнсис вздрогнула и открыла глаза.

– Вы уже закончили? Великолепно! Боюсь, я задремала…

– И я вас за это не виню, моя дорогая: столько ночей не спали! Не хотите ли взглянуть на то, что получилось? Мне важно знать ваше мнение…

– С удовольствием! – нарочито бодро отозвалась мисс Мэнсис, в то время как ей совершенно не хотелось двигаться с места.

Вслед за леди Маллингс она направилась в заднюю часть церкви. Увиденное действительно произвело неизгладимое впечатление: на удивление высокое сооружение – красивая вспышка цвета на фоне более тёмных занавесей – было обращено к центральном проходу и заметно выделялось среди менее пышных украшений.

– Восхитительно! – совершенно искренне воскликнула мисс Мэнсис. – Но как же вы сумели поднять это всё вверх?

– Да… то одно пригодится, то другое, – скромно пожала плечами леди Маллингс, хотя выглядела очень довольной.

Китти Уитлейс на коленях собирала разлетевшиеся по полу брошюры и открытки и складывала в аккуратные стопки рядом с ящиком для пожертвований. Закончив, она подняла взгляд на леди Маллингс и спросила:

– А что мы будем делать со всем этим?

– О господи! Надо подумать. Давай просто оставим всё как есть, а позже я принесу из дому карточный столик. Накроем его кусочком красивой парчи и поставим у западной двери. – Она обернулась к мисс Мэнсис. – Что ж, моя дорогая, я действительно считаю, что на сегодня мы сделали достаточно. Где вы оставили свой велосипед?

– Там, в ризнице.

– Я его вам сейчас прикачу, – предложила Китти. – Хотя нет: пойдёмте туда вместе, и я приготовлю чай. У вас такой вид, что чашечка-другая вам точно не помешает. И потом, мне нужно взглянуть на кексы…

(Миссис Уитлейс пекла кексы для приёма в церковном саду в понедельник.)

– Мне кажется, что здесь вообще ничего не нужно больше делать, – заявила леди Маллингс. – Разве что навести порядок у кафедры… Всё получилось даже красивее, чем в прошлом году…

Уткнувшись взглядом в алтарь, леди Маллингс резко замолчала, а через мгновение всплеснула руками:

– Ах ты боже мой! Меня же Платтеры ждут. Я снова совершенно забыла о просьбе мистера Платтера. Он такой тихий человек. Мисс Мэнсис, дорогая, где моя сумочка?

– На скамье, вместе с моей. Сейчас принесу.

– Нет-нет, не беспокойтесь!

В конце концов они отправились за сумочками вместе. Леди Маллингс села и пошарила в своей.

– Надо проверить, взяла ли я с собой чековую книжку. А, вот она. И счёт мистера Платтера тоже… – Вынув бежевый конверт, заметила: – Нет, это не счёт. Это другой конверт, но и его мне принёс тоже он. Присядьте на минуту, мисс Мэнсис: мне и самой любопытно взглянуть, что там внутри…

Большим пальцем она подняла клапан конверта и вытащила очень маленький, тщательно сложенный кусочек батиста.

– Ну вот опять! – с отчаянием в голосе воскликнула леди Маллингс, комкая на коленях и конверт, и его содержимое. – Как бы мне объяснить людям, чтобы не присылали таких вещей?

– Почему? Что с ними не так? – удивилась её реакции мисс Мэнсис.

– Выстирано и выглажено! Я ничего не могу узнать с помощью таких вещей – на них не остаётся никаких следов владельца. Понимаете, дорогая, чтобы я «увидела», или назовите это как угодно, вещью должны были незадолго до этого пользоваться. Эта же мне не позволит ничего почувствовать, кроме разве что мыльной воды и гладильной доски миссис Платтер.

– Можно мне взглянуть? – вдруг заинтересовалась мисс Мэнсис.

– Да, разумеется… – Леди Маллингс хоть и удивилась, но батист ей передала. – Это что-то вроде фартучка для куклы…

– Это вам принёс мистер Платтер? – разворачивая лоскуток материи, воскликнула мисс Мэнсис, и в её голосе явственно прозвучало не только изумление, но и страх.

– Да. Он… вернее, миссис Платтер хотела узнать, где сейчас владелец этой вещи.

Мисс Мэнсис какое-то время молчала, глядя на крошечный предмет на своей ладони, потом медленно повторила:

– Мистер Платтер…

– Должна признать, что я тоже была немного удивлена. Если подумать, то это как-то не в его характере. – Леди Маллингс усмехнулась. – Полагаю, мне следовало бы чувствовать себя польщённой…

– Вы уже нашли владелицу, – без тени улыбки произнесла мисс Мэнсис.

– Я не совсем понимаю…

– Этот фартук сшила я.

– Господь всемогущий! – воскликнула леди Маллингс.

– Я помню каждый стежок. Видите эти пришитые завязки? Мне с трудом удалось найти настолько тонкую иглу… Но откуда это у мистера Платтера? Невероятно!..

– Полагаю, вы сшили этот фартук для одной из своих фигурок?

Мисс Мэнсис молча смотрела в пространство, пребывая в полнейшей растерянности. Мистер Платтер? Почему-то ей пришли на ум мысли о перерезанной проволоке, разрушенных улицах, развороченных витринах магазинов в их игрушечном городке. Откуда такие мысли? Почему они пришли ей в голову? Зачем мистеру Платтеру заниматься такими вещами, если у него есть свой игрушечный городок? И потом, как заметила леди Маллингс, он и правда такой тихий – всегда любезный, исполнительный, прекрасный мастер, а уж его бизнес и вовсе утешение для скорбящих.

Мисс Мэнсис постаралась прогнать эти странные, недостойные мысли, которые самовольно пришли ей на ум.

– Что ж, моя дорогая, – сказала леди Маллингс, явно довольная, – думаю, что мы вместе справились с маленькой проблемой Платтеров. А теперь, прошу прощения, мне нужно всё ему объяснить.

Она взяла перчатки и сумочку и поспешила к передней скамье.

Арриэтта на своём наблюдательном посту не слишком хорошо слышала, о чём говорили дамы, – всё её внимание занимали Платтеры, – но всё-таки восклицание мисс Мэнсис до неё донеслось, как и неоднократно повторённое «Платтер». Похоже, услышали её и Платтеры, потому что принялись встревоженно оглядываться, но и тогда Арриэтта не обратила на это особого внимания из-за Тиммиса: сообразит ли малыш, что нужно сидеть совершенно неподвижно?

Увидев, как леди Маллингс встала со скамьи и с сумочкой в руке направилась к Платтерам, Арриэтта затаила дыхание. Интересно зачем? Что-то должно было произойти!

Заметив, что дама идёт в их сторону, Платтеры поднялись со скамьи, а потом леди Маллингс и миссис Платтер обменялись рукопожатиями.

– Очень рада, миссис Платтер, вас видеть! Пришли полюбоваться цветами? В этом году они особенно хороши…

Мейбл что-то пробормотала в ответ, но как только все трое снова сели, на её лице появилось выражение тревоги.

Мистер Платтер достал счёт, и пока комментировал его, леди Маллингс вежливо слушала, время от времени кивая, потому что полностью ему доверяла. Выписав чек, она встала, а за ней и мистер Платтер.

– А то, другое дельце… Наверное, у вас не было времени…

– Вы о той вещице, которую мне принесли? Ну какая же я рассеянная! Мне не потребовалось время, мистер Платтер. Я выяснила, что вещь принадлежит мисс Мэнсис.

Леди Маллингс повернулась к миссис Платтер.

– Вот она. Возможно, вы захотите сами вернуть её владелице? Она сидит вон там, у западной двери…

Но миссис Платтер, похоже, её не слышала: с престранным выражением лица и приоткрытым ртом она во все глаза смотрела на крестную перегородку. Леди Маллингс, протягивая ей конверт, не могла понять, что так поразило женщину.

– Возьмите же…

Тут миссис Платтер повернулась: с её лица так и не сошло выражение потрясения – и, запинаясь, пробормотала:

– Нет-нет! Прошу вас, отдайте ей сами. И спасибо вам. Большое спасибо.

Её взгляд снова метнулся к крестной перегородке, и леди Маллингс, прежде чем вернуться к мисс Мэнсис, подумала, что там действительно есть что рассматривать. Может, миссис Платтер никогда раньше её не видела? Возможно, она воспитывалась в более строгой вере и увиденное её шокировало? И потом, впервые пришло в голову леди Маллингс, кое-какие из средневековых лиц, пусть и искусно вырезанные, могли и правда показаться дьявольскими…

Дамы взяли свои вещи и распрощались: леди Маллингс вышла через западную дверь, а Китти и мисс Мэнсис направились к ризнице, откуда им было ближе до калитки. Мистер Платтер тоже стоял, как будто собираясь уходить, но миссис Платтер продолжала сидеть и, как показалось Китти и мисс Мэнсис, которые, проходя мимо, пожелали супругам доброго вечера, даже держала мужа за рукав.

Как только в церкви стало тихо, миссис Платтер осторожно посмотрела по сторонам и шепнула:

– Не спеши уходить, Сидни…

Он вырвал руку из её пальцев.

– Брось, Мейбл! Мы пустили в дело наш козырь и проиграли. Я устал и голоден, а дома тушёное мясо с картофелем…

– Да что ты всё о еде! Здесь дела посерьёзнее… – Голос жены дрожал от возбуждения, и мистер Платтер встревожился:

– В чём дело?

Жена снова потянула его за рукав.

– Ты лучше сядь… Тут кое-кто зевнул!

– Ну и что здесь такого?

Сидни Платтер решил, что Мейбл имеет в виду одну из дам, которые были в церкви, но Арриэтта сразу поняла, о ком речь, и похолодела от страха.

Дрожащим пальцем миссис Платтер указала на крестную перегородку.

– Одно из этих созданий вон там, вверху. Это оно зевнуло!

– Не сходи с ума, Мейбл! – отмахнулся мистер Платтер и попытался встать. – Тебе просто показалось…

– Говорю же тебе: оно зевнуло! Это никак не могло показаться: я видела, как сверкнули его зубы…

– Которого из них?

Миссис Платтер затараторила:

– Видишь: вон там, у самого края арки, длинное такое лицо с высокой шапкой – это вроде как епископ, – а прямо у него под ухом – крошечное, вроде как к нему прислонилось? Вот оно-то и зевнуло!

Мистер Платтер подался вперёд, всматриваясь в то место на перегородке, куда указывал её палец.

– Ох, Мейбл, как могло зевать лицо, вырезанное из дерева?

– По мне, так хоть из камня, но оно зевнуло!

Со своего места Арриэтта не могла видеть Тиммиса: лишь его крошечную ногу, свисавшую с виноградного листа, – а всё потому, что галерея слегка выступала по обе стороны крестной перегородки. Чтобы увидеть малыша целиком, Арриэтте пришлось бы перегнуться через край, но из страха, что её увидят, она не осмелилась. Ну как она могла позволить Тиммису так долго лазать по плющу? Конечно же, он устал, наверняка захотел спать – вот и зевнул.

– Это один из них, Сидни, я уверена! – продолжала между тем убеждать мужа миссис Платтер. – А один всё же лучше, чем ни одного. Как думаешь, ты сможешь до него дотянуться?

– Попробовать можно. – Мистер Платтер с некоторой опаской подошёл к массе цветов у основания крестной перегородки, поднялся на цыпочки и, перегнувшись через растения, протянул руку, но едва не упал. – Нет, Мейбл, не смогу. Мне нужно на что-то встать.

Миссис Платтер осмотрелась, но ничего подходящего не увидела, пока её взгляд не упал на две невысокие ступеньки перед алтарём.

– Почему бы тебе не попробовать с другой стороны? Там вроде повыше.

Арриэтта вдруг разозлилась: эти двое ужасных человеков вели себя так, словно у бедного Тиммиса нет ни глаз, ни ушей.

Мистер Платтер поднялся по ступенькам и скрылся за перегородкой. Арриэтта сверху видела, как появились его костлявые пальцы и принялись ощупывать гладкий край арки.

– Ещё чуть-чуть, Сидни, – подсказала миссис Платтер, возбуждённо наблюдая за мужем, – ты почти у цели. Это лицо епископа. Надо лишь ещё немного потянуться, а потом спуститься чуть ниже…

Арриэтта всё же решила перегнуться через край галереи: ужасные пальцы приближались к маленькой ноге, вот коснулись её… Арриэтта услышала, как сдавленно охнул мистер Платтер, будто его укусила оса, потом испуганно воскликнул:

– Она тёплая!

Арриэтта решила, что мистер Платтер просто послушался жену, но сам по-прежнему не верил, что Тиммис живой.

– Конечно, тёплая! – Голос миссис Платтер поднялся почти до крика. – Хватай его, Сидни! Хватай! Быстрее… быстрее!

Жадные пальцы принялись в панике поспешно ощупывать виноградный лист, но он был пуст: добыча ускользнула.

Миссис Платтер залилась слезами, а когда мистер Платтер с раскинутыми в стороны руками возник из-за крестной перегородки, прошипела:

– Ты почти поймал его! Даже до него дотронулся! Как можно было так опростоволоситься…

– Это из-за шока, – попытался оправдаться мистер Платтер, и Арриэтта, опять спрятавшись, увидела, что он побледнел.

Его взгляд блуждал по крестной перегородке, но надежды на то, что среди множества странных фигур и лиц он найдёт то, которое ищет, было мало.

– Незачем туда смотреть! – прошептала миссис Платтер, пытаясь отыскать носовой платок. – Оно внизу, среди этих цветов. Или было там. Эти создания умеют двигаться – вот что я тебе скажу.

– Оно упало?

– Упало! Как же! Пробралось до края перегородки и соскользнуло вниз, в цветы. Промелькнуло словно молния!

Мистер Платтер перевёл взгляд вниз.

– Тогда оно должно ещё быть здесь…

– Вовсе нет! Оно может быть теперь где угодно…

Мистер Платтер как будто справился со своим внезапным приступом нервозности и, нагнувшись, осторожно запустил руку в массу растений, с минуту там пошарил и вынул. Оказалось, что, хотя с виду аранжировка представлялась сплошным живым бордюром, в действительности срезанные стебли каждого пучка находились в тех или иных сосудах, наполненных водой: в баночках из-под джема, жестяных банках, всевозможных вазах, – среди которых такие мелкие создания могли двигаться как рыба в воде. Так-то вот.

Мистер Платтер со вздохом опустился на скамью рядом с женой и объявил:

– Нам остаётся только ждать и наблюдать.

– Какой в этом смысл, Сидни? Оно, возможно, уже убежало. – Миссис Платтер повернула голову к открытой западной двери, где солнечного света как будто чуть-чуть поубавилось. – Да и стемнеет скоро…

– Если ты не видела, как оно убегало, а ведь ты этого не видела, верно? – тогда скорее всего оно ещё где-то здесь.

– Но ведь так можно просидеть тут всю ночь! – Миссис Платтер в ужасе подумала, что муж решил устроить очередную «засаду».

Мистер Платтер, погрузившись в размышления, ответил не сразу.

– Можно, конечно, по одному убрать все эти горшки и вазы: я начну с одной стороны, ты – с другой.

– А что, если кто-нибудь войдёт?

И в этот момент на крыльце церкви раздались голоса. Миссис Платтер испуганно вскочила на ноги, но муж прошипел:

– Сядь, Мейбл! Сейчас же! Мы не делаем ничего плохого.

Миссис Платтер послушно села, и они оба не сговариваясь повернули головы к двери.

Появилась леди Маллингс, а следом за ней – Паркинсон с небольшим складным карточным столиком.

– Просто поставьте его у двери и пригласите миссис Крабтри… – распорядилась дама, но экономка возразила:

– Она с собакой.

– О, сегодня это не имеет значения: думаю, миссис Крабтри будет держать собаку на поводке, – да и войдём мы всего на пару минут. Я хочу, чтобы она увидела свои пеларгонии…

Леди Маллингс поспешила к цветочной композиции, даже не взглянув на Платтеров, продолжавших тихо сидеть в другом конце церкви. Все её мысли были заняты подготовкой к предстоящим торжествам.

– Ну перестань же, Паунсер! – раздался раздражённый голос миссис Крабтри, очень высокой пожилой дамы, одетой в поношенный, но отлично сшитый твидовый костюм, с крошечным жесткошёрстным терьером на поводке. – Беатрис, а ты где?

– Я здесь, дорогая! – откликнулась леди Маллингс своим приятным музыкальным голосом из другого конца церкви.

Платтеры чуть раздвинулись на своих местах, чтобы как следует рассмотреть вошедшую даму. Арриэтта тоже уставилась на неё. Миссис Платтер особенно заинтересовала худая правая рука миссис Крабтри, в которой она держала поводок.

– Ты только взгляни на эти бриллианты, – раздался её шёпот.

– Тсс! – призвал жену к порядку мистер Платтер и резко отвернулся, чтобы не привлекать к себе внимание.

Тем временем дамы замерли перед шедевром леди Маллингс.

– Это великолепно! – сказала наконец миссис Крабтри. – Кто бы мог подумать…

– Я очень рада, что вам понравилось, – ответила леди Маллингс.

– Я должна поздравить вас, моя дорогая.

– Что вы, что вы! Это ваша заслуга, моя дорогая Стефани: ведь это вы с мистером Балливентом вырастили цветы.

Что заставило Тиммиса покинуть своё убежище именно в этот момент, так и осталось для Арриэтты загадкой. Возможно, он слышал, как мистер Платтер предлагал жене отодвигать по одной ёмкости с цветами у подножия крестной перегородки, или же решил воспользоваться неожиданным появлением двух дам и собаки, чтобы, пока Платтеры отвлеклись, спрятаться? Что бы это ни было, но Тиммис, сам похожий на тень, промчался по проходу к звоннице с такой скоростью, на которую только оказались способны его крохотные ножки.

Арриэтта догадалась, что он задумал: проскочить под занавесями, потом – вверх, по верёвке колокола, в отверстие в потолке, и всё. Только вот незадача: мистер Платтер смотрел в этот момент вперёд и видел, как Тиммис выбежал из цветов, а миссис Платтер, как назло, смотревшая назад, заметила, как он мчится по проходу. Арриэтта, так внимательно наблюдавшая за происходящим с галереи крестной перегородки, конечно же, видела всё это. И вот тут – какой ужас! – его учуял терьер! В ту секунду, когда Тиммис уже готов был свернуть за дальний угол ящика для сбора пожертвований, который по-прежнему стоял на полу, пёс радостно гавкнул и рванулся вперёд, мгновенно вырвав поводок из худой руки ничего не подозревавшей миссис Крабтри.

Ящик для пожертвований заскользил по полу, увлекая за собой Тиммиса. Арриэтта увидела две маленьких руки, ухватившихся за крышку ящика, а за ними и лёгкое гибкое тело. Миссис Крабтри подтянула поводок и дёрнула терьера вбок, но Тиммис, вёрткий словно угорь, уже успел проскользнуть в щель на крышке. Только ли Арриэтта в короткий миг звенящей тишины, последовавший за лаем терьера, услышала шорох и звяканье монет на дне ящика для пожертвований?

Леди Маллингс, очнувшись от мечтательного созерцания, в недоумении вопросила:

– Что случилось?

Миссис Крабтри пожала плечами.

– Не знаю. Паунсер, должно быть, увидел мышь… Мне лучше отправиться домой… Благодарю вас, моя дорогая, за то, что показали всё это. Вы и правда сотворили чудо. Остальные цветочные композиции я посмотрю завтра после службы. Тогда и света будет больше.

Миссис Крабтри вышла, но появилась Китти Уитлейс, явно в приподнятом настроении: кексы получились замечательные, мисс Мэнсис заснула на диване, а завтра уже Пасха, – чего нельзя было сказать о мистере и миссис Платтер. Супруги по-прежнему не находили себе места, не в силах отвести глаз от ящика для пожертвований, не зная, что предпринять.

– По крайней мере мы знаем, где оно, – прошептал мистер Платтер.

Миссис Платтер кивнула, а спустя минуту заметила, не очень, впрочем, уверенно:

– Какое-то оно… слишком юное.

– Тем лучше – дольше нам прослужит! – мрачно хохотнул мистер Платтер.

Китти Уитлейс и леди Маллингс поставили карточный столик, накрыли парчой, и Китти аккуратно разложила на нём брошюры, открытки и книгу для посетителей. Когда она сунула под мышку ящик для пожертвований, Арриэтта вздрогнула, услышав шорох монет, посыпавшихся в один из углов. Только бы Тиммис не пострадал! Хорошо, если в ящик кто-нибудь опустил несколько редких фунтовых купюр: они могли бы смягчить удар. Американские туристы порой бывают очень щедры…

– Я полагаю, церковь уже можно закрыть, – сказала леди Маллингс, но тут наткнулась взглядом на Платтеров. – О, простите, я вас не заметила! Понимаю: здесь настолько красиво, что вы, как и мы все, просто не можете оторваться от этого зрелища.

Мистер Платтер кивнул и, не зная, что ответить, криво улыбнулся, уголком глаза заметив, что Китти Уитлейс с ящиком для пожертвований под мышкой торопливо шагает к ризнице. Почти сразу же, с большим ключом на пальце, она вернулась и направилась к двери.

Вслед за остальными Платтеры вышли на улицу: не заставлять же Китти ждать. Пожелав друг другу спокойной ночи, все разошлись, и каждый пошёл своей дорогой.

Мистер и миссис Платтер неохотно направились к своей двуколке, запряжённой пони.

Ни один из супругов не проронил ни слова, пока мистер Платтер отвязывал пони, а миссис Платтер – как всегда неуклюже – взбиралась на сиденье. Её велосипед лежал там, куда она его положила: у заднего борта, на ящике с инструментами.

– И что теперь? – уныло поинтересовалась миссис Платтер, когда муж с вожжами в руках сел рядом с ней.

Он долго молча смотрел на свои руки, наконец сказал:

– И всё-таки придётся это сделать…

– Сделать что?

– Взломать церковную дверь…

– О, Сидни, но ведь это уголовное преступление!

– И далеко не первое на нашем счету, – мрачно напомнил мистер Платтер. – Мы зато точно знаем, где находится это создание…

– Да, но оно заперто! И ящик заперт, и шкаф, и сама церковь!

– Вот именно, – кивнул мистер Платтер. – Поэтому теперь или никогда, Мейбл.

– Мне это не нравится, Сидни. Кроме того, скоро стемнеет, а свет зажечь мы не сможем.

– Попытаемся одолжить фонарь у Джима Сайкса из «Быка»: он как раз недавно купил себе отличный, чтобы спускаться в погреба…

– «Бык»! – изумлённо воскликнула миссис Платтер, будучи уверенной, что её муж не из тех, кто проводит время в деревенском пабе.

– Да, Мейбл, «Бык». И более того: мы там посидим почти до закрытия – выпьем по доброй кружечке крепкого портера, съедим по паре сандвичей с ростбифом, возьмём немного овса и воды для пони. Там же оставим двуколку, пока она нам не понадобится. Мы же не можем допустить, чтобы кто-то увидел её возле церкви, верно? Это будет уликой против нас.

– Ох, Сидни, похоже, ты всё продумал… но я всё равно почему-то нервничаю, – заметила миссис Платтер.

– Нет, Мейбл, не всё: кое-что вышло само собой. – Мистер Платтер подобрал вожжи. – Когда собирался к леди Маллингс, я почему-то прихватил все свои слесарные инструменты, хотя мне даже в голову не приходило, что они могут пригодиться для такой работы. Пошёл, Тигр!

И он пустил пони рысью.

Когда они снова вернулись к церкви, уже совсем стемнело, но низко над тисами висела бледная луна. Миссис Платтер несла ящик с ключами, а мистер Платтер – инструменты и фонарь.

– Так, Мейбл: держи фонарь, а ящик с ключами давай мне. Я сегодня хорошенько рассмотрел ключ в руках у этой женщины, и провалиться мне на этом месте, если в этом ящике нет такого же. В старых церквях ставили одинаковые замки.

Мистер Платтер принялся рыться в ящике, перебирая ключи.

– Я взял его, когда модернизировали церковь в Уэнт-ле-Крейсе. Вроде как эти старые ключи имеют историческую ценность…

По всем пунктам он оказался прав. Замок поначалу немного посопротивлялся, но потом всё же поддался, и старая дверь со скрипом открылась.

– Ну, что ты на это скажешь? – довольным голосом спросил мистер Платтер.

Миссис Платтер на цыпочках следом за мужем вошла внутрь, но он её раздражённо одернул:

– В этом нет нужды: нас никто не слышит.

Вот тут он был не прав: кое-кто их всё-таки слышал.

Как только Китти Уитлейс заперла западную дверь и в церкви снова воцарилась тишина, Арриэтта спустилась с крестной перегородки и побежала к фисгармонии, чтобы сообщить ужасную новость. Дядя Хендрири лежал на диване, подняв ступни кверху (как и предсказывал Под, его мучила подагра), а тётя Люпи готовила лёгкий ужин. В доме опять горели свечи, и комната выглядела очень уютной.

– Вот и ты наконец! – воскликнула тётя Люпи. – Скоро будет готово – это омлет из воробьиного яйца. А где Тиммис?

Закончив горестное повествование, практически впервые в жизни Арриэтта осознала крайнюю беспомощность их маленького народца и поразилась странностям человеков. Ей пришлось задержаться, чтобы успокоить родственников, хоть она и понимала, что собственные родители тоже наверняка волнуются. Наконец она сказала:

– Это всего лишь на одну ночь. Когда миссис Уитлейс откроет утром шкаф, Тиммис выберется из ящика и убежит!

– Надеюсь, ты права, – горестно вздохнула тётя Люпи, вытирая слёзы.

Арриэтта поняла, что можно идти домой, хотя ей было совсем не по душе идти одной в темноте. Именно в эту минуту скрипнула главная дверь церкви.

– Что это? – прошептала тётя Люпи, и они замерли.

– Кто-то вошёл в церковь, – еле слышно сказал дядя Хендрири, поднялся с дивана и, отчаянно хромая, быстро задул все свечи.

Комната погрузилась в темноту, и сразу же раздался чей-то громкий голос, но слов они не разобрали. Шаги приближались к ризнице. Добывайки услышали грохот деревянных колец на занавесях и прижались друг к другу на диване, схватившись за руки. Потом ризница озарилась странным светом.

– Мейбл, давай мне ящик с ключами, – раздался голос, который Арриэтта узнала бы из тысячи: даже во сне он пугал её, – и задрожала. – Посвети-ка вот сюда, мне нужно подобрать инструменты.

Голос был так близко! Слышалось также тяжёлое дыхание, звон металла, шарканье башмаков по каменному полу.

– И сними скатерть со стола…

– Что ты собираешься делать, Сидни? – узнала Арриэтта голос миссис Платтер, и та явно нервничала.

– Хочу прибить скатерть к окну. Тогда мы сможем зажечь свет и работать с комфортом, ведь у нас вся ночь впереди. Ризница в полном нашем распоряжении…

– Да, со светом-то оно лучше. Только всё равно не нравится мне здесь, Сидни, совсем не нравится!

– Не глупи, Мейбл! Возьми лучше другой конец…

Добывайки услышали стук молотка, потом голос мистера Платтера:

– Закрой плотнее те занавеси, что отделяют ризницу от церкви.

Снова раздался грохот колец, затем вспыхнул электрический свет.

– Вот так-то лучше. Теперь хоть будет видно, что делать…

Добывайки смотрели на испуганные лица друг друга, но диван, к счастью, стоял достаточно далеко от входа, откуда теперь разливалось сияние.

В ризнице стало тихо – должно быть, мистер Платтер изучал замок, – а потом раздался его довольный голос:

– Ага… понятно!

Послышались странные звуки: скрип, похлопывание, царапанье, и – время от времени – указания:

– Передай мне это, Мейбл. Нет, не толстую, а тонкую. А теперь вон ту штуку с тупым концом. Поставь палец сюда да нажми посильнее. Держи ровно. Теперь давай вот это, с острым концом…

За всё время Мейбл не произнесла ни слова. Наконец раздался долгий удовлетворённый вздох и слабый скрип петель: дверца шкафа открылась!

Воцарилось восхищённое молчание: Платтеры никогда не видели таких сокровищ, – и изумление было настолько велико, что мистер Платтер не сразу переключил внимание на ящик для пожертвований, скромно стоявший на средней полке.

– Драгоценные камни, золото… И всё настоящее, Мейбл! Священник, должно быть, сумасшедший, – заметил мистер Платтер весьма неодобрительно. – Таким вещам место в музее, или в банке, или там, где есть охрана…

Арриэтту опять удивило это слово – «банка», – которое ассоциировалось у неё с джемом.

– Что ж, – сурово заключил мистер Платтер, явно шокированный, – это их дело. К счастью, я не церковный староста!

Снова стало тихо, потом звякнули монеты, и добывайки догадались, что он взял ящик для пожертвований.

– Осторожней, Сидни! – наконец-то подала голос миссис Платтер. – Смотри не повреди его – я имею в виду существо внутри. Поставь ящик лучше вот сюда, на стол.

Добывайки услышали, как отодвинули один стул, потом другой, и опять наступила тишина, если не считать тяжёлого дыхания мистера Платтера, который вскрывал очередной замок. Этот сопротивлялся недолго.

Арриэтта услышала шорох купюр и звон монет: это, скорее всего. пальцы мистера Платтера шарили в ящике.

Вдруг раздалось изумлённое восклицание миссис Платтер:

– Его нет! Смотри, Сидни: оно сложило полкроны и флорины так, что получилась лесенка, и смогло выбраться наружу через щель в крышке…

– Всё в порядке, Мейбл, не паникуй! Из ящика ему, может, и удалось вылезти, но из шкафа – нет. Где-то здесь прячется, среди этих вещей.

Арриэтта снова услышала скрежет стульев по полу и шорох шагов по каменному полу.

– Ах ты боже мой! – воскликнула миссис Платтер. – Бумажка в пять фунтов! Вон она, на полу!

– Положи на место, Мейбл! Мне придётся снова закрыть этот ящик и поставить на прежнее место, но сначала нам нужно всё снять со средней полки. Встань у стола, а я буду передавать тебе вещи. В конце концов мы до него доберёмся, вот увидишь…

Тётя Люпи заплакала, и Арриэтта обняла её, пытаясь успокоить: если она разразится рыданиями, Платтеры могут услышать.

Из ризницы доносились лишь негромкие звуки ударов металла о дерево, а ещё восхищённые охи и ахи, когда мистер Платтер передавал жене что-то особенное, хотя работали они в слаженном молчании.

– Его и здесь вроде нет… – сказал мистер Платтер, совершенно обескураженный. – Разве что прячется в глубине, вон за той штукой из слоновой кости. Ты заглянула во все кубки?

– Конечно, во все! – ответила миссис Платтер.

После короткого молчания снова раздался голос мистера Платтера:

– Его нет на этой полке, Мейбл… – И в этом голосе было больше удивления, чем отчаяния.

Всё произошло мгновенно. Миссис Платтер завизжала:

– Вот он! Смотри! Вон он бежит!

– Где? Куда? – воскликнул мистер Платтер.

– Через занавеси в церковь…

– За ним, Мейбл! Я сейчас везде включу свет…

Арриэтта услышала один за другим резкие щелчки: весь свет в церкви включался из ризницы, а мистер Платтер как будто опустил все рычаги сразу. Снова раздался грохот колец на занавесях, удаляющиеся шаги, а потом хриплый голос миссис Платтер:

– Он был на нижней полке!

Арриэтта выбежала из ризницы. Дверцы шкафа были открыты, средняя полка пуста. Тиммис наверняка прятался на нижней полке – на уровне пола, – где держали подсвечники. Некоторые из них были настолько высокими и причудливо украшенными, что доставали почти до средней полки. Тиммис спустился с края средней полки на подсвечник на нижней полке. Возможно, подумала Арриэтта, в этом старом шкафу края полок не соприкасаются с закрытыми дверцами, и там остаётся небольшое пространство. Тиммис этим и воспользовался.

Теперь, если ему удастся вовремя добраться до верёвки от колокола, он окажется в безопасности. Арриэтта подбежала к занавесям в том месте, где их раздвинул мистер Платтер, и заглянула было в церковь, но тут же спряталась, услышав грохот, а вслед за ним – крик боли. Похоже, кто-то из Платтеров, пытаясь отодвинуть занавеси при входе в звонницу, уронил один из тяжёлых цветочных горшков миссис Крабтри на ногу другому. Очень осторожно Арриэтта снова подошла к занавесям и выглянула. В церкви горели все огни, и было хорошо видно, как в дальнем её конце подпрыгивает, схватившись за ногу обеими руками, мистер Платтер. Миссис Платтер видно не было, но Арриэтта сразу догадалась, что Тиммис проскользнул под занавесями в звонницу, та рванула за ним, но с присущей ей неуклюжестью в спешке свалила один из горшков с драгоценными пеларгониями. Наверняка горшок разбился, и теперь всё это с кучей земли валяется на полу, под столь дорогой сердцу леди Маллингс композицией, завершённой с такой гордостью всего несколько часов назад.

Тут раздался звук, такой глубокий и протяжный, что как будто заполнил собой церковь, прошёл сквозь стены и запульсировал в тихом ночном воздухе. Этот звук был слышен в каждом доме деревни – звон церковного колокола.

И в ту же секунду раздался душераздирающий крик, переходящий в визг. Тётя Люпи вышла из фисгармонии посмотреть, что случилось, следом за ней приковылял хромающий дядя Хендрири, но из ризницы им была видна лишь пустая церковь, залитая ярким светом. А крик не утихал.

И тут колокол зазвонил снова.

Китти Уитлейс наверху стелила постель для мисс Мэнсис (ей удалось отговорить её от поездки на велосипеде «по пустым полям в столь поздний час»), когда услышала колокол. Побелев как простыни, которые только что расправляла, она бросила подушку и наволочку и, спотыкаясь, помчалась по лестнице вниз.

– Вы слышали? – выпалила Китти, влетая в маленькую гостиную.

– Да. – Мисс Мэнсис поднялась с дивана, где отдыхала.

– В церкви кто-то есть! Но ведь я всё закрыла… Мне срочно нужно туда!

– Одна вы не пойдёте! – заявила мисс Мэнсис. – Вы должны разбудить мистера Уитлейса и позвонить констеблю Памфриту. Хотите, я сама позвоню?

– Вы знаете, где включается свет в холле? – спросила Китти.

– Думаю, найду.

Ответ мисс Мэнсис прозвучал не слишком уверенно, потому что ей была известна репутация этого дома и не слишком хотелось идти в темноте.

– Тогда ладно, – сказала Китти. – А я пойду разбужу Уитлейса. Правда, он только уснул, так что быстро его не разбудишь…

И она бросилась вверх по лестнице.

Мистер Памфрит (судя по голосу, он тоже уже спал) сказал, что немедленно приедет, и предупредил: до него никто не должен входить в церковь.

– Никогда не знаешь, на кого наткнёшься. У меня, правда, есть дубинка, но на всякий случай пусть и Уитлейс прихватит что-нибудь, хоть палку…

Мисс Мэнсис, когда шла через пустую старую кухню, намеренно оставив свет в холле, от всей души надеялась, что в церкви действительно кто-то есть, пусть даже и воришки. Ведь если и этот ночной её звонок полисмену окажется ложной тревогой, она умрёт от стыда.

Колокол зазвонил снова, и это почему-то успокоило мисс Мэнсис.

Все ждали констебля Памфрита возле крытого прохода на кладбище. Уитлейс оделся и вооружился черенком от метлы. В церкви точно кто-то был, потому что во всех окнах горел свет, но даже он казался тусклым в сиянии луны.

– Вы уверены, что случайно не забыли выключить свет? – с тревогой спросила у Китти мисс Мэнсис.

– Так я его и не включала… а когда запирала церковь, было ещё светло. А как насчёт колокола? Вот он опять звонит…

– Но уже не так громко, – заметила мисс Мэнсис и объяснила: – Колокол может какое-то время раскачиваться сам.

– Это точно, – подтвердил Уитлейс.

В это время подъехал констебль и, прислонив велосипед к стене, сказал:

– Похоже, все в сборе? Вы, как я вижу, вооружились, Уитлейс? Это хорошо: нам с вами лучше пойти вперёд…

Мужчины направились к церкви, а Китти Уитлейс опустила руку в карман, чтобы проверить, на месте ли ключ. Лунная дорожка освещала половину крыльца, и ей показалось, что в двери уже торчит ключ. Она обратила на это внимание Памфрита и показала свой ключ. Констебль кивнул, осторожно коснулся ключа, торчащего в замке, но дверь оказалась незапертой и со своим обычным скрежетом открылась. Все вошли следом за Памфритом внутрь, и в этот момент колокол опять зазвонил, но на этот раз ещё тише, как будто умирал.

В церкви вроде бы никого не было, но опрокинутый цветочный горшок свидетельствовал о том, что кто-то сюда всё же пробрался. После того как замер звук колокола, они все услышали странные звуки: то ли вздохи, то ли ворчание. Констебль быстро прошёл в заднюю часть церкви, неслышно миновав цветочную композицию леди Маллингс, и, резким движением раздёрнув занавеси, отделявшие звонницу от церкви, замер на пороге.

Все остальные, подошедшие следом, буквально онемели от представшей их взору картины. На полу лежала в немыслимой позе – одна нога вытянута вперёд, другая где-то под ней – очень полная женщина в съехавшей набок шляпке. Всем четверым потребовалось время, чтобы признать в ней миссис Платтер, хотя та рыдала и хрипела от боли. Верёвка колокола тем временем двигалась из стороны в сторону, но её «хвост» метался по полу как обезумевшая змея, и мистер Платтер, чтобы не попасть под него, бегал взад-вперёд, время от времени подпрыгивая то на одной ноге, то на другой. Ему приходилось слышать страшные истории о «хвостах» колокольных верёвок: они запросто могли оторвать голову. Миссис Платтер ничто не угрожало, но она об этом не знала.

Большой колокол зазвонил снова, на этот раз совсем тихо. Главная верёвка уже еле двигалась, да и буйство «хвоста» стихало, а потом и вовсе прекратилось, и он улёгся кольцами на полу, словно выбившаяся из сил змея.

Никто на помощь миссис Платтер не бросился. Все подошли очень осторожно, точно боялись, что змея снова оживёт и придёт в движение. Уитлейс твёрдой рукой схватил главную верёвку, подержал до тех пор, пока она не повисла, потом аккуратно уложил «хвост», причём всё это было сделано так, словно ничего особенного не происходит.

– С колоколами надо уметь обращаться, – раздражённо заметил Уитлейс. – Здесь всё было готово для звонарей к Пасхе…

Никто не обратил на его слова внимания, потому что все остальные пытались усадить миссис Платтер, которая всё ещё всхлипывала и задыхалась, на кухонный стул. Мисс Мэнсис дала ей носовой платок, а потом очень осторожно уложила её вроде бы сломанную ногу на другой стул.

– Это перелом! – прорыдала миссис Платтер. – Теперь мне предстоит хромать всю оставшуюся жизнь…

– Нет, похоже, всего лишь растяжение, – аккуратно ощупав лодыжку, сказала мисс Мэнсис, хорошо знакомая с такими травмами по временам пребывания в скаутском отряде. – Просто посидите спокойно, пока миссис Уитлейс сходит за водой.

– Конечно, сейчас принесу, – откликнулась Китти и отправилась в сторону ризницы.

– О боже! Я вся в синяках и ссадинах, – пожаловалась миссис Платтер. – А моя голова! Я ударилась о потолок… У меня такое чувство, будто она сейчас расколется пополам…

– Хорошо ещё, что вы догадались надеть эту толстую фетровую шляпу, – заметил Уитлейс, – а то могли и шею сломать.

В его голосе не было сочувствия: что, скажите на милость, взбрело этим людям в голову? Зачем они пытались звонить посреди ночи? И как вообще эти Платтеры оказались в церкви? И для чего?

Вероятно, все они задумались об одном и том же (констебль Памфрит уж точно), но были слишком хорошо воспитаны, чтобы задать эти вопросы вслух. Что ж, скорее всего, они услышат объяснения позже…

Неожиданный звук с другого конца церкви заставил Памфрита повернуть голову. Это было скорее восклицание, чем крик, и донеслось из ризницы. Миссис Уитлейс? Да, это точно она! Вся группа повернулась и уставилась на центральный проход. Раздвинув занавеси, появилась Китти Уитлейс и позвала констебля:

– Мистер Памфрит! Вы не могли подойти сюда на минуту?

Легконогий констебль мгновенно оказался возле ризницы, поскольку понял по её тону, что дело срочное. Остальные, хотя любопытство мучило их не меньше, последовали за ним куда медленнее, потому что не предполагали, что ещё предстоит увидеть.

Мистер Платтер, замыкавший шествие, возбуждённо тараторил, но никто ничего не понял из его слов, скорее даже бормотания: «Кто-то ходит по церкви… чувство долга… ценные вещи… рисковали, конечно… но они с женой никогда не были трусами… дверь заперта… им пришлось её взломать… злоумышленники скрылись, но…»

В этом месте мистер Платтер как будто сбился – они были уже в ризнице, поэтому продолжать не имело смысла: шкаф распахнут настежь, редкие и красивые вещи свалены как попало на столе, а на полу, открытый любому взору, всем знакомый (в деревне не было практически ни одного дома, где бы мистер Платтер время от времени не выполнял мелкую работу) ящик с инструментами.

– Вы узнаёте эти вещи? – спросил констебль.

– Да, – кивнул мистер Платтер с ледяным достоинством, – они раньше были моими.

– Раньше? – удивился констебль и достал свой блокнот, но тут ему в голову пришла другая мысль, и он строго посмотрел на мистера Платтера. – Ваша супруга отчего-то всей своей тяжестью как будто повисла на той верёвке от колокола. Как вы думаете, зачем ей это понадобилось?

Мистер Платтер ляпнул первое, что пришло ему на ум:

– Чтобы поднять тревогу. В Средние века, видите ли…

Нет, похоже, это не годится. Констебль, что-то записав в своём блокноте, сухо заметил:

– Мы живем не в Средние века. Боюсь, сэр, мне придётся попросить вас проследовать со мной в участок.

Мистер Платтер выпрямился.

– Из этой церкви ничего не пропало: ни одна вещь. Так в чём вы намерены меня обвинить?

– В проникновении со взломом, – будто про себя, произнёс Памфрит, что-то продолжая писать в своём блокноте, потом поднял глаза. – А ваша супруга в силах пройти с нами?

– Мы оба не в силах. Не могли бы вы оставить это до утра?

Констебль Памфрит был человеком добрым, поэтому сказал:

– Думаю, мог бы. Скажем, в одиннадцать тридцать?

– В одиннадцать тридцать, – согласился мистер Платтер устало и, оглядев стол, где лежали его инструменты, добавил: – Думаю, лучше здесь всё пока оставить как есть. Нет смысла сейчас их забирать и завтра приносить снова: мне в любом случае нужно починить замки.

– Странное дело, – сказал мистер Памфрит, захлопывая свой блокнот, и повернулся к мистеру Платтеру, неожиданно изменив тон: – Что вы здесь всё-таки делали?

– Искали кое-что, – буркнул тот.

– Вы здесь что-то забыли?

– Возможно.

– Ах вот как… – Констебль убрал блокнот в карман. – Как я уже сказал, вам придётся завтра зайти ко мне и всё объяснить. А сейчас – спокойной ночи всем.

После того как Платтеры, мистер Памфрит и Уитлейс ушли, Китти и мисс Мэнсис принялись наводить порядок в ризнице, и Арриэтта услышала, как мисс Мэнсис задумчиво сказала:

– Думаю, Китти, чем меньше люди будут знать об этой ночи, тем лучше. Вы согласны?

– Да, конечно, а то пойдут сплетни, одна ужаснее другой. Ну, вроде как всё на месте, вот только шкаф запереть не смогу…

– Это всего на одну ночь…

«Дорогая мисс Мэнсис, всеобщая защитница!» – подумала Арриэтта, но ей всё равно хотелось, чтобы они побыстрее ушли: не терпелось увидеть Тиммиса. Только он не появится до тех пор, пока церковь не опустеет и западную дверь не запрут. Пусть Арриэтта и мало что видела, но догадалась, что произошло. Миссис Платтер заметила, как Тиммис взбирается вверх по верёвке, попыталась одной рукой схватить его, а другой вцепилась в верёвку. От её веса колокол поднялся, и они оба взлетели к потолку. Тиммис спокойно пролетел в отверстие, а миссис Платтер ударилась головой о потолок и свалилась на пол.

Наконец Арриэтта услышала, как мисс Мэнсис сказала:

– Китти, дорогая, думаю, остальное можно оставить до утра. Я приду и помогу тебе. Вот только не знаю, что делать с пеларгонией миссис Крабтри…

– Уитлейс посадит её в новый горшок.

– Замечательно! Тогда идём. Должна признаться, мне безумно хочется спать: вечер сегодня выдался непростой…

Арриэтта улыбнулась и обхватила колени руками. Как только за ними закроется дверь, Тиммис вернётся домой – живой и, даст бог, невредимый.

Когда той же ночью, но намного позже, Арриэтта пробралась через приоткрытую вентиляционную решётку и упала в объятия родителей, Под и Хомили забыли о тревожных часах ожидания и мрачных невысказанных опасениях. Они плакали, но это были слёзы радости, а когда Арриэтта ответила на все их вопросы, часы на церкви пробили два, только на них никто не обратил внимания.

– Ну, с Платтером наконец-то покончено, – подвёл итог Под.

– Ты так думаешь? – с сомнением произнесла Хомили.

– Разумеется. Они проникли в церковь в неурочный час! Замок на шкафу взломан, все ценные вещи свалены с полок на стол…

– Но он пытался убедить констебля, что там были воришки… или как там они их называют.

Под мрачно рассмеялся.

– Злоумышленники. Только вряд ли они стали бы пользоваться инструментами Сидни Платтера!

На следующее утро Арриэтте предстояло обо всём рассказать Пигрину, а также Спиллеру, если удастся его найти. Ей повезло встретить сразу обоих.

Пигрин, поднявшись пораньше, занимался сортировкой собранных накануне осколков стекла среди стелющегося плюща у дорожки, а Спиллер, который направлялся куда-то по своим делам, остановился посмотреть. Он, как помнила Арриэтта, всегда был любопытным, но никогда ни о чём не спрашивал напрямую. Обоих буквально потряс её рассказ. Арриэтта и Пигрин уселись поудобнее на сухой земле под листьями плюща, и даже Спиллер снизошёл до того, что присел на корточки, хотя и не выпустил лук из рук. Пока он слушал историю, глаза его горели, но он не произнёс ни слова.

– Есть ещё кое-что… – добавила Арриэтта.

– И что же это? – спросил Пигрин.

Арриэтта помолчала, прежде чем ответить, и слушатели с удивлением заметили слёзы у неё на глазах.

– Тебе это может показаться глупостью, но…

– «Но» что? – мягко подтолкнул её Пигрин.

– Мисс Мэнсис. Мне так хотелось успокоить её: сказать, что с нами всё в порядке.

Слёзы градом покатились по щекам Арриэтты, а Пигрин воскликнул удивлённо:

– То есть ты хочешь сказать, что она всё это видела?

– Нет, она ничего не видела, но её видела я, и случались моменты, когда была готова с ней заговорить…

– Но, надеюсь, ты этого не сделала! – совершенно шокированный, резко сказал Пигрин.

– Конечно, нет, потому что… – Арриэтта всхлипнула. – Я обещала отцу… даже торжественно поклялась, что никогда больше не заговорю ни с одним из человеков… Никогда в жизни.

Повернувшись к Спиллеру, она добавила:

– Ты был в тот вечер с нами и моё обещание слышал…

Спиллер кивнул, а Пигрин неожиданно сурово заявил:

– И твой отец был совершенно прав. Каждому добывайке известно, что это безумие, совершеннейшее безумие!

Арриэтта опустила голову, обхватила колени руками и расплакалась – возможно, оттого, что вечер накануне выдался очень непростым, а утром не удалось поспать подольше, или причина в резкости Пигрина. Поймёт ли её хоть кто-нибудь когда-нибудь?

Спиллер и Пигрин беспомощно смотрели, как её хрупкие плечи сотрясаются от рыданий, хотя она и пыталась закрыть лицо и без того уже мокрым фартуком. Если бы был один, Пигрин обнял бы её, утешил, но любопытные горящие глаза Спиллера удерживали его на месте.

Неожиданно Арриэтта подняла залитое сердитыми слезами лицо и заявила Спиллеру:

– Ты же обещал ей рассказать, что мы в безопасности и всё такое, но так и не сделал этого, потому что слишком боишься человеков, даже таких милых, как мисс Мэнсис.

Спиллер вскочил, бросил на неё странный взгляд: как показалось Арриэтте, свирепый и полный ненависти, – резко развернулся и ушёл, причём исчез так быстро и так бесшумно, словно его и не было. На плюще не шелохнулся ни один лист.

Арриэтта и Пигрин, совершенно ошеломлённые, долго молчали, потом Арриэтта удивлённо произнесла:

– Он рассердился…

– Это вполне понятно, – согласился с ней Пигрин.

– Но я просто сказала правду…

– Откуда тебе это известно?

– Ну как… он же пообещал?

– Если и пообещал, то, возможно, удобного момента не было. – Пигрин хмыкнул. – Он обязательно всё ей расскажет, но когда сам сочтёт нужным. Он считается лишь с собственным мнением, этот Спиллер.

Арриэтта встревожилась:

– То есть ты хочешь сказать, что мне следовало ему верить?

– Что-то в этом духе. Или не слишком торопиться с выводами. – Пигрин нахмурился. – Хотя я ни в коем случае не поддерживаю безумную идею общения с людьми, или человеками, как вы их называете. Это всё безрассудство и глупость, больше ничего! И едва ли будет честно по отношению к твоему отцу…

– Ты не знаешь мисс Мэнсис! – воскликнула Арриэтта, и глаза её опять наполнились слезами. – Но лучше бы я Спиллеру ничего не говорила…

– Не переживай: он с этим справится, – успокоил её Пигрин и помог подняться.

– Понимаешь, он ведь вовсе не плохой…

– Да, мне Спиллер тоже нравится.

– Ну ладно, – со вздохом произнесла Арриэтта. – Думаю, сейчас мне лучше пойти домой, а то ушла я очень рано и родители, должно быть, меня уже хватились. Да и, честно говоря, очень есть хочется.

– Ой, хорошо, что напомнила! – Пигрин сунул руку в карман. – Надеюсь, не раздавил. Нет, всё в порядке.

На ладони у него лежало крошечное яйцо, кремовое, с рыжевато-коричневыми пятнышками.

– Какое красивое! – с восторгом воскликнула Арриэтта и осторожно взяла его.

– Это яйцо синицы. Я нашёл его сегодня утром в одном из моих скворечников. Мне показалось это странным, потому что никакого гнезда там нет. Может, ты захочешь съесть его на завтрак…

– Жалко: оно такое хорошенькое.

– Ну, сегодня вроде как яичный день… – пожал плечами Пигрин.

– Что ты имеешь в виду?

– Этот день люди называют Пасхальным воскресеньем… – Пигрин задумчиво посмотрел на Арриэтту, в то время как та с максимальной осторожностью заворачивала яйцо в свой фартук. – Вообще-то чем меньше расскажет Спиллер, тем лучше, а уж тем более о том, где мы живём сейчас. Об этом никто и никогда не должен знать.

– Почему? Я всего лишь хотела сообщить мисс Мэнсис, что мы в безопасности…

Пигрин бросил на Арриэтту свой загадочный взгляд и спросил с усмешкой:

– Ты и правда так считаешь? Думаешь, что это навсегда?

Лишь годы спустя, когда разразилась Первая мировая война, Арриэтта поняла, что эти слова Пигрина, произнесённые тихим голосом в то солнечное утро, имели куда более широкий смысл, потому что относились не только к ним. Как там, в любимом гимне тёти Люпи, том самом, который они услышали, как только в первый раз вошли в церковь, усталые и «обременённые»? Что-то обо «всех созданиях больших и малых»… И был ещё один, в котором говорилось обо «всех созданиях, живущих на земле»… Вот в чём главный смысл: все создания…

Добывайки довольствовались обрывками разговоров, которые слышала тётя Люпи, поэтому так никогда в точности и не узнали о судьбе мистера Платтера. Кто-то сказал, что его посадили в тюрьму. Другие утверждали, будто он отделался штрафом и предупреждением. А по истечении многих месяцев прошёл слух, что Платтеры продали свой дом и уехали в Австралию, где жил брат мистера Платтера, тоже владелец строительного бизнеса. Как бы там ни было, добывайки больше никогда не видели Платтеров, да и дамы, что приходили украшать цветами церковь по средам и пятницам, о них не вспоминали.

12–15 см. – Здесь и далее прим. ред.

Индийское блюдо наподобие плова с копчёной рыбой и яйцом.

Эмерсон Галф Уолд (1803–1882) – американский философ, эссеист, поэт.

Саккос – богослужебное облачение.

Евангелие от Матфея, 11.28.

Термин «низкая церковь» используется в англиканстве и – более широко – для определения церквей, которые не акцентируют внимание на ритуалах, литургии, таинствах и исторических традициях.