Ну кому ещё было выяснять судьбу добываек, как не Кейт?

Много лет спустя, будучи уже совсем взрослой, она записала их историю для своих четверых детей, собрав её по крупицам, как собирают материал для исторических или биографических книг. Кое-что она помнила сама, кое-что ей рассказали другие, а кое-что – лучше уж сразу признаться в этом – просто придумала. Самой примечательной находкой, подтверждающей рассказ Кейт, была крошечная старомодная записная книжечка с золотым обрезом, найденная ею в доме лесника в поместье Стаддингтонов неподалёку от Лейтон-Баззарда в Бедфордшире.

Старый Том Доброу, лесник, всегда был противником записи истории добываек на бумаге, но, поскольку он давным-давно умер и лежал тихо и спокойно в могиле, а дети Кейт росли вовсе не тихими и далеко не спокойными, она решила, что, если б остался в живых, наверное, преодолел бы своё предубеждение, понял её и простил. Так или иначе, но по некотором размышлении Кейт решила рискнуть.

Когда она была ещё девочкой и жила с родителями в Лондоне, кров разделяла с ними одна старая дама (думаю, их дальняя родственница), миссис Мей. Долгими зимними вечерами они сидели перед камином, и миссис Мей учила Кейт вышивать тамбуром. Именно тогда она впервые и рассказала девочке о добывайках.

В ту пору Кейт и в голову не приходило сомневаться, что они существуют на свете – эти маленькие человечки, как две капли воды похожие на настоящих людей, – и живут, никому не видимые, под полом и за деревянной обшивкой стен в некоторых тихих старых домах. Лишь позднее Кейт стали одолевать сомнения. (И совсем напрасно, как вы узнаете из последующих глав. Ей предстояло узнать о куда более диковинных вещах и куда более непредвиденных и необычайных событиях, чем те, что могла себе представить миссис Мей.)

Всё, что миссис Мей поведала Кейт о добывайках, было рассказано с чужих слов. Старая дама созналась – и даже приложила немало трудов, чтобы убедить в этом Кейт, – что сама никогда в жизни не видела ни одного добывайки, а узнала об этом народце из вторых рук, от младшего брата, мальчика, обладавшего на редкость живой фантазией и – как это всем было известно – привычкой дразнить сестёр. Да, решила Кейт, раздумывая об этом на досуге, хочешь – верь, хочешь – нет.

И сказать по правде, почти целый год после того, как миссис Мей впервые рассказала ей о добывайках, Кейт скорее склонялась к тому, чтобы не верить: иные увлечения отодвинули добываек на задний план. За этот год она перешла в другую школу, завела новых подруг, получила в подарок собаку, начала кататься на коньках и научилась ездить на велосипеде, поэтому у неё и в мыслях не было никаких добываек, когда однажды утром за завтраком ранней весной миссис Мей протянула ей через стол письмо, сказав при этом (Кейт и внимания не обратила, как взволнованно звучит её обычно спокойный голос):

– Я думаю, Кейт, это тебя заинтересует.

Письмо ничуть её не заинтересовало. Кейт дважды перечитала его, но так ничегошеньки и не поняла. Написано оно было поверенным из фирмы «Джобсон, Тринг и Зловрединг»; в нём было полно длинных слов вроде «завещание» или «наследование», и даже слова среднего размера соединялись друг с другом таким странным образом, что казались Кейт совершенно бессмысленными (что, например, могло означать «нежилое жильё»? Сколько ни думай, смысла тут не найдёшь). А уж имён там было! И Стаддингтон, и Доброу, и Эмберфорс, и Поклинтон, и целое семейство по фамилии Усопшие, которая почему-то писалась с маленького «у».

– Большое спасибо, – вежливо сказала Кейт, возвращая письмо.

– Я подумала, может быть… – сказала миссис Мей (и тут наконец Кейт заметила, что щёки старой дамы порозовели, словно от смущения), – может быть, ты захочешь поехать со мной.

– Поехать… куда? – спросила Кейт с недоумевающим видом.

– Кейт, милочка! – воскликнула миссис Мей. – Зачем же я показывала тебе письмо? В Лейтон-Баззард, естественно.

Лейтон-Баззард? Много лет спустя, когда описывала эту сцену своим детям, Кейт говорила, что при этих словах сердце её быстро-быстро забилось ещё раньше, чем до сознания дошёл их смысл. «Лейтон-Баззард… знакомое название… Да, так называется небольшой городок где-то… где-то, кажется, в Бедфордшире».

– Туда, где был дом моей двоюродной бабушки, тёти Софи, – подсказала ей миссис Мей. – Туда, где, по словам моего брата, он видел добываек. – И не успела Кейт прийти в себя от изумления, миссис Мей добавила деловым тоном: – Мне оставили по завещанию небольшой домик в поместье Стаддингтонов – том самом, где стоит большой дом, и… – Тут она ещё сильней покраснела, словно то, что хотела сказать, казалось ей самой почти чудом. – И триста пятьдесят фунтов. Хватит на полный ремонт.

Кейт молчала и, прижав стиснутые руки к груди, словно стараясь сдержать неистовые удары сердца, во все глаза смотрела на миссис Мей.

– А мы увидим этот дом? – спросила она наконец охрипшим вдруг голосом.

– Конечно, потому-то мы и едем туда.

– Я хочу сказать – большой дом, дом тёти Софи?

– А, Фэрбанкс-Холл, как его раньше называли? – У миссис Мей был немного озадаченный вид. – Не знаю: возможно, нам и удастся туда попасть, – всё зависит от того, кто там сейчас живёт.

– Всё равно, – продолжила Кейт, стараясь взять себя в руки. – Даже если мы не попадём внутрь, вы ведь можете показать мне решётку под кухней и склон, где гуляла Арриэтта, а если приоткроют хоть самую чуточку входную дверь, место, где стояли часы? Просто быстренько ткнёте пальцем… – И так как миссис Мей всё ещё колебалась, Кейт вдруг горячо добавила: – Вы же сами верили в них, разве нет? Или это была, – её голос дрогнул, прервался, – просто сказка?

– Ну и что из того? – быстро проговорила миссис Мей. – Ведь это была хорошая сказка. Не понимай всё буквально, девочка, и не теряй способности верить в чудеса. В конце концов, всё, в чём сами мы не участвовали, о чём нам рассказывали, кажется сказкой. Единственное, что мы можем в таких случаях, – это быть внимательными, смотреть на вещи непредвзято и тщательно просеивать факты.

«Тщательно просеивать факты? Что ж, как раз фактов-то, – подумала Кейт, немного успокаиваясь, – предостаточно».

Ещё до того, как миссис Мей впервые заговорила о добывайках, Кейт подозревала, что они существуют. Как иначе объяснить постоянное и непостижимое исчезновение всевозможных мелких предметов? И пропадали не только французские булавки, иголки, карандаши, промокашки, спичечные коробки и тому подобные вещи. Как ни мало прожила на свете, Кейт уже успела заметить, что стоит не заглядывать в ящик комода несколько дней, как, открыв его, обязательно чего-нибудь недосчитаешься: лучшего носового платка, единственной длинной иглы, сердоликового сердечка, счастливой монетки… «Но я точно знаю, что положила её в этот ящик!» Сколько раз она сама произносила эти слова, сколько раз слышала их от других! А уж что до чердака… «Я абсолютно уверена, – чуть не плача, говорила ей мама ещё на прошлой неделе, стоя на коленях перед открытым сундуком и безуспешно пытаясь найти там пряжки от туфель, – что положила их в эту коробку вместе с веером из страусовых перьев. Они были завёрнуты в лоскут чёрного сатина, и я сунула их сюда, возле ручки…» И то же самое с ящичками от секретера, со швейными шкатулками, коробочками для пуговиц. В баночке с заваркой всегда оказывалось меньше чая, чем накануне вечером, куда-то исчезал рис, если уж об этом зашла речь, и кусковой сахар. Да, решила Кейт, фактов у неё хоть отбавляй, только как их просеять?

– Я полагаю, – сказала она задумчиво, принимаясь складывать салфетку, – какие-то дома для них подходят больше, какие-то – меньше.

– В некоторых домах их вообще нет, – сказала миссис Мей. – По словам брата, больше всего, как ни странно, они любят жить там, где порядок. Он много раз мне говорил, что добывайки пугливы, им надо точно знать, где что лежит и чем скорее всего будет занят тот или иной обитатель дома в то или иное время. В безалаберных, шумных домах, где хозяйство ведётся кое-как, можно, представь себе, бросать вещи где попало, и ничего не пропадёт – я имею в виду, по вине добываек.

Миссис Мей коротко рассмеялась, а Кейт вдруг спросила:

– А могут добывайки жить под открытым небом?

– С трудом. Они нуждаются в нас. Им требуются для жизни те же вещи, что и людям.

– Я вот думала о Поде, и Хомили, и маленькой Арриэтте. Когда их выкурили из-под кухни, что с ними стало, как вам кажется?

– Я и сама часто спрашиваю себя об этом.

– Неужели Арриэтта осталась последней из добываек, как говорил ваш брат?

– Да, так он и сказал: самая последняя, единственная на свете. От всего сердца надеюсь, что он был не прав. С его стороны гадко было так говорить, – задумчиво добавила миссис Мей.

– Не представляю только, как они перебрались через поля… Как вы думаете, им удалось в конце концов найти барсучью нору?

– Кто знает? Я ведь рассказала тебе ту историю с наволочкой: ну, когда сложила в наволочку всю мебель из кукольного дома и отнесла к барсучьей норе.

– И как вы почувствовали запах тушёного мяса, да? Но это ещё не значит, что наши добывайки – Под, Хомили и Арриэтта – добрались туда. Ведь в барсучьей норе жили их родичи, не правда ли? Эти Хендрири? Может, это они готовили еду?

– Конечно, – сказала миссис Мей.

Несколько минут Кейт молчала, погрузившись в раздумья, но вот лицо её просияло, и, повернувшись на табурете вокруг своей оси, она воскликнула:

– Если мы поедем туда на самом деле, то где будем жить? На постоялом дворе?

Но ничто не бывает таким, каким мы это себе представляем. В данном случае это относится к постоялому двору и – увы! – к дому тёти Софи. Ни то, ни другое, по мнению Кейт, не было таким, каким ему следовало быть.

На постоялый двор (как теперь говорят – в гостиницу) следовало приезжать поздним вечером, а не в три часа пополудни, желательно в дождь, а ещё лучше в грозу, и стоять он должен на вересковой пустоши (унылой и мрачной, как полагается её называть). Хозяин там должен быть толстый, в мятом, запачканном соусом переднике; из кухни должны выглядывать поварята, а перед очагом должен стоять в полном молчании, грея у огня руки, высокий темноволосый незнакомец. А уж огонь там – всем огням огонь: огромные поленья в очаге и ослепительное пламя, с треском и гулом устремляющееся в трубу. Над огнём, чувствовала Кейт, должен быть подвешен котёл… Неподалёку для завершения картины – так, во всяком случае, представлялось ей – должны лежать собаки.

Но в действительности ничего этого не оказалось.

За конторкой сидела молодая женщина в белой блузке, которая записала их имена в книгу приезжих. Были там две официантки: Морин (блондинка) и Маргарет (тихая, как мышка, в выпуклых очках) – и пожилой официант, у которого волосы сзади были совсем другого цвета, чем спереди. В камине лежали не поленья, а искусственные угли, которые неустанно лизал жалкий язычок электрического света, и (это было хуже всего) вместо высокого темноволосого незнакомца перед камином стоял поверенный мистер Зловрединг (его имя так и произносилось: Зло-врединг) – кругленький, розовенький, но какой-то удивительно холодный на вид – наверное, из-за седых волос и серых глаз.

Однако снаружи светило яркое весеннее солнце, и Кейт понравилась её выходившая на рыночную площадь спальня со шкафом красного дерева и умывальником с холодной и горячей водой. А завтра, знала она, они увидят дом – этот легендарный, таинственный дом, который неожиданно стал реальным, не воздушный замок, а строение из настоящих кирпичей и извёстки, которое находится всего в двух милях от них. Достаточно близко, подумала Кейт, чтобы можно было прогуляться туда после чая, если только миссис Мей не будет так долго разговаривать с мистером Зловредингом.

Но когда на следующее утро они туда наконец пошли (миссис Мей в длинном пальто, похожем на охотничье, с вишнёвой тростью, подбитой снизу резиной), Кейт была разочарована. Дом оказался ничуть не похож на то, что она себе воображала: просто длинный барак из красного кирпича с двумя рядами блестящих окон, смотревших на неё словно слепые глаза.

– Со стен сняли плющ, – сказала миссис Мей, не в силах скрыть удивления, однако через минуту оправилась и добавила более бодрым тоном: – И правильно сделали: ничто так не разрушает кирпичную кладку.

Они зашагали к дверям по подъездной дорожке, и миссис Мей принялась объяснять Кейт, что этот дом всегда считался ярким образцом архитектуры начала восемнадцатого века.

– Это правда было всё здесь? Именно здесь? – повторяла Кейт с недоверием в голосе, словно миссис Мей могла забыть.

– Ну конечно, милочка, что за глупый вопрос! Вот тут, возле ворот, росла яблоня – яблоня с жёлто-коричневыми яблоками… И третье окно слева, то, с решёткой, – это моя спальня. Я спала там во все последние приезды сюда. Детская, понятно, с другой стороны. А вот огород. Мы с братом любили прыгать с этой ограды на кучу компоста. Я помню, однажды Крампфирл сильно нас выбранил и померил стену метлой. Десять футов в высоту.

(«Крампфирл? Значит, он действительно существовал на свете…»)

Парадная дверь была распахнута. «В точности так, – подумала вдруг Кейт, – как много лет назад, в тот незабываемый для Арриэтты день, когда она впервые увидела «белый свет». Раннее весеннее солнце заливало недавно побелённые ступени и заглядывало в высокий тёмный холл. Солнечные лучи образовали сияющий полог, сквозь который ничего не было видно. Рядом с крыльцом Кейт заметила железную скобу для сапог. Та или не та, по которой Арриэтта слезала на землю? Сердце Кейт учащённо забилось, и она шепнула, в то время как миссис Мей дёрнула звонок:

– А где решётка?

– Решётка? – переспросила миссис Мей, делая несколько шагов назад, на гравийную дорожку, и оглядывая фасад дома, в глубине которого слышалось звяканье. – Вон там. Её починили, но это та же самая решётка.

Кейт направилась прямо к ней. Вот она, та решётка, через которую все они убежали – Под, Хомили и маленькая Арриэтта. На стене было зеленоватое пятно, несколько кирпичей выглядели более новыми, чем все остальные. Решётка была выше, чем она думала: им, должно быть, пришлось прыгать вниз. Подойдя вплотную, Кейт наклонилась и заглянула внутрь: сырость и темнота, больше ничего. Вот, значит, где они жили.

– Кейт! – тихо позвала миссис Мей у порога (так, должно быть, Под звал Арриэтту в тот день, когда она бросилась бежать по дорожке от дома).

И Кейт, обернувшись, увидела вдруг то, что сразу узнала, то, что, наконец, было в точности таким, каким представлялось ей в воображении, – склон холма, усыпанный первоцветом. Хрупкие зелёные стебли с сизым налётом среди повядшей прошлогодней травы и жёлтые, словно светлое золото, цветы. А куст азалии превратился в высокое дерево.

Миссис Мей снова позвала её, и Кейт вернулась к парадным дверям.

– Пожалуй, позвоним ещё раз.

Они снова услышали призрачное звяканье.

– Звонок подвешен возле кухни, – объяснила шёпотом миссис Мей, – прямо за дверью, обтянутой зелёной байкой.

(«Дверью! Обтянутой! Зелёной! Байкой!..» Кейт казалось, что миссис Мей произносит каждое слово с заглавной буквы.)

Наконец за солнечным пологом показалась какая-то фигура – неряшливая девица в мокром холщовом фартуке и стоптанных туфлях – и вопросила, прищурив глаза от солнца:

– Да?

Миссис Мей приняла холодный и чопорный вид.

– Я хотела бы повидать хозяина этого дома.

– Мистера Досет-Пула, – уточнила девица, – или директора?

Она подняла руку ко лбу, прикрывая глаза от яркого света, так и не выпустив мокрой половой тряпки, с которой капала вода.

– О! – воскликнула миссис Мей. – Так это школа?

Кейт перевела дух: «Вот, значит, почему дом так похож на казарму».

– А что же ещё? – удивилась девушка. – Разве здесь не всегда была школа?

– Нет, – сказала миссис Мей. – В детстве я здесь жила. Быть может, позволите мне войти и поговорить с тем, кто стоит во главе этого заведения?

– Здесь нет никого, кроме матушки, – пожала плечами девушка. – Она и сторожиха, и уборщица. Все разъехались на весенние каникулы – и учителя, и ученики.

– Ну, в таком случае, – нерешительно произнесла миссис Мей, – мы больше не будем вас задерживать…

Она уже повернулась было, чтобы уйти, когда Кейт, не желая сдавать позиции, обратилась к девушке:

– Можно нам заглянуть в холл?

– Да на здоровье, – с некоторым удивлением сказала девушка и чуть отступила в глубину, словно освобождая им путь. – Мне-то что.

Они прошли сквозь солнечный полог в прохладную полутьму. Кейт огляделась по сторонам: холл был высокий и просторный, стены обиты деревянными панелями. А вот и лестница, которая поднималась всё выше и выше, из одного мира в другой, в точности как описывала Арриэтта… Однако всё остальное выглядело не так, как представляла себе Кейт. Пол был покрыт блестящим тёмно-зелёным линолеумом, в воздухе чувствовался кисловатый запах мыльной воды и свежий запах воска.

– Тут, под линолеумом, прекрасный каменный пол, – сказала миссис Мей, постучав тростью.

Девушка с минуту с любопытством наблюдала за ними, затем, словно это ей надоело, развернулась и исчезла в тёмном коридоре за лестницей, шаркая растоптанными туфлями.

Кейт только было собралась открыть рот, как миссис Мей коснулась её руки и шепнула:

– Ш-ш-ш!

Кейт, затаив дыхание, чтобы ничем не нарушить тишину, услышала странный звук – то ли вздох, то ли стон. Миссис Мей кивнула:

– Да, это она. Дверь, обитая зелёной байкой.

– А где стояли часы? – спросила Кейт.

Миссис Мей указала на стену, туда, где висела длинная вешалка для пальто:

– Вон там. Вход Пода, скорее всего, располагался за батареей, только тогда её не было, хотя им батарея пришлась бы по вкусу… – Кивнув в сторону двери в другом конце холла, где висела табличка и чёткими белыми буквами было написано: «Директор», миссис Мей добавила: – А там был кабинет.

– Где жили Надкаминные? И откуда Под добывал промокашки?

Кейт стояла с минуту, глядя на дверь, затем, прежде чем миссис Мей успела её остановить, подбежала к ней и дёрнула за ручку.

– Кейт, вернись! Туда нельзя.

– Заперто. А можно нам хоть одним глазком заглянуть наверх? – спросила Кейт, возвращаясь. – Мне бы так хотелось увидеть детскую. Я поднимусь туда тихо-тихо…

– Нет. Пошли, нам пора. Нам вообще не положено здесь находиться.

И миссис Мей твёрдой походкой направилась к дверям.

– Ну позвольте мне хоть посмотреть снаружи в окно кухни, – взмолилась Кейт, когда они снова оказались на солнце.

– Нет! – отрезала миссис Мей.

– Только взглянуть, где они жили. Где была та дырка под плитой – спуск Пода… Ну пожалуйста…

– Ладно, только побыстрей. – Миссис Мей с тревогой оглянулась по сторонам, в то время как Кейт уже бежала по дорожке.

Но и кухня принесла одни разочарования. Кейт знала, где она находится: ведь под ней была та самая решётка, – и, приставив ладони к вискам, чтобы не мешало отражённое стеклом солнце, прижалась лицом к окну.

Постепенно очертания комнаты сделались чёткими, но Кейт не увидела ничего похожего на кухню: полки с бутылями и сверкающими ретортами, тяжёлые столы вроде верстаков, ряды бунзеновских горелок. На месте кухни теперь была лаборатория.

Что ж, слезами горю не поможешь. По пути в гостиницу Кейт собрала крошечный букетик фиалок. На второй завтрак им подали телятину и мясной пирог с салатом, а на сладкое она могла выбрать сливы или булочку с вареньем. А затем приехал на машине мистер Зловрединг, чтобы забрать их и показать домик миссис Мей.

Сперва Кейт не хотела ехать, подумав отправиться потихоньку в Паркинс-Бек и побродить там в поисках барсучьих нор, но, когда миссис Мей сказала, что это поле находится сразу за её домом, решила всё же поехать с ними – хотя бы ради того, чтобы позлить мистера Зловрединга. Всё это время он, не скрывая своего нетерпения, выглядывал из окна машины с таким выражением, словно хотел сказать: «Будь это мой ребёнок!..» И хорошо, что она так решила (как часто потом говорила своим детям), ведь ей могло никогда больше не представиться случая побеседовать и (что куда важнее) завести дружбу с… Томасом Доброу.

Когда они ехали в машине, миссис Мей спросила: «А это действительно нежилое жильё? Этого старика – я забыла его имя – там не будет?»

– Старого Тома Доброу? О да, можете не волноваться. Мы устроили его в дом для престарелых. Хотя, – тут мистер Зловрединг издал короткий смешок, – он этого вовсе не заслужил.

– Почему? – спросила Кейт, как всегда, прямо.

Мистер Зловрединг озадаченно взглянул на неё с таким видом, словно на его глазах вдруг заговорил пёс.

– Потому, – сказал он, обращаясь к миссис Мей и не глядя на Кейт, – что он старый обманщик и пустозвон, который надоел тут всем хуже горькой редьки, вот почему. – Он снова издал самодовольный смешок. – Врёт как сивый мерин, как здесь у нас говорят.

Каменный домик с тростниковой крышей стоял на вершине холма. Кругом расстилались луга, позади был лес. «У него какой-то заброшенный вид», – подумала Кейт, в то время как они с трудом взбирались наверх. Возле входной двери была деревянная бочка с водой, немного рассохшаяся и позеленевшая от плесени. По вымощенной кирпичом дорожке текла узкая струйка, терявшаяся среди щавеля и репейника. В дальнем конце дома была деревянная пристройка, на стенах которой Кейт увидела звериные шкурки, прибитые для просушки.

Мистер Зловрединг громко постучал во входную дверь, с которой почти совсем слезла краска.

– Я не думала, что дом так далеко от дороги, – сказала миссис Мей, еле переводя дух, и добавила, указав концом трости вниз, на подножие заросшего травой холма: – Надо будет провести сюда тропинку.

Кейт услышала внутри дома шарканье. Мистер Зловрединг снова постучал в дверь и нетерпеливо крикнул:

– Пошевеливайся, Том! Долго нам тут ждать?

Шаги стали громче, дверь со скрипом приоткрылась, и Кейт увидела старика – высокого, худого, но на удивление широкоплечего. Голова у него была опущена на грудь и чуть повёрнута в сторону, и когда он улыбался (а он тут же ей улыбнулся), у него делался лукавый вид. Его тёмные глаза были ясные и необыкновенно блестящие, и устремил он их сразу же на Кейт.

– Ну, Том, – деловито сказал мистер Зловрединг, – как ты себя чувствуешь? Лучше, надеюсь? Это миссис Мей, новая хозяйка твоего дома. Можем мы зайти?

– Мне прятать нечего, – сказал старик, отступая, чтобы дать им пройти, но улыбаясь одной лишь Кейт.

Ей подумалось, что старик нарочно избегает смотреть на мистера Зловрединга.

Они прошли гуськом мимо него в комнату. Там было очень мало мебели, но она выглядела чистой и аккуратной, если не считать кучи стружек на каменном полу и груды чего-то, что Кейт сперва приняла за растопку. В почерневшем от сажи очаге, который, по-видимому, служил и для отапливания, и для готовки, тлел огонь.

– Я вижу, ты тут немного прибрал, – сказал мистер Зловрединг, оглядываясь по сторонам. – Впрочем, это не имеет значения. На вашем месте, – добавил он, обращаясь к миссис Мей и почти не понизив голос, – я бы здесь всё основательно вымыл и продезинфицировал до того, как начнут работать плотники.

– А по-моему, здесь чудесно! – с жаром воскликнула Кейт, возмущённая его неделикатностью, и миссис Мей, бросив на старика дружелюбный взгляд, поспешила присоединиться к ней.

Но старый Том словно ничего не заметил: всё так же глядя на Кейт, лишь загадочно улыбался.

– Лестница наверх вот здесь, – сказал мистер Зловрединг, направляясь к двери в глубине комнаты, – а здесь – посудомойня.

Миссис Мей двинулась следом за ним, но задержалась на пороге.

– А ты разве не пойдёшь со мной посмотреть дом, Кейт?

Девушка не тронулась с места: только кинула быстрый взгляд на старика, затем на миссис Мей и сказала:

– Нет, спасибо.

Миссис Мей, несколько удивившись, поспешила за мистером Зловредингом в посудомойню, а Кейт подошла к груде прутьев, очищенных от коры, и после недолгого молчания робко спросила:

– Что вы делаете?

Старик очнулся от забытья и сказал мягким голосом:

– Это? Это держалки… для крыш.

Он взял нож, попробовал лезвие на ороговевшей коже большого пальца и, подвинув низкую табуретку, сел.

– Иди сюда, ко мне. Я тебе покажу.

Кейт пододвинула к нему стул и молча стала смотреть, как он разрезает на несколько частей ветку лещины, которую она сперва приняла за растопку.

Через минуту он сказал негромко, не поднимая головы:

– А он пусть себе говорит что хочет. Ты не слушай.

– Кто – мистер Зловрединг? – уточнила Кейт. – А я и не слушаю. Зловрединг! Ну и противное имя. – И добавила горячо: – По сравнению с вашим, я хочу сказать. Вы что ни сделаете – будет хорошо. Вы – Доброу.

Старик предостерегающе повернул голову к посудомойне, прислушался, затем сказал:

– Пошли наверх.

И Кейт тоже уловила звук тяжёлых шагов по деревянным ступеням.

– Знаешь, сколько я прожил в этом доме? – спросил старик, всё ещё склоняя голову набок, словно считал шаги над головой, которые мерили во всех направлениях комнату, видимо его спальню. – Почти восемьдесят лет.

Немного помолчав, он взял ободранный прут и крепко зажал концы в руках.

– А теперь вам надо уезжать отсюда? – спросила Кейт, глядя на его руки, ещё крепче сжавшие прут.

Старик рассмеялся, словно её слова были шуткой. Кейт заметила, что смеётся он совсем беззвучно, но трясёт головой.

– Так они говорят, – кивнул Доброу, не прекращая смеяться, и одним движением рук перекрутил упругий прут так, как выкручивают мокрую тряпку, и одновременно сложил пополам. – Но я никуда не уеду.

Согнутый прут полетел в кучу, а Кейт добавила:

– Кто же станет вас выгонять? Разве только вы сами захотите уехать. Не думаю, чтобы миссис Мей настаивала на этом.

– Она-то? – хмыкнул старик, глядя на потолок. – Да она с ним заодно.

– Она приезжала сюда, когда была девочкой, – сказала Кейт. – Жила в том большом доме. Как он назывался – Фэрбанкс, да?

– Ага.

– Вы её знали? – с любопытством спросила Кейт. – Её тогда звали мисс Эйда.

– Ещё бы мне не знать мисс Эйды! И её знал, и её тётушку, и её брата. – Он снова засмеялся. – Всю их семейку знал.

И тут у Кейт возникло странное чувство: показалось, будто она уже слышала эти слова раньше, и произносил их точно такой же старик, и сидела она в точно такой же комнате возле освещённого солнцем окна в ясный, хотя и холодный, весенний день. Кейт озадаченно оглядела побелённые извёсткой, потрескавшиеся стены – и ей почудилось, что она узнаёт образованный трещинами узор. Даже выбоины и щели на вытертом полу были ей знакомы. Удивительно, если учесть, что ей никогда раньше не доводилось здесь бывать (в этом не могло быть сомнений). Кейт взглянула на старика, набираясь смелости для следующего вопроса.

– А Крампфирла вы тоже знали?

И ещё прежде, чем он раскрыл рот, Кейт догадалась, какой будет ответ.

– Ещё бы мне его не знать! – сказал старик и снова рассмеялся, покачивая головой, словно радовался какой-то неведомой ей шутке.

– И миссис Драйвер, кухарку?

Тут веселье старого Тома достигло своего предела.

– Миссис Драйвер! Ещё бы! – И он вытер глаза рукавом, чуть не задохнувшись от безмолвного смеха.

– А Розу Пикхетчет? – продолжила перечислять Кейт. – Служанку, которая подняла тогда жуткий визг.

– Нет, – сказал старый Том, всё ещё смеясь и качая головой. – Но я слышал о ней. Визжала, говорят, на весь дом.

– А вы знаете почему? – взволнованно спросила Кейт.

Он покачал головой:

– Без всяких на то причин, на мой взгляд.

– Но разве вам не рассказывали, что она увидела на каминной полке в гостиной человечка ростом с фарфорового купидона? Подумав, что это статуэтка, она принялась смахивать с него пыль метёлочкой из перьев… и вдруг он чихнул. На её месте всякий бы завизжал, – закончила свой рассказ Кейт и только тут перевела дух.

– Почему? – удивился старый Том, ловко снимая кору с ветки, словно это была перчатка. – От них никому худа нет, от добываек-то. И беспорядка не устраивают. Не то что полевые мыши. Не могу понять и никогда не мог, почему люди поднимают такой шум, стоит им увидеть хоть одного добывайку. Вопят, визжат и чего только не делают! – Он провёл пальцем по голому дереву, проверяя, хорошо ли снята кора. – Выкуривают, травят, словно диких зверей. А к чему? Добывайки и сами уйдут, дайте срок, если узнают, что их видели. Теперь возьмём полевых мышей…

– Ой, не надо их брать! – испугалась Кейт. – Пожалуйста! Лучше расскажите ещё про добываек.

– А что о них рассказывать? – сказал старик, бросая очередной согнутый прут в кучу и выбирая новый. – Добывайки как две капли воды похожи на людей, а что можно рассказать о людях? Полевые мыши – другое дело: стоит одной из них забраться в дом, и ваша песенка спета, коли можно так сказать. Уйди хоть на час, и они все до единой налетят, точно стая скворцов. Всё загадят. Всё разбросают. И без толку их выгонять – сегодня они здесь, завтра их нет, а послезавтра снова здесь. Понимаешь, что я хочу сказать? Уж коли они повадились – пиши пропало, хуже саранчи. Да, тут и спору нет – в таком доме, как этот, от полевых мышей куда больше вреда, чем от добываек. В таком доме, как этот, что стоит в стороне от жилья, чуть не у самого леса, добывайки могут составить компанию. – Он взглянул на потолок, откуда всё ещё слышались шаги. – Что они там делают, а?

– Меряют, – предположила Кейт. – Миссис Мей захватила с собой складной метр. Они скоро спустятся, а я хочу кое о чём вас… попросить, важном. Если меня завтра отправят гулять – одну, я хочу сказать, – пока они будут говорить о делах, можно мне прийти сюда, к вам?

– Почему бы и нет, – пожал плечами старик, принимаясь за следующий прут. – И коли ты принесёшь острый нож, я научу тебя снимать кору.

– Знаете, – с выражением начала Кейт, но, взглянув на потолок, понизила голос. – Её брат, брат миссис Мей… ну, мисс Эйды, или как вам больше нравится… своими глазами видел добываек в большом доме! – Она замолчала для пущего эффекта и впилась взглядом ему в лицо.

– Ну и что с того? – безмятежно сказал старик. – Надо только глядеть в оба. Мне довелось видеть куда более диковинные вещи, чем эти человечки… Возьмём, к примеру, барсуков. Вот придёшь завтра сюда, я тебе такое о них порасскажу, ушам не поверишь, а я видел всё это своими глазами.

– А добываек-то вы видели или нет? – нетерпеливо воскликнула Кейт. – Вы видели хоть одного добывайку из большого дома?

– Тех, что жили в конюшне?

– Нет, тех, что жили под кухней.

– А, этих! Их выкурили оттуда. Но люди зря болтают…

Кейт вдруг заметила, что, когда старый Том перестаёт улыбаться, лицо его делается очень печальным.

– Что болтают?

– Да что я напустил на них хорька. В жизни бы такого не сделал, если б знал, что там добывайки.

– Ax! – воскликнула Кейт и от волнения забралась с ногами на стул. – Так, значит, вы тот самый мальчик с хорьком!

Старый Том искоса посмотрел на неё и сказал:

– Я был мальчиком, и у меня жил хорёк.

– Но ведь они спаслись, правда? – совсем разволновалась Кейт. – Миссис Мей говорила, что они убежали через решётку.

– Верно, – согласился старый Том, – перебрались через дорожку и поднялись на холм.

– Но вы же не знаете этого наверняка, – возразила Кейт, – потому что не видели… Или всё же видели? Из окна?

– Не волнуйся, я знаю это наверняка. Оно верно: я видел их в окно, – но узнал всё иначе…

Старый Том посмотрел на собеседницу насторожённо, хотя и с улыбкой на лице.

– Пожалуйста, расскажите. Пожалуйста, – взмолилась Кейт.

Старик бросил взгляд на потолок и спросил, наклоняя голову:

– Ты знаешь, кто он?

– Мистер Зловрединг? Поверенный.

Старик кивнул:

– Верно. И нам ни к чему, чтобы всё это было на бумаге.

– Не понимаю…

Старик вздохнул и взял в руки нож.

– То, что я расскажу тебе, ты расскажешь ей, а он запишет всё это на бумаге.

– Миссис Мей ничего ему не расскажет. Она…

– Она с ним заодно, вот как я это мыслю. И понапрасну спорить со мной. Видно, теперь человек не может умереть там, где рассчитывал. И знаешь почему? – спросил он, свирепо уставившись на Кейт. – Из-за того, что написано на бумаге.

Яростно перекрутив прут, старый Том сложил его пополам, а Кейт, в полном недоумении уставившись на него, робко спросила:

– А если я пообещаю никому не говорить?

– Пообещаешь?! – воскликнул старик и, глядя на Кейт, указал пальцем наверх: – Её двоюродный дедушка, старый сэр Монтегю, обещал этот дом мне. Так и сказал: «Он твой, Том, до конца жизни». Обещания! – сердито буркнул старик. – Обещания что корка от пирога: их на то и дают, чтобы нарушать.

Глаза Кейт налились слезами.

– Ладно! И не надо… не рассказывайте!

Лицо Тома изменилось почти так же внезапно, как у Кейт.

– Ну, полно, маленькая, не плачь, – сказал он, удивлённый и огорчённый её слезами.

Но Кейт, к своему стыду, не могла остановиться. Слёзы градом катились по щекам, кончик носа, как всегда, когда она плакала, пылал огнём.

– Я только хотела узнать, – всхлипывала Кейт, нашаривая платок, – всё ли у них в порядке… и как им удалось устроиться… и нашли ли они барсучью нору…

– Уж её-то они нашли, можешь не волноваться. Ну перестань же плакать, маленькая. Полно тебе.

– Я перестану… через минутку, – сказала Кейт приглушённым голосом и высморкалась.

– Послушай-ка меня, – продолжил старик, совершенно расстроенный, – уйми слёзы, утри глаза, и старый Том тебе что-то покажет… – Он неуклюже встал с табурета и склонился над ней, опустив плечи, как птица крылья, словно желая её защитить. – Это тебе понравится. Ладно?

– Всё, – сказала Кейт, в последний раз насухо вытерев глаза и нос, убрала платок и улыбнулась старику. – Вот и перестала.

Старый Том опустил руку в карман, но затем, кинув осторожный взгляд на потолок, казалось, передумал: было слышно, что шаги наверху направляются к лестнице.

– Всё в порядке, – сказала Кейт, тоже прислушиваясь.

Тогда он вновь пошарил в кармане и вытащил мятую жестяную коробочку вроде тех, в которых курильщики трубок держат табак, и принялся неловко открывать крышку узловатыми пальцами. Наконец она открылась. Тяжело дыша, старый Том перевернул коробочку и что-то оттуда вытряхнул.

– Вот…

Кейт увидела на его мозолистой ладони крошечную книжечку и, не веря своим глазам, воскликнула:

– О!

– Бери, бери, она не кусается. – И в то время как Кейт робко протянула к нему руку, добавил с улыбкой: – Это дневник Арриэтты.

Но Кейт и так знала это; знала ещё до того, как увидела потускневшие золотые буквы: «Записная книжка-календарь с пословицами и поговорками». Книжечка была выцветшая от солнца, с потёками и пятнами от дождя и такая ветхая, что, когда Кейт раскрыла её, все страницы целиком выскользнули из переплёта. Чернила или карандаш, а может быть, сок каких-то растений – чем там пользовалась Арриэтта, когда писала, – потеряли свой цвет и стали где коричневыми, где жёлтыми, а где блёкло-лимонными. Книжка раскрылась на 31 августа, и Кейт прочитала вверху страницы изречение: «Небесный свод – наш лучший кров», – а под ним неумелой рукой Арриэтты было нацарапано три фразы: «В кладовой пауки», «Миссис Д. уронила кастрюлю. С потолка течёт суп» и «Разговаривала со Спиллером».

«Кто такой Спиллер? – спросила себя Кейт. – Тридцать первое августа? К этому времени они уже покинули большой дом. Значит, Спиллер появился в новой жизни Арриэтты, тогда, когда они очутились под открытым небом». Кейт наугад перевернула назад несколько страниц.

«Мама сердится».

«Нанизывала зелёные бусы».

«Лазала на живую изгородь. Яйца тухлые».

«Лазала на живую изгородь? Видно, Арриэтта занялась охотой за птичьими гнёздами… а яйца оказались плохими, ведь был уже… – Кейт посмотрела на число. – Да, тот же август, и девиз этого дня был: «За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь».

– Откуда она у вас? – спросила Кейт изумлённо.

– Нашёл.

– Где?

– Здесь. – Том устремил взгляд к очагу.

– В этом доме?! – удивлённо воскликнула Кейт, и, в то время как смотрела на его непроницаемое морщинистое лицо, ей внезапно припомнились недобрые слова мистера Зловрединга: «Самый большой лжец в округе».

Но ведь вот на её ладони лежит настоящий дневник Арриэтты. Кейт уставилась на него, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

– Хочешь, я тебе ещё что-то покажу? – предложил вдруг старый Том. – Иди-ка сюда.

Кейт стало даже жаль его: казалось, он догадался о её тайных сомнениях, и, поднявшись со стула, она медленно, словно во сне, направилась следом за ним к очагу.

Старик наклонился и, тяжело дыша от напряжения, принялся отодвигать от стены тяжёлый дровяной ларь. Только он оттащил его в сторону, как на пол с тихим стуком упала дощечка, и Том испуганно взглянул на потолок. Наклонившись вперёд, Кейт увидела, что дощечка прикрывала довольно большое отверстие со стрельчатым верхом, выдолбленное в плинтусе.

– Видишь? – сказал, немного запыхавшись, старый Том и прислушался, всё ли в порядке. – Этот ход идёт до самой кухни. Здесь к их услугам был огонь, там – вода. Они жили здесь много лет.

Кейт опустилась на колени и осторожно заглянула в дыру.

– Здесь? В вашем доме? – В её голосе явно звучало недоверие, чуть ли не испуг. – Вы говорите про… Пода? И Хомили?.. И маленькую Арриэтту?

– Да, и они тоже. К концу, так сказать.

– Но разве они не жили под открытым небом? Арриэтта так об этом мечтала…

– Ну, под открытым небом они пожили предостаточно, – коротко усмехнулся старый Том. – Если только это можно было назвать жизнью. Или, коли на то пошло, если это можно было назвать открытым небом. Но ты только посмотри: тут, за стеной между дранкой и штукатуркой, у них была лестница! Настоящий многоквартирный дом в шесть этажей, и на каждом – вода. Видишь вот это? – Он положил ладонь на ржавую трубу. – Она спускается от бака на крыше и идёт в кухню. Они сделали в трубе шесть кранов – и никогда ни одной протечки!

Старый Том замолчал, погрузившись в воспоминания, затем поднял дощечку, закрыл дыру и подвинул на место ларь.

– Они жили тут много-много лет, – сказал он с неприкрытой гордостью и нежностью в голосе и, вздохнув, выпрямился и отряхнул с рук пыль.

– Они? Но кто именно? – торопливо прошептала Кейт. (Шаги наверху были уже на лестничной площадке.) – Вы говорите про других добываек, не про моих, да? Вы же сказали, что мои нашли барсучью нору, верно?

– Нору-то они нашли, не волнуйся, – сказал старый Том и, хмыкнув, направился, чуть прихрамывая, к своему табурету.

– Но откуда вы это знаете? Кто вам рассказал? – не отставала Кейт, и от волнения её слова обгоняли друг друга.

Старый Том сел, выбрал прут и неторопливо – можно было с ума сойти от нетерпения – проверил пальцем остриё ножа.

– Она, – сказал он наконец и разрезал прут на три части.

– Вы разговаривали с Арриэттой?

Он предостерегающе поднял брови и дёрнул головой, чтобы говорила тише. Кейт услышала тяжёлые шаги на деревянных ступенях лестницы.

– Не говори ничего этой, – шепнул старый Том. – Не то станет языком болтать.

Кейт продолжала смотреть на него во все глаза: если бы он ударил её по голове поленом из дровяного ларя, её бы это ошеломило меньше, – и наконец, задыхаясь от волнения, прошептала:

– И она всё-всё вам рассказала?

– Ш-ш-ш, – шепнул старик, глядя на дверь.

Миссис Мей и мистер Зловрединг уже сошли с лестницы и, судя по звуку их голосов, снова завернули в кухню, чтобы кинуть последний взгляд.

– Ну, не всё, так почти всё, – еле слышно сказал старый Том. – Она прокрадывалась сюда ко мне чуть не каждый вечер, редко когда пропускала.

Он улыбался, глядя в очаг, и Кейт внезапно увидела картину: освещённая огнём очага комната, мальчик – один во всём доме – с ножом и прутом в руках и еле видимая в тени крошечная фигурка, сидящая, возможно, на спичечном коробке. Тонкий монотонный голос… Постепенно мальчик почти переставал его слышать, голос сливался с живой тишиной комнаты, с пением чайника на огне, с тиканьем часов. Вечер за вечером, неделя за неделей, месяц за месяцем, быть может – год за годом… «Да, так оно и есть, – подумала Кейт, всё ещё изумлённо глядя на старого Тома, хотя в этот момент в комнату вошли миссис Мей и мистер Зловрединг, громко толкуя об умывальниках. – Должно быть, Арриэтта действительно рассказала Тому всё-превсё…»

Лёжа в тот вечер в постели и слушая бульканье то холодной, то горячей воды в трубах, Кейт размышляла: «Теперь нужно лишь, чтобы старый Том рассказал мне всё в таких же мельчайших подробностях, в каких, без сомнения, рассказала всё ему самому Арриэтта».

Кейт чувствовала, что он согласится, несмотря на свой страх перед тем, что записано на бумаге, раз уж он так далеко зашёл. «От меня-то никто ничего не узнает, – твёрдо решила Кейт, – во всяком случае, при его жизни». (Хотя почему его это так волнует, ведь всё равно все считают, что он врёт как сивый мерин?) Особенно большие надежды Кейт возлагала на дневник Арриэтты. Старый Том не забрал его обратно; маленькая книжечка лежала сейчас у неё под подушкой, и уж в ней-то, во всяком случае, было полно того, что «записано на бумаге». Правда, Кейт далеко не всё могла тут понять. Записи были слишком краткие и беглые, похожие на заголовки: видно, Арриэтта делала их только для того, чтобы они вызвали в её уме то или иное событие. Некоторые были особенно таинственными и непонятными… Да, внезапно решила Кейт, так вот и надо сделать: уговорить старого Тома объяснить ей эти записи… Что Арриэтта имела в виду, спросит она его, когда, например, писала: «Чёрные люди. Мама спасена»?

И её желание сбылось. Пока миссис Мей говорила о делах с поверенным или спорила с плотниками и водопроводчиками, Кейт уходила одна через луга в маленький домик к старому Тому.

Случались дни (как через много лет объясняла Кейт своим детям), когда старый Том не проявлял ни к чему интереса и из него было трудно вытащить хоть словечко, но бывало и так, что какая-нибудь запись в дневнике подстёгивала его память и из её глубин, словно чудом, всплывали такие воспоминания (не вернее ли будет сказать: он так высоко взлетал на крыльях фантазии?), что Кейт порой спрашивала себя, уж не был ли он сам когда-нибудь добывайкой… То же самое миссис Мей говорила о своём брате, том самом, которого знал Том Доброу (он в этом признался). Хоть тот и был на три года его младше, они вполне могли быть друзьями, и даже – кто знает! – закадычными. Одно бесспорно – они два сапога пара. Один, как известно, любил рассказывать небылицы, чтобы подразнить сестёр, про другого попросту говорили, что он врёт как сивый мерин. Но, так или иначе, много лет спустя, когда стала совсем взрослой, Кейт решила рассказать всем на свете, что, по словам Тома, случилось с Подом, Хомили и маленькой Арриэттой после того ужасного дня, когда их выкурили из их дома под кухней и они были вынуждены искать убежище в чистом поле.

Вот её рассказ – «записанный на бумаге». Просеять факты, отделить правду от вымысла вы можете сами.

Сначала, по-видимому, они просто бежали, но не куда глаза глядят, а как раз туда, куда надо, – вверх по склону холма, где росла азалия и где (так давно!) Арриэтта встретила мальчика, а затем по вершине, поросшей густой травой.

Как они пробрались там, частенько говорила потом Хомили, она не может ума приложить – сплошной частокол из стеблей. И насекомые… Ей и в голову не приходило, что на свете так много разных насекомых. Одни неподвижно висели, прицепившись к чему-нибудь, другие проворно бегали туда-сюда, третьи (эти были хуже всех) смотрели в упор и не трогались с места, а затем, все ещё не спуская с вас глаз, медленно пятились назад.

Казалось, говорила Хомили, что сперва они вознамерились вас укусить, а потом передумали, но не из доброты, а из осторожности. «Злющие, – говорила она, – вот они какие были. Да, злющие-презлющие!»

Пока пробирались между стеблями, Под, Хомили и Арриэтта чуть не задохнулись от цветочной пыльцы, которая облаком сыпалась на них сверху. То и дело на их пути вставали обманчиво сочные, колышущиеся листья с острыми краями, которые резали руки. Они скользили по коже нежно, как смычок по струнам скрипки, но оставляли кровавый след. Не раз им встречались высохшие узловатые стебли, о которые они спотыкались и падали головой вперёд, и частенько не на землю, а на похожее на подушку растение с серебристыми, тонкими, как волос, шипами, уколы которых причиняли жгучую боль. Высокая трава… До конца жизни она преследовала Хомили в самых страшных снах.

Чтобы попасть в сад, им надо было пробраться сквозь живую изгородь из бирючины. Мёртвые листья под тёмными ветвями и гниющие сморщенные ягоды, среди которых, утопая в них чуть не по пояс, они прокладывали путь, а кругом под живыми листьями, шуршавшими над головой, влажная духота. И здесь тоже были насекомые: переворачивались на спину, или внезапно подпрыгивали, или коварно уползали прочь.

Дальше по саду идти было легче. Здесь всё лето гуляли куры, и в результате, как обычно, осталась голая, вытоптанная земля цвета лавы, без единой травинки. Ничто не заслоняло дорогу. Но если добывайкам было хорошо видно, то и их самих было видно не хуже. Фруктовые деревья стояли далеко друг от друга, за ними было трудно укрыться, и любой, кто выглянул бы из окна, вполне мог удивлённо воскликнуть: «Что это там такое движется в саду, как вы думаете? Там, у второго дерева справа… будто листья под ветром. Но сейчас нет никакого ветра. Скорее это напоминает бумажку, которую тащат на нитке… И на птиц не похоже, те скачут в разные стороны…» Вот какие мысли проносились в уме Пода, когда он уговаривал Хомили идти дальше.

– Не могу я, – со слезами говорила она. – Мне надо присесть. Хоть на минуточку. Ну пожалуйста, Под!

Но он был непреклонен: подхватывая её под локоть и подталкивая вперёд, говорил:

– Посидишь, когда доберёмся до леса. Арриэтта, возьми маму под руку с той стороны и не давай ей останавливаться.

Когда наконец очутились в лесу, добывайки бросились на землю у самой тропинки – слишком устали, чтобы искать более укромный уголок.

– Ах ты боже мой! – то и дело повторяла Хомили, но скорее по привычке, и по её выпачканному землёй лицу и блестящим тёмным глазам Под и Арриэтта видели, что она вовсю шевелит мозгами.

И то, что она держала себя в руках, они тоже видели. Другими словами, Хомили вовсю старалась.

– Ни к чему так бежать, – сказала она наконец, немного отдышавшись. – Нас никто не заметил. Они, верно, думают, что мы всё ещё там, под полом, словно в ловушке.

– Я не так в этом уверена, – сказала Арриэтта. – Когда мы поднимались на холм, в кухонном окне мелькнуло чьё-то лицо. Похоже, это был мальчишка. А в руках он держал какое-то животное – похоже, кот.

– Если бы нас хоть кто-то заметил, – возразила Хомили, – они бы уже давно кинулись в погоню, вот что я тебе скажу.

– Верно, – согласился Под.

– Ну, в какую сторону мы теперь пойдём? – спросила Хомили, оглядываясь и не видя ничего, кроме деревьев. На щеке у неё была большая царапина, волосы растрепались и торчали во все стороны.

– Пожалуй, сперва разберём поклажу, – сказал Под. – Давайте посмотрим, что мы захватили с собой. Что у тебя в мешке, Арриэтта?

Девочка развязала мешок, который спешно собрала два дня назад на случай крайней необходимости – как раз такой, как сейчас, – и принялась выкладывать вещи на дорожку. Чего там только не было! Три металлические крышечки от пузырьков с пилюлями, все разного размера, так что аккуратно вкладывались одна в другую; довольно большой огарок свечи и семь восковых спичек; смена нижнего белья и шерстяная фуфайка, связанная Хомили на тупых штопальных иголках из распущенного на нитки, много раз стиранного носка, и, наконец, главные сокровища Арриэтты – карандашик, снятый с бальной программки, и записная книжка-календарь с пословицами и поговорками, в которой она вела дневник.

– Ну зачем тебе понадобилось тащить её с собой? – проворчал Под, кидая мельком взгляд на этот увесистый фолиант, в то время как вытаскивал свои пожитки.

«Затем же, – подумала про себя Арриэтта, глядя на вещи, которые вынимал отец, – зачем ты сам взял сапожную иглу, молоток (сделанный из язычка электрического звонка) и моток шпагата. У каждого своё увлечение, каждому нужны орудия своего ремесла». (А её собственным увлечением была литература.)

Помимо сапожных принадлежностей Под взял из дому половинку ножниц, осколок лезвия от безопасной бритвы, обломок детского лобзика, бутылочку из-под аспирина с завинчивающейся крышкой, полную воды, небольшую скрутку тонкой проволоки и две стальные шляпные булавки, одну из которых, ту, что покороче, дал сейчас Хомили.

– Поможет тебе забираться наверх. Возможно, часть пути нам придётся идти в гору.

Хомили взяла с собой вязальные иглы, остаток нераспущенного носка, три куска сахара, палец от лайковой перчатки, набитый смесью соли и перца и завязанный крепко-накрепко ниткой, несколько кусочков сухого печенья, маленькую жестяную коробочку, в которой когда-то держали граммофонные иглы и где теперь был чай, брусочек мыла и зеркальце.

Под хмуро осмотрел всю эту разнокалиберную груду и сказал:

– Вполне вероятно, что мы взяли не то, что надо, но теперь ничего не попишешь. Кладите всё обратно, нам пора двигаться. Это ты хорошо придумала, Арриэтта, засунуть крышку в крышку. Пожалуй, будь их побольше хоть на одну-две, не повредило бы.

– Но ведь нам только надо добраться до барсучьей норы, – принялась оправдываться Арриэтта. – Я хочу сказать, ведь у тёти Люпи всё, наверно, есть – ну, всякая там кухонная утварь и посуда.

– Лишняя кастрюля ещё никому никогда не помешала, – сказала Хомили, запихивая обратно остаток носка и завязывая мешок куском синего шёлка для вышивания, – в особенности если живёшь в барсучьей норе. А кто сказал, что твоя тётя Люпи вообще там? Я думала, она давным-давно потерялась… заблудилась… или ещё что… в этих полях.

– Вполне возможно, что уже нашлась, – сказал Под. – Ведь прошло около года – не так ли? – с тех пор, как она ушла из дома.

– И так или иначе, – добавила Арриэтта, – кастрюли она с собой вряд ли взяла.

– Никогда не могла понять, – сказала Хомили, вставая с земли и проверяя, не слишком ли тяжёл мешок, – и никогда не пойму, кто бы что ни говорил, что ваш дядя Хендрири нашёл в этой гордячке и воображале Люпи.

– Хватит, сейчас не время косточки перемывать. – Под тоже встал и, повесив свой походный мешок на шляпную булавку, перекинул через плечо, затем окинул жену и дочь внимательным взглядом: – Ну, у вас всё в порядке?

– И не скажешь, положа руку на сердце, – добавила Хомили, – что она злая, но уж больно нос дерёт.

– Как ботинки? – спросил Под. – Не жмут?

– Пока нет, – сказала Хомили.

– А как ты, дочка?

– У меня всё в порядке, – откликнулась Арриэтта.

– Перед нами долгий путь, – сказал Под. – Торопиться мы не будем, пойдём потихоньку, но без остановки. И ворчать тоже не будем. Ясно?

– Да, – сказала Арриэтта.

– И глядите в оба, – продолжил инструктаж Под, в то время как они уже шли по тропинке. – Если увидите что-нибудь опасное, делайте то же, что я… и быстро… поняли? Только не разбегаться по сторонам. И не визжать.

– Да знаю я всё это, – буркнула Арриэтта, прилаживая на спину мешок, и двинулась вперёд, словно хотела, чтобы до неё не долетали слова отца.

– Ты думаешь, что знаешь, – заметил Под ей вслед. – На самом деле ты совсем ничего не знаешь и не умеешь прятаться, как и твоя мать. Это требует тренировки, это, если хочешь, искусство…

– Как это не знаю? – возмутилась Арриэтта. – Ты же мне рассказывал.

Посмотрев в сторону, в тёмные глубины зарослей куманики возле тропинки, она заметила огромного паука, словно повисшего в воздухе (паутины видно не было). Паук, казалось, смотрел прямо на неё, и Арриэтта, ничуть не испугавшись, смерила насекомое вызывающим взглядом.

– За пять минут всего не расскажешь, – твердил своё Под. – Всему учиться надо на собственном опыте. То, о чём ты узнала в тот день, когда я взял тебя наверх добывать, даже не азбука в нашем деле. Просто чему-то тебя научить попросила твоя мать. И видишь, куда это нас привело?

– Перестань, Под, – отдуваясь и пыхтя, потому что шли слишком быстро, сказала Хомили. – К чему вспоминать прошлое?

– Но именно это я и хочу сказать, – возразил Под. – Прошлое и есть опыт, на прошлом учишься. Понимаешь, когда идёшь добывать…

– Но ты занимался этим всю жизнь, у тебя огромный опыт, а Арриэтта поднялась наверх всего один раз…

– Это я и хочу сказать! – рассердился Под, приостанавливаясь, чтобы Хомили могла его догнать, и упрямо продолжил: – Именно это. Если бы она знала хоть азы умения прятаться…

– Берегись! – раздался резкий возглас Арриэтты, опередившей их на несколько шагов.

Послышался нарастающий шум и громкое хриплое карканье. Их покрыла большая тень… и внезапно на тропинке остался один Под – лицом к лицу с огромной чёрной вороной.

Птица не мигая смотрела на него злобно, но немного опасливо, кривые когти были слегка повёрнуты внутрь, большой клюв – приоткрыт. Под, замерев на месте, тоже не сводил с неё глаз. Сейчас он был похож на короткий толстый гриб, выросший вдруг на тропинке. Огромная птица повернула голову набок и с любопытством уставилась на Пода другим глазом. Он не двигался и по-прежнему пристально смотрел на неё. Ворона издала тихий горловой звук, похожий на блеянье, и, удивлённая, сделала шаг вперёд. Под по-прежнему не двигался. Ворона сделала один косой прыжок… второй… и тут – всё с тем же неподвижным лицом – Под заговорил спокойно, вполне дружелюбно:

– Убирайся туда, откуда пришла. И, пожалуйста, без глупостей. Нам это ни к чему. Косолапая ты, вот что я тебе скажу! Я раньше и не замечал, что вороны косолапые. Выпялилась на меня одним глазом и голову набок свернула… Верно, думаешь, это красиво… А вот и нет, при таком-то клюве…

Ворона застыла на месте. Каждая линия её оцепеневшего тела выражала теперь не любопытство, а полнейшее изумление. Она не верила своим глазам.

И вдруг Под закричал, делая к ней шаг:

– Прочь отсюда! Убирайся! Кыш!..

И огромная птица, бросив на него безумный взгляд, испуганно каркнула и поднялась в воздух, хлопая крыльями.

Под вытер лоб рукавом. Из-под листа наперстянки выползла Хомили, всё ещё бледная и дрожащая, и, тяжело дыша, проговорила:

– О, Под, это просто чудо! Ты настоящий герой.

– Это совсем не трудно… Главное – держать себя в руках.

– Но она такая огромная! – воскликнула Хомили. – Когда они в воздухе, даже представить трудно, что они такой величины.

– Величина тут ни при чём: они боятся, когда с ними говорят. – Он увидел, как Арриэтта выбирается из пустого пня и отряхивает платье, а когда она тоже посмотрела на него, отвёл глаза. – Ну, пора двигаться.

Арриэтта улыбнулась, после секундного колебания подбежала к отцу и обвила руками его шею.

– Ну, это уже зря, – еле слышно проговорил Под, явно довольный.

– Ах! – воскликнула Арриэтта, прижимаясь к отцу. – Ты заслужил медаль за отвагу… Я хочу сказать: ты не растерялся перед этой вороной.

– Нет, девочка, – возразил Под, – ты вовсе не это хотела сказать. Ты хотела сказать, что я её прозевал, что она поймала меня врасплох, в то самое время, когда я рассуждал о том, что надо всегда быть начеку. – Он похлопал её по руке. – Но в главном ты права: мы действительно не растерялись. Вы с мамой не потратили ни одной лишней секунды, и я вами горжусь.

Отпустив её руку, он закинул мешок за спину и, обернувшись, внезапно добавил:

– Но в следующий раз не прячься в пень. Он может быть пустым и в то же время полным, если ты меня понимаешь, и попадёшь из огня да в полымя…

Они шли всё вперёд и вперёд, не сходя с тропинки, проложенной рабочими, когда те рыли ров для газопровода. Тропинка вела через пастбище, постепенно взбираясь вверх. Так они миновали два луга, проходя без труда под нижней перекладиной любых накрепко запертых ворот и осторожно пробираясь между высохшими на солнце следами от коровьих копыт. Следы были похожи на кратеры, края у них осыпались, и один раз Хомили, покачнувшись под тяжестью ноши, оступилась и оцарапала колено.

На третьем лугу газопровод пошёл влево, и Под, увидев далеко впереди перелаз через живую изгородь, решил, что они могут спокойно оставить газопровод и идти дальше по тропинке у изгороди.

– Уже недолго осталось, – произнёс он успокаивающе, когда Хомили стала умолять, чтобы он дал им немного отдохнуть, – но останавливаться нам нельзя. Видишь вон тот перелаз? Мы должны прийти к нему до захода солнца.

И они потащились дальше. Для Хомили этот последний отрезок пути был самым тяжёлым. Её натруженные ноги двигались механически, как ножницы; согнувшись под поклажей, она с удивлением смотрела, как её ступни попеременно выступают вперёд, потому что вообще больше не чувствовала ног, не понимала, как они тут оказались.

Арриэтта жалела, что им виден перелаз: ей казалось, что они топчутся на месте. Уж лучше смотреть на землю и лишь время от времени поднимать глаза – тогда видишь, насколько продвинулся.

Наконец они достигли вершины холма. Справа, в дальнем конце пшеничного поля, за живой изгородью, начинался лес, а прямо перед ними простиралось – поначалу чуть спустившись вниз, затем полого поднимаясь к горизонту – огромное пастбище, испещрённое тенями от деревьев, позади которых на розовом небе садилось солнце.

Добывайки стояли на кромке пастбища, не в силах отвести от него глаз, в благоговейном страхе перед его необъятностью. Посреди этого бесконечного моря дремлющей травы плавал зелёный островок деревьев, почти погрузившийся в тень, которую он отбрасывал далеко от себя.

– Это и есть Паркинс-Бек, – сказал после долгого молчания Под.

Они стояли все трое под перелазом, страшась выйти из-под его гостеприимного крова.

– Паркинс… что? – тревожно спросила Хомили.

– Паркинс-Бек. Это название пастбища. Здесь они и живут – Хендрири и его семейство.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорила Хомили, – здесь и есть барсучья нора?

– Вот-вот, – отозвался Под, устремив взгляд вперёд.

В золотом свете заходящего солнца усталое лицо Хомили казалось жёлтым, челюсть отвисла.

– Здесь… но где – здесь?

Под махнул рукой:

– Где-нибудь на этом поле.

– На этом поле… – тупо повторила Хомили, вперив взгляд в его едва различимые границы и далёкие группки утонувших в тени деревьев.

– Ну, само собой, нам придётся поискать эту нору, – смущённо добавил Под. – Не думала же ты, что мы направимся прямо к ней.

– Я думала, ты знаешь, где она, – совершенно сникла Хомили.

Голос её звучал хрипло, и Арриэтта, переводя взгляд с одного родителя на другого, непривычно для себя самой молчала.

– Я привёл вас сюда, верно? – сказал Под. – На худой конец, переночуем на открытом воздухе, а завтра с утра начнём искать.

– А где ручей? – спросила Арриэтта. – Кажется, тут где-то должен быть ручей.

– Так оно и есть, – ответил Под. – Он течёт с той стороны пастбища вдоль живой изгороди, а потом сворачивает – вон там – и пересекает тот дальний угол. Та густая зелёная полоса – неужели не видишь? – это камыш.

– Да-а, – неуверенно протянула Арриэтта, изо всех сил напрягая глаза, затем добавила: – Я хочу пить.

– И я, – сказала Хомили и вдруг села на землю, как будто из неё выпустили воздух. – Всю дорогу вверх – шаг за шагом, час за часом – я говорила себе: «Ничего, как только мы доберёмся до этой барсучьей норы, я сяду и первым делом выпью чашечку горячего крепкого чая», – только это меня и подбадривало.

– Что ж, и выпьешь, – сказал Под, – у Арриэтты есть свечка.

– И я тебе ещё кое-что скажу, – продолжила Хомили, уставившись в одну точку. – Я не могу идти через это поле, ни за что на свете не пойду, придётся нам обходить его кругом.

– Так мы и сделаем, – согласился Под. – Посреди поля барсучьей норы не найдёшь. Мы обойдём его вокруг постепенно, одну сторону за другой, и начнём завтра с утра. Но сегодня нам придётся спать не раздеваясь, это точно. Сейчас начинать поиски нет смысла: скоро совсем стемнеет, солнце вот-вот зайдёт за холм.

– И собираются тучи, – заметила Арриэтта, глядя на закат. – Как быстро они мчатся!

– Дождь! – вскрикнула Хомили в ужасе.

– Надо спешить, – сказал Под, закидывая мешок за спину. – Давай сюда твой, Хомили, тебе будет легче идти…

– В какую нам сторону? – спросила Арриэтта.

– Пойдём вдоль этой, более низкой изгороди, – сказал Под, трогаясь с места. – Постараемся добраться до воды. Если нам это не удастся до того, как пойдёт дождь, укроемся где сможем.

– Что значит – где сможем? – спросила Хомили, ковыляя следом за ним по кочкам в густой траве. – Осторожно, Под, крапива!

– Вижу. – Они шли сейчас по дну неглубокого рва. – А укрыться можно в ямке или ещё где-нибудь. Вот, кстати, вполне подходящая. Видишь? Под тем корнем.

Подойдя ближе, Хомили заглянула внутрь.

– Ой нет, я туда не полезу! Там внутри может кто-нибудь быть.

– А то заберёмся под изгородь, – предложил Под.

– Ну, там от дождя не укрыться, – возразила Арриэтта, шагая чуть в стороне от родителей по склону рва, где трава была ниже. – Мне отсюда видно: там одни стволы и ветки.

Ей стало зябко от свежего ветерка, под которым вдруг закачались листья на кустах, загремели сухие стручки, ударяясь друг о друга.

– Небо уже почти совсем затянуло!

– Да, скоро стемнеет. Ты лучше спускайся сюда, к нам, а то ещё потеряешься, – сказал Под.

– Не потеряюсь, мне отсюда лучше видно. Ой, смотрите-ка! – вдруг воскликнула Арриэтта. – Это же старый ботинок. Он нам не подойдёт?

– Старый – что? – не веря своим ушам, переспросила Хомили.

– Возможно, что подойдёт, – сказал Под, оглядываясь по сторонам. – Где он?

– Слева от тебя. Вон там. В высокой траве…

– Старый ботинок! – ужаснулась Хомили, увидев, что он сбросил на землю оба мешка. – Ты в своём уме, Под?

Но не успела она договорить, как хлынул дождь, по траве запрыгали огромные капли.

– Возьмите мешки и станьте обе под лист щавеля, а я пока посмотрю.

– Старый ботинок… – повторила Хомили, всё ещё не веря своим ушам, в то время как они с Арриэттой скорчились под широким листом. Ей пришлось кричать во всё горло – дождь не шуршал, а грохотал по листу. – Ну и шум! Прижмись ко мне, дорогая, а то простудишься, это уж как пить дать. Батюшки, мне попало за шиворот!..

– Смотри, – сказала Арриэтта, – папа нас зовёт. Пойдём.

Хомили наклонила голову и выглянула из-под качающегося листа. Там в нескольких ярдах от них стоял Под, еле видный среди мокрой травы за завесой дождя. «Как в тропиках», – подумала Арриэтта, вспомнив свой «Географический справочник», и представила себе, как человек борется со стихией; болота в джунглях, дышащие миазмами леса… А она смогла бы?..

– Что он ещё придумал? – раздался недовольный голос Хомили. – Не можем же мы выйти из-под листа в такой ливень… Ты только взгляни.

– Мы скоро будем по колено в воде, – возразила Арриэтта. – Ты разве не видишь? Ведь это ров. Ну же, мама, вылезай. Нам надо со всех ног бежать туда, папа нас зовёт.

Они кинулись бегом, пригнувшись к земле и чуть не оглохнув от грохота дождя.

Под помог им подняться повыше, туда, где росла более высокая трава, подхватил их мешки, и они принялись, скользя и падая, пробираться следом за ним через «дебри», как говорила сама себе Арриэтта.

– Вот он, – сказал Под, – забирайтесь.

Ботинок лежал на боку; попасть внутрь можно было только ползком.

– Батюшки! – не переставая повторяла Хомили и боязливо оглядывалась вокруг, но внутри ботинка было темно. – Интересно, кто его раньше носил?

Хомили вдруг так испугалась, что остановилась на месте, не в силах больше сделать ни шагу.

– Ну что ты застыла? – поторопил жену Под. – Двигайся дальше! Не бойся.

– Дальше? Ни за что! Я не сделаю больше и шага. Там, в глубине, может быть кто угодно.

– Не бойся, – повторил Под, – я смотрел: в носке нет ничего, кроме дыры, но её я заложу мешками и к ним можно будет прислониться.

– Ах если бы знать, кто его носил! – повторила Хомили, вытирая мокрое лицо ещё более мокрым передником и боязливо всматриваясь в темноту.

– Ну и что бы это тебе дало? – спросил Под, развязывая самый большой мешок.

– Знать бы, чистюля это был или грязнуля, – сказала Хомили, – и отчего умер. А вдруг от какой-нибудь заразной болезни?

– С чего ты взяла, что он умер? – усмехнулся Под. – Скорее всего, здоров как бык и, возможно, в эту самую минуту, вымыв руки, садится за стол пить чай.

– Чай? – переспросила Хомили, и лицо её просветлело. – Где у нас свеча?

– Вот она, – сказал Под. – Арриэтта, дай-ка мне восковую спичку и среднюю крышку от пузырька из-под аспирина. Мы должны экономно расходовать заварку. Впрочем, мы всё должны расходовать экономно.

Хомили дотронулась пальцем до изношенной кожи.

– Завтра утром я устрою тут, внутри, генеральную уборку.

– Очень неплохой ботинок, – сказал Под, вынимая из мешка половинку ножниц. – И нам повезло, что мы его нашли. Можешь не волноваться, он чистый: и солнце его пекло, и дождь промывал, и ветер проветривал – и так год за годом.

Когда он воткнул лезвие ножниц в дырочку для шнурка и крепко привязал, Арриэтта спросила:

– Зачем ты это делаешь, папа?

– Чтобы поставить на него крышку, понятно. Это будет вроде кронштейна над свечой. Треноги-то у нас здесь нет. Пойди теперь набери в крышку воды, снаружи её предостаточно…

Да, снаружи воды было предостаточно, она низвергалась с неба потоками, но вход в ботинок был с подветренной стороны и на земле перед ним остался крошечный сухой пятачок. Арриэтта без труда набрала воды, наклонив над крышкой остриём вперёд большой лист наперстянки. Вокруг слышался ровный шум дождя, а мрак снаружи из-за света свечи внутри ботинка, казалось, ещё сгустился. Пахло травой и листьями, луговыми просторами и лесными зарослями, а когда Арриэтта повернулась, чтобы отнести воду, на неё повеяло ещё одним запахом – душистым, пряным, пьянящим: так пахла дикая земляника. «Надо будет утром об этом вспомнить», – подумала Арриэтта.

После того как напились горячего чая и съели по хорошему куску сладкого рассыпчатого печенья, добывайки сняли верхнюю одежду и развесили на половинке ножниц над пламенем свечи, затем ещё немного побеседовали, накинув на плечи – один на троих – старый шерстяной носок…

– Вот смешно, – заметила Арриэтта, – сидеть в носке внутри ботинка.

Но Под, глядя на свечу, тревожился, что они зря её тратят, поэтому, когда одежда немного просохла, погасил её. Уставшие до предела, они легли наконец на мешки и прижались друг к другу, чтобы было теплее. Последнее, что услышала Арриэтта перед тем, как уснуть, был ровный шум дождя, барабанившего по коже ботинка.

Первой проснулась Арриэтта и с удивлением подумала: «Где это я?» Ей было тепло, даже жарко: с двух сторон от неё лежали Хомили и Под. Повернув слегка голову, она увидела в темноте три маленькие звёздочки, но прошло несколько секунд, прежде чем она догадалась, что это такое. И тут всё, что произошло вчера, всплыло у неё в памяти: их бегство из дома, живая изгородь из бирючины, через которую они как безумные пробирались в сад, утомительный путь в гору, дождь, ботинок… Маленькие золотые звёздочки, поняла Арриэтта, – это дырки для шнурков.

Девочка осторожно села, ощутив благоуханную свежесть, и через вход в ботинок увидела, словно в рамке, чудесную картину: освещённая мягкими лучами солнца, чуть колышущаяся трава, примятая там, где они вчера пробирались и тащили за собой мешки; жёлтый лютик – липкий и блестящий на вид, словно только что выкрашенный масляной краской; на рыжеватом стебле щавеля – тля, такого нежно-зелёного цвета, что против солнца казалась совсем прозрачной. «Муравьи их доят, – вспомнила Арриэтта. – Может, и нам попробовать?»

Она проскользнула между спящими родителями и как была – босиком, в ночной кофточке и нижней юбке – отважно вышла наружу.

Стоял прекрасный солнечный день, и от омытой дождём земли поднималось множество ароматов. «Вот об этом, – подумала Арриэтта, – я всегда и мечтала, это я и представляла себе; я знала, что это существует на свете… знала, что мы это увидим!»

Она пробралась между травинками – тёплые, согретые солнцем дождевые капли ласкали её, – спустилась немного вниз, по направлению к изгороди, выбралась из густых зарослей травы и вошла в неглубокий ров, где вчера вечером – в темноте, под дождём – ей показалось так страшно.

Дно рва было покрыто тёплой грязью, которая быстро сохла на солнце; от него к живой изгороди поднималась пологая насыпь. Ах какая чудесная это была насыпь: с множеством корней и крошечным папоротником, с небольшими песчаными норками, с листьями фиалки, с розовыми звёздочками лесной гвоздики и с – то тут, то там – шариками более тёмного алого цвета – лесной земляникой.

Арриэтта стала взбираться наверх – неторопливо, блаженно, нежась под тёплым солнцем; её босые ноги без труда находили путь, не то что неуклюжие ноги людей. Сорвав три земляничины, она с наслаждением их съела, лёжа на спине на песчаной площадке перед мышиной норой.

Отсюда ей было видно всё пастбище, но сегодня оно выглядело по-иному – такое же огромное, как и раньше, так же странно поднимающееся к небу, но светлое и полное жизни под лучами утреннего солнца. Теперь все тени шли в другом направлении и казались влажными на сверкающей золотом траве.

Арриэтта увидела вдали одинокую купу деревьев: по-прежнему казалось, что они плывут по травяному океану, – подумала о страхе матери перед открытым пространством. «А я бы пошла через это поле, – сказала она себе, – куда угодно пошла бы…» Может быть, так же думала и Эглтина – дочка дяди Хендрири, которую, по словам родителей, съела кошка? Неужели если ты смел, то обязательно попадёшь в беду? Неужели действительно лучше, как ей внушают, жить потихоньку в тёмном подполье?

Проснулись муравьи и занялись своими делами – торопливо и озабоченно сновали туда-сюда меж зелёных былинок. Время от времени какой-нибудь муравей, покачивая усиком, поднимался на верх травинки и обозревал окрестности. Ax как празднично было на сердце у Арриэтты! Да – на горе или радость, – они здесь, под открытым небом, и обратного пути нет!

Подкрепившись земляникой, Арриэтта вскарабкалась по насыпи ещё выше и вошла под тенистую живую изгородь. Над её головой была зелёная пустота, испещрённая солнечными пятнами. А ещё выше, там, куда с трудом мог достать взор, уходили вверх ряд за рядом и ярус за ярусом зелёные своды и пересекались во всех направлениях упругие ветви – изнутри изгородь походила на собор.

Арриэтта поставила ногу на нижний сук и подтянулась в зелёный сумрак. Это оказалось совсем не трудно – ведь со всех сторон под рукой были ветки, – куда легче, чем подниматься по лестнице. Забраться на лестницу такой высоты – настоящий подвиг, нужны выносливость и терпение, а какой интерес? Каждая ступенька в точности такая же, как другая. А здесь всё было разным. Одни веточки были сухие и жёсткие, с них тут же слезали кольца серовато-коричневой коры, другие – гибкие, живые, напоённые соком. На таких Арриэтта качалась (как часто она мечтала об этом в той, другой, жизни в подполье!). «Я приду сюда в ветреный день, – сказала она себе, – когда все кусты оживают и клонятся до самой земли…»

Она взбиралась всё выше и выше, пока не нашла пустое птичье гнездо. Устилавший его мох был сухой, как солома. Арриэтта забралась внутрь, немного полежала, затем принялась кидать на землю кусочки мха. Глядя, как они отвесно падают вниз меж сучьев сквозь путаницу ветвей, она куда сильней ощущала высоту и испытывала восхитительное головокружение – приятное, пока была в гнезде. Но покидать это убежище и карабкаться дальше вверх показалось ей теперь куда опасней, чем раньше.

«А что, если я упаду, – подумала Арриэтта, – как этот мох? Пролечу по воздуху здесь, в тени, буду ударяться, как они, по пути о сучья?» Но она всё же решилась. Не успели её руки обхватить ветку, а пальцы босых ног чуть растопыриться, чтобы уцепиться за кору, как Арриэтта почувствовала, что ей ничто не грозит: в ней проснулась способность (до сих пор она скрывалась в самых глубинах её существа) взбираться на любую высоту. «Это у меня наследственное, – сказала она себе. – Вот почему у добываек кисти и ступни длиннее, чем следовало бы при их росте; вот почему папа может спуститься со стола по складке на скатерти, вот почему может залезть на портьеры по бомбошкам, вот почему может соскользнуть по тесьме с бюро на стул, а со стула – на пол. Если я девочка и мне не разрешали добывать, это ещё не значит, что я лишена этой способности…»

Внезапно, подняв голову, сквозь кружевное плетение листьев, шелестевших и трепетавших под её торопливой рукой, Арриэтта увидела голубое небо. Поставив ногу в развилку ветки и подкинув тело наверх, она зацепилась за шип дикой розы и разодрала юбку, а когда вытащила шип из ткани и зажала в руке (по величине он был всё равно что рог носорога для человека), он оказался лёгким для своей величины, но очень острым и грозным на вид. «Он может нам пригодиться, – мелькнуло у Арриэтты. – Надо подумать… что-нибудь… какое-нибудь оружие…» Ещё один рывок, и её голова и плечи оказались над изгородью. На Арриэтту упали горячие солнечные лучи, и, на миг ослеплённая, она прищурилась, чтобы всё рассмотреть.

Горы и долины, луга и леса – всё нежилось на солнце. На соседнем пастбище паслись коровы. Через поле к лесу шёл человек с ружьём – вид у него был совершенно безобидный, и казалось, что он очень далеко. Арриэтта увидела крышу дома тёти Софи: из кухонной трубы шёл дым. На повороте дороги, вившейся меж живых изгородей, вдалеке показалась тележка молочника; поблёскивала металлическая маслобойка; еле слышно, как волшебные колокольчики, позвякивали медные украшения на упряжи. Что за мир – миля за милей, горизонт за горизонтом, сокровище за сокровищем, – полный самых невообразимых богатств, и она могла ничего этого не увидеть! Могла прожить и умереть, как многие её родственники, в пыльном полумраке, где-нибудь под полом или за стенными панелями.

При спуске вниз Арриэтте пришлось следовать определённому ритму: смелый бросок, затем разжать пальцы и упасть на ближайшее скопление листьев, своего рода сеть из гибких веточек, пружинивших под руками и ногами. Инстинкт подсказывал, что сеть её удержит: надо было касаться её лишь слегка и спускаться дальше. Гуще всего листва была на концах ветвей, а не внутри изгороди, и путь Арриэтты вниз больше всего напоминал катание на волнах: прыжок – скольжение, прыжок – скольжение.

Но вот Арриэтта мягко спрыгнула на травянистый склон, и последняя веточка, упруго и грациозно покачиваясь над её головой, вернулась на своё место.

Девочка посмотрела на свои руки: на одной ладони была ссадина, – и сказала себе: «Ничего, загрубеют». Волосы её стояли дыбом и были полны кусочков коры, а в белой вышитой нижней юбке зияла большая дыра.

Арриэтта торопливо сорвала три ягоды земляники, надеясь задобрить родителей, и, завернув их в лист от фиалки, чтобы не испачкать кофточку, спустилась с насыпи, пересекла ров и вошла в высокую траву.

У Хомили, встретившей её у входа в ботинок, был, как всегда, озабоченный и очень встревоженный вид.

– Ах, Арриэтта! Куда ты пропала? Завтрак был готов уже двадцать минут назад. Твой отец чуть с ума не сошёл.

– Почему? – удивилась девочка.

– Он страшно волнуется… всюду тебя искал.

– Я была совсем рядом: на изгороди, – так что могли бы и позвать.

Хомили приложила палец к губам и, боязливо посмотрев по сторонам, сказала, понижая голос до сердитого шёпота:

– Здесь нельзя звать. Твой отец говорит, здесь вообще нельзя шуметь. Ни звать, ни кричать – ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Опасность, твердит, опасность – вот что окружает нас со всех сторон.

– Я не хочу сказать, что нам надо всё время говорить шёпотом, – подхватил Под, появляясь неожиданно из-за ботинка с половинкой ножниц в руках (выкашивал узкий проход в самой густой траве). – Но никуда больше не уходи, дочка, не поставив нас в известность, куда идёшь, и зачем, и на сколько. Поняла?

– Нет, не совсем. Я хочу сказать, что не всегда знаю, зачем иду. (Зачем, например, взобралась на самый верх живой изгороди?) Где тут опасность? Я ничего не видела, если не считать трёх коров на соседнем поле.

Под задумчиво взглянул наверх, туда, где в чистом небе недвижно висел ястреб-перепелятник, и сказал, помедлив секунду:

– Опасность везде: впереди и позади, наверху и внизу.

Хомили и Арриэтта ещё не закончили завтракать, а Под уже занимался делами: ходил задумчиво вокруг ботинка, осматривал со всех сторон, щупал кожу опытной рукой, смотрел на неё вблизи, затем отступал, прищурившись. Наконец вынес наружу один за другим походные мешки и аккуратно сложил на траве, а сам забрался внутрь. Хомили и Арриэтта слышали, как он отдувался и бормотал что-то, опустившись на колени, – видно, внимательно проверял все швы, пазы, качество работы и измерял размеры «пола».

Через некоторое время Под вышел и, усевшись на траве рядом с ними, медленно проговорил:

– Жаркий будет денёк – вон как солнце палит.

– Что ты там рассматривал, Под? – спросила немного погодя Хомили, когда муж снял галстук и тяжело перевёл дух.

– Ты видела этот ботинок. – Под немного помолчал, потом, пристально глядя на жену, продолжил: – Бродяги таких не носят, и для рабочих людей таких не шьют; этот ботинок принадлежал джентльмену.

– Ax, – облегчённо вздохнула Хомили, прикрывая глаза и обмахиваясь бескостной ладонью. – Как будто гора с плеч свалилась!

– Почему, мама?! – возмутилась Арриэтта. – Чем тебе не по нраву ботинок, который носил рабочий человек? Папа ведь тоже рабочий человек, не так ли?

Хомили улыбнулась и с сожалением покачала головой:

– Всё дело в качестве.

– Да, здесь твоя мать права, – сказал Под. – Этот ботинок ручной работы, я редко держал в руках такую прекрасную кожу. – И добавил, наклонившись к Арриэтте: – А к тому же, дочка, обувь джентльмена всегда ухожена, её смазывают и ваксят каждый день. Иначе неужели, вы думаете, этот ботинок смог бы выдержать – а он выдержал – дождь и ветер, жару и мороз? Да, джентльмены платят немалые денежки за свою обувь, но уж и требуют высокого качества.

– Так, так, – утвердительно закивала Хомили, глядя на Арриэтту.

– Дыру в носке я могу залатать, – продолжил Под, – куском кожи от языка. Сделаю на совесть, комар носа не подточит.

– К чему зря тратить время да нитки! – воскликнула Хомили. – Я хочу сказать: ради одной-двух ночей. Мы ведь не собираемся жить в ботинке…

Она рассмеялась, словно сама мысль об этом была нелепа.

– Я вот о чём подумал… – начал было Под.

– Я хочу сказать, – не слушая его, продолжила Хомили, – ведь у нас же есть родичи, которые живут на этом лугу… Хоть я и не считаю, что барсучья нора – подходящий дом, но всё же этот дом есть, и где-то неподалёку.

Под кинул на неё серьёзный взгляд и промолвил так же серьёзно:

– Может быть, но всё равно я вот о чём думал: родичи или не родичи они нам, но добывайки. Верно? А кто из человеков, к примеру, видел добываек?

И он с вызовом огляделся.

– Кто? Да мальчик, – начала Арриэтта. – И…

– То-то же! А всё почему? Потому что ты ещё не была добывайкой… не начала даже учиться добывать… Сама подошла и заговорила с ним – как только не стыдно?! – сама разыскала его, ничего лучше не придумав. И я тебе сказал тогда, к чему это приведёт: за нами станут охотиться и кошки, и крысоловы, и полисмены – все, кому не лень. Так и вышло, я был прав.

– Да, ты был прав, – согласилась Арриэтта, – но…

– Никаких «но»! – отрезал Под. – Я был прав тогда, прав и сейчас. Ясно? Я всё это продумал и знаю, о чём говорю. И на этот раз я никаких глупостей не потерплю. Ни от тебя, ни от твоей матери.

– От меня ты никаких глупостей не услышишь, – буркнула Хомили.

– Ну так вот как всё это понимаю я: человеки высокие и ходят быстро, а когда ты высокий, тебе дальше видно… так? Я хочу сказать вот что: если при всём при этом человеки не видят добываек… мало того, утверждают, будто мы и вовсе не существуем на свете, как можем мы, добывайки – мы ведь и меньше человеков, и ходим медленнее, – надеяться их увидеть? Конечно, когда живёшь в одном доме с другими семействами, знаешь друг друга: оно и понятно, мы ведь выросли под одной крышей, – но в новом месте, вроде такого, как здесь, в чистом поле, если так можно сказать, добывайки прячутся от других добываек… Так мне кажется.

– Вот тебе на! – грустно вздохнула Хомили.

– Но мы вовсе не медленно двигаемся, – возразила Арриэтта.

– По сравнению с человеками, сказал я. Наши ноги передвигаются скоро, но их ноги длинней: посмотри только, какой они успевают пройти путь. – Под обернулся к Хомили: – Ты не расстраивайся. Я же не говорю, что мы никогда не найдём Хендрири, – может быть, и найдём, и даже скоро: во всяком случае, до зимы…

– Зимы! – прошептала Хомили с ужасом в голосе.

– Но мы должны строить планы и действовать так, словно на свете не существует никаких барсучьих нор. Вы понимаете меня?

– Да, Под, – хрипло проговорила Хомили.

– Я всё это продумал, – повторил Под. – Что у нас есть: три мешка с пожитками, две шляпные булавки и старый ботинок. Нам надо смотреть правде в глаза и быть готовыми ко всему. Более того: следует изменить свой образ жизни.

– Как это – изменить? – не поняла Хомили.

– Ну, например, отвыкнуть от горячей еды. Никаких чаёв, никаких кофеёв. Мы должны оставить свечу и спички на зиму, а пропитание добывать из того, что вокруг нас.

– Только не гусеницы, Под! – взмолилась Хомили. – Ты ведь мне обещал! Я и кусочка не смогу проглотить!

– Тебе и не придётся – уж об этом я позабочусь. В такое время года полно другой еды. Ну а теперь вставайте: надо посмотреть, удастся ли нам сдвинуть ботинок с места.

– Что это ты задумал? – озадаченно спросила Хомили, однако они обе послушно поднялись на ноги.

– Видите, какой тут шнурок у этого ботинка? Крепкий и прочный. А почему? Да потому, что хорошо промаслен или даже просмолён. Перекиньте по концу шнурка через плечо, станьте спиной к ботинку и тащите… Верно, вот так… а теперь – вперёд.

Хомили и Арриэтта налегли на постромки, и ботинок, подпрыгивая на кочках, заскользил вперёд по траве, да так быстро, что они споткнулись и упали. Кто мог ожидать, что он окажется таким лёгким!

– Осторожно! – предупредил Под, труся рысцой рядом с ними. – Поднимайтесь, только постарайтесь не дёргать… Вот-вот, правильно… Ровнее, ровнее… Прекрасно.

Когда, подтащив ботинок туда, где кончался островок высокой травы, они остановились перевести дух, Под, довольный, заметил:

– Видите, как он летит? Как птица!

Хомили и Арриэтта потерли плечи, но ничего не сказали: лишь кисло улыбнулись в отличие от Пода, который почему-то с гордой и торжествующей улыбкой произнёс:

– Садитесь отдохните. Вы молодцы. Вот увидите: теперь всё будет хорошо.

Они послушно сели в траву, а Под, улыбаясь во весь рот, начал:

– Вот, значит, какое дело. Я говорил вам об опасности… Тебе говорил, Арриэтта… Почему? Да потому, что мы должны быть не только храбрыми – и я не знаю никого храбрее твоей матери, когда у неё нет другого выхода, – но и благоразумными: думать о том, что нас ждёт, и не терять головы. Мы не можем позволить себе зря тратить силы – лазать по кустам просто для потехи и всё такое прочее, – а также не можем позволить себе рисковать. Нам следует составить план на будущее и не отступать от него. Ясно?

– Да, – сказала Арриэтта, а Хомили кивнула:

– Отец прав.

– Нужно иметь главную цель, – продолжил Под. – А у нас она есть, прямо под рукой – поиски барсучьей норы. Только вот проблема: пастбище такое огромное, что чуть не весь день уйдёт на то, чтобы пройти вдоль одной его стороны, не говоря уж о времени, которое понадобится для нор, и к вечеру мы будем валиться с ног от усталости, это уж как пить дать. Ну а если я пойду на поиски один, у матери не будет и минуты покоя, она места себе не найдёт, пока не вернусь: станет придумывать всякие страхи. И тебе житья не даст, Арриэтта. Мы не можем позволить себе так выбиваться из сил. Когда волнуешься да суетишься по пустякам, перестаёшь соображать – понимаете, о чём я говорю? И вот тут-то и случаются несчастья. И вот что я придумал: мы обойдём это поле, как я уже говорил вам вчера, кругом по краю, один участок за другим, проверим все насыпи и живые изгороди, а стоянку будем устраивать день здесь, два там – как придётся. Ведь норы здесь не всюду: наверняка попадутся такие места, где не встретишь ни одной. Вот мы их и проскочим, если можно так выразиться. Но из этого ничего не выйдет, если быть привязанным к дому. Понимаешь, Хомили?

– Ты что же хочешь сказать, – едва ли не взвизгнула та, – что нам придётся таскать за собой этот ботинок?

– А что, разве было тяжело?

– Станет тяжело, когда мы занесём внутрь все наши пожитки.

– По траве – нет, – возразил Под.

– А в гору?

– Но здесь, внизу, всё ровно, – терпеливо пояснил Под, – и так до камышей. Затем совсем немного вверх вдоль ручья, а потом через поле – опять ровно, и последний кусок, который приведёт нас обратно к перелазу, всё время вниз!

Хомили в ответ лишь хмыкнула: её так и не удалось убедить.

– Ну, что там у тебя на уме? Выкладывай, не стесняйся: готов выслушать любые предложения.

– Ax, мама… – взмолилась было Арриэтта, но предпочла замолчать.

– А тащить всё время только нам? – уточнила Хомили.

– Ну как тебе это могло прийти в голову? – возмутился Под. – Тащить, ясное дело, будем по очереди.

– Ну что ж, – вздохнула Хомили, – плетью обуха не перешибёшь!

– Вот и молодец! Я знал, что ты не струсишь, – заключил Под, а заметив на лице Хомили недоумение, добавил: – Что касается провианта… еды, лучше нам всем сразу стать вегетарианцами до мозга костей.

– Ни о каких костях и речи не будет, – угрюмо заметила Хомили, – если мы станем этими… вегетарианцами.

– Скоро созреют орехи, – успокоил её Под. – Вон там, в затишке, они уже и сейчас почти поспели – по крайней мере внутри что-то вроде молока. Сколько угодно ягод… ежевика, лесная земляника. Можно делать салаты – скажем, из одуванчика и щавеля. А на поле по ту сторону перелаза наверняка найдутся колосья пшеницы. Мы справимся. Главное – привыкнуть к новой жизни, не мечтать о ветчине, жареных пирожках с курятиной и подобных излишествах. Арриэтта, а раз уж тебе так нравится лазать по кустам, пойдите-ка сейчас с мамой к изгороди – там есть лещина – и наберите орехов. Как ты, не против? А я займусь ботинком: надо его немного подлатать.

– А где эта лещина? – уточнила Арриэтта.

– Вон там, на полпути до конца, – указал на густую светлую зелень в середине изгороди Под, – не доходя до воды. Ты заберёшься наверх, будешь рвать орехи и кидать вниз, а мама – подбирать. Попозже я к вам приду: надо вырыть яму.

– Яму? Для чего? – удивилась Арриэтта.

– Не можем же мы таскать все орехи – этакую тяжесть – с собой, – объяснил Под. – Да они и не поместятся в ботинке. Всюду, где найдём провиант, мы будем устраивать хранилище, так сказать, на зиму.

– На зиму… – чуть слышно вздохнула Хомили.

Однако, помогая матери перебраться через колдобины во рве, который вполне мог служить им столбовой дорогой: мелкий, сухой и почти скрытый от чужих глаз, – Арриэтта чувствовала себя куда ближе к ней, чем всегда: скорее сестрой, чем дочерью, как она сказала сама себе.

– Ой, посмотри! – воскликнула Хомили, увидев тёмно-розовый цветок лесной гвоздики, наклонилась и сорвала. – Какая прелесть!

Нежно погладив хрупкие лепестки загрубелым от работы пальцем, она осторожно засунула тонкий, как волос, стебель в вырез блузки. Арриэтта нашла ему в пару светло-голубой первоцвет и воткнула себе в волосы. Будний день вдруг превратился в праздник, и девочка подумала: «Цветы словно созданы для добываек».

Наконец они подошли к тому месту живой изгороди, где росла лещина.

– Ах, Арриэтта! – воскликнула Хомили, глядя на высоко раскинувшиеся ветки со смешанным чувством гордости и страха. – Тебе ни за что туда не забраться!

– Не забраться? Это мы ещё посмотрим!

Арриэтта – в восторге от того, что может наконец-то похвастаться своим умением лазать по деревьям, – деловито, как настоящий мастер своего дела, скинула фуфайку, повесила на серо-зелёный шип чертополоха, потёрла ладони (плевать на них на глазах у матери не решилась) и поднялась по насыпи.

Стиснув и прижав к груди руки, Хомили смотрела снизу, как дрожат и качаются листья там, где, невидимая ей, взбирается наверх Арриэтта, и без устали повторяла:

– У тебя всё в порядке? Будь осторожна, дочка. Не ровён час, упадёшь и сломаешь ногу.

И вот уже сверху, словно пушечные ядра, посыпались один за другим орехи, и бедная Хомили принялась, задыхаясь, метаться под этим обстрелом туда и сюда, пытаясь найти их и собрать в одном месте.

Сказать по правде, обстрел этот был неопасен – не так уж часто падали вниз орехи. Рвать их оказалось куда труднее, чем воображала Арриэтта.

Лето только началось, и орехи ещё не созрели, так что их оболочка напоминала тугую зелёную чашечку наперстянки и они крепко держались на ветке. Пока она не приспособилась резким движением поворачивать гроздь орехов, приходилось прилагать значительные усилия, чтобы её оторвать. Что ещё важнее, даже добраться до них было непросто: приходилось медленно ползти по раскачивающейся ветке к самому концу. (Позднее Под смастерил из кусочка свинца, шпагата и гибкого корня щавеля нечто вроде свинчатки, и этим приспособлением она сшибала орехи на землю.) И тем не менее Арриэтта не отступала, так что вскоре во рву лежала порядочная кучка орехов, аккуратно сложенная вспотевшей от беготни Хомили.

– Хватит! – крикнула она наконец дочери и перевела дух. – Больше не кидай: не то твоему бедному отцу придётся до ночи копать для них яму.

И Арриэтта, красная и разгорячённая, с царапинами на лице и ссадинами на ладонях, с облегчением спустилась вниз и, кинувшись плашмя в кружевную тень папоротника, пожаловалась, что хочет пить.

– Там подальше, как сказал твой папа, есть вода. Сможешь туда дойти?

Конечно, дойдёт. Устала или не устала, она твёрдо решила не дать угаснуть впервые вспыхнувшей в матери жажде приключений. Арриэтта захватила фуфайку, и они двинулись дальше вдоль рва.

Солнце поднялось выше, земля стала горячей. По дороге они увидели дохлого крота, которым лакомились жуки.

– Не смотри туда! – предупредила Хомили, ускоряя шаг и отводя глаза, словно они оказались свидетелями аварии на большой дороге, но Арриэтта на сей раз проявила практичность:

– Думаю, когда жуки с ним покончат, нам стоит забрать шкуру: зимой пригодится.

– Зимой… – прошептала Хомили и, вдруг вспылив, добавила: – Ты говоришь так нарочно, чтобы мне досадить!

Ручей оказался не столько ручьём, сколько небольшим прозрачным прудом. Когда добывайки подошли к берегу, по воде во все стороны стали расходиться серебряные круги – это плюхались на дно лягушки, которых они вспугнули. Ручей вытекал, извиваясь, из чащи леса за изгородью, пересекал угол пастбища и переходил в небольшое болото, где в грязи виднелись глубокие отпечатки коровьих копыт. На противоположной стороне ручья пастбище было ограждено не кустарником, а ржавой проволокой, натянутой между покрытыми плесенью столбами, стоявшими прямо в воде.

Казалось, стволы деревьев столпились позади этой хрупкой преграды и ждут не дождутся, когда смогут ринуться вперёд через узкую полоску воды на залитое солнцем поле. Арриэтта увидела голубую дымку незабудок и там и сям одинокие копья камыша. Коровьи следы казались глубокими колодцами. Воздух был напоён восхитительным запахом ила, слегка сдобренного мятой. По зеркальной, лазурной как небо глади миниатюрного пруда шла мелкая волнистая рябь. «Как красиво!» – взволнованно подумала Арриэтта, которой никогда ещё не приходилось видеть так много воды сразу.

– Кресс-салат, – скучным голосом сообщила Хомили. – Захватим немного.

Между высокими закраинами кратеров от коровьих копыт приходилось пробираться очень осторожно. В тёмной глубине стоячей воды отражалось безоблачное небо, и, наклоняясь, Арриэтта видела на фоне сонной синевы своё лицо, чёткое, но странно перекошенное.

– Смотри не упади, – остерегла её Хомили. – Не забывай: у тебя всего две смены белья. – Потом, указав на метёлочку камыша, вдруг оживилась: – Знаешь, это очень пригодилось бы мне дома, под кухней. Как раз то, что нужно для чистки дымохода. Удивительно, что твой отец ни разу не подумал об этом… Подожди, не пей, пока не подойдём к проточной воде. И салат тоже лучше нарвать в другом месте: здесь вода стоячая, ещё подцепишь какую-нибудь заразу.

Наконец они нашли место, где можно было напиться: большой кусок коры одним концом крепко врезался в землю, а другим выступал в воду, образуя нечто вроде крошечного причала или дамбы. Кора была серая, шишковатая, и весь обломок походил на греющегося на солнце крокодила.

Арриэтта легла на него во весь рост и, сложив ладони лодочкой, принялась зачерпывать и пить большими глотками холодную воду. Хомили, немного поколебавшись, подобрала юбку и последовала её примеру, а напившись, сказала:

– Как жаль, что у нас нет с собой ни кувшина, ни ведра, ни даже бутыли. Нам бы пригодилась вода там, в ботинке.

Арриэтта не ответила, блаженно всматриваясь сквозь бегущие поверху струи в самую глубину ручья, а немного погодя спросила:

– Вегетарианцы едят рыбу?

– Не могу сказать: надо узнать у твоего отца. – Но тут в Хомили заговорили кулинарные пристрастия, и, глотая слюну, она живо поинтересовалась: – А что, тут есть рыба?

– Полным-полно, – облизнулась Арриэтта, по-прежнему не отводя глаз от струящихся глубин. – Кажется даже, что ручей тихонько дышит. Тут и большая: с моё предплечье, – и помельче, а ещё какие-то стеклянные штуки вроде креветок.

– Что значит «стеклянные»? – удивилась Хомили.

– Ну, – объяснила Арриэтта всё тем же отстранённым тоном, – сквозь них всё видно. И какие-то чёрные, похожие на бархатные шары, раздуваются прямо на глазах.

– Скорее всего, пиявки, – содрогнулась Хомили, затем добавила неуверенно: – Может, в тушёном виде они и ничего…

– Как ты думаешь, папа сможет сделать рыболовную сеть? – спросила Арриэтта.

– Твой отец может всё на свете, – убеждённо проговорила Хомили, как и положено преданной жене. – Неважно что – стоит только сказать.

Наступила тишина. Арриэтта молча лежала на прогретой солнцем коре и, казалось, о чём-то размышляла, поэтому, когда вдруг раздался её голос, Хомили, тоже в кои-то веки угомонившись и даже задремав, аж испуганно подскочила, успев подумать: «Не дело засыпать на такой колоде: того и гляди перевернёшься».

Мысленно встряхнувшись, она поднялась, проморгалась и спросила:

– Ты что-то сказала?

– Я сказала, – не сразу ответила Арриэтта медленно и чуть нараспев, словно тоже дремала, – почему бы нам не притащить ботинок сюда? Прямо на берег?

Выслушав предложение дочери, Под внимательно осмотрел участок, где предполагалось разбить лагерь, взвесил все «за» и «против» и с важным видом, словно сам всё это придумал, провозгласил, что они переносят стоянку на новое место: как и раньше, у изгороди, но поближе – насколько это будет безопасно – к ручью.

– Хомили надо стирать, так что без воды нам не обойтись, – заявил он таким тоном, словно это только сейчас пришло ему в голову. – И не исключено, что попозже я сделаю рыболовную сеть, она может нам понадобиться.

Хотя ботинок был сильно нагружен, впрягшись все трое в постромки, они тянули его по рву безо всякого труда.

Под выбрал для лагеря небольшую площадку, вернее, даже нишу, или пещеру, на склоне на полпути между рвом и зелёной изгородью.

– Нельзя ставить дом очень низко, – разбирая свои инструменты, объяснил он жене и дочери, в то время как те вынимали на дне рва пожитки, чтобы легче было тащить ботинок наверх, – раз здесь бывают такие ливни, как вчера, и рядом ручей. Вы не должны забывать, как нас залило дома, когда на кухне лопнул котёл.

– Не должны забывать! – фыркнула Хомили. – Как будто об этом можно забыть! Залило, да ещё крутым кипятком!

Распрямив спину, она посмотрела вверх, туда, где скоро будет стоять их дом, и подумала: «Лучшего места и не найти». Настоящий замок, решила и Арриэтта, только жить они будут не в темнице, а в светлице, потому что туда проникало достаточно воздуха и света. Когда-то давно большой дуб, входивший в живую изгородь, был спилен у самого основания. Крепкий круглый пень, поднимавшийся над землёй, где изгородь была реже, напоминал башню средневековой крепости. Внизу во все стороны, как воздушные опоры, разметались корни. Часть из них всё ещё были живыми, и от них тут и там отросли зелёные побеги, похожие на крошечные дубки. Один из таких побегов нависал над их пещерой, кидая на её вход узорную тень.

Крышей пещере служила нижняя сторона большого корня, другие – помельче – образовывали стены и устилали пол. Под, вытаскивая из каблука гвозди, пока ботинок всё ещё лежал во рву, сказал, что боковые корни придутся кстати в качестве полок.

– Что ты делаешь? – заметила Хомили, в то время как они с Арриэттой отбирали вещи, которые следовало перенести наверх прежде всего. – Ведь каблук отвалится.

– На что нам каблук? – возразил Под, вспотев от напряжения, и заявил не допускающим возражений тоном: – Нам же этот ботинок не носить, а гвозди мне нужны.

Плоская верхушка пня, решили они, пригодится как наблюдательный пост, а также для сушки: кореньев и ягод, белья после стирки. Или как ток для молотьбы. Хомили уговорила Пода вырубить в склоне ступеньки, чтобы легче было взбираться. (Впоследствии в течение многих лет натуралисты считали эти зарубки работой пятнистого дятла.)

– Нам надо вырыть хранилище для орехов, – напомнил Под, с трудом распрямив ноющую спину, – но лучше сперва наведём здесь порядок и уют, если так можно сказать. Тогда, покончив с ямой и вернувшись домой, мы сможем сразу же лечь спать.

Семи гвоздей, решил Под, ему пока хватит (вытаскивать их было очень трудно). Ещё раньше, когда латал носок ботинка, он кое-что придумал. Прежде ему приходилось иметь дело только с тончайшей лайкой от дамских перчаток, и его сапожное шило оказалось слишком хрупким, чтобы проткнуть толстую кожу ботинка. Вот он и решил использовать язычок электрического звонка как молоток, а гвоздь – как шило. С их помощью Под проколол два ряда дырок – один против другого – в самом ботинке и языке, из которого сделал заплату. Оставалось только продеть в них бечёвку и затянуть потуже, и заплата готова.

Тем же самым манером Под проделал теперь несколько отверстий вдоль верхнего края ботинка, так что в случае необходимости они могли зашнуровать его на ночь наподобие клапана у входа в палатку.

Затащить пустой ботинок наверх было нетрудно, но вот втиснуть в нишу и положить в нужном направлении оказалось хитрым делом и потребовало искусного маневрирования. Наконец с этим было покончено, и добывайки облегчённо вздохнули.

Ботинок лежал на боку, подошвой к задней стенке пещеры, верхним краем наружу, так что ночью они смогут заранее заметить любого, кто потревожит их покой, а утром увидеть первые лучи солнца.

Под вбил несколько гвоздей в тянувшийся вдоль правой стены корень, похожий на полку (почти вся левая стена пещеры была заслонена ботинком), и повесил на гвозди свои инструменты: половинку маникюрных ножниц, детский лобзик, молоток (язычок от электрического звонка) и обломок лезвия безопасной бритвы.

Над этой полкой в песке имелось углубление, которое Хомили могла приспособить под кладовую, – места там было с избытком.

Когда Под поставил более длинную шляпную булавку возле входа в пещеру – самая выгодная стратегическая позиция, как он сказал, добавив, что булавку покороче надо оставить в ботинке на случай ночных тревог, – все почувствовали, что на сегодня сделали больше, чем можно было ожидать, и, хотя очень устали, гордились собой, ведь их труды не пропали даром.

– Ой, спина! – простонала Хомили, потирая поясницу. – Давайте немного отдохнём и полюбуемся видом.

А полюбоваться было чем. Освещённое полуденным солнцем поле простиралось на сколько хватал глаз. Из дальней купы деревьев вылетел фазан и, громко хлопая крыльями, скрылся из виду.

– Мы не можем тут долго рассиживаться, – сказал немного погодя Под, – надо ещё выкопать хранилище.

С трудом поднявшись с земли, они взяли половинку ножниц, один из мешков – мало ли что могло попасться по дороге – и спустились в ров.

– Ну, ничего. Зато потом сразу ляжем спать, – попытался утешить по пути жену Под. – И готовить ничего не надо.

Но для Хомили это было плохим утешением. Она вдруг почувствовала, что не только устала, но и голодна, и подумала хмуро: «Только почему-то орехов мне не хочется».

Когда они подошли к тому месту, где были сложены орехи, и Под срезал первые куски дёрна, чтобы добраться до земли (для него это было не легче, чем нам корчевать кусты или вырывать с корнем траву в пампасах), Хомили немного ожила, намереваясь доиграть до конца свою роль мужественной помощницы. Ей никогда не приходилось копать землю, но это её не пугало, даже наоборот. В этом диковинном мире возможны любые чудеса; вдруг у неё (кто знает?) проявится какой-нибудь новый талант…

Копать пришлось по очереди, ведь у них была на троих одна половинка ножниц. («Не горюйте, – успокоил семейство Под, – завтра смастерю из чего-нибудь лопаты».)

Вдруг раздался громкий визг – это Хомили впервые в жизни увидела червяка: с неё величиной, даже больше, он выполз из земли.

– Хватай его! – закричал Под. – Он тебя не укусит. Надо привыкать.

И ещё до того, как Арриэтта, которой червяки тоже не очень-то нравились, успела предложить свою помощь, Хомили, напрягшись всем телом, схватила его, извивающегося, и с каменным лицом выкинула из ямы, а когда червяк благодарно уполз в траву, заметила:

– Тяжёлый. – И, не прибавив больше ни слова, принялась копать.

Правда, Арриэтта обратила внимание, что мать бледнее, чем обычно. Уже после третьего червяка Хомили стала обращаться с ними с профессиональной небрежностью опытных заклинателей змей. Казалось, ей просто надоело, что они ползают у неё под ногами.

Арриэтта была потрясена её выдержкой, однако, стоило Хомили наткнуться на сороконожку, её спокойствие как рукой сняло. Она не только закричала во всё горло, но взбежала, подобрав юбки, на середину насыпи и, взобравшись на плоский камешек, принялась что-то быстро и невнятно бормотать. Спустилась она лишь тогда, когда Под, подтолкнув извивающееся чудовище кончиком ножниц, заставил его сердито ретироваться в траву.

Трёх ядрышек орехов, что они захватили с собой на ужин, нескольких ягод лесной земляники, пары листиков кресс-салата, вымытых в чистой воде, оказалось вполне достаточно, чтобы наесться, однако трапеза эта была унылой: чего-то недоставало. Сейчас бы съесть кусочек рассыпчатого печенья, выпить чашечку горячего сладкого чая!

Но Хомили решила придержать последнее печенье на завтрак, а что до чая, то по распоряжению Пода он теперь будет появляться у них на столе только по праздникам и при чрезвычайных обстоятельствах.

Однако спали они хорошо и чувствовали себя в безопасности под защитой дубового корня да ещё зашнурованоого сверху ботинка. Было, пожалуй, чуть-чуть душновато, но зато куда просторней, так как большая часть пожитков теперь находилась снаружи, в песчаной пещерке со стенами из корней.

На следующее утро за завтраком Под сказал, что надо бы пойти пособирать колосья.

– Вон там, в той стороне, лежит поле, где уже сжали пшеницу. Орехи и фрукты – это, конечно, хорошо, но зимой нам понадобится хлеб.

– Зимой? – простонала Хомили. – Мы ведь собирались искать барсучью нору, если я не ошибаюсь? И потом, кто будет молоть зёрна?

– Вы с Арриэттой, – сказал Под. – Между двумя камнями. Это совсем не трудно.

– Ещё немного, и ты предложишь мне добывать огонь трением, – проворчала Хомили. – Как, по-твоему, я смогу печь хлеб без печи? А откуда мне взять закваску? Если хочешь знать моё мнение, ни к чему нам собирать колосья – ерунда всё это. Тут требуется совсем другое – положить в карманы по ореху, нарвать ягод и отправиться на поиски семейства Хендрири.

– Будь по-твоему, – согласился, хоть и не сразу, Под и тяжело вздохнул.

Убрав остатки завтрака и затащив самые ценные вещи внутрь ботинка, они зашнуровали его до конца и двинулись вверх по холму мимо ручья, вдоль живой изгороди, стоявшей под прямым углом к насыпи, на которой провели ночь.

Утомительная это была прогулка. Единственное происшествие случилось в полдень, когда они отдыхали, весьма скромно перекусив перезревшими водянистыми ягодами ежевики. Хомили, откинувшись спиной на насыпь и устремив слипающиеся глаза в землю, вдруг увидела, что полоска земли словно движется, течёт вперёд нешироким безостановочным потоком между бревном и камнем.

– Ой, смотри, Под! – непослушными губами еле слышно, убедившись, что это не обман зрения, позвала она мужа. – Там, у бревна…

Под, проследив за её взглядом, долго молчал, но когда наконец ответил, голос его был чуть громче шёпота и звучал едва ли не испуганно:

– Да, это змея.

– Ой, батюшки… – снова прошептала, дрожа от страха, Хомили, а у Арриэтты бешено забилось сердце.

– Не шевелитесь! – тихо сказал Под, не сводя глаз с непрерывной живой струи, которой, казалось, не будет конца.

(«Разве только, – подумала потом Арриэтта, – само время замедлилось, как, говорят, бывает в опасные мгновения».)

Змея всё ползла и ползла, но вот в тот самый миг, когда они почувствовали, что больше не выдержат, её хвост мелькнул и исчез.

Все трое перевели дыхание.

– Это что за змея, Под? – слабым голосом спросила Хомили. – Гадюка?

– Я думаю, уж.

– О! – воскликнула Арриэтта и с облегчением засмеялась. – Они безвредные.

Отец сердито посмотрел на неё: его лицо, похожее на булочку с изюмом, от бледности казалось сейчас непропечённым, – и медленно произнёс:

– Для человеков – да, но не для нас. И что самое главное – со змеями не поговоришь.

– Жаль, – заметила Хомили, – что мы не захватили шляпную булавку.

– Что толку? – буркнул Под.

После полдника (на сей раз это были ягоды шиповника: на ежевику уже и смотреть не хотелось) они обнаружили, что прошли больше половины пути вдоль третьей стороны поля. Им почти не приходилось искать барсучьи норы: ни на одном участке, оставленном позади, не нашлось бы места для семейства дяди Хендрири, не говоря уж о колонии барсуков. Чем выше поднимались добывайки, шагая вдоль живой изгороди, тем ниже становилась насыпь, пока совсем не исчезла в том месте, где они теперь сидели и устало жевали шиповник.

– Отсюда почти столько же назад, – заметил Под, – сколько вперёд, вокруг поля. Что скажешь, Хомили?

– Тогда лучше пойдём дальше: какой смысл возвращаться? – хрипло буркнула Хомили, но, поперхнувшись семечком от шиповника, закашлялась. Потом, немного отдышавшись, упрекнула Арриэтту: – Ты ведь говорила, что почистила их.

– Наверно, одну ягоду пропустила, – сказала та. – Прости.

Она передала Хомили другую половинку ягоды, из которой только что выскребла семечки. Ей нравилось открывать розовые шары и выгребать из них золотистые семена, нравился и вкус самих ягод: «Похоже на яблочную кожуру, только чуть пахнущую розой».

– Что ж, – сказал Под, поднимаясь с земли, – тогда пошли.

Когда они достигли четвёртой – последней – стороны поля, солнце уже садилось, живая изгородь бросала на землю густую неровную тень, а в проёме между кустами золотилась освещённая низким солнцем стерня.

– Ну, раз уже мы здесь, а до дома дорога пойдёт под уклон, почему бы нам не прихватить по несколько колосьев? – предложил Под, останавливаясь и глядя на скошенное поле.

– Ничего не имею против, – устало проговорила Хомили, – если они сами притопают сюда с поля и пойдут за нами следом.

– Пшеница ведь лёгкая, – сказал Под. – Сколько надо времени, чтобы подобрать несколько колосков?

Хомили вздохнула: в конце концов, она сама предложила сегодняшний поход, – так что, как говорится, назвался груздем – полезай в кузов.

– Пусть будет по-твоему.

Один за другим все трое пролезли через дыру в изгороди на пшеничное поле и сразу попали (как показалось Арриэтте) в какой-то иной, странный мир, совсем не похожий на землю: золотая стерня, освещённая вечерним солнцем, стояла рядами подобно заколдованному, потерявшему свои краски лесу; каждый «ствол» кидал длинную тень, и все эти тени, направленные в одну сторону, лежали параллельно друг другу, создавая причудливый крестообразный узор – чёрные тени и золотые стебли, – возникавший и исчезавший при каждом её шаге.

– Берите колос вместе со стеблем, – посоветовал Под, – легче будет нести.

В этом переломанном, полном насекомых лесу было такое странное освещение, что Арриэтта то и дело теряла родителей из виду, но, обернувшись в панике назад, обнаруживала их совсем рядом, испещрённых светом и тенями.

Наконец Под сжалился – больше было просто не снести, – и они перебрались обратно через изгородь, каждый с двумя пучками колосьев, которые держали за короткие стебли вниз головками.

Арриэтте припомнился Крампфирл, когда там, в большом доме, проходил мимо их решётки с луком для кухни. Луковицы были нанизаны на верёвку и походили на зёрна пшеницы, да и по величине такая вязанка была для него то же самое, что колос пшеницы для них.

– Не очень тяжёло? Ты как, справишься? – обеспокоенно спросил Под, когда Хомили первая пустилась под гору.

– Уж лучше тащить их, чем молоть, – не оглядываясь, колко ответила жена.

– С этой стороны барсучью нору искать напрасно, – пропыхтел Под (он нёс самый тяжёлый груз), поравнявшись с Арриэттой. – Тут и пашут, и сеют, и боронят; тут и люди, и собаки, и лошади, и чего только нет…

– Где же она тогда? – спросила Арриэтта, опуская на минуту свою ношу на землю, чтобы дать отдых рукам. – Мы же, кажется, уже обошли кругом всё поле.

– Осталось одно место: вон те деревья посредине, – сказал Под.

В закатных лучах оно выглядело точно таким, как в тот первый день (неужели это было лишь позавчера?), но с этого места им была не видна длинная тень, которую отбрасывал островок деревьев.

– Открытое пространство, – добавил Под, не отводя взгляда от далёкого островка. – Твоей матери это поле не перейти.

– А я смогу, – возразила Арриэтта. – Причём пошла бы с радостью…

Под не ответил, а потом, немного погодя, сказал:

– Надо подумать. Бери свои колосья, и пойдём, не то не успеем вернуться дотемна.

И они действительно не успели. Пока брели знакомым путём по рву, наступили сумерки, а когда подошли к пещере, стало и вовсе темно, но даже в кромешной темноте зашнурованный с верхом ботинок внезапно показался им родным домом. Он словно говорил им: «Добро пожаловать!»

Хомили, словно раздавленная своей ношей, тяжело опустилась на землю у подножия насыпи.

– Передохну минутку и двинусь.

– Не спеши, – сказал Под. – Я пойду вперёд и развяжу шнурки.

И, тяжело дыша, он стал подниматься по насыпи с пучком колосьев за спиной, а следом за ним – Арриэтта.

– Под! – крикнула снизу, из темноты, не оборачиваясь, Хомили. – Сегодня был тяжёлый день. Что, если мы выпьем по чашечке чаю?

– Да на здоровье! – Под, расшнуровывая верх ботинка и осторожно шаря внутри, повысил голос, чтобы ей было там, внизу, слышно: – Только помни: утерянного не воротишь… Принеси-ка мне ножницы, Арриэтта. Они на гвозде в кладовой.

Через минуту раздалось его раздражённое ворчание:

– Побыстрей! Что ты там копаешься целую вечность? Надо только руку протянуть.

– Их нигде нет, – растерянно отозвалась Арриэтта.

– Как это нет?

– Нет, и всё. Остальное на месте.

– Нет? – не веря своим ушам, повторил Под. – Подожди минутку, я сам посмотрю.

– Что за суматоха-то? – спросила всё ещё сидевшая внизу Хомили, не в силах разобрать их слов.

– Кто-то здесь явно побывал, – раздался голос Пода после горестного молчания.

Подняв с земли колосья, Хомили стала карабкаться наверх, что было совсем не легко в темноте.

– Достань-ка спичку, – опять послышался встревоженный голос Пода, – и зажги свечу.

Арриэтта принялась рыться в ботинке в поисках восковых спичек. Когда крошечный язычок пламени, метнувшись из стороны в сторону, наконец выровнялся, ниша на склоне насыпи осветилась, как театральная сцена, и на её песчаных стенах заметались странные тени. Под, Хомили и Арриэтта, ходившие то туда, то сюда, казались нереальными, словно персонажи пьесы. Из темноты выступили три походных мешка, аккуратно сложенных вместе и перевязанных сверху бечёвкой, инструменты, висевшие на корне, а рядом, там, где его Под и поставил, – стебель чертополоха с пурпурной головкой, которым подметал утром пол. Под, белый как бумага, в свете свечи смотрел на пустой гвоздь.

– Они были здесь. Я сам их сюда повесил.

– Этого нам только не хватало! – воскликнула Хомили, опуская на пол колосья. – Надо снова как следует поискать.

Отодвинув мешки, она пошарила за ними, потом приказала Арриэтте:

– Пойди-ка посмотри с той стороны ботинка.

Но и там ножниц не было. Не было также, как они обнаружили во время поисков, и шляпной булавки – той, что длиннее.

– Всё, что угодно, только не эти две вещи! – то и дело повторял Под встревоженно, в то время как Хомили в четвёртый раз пересматривала содержимое ботинка, тоже повторяя вновь и вновь:

– Маленькая булавка здесь – хорошо хоть она осталась. Сам понимаешь, ни одно животное не может расшнуровать ботинок и…

– А какому животному могут понадобиться ножницы? – устало спросил Под.

– Сороке? – предположила Арриэтта. – Если они блестели…

– Может быть, – согласился Под. – Ну а как насчёт шляпной булавки? Как сорока могла захватить в клюв сразу и то, и другое? Нет, – покачал он задумчиво головой, – это не похоже на сороку и вообще на птицу. Да и на зверька, если на то пошло. И я не думаю, чтобы это был человек. Человек, если бы и нашёл эту ямку, скорее всего просто растоптал бы тут всё. Человеки всегда пнут сначала ногой, а уж потом тронут руками. Нет, по всему видать, тут поработал добывайка.

– О! – радостно воскликнула Арриэтта. – Значит, мы их нашли!

– Кого нашли? – не понял Под.

– Двоюродных братцев, сыночков дядюшки Хендрири.

Несколько мгновений Под молчал, потом задумчиво произнёс:

– Может быть…

– Может быть! – с сердцем передразнила его Хомили. – Кто ещё это мог быть? Они живут на этом поле, не так ли? Арриэтта, вскипяти немного воды, будь умницей, не зря же свечу тратить.

– Послушай… – начал Под.

– Но мне не на что поставить крышку, – прервала его Арриэтта, – раз нет ножниц. В прошлый раз мы ставили её на кольцо.

– Ну что за наказание! – простонала Хомили. – Зачем только тебе голова? Придумай что-нибудь. А если бы у нас вообще не было этой половинки ножниц? Обвяжи крышку верёвкой и подвесь над огнём, зацепи за гвоздь или корень… за что угодно. Что ты хотел сказать, Под?

– Что надо поберечь заварку, вот что. Мы ведь собирались пить чай только по праздникам или при чрезвычайных обстоятельствах.

– Это мы и делаем, не так ли?

– Что – это? – спросил Под.

– Празднуем. Похоже, что мы нашли тех, кого искали.

Под с тревогой взглянул на Арриэтту, которая в дальнем конце пещерки старательно завязывала бечёвку вокруг нарезки на винтовой крышке от пузырька с аспирином, и предостерегающе произнёс, понизив голос:

– Погоди, не торопись, Хомили, и не делай слишком поспешных выводов. Предположим, это был один из мальчиков Хендрири. Почему же тогда он не оставил записки или какого-нибудь знака, почему не подождал нас? Хендрири знает все наши вещи… хотя бы этот календарь с пословицами и поговорками: не один раз видел его дома под кухней.

– Не пойму я, куда ты клонишь, – недоумевающе сказала Хомили, тревожно глядя, как Арриэтта медленно опускает полную крышку воды с корня над свечой, и не выдержала: – Осторожнее! Смотри, чтобы бечёвка не загорелась.

– А вот куда, – пояснил Под. – Попробуй посмотреть на половинку ножниц, скажем, как на клинок или меч, а на шляпную булавку – как на копьё или, например, кинжал. Так вот: тот, кто их у нас стащил, теперь имеет оружие, а у нас его нет. Понимаешь, что я имею в виду?

– У нас есть вторая булавка, – заражаясь его волнением, напомнила Хомили.

– Конечно, – кивнул Под, – но он, тот, кто взял остальное, об этом не знает. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Да, – подавленно прошептала Хомили.

– Можешь пить чай, если хочешь, – добавил Под, – но праздновать нам нечего. Во всяком случае, пока.

Хомили уныло взглянула на свечу: над крышечкой уже поднимался лёгкий парок – отрада для её глаз! – горестно вздохнула, но вдруг снова оживилась:

– Так или иначе, всё сводится к одному.

– О чём это ты? – спросил в недоумении Под.

– О чае, – объяснила Хомили, совсем воспрянув духом. – Раз ты сказал, что у нас украли оружие и всё прочее, положение серьёзное, чего уж говорить нет. Некоторые из моих знакомых даже сказали бы, что мы оказались в чрезвычайных обстоятельствах.

– Некоторые сказали бы, – уныло согласился Под и вдруг, отскочив в сторону, принялся размахивать руками.

Арриэтта завизжала, а Хомили подумала, что они оба сошли с ума, но тут увидела, что в нишу, привлечённая свечой, залетела неуклюжая ночная бабочка желтовато-коричневого цвета («Настоящее чудовище!») и, будто слепая, принялась кружить по нише.

– Спасайте кипяток! – в панике закричала Хомили и, схватив чертополох, принялась размахивать им в воздухе.

По стенам и потолку заплясали тени, и среди беготни и криков добывайки не заметили, что ночь стала ещё темнее, однако почувствовали внезапный порыв ветра, услышали, как затрещала свеча, и увидели, что бабочка исчезла.

– Что это было? – спросила наконец Арриэтта, прервав испуганное молчание.

– Сова, – сказал Под, чуть подумав.

– Она съела бабочку?

– Как съела бы и тебя, – добавил Под, – продолжи ты разгуливать снаружи после наступления темноты. Век живи, век учись. Больше никаких свечей после захода солнца. С восходом вставать, с заходом – в кровать, вот как мы теперь жить будем, и только так.

– Вода кипит, Под, – заметила Хомили.

– Насыпь заварки и погаси огонь, а чаю прекрасно попьём и в темноте.

Повернувшись в другую сторону, он снова прислонил щётку из чертополоха к стене и, пока Хомили заваривала чай, быстро прибрал в пещере: сложил колосья штабелем у стенки ботинка, поправил мешки и вообще привёл всё в порядок, прежде чем ложиться спать. Закончив, подошёл к полке в глубине ниши и любовно провёл рукой по аккуратно развешанным инструментам. Последние лучи света, перед тем как Хомили погасила свечу, упали на фигуру Пода – рука его лежала на пустом гвозде, – который уже долгое время стоял там в глубоком раздумье.

Спали они хорошо и проснулись ранним утром, бодрые и полные сил. Косые лучи солнца заливали нишу, а когда Под расшнуровал вход в ботинок, проникли внутрь, осветив всю его переднюю часть. Арриэтта принесла на завтрак шесть ягод земляники, а Хомили раздробила молотком Пода несколько пшеничных зёрен, и, смоченные водой, они сошли за кашу.

– Если ты не наелась, – сказала Хомили дочери, – возьми себе орех.

Так Арриэтта и сделала.

Они наметили следующую программу на день: учитывая вчерашнюю пропажу, Под должен был один отправиться на середину поля к похожей на остров купе деревьев. Это была последняя попытка разыскать барсучью нору. Хомили останется дома из-за своей боязни открытого пространства, и Арриэтте придётся составить матери компанию.

– В доме полно дел. Прежде всего надо натереть хорошенько кусочком свечи один из походных мешков, чтобы он стал непромокаемым и можно было приносить в нём воду, потом надо распилить несколько орехов: из половинок скорлупы получатся хорошие чашки. И неплохо было бы пополнить запасы и сложить в кладовой, ведь больше нет лопаты, чтобы выкопать хранилище. Когда мы шли вчера домой, – добавил Под, – я заметил на изгороди у перелаза прекрасный клок конских волос, который зацепился за куст куманики. Хорошо было бы принести хоть немного – я бы сделал рыболовную сеть. И размолоть ещё несколько зёрен тоже бы не помешало…

– Хорошего понемножку! – запротестовала Хомили. – Мы хоть и рады помогать, но всё же не рабы на плантациях.

– Как знаешь, – пожал плечами Под, задумчиво глядя в дальний конец пастбища. – А только меня не будет почти весь день: пока доберусь туда, пока осмотрю всё, пока вернусь, – я бы не хотел, чтобы вы волновались…

– Я знала, что всё этим и кончится, – уныло сказала Хомили, когда немного позднее они вощили кусочком свечи мешок. – Что я всегда говорила там, дома, когда ты просила, чтобы мы переселились? Разве я не говорила, что нас ждёт? Сквозняки, ночные бабочки, червяки, змеи и всё такое. Ты сама видела, каково это, когда идёт дождь. А что будет зимой! Даже подумать страшно. Никто не может сказать, что я не стараюсь, и никто пока не замечал, чтобы жаловалась, но помяни мои слова, Арриэтта: до весны нам не дожить.

Из глаз Хомили упала круглая, как шарик, слезинка и покатилась по навощённому мешку.

– Ну, после крысолова, – напомнила ей дочь, – мы бы и дома не дожили до весны.

– Этот мальчик был прав, – гнула своё Хомили. – И ничего удивительного. Помнишь, он говорил, что добывайкам пришёл конец? Наш час пробил. Если ты хочешь знать, что я думаю, – мы и правда вымираем.

И лишь потом, когда, взяв мешок для воды и кусочек мыла, они пошли на ручей, Хомили немного повеселела. Сонная жара, тихий плеск крошечных волн у пристани из куска коры всегда действовали на неё умиротворяюще. Она даже позволила Арриэтте не только помыться, но и поплескаться на мелководье. Вода прекрасно держала лёгонькое тельце девочки, и Арриэтта чувствовала, что недалёк тот день, когда научится плавать.

Почувствовав после купания бодрость и свежесть, Арриэтта отправилась к перелазу за конским волосом, а Хомили осталась в нише готовить второй завтрак. «Хотя что тут готовить?» – подумала она раздражённо, выкладывая на стол несколько ягод шиповника и боярышника, немного водяного кресса и ядрышки двух орехов, расколотых молотком.

Волосы зацепились за куст куманики примерно на полпути от земли до верхушки, но Арриэтта, освежённая купанием, была только рада возможности полазать. Спускаясь вниз и нащупывая ногой опору, она коснулась голой ступнёй не прохладной коры, а чего-то тёплого и мягкого, и, вскрикнув, повисла, крепко сжимая добычу в руке и вглядываясь в гущу листьев внизу. Ничто не шевелилось, ничего не было видно, кроме переплетения ветвей, испещрённых солнечными пятнами. Секунда… другая… Арриэтта не отваживалась спускаться дальше, и тут ей почудилось какое-то движение, словно качнулся конец ветки.

Приглядевшись, она увидела очертания загорелой руки. «Конечно, это не может быть рука», – сказала она себе, но ни на что другое это не было похоже – ладошка и маленькие мозолистые пальцы, не больше, чем у неё. Собравшись с духом, Арриэтта дотронулась до неё ногой, и рука схватила её за пятку. Стараясь высвободиться, девочка потеряла равновесие и с криком полетела на сухие листья, устилавшие землю. Хорошо, что до неё оставалось всего несколько веток. Вместе с Арриэттой спрыгнула небольшая фигурка одного с ней роста и со смехом вопросила:

– Испугалась?

Тяжело дыша, Арриэтта уставилась в смуглое лицо с чёрными глазами, на всклокоченные чёрные волосы. Мальчишка, одетый, как догадалась Арриэтта, в потрёпанную кротовую шкуру мехом внутрь, и такой замусоленный и грязный, что сливался не только с сухими листьями, на которые они упали, но и с чёрными ветвями.

– Ты кто? – спросила девочка.

– Спиллер, – весело отозвался незнакомец.

– Фу, какой ты грязнуля! – помолчав, с отвращением заметила Арриэтта, всё ещё очень сердитая, потому что никак не могла отдышаться.

Мальчишка пожал плечами, и она спросила:

– Где ты живёшь?

В тёмных глазах мелькнула лукавая искра, и, пристально глядя на неё, он сказал:

– Здесь и там.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю.

– Ты мальчик или взрослый?

– Не знаю, – повторил он как заведённый.

– Ты что, никогда не моешься?

– Нет.

– Ну что ж, – после неловкой паузы сказала Арриэтта, обмотав прядь жёстких лошадиных волос вокруг пояса, – я пошла.

– Куда, в эту нору в насыпи? – спросил Спиллер, и в его голосе прозвучала чуть слышная насмешка.

У Арриэтты сделался растерянный вид.

– Откуда ты знаешь?

Она заметила, что, когда Спиллер улыбается, кончики его губ поднимаются прямо вверх, так что рот становится похож на букву V. Никогда в жизни ей не доводилось видеть такой плутовской улыбки.

– Ты что, никогда раньше не видела ночных бабочек? – спросил он с усмешкой.

– Значит, ты подсматривал за нами ночью? – воскликнула Арриэтта.

– А разве в эту нору вход воспрещён?

– Пожалуй. Это наш дом.

Но Спиллер, вдруг потеряв интерес к разговору, отвернулся от неё и устремил блестящий взгляд куда-то вдаль. Арриэтта открыла было рот, но он предостерегающе махнул рукой, по-прежнему не сводя глаз с поля, осторожно поднялся на ноги, одним прыжком взлетел на ветку над головой, взял там что-то и снова спрыгнул на землю. В одной руке у него она увидела тугой тёмный лук почти такой же величины, как сам Спиллер, а в другой – стрелу.

Пристально вглядываясь в высокую траву, он положил стрелу на тетиву. Раздался резкий звенящий звук, и стрела исчезла. Издалека донёсся тихий писк.

– Ты кого-то убил! – горестно воскликнула Арриэтта.

– Конечно. Для того и стрелял. – Он спрыгнул с насыпи в поле, подошёл к месту, где трава росла густым пучком, и скоро вернулся с мышью-полёвкой. – Есть-то надо.

Арриэтту потрясло увиденное. Почему – она и сама не могла понять. Дома, под кухней, они всегда ели мясо, которое, правда, добывали наверху, у человеков, так что сырым его она видела, но никогда не видела, как убивают животных.

– Мы вегетарианцы, – сказала она дрогнувшим голосом.

Спиллер не обратил на её слова никакого внимания. Для него сказанное не имело смысла, как и многое другое, – просто звуки, которые люди производят ртом.

– Хочешь мяса? – спросил он мимоходом. – Можешь взять ногу.

– Я и пальцем до неё не дотронусь! – негодующе воскликнула Арриэтта и, вскочив с земли, отряхнула юбку. – Бедняжка полёвка! А ты – противный.

– А кто не противный? – спокойно поинтересовался Спиллер и снял с ветки колчан.

Арриэтте вдруг стало любопытно.

– Что это у тебя? Дай посмотреть.

Спиллер передал колчан ей. Он был сделан из пальца от перчатки, крепкой перчатки из толстой кожи, стрелы – из сухих сосновых игл с грузилом на одном конце и шипом терновника – на другом.

– Как ты прикрепляешь шип? – спросила Арриэтта.

– Смолойдикойсливы, – пропел Спиллер три слова как одно.

– Смолой дикой сливы? Они что, отравленные?

– Нет, это было бы нечестно… Попал или промахнулся… Им надо есть… Мне надо есть. И я убиваю их быстрее, чем сова… И не так много.

Для Спиллера это была очень длинная речь. Он перекинул колчан через плечо и отвернулся.

– Я пошёл.

– Я тоже, – сказала Арриэтта, скатываясь с насыпи.

Они шли рядом по сухому рву, и Арриэтта заметила, что Спиллер всё время смотрит по сторонам: блестящие чёрные глаза не знали ни секунды покоя. Порой, услышав чуть заметный шорох в траве или в кустах, он вдруг застывал на месте: не напрягался, не настораживался, нет, просто переставал двигаться – и сразу же будто исчезал, сливался с тем, что его окружало. Один раз он быстро нырнул в большой куст сухого папоротника и, вернувшись с каким-то отчаянно брыкавшимся насекомым, протянул его ей:

– На.

Арриэтта внимательно посмотрела на очень сердитого жука и спросила:

– Кто это?

– Сверчок. Они хорошие. Возьми.

– Чтобы съесть? – ужаснулась Арриэтта.

– Съесть? Нет. Отнеси домой и держи у себя. Поёт – заслушаешься.

Арриэтта заколебалась, потом предложила:

– Лучше неси его сам.

Когда они подошли к пещерке, Арриэтта увидела, что, привалившись спиной к наружной стороне ботинка, Хомили дремлет на залитом солнцем песке, и тихонько позвала снизу:

– Мама.

Хомили тут же проснулась, и Арриэтта не очень уверенно представила спутника:

– Это Спиллер…

– Это… что? – переспросила мать без особого интереса. – Ты достала волосы?

Арриэтта, кинув искоса взгляд на Спиллера, увидела, что тот застыл и заметить его невозможно, поэтому шепнула:

– Это моя мама. Скажи ей что-нибудь. Ну же.

Услышав шёпот, Хомили прищурилась, чтобы не так било в глаза заходящее солнце, и посмотрела вниз.

– Что сказать? – спросил Спиллер, затем, откашлявшись, всё же попытался: – А у меня есть сверчок.

Хомили завизжала, когда в один момент серовато-коричневые пятна слились воедино и показались лицо, глаза, руки… Она поразилась бы меньше, заговори вдруг трава. Потом, судорожно сглотнув, выдавила:

– Что это? Батюшки-светы, что там у тебя такое?

– Это сверчок, – повторил Спиллер, но Хомили спрашивала вовсе не о нём.

– Его зовут Спиллер, – сказала Арриэтта громче и шепнула в сторону: – Оставь мышь здесь и пойдём наверх…

Спиллер положил на землю не только полёвку, но и лук (видно, в глубине его памяти всплыло смутное воспоминание о том, как следует себя вести), и поднялся по насыпи.

Когда он появился на песчаной площадке перед ботинком, Хомили во все глаза уставилась на него: даже наклонилась вперёд, точно хотела преградить ему путь, – и холодно сказала, словно на пороге настоящего дома появился незваный гость:

– Добрый день.

Спиллер бросил сверчка на землю и, подтолкнув ногой к ней, сказал:

– Нате.

Хомили опять завизжала, да так громко и сердито, что сверчок кинулся мимо неё в тень позади ботинка.

– Это подарок, мама, – негодующе объяснила Арриэтта, – сверчок. Он поёт…

Но Хомили, ничего не желая слышать, чуть не плакала:

– Как ты посмел? Как ты только посмел? Гадкий, грязный, немытый мальчишка! Как ты посмел это сделать? Сейчас же убирайся из моего дома! Твоё счастье, что сейчас здесь нет моего мужа и брата Хендрири…

– Дяди Хендрири… – удивлённо поправила Арриэтта, но мать бросила на неё такой взгляд, что, если бы взглядом можно было убить, она бы упала замертво.

– Забирай своего жука, – опять завопила Хомили, – и убирайся! И чтобы я тебя больше не видела!

Спиллер всё ещё нерешительно топтался на месте, и тогда она совсем вышла из себя:

– Ты слышал, что я сказала?!

Спиллер кинул быстрый взгляд за ботинок, второй – жалобный – на Арриэтту и нырнул вниз, буркнув:

– Ты лучше оставь его себе.

– Ах, мама! – с упрёком воскликнула Арриэтта.

Заметив приготовленный матерью чай и разлитый по ягодам шиповника мёд, выцеженный из клевера, раньше она бы утешилась, но не сейчас.

– Бедный Спиллер! Ты так грубо с ним обошлась.

– А кто он такой? Что ему тут надо? Где ты его нашла? Врывается в дом к почтенным людям, раскидывает тут своих жуков! Не удивлюсь, если в один прекрасный день мы все трое проснёмся с перерезанным горлом! Ты видела, какой он грязнущий? Похоже, не мылся с рождения! Кто знает: может, он напустил нам блох!

И, схватив щётку из чертополоха, Хомили принялась яростно подметать то место, где ступала нога нежеланного гостя, не переставая негодовать:

– В жизни со мной ничего подобного не приключалось! Никогда, сколько себя помню. Вот такой именно мальчишка и способен украсть шляпную булавку.

В глубине души Арриэтта тоже так полагала, но придержала язык, тем более что сейчас он был занят – она слизывала мёд с треснувшей ягоды. Смакуя тёплое от солнца лакомство, она подумала, что охотник Спиллер найдёт куда лучшее применение шляпной булавке, чем её мать или отец, но вот зачем ему понадобилась половинка ножниц?

– Ты уже пила чай? – спросила она мать через минуту.

– Да, и ещё съела несколько зёрен пшеницы, – сказала Хомили страдальческим тоном. – Мне надо проветрить постели.

Арриэтта улыбнулась, глядя на залитое солнцем поле: «постелями» был один-единственный кусок носка. Бедная Хомили! При теперешнем их домашнем хозяйстве ей почти не на что было потратить энергию. Ну что ж, встреча со Спиллером пошла ей на пользу – глаза её заблестели, щёки раскраснелись.

Заметив в траве птицу… нет, птица не могла двигаться так ровно, она обрадовалась:

– Папа идёт!

Арриэтта сбежала вниз, к нему навстречу, и к Хомили они подошли вместе.

– Ну! – нетерпеливо воскликнула та, но по лицу Пода поняла, что вести у него плохие. – Так ты не нашёл барсучью нору?

– Нашёл.

– Так в чём дело? Почему у тебя такой пришибленный вид? Ты не застал их дома? Они что – ушли оттуда?

Под горестно посмотрел на жену.

– Хорошо, если ушли. А если их съели?

– Что ты хочешь этим сказать? – заикаясь, с трудом выговорила Хомили.

– Там полным-полно лисиц, – произнёс Под с ударением на каждом слове и cо всё ещё круглыми от изумления глазами. – А уж вонь…

В тот вечер Хомили разошлась вовсю. И ничего удивительного – что их ждало впереди? Жить до конца дней подобно Робинзону Крузо? Сырая пища и летом не в радость, а в лютые зимние холода, можно не сомневаться, они просто умрут, хотя и так нет ни малейшего шанса выжить, если они не сумеют как-нибудь отопить свой дом. Куска восковой свечи надолго не хватит. Да и спичек. А если разжечь костёр, то он должен быть огромным, не то тут же потухнет, и дым будет виден за много миль. Нет, мрачно закончила она свою речь, их песенка спета: тут двух мнений быть не может, Под и Арриэтта сами это увидят, когда наступят морозы.

Возможно, её вывел из равновесия вид Спиллера. Неотёсанный, грязный и, как ей показалось, невоспитанный, он подтвердил её наихудшие опасения. В нём было всё, что она больше всего не любила и чего боялась: он опустился. То самое (как она часто предупреждала их дома), что грозит всем добывайкам, если они за свои грехи будут вынуждены жить под открытым небом.

В довершение всего их разбудил ночью странный звук – долгий (и безумный, как почудилось Арриэтте) рёв. Она лежала, затаив дыхание и дрожа от страха, сердце её неистово билось, но, когда наконец отважилась заговорить, шепнула:

– Что это?

Ботинок заскрипел – это Под сел в постели.

– Осёл, и где-то близко. – Немного помолчав, он добавил: – Странно… я ни разу не видел здесь осла.

– И я, – согласилась Арриэтта.

Ответ отца её всё же немного успокоил, и она уже собралась было снова лечь, как её внимание привлёк другой звук, где-то рядом.

– Слышишь?

– Нечего тебе лежать, не смыкая глаз, да прислушиваться, – проворчал Под, поворачиваясь на другой бок и стягивая на себя чуть не весь носок. – Ночью спать надо.

– Но это здесь, в пещере, – шепнула Арриэтта.

Ботинок опять заскрипел, в то время как Под садился.

– Да тише ты, ради бога, – недовольно проговорила Хомили.

– Ты сама не шуми, – буркнул Под, вслушиваясь.

Что это может быть: негромкое потрескивание, повторяющееся через одинаковые промежутки?

– Ты права, – тихонько сказал он Арриэтте, – это здесь, рядом.

Он скинул носок.

– Пойду посмотрю.

– Ой, Под, не надо, – взмолилась Хомили хриплым со сна голосом и сердито вцепилась в него. – Нам здесь ничто не грозит, когда ботинок зашнурован, так что лежи спокойно…

– Нет, я должен выяснить, в чём дело. – Он стал ощупью пробираться к выходу. – Не волнуйтесь, скоро вернусь.

– Ну, тогда возьми хоть шляпную булавку, – с тревогой попросила Хомили, глядя, как он принимается расшнуровывать ботинок.

Арриэтта, тоже не сводившая с него глаз, увидела, как верх ботинка распахнулся и на фоне ночного неба возникли голова и плечи отца. Послышались вроде бы царапанье когтей, шорох, быстрый лёгкий топот, а потом и голос Пода:

– Кыш… кыш… будьте вы прокляты!

И наступила тишина.

Арриэтта подползла к выходу из ботинка и высунула голову наружу. Нишу заливал яркий лунный свет, и всё было видно до мельчайших подробностей. Под, серебряный в свете луны, стоял у входа и смотрел вниз, на поле.

– Что там такое? – крикнула Хомили из глубины ботинка.

– Да полёвки добрались до наших колосьев!

И в бледном, таком приятном свете луны Арриэтта увидела, что песчаный пол их пещерки усыпан шелухой от зёрен.

– Что ж, слезами горю не поможешь. – Под обернулся и, поддев шелуху ногой, добавил: – Возьми-ка щётку да прибери здесь.

Арриэтта принялась подметать, ощущая необыкновенный прилив радости от того, что чувствовала себя околдованной этим волшебным сиянием, придававшим даже самым обыденным предметам вроде висящего на гвозде молотка очарование.

Собрав шелуху в три аккуратные кучки, она присоединилась к отцу у входа в нишу, и они несколько минут сидели вместе на тёплом песке, вслушиваясь в ночь.

В рощице возле ручья заухала сова – мелодичный, похожий на звук флейты зов. В ответ издалека донёсся такой же, но более высокий крик, и над уснувшим пастбищем засновал взад-вперёд челнок мелодий, соединяя море лунного света с бархатом утонувших во мраке лесов.

«Пусть здесь опасно, – думала Арриэтта, умиротворённо сидя рядом с отцом, – пусть здесь трудно, я всё равно рада, что мы здесь».

– Что нам нужно, – сказал наконец Под, прерывая долгое молчание, – так это какая-нибудь жестянка.

– Жестянка? – переспросила Арриэтта, подумав, что неверно поняла.

– И даже не одна. Из-под какао. Или такая, в которой человеки держат табак. – Он снова помолчал, затем добавил: – То хранилище, что мы вырыли, слишком мелкое. Спорю на что угодно – эти чёртовы мыши добрались и до орехов.

– А ты не мог бы научиться стрелять из лука? – спросила, чуть помолчав, Арриэтта.

– Зачем? – удивился Под.

После недолгих колебаний она единым духом выпалила всё про Спиллера: про его тугой лук, про смертоносные стрелы с шипами на конце. Рассказала и о том, как Спиллер наблюдал за ними, в то время как они гонялись за ночной бабочкой в освещённой, как театральная сцена, пещерке.

– Мне это не нравится, – сказал Под, подумав. – Я не люблю, когда кто-то заглядывает ко мне в окна. Это следует прекратить: хоть ночью, хоть днём, – потому что есть здесь что-то нездоровое, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Арриэтта прекрасно всё поняла.

– Нам надо сделать что-нибудь… вроде ставня или двери. Был бы у нас кусок мелкой проволочной сетки или тёрка для сыра… такой, как раньше, дома. Что-нибудь такое, что пропускает свет, я хочу сказать. Не жить же нам опять в темноте.

– Придумал! – вдруг воскликнул Под и, обернувшись, задрал голову кверху.

Оттуда, с выступа насыпи, свисали вниз ветви молодого деревца, серебряные в свете луны. Несколько мгновений Под стоял, вглядываясь в листья на фоне неба, словно прикидывая, какое до них расстояние, затем, посмотрев вниз, принялся шарить ногой по песку.

– Что ты ищешь? – спросила шёпотом Арриэтта, решив, что отец что-то потерял.

– Ага, а вот и то, что надо, – сказал наконец Под довольным голосом и, опустившись на колени, принялся разгребать песок руками.

Вскоре показалась петля тугого корня, которому, казалось, нет конца.

– Да, то самое, лучше не придумаешь.

– Для чего? – спросила Арриэтта, сгорая от любопытства.

– Подай-ка мне бечёвку, – не ответив ей, попросил Под. – Она вот там, на полке с инструментами…

Став на цыпочки, Арриэтта сунула руку в песчаную щель и вытащила моток бечёвки.

– А теперь молоток.

Арриэтта с интересом наблюдала, как отец привязывает конец бечёвки к язычку от звонка, служившему ему молотком, балансируя на самом краю площадки, тщательно прицеливается и изо всех сил бросает его вверх. Молоток застрял в зелёном сплетении ветвей, как якорь, и Под, отдышавшись, позвал:

– Иди-ка сюда. Держи крепко бечёвку и тяни на себя. Осторожнее, не дёргай… легче… легче…

И, навалившись всем телом на бечёвку, перебирая её руками, они стянули вниз нависшую ветвь. В нише внезапно стало темно, всё покрыла пятнистая трепещущая тень, сквозь которую просачивался лунный свет.

– Держи крепко, пока я её не привяжу, – сказал Под, подводя бечёвку к петле корня в земле. – Ну вот и всё.

Отец поднялся на ноги и, когда растирал натруженные руки, Арриэтта заметила, что он с ног до головы испещрён дрожащими серебряными пятнышками.

– Дай-ка мне ножницы. Ах, будь оно неладно, я и забыл, что их нет. Принеси тогда лобзик, он тоже сгодится.

В наступившей темноте было не так-то легко отыскать лобзик, но Арриэтта его наконец нашла, и Под отрезал бечёвку.

– Ну вот: ветка привязана, и мы в укрытии. Что скажешь – неплохая идея? Можно спускать и поднимать, как понадобится, смотря по погоде и всему прочему…

Под отвязал молоток от бечёвки и прикрепил её к главной ветке.

– Конечно, мышам это не помешает, да и коровам тоже, зато, – засмеялся он довольно, – подглядывать за нами больше никто не будет.

– Замечательно, – согласилась Арриэтта, зарывшись лицом в листья, – а нам отсюда всё видно.

– В том-то и штука, – сказал Под. – Ну ладно, пошли спать.

Пробираясь ко входу в ботинок, Под споткнулся о шелуху и, кашляя от пыли, полетел прямо в середину кучи, а когда поднялся и отряхнулся, спросил:

– Как, говоришь, его имя? Спиллер? Да, если подумать, на свете есть куда хуже блюда, чем сочное, прямо из печи жаркое из выкормленной пшеницей полёвки.

Хомили проснулась в плохом настроении, а когда, взъерошенная, в измятом платье, выбралась утром из ботинка и увидела, что ниша залита зеленоватым светом, словно они под водой, проворчала:

– Это ещё что такое?

– О, мама! – воскликнула Арриэтта. – Разве это не прелесть?

Слабый ветерок шевелил листья, и они пропускали яркие копья и стрелы пляшущего света. Всё вокруг было замечательно весёлым и одновременно таинственным. (Или это только казалось так Арриэтте?)

– Ты разве не видишь? Это живое укрытие, его папа придумал… Впускает сюда свет, но защищает от дождя. И мы можем смотреть отсюда наружу, а к нам внутрь заглянуть нельзя.

Под хранил оскорблённое молчание.

Хомили спросила:

– А кто станет заглядывать?

– Кто угодно… любой прохожий. Хотя бы Спиллер, – добавила Арриэтта, словно по наитию свыше.

Хомили немного смягчилась и, снисходительно хмыкнув, осмотрела корень на полу и даже провела сверху вниз пальцем по натянутой бечёвке.

– Надо только одно помнить: когда отпускаешь ветку, надо держать бечёвку, – горячо объяснил Под, увидев в этом одобрение, пусть и запоздалое. – Она должна всегда быть закреплена на корне. Понимаешь, что я имею в виду?

Понять было не трудно.

– Только жалко лишаться солнца, особенно теперь, летом. Скоро наступит… – Хомили содрогнулась и крепко сжала губы, не в силах вымолвить страшное слово.

– Ну, до зимы ещё далеко! – беспечно воскликнул Под, копаясь в месте крепления бечёвки. – Чего загодя плакать? Пожалуйста… вот тебе и солнце!

Стало слышно, как бечёвка трётся о корень, и вдруг листья взметнулись вверх и исчезли из виду, а нишу залили солнечные лучи.

– Видишь, о чём я говорил? – На сей раз в голосе отца семейства звучало удовлетворение.

В то время как они завтракали, снова раздался крик осла, долгий и громкий. Ему ответило ржание лошади.

– Мне это не нравится, – встревожилась Хомили, опуская на стол половинку ореховой скорлупы с водой и мёдом.

В тот же миг залаяла собака – слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя спокойно, – и Хомили вздрогнула. Чашка перевернулась, и от мёда с водой осталось лишь тёмное пятно на песчаном полу. Сжав виски ладонями и со страхом оглядываясь по сторонам, она простонала:

– У меня нервы совсем никуда стали.

– Чего ты боишься, мама? – теряя терпение, сказала Арриэтта. – Тут, за рощицей, дорога: я видела её, когда перелезала изгородь, – и по ней иногда проезжают и проходят человеки. Не могут же они совсем здесь не ходить…

– Верно, – подтвердил Под. – И не о чем волноваться. Доедай своё зерно…

Хомили с отвращением посмотрела на надкусанное зёрнышко пшеницы, жёсткое и сухое, как булочка на третий день после пикника, и пожаловалась:

– Это не для моих зубов.

– По словам Арриэтты, между нами и этой дорогой пять барьеров: ручей в углу поля – раз, столбы с ржавой проволокой с той стороны ручья – два, лес, и не маленький, – три, вторая живая изгородь – четыре, и небольшой выпас – пять.

Всё время, пока говорил, Под загибал пальцы, потом повернулся к дочери:

– Правильно я говорю? Ты же была на самом верху изгороди.

– Да, – подтвердила Арриэтта. – Только этот выпас – часть самой дороги, вроде широкой обочины, поросшей травой.

– А, тогда всё понятно! – торжествующе воскликнул Под и похлопал Хомили по спине. – Это общинный выгон. И кто-то привязал там осла. Что в этом плохого? Осёл тебя не съест… и лошадь тоже.

– А собака съест, – возразила Хомили. – Мы же слышали лай.

– Ну и что с того, что слышали? – сказал Под. – Слышали, не в первый раз и не в последний. В пору моей молодости в большом доме сеттеров было пруд пруди, если можно так выразиться. Собак бояться нечего, с ними можно говорить.

Несколько минут Хомили сидела молча, катая зерно пшеницы взад-вперёд по плоскому куску сланца, который служил им столом, наконец произнесла:

– Без толку…

– Что – без толку? – спросил Под в тревоге.

– Жить так, как мы живём, – сказала Хомили. – Надо до зимы что-то придумать.

– Ну а разве мы не придумываем? – удивился Под. – Как это говорится в календаре Арриэтты? «Рим не сразу строился».

– Нам надо найти какое-нибудь человеческое обиталище, – не согласилась с ним Хомили. – Место, где есть огонь, добыча и настоящая крыша над головой. Иначе придётся вернуться домой.

Под и Арриэтта слушали её разинув рты, потом Под, когда к нему наконец вернулся дар речи, еле слышно произнёс:

– Что нам придётся сделать?

Арриэтта горестно прошептала:

– О, мама…

– Ты слышал, что я сказала, Под, – проговорила Хомили. – Все эти ягоды шиповника да боярышника, и водяной кресс, и собаки, которые лают под самым боком, и лисицы в барсучьей норе, и подсматривание по ночам, и воровство… А на чём тут готовить? А стирать? А что мы будем носить зимой? Понимаете, о чём я говорю? Если мы вернёмся обратно в большой дом, то быстро устроимся под кухней, поставим перегородки и заживём как жили. Один раз мы это сделали – тогда, когда лопнул кипятильник, – сделаем и второй.

Под смотрел на неё во все глаза, а когда заговорил, голос его был необычайно серьёзен.

– Ты сама не знаешь, о чём толкуешь, Хомили. И не в том дело, что человеки поджидают нас, что у них там кот, поставлены мышеловки, насыпан яд и всё такое, а в том, что добывайки никогда не возвращаются, Хомили, если уж им приходится уйти. У нас нет дома, с этим покончено, и покончено навсегда. Нравится это нам или нет, мы должны идти вперёд. Понимаете, что я хочу сказать?

Хомили ничего не ответила, и Под обернулся к Арриэтте:

– Я не говорю, что нам легко; конечно, мы в трудном положении… более трудном, чем мне хотелось бы признать, но, если не будем держаться вместе, мы пропали – понимаешь? И это будет конец, как ты однажды сказала, конец всем добывайкам! Чтобы я больше не слышал ни звука ни от одной из вас – ни от тебя, ни от твоей матери, – он слегка повысил голос, подчёркивая каждое слово, – о возвращении куда бы то ни было, не говоря уж о подполье.

С минуту они удивлённо смотрели на главу семьи: Под ещё ни разу так с ними не говорил.

– Вы поняли? – повторил он сурово.

– Да, папа, – шепнула Арриэтта, а Хомили кивнула, стараясь проглотить комок в горле.

– Ну и прекрасно, – сказал Под, и голос его прозвучал куда мягче. – Как говорится в твоём календаре, Арриэтта, «умный понимает с полуслова». А теперь дайте-ка мне конский волос. Денёк выдался хороший. Пока вы убираете после завтрака и моете посуду, я возьмусь за рыболовную сеть. Как вы на это смотрите?

Хомили снова кивнула, даже не поинтересовавшись (что не преминула бы сделать при других обстоятельствах), как, поймав рыбу, он собирается её зажарить или сварить.

– Тут кругом полно прекрасной сухой коры, – добавил Под. – Для поплавков ничего лучше и не придумать.

Как ни искусен был он в завязывании узлов, повозиться с волосками пришлось порядочно: они пружинили и выскакивали из ушка иголки. Но когда с уборкой было покончено и Арриэтту послали на ручеёк с двумя мешками – простым для коры, а провощённым для воды, – Хомили пришла на помощь Поду, и вместе они связали сеть наподобие паутины, благо Хомили умела плести кружева.

– Что это ещё за Спиллер? – с беспокойством спросил Под через некоторое время, наблюдая, как ловкие пальцы жены завязывают узлы.

– Не упоминай при мне о нём! – фыркнула Хомили, не отрываясь от работы.

– Он добывайка или кто?

– Не знаю! – рассердилась Хомили. – Мало того, не хочу и знать. Кинул в меня жука – вот всё, что я знаю. И украл шляпную булавку и половинку ножниц.

– Ты уверена в этом? – повысил голос Под.

– Как в том, что сижу сейчас здесь. Ты бы на него посмотрел!

Под помолчал, потом, глядя вдаль, на залитое солнцем поле, сказал:

– Я бы хотел с ним встретиться.

Сеть быстро росла, время летело незаметно. Один раз, когда они подняли её за два конца, чтобы рассмотреть, туда пулей заскочил кузнечик, и лишь после того, как они осторожно, чтобы не порвать ячеек, высвободили его, Хомили вспомнила, что пора перекусить, и всплеснула руками:

– Батюшки мои, ты только взгляни на тени! Должно быть, сейчас не меньше двух часов. Что там приключилось с Арриэттой?

– Играет в воде, не иначе, – предположил Под.

– Но ведь ты же ей сказал: одна нога здесь, другая – там, и не считать ворон, – напомнила Хомили.

– Она и так ворон не считает.

– Тут ты ошибаешься, ей приходится каждый раз повторять заново.

– Ей скоро четырнадцать, – заметил Под.

– Неважно, – возразила, вставая с земли, Хомили. – Она сущий ребёнок для своих лет. Ей вечно приходится всё напоминать, у неё на всё найдётся отговорка.

Хомили сложила сеть, отряхнула платье и торопливо пошла к полке над корнем, где висели инструменты.

– Ты голоден, Под?

(Это был риторический вопрос: они, все трое, теперь всегда были голодны, даже после еды.)

– А что у нас есть?

– Несколько ягод боярышника, два-три ореха и заплесневелая ежевика.

Под вздохнул.

– Ладно.

– Так что принести-то?

– Орехи, они сытнее.

– Ничего не поделаешь, Под! – воскликнула Хомили с печальным видом. – Может, сходишь поищешь землянику?

– Неплохая мысль, – сказал Под и двинулся к краю насыпи.

– Её осталось очень мало: кто-то подчистил. Наверно, птицы. Или этот Спиллер.

– Тише! – предостерегающе поднял руку Под, неподвижно, как статуя, застыв на пороге пещеры и устремив взгляд куда-то влево.

– Что там такое? – спросила шёпотом Хомили немного погодя.

– Голоса.

– Какие голоса?

– Человеков.

Хомили испуганно ойкнула, и Под на неё шикнул.

Они стояли как вкопанные, насторожив уши. Снизу из травы доносилось слабое стрекотание насекомых. В нише жужжала залетевшая туда ненароком муха. Покружившись вокруг них, она уселась наконец на песчаном полу, там, где за завтраком Хомили пролила мёд. И тут совсем близко – прямо над ними! – раздался другой звук, от которого у них застыла в жилах кровь, сердца наполнились ужасом, хотя он был, казалось бы, и не страшный: человеческий смех.

Боясь шевельнуться, бледные, испуганные, они замерли на месте, напряжённо прислушиваясь. Тишина. Затем, ещё ближе, прозвучало короткое, резкое слово – человек выругался, – а следом раздался собачий лай.

Под наклонился, быстро, одним движением развязал бечёвку и, перебирая по ней руками, притянул вниз качающуюся ветку. На этот раз, приложив все силы, он до тех пор тянул бечёвку, пока полностью не закрыл вход в пещеру густой сетью веточек и листьев, и, тяжело отдуваясь, сказал:

– Вот так. Теперь сюда не так-то легко попасть.

В испещрённом пятнами сумраке Хомили не могла сразу разглядеть выражение его лица, однако почувствовала, что он спокоен, поэтому спросила ровным голосом:

– Теперь нас не видно?

– Совершенно.

Он подошёл к зелёной стенке, раздвинул чуть-чуть листья и выглянул наружу. Затем уверенным движением крепких рук потряс ветки и сказал, отступая назад:

– А теперь дай мне ту, вторую булавку.

Вот тут-то и произошло ещё одно удивительное событие. Под протянул руку, и в ту же секунду в ней оказалась шляпная булавка, но случилось это слишком быстро и бесшумно, чтобы её могла дать Хомили. В полумраке их пещеры прятался кто-то третий – туманная тень, неразличимая в своей неподвижности. А шляпная булавка была та, что исчезла.

– Спиллер! – хрипло выдохнула Хомили, хватая ртом воздух.

Должно быть, он проскользнул в пещеру, когда Под опускал ветки, – тень среди теней. Теперь Хомили разглядела его круглое лицо, копну спутанных волос, а в руках – два мешка: один пустой, другой полный. Те самые мешки, которые она утром дала Арриэтте, вдруг дошло до Хомили, и у неё упало сердце.

– Что ты с ней сделал?! – закричала она в ужасе. – Что ты сделал с Арриэттой?

Спиллер мотнул головой в глубину пещеры и сказал всё с тем же безмятежным видом:

– Идёт сюда вон по тому полю. Я пустил её вниз по ручью.

Хомили уставилась безумным взором в глубину ниши, словно могла пронзить песчаные стены и увидеть за ними поле. Это было то самое поле, по которому они тащились из последних сил в тот день, когда убежали из дома.

– Что ты сделал? – опомнился первым Под.

– Пустил вниз по ручью, – пояснил Спиллер, – в половинке от мыльницы.

Голос его был удивлённым, словно мальчик недоумевал, как можно быть таким бестолковым.

Под открыл было рот, но ничего не сказал, а устремил пристальный взгляд сквозь листья у входа на происходящее снаружи. Снизу, от рва, послышался топот. Потом чьи-то бегущие ноги поравнялись с их нишей и с грохотом промчались мимо. Вся насыпь задрожала, даже молоток упал с гвоздя. Слышалось мощное хриплое дыхание человека и учащённое – пса.

– Всё в порядке, – прервал напряжённое молчание Спиллер. – Они побежали налево, через поле. Цыгане. Охотятся на зайцев.

– Цыгане? – тупо повторил Под и вытер лоб рукавом.

– Ну да. Там, на выгоне, две фуры.

– Цыгане… – озадаченно прошептала Хомили и умолкла, приоткрыв рот и напряжённо прислушиваясь.

– Всё в порядке, – успокоил их Спиллер, тоже прислушавшись. – Они ушли на ту сторону, за пшеничное поле.

– Так что там такое с Арриэттой? – спросил, заикаясь, Под.

– Я вам уже сказал.

– Это про мыльницу?

– С ней ничего не случилось? – перебила его Хомили. – Она в безопасности? Ты это нам скажи.

– Так говорил уже: ей ничто не грозит. – Спиллер обвёл нишу любопытным взглядом и неожиданно сообщил, кивнув в сторону ботинка: – Я как-то раз спал в нём.

Хомили подавила дрожь и поспешила перевести разговор:

– Это ты нам как-нибудь в другой раз расскажешь, а сейчас скажи, зачем понадобилась мыльница или что там ещё. Что-то случилось?

Из скупых фраз Спиллера было не так-то легко составить общую картину, но наконец они всё же кое-как разобрались в том, что произошло. По-видимому, у Спиллера имелась лодка-плоскодонка – нижняя половинка алюминиевой мыльницы, – в которой можно было стоя плавать вверх и вниз по ручью. У него также есть летняя резиденция (или охотничий домик) на скошенном поле, что у них за спиной: старый почерневший чайник, лежавший на боку в вымоине на берегу ручья. (У него, по-видимому, таких временных баз несколько, и ботинок раньше входил в их число.) Спиллер добывал разные вещи в цыганских фурах и перевозил добычу по воде. Лодка позволяла ему быстро ускользнуть, не оставляя следов. Плыть против течения, объяснил Спиллер, труднее, поэтому и стащил у них шляпную булавку, которая служила не только острым и гибким шестом, но и гарпуном.

Он так расчувствовался по поводу шляпной булавки, что Поду и Хомили стало казаться, будто они сами ему её подарили, – широкий жест, продиктованный сердечной добротой. Поду очень хотелось спросить Спиллера, на что ему понадобилась половинка ножниц, но он так и не смог из опасения, что это внесёт дисгармонию в их беседу и погасит невинную радость мальчика.

Выяснилось, что сегодня Спиллер транспортировал по ручью два куска сахара, пакетик чая, три заколки для волос и золотую серёжку и, выйдя на широкую часть ручья, там, где он в конце пастбища переходил в пруд, увидел Арриэтту.

Стоя босиком у самой кромки воды в тёплой тине, она держала в руке лист тростника, похожий на перо птицы, и, по-видимому, выслеживала лягушек. Потом подкрадывалась тихонько сзади к своей жертве, ни о чём не подозревая гревшейся на солнце, и, когда оказывалась достаточно близко, изо всех сил шлёпала своим гибким прутом. Раздавалось кваканье, потом плеск – лягушка шлёпалась в воду, – а потом смех Арриэтты. Иногда лягушка замечала её, и тогда, понятно, очко было не в пользу Арриэтты.

Девочка вызвала Спиллера на соревнование, совершенно не подозревая, что, помимо него, был ещё один заинтересованный зритель – цыганская дворняга, не сводившая с неё жадных глаз с противоположного, лесного, берега. Не слышала она и треска веток в подлеске, а это значило, что хозяева пса неподалёку.

По-видимому, Спиллер едва успел прыгнуть на берег, толкнуть Арриэтту в мыльницу и, наскоро объяснив, где находится чайник, пустить вниз по течению.

– А она сможет его найти? – задыхаясь от волнения, произнесла Хомили. – Я имею в виду чайник.

Спиллер объяснил, что у чайника течение замедляется, разбиваясь о носик мелкой рябью, и мыльница всегда здесь застревает, так что не заметить его невозможно. Только и надо что привязать лодку, выгрузить вещи и вернуться сюда пешком.

– Вдоль вала над газопроводом? – уточнил Под.

Спиллер кинул на него удивлённый взгляд, острый и вместе с тем затаённый, и коротко сказал:

– Можно и так.

– Половинка мыльницы… – изумлённо пробормотала Хомили, стараясь её себе представить. – Надеюсь, с девочкой ничего не случится.

– Ясное дело, – успокоил её Спиллер. – На воде запахи не держатся.

– А почему ты не остался в лодке и не поплыл с ней вместе? – спросил Под.

Со смущённым видом Спиллер потёр тёмную руку о зад меховых штанов, нахмурился, поднял глаза к потолку и, наконец, сказал:

– Там не было места для двоих, рядом с грузом.

– Мог бы вывалить груз, – сказал Под.

Спиллер нахмурился ещё сильнее: этот разговор ему явно не нравился.

– Может быть…

– Я хочу сказать, ты ведь остался на виду, без всякого прикрытия, верно? Что по сравнению с этим какой-то груз?

– Так… она мелкая… лодка-то. Там для двоих нет места, – в замешательстве сказал Спиллер.

– О, Под!.. – вскрикнула вдруг Хомили.

– Что ещё?

– Этот мальчик, – продолжила Хомили звенящим от волнения голосом, – этот… ну что там говорить, вот он стоит перед тобой!

Под взглянул на Спиллера повнимательнее. Да, спору нет, действительно неописуемо грязный и красный от смущения.

– Он спас ей жизнь ценой собственной! – в порыве благодарности воскликнула Хомили.

– Ценой? Ну нет, – возразил, немного помедлив, Под и резонно добавил, хотя, похоже, это только сейчас, как ни странно, пришло ему в голову: – Я хочу сказать, он ведь здесь, а Арриэтты нет.

– Нет – так будет, – заявила Хомили уверенно, – вот увидишь. Этот мальчик – герой! И шляпная булавка к его услугам.

Вспомнив внезапно свои обязанности хозяйки, Хомили принялась хлопотать вокруг гостя:

– Садись, Спиллер, и отдохни. От ручья сюда путь немалый. Чем бы тебя угостить? Хочешь половинку ягоды шиповника с какой-нибудь начинкой? К сожалению, ничего особенного я тебе предложить не могу, конечно, мы здесь люди новые, сам знаешь…

Спиллер сунул грязную руку в глубокий карман и кинул на стол что-то большое и тяжёлое.

– У меня вот что есть.

Ударившись о твёрдый сланец, служивший столешницей, оно подпрыгнуло, и во все стороны что-то брызнуло.

Хомили подошла поближе и, с любопытством наклонившись к столу, принюхалась.

– Что это?

Спрашивая, она уже знала ответ. Ах какой аппетитный запах достиг её ноздрей! На какой-то мимолётный чудесный миг она чуть не потеряла сознание. Это была жареная нога…

– Мясо, – равнодушно сказал Спиллер.

– Чьё мясо? – уточнил Под, и глаза у него тоже сделались стеклянные.

Сидеть на одних ягодах шиповника и боярышника, возможно, и полезно для здоровья, но живот при этом подводит.

– Ой, нет, лучше не говори, не надо! – тут же запротестовала Хомили и зажала уши руками, а когда они оба обернулись к ней с удивлённым видом, нетерпеливо, хотя и смущённо, добавила: – Давайте просто его съедим.

Спиллер с удивлением наблюдал, как они накинулись на мясо, отрезая кусок за куском обломком бритвы. Сам он был по горло сыт мясной пищей, поскольку ел её каждый день.

– Надо оставить кусочек Арриэтте, – не переставала повторять Хомили.

Время от времени она вспоминала о хороших манерах и уговаривала Спиллера тоже поесть, а Под, горя любопытством, пытался выведать, чьё это мясо, не переставая задумчиво жевать.

– Для полёвки эта нога велика, а для кролика, наоборот, мала. Горностаев не едят… Должно быть, это какая-то птица. Да, конечно.

Хомили тут же страдальчески вскрикивала и смущённо оборачивалась к Спиллеру:

– Я хочу знать лишь одно – как ты это готовил. Мясо удивительно вкусное, зажарено в самый раз.

Но из Спиллера не так-то легко что-нибудь вытянуть. Лишь один раз он проронил, что готовить мясо совсем не трудно (повергнув этим Хомили в полное изумление: как может быть не трудно приготовить мясо в этой пустыне, где нет ни печи, ни дров, ни угля?). Не говоря уже о естественном чувстве благодарности, она с каждой минутой испытывала к Спиллеру всё большую симпатию (даже считала, что он понравился ей с первого взгляда) и всё больше расхваливала его.

Арриэтта вернулась, когда пиршество было в самом разгаре. Пробравшись сквозь густую завесу листьев, она сделала несколько неверных шагов, покачнулась и вдруг села на пол.

Хомили страшно обеспокоилась:

– Что с тобой? Что случилось? Ты поранилась?

Арриэтта еле слышно проговорила:

– Меня укачало. Очень кружится голова… – И, с упрёком взглянув на Спиллера, добавила: – Ты запустил лодку волчком, и она закружилась и кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась, кружилась…

– Хватит, Арриэтта, – прервала её Хомили, – или у нас у всех тоже голова закружится. У Спиллера золотое сердце. Ты должна быть ему благодарна. Он отдал свою жизнь за твою…

– Да ничего он не отдал, – снова вмешался Под, – ведь жив же.

Но Хомили и внимания не обратила, что муж рассержен.

– А потом пришёл сюда сказать нам, что с тобой всё в порядке. И мешки принёс. Тебе следует его поблагодарить.

– Спасибо, Спиллер, – вежливо вымолвила Арриэтта, но голос её звучал тускло.

– Ну а теперь вставай, – сказала Хомили. – Вот и умница. Садись за стол. У тебя с завтрака маковой росинки во рту не было, потому и голова кружится. Мы оставили тебе хороший кусочек мяса…

– Чего? – изумлённо спросила Арриэтта, не поверив своим ушам.

– Мяса, – повторила Хомили, отводя взгляд.

Арриэтта вскочила на ноги и, подбежав к столу, тупо уставилась на аккуратные коричневые ломтики.

– Но я думала, что мы вегетарианцы…

Спустя секунду она подняла глаза на Спиллера, и в них был вопрос.

– Надеюсь, это не…

Спиллер так энергично затряс головой, что сразу рассеял её дурные предчувствия.

– Не будем задавать лишних вопросов, – быстро проговорила Хомили. – Решим это раз и навсегда. Давайте считать, что это нам перепало от цыган, и не станем вдаваться в подробности.

– Не станем… не станем… – пробормотала Арриэтта и, казалось, сразу ожила.

Приподняв юбку, она села рядом с остальными на пол у низкого стола, осторожно взяла двумя пальцами мясо, откусила чуть-чуть для пробы, прикрыла глаза и чуть не задрожала от удовольствия. Таким приятным и долгожданным был вкус.

– А это правда от цыган? – с сомнением спросила она, прожевав.

– Нет, – сказал Под. – Это добыл Спиллер.

– Так я и думала, – сказала Арриэтта и добавила: – Спасибо, Спиллер.

И на этот раз в её ожившем голосе звучала искренняя и вполне понятная благодарность.

С этого дня трапезы их стали иными – куда лучше, и это имело какую-то связь, решила Арриэтта, с кражей половинки ножниц. Кражей? Звучит малоприятно, особенно если речь идёт о добывайке.

– Но как иначе это назвать? – причитала Хомили, сидя как-то утром на пороге пещеры, в то время как Под ставил ей заплату на туфлю. – Да и чего иного можно ждать от бедного бездомного невежественного ребёнка, который не получил никакого воспитания: вырос, как говорится, в канаве.

– Ты хочешь сказать – во рву, – сонно поправила её Арриэтта.

– Я сказала именно то, что хотела! – отрезала Хомили, вздрогнув от неожиданности: не заметила, что Арриэтта рядом. – Это так говорят. Нет, мальчика винить нельзя. Я хочу сказать, раз он вырос в таких условиях, откуда ему знать о нормах поведения?

– О чём, о чём? – переспросил Под.

Хомили сама, бедняжка, не больно-то образованная, иногда, как ни странно, находила очень подходящее слово и, что ещё удивительнее, понимала его смысл.

– О нормах поведения, – спокойно и убеждённо повторила Хомили, прикрывая подолом юбки ногу, потому что заметила крошечную дырочку на чулке. – Ты же знаешь, что такое нормы.

– Нет, не знаю, – просто признался Под, продолжая пришивать заплату. – На слух похоже на то, что задают лошадям…

– То корма, а не норма, – поправила Хомили.

– Верно, – согласился Под, послюнив большой палец, и принялся разглаживать им шов. – Сено и овёс.

– Странно, – задумчиво протянула Арриэтта. – А что, нельзя иметь только одну?

– Чего – одну? – не поняла Хомили.

– Одну норму.

– По сути дела, она и есть только одна, но Спиллеру неизвестна. Как-нибудь на днях я спокойно, по-дружески поговорю с этим бедным мальчиком.

– О чём? – спросила Арриэтта.

Хомили словно и не слышала её: придав своим чертам определённое выражение, она не намеревалась его менять.

– «Спиллер, – скажу я, – у тебя никогда не было матери…»

– Откуда ты знаешь, что у него никогда не было матери? – прервал жену Под и рассудительно добавил после минутного размышления: – У него не могло её не быть.

– Верно, – вставила Арриэтта, – была. Потому он и знает, как его зовут.

– Откуда? – спросила Хомили, не совладав с любопытством.

– От матери, конечно. Спиллер – это его фамилия. А имя его просто Ужас.

Наступило молчание.

– Так как же его зовут? – спросила наконец Хомили с дрожью в голосе.

– Я сказала тебе – Ужас!

– Ужас не ужас, неважно, – рассердилась Хомили. – Всё равно скажи: мы же не дети.

– Но ведь так его и зовут – Ужас Спиллер. Однажды мать сказала ему за столом: «Ты ужас, Спиллер, вот что ты такое». Только это он о ней и запомнил, и больше ничего.

– Пусть так, – сказала, помолчав, Хомили, снова изображая на лице всепрощение и грустно улыбаясь. – Тогда я скажу ему так: «Ужас, милый мальчик, мой бедный сиротка…»

– Откуда ты знаешь, что он сирота? – опять вмешался Под. – Ты спрашивала его об этом?

– Спиллера ни о чём нельзя спрашивать, – быстро проговорила Арриэтта. – Иногда он сам что-нибудь рассказывает, но спрашивать нельзя. Помнишь, что было, когда ты пыталась узнать, как он готовит? Он не приходил к нам два дня.

– Верно, – хмуро поддержал её Под. – Два дня мы сидели без мяса. Это нам совсем ни к чему. Послушай, Хомили, лучше оставь Спиллера в покое. Поспешишь – людей насмешишь.

– Но я же хочу поговорить с ним ради его собственной пользы, – сердито возразила Хомили. – И, заметь, я собираюсь поговорить с ним, а не спросить или попросить его. Я только хотела сказать: «Спиллер, мой бедный мальчик…», или «Ужас…», или…

– Его нельзя так называть, мама, – вставила Арриэтта, – если он сам не попросит.

– Ну так пусть будет просто Спиллер! – Хомили возвела глаза к небу. – Но я должна научить его…

– Чему? – теряя терпение, воскликнул Под.

– Нормам поведения! – чуть не закричала Хомили. – Тому, что нам внушали с раннего детства. Тому, что добывайка никогда не добывает у другого добывайки.

Под одним движением обрезал нитку и протянул туфлю Хомили.

– Он это знает.

– А как же тогда шляпная булавка? – не пожелала сдаваться та.

– Он её вернул.

– А как насчёт половинки ножниц?

– Он свежует ею добычу, – быстро проговорила Арриэтта, – и приносит мясо нам.

– Свежует добычу? – в раздумье проговорила Хомили. – Подумать только!

– Верно, и делит её на куски. Понимаешь, о чём я говорю, Хомили? – Под поднялся на ноги. – От добра добра не ищут.

Хомили рассеянно шнуровала туфлю, но проговорила через некоторое время:

– И все-таки я который раз спрашиваю себя: как он жарит мясо?

– Себя спрашивай сколько хочешь, – сказал Под и пошёл в глубь пещеры убрать на место инструменты. – От этого вреда не будет. Только Спиллера оставь в покое.

– Бедный сиротка… – повторила Хомили, устремив задумчивый взор на туфлю.

Следующие шесть недель были самыми счастливыми (если верить Тому Доброу) в жизни Арриэтты под открытым небом. Ну, совсем безоблачными их не назовёшь: погода, как всегда в Англии, стояла переменчивая.

Бывали дни, когда поля тонули в молочном тумане и на ветках живых изгородей висела паутина, расцвеченная, как самоцветами, каплями; бывали безветренные, удушающе жаркие дни; бывали дни грозовые.

Вот как раз в один из таких дней в лесу неподалёку ударила в дерево молния, и до смерти перепуганная Хомили закопала в песок лезвие бритвы, заявив, что сталь притягивает электричество. Была целая неделя, когда без передышки шёл унылый дождь, и во рву под насыпью мчался бурный поток.

Спиллер бесстрашно преодолевал пороги, управляя своей лодкой-мыльницей с необычайным искусством и быстротой. Всю эту неделю Под продержал Хомили и Арриэтту дома, опасаясь, как бы не поскользнулись и не упали в воду. Будет не до смеха, если их унесёт из рва в разлившийся ручей и понесёт дальше через поля, пока ручей не впадёт в реку, и в результате вынесет в море.

– Ты бы ещё сказал «в океан» и «донесёт до Америки», – колко заметила Хомили, вспомнив Арриэттин «Географический справочник».

Всё это время она усиленно занималась вязанием зимних вещей, следила, чтобы для Пода и Спиллера всегда было горячее питьё, и сушила над свечкой одежду Спиллера, пока он, голый, но в кои-то веки чистый, сидел, скорчившись, в ботинке. В нишу дождь по-настоящему ни разу не попал, но всё было сырым, на коже ботинка выступила плесень, а в один из дней вдруг на голом месте высыпало целое семейство жёлтых поганок. Вслед за этим однажды утром, когда Хомили вылезла из ботинка и, дрожа от холода, собралась готовить завтрак, её взгляд наткнулся на протянувшийся через поле серебряной лентой слизистый след, а сунув руку на полку, чтобы взять спичку, она испуганно завизжала – всю полку заполнял и даже свешивался через край огромный слизняк. Добывайкам непросто справиться со слизняком такой величины, но, к счастью, этот съёжился и притворился мёртвым. Главным было вытащить его из тесного убежища, где он сидел, как рука в перчатке, а уж потом они без труда прокатили его по песчаному полу и спихнули с насыпи.

Только в конце сентября наступили действительно чудесные дни; их было с дюжину: солнце, стрекозы, дремотная жара. Землю ковром усеяли луговые цветы. Для Арриэтты природа таила тысячи развлечений. Девочка спускалась с насыпи, переходила через ров и забиралась в высокую траву, где, лежа на земле среди цветов, наблюдала за происходящим. Привыкнув к повадкам насекомых, Арриэтта перестала их бояться: они живут в разных мирах, и никого она не интересует за исключением, пожалуй, этого чудовища – клеща, который, забравшись на тело, вбуравливается в него с головой.

Кузнечики, как диковинные доисторические птицы, садились в траву над головой – странные существа в зелёной броне, но совершенно для неё безвредные. Травинки отчаянно раскачивались под их внезапно обрушившейся тяжестью, а Арриэтта, лёжа внизу, внимательно смотрела, как работают похожие на ножи челюсти кузнечика, пока он не наестся досыта.

Пчёлы для Арриэтты были что птицы для людей (скажем, голуби), а уж шмеля можно было сравнить только с индюком. Стоило ей слегка погладить пушистую спинку шмеля, когда тот жадно лакомился соком клевера, и он тут же застывал. На доброту в этом мире отвечали добротой, а злоба, как заметила девочка, была следствием страха. Один раз её чуть не ужалила пчела, когда Арриэтта, чтобы подразнить её, прикрыла рукой губы львиного зева, в глубине которого та сидела. Пойманная в ловушку пчела долго жужжала, как динамо-машина, и, наконец, ужалила, но, к счастью, не Арриэтту, а стенки своей темницы – чашечку цветка.

Много времени Арриэтта проводила у воды – шлёпала босиком по мелководью, плескалась у берега, училась плавать и просто наблюдала за обитателями водоёма. Лягушки старались не подпускать её близко – едва заметив, с негодующим кваканьем шлёпались в воду, словно хотели сказать: «Ну вот, опять явилась!»

Иногда после купания Арриэтта наряжалась в фантастические одеяния: юбка из листьев фиалки черенками кверху, стянутых по талии жгутиком из подвядшего водосбора, и, в подражание феям, чашечка наперстянки вместо шляпы. Возможно, феям, эльфам и прочему сказочному народцу такая шляпа к лицу, думала Арриэтта, глядя на своё отражение в воде, но приходится признать, что обыкновенная добывайка имеет в ней очень глупый вид. Если край цветка приходился по голове, шляпа получалась очень высокой, вроде поварского колпака, если же чашечка была большая и кромка её мягко изгибалась, шляпа, закрывая лицо, опускалась Арриэтте на самые плечи.

Да и достать цветок было не так легко, ведь стебель наперстянки очень высок. «Феи, наверно, просто подлетали к ним, – думала Арриэтта, – подняв личико и вытянув изящно ножки, а за ними следом тянулся газовый шлейф. Феи всё делают так грациозно…» Арриэтте, бедняжке, приходилось сгибать стебель прутиком с развилкой на конце и садиться на него всей своей тяжестью, чтобы сорвать хоть несколько цветков. Иногда стебель выскальзывал из развилки и вновь взлетал вверх, но обычно, передвигаясь по стеблю всё ближе к его вершине, Арриэтта умудрялась сорвать пять-шесть цветков – достаточно, чтобы среди них оказался хоть один подходящего размера.

Если Спиллер, проплывая на своей искусно нагруженной лодке, заставал Арриэтту за этими играми, в его глазах появлялось неодобрение. При жизни под открытым небом, когда приходится добывать себе пропитание в борьбе с природой, ему даже представить было невозможно, что значит свобода для того, кто провёл всё детство в тёмном подвале. Лягушки для Спиллера были лишь мясом, трава – укрытием, а насекомые – докучной помехой, особенно комары. Вода служила для питья, а не для того, чтобы в ней плескаться, а ручьи были широкой дорогой, где к тому же водилась рыба.

Бедняжке Спиллеру с самого раннего возраста играть было некогда. Зато он был бесстрашным добывайкой, по-своему таким же умелым и ловким, как Под. По вечерам после ужина они подолгу обсуждали сложности своего ремесла, вернее сказать – искусства. Под принадлежал к более умеренной школе – ежедневные вылазки и скромная добыча, немного здесь, немного там, чтобы не вызывать подозрений. Спиллер предпочитал следовать поговорке: «Куй железо, пока горячо», – иными словами, быстро прибрать всё, что возможно, и тут же скрыться. «Эта разница в подходе к делу вполне понятна, – думала Арриэтта, прислушиваясь к их разговору, пока помогала матери мыть посуду. – Под всегда раньше добывал в доме, поэтому привык действовать не торопясь, по старинке, а Спиллеру приходится иметь дело с цыганами, которые сегодня здесь, а завтра за тридевять земель, а потому надо не уступать им в быстроте».

Иногда они не видели Спиллера целую неделю, но он всегда оставлял им хороший запас еды: жареная нога (чья – они так и не узнали) или тушёное мясо, сдобренное диким чесноком. Хомили разогревала его на пламени свечи. Мука, сахар, чай, масло, даже хлеб были у них теперь в избытке. С небрежным видом Спиллер приносил им (если не сразу, так немного погодя) почти всё, что они просили: лоскут фиолетового бархата, из которого Хомили сшила Арриэтте новую юбку, две целые свечи вдобавок к их огарку, четыре катушки без ниток, из которых они сделали ножки для обеденного стола, и, к радости Хомили, шесть ракушек для тарелок.

Однажды Спиллер принёс небольшой аптечный пузырёк и, вынимая пробку, спросил:

– Знаете, что это?

Хомили понюхала янтарную жидкость и, состроив гримасу, сказала:

– Верно, какой-нибудь шампунь?

– Наливка из бузины, – сказал Спиллер, не сводя глаз с её лица. – Красота!

Хомили уж было собралась попробовать наливку, но вдруг передумала, вспомнив поговорку из календаря Арриэтты:

– Выпьешь вина – поубавится ума. К тому же я с детства непьющая.

– Он делает эту наливку в лейке, – объяснил Спиллер, – и наливает из носика.

– Кто – он? – спросила Хомили.

– Кривой Глаз.

Все трое с любопытством уставились на него.

Хомили аккуратно заколола сзади волосы и, отойдя в сторону, принялась что-то тихонько напевать, но всё же не выдержала:

– А кто он такой, этот Кривой Глаз?

– Да тот, у которого был ботинок, – беспечно ответил Спиллер.

– О…

Хомили взяла головку чертополоха и принялась подметать пол, тем самым давая понять Спиллеру, что у неё есть дела поважней, чем их беседа, и вместе с тем не проявляя бестактности.

– Какой ботинок?

– Этот.

Хомили перестала подметать и, уставившись на Спиллера, ровным голосом сказала:

– Но этот ботинок раньше принадлежал джентльмену.

– Раньше – да, – подтвердил Спиллер.

Несколько секунд Хомили молчала, потом наконец сказала:

– Ничего не понимаю.

– До того как Кривой Глаз их стибрил, – объяснил Спиллер.

Хомили засмеялась и беззаботно спросила, твёрдо решив не волноваться:

– Кривой Глаз… Кривой Глаз… Кто такой этот Кривой Глаз?

– Я же вам сказал: цыган, который украл ботинки.

– Ботинки? – повторила Хомили, поднимая брови и подчёркивая голосом множественное число.

– Ну да, их была пара. Стояли за дверью буфета в большом доме. Там их Кривой Глаз и стянул. Пришёл туда продавать прищепки для белья, а во дворе за дверью каких только не было ботинок! Разных фасонов и размеров, все – начищенные до блеска. Стояли на солнышке, пара возле пары… и щётки, и всё прочее…

– О-о, – протянула задумчиво Хомили, подумав: «Неплохая добыча». – И что, он все их прихватил?

Спиллер засмеялся.

– Ну нет! Кривой Глаз не такой дурак. Взял одну пару, а соседние сдвинул, чтобы видно не было.

– Понятно. А этот ботинок кто добыл – ты?

– Можно и так сказать, – ответил Спиллер и добавил, словно это всё объясняло: – У него был пёстрый кот.

– При чём тут кот? – удивилась Хомили.

– Однажды ночью этот кот устроил ужасный концерт у него над ухом. Кривой Глаз поднялся и запустил в него ботинком – вот этим. Хороший был ботинок и воду не пропускал, пока ласка не прогрызла дыру в носке. Вот я и взял его – проволок за шнурок через изгородь, спустил на воду, залез в него, проплыл вниз по течению до поворота, вытащил на землю, а летом высушил в высокой траве.

– Там, где мы его нашли? – спросила Хомили.

– Ага. – Спиллер захохотал. – Вы бы послушали, как он ругался утром! Он же точно знал, куда кинул ботинок, и не мог понять, почему его там нет. Теперь всякий раз, когда проходит мимо этого места, ищет его.

Хомили побледнела и встревоженно повторила:

– Ищет?

Спиллер пожал плечами:

– Ну и что? Он же не додумается искать на этом берегу! Ведь знает же, куда швырнул ботинок, знает точно, потому-то ничего и не понимает.

– Ах господи, господи! – жалобно запричитала Хомили.

– Да нечего вам волноваться, – успокоил её Спиллер. – Ну, я пошёл. Что-нибудь принести?

– Я бы не отказалась от чего-нибудь тёплого, – сказала Хомили. – Этой ночью мы все озябли.

– Может, овечьей шерсти? Там, у дороги, её на колючках полно.

– Всё, что угодно, лишь бы грело. И лишь бы…

От внезапно пришедшей мысли глаза Хомили округлились.

– И лишь бы это не был носок Кривого Глаза.

В тот вечер Спиллер ужинал вместе с ними (холодный отварной пескарь с салатом из щавеля). Он принёс им великолепный комок чистой овечьей шерсти и длинный красный лоскут, оторванный от шерстяного одеяла. Под, не будучи таким противником вина, как Хомили, налил ему в половинку ореховой скорлупы бузинной наливки, но Спиллер к ней даже не прикоснулся, уклончиво пояснив:

– У меня дела.

Они догадались, что он собирается в дальний поход.

– Ты надолго? – спросил Под, пригубливая наливку с таким видом, словно хотел лишь попробовать.

– На неделю, – ответил Спиллер. – Может, дней на десять…

– Смотри, будь осторожен. – Под сделал ещё глоток и сказал Хомили, протягивая скорлупку: – На, попробуй. Очень неплохо.

– Мы будем по тебе скучать, Спиллер, – сказала та, хлопая глазами и не обращая внимания на Пода. – Это факт.

– А зачем ты уходишь? – вдруг спросила Арриэтта.

Спиллер, уже собиравшийся скрыться в лиственном пологе у двери, обернулся и удивлённо посмотрел на неё.

Арриэтта вспыхнула, только сейчас сообразив, что опрометчиво задала ему вопрос и теперь он исчезнет на долгое время, но на этот раз Спиллер, хоть и не сразу, ответил:

– За зимней одеждой.

– Ax! – в восторге воскликнула Арриэтта, поднимая голову. – За новой?

Спиллер кивнул.

– Из меха? – уточнила Хомили.

Спиллер снова кивнул.

– Кроличьего? – спросила Арриэтта.

– Кротового.

В освещённой свечкой пещерке вдруг наступил праздник, словно всех её обитателей ждало радостное событие. Все трое улыбались Спиллеру, а Под поднял свой «бокал» и провозгласил:

– За новую одежду!

Спиллер, смутившись, тут же нырнул в листву, но не успела ещё живая завеса перестать колыхаться, как они снова увидели его лицо.

– Её шьёт одна дама, – сообщил он смущённо и снова исчез.

Было ещё совсем рано, когда на следующее утро Под позвал Арриэтту с порога пещеры:

– Вылезай-ка из ботинка, дочка! Я хочу что-то тебе показать.

Дрожа от холода, Арриэтта натянула одежду и, накинув на плечи кусок красного одеяла, вылезла наружу к отцу. Солнце уже поднялось, и всё, на что падал её взгляд, поблёскивало, словно посыпанное сахарной пудрой.

– Первый иней, – сказал через минуту Под.

Арриэтта сунула закоченевшие пальцы под мышки и плотнее завернулась в одеяло.

– Да.

Под, не ожидавший столь сдержанной реакции, смущённо откашлялся и сказал:

– Нет нужды будить мать. При таком солнце через час всё, наверно, растает.

Дочь промолчала, и через некоторое время он хрипло проговорил:

– Думал, тебе понравится…

– Да, – механическим голосом повторила Арриэтта и вежливо добавила: – Очень красиво.

– Самое время, – сказал Под, – самим тихонько приготовить завтрак и не тревожить мать. В этой овечьей шерсти ей, должно быть, тепло.

– Я еле жива, – ворчала Хомили за завтраком, обхватив обеими руками ореховую скорлупку с горячим, как огонь, чаем (теперь благодаря Спиллеру им не приходилось так экономить свечи). – Я продрогла до мозга костей… Как ты смотришь на то, чтобы пойти на выгон, где останавливаются цыгане, и поискать чего-нибудь? Там сейчас наверняка никого нет. Раз Спиллер ушёл надолго, значит, цыгане снялись с места.

Под колебался: не хотелось вторгаться в чужие владения, – ведь туда ходил за добычей Спиллер.

– Может, найдём что-нибудь. И потом, в такую погоду хуже всего сидеть на месте. Оденемся потеплей.

Арриэтта прекрасно понимала, что лучше не вмешиваться в разговор взрослых, поэтому сидела молча, переводя глаза с отца на мать.

– Ну ладно, – неуверенно согласился наконец Под.

Поход оказался совсем не лёгким. Спиллер спрятал свою лодку, и им пришлось переправляться на другой берег на плоском куске коры, а когда они двинулись по лесу вдоль ручья, оказалось, что оба берега густо заросли куманикой, – чудовищная чаща из живой колючей проволоки, которая цеплялась за платье и волосы. К тому времени, когда они перебрались через зелёную изгородь на травянистую обочину дороги, все трое были растрёпаны и исцарапаны до крови.

Увидев место, где стоял цыганский табор, Арриэтта совсем приуныла. Заросли, через которые они с таким трудом пробирались, не пропускали последние тусклые лучи солнца, и истоптанная трава выглядела совершенно пожухлой. Повсюду валялись кости; ветер перегонял с места на место перья и лоскуты; то и дело на изгороди хлопала грязная газета.

– Батюшки! – всплеснула руками Хомили, поглядывая по сторонам. – Мне что-то разонравился этот кусок красного одеяла.

– Ну, пошли. Раз уж мы здесь, надо всё хорошенько осмотреть, – сказал наконец Под и первым спустился с насыпи.

Хомили опасалась набраться блох, поэтому старалась ни до чего не дотрагиваться. Под нашёл старую железную кастрюльку без дна, походил вокруг неё, рассматривая со всех сторон, и даже пару раз стукнул головкой шляпной булавки. Под чувствовал, что она может для чего-нибудь пригодиться, только не знал, для чего. Ещё несколько поразмыслив, он в конце концов оставил её, решив, что здесь она им ни к чему, а нести её тяжело.

Арриэтта обнаружила небольшую кухонную плиту, которая валялась на насыпи под живой изгородью, и, судя по тому, как сильно заржавела и как густо разрослась вокруг неё трава, уже не один год.

– Знаешь, – сказала она матери, молча осмотрев находку со всех сторон, – в ней можно жить.

Хомили вытаращила глаза и с отвращением воскликнула:

– Жить? В этом?

Плита лежала на боку, частично уйдя в землю. По сравнению с обычными кухонными плитами она была очень маленькая, с закрытой решёткой из железных прутьев и крошечной духовкой. Такими обычно оснащены жилые фургоны. Возле неё лежала кучка полуистлевших костей.

– А девочка права, – сказал Под, постучав по прутьям решётки. – Здесь можно разводить огонь, а жить, скажем, в духовке.

– Жить! – воскликнула Хомили. – Ты хочешь сказать: зажариться живьём.

– Да нет, – возразил Под, – зачем топить во всю мочь? Так, небольшой огонь, чтобы было тепло внутри.

Взглянув на медную задвижку на дверце духовки и постучав по плите шляпной булавкой, Под добавил:

– И мы были бы здесь в полной безопасности. Чистое железо. Его не прогрызёшь.

– Мыши могут пролезть между прутьями, – возразила Хомили.

– Возможно, но я думал не столько о мышах, сколько о… – Под чуть помолчал, и на лице его отразились смущение и тревога. – О горностаях, лисицах и прочих зверюгах.

– Ах, Под! – воскликнула Хомили, прижимая ладони к щекам и трагически глядя на него, чуть не плача. – Ну зачем вспоминать о таких вещах? Зачем? Ты же знаешь, как это на меня действует.

– Но это жизнь, – бесстрастно возразил Под. – И надо смотреть правде в глаза, если можно так выразиться. Надо видеть то, что есть, и смело встречать то, что тебе не по вкусу.

– Но лисицы, Под! – запротестовала Хомили.

– Да, конечно, но ведь они есть, и никуда от этого не уйдёшь. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Понимаю, можешь не сомневаться, – буркнула Хомили, глядя на плиту куда благосклонней. – Но если мы её зажжём, цыгане увидят дым.

– И не только цыгане, – согласился Под, глянув искоса на дорогу, – но и любой прохожий. Нет, похоже, ничего не выйдет. Жаль. Железо есть железо.

Единственной стоящей находкой была горячая – с пылу с жару – картофелина с обуглившейся кожурой, которую обнаружила Арриэтта на том месте, где цыгане разводили костёр. Угли были ещё тёплые, и стоило поворошить их палочкой, как по золе змейками побежали красные искры. Когда Под разломил картофелину, от неё пошёл пар.

Усевшись поближе – насколько отважились – к опасному теплу, они наелись до отвала горячей картошки.

– Хорошо было бы прихватить домой немного золы, – заметила Хомили. – Скорее всего, именно так Спиллер и готовит – добывает огонь у цыган. Как ты думаешь, Под?

Под подул на кусочек картофелины, который держал в руках, запихнул в рот и пробубнил:

– Нет, Спиллер готовит каждый день, и неважно, есть ли тут цыгане. У него какой-то свой способ. Хотел бы я знать какой.

Хомили наклонилась и пошевелила угли обгорелой палочкой.

– А что, если мы притащим сюда ботинок и будем всё время поддерживать здесь огонь?

Под тревожно оглянулся по сторонам.

– Слишком на виду.

– Ну а если мы поставим ботинок под изгородью, – продолжила Хомили, – рядом с плитой? Как ты на это смотришь? – И вдруг её осенило: – Или внутрь плиты?

Под медленно обернулся и посмотрел на неё так, словно ничего лучше и придумать было нельзя, потом положил руку на плечо жены и с гордым видом взглянул на Арриэтту.

– Твоя мать – удивительная женщина, – произнёс он с чувством. – Никогда не забывай это, дочка. Ну а теперь… свистать всех наверх!

Они принялись как безумные таскать к костру прутья и сырые листья, чтобы не дать огню слишком быстро прогореть: бегали взад-вперёд, поднимались к живой изгороди вдоль насыпи, забирались в рощицу… спотыкались, падали, но вытаскивали, выдёргивали, тащили, несли, волокли…

И вот уже в свинцовое небо поднялась тонкая струйка дыма.

– Ой, – огорчённо проговорила Хомили, пытась выровнять дыхание, – дым будет виден на много миль вокруг.

– Неважно, – пропыхтел Под. – Подумают, что это цыгане. Сгреби сюда побольше листьев, Арриэтта, нам нужно, чтобы костёр горел до самого утра.

Внезапный порыв ветра кинул дым в глаза Хомили, и по щекам её покатились слёзы. Усевшись на закопчённую крышку от жестянки, она расплакалась.

– И вот этим нам предстоит заниматься всю зиму: день за днём, неделя за неделей, – пока не обдерём себе все руки, а тогда какое уж топливо… Ничего не выйдет, Под. Ты и сам видишь. Мы не можем провести всю оставшуюся жизнь, поддерживая открытый огонь.

Поду и Арриэтте нечего было возразить. Они вдруг почувствовали, что Хомили права: добывайки слишком малы и слабы, чтобы набрать топлива для настоящего костра… Темнело, ветер становился всё пронзительнее, резко похолодало – ночью явно пойдёт снег.

– Пора возвращаться, – сказал наконец Под, тяжело вздохнув, и принялся тормошить Хомили: – Ну, полно, полно. Вытри глаза, мы что-нибудь придумаем. По крайней мере, мы сделали попытку.

Но они так ничего и не придумали. С каждым днём становилось всё холодней. Спиллер не появлялся. Через десять дней у них кончилось мясо, и они пустили в ход свою последнюю свечу – их единственный источник тепла.

– Ума не приложу, – жалобно причитала Хомили, когда они забирались вечером под овечью шерсть, – как нам быть. Одно я знаю твёрдо: Спиллера мы больше не увидим. Верно, с ним случилась беда.

А потом начался снегопад. Решив, что пришёл её конец, Хомили осталась лежать под одеялом в ботинке и не пожелала встать, чтобы взглянуть на него. Снег предвещал ей конец.

– Я умру здесь, в тепле и удобстве, – заявила она Арриэтте. – А вы с папой можете умирать как хотите.

Как ни уверяла её Арриэтта, что заснеженное пастбище очень красиво, что холод уже не такой жестокий и что она сделала санки из крышки от жестянки, которую Под взял у костра, всё было напрасно: Хомили выбрала себе могилу и не пожелала её покидать.

Хоть Арриэтта и переживала из-за матери, это не мешало ей с удовольствием кататься на санях – по широкой дуге вниз с насыпи до самого рва.

Под мужественно продолжал выходить на поиски пропитания. На живых изгородях уже почти ничего не осталось, и за каждую ягодку на них ему приходилось сражаться с птицами.

Все трое исхудали, но чувствовали себя хорошо, а щёки Арриэтты от зимнего солнца и вовсе рдели здоровым румянцем.

Так прошло пять дней, и всё переменилось: сильно похолодало, и снова пошёл снег. Его наметало в высокие воздушные сугробы, слишком лёгкие и сыпучие, чтобы на них могла удержаться спичка, не то что добывайка. Под и Арриэтта оказались прикованными к дому и большую часть времени проводили теперь рядом с Хомили в ботинке. Овечья шерсть не давала им замёрзнуть, но лежать там в полутьме было скучно, и часы тянулись мучительно медленно. Иногда Хомили будто просыпалась и рассказывала истории из своего детства. Её не заботило, интересны ли они слушателям, – всё равно деваться некуда.

И наконец наступил день, когда кончились все запасы.

– У нас ничего не осталось, – объявил накануне вечером Под. – Один кусочек сахара и полсантиметра свечи.

– Свечу я есть не смогу, – жалобно сказала Хомили, – особенно парафиновую.

– Тебе никто этого и не предлагает, – отозвался Под. – Да, есть ещё капелька бузинной наливки.

Хомили села в постели.

– Да? Положи сахар в наливку и подогрей на свече.

– Но как же так, Хомили? – удивился Под. – Ты же у нас непьющая.

– Грог совсем другое дело, – объяснила Хомили, легла и добродетельно прикрыла глаза. – Позови, когда будет готово.

– Она всё равно сделает по-своему, – пробормотал Под, оборачиваясь к Арриэтте, и с сомнением посмотрел на склянку. – Здесь больше, чем я думал. Надеюсь, ей это не повредит…

У них получился настоящий праздник: ведь свечу так давно не зажигали, а как приятно было посидеть вокруг неё всем вместе и понежиться в тепле.

Когда, наконец согревшись, они легли спать, Арриэтта уютно устроилась под тёплой шерстью, и её охватило странное чувство спокойствия и довольства: «Всё будет хорошо».

Уже засыпая, она заметила, что Под, основательно приложившись к наливке, уснул, не зашнуровав край ботинка…

Впрочем, какое это имеет значение, если это их последняя ночь на земле…

Эта ночь не была их последней на земле (всегда находится какой-нибудь выход), однако оказалась последней в земле.

Первой проснулась Арриэтта, совершенно разбитая, словно плохо спала, но лишь позднее (как рассказала Тому) припомнила свой сон про землетрясение. Она лежала в неудобной позе, стиснутая с обеих сторон. В ботинке было светлей, чем обычно, но она вспомнила, что вход остался незашнурованным. Только вот что удивительно: дневной свет почему-то падал сверху, точно из слухового окна. И тут она поняла: ботинок, лежавший раньше на боку, теперь стоял прямо. Невероятно! Первой её мыслью, заставившей сердце забиться сильнее, было то, что сон о землетрясении оказался явью. Арриэтта кинула взгляд на Пода и Хомили. Судя по тому, что с головой зарылись в овечью шерсть, родители спокойно спали, но не совсем в том положении, в каком легли в постель. Что-то случилось ночью, Арриэтта была уверена в этом, если только сама не продолжает спать и видеть сон.

Арриэтта тихонько села. Хоть ботинок был открыт, воздух показался тёплым, даже душным, а ещё почему-то пахло дымом, луком и чем-то незнакомым – может, так пахнет человек? Арриэтта проползла по дну ботинка, подкралась к его открытой части, встала и посмотрела наверх. Вместо песчаной крыши их пещеры там была проволочная сетка и нечто полосатое вроде потолка. Должно быть, они под кроватью, догадалась Арриэтта, потому что уже видела кровати снизу там, в большом доме. Но чья это кровать? И где?

Дрожа – не столько от страха, сколько от любопытства, – Арриэтта задрала ногу повыше и поставила в дырочку для шнурка, затем подтянулась на петле; ещё один шаг, ещё один рывок – и… Выглянув наружу, первое, что она увидела совсем рядом – так близко, что могла заглянуть внутрь, – был второй ботинок, точь-в-точь такой же, как у них.

С того места, где она находилась, ничего другого видно не было. Кровать оказалась такой низкой, что, вытянув руку, Арриэтта могла дотронуться до сетки. Зато слышно было всё: бульканье закипающего чайника, потрескивание огня и более глубокий и ритмичный звук – похоже, храп…

Арриэтта задумалась: хотела было разбудить родителей, – но потом решила, что не стоит, лучше самой побольше разузнать. Она ослабила шнурок в четырёх срединных дырочках и выскользнула через щель наружу, затем прошла по ботинку до носка и осмотрелась. Теперь это было не трудно.

Как Арриэтта и догадалась, они находились в фуре. Ботинок стоял под складной кроватью, занимавшей одну её стенку; напротив неё, у другой стены, виднелась маленькая кухонная плита вроде той, что они нашли у живой изгороди, и резная висячая полка светлого дерева. На ней стояли зеркальца, ярко раскрашенные вазы, глиняные кружки и висели гирлянды бумажных цветов. Под полкой по обе стороны плиты были встроенные шкафчики для белья и посуды. На плите тихонько кипел чайник, сквозь прутья решётки мерцало красное пламя.

У задка повозки, под прямым углом к кровати, поверх встроенного в стенку рундука была вторая лежанка. Арриэтта, высматривая подходящее убежище для родителей и себя, заметила, что рундук стоял не вплотную к полу и под ним оставалось пространство, достаточное, чтобы добывайка мог туда заползти. На лежанке она увидела гору под лоскутным одеялом, которая поднималась и опускалась. Судя по храпу, там спал человек. У изголовья стояла лейка с жестяной кружкой на носике. «Бузинная наливка, – поняла Арриэтта. – Да, эта ночь погубила нас».

Слева от неё, тоже под прямым углом к длинным стенам, была дверца фургона, и в распахнутую настежь верхнюю её часть вливалось зимнее солнце. Арриэтта знала, что дверь выходит вперёд, к оглоблям. Одной стороной, той, где была задвижка, нижняя часть двери неплотно прилегала к раме – из щели струился свет. Возможно, если не побоится туда подойти, ей удастся выглянуть наружу.

Хотя до двери был всего один человечий шаг, Арриэтта колебалась. Гора на кровати по-прежнему вздымалась и опускалась, наполняя воздух храпом. Арриэтта легко соскользнула с носка ботинка на вытертый коврик и бесшумно побежала на цыпочках к двери. В первый миг яркое солнце, проникавшее в щель, чуть не ослепило её, затем она различила полоску травы, мокрой от тающего снега, и тлеющий между двумя камнями костёр. Немного поодаль, у живой изгороди, виднелся знакомый предмет – старая кухонная плита. Настроение сразу поднялось – значит, они всё ещё на пастбище и никуда за ночь не переехали, как она опасалась.

Арриэтта стояла, сунув нос в щель, и смотрела наружу, когда вдруг осознала, что наступила тишина. Она обернулась и приросла к полу: человек на лежанке сидел. Это был огромный мужчина, полностью одетый, смуглый, с кудрявой шевелюрой. Глаза его были зажмурены, руки со сжатыми кулаками раскинуты в стороны, рот разинут во всю ширь – он громко и сладко зевал.

На Арриэтту напал страх. Надо куда-то скрыться – но куда? Она взглянула на кровать справа, ту, под которой стояли ботинки и до которой можно было добраться за три прыжка, но решила не шевелиться: так лучше, как сказал бы отец. Затенённая нижняя часть двери, возле которой она стояла, казалась ещё темней из-за яркого света, который лился в верхнюю, открытую её часть. И Арриэтта лишь слегка отступила от щели, на фоне которой мог быть замечен её силуэт.

Человек перестал зевать, спустил ноги в носках на пол и с минуту сидел, задумчиво глядя на них. Арриэтта заметила, что один его глаз был чёрный и блестящий, а второй – светло-карий, куда бледнее первого, и полуприкрытый веком. Должно быть, этот огромный, толстый, страшный мужчина, который сидит так неподвижно и любуется своими носками, и есть Кривой Глаз.

И тут странные глаза поднялись, улыбка стала шире, и Арриэтта поняла, что Кривой Глаз смотрит на ботинки.

У неё перехватило дыхание, когда она увидела, как он наклоняется вперёд и (ему было достаточно протянуть для этого свою длинную руку) вытаскивает их из-под кровати. Он любовно взирал на оба ботинка, затем, словно заметив разницу в весе, поставил один на пол и, раскрыв ладонь, легонько потряс над ней ботинок, перевернув его вверх подмёткой, но оттуда ничего не выпало и он убрал ладонь.

Вопль, который он издал в следующую секунду, наверное, разнёсся на много миль кругом. Кривой Глаз уронил ботинок, тот упал набок, и Арриэтта с ужасом увидела, как из него выбежали Под и Хомили, проскользнули между его ступнями и исчезли (но не раньше, чем он успел их заметить) в промежутке между рундуком и полом.

Наступила тревожная тишина.

Как ни была напугана Арриэтта, Кривой Глаз, казалось, испугался ещё больше: лицо его приобрело цвет теста, глаза чуть не вылезли из орбит. В наступившей тишине тонким, как ниточка, эхом повисло короткое слово. Кривой Глаз не мог поверить своим ушам… кто-то… что-то… где-то… отчаянно пискнуло: «Ой!»

«Молодец, мама, – подумала Арриэтта. – Сумела взять себя в руки!» Она хорошо представляла себе чувства Хомили: быть вырванной из глубокого сна и вытряхнутой на пол, увидеть, как на тебя уставились эти странные глаза, услышать громовой вопль!.. Расстояние между рундуком и полом не превышало, по её расчётам, двух дюймов, там даже не поднимешься во весь рост, подумала Арриэтта, и хотя сейчас родители в безопасности, им придётся так там и сидеть – выхода оттуда, очевидно, не было.

За себя Арриэтта не боялась, хотя всё ещё стояла неподвижно, словно приклеившись к тени у двери. Спору нет: она одна, лицом к лицу с Кривым Глазом, но он её ни за что не заметит, если только не шевелиться. Казалось, он никак не может прийти в себя: так поразили его крошечные фигурки, появившиеся неизвестно откуда и неизвестно куда исчезнувшие.

Несколько секунд он ошеломлённо смотрел на пол, затем опустился на четвереньки и заглянул под рундук, но ничего не увидел. Тогда он нашёл спичечный коробок, зажёг спичку и при её свете попытался разглядеть, что скрывается во мраке под лежанкой. Арриэтта воспользовалась моментом: он повернулся к ней спиной – и в три прыжка очутилась под кроватью. Там стояла картонная коробка (в ней можно будет спрятаться), лежали мотки верёвки, связка ловушек на кроликов и липкое грязное блюдце, в котором когда-то было молоко.

Арриэтта пробралась между всем этим хламом к дальнему концу кровати – туда, где она вплотную подходила к рундуку, – и, выглянув украдкой наружу сквозь путаницу кроличьих силков, увидела, что Кривой Глаз, вооружившись огромной палкой, деловито водит ею взад-вперёд под рундуком. Арриэтте показалось, что один раз из-под лежанки донёсся приглушённый крик и возглас: «Ах, батюшки!» – и она в ужасе прижала руки к груди.

В этот момент дверь распахнулась, и, впустив холодный воздух, внутрь заглянула какая-то женщина с огромными глазами. Она была закутана в толстую шаль и держала в руке корзинку с бельевыми прищепками. Скорчившись среди кроличьих силков, Арриэтта заметила, что глаза женщины стали ещё огромнее, и на стоявшего на коленях мужчину обрушился целый поток вопросов на каком-то неизвестном языке. Арриэтта видела, как в солнечном свете поднимается пар от её дыхания, слышала, как позвякивают её большие серьги.

Кривой Глаз как-то неловко поднялся и показался Арриэтте настоящим великаном. И хоть лица его теперь не было видно, достаточно посмотреть на его беспомощно болтавшиеся руки. С женщиной он говорил на том же языке долго, возбуждённо, иногда голос его поднимался до крика – в нём слышался страх.

Кривой Глаз поднял ботинок с пола, показал женщине, что-то попытался объяснить и с опаской, как заметила Арриэтта, сунул руку внутрь. Через мгновение наружу был извлечён комок овечьей шерсти, часть носка и – к его огромному удивлению, ведь это был кусок его собственного одеяла – красный шерстяной лоскут. Женщина с усмешкой наблюдала за ним, а потом и вовсе расхохоталась – пронзительно и вместе с тем хрипло.

«Какая она бессердечная, – подумала Арриэтта, – какая злая». Ей даже захотелось выбежать из-под кровати и показать этой женщине, которая не верила ни одному слову Кривого Глаза, что они, добывайки, существуют на самом деле. («Так ужасно и так печально, – призналась она как-то Тому, – принадлежать к народу, в существование которого не верит ни один здравомыслящий человек».) Но как ни соблазнительна была эта мысль, Арриэтта вовремя одумалась и поспешила протиснуться из-под кровати в ещё более тёмное и узкое пространство под рундуком.

И как раз вовремя: послышался мягкий топот чьих-то ног по коврику, и рядом с тем местом, где она только что стояла, появились четыре кошачьи лапы – три чёрные и одна белая. Кот потянулся, перекатился на спину, потёрся усатой мордой о нагретый солнцем коврик. Он был чёрный, с белым брюхом. Кот это или кошка, Арриэтта не могла сказать, но – так или иначе – это было великолепное животное: упитанное, сильное, как все коты, которые умеют добывать себе пропитание и живут сами по себе.

Отодвигаясь бочком, как краб, в темноту и не сводя глаз с кота, который нежился на солнце, Арриэтта вдруг почувствовала, что кто-то взял её руку и изо всех сил сжал.

– Ax… – еле слышно выдохнула Хомили у самого её уха. – Какое счастье, что ты жива!

Арриэтта приложила палец к губам и еле слышно, по-прежнему глядя на кота, шепнула:

– Тише…

– Ему сюда не залезть, – шепнула в ответ Хомили.

В полумраке Арриэтта увидела, что лицо у матери бледное, даже серое, покрыто пылью.

– Мы в фуре, – объяснила Хомили спустя минуту, не в силах удержаться (так ей хотелось выложить новости).

– Да, я знаю, – кивнула Арриэтта и умоляюще добавила: – Мамочка, давай лучше помолчим.

Секунду Хомили молчала, затем пожаловалась:

– Он попал папе палкой по спине… вернее, пониже спины.

– Ш-ш-ш! – снова остановила её Арриэтта.

С того места, где они стояли, почти ничего не было видно, но она догадалась, что Кривой Глаз надевает куртку. Вот он наклонился, совсем рядом возникла рука и принялась шарить под кроватью в поисках кроличьих силков. Женщина всё ещё была снаружи, у костра.

Через несколько минут, когда глаза привыкли к темноте, Арриэтта увидела поодаль отца: он сидел, прислонившись спиной к стене, – и подползла к нему, а следом за ней Хомили.

– Ну вот мы и снова вместе, – произнёс Под, почти не разжимая губ, и добавил, взглянув на жену: – И всё ещё живы.

Припав к полу и задержав дыхание, добывайки слушали, как Кривой Глаз отпер дверь, затем снова закрыл на задвижку и тяжело спустился по ступеням.

Все трое молчали. Наконец Хомили своим обычным голосом заметила:

– Мы сейчас одни. Я хочу сказать, вполне могли бы выбраться отсюда, если бы не кот.

– Ш-ш-ш, – остановил её Под.

Было слышно, как женщина что-то с усмешкой спросила у Кривого Глаза, а когда он пробормотал несколько слов в ответ, опять разразилась тем же издевательским смехом.

– Он нас видел, – прошептала Арриэтта, – но она ему не верит.

– Этот кот тоже скоро нас учует, – вздохнул Под.

Арриэтта вздрогнула. Должно быть, кот спал на кровати, в то время как она, беззащитная, стояла у двери у него на виду.

Под молчал, о чём-то напряжённо раздумывая, наконец сказал:

– Да, весёленькая история! Он, верно, вышел вчера вечером проверять силки и – нате вам – нашёл потерянный давным-давно ботинок в нашей ямке.

– Мы не только забыли опустить полог, но и не зашнуровали сверху ботинок, – шепнула Арриэтта.

– Ты права, – согласился Под и добавил: – Кто вино любит, тот сам себя губит. Вроде так говорится, да?

– Вроде, – кивнула Арриэтта.

Хомили, заметив, что они сидят по пояс в пыли, сказала:

– Какая гадость! Если бы эту фуру делала я, то этой щели здесь бы не было.

– Ну и слава богу, что ты здесь ни при чём, – ответил ей Под, изо всех сил стараясь не чихнуть.

И в этот момент усатая тень загородила свет: кот наконец увидел их.

– Спокойно, без паники, – шепнул Под. – Этот рундук стоит почти вплотную к полу, так что коту нас не достать.

– Ox! Ox! Ox! – не унималась Хомили, глядя на светящийся зелёный глаз, и Поду пришлось крепко сжать ей руку, чтобы заставить замолчать.

Кот прошёл вдоль всего рундука, принюхиваясь к щели, затем вдруг улёгся на бок и уставился на них, но вполне дружелюбно, словно хотел выманить наружу, чтобы поиграть.

Время шло, всё оставалось как было, лишь солнечный луч медленно передвигался по вытертому коврику. Кот, казалось, задремал.

– Как бы там ни было, – шепнула Хомили, – а всё-таки приятно оказаться под крышей.

В фуру зашла женщина, взяла из кухонного столика деревянную ложку и сняла с огня чайник, потом вышла, и они слышали, как она ворчит, подкидывая дрова в костёр. В этот момент порыв ветра занёс внутрь едкий дым, и Арриэтта, не удержавшись, чихнула. Кот тут же проснулся и скосил на них глаза.

Ближе к полудню до них стал доноситься аппетитный, дразнящий запах тушёного мяса. Он делался то сильнее, то – когда менялся ветер – слабее.

Арриэтта почувствовала, как у неё потекли слюнки, и вздохнула:

– Ой, я так хочу есть…

– А я пить, – сказала Хомили.

– А я и есть, и пить, – подхватил Под. – Но говорить об этом ни к чему. Закройте глаза и подумайте о чём-нибудь другом.

– Стоит мне закрыть глаза, – запротестовала Хомили, – и я вижу полный напёрсток горячего крепкого чая или вспоминаю о том чайнике, который был у нас дома, том, из жёлудя, с носиком из пера.

– Что ж, вспоминай о чём хочешь, – сказал Под. – В этом вреда нет, если тебе становится легче…

Наконец вернулся Кривой Глаз: открыл дверь и кинул на коврик двух кроликов в силках. Затем они с женщиной уселись снаружи на ступени фуры и приступили к обеду, поставив тарелки прямо на пол вместо стола.

Запах мяса стал настолько сильным, что выманил наших трёх добываек из тёмного уголка на самый край убежища. Жестяные тарелки, полные сочного жаркого, оказались как раз на уровне их глаз, и они могли прекрасно рассмотреть рассыпчатый картофель и пряный соус, которым он был обильно полит.

– Ох! Ох! – пробормотала Хомили. – Это фазан… Ну кто его так готовит?!

Один кусочек Кривой Глаз кинул на коврик, и добывайки увидели с завистью, как кот прыгнул к нему и принялся есть, не спеша, хрустя костями, как настоящий хищник.

– Ох! – снова пробормотала Хомили. – Ну и зубы…

Наконец Кривой Глаз отодвинул тарелку в сторону, и кот уставился на груду полуобглоданных костей, на которых оставались лоскутки нежного мяса. Хомили, глядя туда же: тарелка стояла у самой щели, – шепнула:

– Ты не попробуешь, Под?

– Нет, – заявил Под так громко и твёрдо, что кот обернулся и посмотрел на него: одни глаза с вызовом уставились в другие.

Кот принялся медленно помахивать хвостом, потом подобрался для прыжка, и Под выдохнул:

– Бежим!

Все трое кинулись вглубь, в темноту. Ещё секунда – и было бы поздно.

Кривой Глаз быстро обернулся, не спуская глаз с кота, позвал женщину и ткнул пальцем в рундук. Они оба опустили головы до уровня пола и стали вглядываться в мрак под рундуком. Арриэтте, сидевшей вместе с родителями у задней стены фуры, казалось, что они смотрят прямо ей в лицо. Быть не может, чтобы их не видели…

– Всё в порядке, – еле слышно прошептал Под. – Спокойно. Главное – не шевелиться.

Наступила тишина… Даже у женщины сделался встревоженный вид: кот, неслышно ступая на мягких лапах, ходил взад-вперёд вдоль рундука, то и дело заглядывая в щель, и это разбудило её любопытство.

– Только не шевелитесь, – снова шепнул Под.

Вдруг на солнечное пятно на коврике упала чья-то тень: Арриэтта с удивлением заметила позади припавших к порогу фургона цыган какую-то фигуру, куда более низкую, чем Кривой Глаз. Замерев между родителями, она разглядела три пуговицы на плисовом жилете в пятнах, а над ними – мальчишеское лицо и копну светлых волос.

– Что случилось? – спросил ломающийся голос.

Арриэтта увидела, что у Кривого Глаза сразу изменилось выражение лица: стало хмурым и подозрительным. Он медленно обернулся и взглянул на говорившего, но перед этим незаметно протянул руку и отпихнул принесённых кроликов в сторонку.

– Что случилось, Кривой Глаз? – снова повторил мальчик. – Похоже, ты увидел привидение.

Кривой Глаз пожал могучими плечами:

– Может, и так.

Мальчик пригнул голову, оглядел пол и лукаво спросил:

– А может, это хорёк?

Арриэтта заметила у него в руке ружьё.

– Хорёк! – воскликнула женщина и рассмеялась. – Тебе всюду мерещатся хорьки… По-твоему, кот так себя ведёт, когда чует хорька?

Завернувшись в шаль плотнее, она пошла к костру, а мальчик, прищурив глаза, с любопытством посмотрел в тёмную щель и задумчиво проговорил:

– Да нет, не думаю.

– У него там два лилипутика, – усмехнулась женщина, – разодетые, как он говорит, в пух и прах. Вот умора… – И снова разразилась визгливым смехом.

Но мальчик не засмеялся: выражение его лица не изменилось, – а всё так же спокойно смотрел на щель под рундуком.

– Разодетые в пух и прах… – повторил он задумчиво и через секунду добавил: – Только два?

– А сколько тебе нужно? – удивилась женщина. – Десяток? По мне, и двоих предостаточно.

– А что вы намерены с ними сделать? – спросил мальчик.

– С ними? – повторила женщина, тупо глядя на него.

– Ну да, когда поймаете?

Женщина бросила на него любопытный взгляд, словно сомневаясь, в своём ли он уме.

– Но там же ничего нет…

– Вы же сами говорили…

Женщина расхохоталась – сердито и озадаченно.

– Их видел Кривой Глаз, а не я. Или ему кажется, что видел. Нет там ничего, говорю тебе…

– Ничего не кажется, ещё как видел! Вот такого роста, – возразил Кривой Глаз, растопырив большой и указательный пальцы. – Вроде как женщина и мужчина.

– Не против, если я посмотрю? – спросил мальчик, поднимаясь по лесенке.

Арриэтта, не сводившая с него глаз, увидела, как он, положив ружьё, украдкой сунул одну руку в карман. У неё похолодело сердце, и она схватила отца за рукав.

– В чём дело? – еле слышно спросил Под, наклонившись к ней.

– Карман… – заикаясь, проговорила Арриэтта. – У него в кармане что-то живое.

– Хорёк! – воскликнула Хомили, позабыв об осторожности. – Нам конец.

– Да тише ты! – умоляюще произнёс Под.

Мальчик явно что-то услышал: усевшись на верхней ступеньке, наклонился вперёд и заглянул под рундук, – а когда раздался голос Хомили, глаза его расширились, лицо насторожилось.

– Что толку говорить шёпотом? – жалобно сказала Хомили, понижая, однако, голос. – Нам конец. Теперь хоть песни пой, хоть во всю глотку кричи – всё едино.

– Ш-ш-ш, – снова шепнул Под.

– А как вы думаете их оттуда достать? – спросил мальчик, не сводя глаз со щели и не вынимая из кармана правой руки.

– Проще простого: выну из рундука вещи и подниму дощечки со дна, – объяснил Кривой Глаз.

– Видишь? – шепнула Хомили чуть ли не с торжеством. – Какое теперь имеет значение, что мы будем делать?

– Ну что ж, кричи, – сдался Под.

– Дощечки, верно, приколочены? – спросил мальчик.

– Нет, – сказал Кривой Глаз, – я вынимал их, когда гонял крыс, и больше не приколачивал.

Мальчик, опустив голову, всё так же пристально смотрел под рундук.

С того места, где сидела, скорчившись, Арриэтта видела его глаза: голубые, ласковые и задумчивые.

– Скажем, ты поймаешь их. Что потом? – поинтересовался мальчик. – Что ты намерен с ними сделать?

– Сделать? Посадить в клетку, что же ещё?

– В какую клетку?

– Да в эту. – Кривой Глаз дотронулся до птичьей клетки, и та качнулась.

– И кормить конопляным семенем, – еле слышно пробормотала Хомили.

– Хочешь держать их у себя? – спросил мальчик, по-прежнему не отрывая взгляда от рундука.

– У себя! Ну вот ещё! Продам! – воскликнул Кривой Глаз. – И за хорошие деньги… вместе с клеткой.

– Батюшки! – всхлипнула Хомили.

– Спокойно, – прошептал Под. – Лучше клетка, чем хорёк.

«Нет, – подумала Арриэтта, – лучше хорёк, чем клетка».

– А чем ты их будешь кормить? – продолжал расспросы мальчик, и добывайкам показалось, что он тянет время.

Кривой Глаз снисходительно рассмеялся.

– Да чем попало… объедками, например.

– Вы слышали? – негодующе шепнула Хомили.

– Ну, сегодня это был фазан, – напомнил Под, обрадовавшись, что жена перестала хандрить: гнев придавал ей храбрости.

Теперь и Кривой Глаз забрался в фуру, закрыв полностью солнечный свет, и сказал мальчику:

– Подвинься-ка. Надо браться за рундук.

Мальчик скорее сделал вид, что подвинулся, и спросил:

– А как быть с котом?

– Верно, – согласился Кривой Глаз. – Лучше его выгнать. Брысь, Тигр!..

Только кот оказался таким же упрямым, как мальчик, и полностью разделял его интерес к добывайкам. Ускользнув от Кривого Глаза, Тигр вскочил на кровать, а оттуда (судя по мягким шлепкам прямо над головой) перескочил на рундук. Кривой Глаз кинулся за ним (возле самой щели появились две большие ноги, и на одной – их собственный ботинок с заплатой на носу, которую поставил Под). Казалось невероятным, что в нём нога, да ещё такая враждебная.

– Лучше передай его своей хозяйке, пусть подержит, – посоветовал мальчик, когда Кривой Глаз схватил наконец кота, – не то опять сюда вскочит.

– Не делай этого… – еле слышно простонала Хомили.

Под удивлённо оглянулся и шёпотом спросил:

– Это ты кому?

– Ему, Кривому Глазу… Как только он выйдет из фуры, мальчишка выпустит на нас хорька.

– Послушай… – начал было Под, но Хомили испуганным шёпотом продолжила:

– Попомни мои слова. Теперь я знаю, кто это, – молодой Том Доброу. Я не раз слышала, как о нём говорили на кухне в старые времена, и не удивлюсь, если как раз его мы и видели тогда в окне… в тот день, когда убежали из дома. Помнишь? Говорят, он сущий дьявол, почище, чем его хорёк…

– Тише, Хомили, – взмолился Под.

– Они всё равно знают, что мы здесь. Какая разница для хорька, будем мы сидеть тихо или кричать во весь голос?

Кривой Глаз вдруг чертыхнулся – видно, кот оцарапал его.

– Вынеси его на улицу, – повторил мальчик, – и скажи, пусть она его держит.

– Чего ты так волнуешься? Можно же закрыть дверь.

– Что толку? – возразил мальчик. – Верхнюю половину не закроешь – будет темно.

На пороге Кривой Глаз приостановился и с минуту постоял, прежде чем спуститься. На нижней ступеньке он, видимо, споткнулся: добывайки услышали его ругань и ещё что-то про каблук.

– У тебя там всё в порядке? – небрежно крикнул мальчик.

Ответом ему было проклятье, и Хомили шепнула Арриэтте:

– Заткни уши! О боже, ты же слышала…

– Да, – подтвердила Арриэтта. – Он сказал…

– Ах ты, гадкая, невоспитанная девчонка! – рассердилась Хомили. – Как тебе не стыдно слушать такие слова!

– Тише, Хомили, – попросил Под.

– Ты знаешь, что там стряслось, Под? – взволнованным шёпотом заговорила Хомили, на один момент позабыв о своих страхах, и тихонько засмеялась. – У него отвалился каблук! Что я говорила там, во рву, когда ты хотел выдернуть все гвозди?

Мальчик, облокотившись на одну руку и по-прежнему не сводя глаз с тёмной щели между полом и рундуком, незаметно шарил другой у себя в правом кармане. Это был глубокий наружный карман с клапаном, какие бывают на куртках у лесников.

– Ах, батюшки! – вздохнула Хомили, когда Под взял её за руку.

– Закрой глаза. Убегать от хорька бесполезно, но ты ничего не почувствуешь: хорёк зверь быстрый – один укус, и всё.

Наступила тишина, напряжённая, торжественная, но вскоре Хомили её нарушила, со слезами в голосе проговорив:

– Я старалась быть тебе хорошей женой, Под.

– Ты была первоклассной женой, – поправил Под, не сводя взгляда с мальчика. Против света было плохо видно, но сомнений не осталось – что-то он вынул из кармана, и это шевелилось у него в руке.

– Иногда слишком резкая, – послушно зажмурив один глаз и осторожно приоткрыв другой, добавила Хомили.

– Какое это теперь имеет значение?

– Прости меня, Под!

– Ты ни в чём не виновата, – попытался успокоить жену, и в этот момент на ковёр упала густая тень – вернулся Кривой Глаз.

За ним в фуру проскользнула женщина, прижимая к себе кота.

Мальчик не вздрогнул и не обернулся, но ровным голосом, глядя в щель, тихо сказал:

– Забирайтесь ко мне в карман, быстро!

– Это ещё что? – удивился Кривой Глаз.

– Да забирайтесь же, – повторил мальчик. – Слышите, что я говорю? – И внезапно поставил на коврик то, что держал в руке.

– Ах, батюшки! – воскликнула Хомили, прижимаясь к Поду. – Что это?

И вдруг вытаращила глаза. На коврике стояло живое существо, но только не хорёк: для хорька оно было медлительным, угловатым, слишком высоким… слишком…

– Спиллер! – раздался ликующий вопль Арриэтты.

– Что? – рассердилась Хомили, почувствовав себя одураченной после своих торжественных «последних слов».

– Это Спиллер! – опять пропела Арриэтта. – Спиллер… Спиллер… Спиллер!

– Ну до чего же у него нелепый вид! – заметила Хомили.

Спиллер и вправду выглядел весьма забавно. Втиснутый в новое, ещё не обмятое платье, которое стояло на нём торчком, он больше всего смахивал на сосиску.

– Чего вы ждёте? – спросил Спиллер. – Вы слышали, что он сказал? Пошли. Да шевелитесь же!

– Кто он – этот мальчик? – воскликнула Хомили. – Он разве к нам обращается?

– К кому же ещё? – буркнул Спиллер. – Не Кривой же Глаз полезет в карман. Пошли…

– В карман! – воскликнула Хомили отчаянным шёпотом и обернулась к Поду: – Я правильно поняла: молодой Том Доброу хочет, чтобы я выбежала отсюда на открытое место, забралась по штанине ему на живот и, смирная как овечка, залезла в его карман?

– Не только ты, – уточнил Под, – все мы.

– Он сошёл с ума, – заявила Хомили и поджала губы.

– Послушай… – начал Под, но она заявила:

– Лучше погибнуть!

– Именно это с тобой и произойдёт, если продолжишь капризничать.

– Ты помнишь мешочек с прищепками для белья? – напомнила мужу Хомили. – Я даже подумать об этом не могу без ужаса. Куда он нас заберёт?

– Откуда я знаю? – потерял терпение Под. – Пошли, пошли же. Делай, что он говорит, и всё будет хорошо… Возьми её за другую руку, Спиллер: надо же её вывести отсюда… Ты готова, Арриэтта? Ну, тронулись…

И тут все они внезапно оказались снаружи.

Увидев их, женщина завизжала, уронила кота и со всех ног пустилась бежать по направлению к большой дороге. Кривой Глаз совсем потерял голову: плюхнувшись на кровать, задрал ноги вверх, словно на полу кишмя кишела какая-то нечисть. Кот, встревоженный всем этим переполохом, одним безумным прыжком взлетел на стенной шкафчик, уронив две кружки, фотографию в рамке и ветку с бумажными розами.

Под и Арриэтта незаметно пробрались по складкам штанины до подъёма на холм – бедро – и дальше, туда, где их уже ждало убежище, но беднягу Спиллера, который толкал и тянул упиравшуюся Хомили, пришлось поднять с пола и опустить в карман. На один ужасный момент Хомили, которую Спиллер крепко держал за руку, повисла, болтая ногами, в воздухе, но тут проворные пальцы мальчика подхватили её и аккуратно спрятали туда же. Ещё секунда – и было бы поздно: Кривой Глаз пришёл наконец в себя и внезапно протянул руку, чтобы схватить её, но, к счастью, промахнулся. («Он отодрал бы нас друг от друга, как банан от грозди», – говорила позднее Хомили.) Со дна кармана ей хорошо был слышен его сердитый крик:

– У тебя их целых четыре штуки! Больно жирно будет! Так нечестно – отдавай двух первых!

Что произошло потом, они не знали: ничего не было видно. Должно быть, началась драка – до них доносилось тяжёлое дыхание, ругань сквозь зубы; карман раскачивался, подпрыгивал и трясся. Затем послышался топот, и они поняли, что мальчик убегает, а Кривой Глаз преследует его, громко проклиная свой ботинок без каблука. Крики постепенно становились всё слабее, вместо них послышался треск сучьев: видимо, мальчик пробирался сквозь живую изгородь.

В кармане было тихо, на всех четверых нашло какое-то оцепенение. Наконец Под, втиснутый вниз головой в уголок, выплюнул набившийся в рот пух и с трудом проговорил:

– Как ты там, Хомили?

Та, зажатая между Арриэттой и Спиллером, не знала, что ответить, но всё же пожаловалась:

– У меня затекла нога.

– Надеюсь, не сломана? – встревожился Под.

– Я её просто не чувствую.

– А пошевелить ею можешь? – спросил Под.

– Ой! – закричал Спиллер, в то время как Хомили ответила:

– Нет.

– Если вы щиплете ту ногу, – сказал Спиллер, – которую не чувствуете, то не удивительно, что вы не можете ею пошевелить.

– Почему?

– Потому что это моя нога.

Шаги мальчика замедлились: похоже, он поднимался в гору, – а немного погодя сел, и в карман опустилась огромная рука.

Хомили принялась всхлипывать со страху, но большие пальцы скользнули мимо неё и нащупали Спиллера. Мальчик откинул клапан кармана, чтобы заглянуть внутрь, и спросил:

– Всё в порядке, Спиллер?

Тот утвердительно пробормотал что-то в ответ, и мальчик спросил:

– Которая из них Хомили?

– Та, шумная, – ответил Спиллер. – Я же говорил.

– У тебя всё в порядке, Хомили? – спросил мальчик.

Хомили испуганно молчала, и большие пальцы снова проскользнули в карман.

Спиллер, уже поднявшийся со дна кармана и стоявший, расставив ноги и прислонившись спиной к вертикальному шву, коротко крикнул:

– Оставь их!

Пальцы замерли.

– Я только хотел посмотреть, всё ли у них в порядке.

– Всё, – сказал Спиллер.

– Мне бы хотелось их вынуть, взглянуть на них. – Мальчик пристально посмотрел в открытый карман и встревоженно спросил: – Вы там не умерли, нет? Все живы?

– Оставь их, – повторил Спиллер. – Здесь, внутри, тепло: ни к чему вытаскивать их на холод. Ты их ещё увидишь, и не раз, когда будешь дома.

Пальцы исчезли, добывайки снова очутились в темноте. Карман закачался – мальчик поднялся на ноги, – а Под, Хомили и Арриэтта покатились в противоположный угол, где оказалось полно чёрствых хлебных крошек, твёрдых как камень.

– Ox! – жалобно воскликнула Хомили.

Арриэтта заметила, что Спиллеру удаётся держаться на ногах, хотя его и шатает из стороны в сторону, и догадалась, что он не впервые путешествует в кармане. Мальчик снова шёл, и карман раскачивался в более ровном ритме. «Подожду чуть-чуть, – подумала Арриэтта, – и тоже попытаюсь встать».

Под решил попробовать разломать крошку хлеба и сунуть в рот. Оказалось, что, если её долго рассасывать, она постепенно делается мягкой и вполне съедобной.

– Дай и мне, – попросила Хомили, протягивая руку.

От пережитого у неё с новой силой разгорелся аппетит. А немного погодя она спросила Спиллера:

– Куда он нас несёт?

– На холм по ту сторону леса.

– Туда, где он живёт со своим дедушкой?

– Ага, – промычал Спиллер.

– Я мало что слышала о лесниках, – сказала Хомили, – и не знаю, что они могут сделать с… скажем, с добывайкой. Да и об этом мальчишке… Что он собой представляет? Я вот о чём хочу сказать: у моей свекрови был когда-то дядя, так его держали в жестянке. Проделали в крышке дырки для воздуха и два раза в день кормили через пипетку…

– Нет, этот мальчик не такой, – сказал Спиллер.

– А что такое «пипетка»? – Под решил, что это какой-то неизвестный ему инструмент.

– А ты помнишь Оггина, двоюродного брата Люпи? – продолжила Хомили. – Ему устроили целое поместье в цинковой ванне, что стояла во флигеле. Трава там была, и пруд, и всё прочее. И сделали ему повозку, чтобы он катался, и дали ящерицу для компании. Но края ванны были высокие и скользкие: они знали, что ему оттуда не выбраться…

– Люпи? – изумлённо повторил Спиллер. – Могут быть на свете двое с таким именем?

– Эта Люпи вышла замуж за моего брата Хендрири, – сказала Хомили и вдруг воскликнула в невероятном волнении. – Ой! Неужто ты её знаешь?

Карман перестал раскачиваться. Раздался металлический звук и скрип отодвигаемой задвижки.

– Ещё как знаю, – шепнул Спиллер. – Она-то и шьёт мне зимнюю одежду.

– Тихо, Спиллер. Мы прибыли. – Под слышал, как открылась дверь, а потом на него пахнуло жильём.

– Ты знаешь Люпи? Нашу Люпи? – Хомили даже не заметила, что в кармане стало темней. – Где они с Хендрири живут? Мы думали, их съели лисицы: и её, и Хендрири, и детей…

– Тише, Хомили, – взмолился Под, совершенно не понимая, что происходит: что-то двигалось, с тихим скрипом открывались и закрывались двери, однако мальчик шёл так осторожно, что карман совсем не качался.

– Ну же, Спиллер, быстрее говори: что с ними? – послушно понизив голос, потребовала Хомили. – Ты должен знать. Где они живут?

Спиллер всё ещё молчал, но в полутьме казалось, что на лице его улыбка, наконец сказал:

– Они живут… здесь.

Мальчик, судя по всему, опустился на колени. Когда в кармане снова появились огромные пальцы, Хомили громко вскрикнула и, отпрянув назад, пыталась зарыться в крошки.

– Успокойся, всё в порядке, – шепнул ей Под. – Не теряй головы… когда-нибудь придётся же вылезать.

Первым вышел Спиллер: улетел от них, беспечно усевшись верхом на палец, и даже не потрудился оглянуться, – затем наступила очередь Арриэтты.

– Ах, – запричитала Хомили, – куда он её денет?

Следующим был Под, но Хомили в последний момент забралась на «борт», уцепившись за большой палец мальчика. У неё даже не успела начаться морская болезнь (больше всего Хомили боялась полёта в пустом пространстве) – так ловко и бережно они с Подом были поставлены на пол.

На них упал отсвет огня – добывайки стояли возле очага, перед высокой деревянной стенкой (позже они узнали, что это был дровяной ларь), напряжённые, сгрудившись в тесную кучку, превозмогая желание бежать куда глаза глядят. Спиллер куда-то исчез.

Мальчик встал на одно колено – чудовищная живая гора над их головами. На опущенном вниз лице играли отблески пламени. Его дыхание доносилось до них словно порывы ветра вместе с успокаивающим голосом:

– Всё в порядке. Теперь всё будет хорошо.

Он смотрел на них с таким интересом, с каким коллекционер разглядывает новоприобретённые образцы. Его рука парила над ними, словно ему не терпелось дотронуться до них, взять каждого в отдельности и как следует рассмотреть.

Под тревожно откашлялся.

– А где Спиллер?

– Он сейчас вернётся, – сказал мальчик, а через секунду добавил: – У меня тут уже есть шесть…

– Шесть… чего? – испугалась Хомили.

– Шесть добываек. Лучшая коллекция добываек в округе, спорю на что хотите. А мой дед не видел ни одного. Зрение у него острое, а вот добываек не видел ни разу за всю жизнь.

Под снова откашлялся.

– А это и не входит в его обязанности.

– Кое-кого из тех, кто тут у меня живёт, – мальчик кивком указал куда-то в сторону, – я тоже не видел. Боятся. Люди говорят, их вообще нельзя приручить. Дай им хоть все сокровища мира, говорят, они всё равно не выйдут, чтобы сказать «спасибо».

– Я бы вышла, – возразила Арриэтта.

– Как ты себя ведёшь! – оборвала её Хомили в ужасе.

– И Спиллер тоже, – добавила Арриэтта.

– Спиллер – другое дело, – заметила Хомили, бросая боязливый взгляд на мальчика.

Спиллер, верно, был хранителем его редкой коллекции, посредником между ним и остальными добывайками. («Интересно, сколько он получает с головы?» – подумалось Хомили.)

– А вот и Спиллер, – сказала Арриэтта, глядя на угол дровяного ларя.

Спиллер бесшумно приблизился к ним и сказал мальчику:

– Она не хочет выходить.

– О! – воскликнула Хомили. – О ком он говорит – о Люпи?

Никто не ответил. Спиллер молча смотрел на мальчика. Тот задумчиво хмурился, и вид у него был разочарованный. Он снова их внимательно обшарил взглядом с ног до головы, словно ему очень не хотелось с ними расставаться, затем сказал, тихонько вздохнув:

– Что ж, отведи их.

Немного нервничая и слегка робея, один за другим они прошли через узкую и высокую дыру в деревянной стенной панели. Внутри было темновато, как в пещере. К их разочарованию, помещение оказалось нежилым, и в нем пахло пылью и мышами.

– Ах ты боже мой! – пробормотала Хомили. – Как же они здесь живут?

Неожиданно остановившись, она подобрала что-то с пола и возбуждённо прошептала:

– Ты только посмотри, что я нашла! Знаешь, что это такое?

– Да, – ответил Под, когда Хомили помахала у него перед носом чем-то белёсым, – это кусочек пера для чистки трубки. Положи его на место и идём: нас ждёт Спиллер.

– Это носик от нашего старого чайника из жёлудя – вот что это такое. Я бы его узнала из тысячи, и тебе меня не переубедить. Значит, они здесь… – удивлённо констатировала Хомили, шагая за Подом в густую тень, где их уже ждали Спиллер и Арриэтта.

– Мы поднимемся здесь, – сказал Спиллер, положив руку на приставную лестницу, возле которой стоял.

Хомили подняла глаза и посмотрела вверх, куда уходили перекладины, исчезая во мраке, и вздрогнула. Лестница была сделана из спичек, аккуратно склеенных и соединённых с половинками расщепленной палки наподобие тех, что используют в качестве подпорок для растений в горшках.

– Нам лучше подниматься по одному, и я пойду первым, – решил Под.

Хомили со страхом смотрела мужу вслед, пока не услышала его голос сверху, откуда-то из темноты:

– Всё в порядке, поднимайтесь.

У Хомили дрожали колени, но она успешно добралась до едва освещённой площадки, похожей на парящую в воздухе сцену, и та еле слышно скрипнула и покачнулась под её весом. Внизу осталась чёрная пустота, впереди ждала открытая дверь.

– О господи! Только бы не сломать себе шею, – пробормотала Хомили и посоветовала Арриэтте, поднимавшейся следом за ней: – Не смотри вниз!

Арриэтта и не собиралась туда смотреть: всё её внимание занимал освещённый дверной проём, в котором двигались тени, откуда слышались негромкие голоса и чей-то звонкий смех.

– Идём, – позвал Спиллер, увлекая её к двери.

Арриэтта навсегда запомнила своё первое впечатление от этой комнаты наверху. Там было тепло, неожиданно чисто, мерцал огонёк свечи, пахло домашней едой, а ещё звучали голоса… много голосов.

Мало-помалу выйдя из оцепенения, она начала понимать, кто есть кто.

Эта женщина, что сейчас обнимает её мать, вся такая кругленькая и сияющая, должно быть, тётя Люпи. Почему они так вцепились друг в друга, и плачут, и жмут друг другу руки? Их отношения никогда не отличались особенной теплотой, и все вокруг об этом знали. Хомили всегда считала Люпи высокомерной, потому что в старом доме та жила в гостиной и даже, как говорили, переодевалась к ужину. А Люпи, в свою очередь, относилась к Хомили пренебрежительно из-за её слишком уж простого быта под полом кухни и невыразительной, неухоженной внешности.

В комнате был и дядя Хендрири. Борода его заметно поредела, и он говорил отцу Арриэтты, что это никак не может быть она, а Под с гордостью возражал, что именно так и есть. Как звали находившихся здесь же трёх мальчиков – своих двоюродных братьев, выросших, но всё равно похожих друг на друга, – она не помнила. И ещё там была женщина, худенькая, высокая, как будто из сказки, не старая и не молодая, которая держалась в тени и смущённо улыбалась.

Хомили, увидев её, всплеснула руками и воскликнула:

– Неужели это Эглтина? Не может быть!

Арриэтта смотрела во все глаза и сама себе не верила. Неужели это действительно Эглтина, её давно пропавшая двоюродная сестра, которая однажды сбежала из-под пола, и с тех пор её никто больше не видел? Для Арриэтты её история была чем-то вроде легенды, страшной сказки, которую она слышала с самого детства. И вот теперь Эглтина здесь, перед ней, живая и невредимая, если только всё это им не снилось.

В этой комнате, обставленной кукольной мебелью, совершенно разномастной и непропорциональной, было и правда что-то странно нереальное, так что всё происходящее вполне могло оказаться сном. Кресла, обитые репсом или бархатом, были либо слишком маленькие, чтобы в них сидеть, либо, наоборот, чересчур глубокие и высокие. Вдоль стен выстроились шифоньеры, упиравшиеся в потолок, а столы оказались неудобно низкими.

В игрушечном камине «пылали» раскрашенные угли из гипса, и каминный прибор составлял одно целое с решёткой. Два фальшивых окна прикрывали красные атласные шторы с пышными ламбрекенами, и в каждом был от руки нарисован вид: за одним окном – Швейцарские Альпы, за другим – Шервудский лес. («Это Эглтина нарисовала, – сообщила тетя Люпи бархатным светским голосом. – Как только у нас появятся ещё занавески, мы сделаем третье окно, с видом на озеро Комо с горы Сан-Примо».) В этой комнате было множество самых разных ламп, настольных и не только, все под абажурами с фестонами, кисточками или бахромой, но освещали комнату, с удивлением заметила Арриэтта, знакомые скромные маканые свечи, точно такие же, какие они делали дома.

Оттого, что все родственники выглядели очень опрятными и чистыми, Арриэтта засмущалась ещё больше. Бросив быстрый взгляд на отца и мать, она и вовсе расстроилась: они уже больше месяца не стирали одежду и несколько дней не умывались. У Пода были разорваны на колене брюки, а у Хомили сосульками висели волосы.

Тётя Люпи, пухленькая и вежливая, принялась упрашивать Хомили снять верхнюю одежду таким голосом, каким, как представлялось Арриэтте, предлагают передать лакею боа из перьев, бальную накидку и сверкающие белизной лайковые перчатки.

Только Арриэтта переживала напрасно: Хомили, которая дома всегда боялась предстать перед посторонними в грязном фартуке, не растерялась. Вспомнив роль женщины-измученной-до-предела, она добавила к ней образ страдающей-но-не-будем-сейчас-об-этом и сопроводила всё это новой улыбкой, бледной, но отважной, и – с той же благой целью – вытащила из пыльных волос две последние шпильки.

– Люпи, бедняжка, сколько здесь мебели! Кто помогает тебе вытирать пыль? – картинно закатив глаза, произнесла Хомили и, чуть покачнувшись, рухнула на стул.

Все бросились к ней, как она и ожидала, принесли воды, помогли умыться и ополоснуть руки. Хендрири, глядя на неё полными слёз глазами, пробормотал:

– Бедняжка! Уму непостижимо, как столь хрупкое существо смогло столько вынести…

Потом, когда гости немного привели себя в порядок, все уселись ужинать. Ели в кухне, которая хоть и разочаровала Хомили, зато там горел настоящий огонь. Плитой служил большой чёрный дверной замок. Угли помешивали через замочную скважину, а дым, как объяснила Люпи, уходил через систему труб в дымоход коттеджа.

Много места занимал длинный белый стол, роль которого выполнял наличник двери гостиной, покрытый белой эмалью и разрисованный незабудками, который крепко держался на четырёх огрызках карандашей, поставленных так, что грифели попадали в отверстия для шурупов и их кончики чуть возвышались над поверхностью.

Один из карандашей оказался чернильным, и гостей предупредили, чтобы до него не дотрагивались, иначе испачкают руки.

На столе было множество разнообразных блюд, как настоящих, так и муляжей. Пироги, пудинги и консервированные фрукты Люпи приготовила сама, а гипсовую баранью ногу и блюдо с такими же пирожными позаимствовала в кукольном домике. Между тарелками нашли своё место два графина зелёного стекла, три настоящих широких стакана и чашки из желудей.

Разговоры, разговоры, разговоры… Арриэтта ошеломлённо слушала, пока наконец-то не поняла, почему их ждали. Похоже, Спиллер, обнаружив, что пещера опустела, обитатели ботинка исчезли, как и сам ботинок, собрал их пожитки, побежал к юному Тому и всё ему рассказал. Люпи стало нехорошо, когда они упомянули имя мальчика, и ей пришлось выйти из-за стола. Она немного посидела в другой комнате на хрупком позолоченном стуле, поставленном в дверном проеме – «на сквозняке», как она сама сказала, – обмахивая свое круглое красное лицо пером жаворонка.

– Мама всегда так – стоит упомянуть человеков, – объяснил старший сын Люпи. – Бесполезно говорить, что он и мухи не обидит!

– Этого нельзя знать наверняка, – мрачно возразила Люпи со своего стула в дверном проеме. – Он уже почти взрослый, а они, говорят, именно в этот момент становятся опасными…

– Совершенно верно, – поддержал Люпи Под. – Я и сам им никогда не доверяю.

– О, как вы можете такое говорить! – воскликнула Арриэтта. – Вспомните, как Том буквально вырвал нас из лап смерти!

– Как это вырвал? – взвизгнула Люпи. – Ты хочешь сказать, что он брал вас руками?

– Разумеется, – пожала плечами Хомили и хохотнула, без остановки гоняя шарик малины по своей скользкой тарелке. – Ничего особенного.

– Даже представить страшно! – слабым голосом произнесла Люпи. – Надеюсь, вы меня извините, но мне надо пойти и прилечь… ненадолго.

Когда она подняла своё пышное тело с крошечного стульчика, тот покачнулся, и Хомили, которой сразу стало лучше, как только Люпи ушла, спросила совершенно нормальным голосом:

– Кто-то из большого дома в обычной белой наволочке принес её сюда?

– Из нашего дома? – уточнил Под.

– Судя по всему, – кивнул Хендрири, – вся эта мебель из того кукольного домика, который стоял в комнате для занятий, помнишь? На верхней полке шкафа с игрушками, справа от двери.

– Разумеется, помню: ведь кое-что из этой мебели принадлежит мне, – проворчала Хомили и, повернувшись к Арриэтте и понизив голос, добавила: – Жаль, что мы не сохранили ту опись, ту самую, которую ты составила на промокашке. Помнишь?

Арриэтта, уже догадавшись, что без ссор в будущем не обойдётся, кивнула и вдруг почувствовала страшную усталость. Разговоров оказалось слишком много, да и жарко было в переполненной комнате.

– И кто всё это принёс? – поинтересовался Под. – Кто-то из человеков?

– Наверняка, – подтвердил Хендрири. – Наволочка лежала на другой стороне насыпи. Это случилось вскоре после того, как нам пришлось уйти из барсучьей норы и устроиться в плите…

– А что это была за плита? Не та ли, что валялась возле табора?

– Она самая, – подтвердил Хендрири. – Мы прожили в ней целых два года.

– На мой взгляд, слишком близко к цыганам, – заметил Под, отрезал себе добрый кусок горячего варёного каштана и густо намазал его сливочным маслом.

– А что делать? Нравится тебе или нет, приходится селиться поближе к человекам, если ты добывайка, – объяснил Хендрири.

Под так удивился, что даже забыл про каштан, и воскликнул:

– Ты добывал в таборе? В твоём-то возрасте!

Хендрири еле заметно пожал плечами и скромно промолчал, а Хомили восхищённо выдохнула:

– Вот это да! Какой у меня брат! Ты представляешь, Под?

– А я вот о чём подумал, – поднял голову Под. – Как ты поступал с дымом?

– Не было никакого дыма, – объяснил Хендрири, – ведь плита-то газовая.

– Готовить на газе! – мечтательно воскликнула Хомили.

– Мы заимствовали его из трубы, которую проложила вдоль всей насыпи газовая компания. Печка была опрокинута, ты же помнишь. Мы прорыли туннель через дымоход и провели в нём полтора месяца, но дело того стоило: у нас было три горелки.

– А как же вы их зажигали, потом тушили? – в недоумении полюбопытствовал Под.

– Так мы их не тушили: один раз зажгли – и всё. Они и сейчас горят.

– Ты хочешь сказать, что до сих пор туда ходишь?

Хендрири сдержал зевок (они сытно поужинали, и в комнате было душновато) и покачал головой:

– Там живёт Спиллер.

– О! – воскликнула Хомили. – Так вот на чём он готовил еду! Мог бы и нам об этом сказать или хотя бы к себе пригласить…

– Спиллер не мог этого сделать, – сказал Хендрири. – Обжёгшись на молоке, дуют на воду, как говорится.

– О чём это ты? – не поняла Хомили.

– После того как мы покинули барсучью нору… – начал было Хендрири, но осекся: ему явно было немного стыдно. – В общем, в этой плите он жил сам. Спиллер пригласил нас перекусить и отдохнуть, а мы остались на пару лет…

– Но уже после того, как вы добрались до газа, – заметил Под.

– Верно, – подтвердил Хендрири. – Мы готовили еду, а Спиллер добывал.

– Ага! Спиллер добывал? Теперь понимаю. Нам с тобой придётся признать, что мы уже не так молоды, как когда-то.

– А где сейчас Спиллер? – вдруг спросила Арриэтта.

– О, он ушёл, – неопределённо сказал Хендрири, которому явно было не по себе, судя по тому, что хмурился и постукивал по столу оловянной ложкой.

(Одной из её полудюжины, сердито вспомнила Хомили, гадая, сколько их всего осталось.)

– Куда ушёл? – уточнила Арриэтта.

– Домой, я думаю, – ответил Хендрири.

– Но мы ведь его даже не поблагодарили! – воскликнула Арриэтта. – Спиллер спас нам жизнь!

Хендрири стряхнул мрачное настроение и неожиданно предложил Поду:

– Как насчет черничной наливки? Люпи сама её делает. Это нас немного подбодрит…

– Нет, спасибо, – твердо отказалась Хомили, не дав Поду возможность ответить. – Из этого никогда ничего хорошего не выходило, как мы успели выяснить.

– Но что подумает Спиллер? – не унималась Арриэтта, и в глазах её опять появились слёзы. – Мы даже не сказали ему «спасибо».

– Спиллеру? – удивлённо посмотрел на неё Хендрири. – Он не ждёт благодарности. С ним всё в порядке.

– Почему он не остался на ужин?

– Да он никогда не остаётся, – объяснил Хендрири, – потому что не любит компанию. Еду он готовит себе сам.

– Где?

– В той самой плите.

– Но до неё так долго идти!

– Только не для Спиллера. К тому же часть пути он проплывёт на своей барке.

– Уже, наверное, стемнело, – вздохнула Арриэтта.

– Да не беспокойся ты за Спиллера, – сказал с улыбкой дядя, – ешь лучше свой пирог…

Арриэтта посмотрела на тарелку: розовую, целлулоидную, из чайного сервиза, хорошо ей знакомого, – и поняла, что есть ей совершенно не хочется.

– А когда Спиллер вернётся? – спросила она с тревогой.

– Он редко сюда приходит: два раза в год за новой одеждой или если юный Том позовёт.

Арриэтта задумалась, потом грустно произнесла:

– Должно быть, ему очень одиноко.

– Спиллеру? Нет, я бы не сказал. Среди добываек такие, как он, одиночки встречаются. – Хендрири задумчиво перевёл взгляд на свою дочь, сидевшую в одиночестве у огня. – Вот и Эглтина такая… Жаль, но с этим ничего не поделаешь. У таких добываек особое отношение к человекам: они, как говорится, едят у них с руки…

Когда вернулась отдохнувшая Люпи, беседа продолжилась, и никто не заметил, как Арриэтта выскользнула из-за стола и направилась в сторону соседней комнаты.

До неё ещё долго доносились разговоры взрослых обо всём на свете: о том, как будут жить на новом месте; как обустроить квартиру из нескольких комнат наверху; об опасностях, которые могут подстерегать их на новом месте, и о правилах, соблюдая которые их можно избежать (лестницу обязательно надо втаскивать на ночь наверх, но прежде убедиться, что мужчины вернулись); мальчиков по одному можно отпускать со старшими учиться добывать, но женщины, как принято, должны оставаться дома.

Она услышала, как её матушка отказалась от предложения пользоваться кухней:

– Спасибо, Люпи. Ты очень добра, но нам лучше с самого начала жить так, как будет дальше, то есть отдельно, согласна?

«Опять всё сначала», – вздохнула Арриэтта, усаживаясь в жёсткое кресло в соседней комнате. Разница в том, что теперь они будут жить не под полом, а повыше, между дранкой и штукатуркой, пыльные проходы заменят лестницы, а платформа – колосниковую решётку. Во всяком случае, она очень на это надеялась.

Арриэтта оглядела заставленную мебелью комнату, и предметы из кукольного домика вдруг показались ей нелепыми: всё напоказ и ничего для удобства. Фальшивый уголь в камине потерял свой вид, краска стёрлась: похоже, Люпи слишком часто его чистила, – а нарисованные в окнах пейзажи по краям были захватаны пальцами.

Арриэтта вышла на тускло освещённую площадку, где тени и пыль непременно напомнили бы ей кулисы, если бы она знала, что это такое. Заметив, что лестница стоит на месте (значит, кто-то ушёл добывать), она едва не заплакала: бедный Спиллер… одиночка, как они его назвали. «Возможно, и я такая же», – с жалостью к себе подумала Арриэтта и в этот момент заметила в тёмном провале слабый свет. То, что поначалу показалось отступившей темнотой, теперь приветливо манило её.

С готовым вырваться из груди сердцем Арриэтта взялась за боковины лестницы и, опустив ногу на первую перекладину, в отчаянии подумала: «Если я не сделаю этого сейчас, в первый же вечер, то позже у меня может просто не хватить духу». В доме тёти Люпи всего было слишком: много правил, много народу, слишком тёмные и жаркие комнаты. «Должен же быть какой-то выход, – размышляла Арриэтта, продолжая, хоть у неё и дрожали колени, спускаться по лестнице. – Но отыскать его мне придётся самой».

Вскоре опять оказавшись в пыльной прихожей, Арриэтта огляделась. Прямо над головой виднелись чёткие очертания верхушки лестницы, на которую попадал свет из двери, и неровный край платформы. У неё вдруг закружилась голова, ей стало страшно: а что, если кто-нибудь втащит лестницу наверх, не подозревая, что внизу кто-то есть?

Присмотревшись повнимательнее, Арриэтта поняла, что слабый свет проникает из дыры в деревянной стенной панели, к которой почему-то не был придвинут вплотную дровяной ларь. Арриэтта вполне могла бы протиснуться в эту щель. Ей захотелось ещё раз заглянуть в ту комнату, где всего несколько часов назад Том опустил их на пол, и хотя бы немного познакомиться с жилищем человеков, которое станет её миром.

Приблизившись к щели, она выяснила, что дровяной ларь стоит в добрых полутора дюймах от стены, и, с лёгкостью миновав дыру, двинулась по узкому проходу. И опять её охватил страх: а что, если человеки вдруг решат поставить ларь на место? Её, расплющенную, приклеенную к стенной панели словно странный засушенный цветок, найдут очень не скоро. Она ускорила шаг и, завернув за угол ларя, оказалась на каменной плите перед камином.

С любопытством оглядев комнату, Арриэтта увидела стропила на потолке, ножки и изнанку сиденья виндзорского кресла. На столе стояла зажжённая свеча, а на полу лежали шкуры. Ага, вот он, секрет гардероба Спиллера.

Ещё какой-то мех лежал на столе возле свечи, коричневато-жёлтый и как будто более жёсткий. Пока Арриэтта его рассматривала, мех шевельнулся. Кошка? Лиса? Арриэтта застыла, но храбро осталась стоять там, где стояла. Мех явно зашевелился, повернулся, поднялся, и на неё из-под шапки волос уставились сонные глаза на детском лице.

Повисла тишина. Наконец губы мальчика изогнулись в улыбке. После сна он выглядел совсем юным и совершенно безобидным. Рука, на которую он опустил голову, когда заснул, свободно лежала на столе, и Арриэтта увидела, как расслабились его пальцы. Где-то над головой тикали часы. Свеча горела ровным высоким пламенем, освещая мирную комнату. В камине потрескивал уголь.

– Привет, – сказала Арриэтта.

– Здравствуй, – улыбнулся юный Том.