Для того чтобы нащупать объяснение некоторым загадочным аспектам в событиях 1927 года, обозначившим конец «Треста», необходимо обратиться к более раннему эпизоду в биографии Опперпута, связанному с последней попыткой Савинкова организовать мощное антисоветское выступление в 1921 году. После разгрома и эвакуации армии Врангеля из Крыма в ноябре 1920 и провала выступления с польской территории отрядов Савинкова и Булак-Балаховича надежды антисоветских сил были обращены на широкое крестьянское повстанческое движение в советской России. Эдуард Опперпут, выходец из латышской крестьянской семьи, дослужившийся на фронте в Первую мировую войну до чина поручика и мобилизованный, как и многие другие офицеры, в Красную армию после революции, был в конце 1920 года привлечен своими старыми армейскими друзьями к антисоветскому подполью и в январе 1921 года в районе Гомеля, где он состоял на службе, перешел еще не подвергшуюся демаркации польскую границу. Опперпут искал финансовой поддержки и агитационной литературы для созданной им, стремительно растущей подпольной военной организации. Оказавшись на польской территории, он сразу обнаружил, что первоначальное его намерение установить контакт с варшавским отделом Союза Возрождения не имеет смысла, так как никакой сколь-нибудь существенной роли эта организация в Польше — в отличие от советского подполья — не играла[3]. Взамен надлежало обратиться к Савинкову, тогда располагавшему серьезной поддержкой официальных польских кругов и поглощенному воссозданием Народного Союза Защиты Родины и Свободы (НСЗРС), призванного сплотить все антибольшевистские повстанческие силы на советской территории, независимо от их партийной программы[4]. Члены варшавского комитета Союза Возрождения стали сотрудниками савинковской организации и редакции газеты Свобода. В ходе нескольких своих кратких визитов в Варшаву в январе-мае 1921 года Опперпут не только сразу сумел увидеться с Виктором Савинковым, ведавшим разведкой, и с самим руководителем организации Борисом Савинковым, но и возбудил интерес к имевшейся у него информации у представителей польской и французской разведок. Включив созданную им подпольную организацию, поставившую своей задачей подготовку крупномасштабного вооруженного выступления против советских властей, в Народный Союз Защиты Родины и Свободы (в качестве его Западного областного комитета), Опперпут оказался благодаря этому главным уполномоченным савинковской организации на советской территории[5]. Кроме того, судя по публикациям материалов Союза, с середины марта 1921 года появлявшимся в газете Свобода, возглавляемый Опперпутом гомельский («Западный») комитет Союза выглядел наиболее внушительным боеспособным отделом заново создаваемой организации, ее боевым авангардом[6]. К началу мая он явно приобрел значение и мозгового центра Союза, своими инициативами едва ли не оттеснившего в сторону варшавское окружение Савинкова. Так, именно Опперпут, по-видимому, сыграл решающую роль в разработке тактических основоположений организации, сформулированных в документе, названном «Тактика Народного Союза Защиты Родины и Свободы» и помещенном в газете Свобода 7 мая 1921 (с. 3). Там, в частности, заявлялось:

Все существовавшие по сие время на территории советской России антисоветские организации не пытались и не могли выйти из узких рамок заговора. Поэтому вовлечь в антисоветскую работу широкие массы народа они не могли. Наша тактика совершенно иная. Мы не строим из Союза тайну, в которую посвящены только избранники. Мы, наоборот, всегда и повсюду, где только представляется возможным, заявляем во всеуслышание о существовании Союза и заявляем, что борьба с советской властью началась и будет вестись до освобождения России от гнета комиссаров и учреждения в ней свободной, правовой и спокойной жизни. Мы не скрываем даже конструкции Союза. Этим мы даем возможность всем живым силам страны принять непосредственное активное участие даже в организационной работе Союза по созданию новых ячеек, отрядов и комитетов Союза. При такой постановке вопроса каждый энергичный, способный гражданин смело может приступить к работе по созданию новых ячеек и организаций Союза, будучи уверен, что при должной энергии и предприимчивости он скоро столкнется с организацией Союза, уже имеющей связь с высшим его органом.

Допуская широкую частную инициативу, не требуя немедленного установления тесной связи с центральными органами Союза, мы достигаем привлечения максимума организаторских сил и делаем удары чрезвычайных комиссий менее для нас чувствительными, ибо существование в одном уезде или губернии двух-трех организаций, не знающих одна про существование другой, становится общим явлением и раскрытие одной из них не влечет образования на данной территории пустого места.

Его же перу, очевидно, принадлежал и другой важный документ организации, в деталях намечавший организационную структуру Союза[7]. Как вспоминает Опперпут, он выдвинул и идею созыва съезда Союза для разработки военной кампании, предполагавшейся в летние месяцы 1921 года. Предложение о съезде было отвергнуто помощниками Савинкова, но одобрено им самим[8]. С начала мая Опперпут был кооптирован во Всероссийский Комитет — руководящий орган НСЗРС, состоявший из ближайших соратников Савинкова, и должен был принять участие, в качестве члена Комитета и делегата от Гомеля, в намеченном первоначально на 5 июня в Варшаве съезде НСЗРС. Явиться на него он, однако, не смог, так как был 26 мая задержан по дороге на съезд, в ходе полного разгрома, которому подверглась его организация[9]. Съезд, перенесенный на 13–16 июня, прошел без него.

О своей деятельности по организации Союза сам Опперпут рассказал в брошюре, написанной в тюрьме осенью 1921 года[10]. Но еще до ее выхода показания его были использованы советскими инстанциями в дипломатической и пропагандистской кампании, поднятой с целью изгнания савинковцев из Польши. Нота польскому правительству Народного комиссариата иностранных дел от 4 июля 1921 года в существенной своей части опиралась на сообщенные Опперпутом сведения[11], однако его имя в ней ни разу не было упомянуто. В ноте утверждалось, что в нарушение статьи 5-й Рижского мирного договора от 18 марта 1921 года, запрещавшей создание и поддержку «организаций, имеющих целью вооруженную борьбу с другой договаривающейся стороной, либо покушающихся на ее территориальную целостность, либо подготовляющих ниспровержение ее государственного или общественного строя путем насилия, равно как и организаций, приписывающих себе роль правительства другой страны или части ее территории, возглавляемый Савинковым Русский Политический Комитет готовил грандиозный заговор против Советской республики, планировал диверсии и террористические акты на ее территории, вербовал российских граждан для подготовки восстаний и с этими целями создал “Народный Союз Защиты Родины и Свободы”, который и был организацией, непосредственно работавшей над осуществлением обширного плана заговора, охватывавшего и столицы Советской России и ее провинциальные города, и железные дороги и сельское население. Агенты Народного Союза Защиты Родины и Свободы стояли во главе бандитских выступлений в Западной области. Во время ныне уже законченной ликвидации бандитизма в этом районе выяснилось, что все нити этого движения почти постоянно приводили к Народному Союзу Защиты Родины и Свободы, т. е. к организации, функционирующей в Варшаве при прямом содействии Польского Правительства. <…> Для содействия проведению этого плана заведующим интернированной армией был назначен личный адъютант Военного министра Польской Республики Генерального Штаба полковник граф Соллогуб-де-Войно». Снабженная ссылками на письма Савинкова и Балаховича и другие документы, попавшие в распоряжение советских властей, но без упоминания показаний, к тому времени уже полученных от Опперпута, советская нота обвиняла польский Генеральный штаб в прямом участии в подрывной антисоветской работе:

Почти все агенты Русского Политического Комитета состоят в то же время агентами Польского Генерального Штаба. Чины подведомственных Польскому Генеральному Штабу учреждений проводили через границу направленных в Россию агентов Русского Политического Комитета. На квартирах этих чинов подведомственных Польскому Генеральному Штабу учреждений устраивались склады антисоветской литературы. Мало того, Польский Генеральный Штаб содействовал посылке в Россию яда с целью массовой отравы красноармейских частей в момент восстания. Так, например, вторым отделом Польского Генерального Штаба за подписью майора Генерального Штаба Бека был выдан документ агентам Савинкова на провоз в Советскую Россию, якобы для разведывательных целей, по 2 килограмма яда, целью которого в действительности было массовое отравление красноармейцев. Все эти действия высших учреждений Польского правительства были возможны только благодаря тому, что Русский Политический Комитет до сих пор пользуется покровительством самых высших инстанций Польской республики. Вследствие этого Польское Правительство истратило из средств польской казны 350 миллионов марок на поддержку Русского Политического Комитета и его заговорщической деятельности.

В ноте было выдвинуто требование об изгнании из Польши членов Русского политического комитета — обоих братьев Савинковых, Философова, Мягкова, Одинца, Дикгофа-Деренталя, Б ул ак-Балаховича, Перемыкина, Эльвенгрена и других членов «Народного союза для защиты родины и свободы», полковника Гнилорыбова, а также лидеров украинских и белорусских контрреволюционных организаций[12].

В ответе министра иностранных дел Польши Скирмунта от 11 июля советские заявления были названы лишенными надежного основания.

Он утверждал, что никакой ответственности за то, что происходит на российской территории, польская сторона нести не может[13].

В рамках усилившейся к осени пропагандистско-дипломатической кампании Наркоминдел выпустил в сентябре 1921 года на русском, польском и французском языках книгу, в которой обнародовал выдержки из показаний арестованных на советской территории членов савинковской организации, подтверждавшие выдвинутые против НСЗРС и польского Генерального штаба обвинения. Среди этих документов выделялась «Выписка из протокола опроса уполномоченного Всероссийского Комитета Союза Защиты Родины и Свободы Западной Области Опперпута-Упелинца Александра Эдуарда Отовича»[14]. Судя по содержанию, протокол был сделан вскоре после задержания Опперпута, в июне 1921 года, и именно его детальные показания легли в основу содержавшихся в ноте Чичерина от 4 июля разоблачений. Опперпут рассказал, как поток ходоков из советской России вызвал у Савинкова иллюзию о зарождении в России мощного и тяготевшего именно к нему, вне зависимости от той или иной политической окраски участников, массового антисоветского движения. Это побудило Савинкова к основанию в январе 1921 года новой антисоветской организации для работы внутри советской территории — Союза Защиты Родины и Свободы. В новой организации и в особенности в разведывательных возможностях, предоставляемых ее деятельностью, сразу выразили заинтересованность как польский Генеральный Штаб, так и французская военная миссия в Польше. Как свидетельствовал Опперпут, первый миллион польских марок поступил в распоряжение Союза именно из французской военной миссии. Опперпут давал в высшей степени детальный отчет обо всех перипетиях начального существования организации и финансовых проблемах, встававших перед нею по мере ее бурного роста и присоединения к ней все новых и новых повстанческих сил, включая украинские и белорусские партизанские отряды и демократическое крыло Кубанского казачества.

Следует подчеркнуть, что выдержки из показаний Опперпута, обладая бесспорной фактической обоснованностью и убедительностью, в то же время обнаруживали аналитическую глубину и меткость и были совершенно свободны от каких бы то ни было дешевых клише или поверхностной демагогии. Так, он сообщал: после ратификации Рижского мирного договора стало ясно, что касса второго отдела Военного министерства Польши закрывается для деятельности савинковских организаций и что наметилось охлаждение между Савинковым и руководящими кругами Польши, явившееся причиной его поездки в Париж для организации поддержки там. Эго замечание об охлаждении отношений, вряд ли выглядевшее уместным в плане чисто пропагандистской кампании, свидетельствовало о взвешенно-объективном характере опперпутовского отчета о недавних событиях. Столь же беспристрастно-сдержанный, чисто аналитический характер имели и все другие положения опубликованного протокола его допроса. Его показания сильно отличались от помещенных в этой книге протоколов допросов других арестованных углубленным анализом, сопровождавшим точную констатацию фактов.

Как мы упомянули, первоначально предполагавшееся участие Опперпута в варшавском съезде НСЗРС было предотвращено в ходе массовых арестов участников возглавляемого им Западного областного комитета. Поэтому информация о самом съезде, прошедшем 11–13 июня, в данной брошюре представлена показаниями А. В. Ремезникова (Самарина), арестованного после его возвращения из Варшавы[15]. В своей общей части они подтверждают факты, оглашенные Опперпутом. В частности, Ремезников показал: «Ближайшие задачи Союза Защиты Родины и Свободы следующие: немедленная организация террористических актов по всей России против выдающихся коммунистов и советских работников, и в частности против чрезвычайных комиссий. Савинковым рекомендовалось умерщвлять советских работников отравлением кокаином, морфием, опиумом и т. п.; взрывать железнодорожные мосты, склады с боевыми припасами, портить дороги, поджигать здания коммунистических партий, усилить пропаганду и агитацию главным образом среди красной армии и железнодорожников, расхищать продовольственные склады и раздавать продовольствие населению, составлять секретные запасы для снабжения частей военного восстания, назначенного в конце сентября с. г. Момент восстания во всероссийском масштабе будет указан Центральным Комитетом Союза из Варшавы. Конец сентября назначен потому, что находят удобным использовать момент выполнения продналога»[16]. На допросе 25 июня Опперпут засвидетельствовал получение им от Всероссийского Комитета Защиты Родины и Свободы двух килограммов ядов на предмет отравления перед намеченным восстанием пищи «надежных войсковых частей Красной Армии, баталионов ЧЕКА, частей Особого Назначения и т. д. Документы на провоз были выданы Вторым Отделом Польского Военного Министерства»[17].

Показания Опперпута — наиболее подробные из всех, включенных в это издание, — можно обвинить в излишней откровенности и полноте, но никак не в фальсифицированности или провокационном подлоге. Перед нами перекрасившийся, по-видимому, после ареста оппортунист, ренегат, переметнувшийся на сторону победителя, изменник-перебежчик, но не агент-провокатор, с самого начала исполнявший возложенную на него предательскую роль. Это существенно потому, что версия, будто Опперпут с самого начала был заслан в Варшаву с провокаторскими заданиями как агент ЧК, приведенными фактами и документами никак не подтверждается. Версия эта, кто бы ни был ее сочинителем[18], оказывалась на руку как савинковской организации, так и польским официальным кругам, поскольку позволяла начисто отрицать возведенные против них советской стороной обвинения, указывая на сомнительный или скомпрометированный источник их происхождения. Но если принять утверждение, что Опперпут с зимы 1921 года действовал по инструкциям ЧК, то встает вопрос, зачем надо было его арестовывать, сорвав его появление на съезде, прошедшем 13–16 июня и ознаменовавшем, по словам Д. С. Дюрранта, «кульминацию деятельности Савинкова в Польше»[19], — коль скоро это событие составляло несомненный интерес для советской разведки. Съезд был проведен благодаря инициативе и настоянию Опперпута, который в Комитете — руководящем органе НСЗРС — был единственным представителем с советской территории. Будь он уже в тот момент ставленником органов ЧК, у последних не было бы решительно никаких причин не допускать его участия в таком важном сборище в Варшаве.

Убедительным опровержением версии о провокаторских функциях Опперпута в тот момент служит и новый материал, извлеченный Виталием Шенталинским из архивного дела КГБ, посвященного Западному областному комитету НСЗРС. Не подозревая, кажется, о позднейшей роли Опперпута в «Тресте», В. Шенталинский пишет:

Царский офицер, после революции он служил то белым, то красным, потом переметнулся к Савинкову, но, будучи арестован чекистами, как сказано в деле, «своими показаниями дал ключ к раскрытию и ликвидации всех савинковских организаций в пределах Западного фронта». Помещенный во внутреннюю тюрьму Лубянки, Опперпут 7 июля 1921 года шлет вопль о скорейшем разрешении своей участи — начальнику Особого отдела ВЧК Менжинскому.

Письмо это в то же время — великолепная автохарактеристика, и не только лично его, Опперпута, а целого типа порожденных тем временем авантюристов и профессиональных убийц, темных духов, выпущенных на поверхность революцией и Гражданской войной, людей савинковского образца.

«… Движимый отчаянием, осмеливаюсь обратиться к Вам.

Моя жизнь с 1915 по 1920 год включительно складывалась так, что я вынужден был вести образ жизни, полный самых опасных приключений и острых ощущений. Достаточно сказать, что целый год я провел на турецком театре войны и весь 1919-й — в усмирении различных восстаний против Советской власти, причем не раз пришлось действовать против неприятеля в десять раз более многочисленного. Непрерывная цепь приключений и опасности в конце концов так расшатали мои нервы, что вести спокойный образ жизни я уже не мог. Как закоренелый морфинист не может жить без приемов этого яда, так я не мог жить без острых ощущений или работы, которая истощала бы меня до обессиления. Моей энергии в этих случаях удивлялись все, кому пришлось со мной сталкиваться… Я не буду задерживать Вашего внимания на факте моего падения. Это было стечение массы благоприятных для этого обстоятельств. Но сейчас у меня одно желание: самоотверженной работой на пользу Советской власти загладить свой проступок и проступки тех, мной вовлеченных в заговор, которые не являются врагами Советской власти. Это представилось бы мне возможным сделать, если бы я был отпущен в Варшаву. В месячный срок я сумел бы дать Вам возможность полностью ликвидировать все савинковские организации, польскую разведку, частично французскую разведку и представил бы ряд документов в подлинниках, обрисовывающих истинную политику Польши. Для этого Вам приходится рисковать только потерей одного, уже не опасного для Вас арестанта, ведь возвращение в лагерь врагов Соввласти после моих показаний… мне отрезано навсегда… Что же касается наказания по отношению лично ко мне, то я частично его понесу, ведь я перед отъездом должен буду нанести себе довольно серьезное огнестрельное ранение, чтобы не вызвать в Варшаве сомнений в действительности моего побега и иметь возможность оставаться необходимое для меня время работы там. Ни средств, ни документов я у Вас не прошу. Умоляю только дать мне возможность работать и клянусь Вам тем, что у меня есть дорогого и святого, что Вам, товарищ Менжинский, никогда в своем доверии разочароваться не придется… Если все же этих гарантий недостаточно, я готов взять на себя до моего отъезда выполнение самых опасных рискованных поручений, лишь бы доказать правдивость своих слов. Я уже не раз был на волосок от смерти за Советскую власть и готов пожертвовать собой… Мои нервы требуют сильной реакции. Я терплю невероятные муки и дохожу до отчаяния, когда я готов разбить голову об стену или перерезать горло стеклом. Я уже дошел до галлюцинаций. Каждый лишний час моего здесь пребывания равносилен самой невероятной пытке. Еще раз умоляю решить мою судьбу скорее.»

И судьба Опперпута была решена: «по обстоятельствам дела» его освободили из-под стражи и использовали — в каких именно целях, дело умалчивает. За границу Опперпута отпустить не рискнули, но идею его взяли на вооружение: к Савинкову будет послан свой, более хладнокровный и надежный человек[20].

Понятно, что, будь Опперпут провокатором, внедренным ВЧК в ряды савинковской организации, а не контрреволюционером, по доброй воле примкнувшим к ней, тон и содержание письма были бы совершенно иными. В любом случае автор письма не рискнул бы в качестве оправдательного момента ссылаться на свой авантюризм, а напротив, всячески акцентировал бы идейные мотивы своих поступков. Но, даже говоря о своем участии в карательной деятельности Красной армии против партизан, Опперпут считает необходимым в письме к Менжинскому отметить личное бесстрашие, а не политическую лояльность. И это не случайно. Спустя несколько лет, возвращаясь в своих записках к тому же моменту своей биографии — участию в подавлении повстанческого движения, — Опперпут раскрыл такие стороны своего поведения, которые никак о большевистской принципиальности и классовой зрелости свидетельствовать не могли:

В течение 1919 г. Опперпуту в качестве красного офицера приходилось выступать против местных партизан.

Он, однако, установил тесную связь с повстанцами, вследствие чего походы красных оканчивались неудачей.

— При встречах с представителями партизан, — расказывает Опперпут, — мы решали, по каким дорогам будут двигаться красные партизаны, по каким будут отступать повстанцы. «Припоминаю забавный случай, — передает он, — когда мне с двумя нашими офицерами самим пришлось обстрелять на могилевском шоссе автомобиль губвоенкома, чтобы сбить его от верного направления и дать возможность партизанам отойти в район пропойских лесов»[21].

Однако факт остается фактом: Опперпут, согласно следственному делу, «дал ключ» к раскрытию савинковской организации. Можно предположить, что само по себе письмо к Менжинскому — с неожиданным обращением «товарищ» — было написано с одобрения Я. С. Агранова, который вел допросы Опперпута уже в Смоленске, Гомеле и Минске, а затем и в Москве. Опперпут так вспоминал о нем в своих гельсингфорсских записках 1927 года:

Мягкий по внешности, с глубоким грудным баритоном, он ворковал перед своими подследственными, точно голубь, и только порой холодный блеск его темных прищуренных глаз выдавал сидящего в нем кровожадного зверя. Дьяволом звали его подследственные, и им он был в действительности. Во время следствия он точно измывался над своей жертвой. Месть, обещания золотых гор и полного прощения всех грехов не только подследственному, <но> и всем с ним связанным, и безусловно большие гипнотические способности были главными его орудиями следствия. Физических пыток он не признавал совершенно, но зато виртуоза выдумывать моральные пытки нет ему равного. Недаром Ленин, умевший верно оценивать людей, направил его из своих секретарей на работу в ВЧК. <…> Ко мне он почему-то благоволил. Возможно, что в данном случае имело значение то, что у нас по Гомелю оказалось много общих знакомых, которые безусловно сносились с ним по поводу меня. Его влияние в ВЧК было огромно, почему не удивительно, что он очень легко добился замены мне высшей меры наказания заключением в концентрационный лагерь с тем, чтобы я впоследствии был использован как секретный сотрудник[22].

Поездку в Варшаву с целью ликвидации Савинкова Опперпуту не позволили: доверия к энтузиасту-неофиту чекисты не питали. Но, с другой стороны, предложение ценного арестанта об использовании его услуг они приняли и подвергли его нескольким испытаниям.

Первым таким испытанием оказалось следствие по делу Петроградской боевой организации, завершившееся расстрелом 61 человека в августе 1921 года. Интерес к Опперпуту в этом контексте объяснялся тем, что следствие изо всех сил стремилось найти доказательства сотрудничества между петроградской и савинковской организациями. Как только его доставили в Москву во Внутреннюю тюрьму на Лубянке, от него стали добиваться соответствующего признания:

В первый же день меня вызвали к Артузову, «начальнику контрразведывательного отдела» ГПУ (т. н. «КРООГПУ»).

— Почему вы отрицаете свою связь с организацией Таганцева? — спросил он. — В этом сознался не только сам Таганцев, но и ваша невеста, через которую вы поддерживали связь.

Я ответил:

— Отрицаю эту связь потому, что ее нет и не было, а моя невеста не может быть такой связью потому, что она даже не знает, что я веду антисоветскую работу и участвую в Союзе защиты родины и свободы.

Вскоре мне устроили очную ставку с одним офицером. Его я встретил в Варшаве, в штабе Савинкова. Оказалось, что он… служит в ВЧК и снова возвращается в Варшаву, вместе с другими такими же «савинковцами»[23].

Как известно, следствие по таганцевскому делу было возложено на того же Агранова. С его переводом в Петроград этапировали туда и Опперпута. В «Записках» Опперпута рассказывается:

Спустя еще несколько дней, на одном из допросов, Агранов сообщил, что ему поручено также и дело профессора Таганцева, но руководство следствием по делу НСЗРиС он все же сохраняет за собой, почему одновременно с его отъездом в Петроград и меня переводят туда же. Действительно, скоро меня перевезли в Петроград и поместили в т. н. «Особом коридоре» ДПЗ.

Когда арестованных по делу организации Таганцева оказалось слишком много, часть из них перевели из тюрьмы Губчека в ДПЗ.

В мою камеру поместили самого Таганцева.

Трагедия его организации развивалась и дошла до своего конца на моих глазах[24].

По-видимому, в каком-то отношении к этой попытке Агранова вскрыть связь между НСЗРС и таганцевской организацией находилась и история брата Опперпута Фридриха, рассказанная в тех же гельсингфорсских воспоминаниях:

В ДПЗ состоялась моя очная ставка с братом Фридрихом, специально для этого доставленным из Витебской губчека. Непричастность его к союзу была полностью установлена, и Агранов освободил брата с тем, чтобы он немедленно покинул Петроград и возвратился в Витебск. Брату все же удалось уведомить У., что я — в ДПЗ.

Только потом я узнал о тяжкой участи моего брата. Несмотря на полное оправдание, он, по прибытии в Витебск, был задержан снова и помещен в тюрьму губчека. Он упорно отрицал свою причастность к НСЗРиС. Это раздражало следователей. В конце концов, предпринимая обычные меры воздействия, уполномоченный ВЧК (из польских офицеров), за которым числилось дело брата, приказал бросить его в т. н. «каменный мешок»: низкая и узкая дыра, в которой нельзя было ни встать, ни лечь, в которой не была даже знаменитой тюремной «параши», почему отправлять свои естественные надобности приходилось здесь же, на полу.

В этом мешке до брата уже помещался кто-то. Понятно вполне, почему, после нескольких дней сидения в этой клоаке, брат Фридрих — к антисоветской работе действительно совершенно непричастный — при отводе на допрос к следователю выбросился в окно с целью покончить жизнь самоубийством.

Ввиду перелома грудной клетки его перевели в больницу, а оттуда — в Москву, в Бутырскую тюрьму[25].

Сопоставление доступных нам данных заставляет прийти к заключению, что перевод Опперпута в Петроград, конечно, не был чисто механическим перемещением. Его отправили туда не просто потому, что туда направили Агранова, но потому, что следствие по делу Таганцева нуждалось в специфических показаниях Опперпута, которые помогли бы объединить оба дела — Савинкова и Таганцева. Потому и поместили двух высокопоставленных арестованных — руководителя Западной областной организации НСЗРС и главу Петроградской боевой организации — в одну камеру. Амальгама исконно была излюбленным методом чекистского руководства.

Первым публичным, документальным отражением этих усилий явился доклад ВЧК, опубликованный 24 июля, где предварительный отчет о разоблаченных петроградских группах дан был вместе с изложением материала, собранного о деятельности Савинкова[26]. В докладе сообщалось о полном разгроме всей Западной областной организации НСЗРС с ее гомельским центром:

В последних числах мая с. г. Всероссийской Чрезвычайной Комиссией раскрыта и ликвидирована крупная боевая, террористическая организация Бориса Савинкова, раскинутая на территории всей западной и сев. — западной областей и имевшая ячейки и связи почти на всей территории Р.С.Ф.С.Р. Центр раскрытой организации — западный областной комитет так называемого «Народного союза защиты родины и свободы» во главе с представителем «всероссийского комитета» по западной области находился в г. Гомеле.

Арестованы все члены областного комитета и подведомственных ему губернских, уездных комитетов и волостных ячеек на территории Гомельской, Смоленской и Минской губ. Арестованы сотни членов организации и ряд савинковских курьеров и шпионов, захвачено много уличающих документов и десятки пудов контр-разведывательной литературы.

В докладе были отмечены прямые контакты организаторов савинковского заговора с французской военной миссией в Польше и польским Генеральным Штабом. Хотя весь этот раздел опирался на информацию, извлеченную из июньских допросов Опперпута, о судьбе его самого не говорилось ни слова, и лишь конспиративное его имя (Селянинов) было упомянуто в перечне руководителей савинковского заговора:

Раскрытая организация находилась в полном подчинении «всероссийскому комитету Н.С.З.Р. и С.», имевшему свое постоянное местопребывание в Варшаве, в гостинице «Брюль». Председателем «всероссийского комитета» являлся с.-р. Борис Викторович Савинков, организатор ярославского белогвардейского восстания в 1918 г., при участии английской и французской миссий; члены комитета: есаул Виктор Викторович Савинков, Дикгоф-Деренталь, литератор Философов, генерал Эльвенгрен, казачий полковник Гнилорыбов и Селянинов.

Так в печати впервые проскользнуло имя Селянинова, причем фигурировало оно в отчете только один раз. Другие упоминания Опперпута оставались безымянными. В обнародованных ЧК материалах была подробно раскрыта структура савинковской организации, ее задачи и план военной кампании, указывалось на расплывчатость политической программы и подчеркивалось, что во главу своей тактики савинковская организация ставила широкое применение террора. «Члену Запади, областного комитета и члену Гомельского губернского комитета савинковской организации, ездившим к Савинкову по делам организации в Варшаву, II отделом польск. ген. штаба за подписью майора ген. штаба Бека был выдан документ на провоз в Советскую Россию “для целей разведывательных” по 2 килограмма яду».

При том, что все данные относительно савинковской организации в докладе точно соответствуют обвинениям, выдвинутым ранее в ноте Наркома иностранных дел от 4 июля, и, как и в ней, базируются преимущественно на показаниях Опперпута, нельзя сказать, что цели чекистов, обусловившие перевод Опперпута в Петроград, были достигнуты. Необходимость в использовании его услуг в Петрограде вытекала из трудностей, с которыми столкнулись следователи, пытавшиеся доказать контакты Таганцева с организацией Савинкова. Как сообщает Г. Е. Миронов, «ход дела принял такой оборот, что В. Н. Таганцев уже не может отрицать антисоветский характер своих воззрений, но еще пытается убедить палачей, что даже если приписываемую ему мифическую организацию можно определить как контрреволюционную, то никак нельзя — как “боевую”, готовившую вооруженный террор. Он всячески открещивается от боевиков Савинкова и требует от руководства ВЧК дать опровержение в газете “Свобода” об отсутствии связей между “Петроградской боевой организацией” и Савинковской организацией…»[27] Ясно, что подселение Таганцева в камеру Опперпута вызвано было намерением возложить на последнего шпионские обязанности по выявлению «савинковских» связей петроградцев. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем содержание бесед, прошедших в течение долгих дней, проведенных в камере. Но как бы то ни было, материал, собранный Опперпутом, не мог не разочаровать следователей: связи савинковцев с Петроградской боевой организацией удостоверены не были, объединить савинковское дело с таганцевским так и не удалось, хотя такие попытки предпринимались и спустя год[28], и много позже, при допросах полковника Эльвенгрена, пойманного в 1926 и расстрелянного в 1927 году[29].

Напротив, то, что Опперпут смог сообщить, скорее разрушало чекистскую гипотезу. Обращение к брошюре Опперпута, вышедшей спустя несколько месяцев, доказывает это. Не говоря в ней прямо ни о петроградском этапе своего тюремного заключения, ни о том, что его косвенно привлекли к следствию по делу Таганцева, Опперпут ввел два пассажа, которые, вкупе с его позднейшими мемуарами, дают вполне адекватную и стройную картину поведения его в августе 1921 года, на петроградском этапе его тюремного заключения. Один из них относится к продекларированной им позиции решительного отказа от террора как тактики, неприемлемой для народа. Говоря о том, что к маю 1921 года обнаружилось, что его гомельская организация, как и партизанское антисоветское движение в целом, утратила всякую поддержку масс, Опперпут пишет:

Но еще существеннее, в плане рассмотрения поведения Опперпута в петроградской тюрьме, его пространная характеристика Г. Е. Эльвенгрена, поражающая непропорциональной детализированностью и неожиданной горячностью: ведь автору довелось встретиться с ним один-единственный раз — в Варшаве, на самой последней стадии своего сотрудничества с савинковской организацией, в конце апреля — начале мая 1921 года, когда Эльвенгрен был включен в руководство НСЗРС. Даже если приписать особую страстность отзыва об Эльвенгрене возмущенной реакции автора по поводу введения в руководство савинковской организацией отъявленного монархиста, все же место, отведенное этому в брошюре, кажется неоправданно большим. Зато оно легко объясняется специальным интересом допрашивавших Опперпута чекистов к этой фигуре и к ее внезапному альянсу с Савинковым. Можно вообще предположить, что перевод Опперпута в Петроград и попытка привлечения его к «делу Таганцева» вызваны были тем фактом, что он лично встретился с Эльвенгреном — и испытал столь отрицательное к нему отношение — как раз незадолго до арестов по делу «Петроградской боевой организации». Другими словами, он нужен был для следствия в первую очередь в качестве «эксперта по Эльвенгрену»[31].

При этом приводимый ниже кусок из брошюры Опперпута контаминирует, по всей видимости, то, что он услышал в Варшаве, с тем, что стало ему известно в петроградской тюрьме:

Не приходится сомневаться, что «одним из известных руководителей петроградской организации» в этой цитате был В. Н. Таганцев, тогда как «один из членов Западной организации Н.С.З.Р. и Св.» — это сам Опперпут. И примечательно, что Опперпут развенчивает в своей брошюре — на основании бесед с неназванным соседом по камере — как раз то, чем не прочь был похвастаться в Варшаве сам Эльвенгрен и за что ухватились следователи-чекисты в стремлении увязать «таганцевское» дело с «савинковским». Нам неизвестны детали следствия по таганцевскому делу, и приходится только догадываться о роли Опперпута в нем. Однако «пет-роградско-таганцевские» пассажи его брошюры свидетельствуют об отказе автора поддержать следствие в этом, столь для ЧК существенном пункте и не позволяют поэтому согласиться с заявлением В. Ю. Черняева о зловещей роли Опперпута в деле Боевой организации[32].

Брошюра Опперпута, писавшаяся в октябре — ноябре и вышедшая в декабре 1921 года, когда он все еще находился в тюрьме, в значительной мере представляла собой расширеннный и, так сказать, более живой вариант ранее данных на следствии и опубликованных в сентябре 1921 года в сборнике Советская Россия и Польша показаний. Насколько необходимым, однако, было обнародование личных впечатлений и свидетельств в дополнение к ранее выдвинутым официальным обвинениям по адресу Савинкова и польских властей? Ведь оно явно теряло значение, коль скоро цели, которые ставила перед собой нота Чичерина от 4 июля 1921 года, были, в сущности, достигнуты и деятельности савинковской организации в Речи Посполитой в ноябре 1921 года был положен коней. Одним из объяснений предпринятому изданию может быть возникшая в те дни угроза того, что чехословацкое правительство не только приютит в Праге выселенных лидеров савинковской организации (В. В. Савинков, Мягков, Уляницкий, Гнилорыбов, Рудин), но и обеспечит условия для перенесения деятельности НСЗРС на свою территорию. В этом свете предостережение о готовности Савинкова встать на путь индивидуального террора выглядело в брошюре вполне своевременным. Как известно, спустя несколько месяцев, в апреле 1922 года, была предотвращена попытка Савинкова и Эльвенгрена совершить в Берлине покушение на Чичерина и Бухарина.

Беспрецедентное на тот момент в хронике послереволюционной эмиграции событие — высылка большой группы политических деятелей под давлением Советского правительства — происходило под аккомпанемент резкого усиления антисавинковской кампании в зарубежной русской прессе. Так, в середине сентября — конце октября 1921 года в находившейся тогда под контролем П. Н. Милюкова берлинской газете Голос России была помещена серия статей[33], в которой давался обзор политической деятельности русских в Польше с конца 1920 по июль 1921 года, то есть до момента прибытия советских дипломатов. В ней анализировалась расстановка сил внутри Русского политического комитета, было охарактеризовано положение в частях интернированных русских солдат и описывалось создание и деятельность «Информационного бюро», занимавшегося разведкой на территории советской России и агитацией там среди населения. Именно на «Бюро» была возложена предварительная работа по организации «Союза Защиты Родины и Свободы» и формирование боевых отрядов для засылки на советскую территорию. В статье упоминалось проведение конспиративного съезда НСЗРС, но автор ее располагал только самыми общими, туманными сведениями об этом мероприятии. Тогда же в Берлине вышла брошюра одного из руководителей «зеленого» партизанского движения атамана Искры[34], присоединившегося было осенью 1920 года к отряду Булак-Балаховича, но вскоре порвавшего и с ним, и с Савинковым[35]. В составлении ее принимал непосредственное участие журналист А. П. Вольский (Гройним)[36], бывший, как и Искра, сотрудником газеты Варшавский Голос, выходившей с мая по сентябрь 1921 года и занявшей открыто просоветскую позицию[37]. Брошюра Опперпута выделялась на фоне этих антисавинковских публикаций тем, что останавливалась на самом последнем моменте деятельности Савинкова — создании Народного Союза Защиты Родины и Свободы с его грандиозными, амбициозными планами поднятия народного сопротивления на огромной части советской территории, и тем, что была написана одним из руководителей организации и авторов плана маштабного военного выступления.

Основную часть брошюры составляли личные воспоминания о НСЗРС — именуемом «вторым» для различения его с прежней организацией Савинкова (1918 г.) — и, в частности, о Западной областной организации, созданной самим автором. Существенным моментом является презрение Селянинова-Опперпута к «эмигрантщине» из-за неспособности «эмигрантов» руководить борьбой внутри России и их готовности принести русские интересы в жертву иностранным разведкам. В предисловии содержалось объяснение целей, подвигнувших автора на написание книжки:

Здесь обращают на себя внимание, с одной стороны, слова о долге автора перед «оставшимися в живых членами союза». Как явствует из цитированной выше статьи В. Шенталинского, огромное число рядовых членов Западной организации НСЗРС подверглось расстрелу сразу при разгроме организации в мае 1921 года, в то время как ее основатель, Селянинов-Опперпут, уцелел. В 1927 году Опперпут писал о лживости допрашивавших его чекистов, обещавших спасти от ареста и казни его товарищей по подпольной организации в случае, если он согласится сотрудничать со следствием.

Как, с другой стороны, понять замечание автора о себе как о «единственном постороннем лице» в составе «Всероссийского комитета»? Позднее соратники Савинкова придали фразе одиозный смысл, усмотрев в ней доказательство факта чекистской провокации. На самом же деле слова эти в брошюре подразумевали то, что, в отличие от всех остальных участников Комитета, Селянинов-Опперпут никогда в прошлом связей с Савинковым не имел, к первому НСЗРС не принадлежал и никаких особых симпатий к Савинков-ской политической программе не питал. К тому же Опперпут был уполномоченным, прибывшим из советской России (с. 41), тогда как все остальные члены комитета были «эмигрантами». Из дальнейшего текста брошюры становится видно, сколь случайным был тактический альянс, возникший между Опперпутом и Савинковым в первые месяцы 1921 года. Опперпут оказался в НСЗРС неожиданно для себя самого, так как направлялся он в Польшу, чтобы установить контакт с Союзом Возрождения, а вовсе не с Савинковым. Только после пересечения границы, обнаружив, что варшавский Союз Возрождения никакой помощи подпольному движению внутри России оказать не в состоянии, Опперпут связался с Савинковым. Примечательно, что Савинков и его окружение в брошюре именуются «могильщиками» «второго» НСЗРС, как если бы, не будь их, организация могла благополучно процветать и осуществить поставленные перед собой цели.

Брошюра содержит довольно подробный и по-своему правдивый, даже бесхитростный рассказ, преследующий, можно сказать, двойную задачу. С одной стороны, рассказ Опперпута наделяет более живыми и интимными штрихами основную канву событий, как она была освещена в официальных документах ВЧК и Наркомин-дела. С другой, он выдвигает объяснение причин быстрого внутреннего перерождения автора и осуждения попыток ниспровержения большевистской власти.

Книжку Селянинова-Опперпута нельзя считать «состряпанной в ЧК»[38], послушным исполнением пропагандистского задания: слишком много инициативы автор берет на себя и слишком сильно проявляются в ней личные его обиды и субъективные оценки. Так, Савинкову ставится в вину высокомерно-пренебрежительное отношение к людям с мест при чрезмерной поглощенности вопросами «высокой политики». После опроса во втором, Информационном отделе польского Генерального Штаба и посещения французской миссии Опперпут в течение двух дней не мог добиться аудиенции у Савинкова. Да и в ходе двух дальнейших, столь же кратких, визитов в Варшаву, уже получив от Савинкова ответственные задания и будучи облеченным большими полномочиями, Опперпут все же ни разу не удостаивался более долгой, чем 15 минут, аудиенции у руководителя НСЗРС (с. 14–17). Вдобавок эти единичные встречи выявили, надо полагать, острые расхождения. При установке с зимы 1920–1921 года на стихийное повстанческое движение внутри Советской России Савинков, по словам Опперпута, никогда не придавал большого значения работе непосредственно на территории России, «оставаясь апологетом внешней интервенции, подготовке которой предался всей душой. Спровоцировать какими угодно средствами новую войну между Польшей и советской Россией, заручиться поддержкой Франции, подготовить к этому эмигрантщину, общественное мнение стран Антанты и широких масс, вот была его главная цель. Он даже не интересовался положением вещей в России, а обо всем, что там происходило, у него было невероятно извращенное представление. Он все мерил своей мерой. Об каждом случае, каждом мероприятии советской власти у него было уже готовое заключение, как и о том, какое впечатление данное предприятие произведет на массы. Настоящее положение вещей его не интересовало, наше мнение, т. е. лиц, приходящих из России, он не выслушивал» (с. 44).

В разоблачении участия польского Генерального Штаба и французской миссии в подрывной деятельности против Советской России акцент — в отличие от обычных штампов советской пропаганды — ставится не столько на преступном характере связи этих органов с Савинковым, сколько на том, какому обману и «шантажу» они сами себя подвергают, вступив в этот контакт с ним. При этом ряд конкретных деталей в брошюре призван был показать, насколько малым было доверие иностранных разведок к савинковскому штабу. Как рассказывает Селянинов, второй его визит в Варшаву состоялся по вызову Виктора Савинкова в марте 1921 года, накануне Кронштадтского восстания; при этом обнаружилось, что причиной вызова была попытка, при помощи специально препарированной информации, создать у работников французской миссии впечатление о неминуемом скором вооруженном выступлении России в союзе с Германией и Латвией против Польши и Франции и тем самым добиться увеличения финансирования деятельности савинковской организации. В Информационном бюро французской миссии заинтересовались сведениями Опперпута о группе прогерманской ориентации в Гомеле и попросили собрать больше данных, но согласились отпустить дополнительные суммы и Западному областному комитету, и Всероссийскому комитету при условии, что информация Опперпута поступала бы прямо в миссию, а не через В. В. Савинкова (с. 27).

В какой-то степени освещение деятельности НСЗРС в брошюре Опперпута расходилось с картиной, данной в опубликованных официальных документах, начиная с ноты Наркомивдела от 4 июля. Если нота эта угрозу савинковских планов и замыслов рисовала с явными преувеличениями, то у читателя опперпутовской брошюры возникало, наоборот, ощущение бутафорской несерьезности и полного непрофессионализма савинковского окружения, его непригодности к упорной и систематической политической или вооруженной борьбе.

Необходимо обратить внимание и на другой случай расхождения содержавшихся у Опперпута свидетельств с намерениями чекистского руководства. Как мы уже видели, неожиданно большое место, отведенное у Опперпута портрету Эльвенгрена, можно объяснить лишь особым значением этой фигуры для следствия. Однако содержание опперпутовских показаний, настояние на том, что Эльвенгрен к петроградским боевым группам никакого отношения не имел и в Петрограде или Кронштадте вообще в 1921 году не бывал, вовсе не было на руку чекистам. Напротив, оно разрушало возводимую ими конструкцию, утверждавшую тесную связь между таганцев-ской и савинковской организациями! Ведь еще 16 августа 1921 года, незадолго до завершения следствия и расстрела членов таганцевс-кой организации, следствие пыталось добиться от В. Н. Таганцева признания связи его группы с савинковцами[39]. Симптоматично, что и позже, в июне 1927 года, в официальном извещении за подписью

В. Р. Менжинского о расстреле врагов советской власти, Эльвенгрен был упрямо назван «участником контрреволюционной таганцевской организации в Ленинграде, ликвидированной в 1921 году, участником Кронштадтского мятежа»[40].

Книга Селянинова подводила к мысли, что вина за провал и аресты его гомельской организации ложится исключительно на Савинкова и его заместителей. Эти страницы оказывались своего рода объяснением молниеносной «смены вех», пережитой автором. Вот как, например, изображался в ней Информационный (то есть разведывательный) отдел:

Обвинения, выдвинутые Опперпутом в брошюре против вопиющей халатности в вопросах конспирации и безопасности савинковской организации, исходили и от других наблюдателей. Вот что, например, писал Б. А. Бахметеву за несколько месяцев до книжки Опперпута В. А. Маклаков, в целом сочувственно в тот момент относившийся к Савинкову:

Второй раздел брошюры Опперпута составили характеристики всех руководителей НСЗРС — членов его Всероссийского комитета, оформившегося к началу мая. В Борисе Савинкове Опперпут усмотрел двуличие во всем: в отношении к Врангелю он столь же неискренен сейчас, как был в прошлом по отношению к Керенскому. Так же двуличен он в принципиальных вопросах: в публичных заявлениях он демократ, противник еврейских погромов, в реальности же его армия «оставляет за собой пылающие еврейские местечки», а в своем кабинете в Брюле он советует «жидов» в союз не принимать (с. 43). Признавая в договорах независимость Украины и Белоруссии и даже Кубани, он у себя в Брюле смеется над самостийной Украиной (с. 44). Говоря о Викторе Савинкове, Опперпут обвинил его и сотрудников его информационного отдела в том, что, не имея никаких конспиративных способностей и навыков, они занимались прямой фальсификацией сведений, добытых из России, приспосабливая их к собственным нуждам (с. 45–46)[44]. Автохарактеристика, завершавшая этот ряд портретов членов «Всероссийского комитета», частично вторила формулировкам опперпутовского письма Менжинскому от 7 июля, обнажая «защитные», «покаянные» функции книжки. Компрометировавшие его в глазах советских инстанций обстоятельства были затушеваны, тогда как весь контрреволюционный эпизод представал мимолетной и едва ли не случайной аберрацией, проявлением легкомысленного авантюризма, никак не вытекавшим из политических взглядов (близость к левому крылу эсеров), а просто подхватившим «общее опппози-ционное настроение» того специфического момента (конец 1920 — начало 1921 года). Особенно знаменательно, на фоне тезиса об обращении Савинкова в последнее время к тактике террора, подчеркивание Опперпутом своего принципиального ее неприятия:

Особый драматизм книге придавал подробный рассказ Опперпута о последних днях, проведенных на свободе, то есть после возвращения его из последней поездки в Варшаву, перед арестом всех членов его областной организации и задержанием его самого 26 мая. Согласно этому рассказу, организация, вступив в глубокий кризис, стала уже сама разваливаться, сочувствие крестьянских масс — таять, партизанское движение — сокращаться, в Западном областном комитете — расти недовольство тем, что никто из эмигрантских вождей не удосужился приехать. Но самое главное — появилось ощущение, что из-за отсутствия поддержки народных масс необходимо отказаться от подпольной работы и выйти наружу, изменив всю программу и методы борьбы. Опперпут сразу написал об этом Савинкову, настаивая на вынесении этого предложения на рассмотрение съезда НСЗРС и угрожая в противном случае разрывом с варшавским центром. Одновременно он известил и Информационное бюро французской миссии в Варшаве о прекращении с 1 июня сотрудничества с ним (с. 57–61). Если такие письма были действительно отправлены, то адресатов они, по всей вероятности, все же не достигли. Узнав о том, что глава Западной организации задержан и не явился на съезд, некоторые в Варшаве предлагали совершить рейд на Минскую тюрьму с целью освобождения его из тюрьмы[46]. Позднее, летом, в Польшу дошел слух о расстреле Опперпута в советской России[47].

В значительной своей части книга Селянинова-Опперпута — правдивый и обстоятельный отчет о том, с чем столкнулся автор, пытавшийся с конца 1920 года поднять антисоветское вооруженное выступление в Западной области, о разочаровании, постигшем его в результате нескольких посещений савинковского штаба в Варшаве, и о спаде народного движения к лету 1921 года. Но к точному и добросовестному рассказу о том, что Опперпут действительно увидел и узнал в Варшаве, в книгу добавлены несколько пассажей, своей чисто публицистической направленностью резко отличающиеся от основного текста. Эти публицистические вставки направлены трем различным адресатам. Во-первых, это обращенное к Савинкову и Эльвенгрену требование прекратить свою преступную деятельность. Благодаря этому брошюра в целом выступает своего рода субститутом того плана, который Опперпут предложил в летнем письме к Менжинскому, когда вызвался отправиться с Лубянки в Польшу для окончательного разоблачения савинковской организации и для компрометации польской и французской разведок. В концовке книги можно усмотреть легкое (и несколько язвительное) сожаление, если не прямой упрек, по поводу того, что автору не дана была возможность полностью осуществить свое намерение:

Вторым адресатом были те, с кем автор встретился или в Польше, или уже в заключении, в ходе следствия, и кого он призвал подтвердить (или опровергнуть) перечисляемые им конкретные факты:

Этот ряд призывов, обращенных к индивидуальным лицам, предназначался для того, чтобы придать повествованию больший вес. Но специальная задача разоблачения Эльвенгрена привела к включению в этот список и третьей группы адресатов — людей, к варшавским кругам никакого отношения не имевших:

Как бы то ни было, ни члены Боевой петроградской организации после состоявшихся в конце августа расстрелов, ни варшавяне, ни эмигранты в Финляндии на пламенные призывы Опперпута не откликнулись, и эффект этой риторической фигуры оказался в конечном счете нулевым. Между тем, войдя в публицистическую экзальтацию, автор перешел к политическим нравоучениям более широкого плана, стремясь убедить читателей в том, что слета 1921 года (то есть с момента его ареста) никакой почвы для антисоветской работы больше не существует:

Перечислив победы, одержанные советским режимом в последние месяцы, узник обращался к старому русскому офицерству с предостережением против превращения его в марионеток разных «политических проституток» вроде НСЗРС. В связи с созданием (а затем и разгоном) Помгола Опперпут убеждал голодающих в бессмысленности восстаний, указывая на разгром всех антисоветских заговоров в последние месяцы (с. 63–65).

Благородный пропагандистский пафос автора тюремной брошюры поразительным образом предвосхищает поведение Савинкова спустя три года, осенью 1924 года, во Внутренней тюрьме на Лубянке. Неясно, появились ли эти пламенные пассажи у Селянинова-Опперпута по прямому указанию властей или он прибег к ним по собственной инициативе в стремлении завоевать доверие своих тюремщиков. Но даже эти пассажи не устраняли некоторого ощущения двойственности и не создавали четкого впечатления решительного, бесповоротного перехода заключенного на идеологические позиции большевиков.

Вышла брошюра Опперпута в Берлине в самом конце ноября 1921 года. Насколько нам известно, это первый случай, когда арестованному и находившемуся в заключении, в камере смертников, по обвинению в государственном преступлении автору дана была возможность принять участие в агитационно-разоблачительной кампании за кордоном. По стопам Опперпута пошел эсер Г. Семенов (Васильев), издавший спустя несколько недель — несомненно, на средства советских инстанций — в том же Берлине и свою брошюру[48]. Хотя обе книжки — аналогичные по направленности и даже, до известной степени, по стилистике «покаянные» документы, между ними есть существенные различия. Во-первых, Семенов не был узником тюрьмы, когда издавал свою книгу: он находился в Берлине и изъявил готовность вернуться в советскую Россию по первому требованию революционного трибунала, чтобы предстать перед законом[49]. Во-вторых, труд Опперпута имел, так сказать, ретроактивную направленность: он освещал заключительный этап деятельности Савинкова в Польше, предшествовавший недавно состоявшемуся выдворению его соратников из Польши. Брошюра же Семенова расчищала путь к намеченному на лето 1922 года в Москве открытому процессу над руководителями партии социалистов-революционеров. Знаменательно в этом плане, что наряду с берлинским было выпущено и московское ее издание[50], тогда как книга Опперпута вышла только в Берлине и осталась практически неотмеченной как в Европе, так и в Советской России.

Совершенно ничтожный агитационный эффект сочинения Се-лянинова-Опперпута заставляет думать, что достоинства текста сами по себе не были решающим фактором его обнародования — оно, по-видимому, было обусловлено какими-то привходящими соображениями.

В положении Опперпута в это время произошли существенные перемены. Те самые «друзья», которые взяли на себя устройство издания его труда в Берлине, поместили с ним в камеру еще одного смертника. Это был А. А. Якушев, которому предстояло стать центральной фигурой будущей чекистской «легенды» под названием «Трест». Подселение произошло, видимо, уже после того, как была написана брошюра Селянинова-Опперпута, но судьба автора решена еще не была и освобождения, о котором он умолял Менжинского летом, все еще не произошло. До 1917 года действительный статский советник, чиновник Министерства путей сообщения, перешедший после революции на службу советской власти, А. А. Якушев был арестован в ноябре 1921 в результате перехвата письма жившего в Ревеле эмигранта, представителя Высшего Монархического Совета Юрия Артамонова, служившего переводчиком в британской миссии. Письмо, адресованное его другу в Берлине Кириллу Ширинскому-Шихматову, содержало рассказ посетившего Ревель Якушева о подпольной монархической группе, созданной им в Москве[51]. Перехваченным письмо оказалось из-за того, что Артамонов отправил его в Берлин через эстонского дипкурьера, находившегося под контролем советских чекистов[52].

Сейчас трудно судить, был ли Якушев арестован вследствие своих действительных (или мнимых) деяний[53] или же из-за видов, которые имели на него органы ЧК. Во всяком случае, он подвергся сильному давлению, целью которого было побудить его согласиться на участие в разрабатываемой чекистами монархической «легенде». Речь шла о крупной операции, позднее получившей кодовое название «Трест», в которой факт существования внутри России подпольной организации был бы использован в целях разложения зарубежных правых группировок и руководства белых армий и дезинформации иностранных разведок. С тех пор как в 1960-х годах появился роман Льва Никулина Мертвая зыбь, выдвижение этого плана приписывалось, как правило, А. X. Артузову, с 1920 года начальнику Особого отдела ВЧК, в мае 1922 года назначенному главой новообразованного Контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ. Но в последние годы были названы и другие авторы идеи — польский контрразведчик, в 1920 году перешедший на сторону Советской России, Виктор Кияковский-Стецкевич[54] и бывший шеф Отдельного корпуса жандармов В. Джунковский, после революции вставший на сторону большевиков и служивший в органах ЧК[55]. В ряде работ о «Тресте» создание его отнесено к ноябрю 1921 года[56](А. А. Якушев был арестован 22 ноября). Опперпут же датировал его январем 1922 года[57]. Такое несовпадение заставляет предположить, что названная им дата указывает на момент, когда в дело — пусть еще условно, в виде эксперимента — был вовлечен он сам, все еще находившийся в тюрьме. Но тогда можно догадаться и о роли, возложенной на него в зарождавшейся «легенде». Дело в том, что чекистам не сразу удалось склонить Якушева к сотрудничеству в провокации[58].

Встает вопрос, не способствовало ли «патриотическому» озарению и перерождению Якушева ежедневное общение с Опперпутом, обладавшим намного более богатым тюремным опытом и стажем и только что в своей брошюре призвавшим бывшее офицерство к полному сотрудничеству с советской властью. Польский историк «Треста» Ричард Врага выразил убеждение, что Опперпут поведал Якушеву в камере всю свою савинковскую эпопею и посвятил его в содержание своей брошюры[59]. Мы полагаем, однако, что Опперпут, хоть и был в самом деле приобщен к процессу «обработки» Якушева, выполнял это не в качестве Селянинова-Опперпута, а скорее всего в новом амплуа, в котором ему суждено было действовать после освобождения из тюрьмы, в «Тресте», — под именем Стауница. О том, что в реальности Стауниц — это Опперпут, и о роли Опперпута в разоблачении савинковцев Якушев узнал, кажется, много позже. Пикантность ситуации состояла в том, что за все годы существования «Треста», вплоть до его краха в апреле 1927 года, ни Стауниц, назначенный в «Трест» с заданием контролировать его, не догадывался о том, что Якушев и другие члены руководства организации являются агентами ГПУ, ни Якушев, присоединившийся к «легенде» после Стауница[60], не был поставлен в известность о том, что его соратник по «Тресту» и бывший сокамерник выполняет в этой организации задания чекистов. Как свидетельствует Л. Никулин, Опперпута-Стауница только весной 1927 года, накануне краха легенды, осенило, что все действия Якушева с самого начала совершались по сценарию, разрабатываемому чекистами, и что вся организация, в которую он был внедрен по заданию ГПУ, была сплошной мистификацией, «легендой»[61]. «Игра втемную», таким образом, заняла исключительно большое место в общем плане, охватывая не только присланных из-за рубежа эмиссаров (Захарченко-Шульц и Радковича), но и основных «местных» действующих лиц. Каждый из них образовывал, так сказать, «подстраховочный» слой для ГПУ в «Тресте».

В этом свете заслуживает уточнения и функция издания «друзьями» Селянинова-Опперпута его брошюры. В контексте намечавшейся с ноября 1921 года операции «Трест» берлинская публикация была, с одной стороны, знаком доверия ЧК, оказываемого автору, а с другой, привязывала его к чекистскому окружению в той специфической «зоне повышенного риска», которая предполагалась в планируемой «легенде»[62].

Возникает вопрос, почему именно бывшего смертника надо было вовлекать в сложную, многофигурную игру, какой стала операция «Трест», в особенности если сочинение его, выпущенное в Берлине, сомнений относительно глубины его идеологического перерождения полностью не устраняло[63]. Ответом на этот вопрос может быть самый факт прохождения Опперпутом нескольких стадий проверки, каждая из которых повышала ценность его в глазах чекистов. Общий процесс испытания его лояльности включил в себя показания на следствии, легшие в основу дипломатических демаршей, направленных на выкорчевывание савинковцев из Польши; выполнение заданий по отслеживанию «савинковских» связей таганцевской организации; сочинение брошюры и, наконец, регулируемое чекистами воздействие на Якушева со стороны новоявленного «Стауница». Результаты каждой из этих фаз проверки, по-видимому, перевешивали в глазах начальства возможный риск. Но самым главным являлось то, что рекрутирование в секретные сотрудники производилось органами ЧК вовсе не на началах стопроцентной лояльности и добровольности; значительную роль здесь играли разные способы и степени давления.

В гельсингфорсских записках Опперпута, опубликованных в рижской Сегодня в 1927 году, содержится следующий рассказ о его возвращении в столицу после завершения таганцевского дела:

По поводу вербовки Опперпута-Стауница в «Трест» авторы советской монографии об А. X. Артузове пишут:

Обоснованность выбора, сделанного Артузовым, впоследствии не раз ставилась под сомнение, притом вполне резонно. И все же Артур Христианович об этом никогда не сожалел серьезно, даже тогда, когда Опперпут выкинул свой финальный неожиданный фортель. Было обидно и жалко этого запутавшегося человека, но объективность требовала признать, что дело он сделал — помог чекистам ввести в заблуждение зарубежных монархистов.

Чем руководствовался Артузов, когда обвел в достаточно длинном списке кружочком фамилию Опперпута? Немаловажными аргументами. Во-первых, Опперпут не имел никаких серьезных оснований по-настоящему глубоко ненавидеть Советскую власть. По происхождению он был крестьянин, и хотелось надеяться, что проснется же в нем когда-нибудь чувство солидарности с революционным народом. Во-вторых, Опперпут хотя и допустил уже довольно серьезные нарушения законов, но кровавыми цепями к заговорщикам прикован еще не был, всерьез контрреволюционных политических воззрений савинковцев не разделял.

Аргументы «за» позволили Артузову если не отказаться от последних сомнений, то, во всяком случае, пойти на риск с достаточно обоснованной верой в успех. Опперпут обладал достаточным умом, ловкостью, настойчивостью, личной храбростью. Быстро ориентировался в сложной обстановке. Наконец, своими показаниями (как тогда казалось, продиктованными искренним раскаянием и желанием искупить вину) он существенно помог следствию и отрубил тем самым все чалки, связывавшие его с савинковцами, с прошлым.

Артузов предложил Опперпуту включиться в борьбу с монархическими антисоветскими организациями, и тот охотно принял это предложение. Опперпута поселили в Москве под видом скромного советского служащего Эдуарда Оттовича Стауница, демобилизованного из Красной Армии, и он стал выполнять задания Артузова.

Бывший союзник Савинкова оказался не из простачков. Он всегда к месту заявлял о своей лояльности и делал это в меру искренно. При каждой встрече с Артузовым или его главным помощником по «Тресту» Владимиром Андреевичем Стырне Опперпут проявлял готовность преданно служить порученному делу. Единственное, чего он просил, — не отказывать в доверии, ибо он все равно уже не волен распоряжаться своей судьбой. <…> Но это доверие, как показали дальнейшие события, не было достаточно подкреплено действенным контролем. Артузов не учел полностью авантюристических склонностей и неустойчивого характера этой личности. Понял он это много позже, а пока что высказался об Опперпуте так:

— Опавший лист не возвращается на ветку…[65]

В. Р. Менжинский отобранную Артузовым кандидатуру Стауница одобрил[66].

Вот как вспоминал возникновение «Треста» сам Опперпут:

Замечательно, сколь сильным в кругу чекистских «инструкторов» Опперпута было присутствие таких же, как и он, оборотней-перебежчиков и сколь влиятельным оказывалось их положение в секретных органах советской власти. Под именем Сосновского, взявшего Опперпута под свою специальную опеку [69], в ЧК работал бывший крупный польский разведчик, офицер Второго отдела польского Генерального Штаба, начальник информационно-разведывательного бюро по Советской России Игнатий Добржиньский, арестованный в июне 1920 года в Москве и выдавший советским органам всю разведывательную сеть Польской Организации Войсковой (ПОВ) в России. Историки сообщают:

Хотя на фоне разгрома польской резидентуры в Советской России и перехода Добржиньского на сторону ЧК Опперпут выглядел более мелкой сошкой, решение о его привлечении к чекистским акциям было продиктовано, по-видимому, сходными соображениями.

Такое окружение должно было служить вдохновляющим фактором для бывшего смертника. Арест по политическим или экономическим обвинениям и тюремное заключение не было препятствием для получения и выполнения самых деликатных заданий и для самых ослепительных карьер на новой стезе.

Чекисты не гнушались услугами явно беспринципных проходимцев. Приведем пример головокружительного сальто-мортале одной из наиболее ярких фигур в органах ЧК этого времени. Двадцативосьмилетний Я. И. Серебрянский был мобилизован в центральный аппарат ВЧК в мае 1920 года, а по демобилизации поступил на работу в московскую газету Известия. Спустя полгода, 2 декабря 1921 г. он как правый эсер был арестован засадой ЧК и находился в заключении под следствием. Напомним, что в это время началась подготовка к процессу над партией социалистов-революционеров, назначенному на лето 1922 года. Далее биографическая справка, составленная Колпакиди и Прохоровым, сообщает:

Взятый на поруки Серебрянский был принят в октябре 1923 года кандидатом в члены ВКП(б), в следующем месяце был назначен на закордонную работу ОГПУ и уже в декабре выехал, в качестве помощника Я.Блюмкина, на нелегальную должность в Палестину. После того как летом 1929 года было принято решение о похищении генерала Кутепова, Серебрянский вместе с заместителем начальника КРО ОГПУ С.В.Пузицким выехал в Париж для руководства этой операцией и был по ее завершении награжден орденом Красного Знамени[71].

Назначая «Стауница» в «Трест», руководство ГПУ, по всей видимости, особенной озабоченности в отношении недостаточной чистоты его кандидатуры не испытывало, полагая, что переброска бывшего смертника с «савинковского» фронта на «монархический» служит достаточной гарантией его добросовестности. С другой стороны, не очень стесняла их и сама по себе «запятнанность», скомпрометированность того или другого сотрудника. Так, скажем, Б. Ф. Лаго был по меньшей мере дважды — в 1923 и в 1930 годах — разоблачен в эмигрантской прессе и в эмигрантских кругах как агент ГПУ и даже отсидел в румынской тюрьме несколько лет по обвинению в советском шпионаже[72], но все это время его не переставали использовать за границей в шпионской и провокаторской работе советских органов[73].

Внедрение Опперпута в «Монархическую организацию центральной России» состоялось весной 1922 года, до того, как ее возглавил Якушев. После Рейхенгальского монархического съезда 1921 года советская разведка с особыми опасениями следила за деятельностью этого сектора эмигрантской политической жизни. Тревога резко усилилась в связи с победой фашистов в Италии осенью 1922 года и реакцией на нее в правом лагере русской эмиграции. Советский политический комментатор писал по этому поводу:

После того как Якушев согласился на сотрудничество с ГПУ, МОЦР одержал целый ряд внушительных успехов по расширению контактов с эмиграцией. 14 ноября 1922 года Якушев был командирован в Берлин. По дороге он встретился в Риге с Ю. А. Артамоновым и П. С. Араповым (племянником Врангеля) и в их сопровождении продолжил поездку, чтобы встретиться в Германии с руководителями ВМС[75]. На лидеров Высшего Монархического Совета рассказ Якушева о своей организации и ее программе произвел большое впечатление; идеи Якушева просочились даже на страницы официального издания монархистов Еженедельник Высшего Монархического Совета. МОЦР установила связь вначале с эстонской, затем с польской разведкой — самой сильной в странах-лимитрофах, и в марте 1923 года Артамонов из Ревеля перебрался в Варшаву в качестве резидента «Треста»[76]. В Таллинне на его месте остался негласный председатель РОВС в Эстонии Щелгачев (Второв). В столице Польши возник центр, ставший главной базой «Треста» вне советской России. Ричард Врага вспоминал:

В распоряжении МОЦР находились услуги польской дипломатической почты[78]. Через польские круги Якушев установил связи и с другими западными разведками, включая английскую. В Эстонию сфабрикованные ГПУ бумаги передавались через Романа Бирка, вначале пресс-атташе эстонской миссии, а затем дипкурьера МИДа, ставшего советским агентом. Созданный 6–8 мая 1922 года контрразведывательный отдел (КРО) ОГПУ образовал специальное дезинформационное бюро, финансировавшееся целиком из средств, поступавших от иностранных разведок в оплату за предоставление секретных материалов[79]. По словам Папчинского и Тумшиса,

Установление параллельных сношений с лидерами русских эмигрантских кругов и с западными разведками создавало благоприятные условия для маневров. Два этих канала, то скрещиваясь, то функционируя раздельно, взаимно «корректировали» друг друга в соответствии с планами Москвы. Широкое использование услуг «Треста» западными разведками повышало его статус в глазах эмигрантских деятелей, ослабляя или устраняя возникавшие подозрения по его адресу.

В правом лагере русской эмиграции происходила тогда резкая перегруппировка сил. Врангель отказался от политической деятельности, заявив 20 сентября 1922 года о готовности повести армию за великим князем Николаем Николаевичем[81]. Уполномоченный Врангелем Кутепов, встретившись в марте 1923 года с великим князем, сумел убедить его принять на себя «водительство» армией и народом. Для более тесных контактов великий князь переехал из Антиб в предместье Парижа Шуаньи. Весть о существовании монархического подполья в советской России вызвала большие надежды как среди лидеров находившегося в процессе оформления монархического движения в эмиграции, так и в военных ее кругах. По поступавшей через разные каналы информации монархическая организация в советской России обеспечила себе влияние в высших военных кругах и хозяйственных организациях буржуазных специалистов. Представители «Треста» привозили из России обнадеживающие сведения о том, что страна устала от коммунизма и находится в брожении; поэтому свержение власти — вопрос недолгого времени. Легкость, с какой агенты «Треста» пересекали границу в обоих направлениях, служила доказательством того, что их люди находятся на всех уровнях советского руководства, включая ГПУ и пограничников[82].

Программа МОЦР состояла в отказе от интервенции и террора, постепенном проникновении в советский аппарат, накапливании кадров для будущего государственного переворота[83]. В своих сношениях с эмиграцией агенты «Треста» первоначально искали лишь финансовой поддержки для своей деятельности. Но когда им удалось установить тесные контакты с различными флангами правого движения, эмиссары из Москвы получили в свои руки рычаги воздействия на игру политических сил эмиграции. В военной сфере их в первую очередь интересовал Врангель, а также набиравший все большее влияние Кутепов.

7 августа 1923 года Федоров (А. А. Якушев) встретился в Берлине с группой близких к Врангелю лиц. Это обозначило собой поворотный пункт в интригах, которые вел «Трест»: если ранее его контакты сводились к Высшему Монархическому Совету, то теперь голос «трестовиков» мог быть услышан более умеренными, чем Марков 2-й, представителями правых кругов. На встрече присутствовали А. А. фон Лампе, Н. Н. Чебышев, глава врангелевской контрразведки Е. К. Климович и В. В. Шульгин. Согласно дневнику Лампе, Якушев представил им доклад, тезисы которого состояли в следующем. В России происходит распад большевизма, «ищут замену Ленину». Ставка делается на Георгия Пятакова как на человека русского и, главное, «ярого антибольшевика». Режим опирается на армию, ядро которой составляют «части особого назначения», дислоцированные в Москве и Петрограде — «у Зиновьева».

В самом Кремле — «2 тысячи янычар-курсантов». Ориентироваться надо на антибольшевистские силы Красной Армии. Не следует преувеличивать роль эмиграции в борьбе с Советами. Нужны новые люди[84]. После ухода Якушева присутствующие поделились впечатлениями, и мнения разошлись. Чебышев был единственным, кто категорически расценил «Трест» как мистификацию ГПУ; другие склонны были Якушеву поверить. Руководство Высшего Монархического Совета, узнавшее о встрече, было уязвлено и встревожено установившимся контактом МОЦР с «врангелистами», но Якушеву, отправлявшемуся в Париж, удалось разрядить возникшее напряжение, и Марков дал ему рекомендательные письма к лицам из ближайшего окружения великого князя. Встретившись в Париже с представителями Врангеля генералами Миллером и Хольмсеном, Якушев показал им эти письма, доказывавшие интриги В.М.С. против Врангеля. Таким образом, «Трест» оказывался в центре борьбы за влияние разных флангов монархического лагеря на великого князя. Чекистские щупальца проникли к самому нерву эмигрантской политической активности. Миллер и Хольмсен согласились устроить аудиенцию Якушева у Николая Николаевича, во время которой руководитель «Треста» заверил великого князя, что МОЦР передает себя в его распоряжение[85]. Высший Монархический Совет оказался с 1924 года в стороне от деятельности «Треста»[86], и это привело к ослаблению его влияния на великого князя.

Помимо игры на разногласиях между политическим руководством правого крыла эмиграции и руководством ее военных кругов, «Трест» искусно пользовался возникшими с 1923 года расхождениями между генералами Врангелем и Кутеповым. Предполагалось, что конфликт в Советской России между Троцким и Сталиным приведет к скорому падению коммунистического режима, и военные ресурсы эмиграции должны быть готовы к моментальной реакции на события в стране с тем, чтобы оказать решающее воздействие на исход борьбы. В отличие от Врангеля, выступавшего за сохранение армии в боевой форме для решающих битв в неопределенном будущем, Кутепов настаивал на активном продолжении вооруженной борьбы, пусть и средствами индивидуального террора и диверсий, подобными тем, к которым прибегали революционеры в борьбе с царским режимом. Он приступил к мобилизации добровольцев и подготовке засылки их через границу. В целях углубления контактов «Треста» с военными кругами эмиграции формальным руководителем МОЦР был провозглашен генерал-полковник царской армии, а в советское время профессор Военной академии и секретный сотрудник органов ГПУ А. М. Зайончковский, и в руководство вошел генерал-лейтенант царской армии Н. М. Потапов, занимавший высокую должность в верховном командовании Красной армии. При МОЦР был создан военный штаб. 19 октября 1923 года Якушев и Потапов перешли вместе границу — впервые через установленное в Польше «окно». По полученному с помощью польского генштаба паспорту Потапов отправился в Сремские Карловцы к Врангелю, который, однако, согласившись с Чебышевым в подозрениях относительно МОЦР, воздержался от предложений «Треста» о каких бы то ни было совместных действиях[87]. Тем не менее в своем выступлении 15 декабря 1923 года перед офицерским собранием Врангель не преминул сослаться на установление прямых контактов с Москвой: «За истекший год нам удалось связаться и с внутренними русскими силами. Работа их идет медленно…»[88]

Кутепов проявил большую, чем Врангель, решительность в установлении тесных связей с «внутренней Россией». В октябре 1923 года, как раз когда руководители МОЦР Якушев и Потапов находились в отъезде, в Москву прибыли — впервые по линии «Треста» — эмиссары Кутепова супруги Шульц — М. В. Захарченко и Г. Н. Радкович. Их прибытие «значительно осложнило ведение игры “Трест”»[89]. Для создания у М. В. Шульц впечатления о существенной роли ее в «Тресте» организация возложила на нее функции передаточного звена шифрованных сообщений, направляемых в польскую и эстонскую разведки. Сравнительно частые переходы М. В. Захарченко-Шульц через «окна» и посылавшиеся ею из Москвы секретные отчеты Кутепову должны были стать для последнего гарантией подлинности и активности деятельности МОЦР. Теперь уже не просто свидетельства приезжавших из Москвы руководителей «Треста» и поставка документов разведывательного характера служили индикаторами влияния и мощи «Треста», но и осуществлявшееся супругами Шульц повседневное наблюдение над жизнью подпольной организации. Стауниц стал курировать от лица руководства «Треста» новоприбывших эмиссаров. Произошло это во многом вопреки намерениям чекистов, не вполне доверявших ему. Однако необходимость соблюсти полную правдоподобность «легенды» и ничем не спугнуть ку-теповских «контролеров» заставила руководство ГПУ смириться с фактом сближения Стауница и гостей из Парижа[90]. К его функциям в организации прибавилась новая и, может быть, наиболее важная и опасная.

За два года до того Опперпут в своей брошюре о НСЗРС писал: «В самую основу новой организации была положена ими ложь, интриги и фальшь: они превратили ее в аппарат шпионажа против Советской России, для обслуживания разведывательных Бюро Иностранных держав. Они думали сделать ее устойчивой при помощи гнусного шантажа…»[91] Теперь он был вынужден служить в организации, образовывавшей собой гротескную инверсию той ситуации, которую он с таким жаром осуждал, находясь в тюрьме.

Появление супругов Шульц подводило Стауница к существенному перелому в умонастроении и пересмотру прежних политических оценок и предпочтений. Самый характер и содержание «легенды» предстали перед ним в новом свете под впечатлением от встречи с кутеповскими эмиссарами. Свои функции он переставал воспринимать как целиком «патриотические» (дезинформация западных генштабов) или «антимонархические» (наблюдение за МОЦР). «Трест» становился для него объектом гадания в сложной комбинации сил политической игры, куда вовлечены такие крупные фигуры, как Кутепов, Врангель или великий князь Николай Николаевич. Всепоглощающая готовность «галлиполийцев» — супругов Шульц — к самопожертвованию в борьбе с властью большевиков заставили Стауница взглянуть без прежнего презрения и на «белое дело», и на «эмиграцию». Они ничем не напоминали «краснобая» и «шантажиста» Савинкова и его окружение. Супруги Шульц создавали прямой канал связи с Западом, с Кутеповым. С их появлением центральное место Стауница в «Тресте» закреплялось не столько по распоряжению «сверху», сколько в соответствии с непредвиденной логикой происходившего. Общение с М. В. Захарченко-Шульц придавало вес «парижскому» ответвлению организации, а Кутепов воспринимался почти как непосредственный партнер. Роль, принятая на себя Опперпутом, становилась для него ощутимой реальностью.

С другой стороны, «неприкасаемый» статус, предоставленный супругам Шульц чекистами, вытекал из особого интереса ГПУ к генералу Кутепову. ГПУ решило усилить позиции Кутепова в растущем соперничестве с Врангелем (охватывающем, в частности, и конкуренцию по линии связей с «внутренней Россией») и обеспечить благоприятные условия для тесных контактов генерала с руководителями «Треста»[92]. Не только «провал» Захарченко-Шульц, но даже и любое серьезное подозрение гостьи относительно аутентичности «Треста» могло поставить под удар все достижения Якушева и Потапова и лишить ГПУ контроля над центрами политической и общественной активности эмиграции. Наличие кутеповских курьеров в Москве и их повседневный контакт с МОЦР способствовали принятию вел. кн. Николаем Николаевичем в марте 1924 года решения о переводе генерала Кутепова под свое начало и сосредоточении в его руках всей внутрирусской (боевой) работы. 6 июня 1924 года в Данциге состоялась первая встреча Якушева с Кутеповым, после которой оба направились в Шуаньи для аудиенции с Николаем Николаевичем[93]. Конечно, такая аудиенция не могла бы состояться, если бы содержание отчетов кутеповских посланцев в России не оправдывало ее проведения. Для контраста интересен следующий факт. Как пишет Л. М. Голубев, «генерал Врангель, в свою очередь, и без согласования с МОЦР послал в СССР своего представителя Бурхановского. Чтобы показать Врангелю, что всякие действия без предварительной договоренности с МОЦР могут привести к провалу, Бурхановский был арестован»[94]. С возвышением Кутепова интерес МОЦР к Врангелю заметно ослабевал.

Таким образом, обособить и разъединить «провокационный» (провоцирующий) и «нейтрализующий» (контролирующий) факторы в деятельности «Треста» невозможно. Она в такой же степени стимулировала радикальные установки и силы в эмигрантской верхушке, в какой стесняла, сдерживала их.

Тот же исследователь отмечает дальнейшее расширение связей «Треста» с Западом:

Какие сложные расчеты стояли за «трестовской» игрой и в каком направлении она велась, видно из докладной записки В. А. Стырне, резюмирующей деятельность «Треста» в 1924 году:

Стырне с излишней самоуверенностью полагал, что Кутепов, благодаря проводимой интриге, находится под полным контролем московских инстанций. По свидетельству С. Л. Войцеховского, еще осенью 1924 года Кутепов выражал ему подозрения относительно чекистской провокации в «Тресте»:

Мемуарист продолжает:

Параллельно с «географическим» расширением «Треста» в 1924 году происходила и экспансия его в новую для него идеологическую область — евразийское движение. Внутри МОЦР инсценировано было создание молодой оппозиции во главе с Денисовым (чекистом А. А. Ланговым, исполнявшим в «Тресте» роль помощника начальника штаба), стоящей на основе евразийской доктрины[99]. Может вызвать недоумение — почему для уловления евразийцев в свои сети ГПУ решило воспользоваться «Трестом» вместо того, чтобы задействовать другой, независимый канал. Объяснение этому приходится искать в сфере не идеологической, а, так сказать, практической. Евразийские настроения, вступавшие в причудливую смесь с монархическими пристрастиями, охватили к середине 1920-х годов довольно широкие круги «галлиполийцев». Именно этот «военный» аспект — задача сдерживания антисоветской деятельности молодого офицерства — вынудил ГПУ, не вникая слишком глубоко в теоретические построения движения, поспешить с установлением своего контроля над ним. Но, по-видимому, был и еще более конкретный, персональный повод к этому. Дело в том, что в числе наиболее пламенных поклонников «Треста» в эмиграции был племянник Врангеля поручик П. С. Арапов, увлекшийся евразийским учением и тайно приехавший в 1924 году, в сопровождении Якушева, в Москву для участия в «евразийском совещании». Именно его энтузиазм, по-видимому, и приводил к тому, что «евразийская» линия ГПУ на ранней стадии не была обособлена от «Треста». На протяжении ряда лет Арапов исполнял функции «ambassadeur itinérant» в сношениях «Треста» с заграницей[100]. Первая поездка в Москву и встречи с «трестовцами» там вызвали у него восторг[101]. В 1929 году он примкнул к «кламарской» группе евразийского течения и снова совершил поездку в Москву[102]. После похищения Кутепова был публично обвинен в сношениях с большевиками; упоминалось, что в общей сложности он совершил 18 секретных поездок в СССР[103]. Арапов репатриировался в Советский Союз и, по справке С. Ю. Рыбаса, погиб в Соловецких лагерях[104].

«Трестовская» агитация Арапова не сумела произвести должного впечатления на Врангеля. 31 октября 1924 года он писал генералу Е. К. Миллеру:

Вскоре ему пришлось обратиться к вел. кн. Николаю Николаевичу с предупреждением об угрозе, исходящей от контактов с «Трестом». Произошло это при следующих обстоятельствах.

Во исполнение сформулированных в цитировавшейся выше записке Стырне целей Якушев, выступая под своим обычным конспиративным именем А. Федоров, написал 11 февраля 1925 года письмо к Врангелю. В нем, выразив сожаление о том, что они до сих пор ни разу не встретились, и надежду, что смогут лично познакомиться при следующем его визите за границу, он подверг резкой критике «Юнкерса» (вел. кн. Николая Николаевича) за его последние заявления (в интервью американскому журналисту). Пора объяснить Юнкерсу, заявлял Якушев, что возврата к прежнему в России быть не может, что урок, полученный в революции 8 лет назад, не должен быть забыт, если он хочет опираться на поддержку масс[106]. По поводу этого письма Якушева Н. Н. Чебышев 11 марта 1925 года сообщил Врангелю свое твердое заключение, что «Трест» — явная провокация, ставящая целью восстановить Врангеля против великого князя[107].12 марта 1925 года Врангель переправил это письмо Якушева вместе с письмом Волкова (Потапова) от 20 января 1925 года М. Н. Скалону для осведомления вел. кн. Николая Николаевича, как документы, подтверждающие подозрения о том, что «Трест» является советской провокацией[108]. Однако, несмотря на то, что Кутепов и сам (по свидетельству Войцеховского) испытывал серьезные сомнения и подозрения, исходившие от Врангеля предупреждения не привели к разрыву Кутепова с «Трестом», хотя бы и потому, что и врангелевские агенты внутри России продолжали контакты с МОЦР. Если В. А. Стырне был убежден, что в руках ГПУ находятся все нити, обеспечивающие полный контроль за деятельностью Кутепова и манипулирование им и его представителями, то Кутепов, со своей стороны, рассчитывал на то, что «Трест», сколь ни велика была угроза проникновения провокаторов в его ряды, остается удобным инструментом для развертывания боевой работы. Поддержку такому взгляду он находил не только в отчетах из России своих эмиссаров и в факте продолжавшегося сотрудничества генштабов стран-лимитрофов с москвичами, но и в пробудившемся в это время интересе к данному каналу со стороны британской разведки. Интерес этот выявился в переписке с Сиднеем Рейли, в которую с начала 1925 года, по инициативе Якушева, вступили М. В. Захарченко-Шульц и Г. Н. Радкович. После провала и измены Савинкова Рейли искал альтернативной силы в советской России, которая смогла бы вести успешную борьбу против коммунистического режима. «Трест» и казался ему как раз такой силой. При этом наиболее эффективной тактикой борьбы Рейли находил индивидуальный террор, ссылаясь на опыт «Народной Воли» при царском режиме. Программу «террора, направляемого из центра, но осуществляемого маленькими независимыми группами или личностями против отдельных выдающихся представителей власти», он сформулировал в письме от 25 марта 1925 года к резиденту вел. кн. Николая Николаевича в Гельсингфорсе Н. Н. Бунакову[109], с которым и «Трест» к тому времени установил тесную связь. 4 апреля Рейли получил из Гельсингфорса копию письма, в котором руководители МОЦР приглашали его посетить Россию, с тем чтобы на месте выяснить перспективы проведения его идей в жизнь[110].24 сентября 1925 года в Гельсингфорсе состоялась встреча прибывшего туда Рейли с А. А. Якушевым и М. В. Захарченко-Шульц, в ходе которой посланники «Треста» сумели уговорить колебавшегося гостя совершить — через созданное на финско-советской границе «окно» — краткую поездку в Москву, чтобы встретиться с членами Политсовета МОЦР и обсудить с ними свою программу. Якушев предложил Рейли гарантии полной безопасности перехода. 25 сентября Рейли пересек границу; М. Захарченко и Г. Радкович оставались в Финляндии и должны были встретить его по возвращении 29 сентября.

26 сентября Рейли и Якушев выехали из Ленинграда в Москву. 27 сентября на даче в Малаховке состоялось заседание Политсовета МОЦР. Согласно мемуарам Опперпута, именно там он узнал от Стырне о предстоявшем аресте Рейли. После этого заседания Рейли был арестован во время поездки в автомобиле (в котором находился и Опперпут) и заключен во Внутреннюю тюрьму на Лубянке, где подвергся допросам и был расстрелян 5 ноября 1925 года[111]. А ночью 28 сентября на границе, у деревни Алакюль, где Радкович ожидал возвращения гостя, были инсценированы перестрелка, арест Вяха и убийство трех человек[112]. Предпринятая Политсоветом МОЦР проверка эту версию подтвердила.

М. В. Захарченко тяжело переживала случившееся. Она писала Якушеву: «У меня в сознании образовался какой-то провал… у меня неотступное чувство, что Рейли предала и убила лично я… Я была ответственна за “окно”…»[113] Между тем произведенное Захарченко-Шульц и Радковичем расследование на границе вынудило их принять вывод о случайной гибели Рейли в этом пограничном инциденте и, следовательно, непричастности «Треста» к ней[114]. С этим выводом согласился и Второй отдел польского Генштаба.

В печати эта версия была зафиксирована в траурном извещении, которое поместила 15 декабря в лондонской газете «Таймс» вдова Рейли Пепита Бобадилья после того, как в ноябре она съездила в Финляндию и получила от М. В. Захарченко и Г. Н. Радковича дополнительные сведения о деле[115]. Только с того момента факт смерти Рейли стал достоянием западной прессы[116], но никакой информации о действительно имевших место событиях — аресте Рейли и расстреле его ГПУ — до побега Опперпута в Финляндию весной 1927 года не появлялось.

Интересное объяснение вынесенному решению о ликвидации Рейли выдвинул в 1930-е годы Артузов. Оказывается, принятие его было вызвано не просто соображениями необходимости совершения правосудия и осуществления вынесенного во время Гражданской войны Рейли смертного приговора. Превращение МОЦР в глазах иностранных государств в своего рода подпольное правительство стало представлять, по словам Артузова, известную опасность: настоящее руководство страны стало выглядеть ослабленным и несущественным. Особенную озабоченность эта тенденция стала вызывать, когда к «Тресту» стали проявлять интерес англичане. Исчезновение Рейли заставило их не делать более ставки на «Трест». С другой стороны, добавлял Артузов, ГПУ не желало и полного провала «Треста» и поэтому распустило слух о гибели Рейли на границе[117]. Несколько пластов камуфлирования, сопровождавших поимку Рейли: инсценировка «перестрелки», «проверка» этой версии по обе стороны границы, призванная устранить в глазах М. В. Захарченко и Г. Н. Радковича какие бы то ни было сомнения в версии гибели Рейли в результате пограничного инцидента, полное молчание советских органов о судьбе английского шпиона до июня 1927 года — должны были не только окружить туманом контрразведывательную операцию как таковую, но и оградить «Трест» от подозрений. До истории Рейли деятельность организации выглядела сравнительно безобидной и невинной — разведывательная информация, «окна» на границе, интриги в политических верхах эмиграции. С исчезновением Рейли дело запахло кровью и порохом.

Своеобразным противовесом «провалу» с Рейли стала поездка Шульгина в Советскую Россию в декабре 1925 — феврале 1926 года. В отличие от эмиссаров, переходивших границу по линии «Треста», он был заметной политической фигурой. Издатель газеты Киевлянин, депутат Государственной думы до революции, активный участник Белого движения, связанный теплыми личными отношениями с Врангелем, Шульгин был едва ли не самым видным журналистом правого, монархического толка; он сотрудничал в белградском Новом Времени, в софийской Руси, в парижской Русской Газете, а с мая 1925 года стал и ведущим автором в Возрождении П. Б. Струве. Поводом для поездки Шульгина были розыски его младшего сына, исчезнувшего в 1920 году, во время Гражданской войны, и, по слухам, находившегося в одной из психиатрических больниц на Украине, в Виннице[118]. Но одновременно его манила и другая цель — своими глазами увидеть изменения, произошедшие на родине после окончания Гражданской войны, проверить обоснованность утверждений о гибели России под властью Интернационала.

Два прецедента нелегального перехода границы могли стоять в памяти Шульгина, когда он обдумывал планы своего путешествия. Одним из них был случай с Савинковым, при не выясненных тогда обстоятельствах пойманного в августе 1924 года на советской территории: он выступил с призывом к отказу от борьбы с советской властью и после молниеносного суда получил сравнительно мягкий приговор. Другим, дразнящим примером была история с князем Павлом Долгоруковым, который летом 1924 года также предпринял нелегальную поездку в СССР. Пробраться внутрь советской территории ему не удалось, но и репрессиям он не подвергся. После нескольких дней содержания под стражей его выдворили назад, в Польшу.

С А. А. Якушевым Шульгин впервые увиделся в Берлине 7 августа 1923 года, когда в числе нескольких близких Врангелю лиц присутствовал на совещании, состоявшемся у А. А. фон Лампе с руководителем МОЦР из Москвы. Спустя несколько недель после этого Чебышев — единственный участник этого совещания, высказавший сомнение в реальности «Треста», — переехал в Белград, где занял пост главы гражданской канцелярии при Главнокомандующем русской армии генерале П. Н. Врангеле. По его воспоминаниям, к весне 1925 года в среде русских беженцев в Сербии распространился слух о предстоящей поездке Шульгина в Россию. Убежденный в том, что эта безумная затея означает неминуемую гибель Шульгина, Чебышев предпринял попытку его отговорить. Он, в частности, ссылался на историю с Савинковым, после поимки на советской территории вынужденным отречься от своего антисоветского прошлого и только что, 7 мая, покончившим с собой (согласно официальной версии) во Внутренней тюрьме на Лубянке. Вот как происходил, согласно Чебышеву, их с Шульгиным разговор в Сремских Карловцах:

После неудачи и другой своей попытки разубедить Шульгина, Чебышев «решил пустить в ход Врангеля»:

Рассказывая в своей книге Три столицы о подготовке к путешествию и об обстоятельствах, заставивших его обратиться к помощи «контрабандистов» (т. е. «трестовцев»), Шульгин упомянул о беседе с Врангелем по поводу своей поездки:

В этом отчете присутствует элемент неточности или лукавства. Проявленную Врангелем отчужденность и сдержанность Шульгин приписывает взятому им на себя самоотстранению от политики в связи с передачей всех функций главнокомандующего великому князю — тогда как для нас, в свете свидетельства Чебышева, ясно, что неодобрение Врангеля вытекало в равной, если не большей степени из его подозрений в отношении «Треста» и сомнений в том, что Шульгин — подходящая фигура для того, чтобы их развеять.

Советские и российские исследователи не раз подчеркивали, что разрешение на подпольную поездку Шульгина было дано ГПУ с тем, чтобы нейтрализовать негативный эффект и упрочить репутацию «Треста» после провала Рейли в конце сентября 1925 года. Но есть основания полагать, что «Трест» получил разрешение на устройство поездки Шульгина еще до истории с Рейли и независимо от нее, а связь с нею выразилась в другом — в установлении маршрута, определении характера путешествия и предоставлении возможности беспрепятственно покинуть СССР. Попыткам нейтрализации негативных аспектов истории с Рейли служила и исходившая от высшего руководства ГПУ идея придать поездке как можно более широкий резонанс, уговорив Шульгина написать о ней книгу[122].

Шульгин пересек польско-советскую границу 23 декабря 1925 года и находился в советской России до 6 февраля 1926 года. Результаты его поездки превзошли самые радужные ожидания. Вопреки всем зловещим предсказаниям и предчувствиям, он не только вернулся цел и невредим, но и испытывал восторг от встречи с родиной и увиденного в стране. Его поразил контраст между условиями жизни в 1920–1921 годах и тем, что он смог увидеть в трех городах — Киеве, Москве и Ленинграде — сейчас. Еще существеннее было то, что в «контрабандистах», организовавших его поездку или сопровождавших его в пути, он обнаружил кровных единомышленников, а в скрытой от внешнего взора жизни подпольной России — большую энергию, чем в эмиграции, раздираемой политическими спорами и распрями.

Отдохнув в своем имении несколько недель после возвращения из России, Шульгин 13 марта выехал из Польши в Чехословакию, оттуда (спустя два дня) в Белград, а затем продолжил путь во Францию. Прибыл он в Париж 1 апреля — накануне одного из важнейших событий тогдашней эмигрантской жизни — Зарубежного съезда. Во главе сложной работы по подготовке съезда в течение почти года стоял редактор Возрождения П. Б. Струве. Шульгин на съезде не присутствовал, но сразу поспешил о своих главных выводах, сделанных в результате тайной поездки в советскую Россию, известить его организаторов. Уже 13 марта он написал П. Б. Струве из Варшавы:

Позднее выяснилось, что приведенные в письме главные выводы из путешествия, легшие в основу книги Три столицы, являлись, в сущности, тезисами «контрабандистов», с которыми пылко солидаризировался автор. Отчет Шульгина и его оптимистические прогнозы не показались, однако, вполне убедительными для П. Б. Струве. Подобно Кутепову, с которым он сблизился в период редактирования Возрождения, Струве, сторонник решительных, активных выступлений против большевиков, был причастен к организации конспиративной деятельности по подготовке боевиков для засылки в советскую Россию. В эту подпольную работу были вовлечены и такие близкие ему люди в Праге, как Н. А. Цуриков и И. Д. Гримм. Свидетельства только что нелегально посетившего Россию Шульгина интересовали их не столько с точки зрения уточнения или уяснения политической платформы МОЦР, сколько в плане практическом — обеспечения нелегальных линий пересечения границы.

В дебатах Зарубежного съезда рекомендации и предсказания Шульгина, как и Вообще факт существования монархического подполья в советской России, заметного места не получили. Объясняется это тем, что к тому времени путешествие Шульгина для большинства делегатов оставалось еще полным секретом. В июне 1926 года, воспользовавшись своим приездом в Варшаву на Международный съезд интеллектуального сотрудничества[125], П. Б. Струве, по инициативе В. В. Шульгина, вступил в переговоры с «Трестом», встретившись 22–24 июня с представителем организации в Польше

С. Л. Войцеховским. Варшава в тот момент являлась главным центром деятельности «Треста» за пределами России. В Польше Шульгин намеревался создать типографию МОЦР и основать ряд опорных пунктов для направляющихся в СССР боевиков. Одним из таких пунктов было бы его собственное имение Курганы на Волыни, куда он решил перебраться специально для этой цели[126]. В надежде на помощь Струве в мобилизации средств для «трестовских» проектов писатель предложил ему встретиться с Войцеховским. Струве, не разделявший полного доверия Шульгина к «Тресту», сообщил в разговоре с Войцеховским 23 июня, что готов содействовать в получении необходимых ресурсов, если «Трест» представит дополнительные доказательства своего существования. На вопрос собеседника, каковы должны быть эти доказательства, Струве ответил, что методы борьбы с большевиками могут быть различными. «Можно принять тактику непрерывного нанесения удара. Можно стремиться к подготовке одного конечного удара. Реальная осуществимость второй тактики кажется Струве мало вероятной, и он склонен считать провозглашение ее уклонением от борьбы. Во всяком случае, по его словам, получение денег должно быть предварено определенными доказательствами». Согласившись, что поездка Шульгина служит реальным доказательством существования «Треста», он вместе с тем предложил устроить другие поездки такого рода, а также организовать более длительное пребывание кого-нибудь из руководителей «Треста» за рубежом. При этом, говоря о Шульгине, он упрекнул его в недостаточной конспиративности, но сказал, что опубликование его будущей книги может облегчить получение денег для организации.

В разговоре с Войцеховским Струве выразил также озабоченность по поводу слухов, возникших в связи с поездкой Шульгина. Некоторыми она была истолкована как сигнал того, что отношение «Треста» к Кутепову и вел. кн. Николаю Николаевичу стало более прохладным и что москвичи взяли курс на сближение с Врангелем. Войцеховский, будучи одновременно и связным «Треста», и представителем Кутепова в Польше, почувствовал, что важность прояснения этого вопроса для Струве и стала одной из причин его поездки в Варшаву. Он успокоил своего собеседника, заверив его, что отношение «Треста» к вел. кн. Николаю Николаевичу и Кутепову вполне искреннее, никакого охлаждения не происходит и ни о какой интриге по передаче дел из рук Кутепова Врангелю говорить не приходится.

В ответ на посланный Войцеховским отчет о встрече со Струве Якушев сразу же, 26 июня, отправил письмо, в котором категорически отклонял тактику подготовки и совершения диверсионно-террористических действий[127]. Между тем одним из результатов визита Струве в Польшу стала работа Войцеховского в качестве корреспондента Возрождения. Первым значительным его выступлением в этой парижской газете была статья «Две задачи русского Зарубежья», сопровождавшаяся передовой самого редактора. Статья эта соединяет типично «трестовские» положения (во «Внутренней России» происходят необратимые перемены и Зарубежье должно быть готово к развалу правящей в СССР коммунистической партии; падение советской власти произойдет силами самого русского народа) с платформой «активизма» (первая задача Зарубежья — претворение нашего теоретического антибольшевизма в активное действие, перенесение «борьбы» со страниц печати в советское подполье; вторая задача — необходимость руководить этой борьбой из-за рубежа; для этого нужно создать печатное слово, приспособленное к интересам и нуждам русского народа внутри страны)[128].

Тем временем слухи о зимнем вояже Шульгина получили распространение в эмигрантском обществе, причем имя путешественника из конспиративных соображений не разглашалось. В письме от 5 июня 1926 года А. А. фон Лампе поделился ими с Н. Н. Чебышевым:

Для автора этого, как и для авторов других первых откликов, поражающим воображение фактом была сама по себе нелегальная поездка в советскую Россию, а не рассказ о внушительной подпольной организации, обеспечившей путешественнику беспрепятственный переход границы и ознакомление с жизнью в трех городах. Вскоре к нему присоединилась и другая сенсация — содержание вынесенных путешественником впечатлений о сегодняшней России, его восторженная оценка положения там и оптимистический прогноз о неизбежном скором перевороте и падении большевистского режима. В органе враждебного Шульгину политического лагеря — в эсеровской газете Дни, редактируемой А. Керенским в Париже, — это известие было расценено как свидетельство глубокой метаморфозы, вызванной непосредственным ознакомлением с сегодняшней реальностью, как подтверждение правоты левой идеологии и ее превосходства над монархистскими догмами. Именно эта газета, все еще соблюдая запрет на обнародование имени, поместила 18 июля первое печатное сообщение о факте поездки и изложение доклада, прочитанного путешественником в узком кругу единомышленников. Приводим целиком это изложение, напечатанное на первой полосе под заглавием «Прозрел!»:

Текст предваряла редакционная врезка:

Исключительное значение публикуемого материала было подчеркнуто редакционным комментарием в передовой, помещенной рядом в том же номере газеты. Вспомнив о затяжной пропагандистской войне, которую правые монархические круги вели против эсеровской партии, автор передовой статьи продолжал:

Далее в статье приведена цитата из выступления оратора: «Мы ошибались, когда думали, что революцию против советской власти сделают доведенные до полного отчаяния люди.

Нет, отчаяние убивает духовное сопротивление и родит тупую покорность. Действенное недовольство может чувствовать только народ, наливающийся соками жизни», — вслед за которой говорилось:

Таким образом, сведения о переломе в идеологических взглядах Шульгина в результате путешествия в Россию просочились из враждебного ему левого лагеря еще до того, как его собственное имя было предано огласке в этой связи и он получил возможность обнародовать свои впечатления. К этому времени машинопись первых законченных десяти глав его новой книги была отправлена в Варшаву к С. Л. Войцеховскому для пересылки дальше в Москву, на цензуру «Треста». Необходимо это было из-за опасений, как бы изложенные в книге детали перехода Шульгиным границы и прибытия в Киев не подвели «контрабандистов» и не навели бы на их след чекистов. Автор писал В. А. Лазаревскому, с нетерпением ждавшему от него развернутого изложения своей новой позиции:

Борьба за право публикации выдержек из будущей книги началась уже летом, и первыми запросили разрешения на нее ведущие органы «кадетской» ориентации: Последние Новости и берлинский Руль. Об этом автор сообщал в том же письме к Лазаревскому:

Запросил разрешения на публикацию книги и редактор Возрождения П. Б. Струве, и в письме к нему Шульгин объяснял, почему он не считает возможным передать всю рукопись в газету:

7 октября началось шествие шульгинской истории по страницам газет: в этот день Возрождение приступило к печатанию отрывков из первой части книги. В преамбуле к публикации говорилось:

Один кусок из этой публикации сразу заимствовало Сегодня, рижская газета, по своему политическому облику стоявшая тогда гораздо ближе к Последним Новостям и Рулю, чем к Возрождению.[135] Автор сразу откликнулся направленным в Ригу возмущенным письмом:

Несмотря на этот протест, Сегодня спустя неделю поместило и еще одну порцию[137], сопроводив ее примечанием: «Опуская подробное описание перехода советской границы нелегальным путем, приводим из известных очерков В. В. Шульгина первые впечатления его в СССР». У редакции газеты была веская причина ослушаться авторского запрещения: 17 октября к публикации фрагментов из его книги приступил злейший конкурент Сегодня — рижская газета Слово, придерживавшаяся правых националистических позиций. Помещенные в Слове куски[138] были в основном взяты из публикации в первом томе альманаха Белое Дело,[139] вышедшем в начале ноября[140]. Этой привилегией редакция рижской газеты была обязана тому, что выпуск первого тома Белого Дела субсидировал ее издатель Н. А. Белоцветов. Сходным образом поступило и Возрождение, поместив с 30 октября по 19 ноября куски из вошедшего в Белое Дело текста, но подчеркнув при этом, что пользуется рукописью, предоставленной автором в распоряжение редакции.

По-видимому, эти прецеденты развязали руки и Сегодня, которое поспешило напечатать наиболее содержательную в идеологическом отношении главу первой части — «Антон Антоныч». В ней автор отвергнул прежний призыв эмиграции по отношению к «подъяремной России» — «чем хуже, тем лучше» — и вложил в уста своего собеседника апологию перемен, совершенных в советской России «просветлением Ленина» за годы нэпа[141]. Перепечатывая ее из рижского Сегодня, парижские Дни с ехидством отметили, что эту главу Возрождение опубликовать не решилось[142], намекнув, что причиной этого была неприемлемость новой шульгинской позиции для Струве. В письме в редакцию Дней издатель Белого Делак. А. фон Лампе сообщил, что единственным препятствием для помещения главы в парижской газете были его собственные возражения, а не позиция Струве; что же касается рижской публикации, то неизвестно, как текст попал в руки редакции Сегодня, поскольку ни Лампе, ни Шульгин разрешения ей не давали[143]. Как бы то ни было, предчувствия автора, что высказывания в его книге будут растащены по разным углам и подвергнутся ложным толкованиям в газетных поединках, сбывались.

Наряду с работой над книгой Шульгин стал взвешивать и другие планы содействия «контрабандистам», рожденные в результате поездки в советскую Россию. Один из возможных проектов он обсудил со Струве, зафиксировав содержание их беседы в специальном меморандуме:

Другими словами, ближайшее конкретное предложение по обеспечению сотрудничества Возрождения с Якушевым и его соратниками состояло в назначении Шульгина в качестве корреспондента в пограничный с Россией район. Речь явно идет о его собственном имении в Польше, в котором он в те дни собирался организовать мыловаренный завод для финансового и хозяйственного прикрытия создававшегося им «опорного пункта» «Треста». О неудавшейся попытке провести в жизнь этот утопический план, который был снят с повестки дня, когда весной 1927 года Опперпут бежал на Запад, подробно поведал С. Л. Войцеховский в своих воспоминаниях[145].

Сколь ни сенсационным был факт тайного путешествия и благополучного возвращения Шульгина, читательская реакция на его очерки оказалась прохладной. Владелец варшавского книжного магазина «Добро» С. М. Кельнич, незадолго перед тем заключивший соглашение с П. Б. Струве о распространении в Польше газеты Возрождение, писал ему 19 октября:

Несмотря на все восторженные оценки и прогнозы, которые Шульгин вынес из путешествия, нельзя сказать, что новые его впечатления убедили скептиков. В первую очередь это относится к Н. Н. Чебышеву, который осенью 1926 года переехал из Сербии в Париж и вошел в редакцию газеты Возрождение. В своих позднейших воспоминаниях Чебышев рассказывал о встречах с Шульгиным в те дни:

Появление шульгинских очерков в парижском Возрождении повлекло за собой отклики и советской прессы. Журналист московской газеты Известия с удовлетворением отметил, что впечатления, вынесенные Шульгиным из СССР, заставляют даже такого закоренелого кадетского зубра, как редактор Руля И. В. Гессен, «сменить вехи» и — спустя девять лет — признать достижения революции[149]. А в Правде был помещен фельетон М. Кольцова, целиком посвященный Шульгину. Из него советские читатели узнали и о самой поездке, и о резонансе, который она получила за рубежом:

Фельетон был опубликован еще до того, как в печати появились главы книги, описывающие посещение Шульгиным Москвы и Ленинграда, и он относится лишь к тем фрагментам, которые трактуют его пребывание в Киеве. Кольцов сопоставляет их с ранее вышедшими мемуарными свидетельствами писателя-эмигранта о Гражданской войне, высоко оцененными Лениным (и переизданными в советской России):

По Кольцову, все впечатления Шульгина окрашены ностальгическими образами уходящего дворянского мира:

Черт действительно нового — завоеваний коммунистического строя, решительно преобразивших прежнюю Россию, — Шульгин разглядеть не сумел. И все же этот, пусть и узкий, но правдивый отчет не может, по утверждению партийного публициста, не принести пользу советской стране:

Оповестив читателей Возрождения об откликах, появившихся на его очерки в советской прессе, Шульгин выделил статью Кольцова:

И в советской, и в зарубежной русской прессе преимущественное внимание было обращено на неожиданно благожелательную оценку Шульгиным перемен, происшедших в советской России. Более общие задачи, которые поставил перед собой автор, прояснились лишь с выходом Трех столиц отдельной книгой в конце января 1927 года[153]. Центральное место в ней заняли не сенсационные, захватывающие, «полудетективные» обстоятельства пересечения границы или сообщенные факты и события, а пространные политические размышления и идеологические пассажи, в значительной мере представленные в виде диалогов между автором и «контрабандистами». Оказалось, «впечатления» занимают в книге сравнительно скромное место уже из-за того только, что автору не так много удалось увидеть, и даже в родном Киеве пришлось урезать пребывание из-за слежки и укрыться в гостинице. Ббльшую часть путешествия Шульгин провел в четырех стенах, «забившись в снежное подполье»[154].

И все же то, что он или увидел, или узнал в поездке, его действительно поразило и окрылило. Помимо самого факта встречи с родиной и открытия, что она не умерла, а воскресает и возрождается, это было также обнаружение в России своих политических единомышленников — общественной группы, которую автор обозначил словом «контрабандисты» и которая для немногих посвященных отождествлялась с «Трестом». В сущности, Три столицы были первым и единственным публичным изложением политической философии «Треста». Руководителям правого лагеря эмигрантской политики — и вел. кн. Николаю Николаевичу, и генералу Кутепову, и Врангелю, и представителям Торгово-Промышленного союза, и редактору Возрождения П. Б. Струве, не раз выслушивавших доводы МОЦР, — теперь приходилось учитывать «шульгинский фактор» в оценке московских партнеров.

Более того, в книге ощутим поразительный «симбиоз» Шульгин — ского и трестовского начал. В воспроизведенных в ней диалогах позиции автора и его трестовских собеседников не противостоят друг другу, а наоборот, сближены и даже сливаются воедино. Легче всего это продемонстрировать на двух примерах, извлеченных из 5-й главы («Антон Антоныч»).

Во-первых, рассуждения о взаимных претензиях «эмиграции» и «метрополии». Шульгин, выступая от имени эмиграции, заявляет, что она ругает «русский народ» за то, что, ненавидя большевиков, он не делает ничего для их свержения; это — «нация рабов». В свою очередь его оппонент обвиняет эмиграцию за то, что она погрязла в склоках и не может достичь единства в борьбе против общего врага. Уже в этой исходной оппозиции трудно разделить голоса говорящих: «Антон Антонович» не оспаривает определения «нация рабов», но и Шульгин никак не защищает «эмиграцию». В конечном счете автор соглашается с «Антоном Антоновичем» в утверждении приоритета России «внутренней» над Россией эмигрантской.

Во-вторых, это вопрос о фашизме. Мы, утверждает Шульгин в том же разговоре, проиграли в вооруженной борьбе; но в борьбе идей мы — не проиграли; напротив, «мы свою идею вынесли из боя, сохранили, и я думаю, что она постепенно завоевывает мир. По крайней мере, фашизм, который сейчас является противником коммунизма в мировом масштабе, несомненно, в некоторой своей части есть наша эманация»[155].

Так возникает тема, к которой автор возвращается в книге не раз. Она и вообще была больной для Шульгина и для правого крыла эмиграции в целом в тот момент. Он впервые обратился к ней в той серии политических статей, с которых началось его сотрудничество в Возрождении. Там он отстаивал мысль о том, что единственным средством против коммунизма является фашизм, тогда как демократии бессильны в этой борьбе, и что «киль» движения будущей России должен состоять из сильной политической группы, скованной железной дисциплиной, имеющей иммунитет к политическим и социальным эпидемиям[156].

В самом Возрождении единства по этому вопросу не было. Главный редактор газеты П. Б. Струве занимал двойственную позицию, признавая всемирно-историческое значение возникновения фашизма и видя в нем реакцию «государственности» на разлагающую силу и работу демократического социализма, но испытывая, однако, опасения, что фашизм может «отравиться» социализмом и синдикализмом[157]; К. И. Зайцев же объявил о полном своем неприятии фашизма[158]. Вмешаться в эту дискуссию Шульгин, находившийся в декабре 1925 года на Волыни и делавший последние приготовления к путешествию, не мог, но в своей книге решил снова вернуться к ней. Толчком послужило открытие, что идея фашизма взята на вооружение и подпольной группой внутри России, организовавшей его путешествие.

Разговор о фашизме переходит в обсуждение ближайших целей «внутреннего процесса». По мнению собеседника автора, то обстоятельство, что белые войну проиграли, вынуждает искать других путей борьбы. Заставив Шульгина согласиться, что восстановление страны, симптомы которого он не мог не заметить (по сравнению с 1920 годом, когда он покинул Россию), это «плюс» и что «ужасная формула» белых «чем хуже, тем лучше» во время голода в 1921 году (аналогичная лозунгу, который революционные партии в 1905 году выдвигали против царизма) большевистскую власть, вопреки всем ожиданиям, не «сковырнула», «Антон Антонович» предлагает автору (и читателю) ее инверсию: «чем лучше, тем хуже», то есть тем хуже для советской власти: «Теория, будто бы революцию делают голодные, — неправильна, ее нужно сдать в архив. Революцию делают сытые, если им два дня не дать есть… Таковая была февральская революция в Петрограде в 1917 году. Два дня не стало хлеба, и упала царская власть… Но если людям не давать два месяца есть, то они бунтовать не будут; они будут лежать при дорогах обессиленными скелетами и, протягивая руки, молить о хлебе. Или же есть друг друга будут» (с. 73). Чем лучше будет накормлен народ, тем меньше у большевиков шансов удержаться у власти. А потому не надо вмешиваться в этот «внутренний процесс» возрождения России и пытаться его остановить. Не эмигранты, а «оставшиеся» и «приспособившиеся» вывели страну из голода и разрухи. Власть большевиков все равно обречена, и падение ее неминуемо.

Проведя несколько недель в советской стране, Шульгин полностью признал и принял точку зрения «приспособившихся». В книге он «изнутри» описывает процесс перехода от «эмигрантского» взгляда к «внутренне-российскому», рассказывая о днях, проведенных в полуизоляции в домике под Москвой:

Аргументация, впервые оглашенная «Антоном Антоновичем», подхвачена и детально развернута в главе XXIII «Слипинг-кар» (с. 344–365), где автор суммирует свои разговоры с «главным контрабандистом» (Якушевым). Глава представляет собой рассказ о встрече в спальном вагоне пассажирского поезда, идущего из Москвы в Ленинград, и приурочена в книге к концу пребывания Шульгина в советской России. Содержание речи Якушева состоит в следующем. Не все в России оказалось так, как казалось вам до поездки; вы увидели пробуждающийся народ. Скажите эмиграции, заживо нас похоронившей, что мы живы. «Но скажите, разве мы похожи на умирающих? Разве сегодня, в начале 26 года, вы видите перед собой то, что вы испытали в 1920?» (с. 353)

Скорое падение большевизма неотвратимо: против него и крестьянство, и рабочие. В руководстве «пока» слишком много евреев.

Поэтому антисемитизм, всегда распространенный на юге и на западе страны, сейчас распространился на всю шестую часть суши. «Значит, при этих двух ненавистях, социальной, т. е. ненависти низов к новым коммунистическим верхам, и национальной, т. е. ненависти русских к евреям, эта коммунистическая еврейская власть утвердиться не может. Она падет, и мы должны это предвидеть…» (с. 356). Что делать на другой день после падения большевиков? Поменьше ломки, не повторять ошибок революции 1917 года. Сохранить следует все, что можно сохранить. Уже в силу самой ненависти, которую вызывает советская власть, «пропорция новизны» будет велика. Поэтому надо не углублять революцию, а локализовать ломку. Даже советская конституция не так уж плоха; достаточно убрать из нее все глупости и модифицировать.

По вопросу о будущей власти председатель политсовета МОЦР доказывал, что республиканская форма правления дискредитирована большевиками и единственной возможностью является монархия: «Мне кажется, что здраво рассуждающий человек, хотя бы он был убежденнейшим республиканцем, при этих обстоятельствах будет трудиться над учреждением в России монархии». Но до ее восстановления будет переходное время, разрешение нынешнего династического кризиса произойдет только в результате волеизъявления народа. До этого момента потребуется переходное, «временное» правительство. Кто должен его возглавить? «Нет самой бедной хаты в России, где бы не знали имени Великого Князя Николая Николаевича. Это имя занесли солдаты пятнадцатимиллионной армии, которой он был водителем. Его знает и помнит вся Россия. Из этого, я думаю, вы сделаете сами вывод, на ком можно сконцентрировать народное внимание, любовь и пиэтет в переходную эпоху…» (с. 363).

Время работает на нас, поэтому спешить с переворотом не надо. Чем более нормализуются условия жизни в России, тем меньше шансов большевикам удержаться у власти, потому что население никакой признательности к ним за эти улучшения не испытывает. Будущий строй «та деятельная группа, которую я имею честь представлять в этой нашей с вами беседе, мыслит как монархический, но вобравший в себя необходимую самодеятельность населения». Самодеятельность эту «надо не угашать, а развивать»; «однако, чтобы эта самодеятельность не выплеснулась за рамки, за которыми кончается созидание и начинается разрушение, требуется, чтобы на страже основных устоев человечества была сила, мощная духовно и достаточно численная количеством, сила приблизительно в типе выступившего сейчас на мировую арену фашизма. Основными же устоями человечества эта группа признает то, что до коммунистических экспериментов лежало в основании человеческих единений всего мира: уважение к религии и моральному началу, здоровый национализм, не переходящий в шовинизм, сознание важности духовной культуры, наравне с материальной, не только не угашение, но пробуждение человеческого духа во всех областях, свобода трудиться, работать и мыслить, всяческая поддержка творчества, то, что выражал Столыпин лозунгом “ставка на сильных”, и вместе с тем смягчение этого сурового лозунга во имя христианского чувства, которое мы исповедуем, смягчение его милостью к слабым…» (с. 364).

Таким образом, размышления спутника по купе в «Слипинг-каре» в пункте о фашизме естественно перекликались со взглядами автора, как они проведены на страницах книги. Ценность фашизма для Шульгина в первую очередь в том, что это — панацея от коммунизма: избавиться от коммунизма можно лишь дисциплинировав себя, другими словами — став фашистами. При этом фашизм и коммунизм (ленинизм) — два родных брата. Различие их в том, что коммунизм хочет весь народ превратить в скотов, а самому править; для фашизма же власть не самоценна, он правит постольку лишь, поскольку люди — скоты. И все же им не закрыта дверь: задача фашизма — превращение скотов в людей (с. 224).

Однако апология фашизма у Шульгина не является безоговорочной и безусловной. Существует опасность того, что, достигнув власти, фашисты и сами могут превратиться в «сволочь»: будут издеваться над бесправным населением, станут хамами. Избежать этого можно, только если ими руководить будет человек «исключительного благородства и неодолимой властности» (с. 187–188).

Другой центральной в книге явилась еврейская тема. И в ней сквозит глубоко личное, пристрастное отношение автора. В своем волынском имении, накануне путешествия, Шульгин из конспиративных соображений отрастил бороду и стал, по собственному убеждению, неузнаваем — неотличим от старого еврея. Прогуливаясь по Крещатику, он с мрачным неудовольствием отмечает огромное скопление евреев, в четыре раза превышающее число русских лиц на улице; с Подола евреи переместились на Крещатик, из периферии в центр (с. 170). Но по зрелом размышлении он приходит к выводу, что евреям все же существующий коммунистический режим должен быть столь же враждебен, как и русским, поскольку он сковывает коммерцию.

Перед отъездом из Киева в Москву (конец первой части), не сумев перекрасить бороду, автор полностью ее сбривает[160]. Этот фабульный момент таит в себе, несомненно, символический подтекст: во второй части, насыщенной политическими дебатами и размышлениями, происходит как бы «сбрасывание масок» и у самого Шульгина, и у гостеприимных его хозяев. «Еврейский вопрос» при этом сохраняет все свое значение. Ему отведена целиком заключительная, 25 глава. Названа она «Возвращение» — на первый взгляд, потому, что описывает возвращение Шульгина в Москву из краткой поездки в Ленинград. Но название содержит и другой, более важный смысл, так как относится и к отъезду Шульгина из СССР. И вот в этот прощальный момент повествование превращается в воображаемый монолог автора, обращенный к воображаемому же («коллективно-среднему») еврею («хорошему человеку»), названному в книге Липеровичем. Для вящего эффекта автор в этой главе прибегает к комическому, издевательски-игривому передразниванию еврейской речевой манеры. Так сильна вера Шульгина, что падение коммунистического режима неизбежно и переворот разразится в ближайшие же месяцы или недели, что все рассуждения практически сведены к доброму совету евреям срочно оставить Россию, хотя бы временно эвакуироваться (пусть и в Палестину), чтобы спастись от неминуемого погрома (с. 404–411).

Обе центральные и независимые друг от друга тематические линии: фашизм и еврейский вопрос — внезапно скрещиваются в конце книги, в разделе, названном «Эпилог. Одиннадцать заповедей, или речь, которая не была сказана» (с. 414–461) и содержащем выступление Шульгина перед воображаемым судом в Киеве (состоящем почти сплошь из евреев). Эту речь, по словам автора, он твердил себе всю дорогу, начиная с Киева, и она резюмирует все основные политические идеи, поднятые в Трех столицах. В его «последнем слове» снова звучит апофеоз фашизму, взятому не как конкретный политический феномен, а как универсальный идеальный принцип, призванный устранить такую историческую аберрацию, как демократия. Здесь снова повторяется, что фашизм и коммунизм «в отношении тактики» — два родных брата. О себе автор говорит: «Я — русский фашист», а основателем русского фашизма называет Столыпина, бывшего, по его убеждению, истинным предтечей Муссолини (с. 421–423). Столыпин, Ленин, Муссолини делали ставку на инициативное, хорошо организованное меньшинство; «это же дело продолжает барон Врангель, создавая из остатков своих белых армий ячейки, из которых в будущем вырастет русский фашизм» (с. 422). С самодержавием демократий покончено; управляло всегда меньшинство. При демократическом строе это держится в тайне, заслуга же Ленина и Муссолини в том, что они тайное сделали явным. Но это не значит, что большинство надо держать в состоянии «скотов бессловесных». Муссолини умен потому, что сохранил парламент. Вторя аргументам своего спутника в «Слипинг-каре», Шульгин далее заявляет перед коммунистическим Синедрионом: «Но я хотел сказать, что советская конституция по существу вовсе не является рот затыкающей населению. Я считаю идею советов довольно удачной, а идею профессионального представительства, наряду с территориальным, заслуживающей самого серьезного внимания. Если бы выборы производились свободно…» (с. 422–423).

По приведенным пассажам видно, как естественно и органически дополняют друг друга и сливаются друг с другом рассуждения «трестовцев» и идеи автора. Будучи политической исповедью Шульгина, Три столицы явились в то же время публичной декларацией «Треста», обоснованием той политической платформы, которую «Трест» с момента своего возникновения стремился внушить своим партнерам за рубежом в целях сдерживания подрывной деятельности против советского правительства. Но возникшая в это время внутри «Треста» «оппозиция», в лице М. В. Захарченко-Шульц, Г. Н. Радковича и Стауница, стала выступать с требованием проведения активной вооруженной борьбы и отказа от ставки на выжидательную линию. С. Л. Войцеховский вспоминает:

Конфликт двух флангов внутри «Треста» не укрылся от глаз Шульгина; сам он упомянул его позднее, в 1927 году, в «Послесловии к “Трем столицам”»[162]. В ходе своего посещения России Шульгин имел возможность встретиться с М. В. Захарченко-Шульц и Г. Н. Радковичем и свои разговоры с ними описал в главе XIX («Частушки», с. 311–315), где они фигурируют под именами Прасковья Мироновна и Василий Степанович. И по этой главе, и по позднейшим отзывам Шульгина видно, какое огромное, неизгладимое впечатление произвела на него Мария Захарченко. И все же в своей книге он не счел нужным излагать ее взгляды на вопрос, становившийся главным в организации. В результате дилемма, перед которой поставлен «Трест» (террор — или постепенная, медленная эволюция), не обнажена и о столкновении двух разных подходов в книге не говорится ни слова. Вполне вероятно, что произошло это по соображениям соблюдения конспирации или из-за нежелания ослаблять авторитет «Треста» указанием на внутренние разногласия в нем.

Но позднее, в «Послесловии к “Трем столицам”», сам Шульгин признал, что в противостоянии двух групп внутри «Треста» стоял ближе к Якушеву: «Должен сказать, что я всецело был на стороне Федорова, ибо полагаю, что зуд бросать бомбы, как всякая страсть, хороша, если она подобна горячей лошади на строгом мундштуке. Без оного горячность есть начало вредное, разрушительное»[163].

Якушев встретился с Шульгиным еще раз 5 декабря 1926 года, в ходе своей последней командировки в Париж, когда в беседах с вел. кн. Николаем Николаевичем и Кутеповым он пытался предотвратить принятие ими тактики, проповедуемой оппозицией в «Тресте». Парижская встреча Якушева с Шульгиным, заканчивавшим в те дни Три столицы, отразилась как в содержании главы «Слипинг-кар», так и в общем направлении книги. Репутация писателя как убежденного, бескомпромиссного врага большевизма должна была придать дополнительную силу приводимым им «трестовским» аргументам. И действительно, лучшей рекламы, чем книга Шульгина, «контрабандистам» обрести бы не удалось.

Но, наряду с политической «программой», выдвигаемой в Трех столицах, в книге Шульгина просвечивал и иной, специфический пласт. Речь идет о значительном месте, занимаемом «провокаторской», или «полицейски-судебной», темой, которая вторгается в повествование с первых страниц. «Антон Антонович» (5-я глава), встретивший автора на границе, вызывается сопровождать его в поезде в Киев. В дороге Шульгин ни о чем его не расспрашивает:

Конечно, только посвященные в существование «Треста» читатели смогли оценить весь «риск» литературной игры автора с темой провокаторства и слежки в Трех столицах. Можно полагать при этом, что таких «посвященных» среди читателей рукописи в ГПУ было едва ли не больше, чем среди соратников Шульгина в эмиграции.

Замечательно, что в этой главе «упреждающее» обыгрывание темы провокаторства вставлено и в реплику собеседника автора. Отвечая на упреки, адресованные эмиграцией к русскому народу, «Антон Антонович» говорит:

Очевидно, что данный пассаж, как и затрагивание автором темы «провокаторства» чуть ранее, был призван удостоверить полную неуместность таких подозрений. И все же тема полицейской провокации всплывает и в других местах книги, создавая ощущение навязчивого присутствия.

Почувствовав во время прогулок по родному городу слежку и сумев оторваться от филеров и скрыться у себя в гостинице, автор мысленно погружается в «репетицию» своего разоблачения чекистами, ареста и допроса. «Я представлял себе, что бы я сделал, если бы меня действительно открыли и поймали» (с. 227). Он в малейших деталях воображает себя в руках следователей ГПУ. Долго скрывать свое имя он не стал бы: если погибать, то приятней под своим именем. Будет ли кончина безболезненной? Говорят, теперь не пытают. Но, продолжает автор, ведь и знать-то он мало что знает, и если станут его допрашивать о всей цепи «контрабандистов» (о «Тресте»), то он мало что сможет рассказать: только «фальшивые имена и фамилии, которые можно заменить номерами» (с. 228).

И тут выясняется, что это лицо в Киеве, к которому, направляясь в СССР, намеревался в случае надобности обратиться Шульгин, — А. Г. Москвич, бывший сотрудник газеты Киевлянин, один из самых близких тогда к Шульгину. А. Г. Москвич явился закулисным героем так называемого Киевского процесса (апрель 1924), рассматривавшего дело созданной Н. П. Вакаром, А. В. Карташевым и Н. В. Чайковским в 1921 году в Париже антисоветской организации «Центр действия»[165].0 темной роли А. Г. Москвича в этом деле эмигрантская печать сообщила вскоре после суда[166]. Шульгин, собираясь в дорогу, на всякий случай заготовил и зашил в свое пальто письмо к нему с просьбой о помощи; в нем он высказывал уверенность в том, что Москвич перешел «на другой берег» по идейным убеждениям. Возвращаясь сейчас в книге к этому подстраховочному варианту для своей поездки, Шульгин признался, что почему-то был уверен, что его этот предатель не выдал бы. Основанием для этой уверенности был другой, старый эпизод, который Шульгин здесь же сообщает читателям, как некоторое отступление от фабулы книги:

Двумя этими друг с другом связанными «половинками» истории, одна из которых — гипотетическая (о подготовленной адресации к провокатору А. Г. Москвичу), а другая — ретроспективная, Шульгин как бы «давал фору» чекистам, допуская в них просветы душевного благородства и тогда, когда он тайком направлялся в родной Киев, и тогда, когда он в своих Трех столицах давал отчет об этом посещении. К риску предпринятого путешествия присоединяется и другой риск — изобразить заклятых врагов в более человеческом облике, чем диктовали нормальные политические соображения. Было ли появление таких эпизодов в книге чисто «литературным приемом», сюжетным украшением, призванным усилить ощущение тревоги и занимательность чтения? Н. Н. Чебышев в октябре 1926 года почувствовал недостаточную уверенность Шульгина, отрицавшего, что в ходе своей поездки в СССР он находился под постоянным колпаком ГПУ. Остается догадываться, был ли данный «провокаторский и судебно-полицейский» пласт в книге данью мучившим автора сомнениям или, наоборот, выражением облегчения из-за освобождения от таких сомнений, был ли он проявлением «ясновидения», «шестого чувства» или попыткой усыпить тревогу.

Балансирование на лезвии ножа не сводится к этим прямым «филерско-провокаторским» эпизодам. Приведем и другой случай «игры с огнем», когда автор как бы дразнит своих потенциальных читателей из чекистской среды. Приводя свои наблюдения о коммерческих предприятиях в Киеве, он говорит:

За внешне безобидной и простодушной фиксацией языковых новшеств пореволюционных лет[167], за ворчанием по их поводу скрывается опасное полу-«оповещение» о другом, реальном «тресте», обеспечившем Шульгину безопасность во время его тайного путешествия.

Конечно, в полной мере бесконечная ирония многих высказываний в книге Шульгина или описываемых в ней ситуаций уясняется ретроспективно, когда мы сопоставляем их с действительными событиями того времени. В предисловии к Трем столицам автор упомянул неудачную попытку князя Павла Долгорукова совершить нелегальную поездку в Россию:

Князь П. Д. Долгоруков, старший из Рюриковичей, перед революцией — один из наиболее уважаемых деятелей кадетской партии, видный участник белого движения в Гражданскую войну, с 1923 года член Русского Национального комитета в Париже, отвергшего и «новую тактику» П. Н. Милюкова, и реставрационные планы правомонархических кругов, — на политической карте эмиграции находился значительно левее Шульгина. В марте 1924 года он отправился в Польшу, где стал готовиться к переходу советской границы. Испытывая накануне встречи с Родиной подъем поэтического вдохновения, он набросал новый государственный гимн России, призванный заместить старый, дореволюционный текст, и послал его П. Н. Врангелю из Ровно. Вот этот текст:

Проект Гимна

(Если для напева удобнее, то четвертую строчку можно изменить так: «Ты нам ниспошли!», а восьмую — «Даруй, Боже, нам!»)[168].

Стауниц очутился в ситуации, когда «сидение на двух стульях», амплуа «двойного агента» становилось далее невозможным. Игра кончалась, и предстояло сделать решающий выбор. До тех пор запрет на выезд за границу и встречи с Кутеповым уберегал Стауница от необходимости принять роковое решение: все оставалось как бы на стадии «разговоров»; сейчас избежать его было бы невозможно. До тех пор никаких боевых вылазок не было; сейчас они должны были начаться. До тех пор Кутепов не добивался, чтобы «оппозиционер» Стауниц действовал втайне от руководства МОЦР; сейчас же это становилось необходимым[205]. До тех пор Стауниц выступал козырем, который должен был обеспечить согласие Кутепова на прибытие в Россию; сейчас целью Опперпута было во что бы то ни стало такую поездку предотвратить. И здесь огромным потрясением для Стауница стало внезапно пришедшее к нему озарение, что Якушев, его бывший сокамерник, убежденный монархист и руководитель той самой организации, для слежки за которой Стауниц был рекрутирован, был, как и он сам, секретным сотрудником, орудием ГПУ, агентом-провокатором[206] и что МОЦР — оказалась сплошной мистификацией. Вся пятилетняя работа Стауница оборачивалась, с одной стороны, блефом, а с другой — кровавыми драмами, одной из которых было дело Рейли. Опперпуту вдруг уяснилось то, до какой степени «чужим» для чекистов он оставался, все время полагая, что они не сомневались в его лояльности. Томительные предчувствия и сигналы, что вероятна реорганизация в МОЦР, ведущая к ликвидации «оппозиции» с неизвестным исходом лично для него и для М. В. Захарченко, побуждали к молниеносным шагам. Бегство за границу предстало единственным выходом из грозящего тупика.

Побег был хорошо продуман и искусно запланирован. Л. В. Никулин[207] и С. М. Голубев[208] приводят не вполне совпадающие версии отъезда Г. Н. Радковича, явившегося прелюдией к побегу Опперпута и Захарченко. В обоих отчетах упоминается его пьяный дебош с последующим приводом в милицию, напугавшим Захарченко и побудившим ее настаивать на немедленном отъезде мужа за границу[209]. Между тем во всей истории отбытия Радковича прослеживается решимость заговорщиков провести чекистов. В то время как последним было объявлено, что «Гога» едет через Ленинград и финское «окно», Радкович на самом деле пересек польскую границу, и сделал это не один, а с двумя кутеповскими агентами, Каринским и Шориным[210], за несколько месяцев до того, осенью 1926 года, перешедшими вместе с Захарченко в СССР для подготовки вооруженного выступления. Телеграмма Захарченко-Шульц из Ленинграда об исчезновении Радковича, направленная Опперпуту, была таким же обманным маневром с целью усыпить бдительность филеров и получить разрешение на выезд Опперпута в Ленинград для помощи ей в розысках следов якобы исчезнувшего мужа. В ночь на 13 апреля Захарченко и Опперпут перешли финскую границу, перехитрив ответственного за это «окно» Дорожинского («Антона Антоновича» в книге Шульгина).

Это было первое у Опперпута[211] пересечение советской границы с момента его ареста в мае 1921 года. Перед отъездом в Ленинград

Опперпут оставил дома записку, предупреждавшую жену, что она вскоре может услышать о нем как о международном авантюристе. В Ленинграде на конспиративной квартире чекистов ждало другое его письмо, где он сообщал о том, что навсегда покидает СССР и требовал 125 тысяч рублей за сохранение тайн ГПУ за рубежом[212]. Ознакомившись с этим письмом, Кияковский сказал: «Конец “Тресту”»; точно такую же фразу произнес и А. X. Артузов, когда письмо показали ему[213].

Опперпут уводил с собой, спасая от ареста, эмиссаров, перед которыми поставлена была задача собирать сведения для подготовки переворота в стране. Он и уходящие с ним товарищи взаимно прикрывали друг друга, служа гарантией доставки на Запад подлежащих разоблачению тайн, подтверждением их достоверности. Бежавшие с ним спутники сами не смогли бы осветить и малой части той картины, которую содержала его исповедь. Но и он понимал, что, не будь надежного сопровождения, у него не было бы возможности донести свою информацию до Кутепова и других намеченных адресатов.

Увести с собой Опперпуту удалось не всех. В кутеповскую ячейку, заброшенную в СССР осенью 1926 года, помимо Каринского и Шорина, теперь бежавших в Польшу вместе с Радковичем, входил и генерал Сусалин. «Трест» в лице Якушева санкционировал их прибытие, несмотря на то что планы подрывных действий, намечавшихся Кутеповым и Захарченко-Шульц, объявлены были руководством организации несвоевременными[214]. Три засланных эмиссара должны были, по мысли М. Захарченко, все меньше доверявшей Якушеву, установить канал коммуникации с Кутеповым, параллельный и независимый от линий «Треста»[215]. Появление новой ячейки сильно беспокоило чекистов, и они поспешили обезвредить группу, арестовав главу ее, генерала И. М. Сусалина[216]. Когда М. В. Захарченко, через «Трест», сделала запрос по поводу его внезапного исчезновения, ей было сказано, что Сусалин был опознан на улице каким-то болгарским коммунистом, по доносу которого ГПУ задержало и расстреляло белого генерала столь быстро, что вмешаться и выручить его оказалось невозможно[217].

Первоначально Опперпут был склонен ограничить свои разоблачения закулисными переговорами и избегнуть шума в прессе. По переходе границы он позвонил из Финляндии Якушеву, перечислив свои условия «молчания». Приняты они не были. ГПУ решило нанести контрудар, развернув упреждающую кампанию дезинформации. Помимо телеграмм, Кутепову было направлено письмо за подписью Волкова (Н. М. Потапова), с которым за две недели до того они встретились на военном совещании в Гельсингфорсе. Письмо это доставлено было Ю. А. Артамонову — резиденту Кутепова и представителю «Треста» в Варшаве. При поддержке польского Генштаба и на правах дипкурьера помощник Артамонова С. Л. Войцеховский был снаряжен с этим письмом в Париж, где 24 апреля передал его адресату. Позднее он дважды опубликовал письмо Потапова по сохранившейся у него копии. Приводим целиком его текст по книжной публикации:

Письмо Потапова ген. А. П. Кутепову

16. IV. 1927

Дорогой Александр Павлович,

сообщаю Тебе подробности наших печальных событий.

3-го апреля один из сослуживцев Александра Оттовича Упелинца по Красной Армии в Гомеле в 1920 г., Махнов, недавно вовлеченный в одно из наших предприятий, опознал в нашем Касаткине известного провокатора Опперпута — правда, указав, что Опперпут в 1920 году не носил бороды. Об Опперпуте нет надобности распространяться — его имя упоминается в известной Красной Книге ВЧК.

Ты должен понять, как нас ошеломила невероятность подобного предположения, и не будешь нас очень ругать за те глупости, которые мы наделали и которым, строго говоря, нет оправдания при всякой другой обстановке.

Вместо того чтобы немедленно лишить Касаткина возможности действовать, мы стали наводить справки и занялись проверками. Между прочим, и он сам был спрошен о некоторых — на наш взгляд, невинных — вещах, выяснению которых, в целях проверки, мы придавали большое значение. Однако, по-видимому, где-то мы совершили ошибку, вследствие которой он понял, что его подозревают. Дальше, мы не придали достаточного значения его нервному состоянию, в котором он находился последнее время. Мы объяснили его тем раздражением, котор<ое> получил Касаткин в связи с отклонением Правления Треста (центральным комитетом М.О.Р.)[218] его слишком рискованных коммерческих (террористических) операций. Не ожидая такого страшного удара изнутри самого Правления, мы, очевидно, недостаточно спокойно взялись за дело и дали повод Касаткину почувствовать, что под ним горит почва. Недостаточно быстрое расследование дало возможность этому негодяю скрыться, весьма хитро предварительно обдумав план побега, и использовать для его осуществления ни в чем не повинных людей.

К несчастью, дело запуталось, благодаря одной — тоже крайне неприятной для нас — случайности. Именно, 5-го апреля племянник (Г. Н. Радкович) — как теперь выяснилось, по поручению Касаткина и без нашего ведома — вел переговоры о продаже своей сварочной мастерской. Угостив покупателя и напившись сам, он попал в милицию, имея на руках некоторые наши счета (документы). На другой день он был выпущен, получив поручение от высокого учреждения оказать содействие по розыску. Вернувшаяся к этому моменту племянница (М. В. Радкович, она же Захарченко-Шульц), возмущенная поступком племянника, предложила ему немедленно покончить собой. В результате обсуждения этого вопроса мы решили, что племянник — вместо того чтобы выполнить требование учреждения — должен немедленно выехать к фермерам (в Финляндию). Ввиду случившегося мы нашли пребывание самой племянницы опасным и предложили ей также временно отправиться к фермерам, назначив для этого специальное окно (перевод за границу) на 12 апреля. 10-го она выехала в Вильну (Петроград), где должна была встретиться с Гогой (Г. Н. Радковичем), но 11-го Касаткин получил от племянницы телеграмму примерно такого содержания: «Зверев не прибыл, волнуюсь, получила очень важное поручение от фермеров, необходимо решение, немедленно приезжайте». Здесь мы совершили главную ошибку. Касаткин, ошеломив нас известием об исчезновении Зверева (Г. Н. Радковича), вызвался ехать в Вильну (Петроград). И мы на это согласились, рассчитывая в его отсутствие проверить подозрение.

13-го жена Касаткина получила от него письмо, в котором он называет себя «международным авантюристом» и сообщает, что через месяц будет в Америке. Одновременно мы получили от Касаткина письмо с сообщением о его бегстве и с наглым шантажным предложением: выслать в трехдневный срок деньги за молчание — из чего видно, что есть некоторая надежда, что он еще не все предал.

Этот тактический промах Касаткина дал нам возможность предпринять кое-какие шаги прежде, чем начались протесты (аресты). Хладнокровию и распорядительности Рабиновича (А. А. Якушева) мы обязаны тем, что кое-как овладели положением. В настоящий момент Рабинович находится, по-видимому, в относительной безопасности — связь с ним имеем. Готовясь скрыться, еще на своей квартире получил звонок по телефону из Гельсингфорса от Касаткина. Касаткин ультимативно требовал денег и грозил раскрытием всего. На другой день он прислал телеграмму с требованием перевести деньги по адресу: Анна Упелинец, Рига, ул. Барона Кришьяна[219].

Уже 13-го и 14-го начались массовые протесты векселей (аресты), как рассказывал бежавший из Вильно (Петрограда) Серов (А. А. Доро-жинский). Участь Денисова (А. А. Лангового) неизвестна. Серов рассказал подробности бегства Касаткина. Сам Серов, привыкший с давних пор исполнять беспрекословно приказания Касаткина и ничего не зная о наших подозрениях, крайне растерялся, видя, как Касаткин — вместо того чтобы только помочь, как он заявил Серову, племяннице (М. В. Радкович) нести ее чемодан, сам ушел к фермерам (в Финляндию). Демидов[220], который вместе с Серовым провожал племянницу, тоже был поражен и только потом сообщил о странной фразе, которую ему, уходя, сказала племянница: «Это делается по категорическому приказанию Бородина (А. П. Кутепова); втайне даже от Серова; что бы ни случилось, не удивляйтесь; приходите, мы примем Вас…»

Неужели Ты дал такое приказание? Что может значить эта странная фраза? В голове не укладывалось первое невероятное предположение, что и она его сообщница. И как иначе объяснить ее вызов по телеграфу Касаткина?[221] Однако, проанализировав все события, мы пришли к единственно возможному выводу, что она является только его жертвой. Очевидно, он сумел уверить племянницу в том, что после разгрома активной оппозиции в Тресте сторонникам ее стала невозможна дальнейшая работа и он решил конспиративно от Правления (центрального комитета М.О.Р.) уехать к тете Саше (А. П. Кутепову) и ей рассказать о линии оппозиции (сторонников немедленного террора). Только при этом предположении становится понятным великодушие Касаткина по отношению к некоторым своим сторонникам (находившимся в Москве кутеповцам), которых он благородно предупредил о «провале» и помог благополучно уехать — хоть на том спасибо! Ясно, что это сделано для того, чтобы сохранить благородный вид перед племянницей, на помощь которой он, очевидно, рассчитывает у фермеров.

Нашу первую телеграмму, которую Ты, вероятно, уже получил, мы послали также через огородников (эстонский генеральный штаб) к фермерам (финляндскому генеральному штабу). Крайне опасаемся, как поступят фермеры и, в особенности, сама племянница с этим сообщением, не имея необходимых доказательств. Ей-то, вероятно, фермеры покажут телеграмму. Находясь под сильным влиянием Касаткина, она — мы боимся — не поверит сообщению и, возможно, предупредит его о наших шагах. Было бы крайне необходимо поскорее повлиять на племянницу, чтобы она прекратила с Опперпутом всякие сношения, если нельзя рассчитывать на ее активное участие в борьбе против него. Из нашей телеграммы Тебе уже известно постановление Правления о нем — необходимо его выполнить.

В настоящий момент еще совершенно невозможно учесть размеров убытков. Однако уже сейчас есть основание полагать, что Опперпут вел очень сложную игру и с конкурентами (коммунистами), и в своих собственных интересах. Он давал конкурентам, видимо, не все, что знал, ибо иначе нельзя объяснить сравнительно ограниченные размеры протестов (арестов). Пока нужно сказать, что окончательно скомпрометированы Главное Правление Треста (центральный комитет М.О.Р.) и привлечена к делу почти вся связь, непосредственно обслуживающая Главное Правление. Все линии торговцев (членов М.О.Р.), к которым Касаткин почти не имел отношения, пока не подверглись никаким ревизиям (репрессиям). Провинциальные отделения почти все предупреждены. Кроме здешних, сведения о протестах (арестах) только в Вильне (Петрограде).

Конечно, нам пришлось поработать по приведению в порядок всех дел наших предприятий. К счастью, кажется, никаких архивов Правления никогда у Касаткина не было. Он мог только записывать. Трудно сейчас говорить о выводах, но, вспоминая и взвешивая всю роль Касаткина в Тресте, совершенно немыслимо объяснить наше существование без предположения, что провокатором применялась в нашем случае какая-то сверх-азефовская тактика. Но не будем себя утешать и подготовимся к возможным дальнейшим событиям. Ближайшее будущее должно все разъяснить.

Горячо обнимаю Тебя.

Твой Волков[222].

З июня 1927 года московская тройка — Опперпут, Захарченко-Шульц и Петерс — совершила попытку взорвать здание по ул. Малая Лубянка 3/6, в котором размещалось общежитие сотрудников ОГПУ[303]. Так как взрыв был в последнюю минуту предотвращен, о покушении поначалу, в течение нескольких дней, никаких сообщений не было. Между тем в разных местах произошли одновременно события, которые, вкупе с неудавшимся покушением, создавали апокалиптическое впечатление волны террора, захлестнувшей советскую страну и ее представителей.

7 июня девятнадцатилетний Борис Коверда застрелил советского полпреда в Варшаве П. Л. Войкова, одного из виновников расправы над царской семьей в 1918 году. Со времени убийства Воровского в 1923 это было самым значительным нападением на советских дипломатов за рубежом.

В тот же день, 7 июня, в Ленинграде вторая тройка членов кутеповского отряда во главе с Виктором Ларионовым[304], перешедшая границу вместе с Опперпутом и Захарченко-Шульц, бросила гранату в помещении партийного клуба в центре Ленинграда, на набережной Мойки. Объект этот фигурировал вторым номером в ленинградском списке, составленном Опперпутом. В отличие от диверсии на Лубянке, на сей раз боевики оказались более удачливыми. Предполагалось, что ленинградская тройка должна действовать по получении информации о взрыве в Москве, но так как ни по радио, ни в газетах ничего об этом покушении не появлялось, ждать они не стали. 6 июня в здании клуба было слишком мало людей, и террористы решили перенести диверсию на следующий день, когда, согласно объявлению в Красной Газете, намечено было заседание философской секции под председательством лектора Ленинградского университета Ширвиндта. В заседании участвовали 35 человек. Первая граната, которую метнул Мономахов, не взорвалась; от взрыва второй, брошенной Соловьевым, было ранено 26 человек, из них 14 получили тяжелые ранения. Покушавшимся удалось с места происшествия бежать. Вечером они сошлись вместе в Левашево, были на границе обстреляны пограничной охраной, но вернулись домой целыми и невредимыми[305].

И еще одно покушение произошло в тот же день, 7 июня: под Минском устроена была железнодорожная катастрофа, в которой погиб заместитель полномочного представителя ОГПУ по Белорусскому военному округу И. К. Опанский (весной 1921 года ведший следствие по делу Западной организации НСЗРС и допрос Опперпута).

Беспрецедентная концентрация диверсионных акций, произошедших одна за другой, заставила даже тот лагерь эмигрантской общественности, который осуждал тактику антибольшевистского террора, заговорить с волнением о последних событиях. Газета П. Н. Милюкова, отрицая как причастность к ним иностранных государств, так и какую бы то ни было заслугу правых монархистов-эмигрантов, усмотрела в этих акциях симптом крутых перемен в советской России и выражение растущего стихийного протеста широких слоев народа, вставшего на путь решительной борьбы с узурпаторами власти в России:

То, что происходит в России, — выражение недовольства масс, — заявляла газета. Борются не одни монархисты, а вся демократическая Россия[307].

Звеньями одной цепи объявила происшедшие события и советская печать. Но истолковала она их как симптомы наступления английского империализма на молодое пролетарское государство. 8 июня массовые демонстрации прошли на улицах Москвы и Ленинграда. 9 июня московская Правда вышла под таким аншлагом на первой полосе:

С ним перекликалась передовая в том же номере:

В «Правительственном сообщении», датированном 8 июня, акты террора последних дней были поставлены в более широкий контекст и впервые в советской печати было упомянуто о поимке на советской территории британского агента С. Г. Рейли:

Туманные формулировки этого абзаца были на Западе восприняты как косвенное подтверждение того, что Рейли все еще жив и находится в советском заключении. Вот почему жена его Пепита Бобадилья отнеслась к версии об обстоятельствах его поимки и расстреле, ранее выдвинутой Опперпутом, как к провокационной советской дезинформации[311]. Версия эта была изложена Опперпутом в неизданной части его записок в апреле — мае 1927 года, но Бобади-лье стала известна из письма к ней М. В. Захарченко-Шульц.

В «Правительственном сообщении» перечислялся ряд других попыток покушений: на руководителей партии Чубаря, Петровского и Бухарина, на видного чекиста Мессинга, замыслы убийств Рыкова и Сталина. В этой связи было сделано и первое в печати упоминание о неудавшемся взрыве на М. Лубянке:

Далее было сделано указание на убийство Войкова, взрыв в Ленинграде и покушение на Опанского, вследствие чего правительство «вменяло в обязанность Объединенному Государственно-Политическому Управлению принять решительные меры к охране страны от иностранных шпионов, поджигателей и убийц вместе с их монархическими и белогвардейскими союзниками».

Как бы в ответ на это распоряжение в тот же день было издано постановление коллегии ОГПУ о расстреле 20 контрреволюционеров, находившихся в заключении. Перечисленные люди не составляли никакой единой группы или организации; список открывался именами князя П. Д. Долгорукова и Г. Е. Эльвенгрена, а к «Тресту» в нем некоторое касательство имел разве что генерал И. М. Сусалин[313]. «Правительственному сообщению» и распоряжению коллегии ГПУ была посвящена передовая Правды. В ней говорилось:

Общественное мнение на Западе, включая и русскую эмигрантскую прессу, было возмущено возобновлением бессудных массовых казней и произвольным, случайным списком обреченных на казнь, приведенным в постановлении ОГПУ. «Замечательны даты этого постановления. Приговор был вынесен на заседании коллегии ОГПУ 9 июня. Постановление об его опубликовании тоже было вынесено 9 июня. Приговор был приведен в исполнение того же 9 июня. Опубликован он был в газетах на следующий день, 10 июня», — отмечали парижские Последние Новости.[315] Особое внимание обращали на себя в этом списке имена Долгорукова и Эльвенгрена. Сколько раз — начиная с зимы — ни предвещали эмигрантские газеты расстрел Долгорукова и сколько раз ни опровергали они слухи о якобы уже состоявшейся расправе над ним [316], появление его в списке казненных ГПУ явилось полной неожиданностью. Успокоительные прогнозы, поступавшие из Советского Союза, оказались ложными[317], тогда как наихудшие предчувствия оправдались.

Но об Эльвенгрене, в отличие от Долгорукова, до 9 июня никаких предварительных официальных сообщений не было, и лишь упоминание в письме Опперпута в Сегодня от 20 мая о том, что Эльвенгрен арестован, подвергся пыткам в советской тюрьме и сошел с ума, было первым указанием на его задержание в Советском Союзе. Извещение о его казни сопровождалось вновь просочившимися в печать сведениями о пытках, которым он и другие казненные подвергались перед расстрелом, — сведениями, подтверждавшими ранее появившуюся справку Опперпута[318]. В советской печати, с другой стороны, была помещена статья, целиком основанная на добытых следствием признаниях Эльвенгрена и предназначенная доказать законность совершенной расправы[319]. Одновременно были оглашены выдержки из показаний на следствии и С. Рейли[320]. По поводу этих материалов главный редактор рижского Сегодня отметил странный характер советского правосудия: «ЧК сначала убивает, а потом выступает с публичныеми обвинениями. Под давлением мирового возмущения сейчас публикуют сведения, призванные задним числом оправдать казни»[321].

В разворачивающейся по обе стороны границы политической кампании В. В. Шульгин ощутил необходимость выступить с разъяснениями о своей книге Три столицы и о поездке в советскую Россию, описанной в ней. В конце мая А. П. Кутепов предоставил в его распоряжение рукопись записок Опперпута. После ознакомления с нею у Шульгина больше не оставалось ни малейших сомнений в том, что московские чекисты его перехитрили и контролировали каждый его шаг в течение всего путешествия. Под перекрестным воздействием этого чтения и появившегося на страницах советской прессы первого сообщения о поимке Сиднея Рейли он написал две статьи, послав их для публикации в газету Возрождение. Первая была посвящена размышлениям об Опперпуте:

Далее Шульгин излагает рассказ Опперпута об аресте 1921 года и о пережитой им «пытке страхом», которая заставила его принять предложение об участии в «Легенде» (т. е. «Тресте»):

Таковы вкратце заявления Оперпута. Насколько можно ему верить?

Позволительно сделать несколько предположений:

1) Оперпут все просто врет: никогда он в Гепеу не был. Предположение это маловероятно, ибо какой смысл человеку бесцельно возводить на себя такое обвинение.

2) Оперпут не только был в Гепеу, но и пребывает в его лоне и сейчас. Предположение — тоже малодопустимое. Ибо если бы Оперпут сейчас действовал по указаниям Гепеу, то какой смысл был бы ему разоблачать «легенду», которая, по-видимому, очень хорошо исполняла свое назначение — обманывать эмиграцию.

3) Оперпут был и есть в Гепеу, но «Легенды», о которой он рассказывает, никогда никакой не было. Была, наоборот, честная организация «контрабандистов», такая, как я ее описал в своей книжке. Предположение возможное, но не меняет сути дела. Как бы ни были персонально честны и безупречны те или иные контрабандисты, но и вся организация не могла быть тем, чем она мне представилась, раз в ней сидел Оперпут. А что он в ней принимал деятельное участие, в этом не может быть сомнения, ибо его я видел в среде «контрабандистов» в качестве одного из руководителей. Если даже предположить, что из среды «контрабандистов» в Гепеу служил один только Оперпут, то этого было достаточно, чтобы Гепеу сей организацией руководило сообразно своим планам. Конечно, Геписты — только люди, хотя и ловкие, и «легенда» могла бы при известных обстоятельствах их сбросить, как сбрасывает коварный конь зазевавшегося всадника, но это вопрос другого порядка. Во всяком случае, пока что этого не случилось.

4) Оперпут был и продолжает быть в Гепеу. «Контрабандисты», наоборот, были и есть честные, настоящие. Но, скажем, в Апреле сего года Гепеу приказало Оперпуту: симулировать побег за границу, там объявить, что он служил в Гепеу с 1921 года, равно как и другие «контрабандисты», и таким образом скомпрометировать последних в глазах эмиграции, атакже скомпрометировать тех, кто с ними, контрабандистами, имел дело. Скомпрометировать хотя бы с точки зрения «проницательности», если не больше.

План коварный, что и говорить. Но все же поверить в это предположение трудно, ибо, «разоблачая» контрабандистов, Гепеу собственными руками закрывает те капканы, в которые оно имело возможность ловить нашего брата. Только очень серьезные причины могли его к такому рискованному шагу побудить.

Эта статья представляет большой интерес как отражение промежуточной стадии «опперпутовской» легенды — стадии, когда поход Опперпута назад в советскую Россию еще не был предан огласке. Писатель мог полагать, что автор цитируемых им записок продолжает находиться в Гельсингфорсе. Перебрав возможные интерпретации поступка Опперпута, Шульгин не решился публично высказать мнение о том, продолжает ли он, оказавшись на Западе, свою чекистскую работу[324]. Но Шульгину срочно пришлось признать то, что ему совершенно признавать не хотелось, а именно, что организация «контрабандистов» действовала под контролем ГПУ.

Обнаружив, в какой мистической связи предпринятое им путешествие оказалось с судьбой Сиднея Рейли, Шульгин во второй статье изложил опперпутовскую версию задержания и казни британского разведчика, еще нигде не обнародованную:

Тогда же, находясь в России, Шульгин узнал имя погибшего англичанина: Сидней Ройли.

Этой официальной версии Шульгин противопоставил показания Опперпута:

Рейли, по словам Оперпута, благополучно перешел границу и прожил какое-то время на даче под Москвой. После ареста он был сломлен, а впоследствии расстрелян. После его задержания инсценировка перестрелки была устроена на границе для того только, чтобы не нести ответственности перед Англией: якобы убит при попытке тайно перейти границу. Похоже на то, пишет Шульгин, что в этой истории Оперпут говорит правду:

Ясно, почему Шульгин не ограничился первой статьей и счел необходимым присовокупить к ней историю Рейли. Дело не только в том, что она частично «реабилитировала» писателя или, вернее, выдвигала объяснение тому, почему он сам не был задержан чекистами. Вторая статья служила своеобразным «контрапунктом» первой в том отношении, что изображала «трестовцев» в более независимом от ГПУ виде, чем можно было бы предположить на основании статьи об Опперпуте.

На фоне позднейших публикаций, включая публикации фрагментов записок самого Опперпута, эти статьи Шульгина содержат не так уж много нового. Значение их в другом: в плане развертывающейся динамики различных интерпретаций мотивов и действий Опперпута. Разбирая его показания, Шульгин приходит к выводу о том, что Опперпут говорит правду. Во второй статье правда эта прямо противопоставлена лживым утверждениям официального советского сообщения, только что оглашенного в Москве. Шульгинские статьи могли бы привести к публичному разговору о «Тресте», обещанному Опперпутом, но так, по существу, к тому моменту и не начавшемуся.

Написав обе свои статьи 14 июня, Шульгин отправил их из Ниццы Кутепову и в редакцию Возрождения, где за неделю до того в изложении появились два фрагмента опперпутовских показаний. По сравнению с теми публикациями, шульгинские фельетоны были гораздо более сенсационными, острыми и яркими. Автор мог полагать, что они должны были быть на руку Кутепову, поскольку он в числе очень немногих с самого начала отнесся к Касаткину-Стауницу с доверием, и экспертиза «врангелиста» Шульгина в этом смысле была бы ему на руку. Копию автор послал и Н. Н. Чебышеву, с которым вместе присутствовал на встрече с Якушевым в Берлине в августе 1923 и который весной 1925 года предостерегал его от поездки в советскую Россию. Чебышев сейчас состоял сотрудником редакции Возрождение, будучи в ней наиболее близким к Врангелю человеком, и Шульгину важна была его поддержка. Отправляя Чебышеву свои статьи, он писал:

Концовка приведенной цитаты указывает на то, что разоблачения Опперпута, сколь бы ни были они точны, автор еще не считал достаточным основанием для полного перечеркивания работы «трестовцев». Более того, апокалиптическая картина, складывавшаяся из поступавших из России сведений, создавала ощущение справедливости предсказаний о близости переворота, запечатленных в разговорах «контрабандистов» с автором на страницах Трех столиц.

Между тем до дебатов по поводу шульгинских фельетонов дело в редакции не дошло, так как публикацию их Кутепов не позволил. Автору казалось, что этот запрет был наложен из-за конфуза с разоблачением организации, с которой на протяжении долгих лет велись тайные, ныне оказавшиеся компрометирующими сношения. На самом же деле отказ вызывался более сложными причинами: писатель и не догадывался, что Опперпут за две недели до того отправился в СССР, встав во главе террористической экспедиции. При этом Кутепову, уже, несомненно, проинформированному о благополучном возвращении в Финляндию группы Ларионова, не было известно, что случилось с московской тройкой, о которой на Запад не поступало ни слова вплоть до самого начала июля.

Но противником публикации оказался не один Кутепов. Возрождение после 7 июня приостановило начатую было публикацию изложения записок Опперпута и прекратило все упоминания о нем[327]. Свое решение прервать всякие разговоры вокруг Опперпута и «Треста» Струве объяснил в «личном и доверительном письме» к Кутепову от 23 июня:

«Интриги», о которых пишет Струве, состояли в расхождениях в оценке ущерба, нанесенного разоблачением «Треста». Они были осложнены резким обострением соперничества Кутепова и Врангеля. Обнаружение факта провокации в «Тресте» поколебало влияние Кутепова на вел. кн. Николая Николаевича. Однако совещание 2 июня завершилось без вынесения какого бы то ни было решения относительно целесообразности или нецелесообразности продолжения боевых действий в советской России кутеповскими отрядами. После этого совещания Кутепов встретился с глазу на глаз с Врангелем и просил его поддержки в трудную минуту. Ближайший друг Врангеля в Париже генерал П. Н. Шатилов сообщал ему о своих дальнейших переговорах:

Спустя два дня он послал уточненную оценку положения:

Врангель отвечал ему:

По этому обмену письмами видно, до какой степени вопрос о «провокаторстве» и чекистском шпионаже являлся определяющим в том, что П. Б. Струве называл «интригами». В этой ситуации не было сюрпризом то обстоятельство, что официальное советское объявление о раскрытии неудавшегося покушения на М. Лубянке и о гибели всех преступников в перестрелке противники Кутепова в эмигрантских верхах восприняли с недоверием, как еще одно проявление «грязной игры» чекистов, как продолжавшуюся советскую провокацию, составную часть общего дьявольского плана.

Извещение ТАСС было обнародовано рано утром 5 июля:

Дополнительные детали были сообщены в появившемся на другой день интервью с заместителем Менжинского Г. Г. Ягодой:

В беседе с сотрудниками московских газет зам. пред. Объединенного Государственного Политического Управления тов. Г. Г. Ягода сообщил чрезвычайно интересные подробности последней «операции» белогвардейцев на советской территории, своевременно пресеченной в корне и стоившей террористам жизни.

— В какой мере серьезным следует считать покушение на взрыв дома по М. Лубянке?

— Взрыв подготовлялся довольно умело. Организаторы взрыва сделали все, от них зависящее, чтобы придать взрыву максимальную разрушительную силу. Ими был установлен чрезвычайно мощный мелинитовый заряд. От него на некотором расстоянии были расставлены в большом количестве зажигательные бомбы. Наконец, пол в доме по М. Лубянке был обильно полит керосином. Если вся эта система пришла бы в действие, можно почти не сомневаться в том, что здание дома по Лубянке № 3/6 было бы разрушено. Взрыв был предотвращен в самый последний момент сотрудниками ОГПУ.

— Вероятно, заготовка таких снарядов требовала большого времени?

— Снаряды и вообще вся террористическая аппаратура погибших белогвардейцев были заготовлены не в СССР, а привезены из-за границы. Это нами установлено совершенно точно. И конструкция снарядов, и состав наполнявших их взрывчатых веществ определенно иностранного происхождения. В частности, научная экспертиза в лице известных специалистов-химиков установила с полной категоричностью английское происхождение мелинита.

По вполне понятным причинам, я не стану указывать всех тех нитей, которые привели нас от Лубянской площади в Москве к белорусским лесам, где мы настигли скрывавшихся преступников. Могу лишь указать, что некоторые вещи, найденные в доме, где подготовлялся взрыв, а также встречные сведения, полученные нами из Финляндии, раскрыли перед нами самую личность организаторов очередного белогвардейского покушения. Это оказались наши «старые знакомые». Известная террористка Захарченко-Шульц, в течение ряда лет боровшаяся всеми способами с Советской властью. Являясь племянницей известного белого генерала Кутепова, прославившегося даже в эмиграции своей исключительной бесчеловечной жестокостью в отношении подчиненных ему белых солдат и казаков, заслужившего в эмиграции прозвище «Кутеп-паши», она вместе со своим дядей и шефом являлась доверенным лицом и постоянным агентом английской разведки. Можно сказать, что в лице Кутепова и Шульц зарубежные монархисты имели своих едва ли не наиболее ярых «активистов». В последнее время соответственные английские «сферы», изверившись в наличии каких-либо корней у монархистов в СССР, усомнившись даже в их связи с Россией, предложили своим агентам предъявить реальные доказательства того, что монархисты могут не только разговаривать и проклинать большевиков, но и действовать. Последние неудавшиеся террористические акты и следует, очевидно, считать тем доказательством, которое Кутепов и «кутеповцы» пытались предъявить англичанам. Другой участник покушения, Опперпут, тоже не новое лицо на белогвардейско-шпионском горизонте. Опперпут, не раз перекочевывавший из одной антисоветской группировки в другую, был и организатором савинковских военных групп в Белоруссии (БССР), и доверенным лицом у правомонархистов-николаевцев. Проживая последние месяцы в Финляндии, он помещал свои заметки в гельсингфорсских газетах «Уси Суоми», «Хувустадтбладт» и др. газетах, ведших наиболее яростную агитацию против СССР. Третий участник покушения на Лубянке, именовавшийся по подложному паспорту Вознесенским, являлся своего рода «выдвиженцем» из среды белых офицеров, посланных генералом Кутеповым в Финляндию для участия в террористической работе.

Перед самой экспедицией тройки в Россию ген. Кутепов приехал «проинспектировать» ее из Парижа в Финляндию. Здесь в Гельсингфорсе состоялись последние совещания всей группы, причем в теплой компании принял большое участие специально прибывший из Ревеля капитан Росс — сотрудник британской миссии в Ревеле, специально ведающий разведкой в СССР. Как видите, операции на Лубянке придавалось большое значение — она была крупной ставкой. И эта ставка оказалась битой.

После провала покушения террористы немедленно двинулись из Москвы к западной границе, в район Смоленской губернии. Вызывалось это тем, что у группы не оставалось никакой базы, никакого пристанища в Москве. В Смоленском же районе Опперпут рассчитывал использовать свои старые связи, знакомства среди бывших савинковцев. Кроме того, здесь ему и Шульц была хорошо знакома самая местность. Но намерениям шпионов-террористов не суждено было осуществиться.

Крестьянское население пограничных районов, широко оповещенное местными органами ОГПУ о личностях беглецов, показало поучительный пример понимания задач советской власти и истинного отношения к ее врагам. Необходимо иметь в виду, что именно Смоленская и Витебская губернии в свое время кишмя кишели бандитскими шайками, из которых и вербовались кадры савинковских банд. И именно теперь в этих губерниях крестьяне самым активным образом помогли нашим органам обнаружить террористов.

Белогвардейцы пошли в двух разных направлениях. В селах они выдавали себя за членов каких-то комиссий и даже за агентов уголовного розыска. Опперпут, бежавший отдельно, едва не был задержан уже 18 VI на Яновском спирто-водочном заводе, где он показался подозрительным. При бегстве он отстреливался, ранил милиционера — тов. Лукина, рабочего — тов. Кравцова, и крестьянина — тов. Якушенко. Ему удалось бежать.

Руководивший розыском в этом районе зам. нач. особого отдела Белорусского округа тов. Зирнис созвал к себе на помощь крестьян деревень — Алтуховка, Черниково и Брюлевка, Смоленской губернии. Тщательное и методически произведенное оцепление дало возможность обнаружить Опперпута, скрывшегося в густом кустарнике. Он отстреливался из двух «маузеров» и был убит в перестрелке.

Остальные террористы двинулись в направлении на Витебск.

Пробираясь по направлению к границе, Захарченко-Шульц и «Вознесенский» встретили по пути автомобиль, направлявшийся из Витебска в Смоленск. Беглецы остановили машину и, угрожая револьверами, приказали шоферам ехать в указанном ими направлении. Шофер тов. Гребенюк отказался вести машину и был сейчас же застрелен. Пом. шофера тов. Голенков, ими тут же раненный, нашел в себе силы и испортил машину. Тогда Захарченко-Шульц и ее спутник бросили автомобиль и опять скрылись в лес. Снова удалось обнаружить их следы в районе станции Дретунь. Опять-таки при активном содействии крестьян удалось организовать облаву. Пытаясь пробираться через оцепление, шпионы-террористы вышли лесом на хлебопекарню N. полка. Здесь их увидела жена краскома того же полка тов. Ровнова. Опознавши в них по приметам преследуемых шпионов, она стала призывать криком кр-скую заставу. Захарченко-Шульц выстрелом ранила ее в ногу. Но рейс английских агентов был закончен. В перестрелке с нашим кавал. разъездом оба белогвардейца покончили счеты с жизнью. «Вознесенский» был убит на месте. Шульц умерла от ран через несколько часов.

Найденные при убитых террористах вещи подвели итог всему. При них, кроме оружия и запаса патрон, оказались английские гранаты системы «Лемана» (на подводе, которую террористы бросили во время преследования за Дорогобужем, найдены тоже в большом количестве взрывчатые вещества, тождественные с обнаруженными на М. Лубянке), подложные паспорта, в которых мы с первого же взгляда узнали продукцию финской разведки, финские деньги и, наконец, царские золотые деньги, на которые видимо, весьма рассчитывали беглецы, но которые отказались принимать советские крестьяне.

У убитого Опперпута был обнаружен дневник с его собственноручным описанием подготовки покушения на М. Лубянке и ряд друг, записей, ценных для дальнейшего расследования ОГПУ[333].

Во врангелевском лагере реакция на версию, обнародованную в официальном советском коммюнике, была молниеносной. Уже 5 июля Шатилов писал Врангелю:

Корреспондент с готовностью с ним согласился:

Характерно, что обвинение в провокации предъявлено здесь не только одному Опперпуту, этому патентованному, в глазах наблюдателей-современников, «советскому сверх-Азефу», но распространяется на всех трех участников операции. И если можно не удивляться тому, что оно приложено и к М. В. Захарченко, учитывая всегдашнее отрицательное отношение врангелевского круга к ней, то замечательна ошибка Шатилова, отождествившего незнакомую ему кличку Вознесенский с Ланговым — с фигурой, известной ему через Арапова, а с другой стороны, упомянутой и в разоблачениях Опперпута в гельсингфорсских газетах и в Сегодня. Врангель, со свойственной ему осторожностью и взвешенностью суждений, не принял шатиловскую расшифровку этого имени, но нисколько не поколебался солидаризироваться с его общей трактовкой события: все три московских эмиссара Кутепова — чекисты-провокаторы; попытка взрыва — чистая выдумка, розыгрыш, блеф; «убийство» участников покушения — мистификация.

Более сфокусированной оказалась позиция рижской газеты Сегодня. Сообщение о причастности Опперпута к неудачной диверсии заставило ее вернуться к наиболее «демоническому» варианту портрета «сверх-Азефа». Вечером 5 июля она передала новость о судьбе организаторов взрыва со следующей справкой:

Оперпут — это в действительности Александр Оттович Уппениньш, латыш из окрестностей Режицы, бывший агент Чека и ГПУ, работавший под различными кличками — Оперпут, Селянинов, Штауниц и др.

В 1921 г. Оперпут появился в Варшаве и вошел в организацию Савинкова. По делам этой организации он несколько раз переходил в СССР, где, как выяснилось впоследствии, сообщил чекистам все данные о деятельности организации. По доносам Оперпута расстреляно было очень много лиц, не только в Москве и Петербурге, но и во многих городах. В своей провокаторской работе Оперпут не остановился перед тем, чтобы предать в руки красных палачей свою невесту и двух ее сестер. Все трое были расстреляны[336].

В 1922 г. Оперпут выпустил брошюру, в которой с самой циничной откровенностью сам рассказывал о своей провокационной работе.

После этого в течение долгого времени работа Оперпута на пользу Чека и ГПУ шла в полной тишине, а затем весной этого года он появился в Гельсингфорсе и оттуда стал забрасывать многие зарубежные крупные газеты своими предложениями дать разоблачительный материал о деятельности Чека.

В своих письмах в ред. «Сегодня» Оперпут рассказывает, что ГПУ предлагало ему единовременно 125.000 рублей золотом и ежемесячную пенсию в 1000 рублей под условием, чтобы он не приступал к своим разоблачениям[337].

Разоблачения, сделанные на процессе пяти, произвели ошеломляющее действие на эмигрантскую общественность. С одной стороны, поступившие из СССР новости усиливали впечатление большого размаха боевых операций, предпринимаемых Кутеповым под эгидой великого князя. С другой — уяснялись и масштабы провала, постигшего эту деятельность. Особенно смущали покаянные речи подсудимых на процессе пяти, не вязавшиеся с героическими идеалами представителей «активизма» в эмиграции и с утверждениями, что народ, отвергая власть Интернационала, сохраняет верность царской России[385].

Бурные дебаты о провокации и Опперпуте, «Тресте» и книге В. В. Шульгина Три столицы, разразившиеся в начале октября в эмигрантской прессе, были вызваны как раз стремлением дезавуировать картину, складывавшуюся на основании ленинградского процесса пяти. Начата кампания была статьей В. Л. Бурцева «В сетях Г.П.У.», опубликованной в парижском еженедельнике Иллюстрированная Россия и немедленно перепечатанной или отреферированной буквально во всех эмигрантских газетах. Проводя параллели с недавним, дореволюционным прошлым, Бурцев писал о большевиках:

Статья излагала историю предательства Якушева-Федорова и основания «Треста». В ней впервые оглашались сведения, доказывавшие, что сенсационная поездка Шульгина была устроена ГПУ, что воспетая им в его книге организация «контрабандистов», оказавшаяся чекистской мистификацией, была ответственна за арест и гибель Рейли и что бацилла провокации поразила верхи эмигрантского общества глубже и обширнее, чем в свое время азефовщина партию эсеров. Совершенно оглушительной была и другая новость, сообщенная Бурцевым: книга Шульгина была просмотрена чекистами в рукописи перед тем, как автор сдал ее в типографию. «Сенсационная книжка В. В. Шульгина о его тайной поездке в Россию — “Три Столицы” — ныне стала сенсационнейшей: вся она от первой буквы до последней точки проредактирована агентами ГПУ», — отмечала по этому поводу парижская газета Дни[387]. Бурцев упомянул также, что Шульгин безуспешно пытался обнародовать две свои статьи на эту тему, но что редакция газеты (которую Бурцев не назвал) наотрез отказалась их поместить.

В отличие от истории разоблачения Азефа, сенсация на сей раз досталась Бурцеву «в готовом виде», а не в результате самостоятельного, кропотливого расследования[388]. Обнародованная им информация не была секретом для политических верхов эмиграции. Лидеры правого лагеря знали «все» с момента побега Опперпута из советской России и составления им «записок» в Финляндии. Но разглашение этих тайн было сочтено несвоевременным. Опасения А. П. Кутепова и П. Б. Струве, что оно может стать деморализующим фактором в борьбе против советской власти, усилились в связи с началом боевых вылазок в СССР в июне 1927 года. П. Н. Врангель и его окружение отказывались предать дело огласке, понимая, какой урон престижу великого князя она могла бы нанести. Осложняющим фактором была и двусмысленная атмосфера, царившая вокруг Опперпута, который был действительным и, в сущности, единственным источником разоблачительной информации о провокации ГПУ.

В тогдашней расстановке политических сил Бурцев оказывался наиболее уместным кандидатом для оглашения секретов краха «Треста». Он был одинокой политической фигурой, сохранявшей независимость по отношению к существовавшим политическим лагерям и фракциям. Во многом солидаризируясь с левыми партиями и республиканско-демократическими идеалами, он в то же время был пламенным приверженцем тактики террора (для милюковского лагеря неприемлемой), являясь в этом отношении естественным союзником Кутепова и других представителей «активизма». Незадолго до предпринятого им разоблачения «Треста» Бурцев так отозвался в одном из своих интервью на поступавшие сведения о ширившемся антисоветском терроре:

Прошедший всего через несколько недель после этого в Ленинграде процесс по делу пяти монархистов явился для Бурцева неожиданным ударом, поскольку представленные на нем материалы подтверждали заявления советской пропаганды о том, что «террористическая волна» вовсе не возникла в стране стихийно, а была лишь «импортом» контрреволюции. Ознакомившись с записками Опперпута, которые ранее Кутепов предоставил Шульгину[390], Бурцев решил ринуться в бой и в противовес чекистской пропаганде раскрыть беспрецедентную по масштабам провокацию «сверх-Азефов».

О прямой связи между обнародованием истории «Треста» и процессом пяти было сказано в передовой газеты Сегодня:

Та же связь, но по-иному была отмечена в Последних Новостях, которые воспользовались разоблачениями Бурцева для сведения счетов с деятелями и прессой правого лагеря. Резюмируя бурцевскую статью, газета изобразила самое программу террора, принятую в эмиграции «активистами», порождением чекистской провокации:

Во вспыхнувшей полемике одним из самых щекотливых моментов оказалось беглое упоминание Бурцева об отказе некоей газеты вовремя напечатать статьи Шульгина, раскрывавшие роль ГПУ в организации его подпольной поездки в СССР. Шульгин вынужден был послать в Возрождение (из которого он, как и другие близкие к П. Б. Струве лица, ушел в конце августа 1927) следующее объяснение:

Зигзаги судьбы Опперпута отражают драматические коллизии эпохи, демонстрируя мрачную иронию обращений любых определений и характеристик в свою полярную противоположность. Герой и предатель, провокатор и изобличитель провокации, член высшего руководства полуфиктивной организации («теневого правительства») и виновник ее громкого провала, жертва чекистов и изощренный исполнитель их хитроумных сценариев — все эти амплуа оказываются с равным основанием применимы к этому загадочному участнику тайной борьбы вовлеченных в смертельную схватку лагерей. Головокружительные метаморфозы сильнее всего выявились в сфере, сыгравшей, можно сказать, мистически-роковую роль в его жизни. Обвиненный в 1921 году в намерении прибегнуть к ядам в вооруженном выступлении против советской власти, Опперпут в своей брошюре, написанной в тюрьме, объявил себя убежденным противником террора, проводя здесь водораздел между собой и Савинковым. Но в 1926 году Стауницу приходится — по поручению ГПУ — взять на себя роль пламенного адепта террористической деятельности в легендированной организации, в которой развернулась борьба между мнимостью и активизмом. Не проходит и года, как условно принятая на себя роль оказывается для Опперпута жизненной реальностью, высшей проверкой адекватности его гражданских и политических позиций при полном осознании им самим обреченности и бесплодности задуманного подвига. Наряду с М. В. Захарченко Опперпут становится ключевой фигурой в момент перехода кутеповской организации от стагнации, длившейся несколько лет, к боевой тактике террора. Не его вина, что новая стадия оказалась эфемерной, а форма борьбы — неэффективной. Но бесспорно свойственное ему бесстрашие было выдано за малодушие, а его отчаянная решимость и самоотречение представлены как предательство и коварный подлог.

Вообще вся доступная нам история жизни Опперпута после революции кажется цепью неудач. Но именно поэтому было бы неоправданным видеть в нем «флюгер», лишенный сколь-нибудь определенных политических убеждений и принципов. Внутренней психологической причиной его провалов была черта, им самим определенная как склонность к авантюризму. Беспредельное, гипертрофированное прожектерство проявилось в судьбоносные, роковые моменты — весной 1921 года, когда он вынашивал идею наступления повстанческих сил на Москву, и летом 1927 года, когда взялся осуществить свой собственный план взрыва чекистского здания, — но явно были движущей силой и в повседневной жизни. Можно думать, что даже в тюремной камере подлинными мотивами его поступков были не только инстинкт самосохранения и забота о благополучном исходе в чреватой гибелью ситуации, но и безмерное честолюбие и азарт игрока.

Не «шкурные» интересы и соображения, но стремление «опередить» ход событий диктовали ему, человеку беспредельной отваги, принятие того или иного решения.

Бегство в апреле 1927 года не привело к действительному освобождению Опперпута от навязанной ему роли. Он опять оказался связанным — хоть и новым — амплуа, к которому, в сущности, оказался не готов. Инициатива была перехвачена противоположной, враждебной стороной, в неравном поединке выбор того или иного вида оружия принадлежал ей. Самый выход Опперпута «наружу», с публичными заявлениями в печати, был спровоцирован шагами его лубянских врагов, при том что сам он предпочел бы закулисную активность публичным декларациям. В течение всего полуторамесячного пребывания в Гельсингфорсе ему приходилось занимать последовательно оборонительную позицию, оправдываясь — перед лицом дезинформационной атаки, развернутой ГПУ, — за свои прошлые действительные или мнимые грехи и доказывая честность, чистоту и искренность своих помыслов. Содержание разоблачений, сделанных им в прессе, скорее предупреждало о потенциальном вреде, который он мог бы причинить, чем наносило действительный урон противнику. С другой стороны, весь комплекс признаний, которым Опперпут пытался ответить на воздвигнутую против него клевету, оказался бесполезным, будучи подвергнут замалчиванию в результате сложного взаимодействия разнонаправленных векторов политической борьбы.

Что было бы, однако, если ГПУ сбавило бы давление на беглеца и отказалось от травли его в прессе? Предотвратило ли бы это переход Кутепова к террористической программе действий, удержало ли бы Захарченко-Шульц и Опперпута от похода в Россию? Бесспорно, нет. Но тогда становится ясным, сколь призрачной была граница между свободой и несвободой выбора действий у Опперпута в той экстремальной ситуации. Роль апологета террора, первоначально возложенная на него чекистским руководством, не могла не отозваться эхом взрывов на Лубянке и Мойке. Здесь снова подтверждается наблюдение Шульгина, что «провокация заводит самих провокаторов гораздо дальше, чем они этого хотят».

Замечательно и то, что сколь бы неуклюжей — или, наоборот, изобретательной — ни была направленная против Опперпута клевета, в поле ее резонанса «на равных» сходились противоположные полюса — советский и антисоветский (эмигрантский). Непримиримые противники обнаруживали равную степень заинтересованности в ней и равную степень недоверия к ее опровержению.

Какую роль сыграла в этой истории зарубежная русская пресса? Вынести однозначное заключение здесь невозможно: она прошла через широкий спектр интерпретаций, версий и оценок, от глухого замалчивания до самых фантастических искажений истины. При этом, однако, выдвигаемым версиям свойственен был налет гипотетичности, и они обрастали разного рода противоречащими ей «шумами». Существенным «искажающим» фактором — вне зависимости от достоверности или недостоверности сообщаемого — была информация, исходившая из официальных советских источников. Возможности многоканальности были искусно использованы советской пропагандой: по закулисным путям она широко прибегала в своих дезинформационных начинаниях к помощи самых различных общественных флангов в русском Зарубежье. Само по себе разнообразие подключаемых изданий создавало видимость убедительности и авторитетности поставляемых сведений. Но оттого было бы бессмысленным ставить вопрос так, как если бы одна сторона обладала всей суммой правды, монополией на правду, а другая собирала в себе всю мыслимую ложь. Невозможно сказать: ГПУ говорило правду, как невозможно сказать: ГПУ говорило неправду. Истина состоит в том, что ГПУ говорило и правду, и неправду, смешивая их в разных дозах в зависимости от тех или иных целей. Нои в восприятии получаемой информации противоположной стороной слишком значительное место занимала игра политических интересов, чтобы было возможным отделить правду от неправды.

Ни одна другая русская зарубежная газета не отвела столько места и не предложила такого разнообразного, множественного освещения истории с «Трестом», как Сегодня. Находясь в стороне от собственно эмигрантских споров и конфликтов, она, однако, оказалась в эпицентре информационой тайной войны вокруг ликвидации «Треста» и вокруг главного действующего лица этой истории. На страницах рижской газеты сошлись поступавшие с разных сторон версии происходившего. Но эта многоголосность освещения не только чередовалась с моментами осознанного блокирования информации, но и обернулась усилиями по предотвращению обнародования ее в других местах. Сегодня, таким образом, выступило инициатором и дебатов о «Тресте», и их приостановки.

Просачивание сведений о «Тресте» на страницы русской зарубежной прессы в 1927 году стало возможным исключительно благодаря бегству Опперпута и предпринятым им разоблачениям. Оп-перпут — и живой, и мертвый — явился главным катализатором разоблачения «легенды» ГПУ. Но сразу стало очевидным, что оно было обусловлено и регулировалось не одним этим фактором. Процесс оглашения информации о «Тресте» принял «флуктуирующий» характер и состоял из трех «вершин», трех главных этапов. Первый из них совпадаете пребыванием Опперпута в Финляндии и обозначен появлением известия о его бегстве, дезинформационным изображением его биографии в прессе и его опровержениями в Сегодня, за которыми последовало составление записок, предназначавшихся для печати, но не сумевших в нее пробиться. Как и лживые измышления об опперпутовском прошлом, эта невозможность публикации оказалсь результатом взаимодействия ряда причин, одной из которых был начавшийся боевой поход с его непредсказуемыми последствиями, в котором главная роль легла на плечи автора записок. Даже участие Опперпута в диверсии и гибель всех ее участников шлагбаума перед обнародованием опперпутовских показаний не подняли. Потребовались дополнительные стимулы, порожденные столкновением враждующих политических сил, и должен был грянуть политический кризис, выразившийся в поднятии вопросов о целесообразности различных форм вооруженной антисоветской борьбы и о роковой роли провокации в ней, — чтобы история «Треста» проникла на страницы печати, а с нею снова прозвучал голос Опперпута.

Абрамов Ф. Ф. 182

Абызов Ю. И. 260

Атабеков Г. С. 218

Агранов Я. С. 23–26, 28, 50, 173

Адеркас А. Э. 234

Азеф Е. Ф. 69, 152–153, 159, 162, 167, 182,210–211,220, 231, 243–244, 246, 265, 296

Амфитеатров А. В. 204–205, 278, 281–282, 284

Андреев 180

Анненков Б. В. 255

Антонов В. 50, 58

Арапов П. С. 58, 68–69, 92, 122–124, 140, 171–172, 222, 232, 254, 291

Артамонов Ю. А. 49, 59, 103, 120, 122, 138, 146, 158, 284

Артифексов Л. А. 77

Артузов А. X. 9, 24, 50–51, 53–56, 60, 67,72, 137, 148, 173,308

Арцыбашев М. П. 118-119

Белое Дело. Летопись белой борьбы (Берлин) 86-88

Борьба за Россию (Париж) 116–118, 250–251,253-254, 263,267–273, 276, 291

Возрождение (Париж) 72, 75–76, 78–80, 82, 85–91,93,95–97, 111–112, 138, 144–145, 154—155, 166–167, 173, 176, 183–186, 189, 192, 194–195, 201–202, 218, 221, 223, 227–228, 233–234, 247–248, 252, 254, 259–261, 266, 272, 278–279, 281–284, 286, 306, 309

Голос России (Берлин) 32, 37

Дни (Берлин-Париж) 83–84, 89,176, 244, 250, 254–255, 262, 263, 265–266, 273, 286, 300-301

Еженедельник Высшего Монархического Совета 59

Знамя Борьбы (Берлин) 107

Известия (Москва) 29, 57, 93, 143, 194–195, 206, 209, 221,234, 236–240, 272, 301, 307, 309

Иллюстрированная Россия (Париж) 69, 243, 256, 262–263, 290, 302, 305

Красная Газета (Ленинград) 190

Международная Жизнь (Москва) 58, 307

Новое Время (Белград) 75, 234, 249, 255–256, 273

Последние Новости (Париж) 32, 37, 85, 87, 107, 115–116, 118, 144–145, 151–155, 162, 176, 185,190- 192, 194, 219–220, 246–248, 256, 264–266, 284, 290

Правда (Москва) 36, 93–95, 143,191- 194, 206, 237, 301,307, 309

Революционная Россия 217, 232, 254, 286-291

Россия (Белград) 111

Россия (Париж) 104, 233, 248, 252–253, 256–259, 263, 273–278, 282–283, 285, 302-303

Руль (Берлин) 19, 87, 93, ПО, 113–115, 145, 151, 167, 194, 234–235, 248–249, 272, 283, 286

Русская Газета (Париж) 75 Русская Мысль (София-Прага) 86, 252

Русское Время (Париж) 167 Русь (София) 75, 95

Свобода (За Свободу!) (Варшава) 13–15, 19, 26,31,80, 118–119, 151, 167, 254, 289

Сегодня (Рига) 23–25, 53, 84–85, 87–89, 104, 114–115, 152–153, 155–169, 172–173, 176, 182–184, 195,210–216,219, 237-238, 244—246, 255, 259–262, 271, 273, 277, 284, 286, 290–299, 301, 306, 309–311,316

Сегодня Вечером (Рига) 210, 213–215, 290

Слово (Рига) 88,95, 111, 115, 180, 185, 284–286, 299-300

Latwijas Sargs 214

Morning Post 254

The Slavic Review 104

Uusi Suonti 146, 207

Hufvudstadsbladet 145–146, 207, 235, 306

Дмитрий Жуков, «Ключи к “Трем столицам”», в кн.: В. В. Шульгин. Три столицы (Москва: Современник, 1991), с. 455.

С такой фамилией он фигурирует в рижской адресной книге 1925 г.

Ср.: А. Бем, «От Комитета “Союза Возрождения России” в Варшаве», газ. Свобода (Варшава), 1920, 15 декабря, с. 3; «Задачи Комитета Союза Возрождения России в Варшаве», Свобода, 1921, 24 февраля, с. 3–4; Ср/. Красная книга ВЧК. Под ред. М. И. Лациса. Том И-й (Москва, 1922); издание второе, уточненное (Москва: Издательство политической литературы, 1989); Марк Янсен. Суд без суда. 1922 год. Показательный процесс социалистов-революционеров (Москва: Возвращение, 1993), с. 120–121.

П. Селянинов-Опперпут, бывший член Всероссийского Комитета Н.С.З.Р. и С. Народный Союз Защиты Родины и Свободы (Берлин, 1922), с. 10.

Ср.: Борис Беленкин, «Опперпупелинц (Э. О. Опперпут-Стауниц и М. В. Захарченко-Шульц)», в его кн.: Авантюристы великой смуты. Россия XX век: революция, гражданская война, 20-е годы (Москва: Олма-Пресс, 2001), с. 120.

Первым извещением в печати о Союзе была заметка, появившаяся в разгар кронштадтского восстания: «Народный Союз защиты Родины и Свободы», Свобода, 1921, 15 марта, с. 3. См. также его агитационные документы в номерах газеты за 19 марта, с. 3, 22 марта, с. 1, 1 апреля, с. 1. Можно предположить, что заметки в номерах от 7 апреля (с. 1) и от 6 мая (с. 1) составлены были Гомельской организацией и доставлены в варшавскую газету Опперпутом.

«Народный Союз Защиты Родины и Свободы», Свобода, 1921, 19 мая, с. 2–3.

П. Селянинов-Опперпут, цит. еоч., с. 28, 37.

Обстоятельства его ареста изложены в кн.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиграф, 2000), с. 98–99.

П. Селянинов-Опперпут, цит. соч. Ср. мемуарный очерк И. Микулича «Савинков и Опперпут» {Новый Журнал, кн. 75 (1964), с. 185–194), где содержатся неточности и, в частности, подпольная кличка Опперпута дана в неверном виде (Смолянинов — вместо Селянинов).

Борис Беленкин, «Оппернупелинц (Э. О. Опперпут-Стауниц и М. В. Захарченко-Шульц)», с. 121.

«Перевод радиотелеграммы Народного Комиссара по Иностранным делам <Чичерина> г. Скирмунту, польскому Министру Иностранных дел. 4 июля 1921 г.», Советская Россия и Польша (Москва: Издание Народного Комиссариата по Иностранным делам, Сентябрь 1921 год), с. 26–30.

«Ответная нота Чичерину от Польского правительства», Свобода, 1921, 16 июля, с. 3.

Советская Россия и Польша, с. 79–82. Ср. разбор этой брошюры в статье: «О красной книге», Свобода, 1921, 13 октября, с. 2–3. В ней, в частности, говорилось:

«Протокол чрезвычайки опорочен уже тем самым, что составлен в чрезвычайке. Иначе думать значило бы признать за чрезвычайками значение правовых судебных учреждений.

Основываясь на вышеизложенном, мы не можем признать силы юридического доказательства ни за одной из приведенных советскими дипломатами выписок из протоколов: допросов Опперпута-Упелиниа и других лиц».

В печати сообщение о Съезде и его решениях появилось впервые во второй половине июня. См.: «Положение в Сов. России. Революционное движение», Свобода, 1921, 18 июня, с. 1. См. также: «Положение в Сов. России. В Нар. Союзе Защиты Родины и Свободы», Свобода, 1921, 22 июня, с. 1; Борис Савинков, «Об одной программе», Свобода, 1921,28 июня, с. 1; «Положение в Сов. Рос-сии. Революционное движение», Свобода, 1921, 3 июля, с. 2; «Обзор русской печати. Загадочный случай с газетой “Руль”», Свобода, 1921, 5 июля, с. 2.

«Выписка из протокола опроса представителя Саратовского, Самарского и Тамбовского Комитетов Народного Союза Защиты Родины и Свободы на Съезде в Варшаве 13 июля Ремезникова Анатолия Владимировича (кличка Самарин)», Советская Россия и Польша, с. 88.

«Выписка из протокола опроса Оперпута-Упелинца от 25 июня 1921 года», Советская Россия и Польша, с. 82–83. Следует отметить, что применение отравляющих веществ не было необычной практикой в ходе Гражданской войны. Ими, например, воспользовался Тухачевский при подавлении крестьянского движения.

В печати она впервые была высказана в мае 1927 г.

Джон Стюарт Дюррант, «По материалам архива Д. В. Философова», Лица. Биографический альманах. 5 (Москва — С. Петербург: Феникс, АШепеит, 1994), с. 458.

Виталий Шенталинский, «Свой среди своих. Савинков на Лубянке», Новый Мир, 1996, № 7, с. 175–176; Виталий Шенталинский. Донос на Сократа (Москва: Формика-С, 2001), с. 105–106. Выдержки из письма приведены также в статье: Борис Беленкин, «Опперпупелинц (Э. О. Опперпут-Стауниц и М. В. Захарченко-Шульц)», с. 121.

«Опперпуто себе самом (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства из СССР)», Сегодня (Рига), 1927, 30 октября, с. 3.

Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll, Box 300, folder 1, «Записки Опперпута» (машинопись), с. 4.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом. (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР). Как я стал чекистом», Сегодня, 1927, 2 ноября, с. 3.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом». Там же.

Там же.

«Раскрытые заговоры. Выдержки из доклада Всероссийской Чрезвычайной Комиссии о раскрытых и ликвидированных на территории Р.С.Ф.С.Р. заговорах против Советской власти в период мая и июня месяцев 1921 г.», Известия (Москва), 1921,24 июля, с. 2. Ср.: «Доклад В.Ч.К. о “заговорах”», Свобода, 1921, 3 августа, с. 1 и Полковник Гнилорыбов, «Письмо в Редакцию», Свобода, 4 августа, с. 2.

Георгий Миронов. «Начальник террора» («Заговор Таганцева»). Документальная повесть (Москва: Грабарь, 1993), с. 35. Свое требование о публикации опровержения Таганцев выдвинул после помещения доклада ВЧК в советской печати (24 июля) и перепечатки его в варшавской Свободе 4 августа — в середине августа, то есть в самом конце следствия, за несколько дней до своего расстрела. См.: Георгий Миронов. Цит. соч., с. 37.

Георгий Миронов. Цит. соч., с. 121–122.

Об обстоятельствах получения показаний от В. Н. Таганцева на следствии, проводимом Аграновым, см.: С., «Таганцевский заговор» (публикация И. Вознесенского), Звенья. Исторический альманах. Вып. 1 (Москва: Прогресс-Фе-никс-АОгепеит, 1991), с. 466–471.

П. Селянинов-Опперпут. Цит. соч., с. 60. Арестованный руководитель врангелевской военной организации в Петрограде лейтенант Лебедев упомянут в сообщении ВЧК от 29 августа «От Всероссийской Чрезвычайной Комиссии. Сообщение о раскрытии в Петрограде заговора против Советской власти», Известия, 1921, 31 августа, с. 2.

«Именно Эльвенгрену, по свидетельству допрошенного петроградскими следователями А. О. Опперпута, удалось объединить все разношерстные петроградские и кронштадтские организации за месяц до восстания и создать “единый тактический центр”, т. е. добиться своего назначения главнокомандующим всеми вооруженными силами этих организаций на случай восстания,» — пишет Г. Е. Миронов по поводу Кронштадтского восстания в марте 1921 г. См.: Георгий Миронов. Цит. сеч., с. 104.

В. Ю. Черняев, «Финляндский след в “деле Таганцева”», Россия и Финляндия в XXвеке. К 80-летию независимости Финляндской Республики (С.-Петербург: Европейский Дом, Vaduz-Liechtenstein: Topos Verlag, 1997), с. 192. Рискнем высказать предположение, что особая настойчивость чекистов в установлении савинковско-эльвенгреновских связей с кронштадтцами была спровоцирована концовкой заметки «Почему пал Кронштадт», содержавшей изложение беседы с «полковником Эльвенгреном, представителем Эвакуационного Комитета на Севере России» и напечатанной в газете Свобода 20 апреля 1921 г. (с. 2): «Следует отметить еще слух, упорно державшийся в Петрограде, о том, что Б. В. Савинков прибыл из Москвы в Петроград, чтобы лично руководить движением». В Свободе была напечатана и другая заметка на близкую тему, несомненно обратившая внимание следователей-чекистов. В ней говорилось о том, что погибший Ю. П. Герман выступал связным между петроградским подпольем и Народным Союзом Защиты Родины и Свободы. См.: «Борьба с революционным движением (От нашего Гельсингфорсского корреспондента)», Свобода. 1921, 22 июня, с. 1.

Н. А., «Русские политические организации в Польше», Голос России (Берлин), 1921, 16 сентября, с. 2; 1 октября, с. 2; 6 октября, с. 2; 25 октября, с. 2; 26 октября, с. 2; 28 октября, с. 2.

Атаман Искра (И. А. Лохвицкий). То, что было… (Берлин, 1922).

См.: «Атаман Искра», Последние Новости (Париж), 1921, 28 сентября, с. 3; «Заявление ат. Искры», Последние Новости, 1921, 19 октября, с. 1.

См.: «Сводка разных сведений № 4, составленная военным агентом в Дании Потоцким», Hoover Institution Archives, Alexis A. von Lampe Papers, Box 2.

См.: Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Том IV. Апрель 1921 г. — май 1926 г. (Москва: Наука, 1966), с. 30–32.

Борис Беленкин, цит. соч., с. 122.

См.: Георгий Миронов. Цит. соч.> с. 47–48.

«От коллегии Объединенного Государственного Политического Управления», Правда (Москва), 1927, 10 июня, с. 2. Об Эльвенгрене (Юрье Элфвенг-рене) см. в кн.: М. А. Таргиайнен. Ингерманландский излом. Борьба ингерманланд-ских финнов в гражданской войне на Северо-Западе России (1918–1920 гг.) (С.-Петербург: Дмитрий Буланин, 2001).

В июле 1921 г. в Голосе России и Последних Новостях появилось сообщение о происшедшем у Савинкова хищении из несгораемого шкафа документов и ценностей на огромную сумму. 27 июля Савинков напечатал в Свободе «Открытое письмо Милюкову», в котором опровергал это сообщение и назвал его «от начала до конца ложью» (ср.: «Печать», Последние Новости (Париж), 1921, 31 июля, с. 2.). Данный рассказ Опперпута призван был дезавуировать опровержение Савинкова.

Ср. показания С. Э. Павловского, данные им на Лубянке в 1923 г.:

«В конце Пасхи 1921 г. в Столбцы прибыл из России Селянинов (Оперпуг-Упельниц) вместе с каким-то командиром полка. Они ехали в Варшаву к Вик-т<ору> С<авинкову>. Селянинов посвятил меня в свою работу, и когда я заявил ему, что в скором времени собираюсь идти в Россию, он дал мне соответствующие явки.

Селянинов произвел на меня самое приятное впечатление. Видно было, что он все близко принимает к сердцу и большие надежды он возлагал на помощь ЦК НСЗРиС в Варшаве. Вечером на следующий день по прибытии из России Селянинов уехал в Варшаву». — «Из показаний полковника С. Павловского», Борис Савинков на Лубянке. Документы. Научный редактор А. Л. Литвин (Москва: Росспэн, 2001), с. 288–289.

Письмо Маклакова к Бахметеву, Париж, 9 сентября 1921 г. См.: «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев — В. А. Маклаков. Переписка. 1919–1951. В 3 томах. Том 1. Август 1919 — сентябрь 1921. Общая редакция, вступительная статья, комментарии д-ра исторических наук О. В. Будницкого. Предисловие профессора Т. Эммонса (Москва-Стэнфорд: РОССПЭН, Издательство Гуверовского института, 2001), с. 486–487.

Об источниках и качестве разведывательной информации, поставлявшейся Савинковым польскому Генштабу и французской разведке, ср. данные, основанные на архивных документах и подтверждающие свидетельство Опперпута: Геннадий Матвеев, «Жертва польского русофобства», Родина, 1994, № 12, с. 115.

Т. е. до первой поездки в Варшаву.

Борис Беленкин, цит. соч., с. 121.

«Из показаний полковника Орлова. Подробное описание моего пребывания в Польше с 1920 года по 1921 год». 7 апреля 1922 г. В кн.: Борис Савинков на Лубянке. Документы, с. 272.

Г. Семенов (Васильев). Военная и боевая работа Партии Социалистов-Революционеров за 1917—18 г.г. (Берлин: Типография Г. Германн, 1922). Текст в брошюре датирован 2 декабря 1921 года, а предисловие к ней — февралем 1922.

См.: Марк Янсен. Суд без суда. 1922 год. Показательный процесс социалистов-революционеров, с. 44–45.

Г. Семенов (Васильев). Военная и боевая работа Партии Социалистов-Революционеров за 1917—18 г.г. (<Москва:> Гос. издательство, 1922).

Письмо приведено в статье: Дмитрий Жуков, «Ключи к “Трем столицам”», в кн.: В. В. Шульгин. Три столицы (Москва: Современник, 1991), с. 424. См. также: Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы. Под ред. профессора А. Ф. Киселева (Москва: Владос, 1999), с. 771; Natalie Grant, «Deception on a Grand Scale», International Journal of Intelligence and Counterintelligence, vol. 1, № 4 (1986), pp. 54–56.

Cp.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиг-раф, 2000), с. 113.

Т. Гладков по этому поводу туманно замечает: «Просто за монархические взгляды (не высказываемые, разумеется, в форме пропаганды), контрразведка во времена Артузова никого не арестовывала. А вот легкомыслие, сродни хлестаковскому, и тогда, и ранее, и в последующие годы, в том числе и нынешние, не одного человека, и не обязательно плохого, заводило и в Бутырку, и в Кресты, и в Лефортово». — См.: Теодор Гладков. Цит. соч., с. 103. По сведениям Д. Жукова, следствие по делу Якушева вел, как и следствие по делу Опперпу-та, Агранов. См.: Дмитрий Жуков, цит. соч., с. 426.

См.: А. А. Папчинский, М. А. Тумшис. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК (Москва: Современник, 2001), с. 250.

См.: Теодор Гладков. Цит. соч., с. 104–109; Владимир Антонов, Владимир Карпов. Тайные информаторы Кремля (Москва: Гея итэрум, 2001), с. 27–28. Ср. о послереволюционном периоде его биографии в статье: И. Пушкарева, 3.Перегудова, «В. Ф. Джунковский и его воспоминания», в кн.: В. Ф. Джунковский. Воспоминания. В двух томах. Под общей ред. А. Л. Паниной. Том 1 (Москва: Издательство имени Сабашниковых, 1997), с. 22–23.

См., в частности: Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки (Москва, 1999), с. 189.

Сегодня, 1927, 17 мая, с. 2; Борис Беленкин, «Опперпупелинц (Э. О. Оп-перпуг-Стауниц и М. В. Захарченко-Шульц)», с. 118.

Как признают современные исследователи, «в более ранних публикациях были слишком переоценены патриотические чувства Якушева, с одной стороны, а с другой — силы “обаяния” Дзержинского, Менжинского, Артузова, сумевших уговорить работать Якушева на советскую контрразведку. К нему, хоть и обезвреженному, но опасному врагу Советской власти, предпринимались и другие, более жесткие методы воздействия. Сам факт того, что в агентурную сеть КРО он попал из камеры смертников, ибо Якушеву за его преступления грозила смертная казнь, говорит о многом». — А. А. Папчинский, М. А. Тум-шис. Цит. соч., с. 250–251. Следует добавить, что ряд членов МОЦР сразу был расстрелян, в то время как Якушев продолжал подвергаться обработке со стороны чекистов. См.: Дмитрий Жуков, цит. соч., с. 425. Эта ситуация напоминает разгром Западной организации НСЗРС и судьбу ее руководителя Опперпута, также избежавшего расстрела, в отличие от многих рядовых членов. С другой стороны, по утверждению Б. Беленкина, «из чекистских источников следует, что провинность Якушева, за которую того арестовали в 1921 году, была совершенно незначительна». — Борис Беленкин, цит. соч., с. 126.

Р. Врага, «“Трест”», Возрождение, тетрадь 7 (январь — февраль 1950), с. 121–122.

«Записки Опперпута». — Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1.

Лев Никулин. «Мертвая зыбь. Роман», в кн.: Лев Никулин. Избранные произведения, том 2 (Москва, Художественная Литература, 1979), с. 337.

Т. Гладков и Н. Зайцев замечают, что воспоминания Опперпута были изданы в Берлине «с ведома ГПУ, чтобы изобличить савинковцев и отрезать от них Опперпута». — Теодор Гладков, Николай Зайцев. Ия ему не могу не верить… Изд. 2-е, доп. (Москва: Издательство политической литературы, 1986), с. 75.

«Кажется странной идея взять на службу, пользоваться услугами, доверять свои тайны человеку, который готовился отравить цианистым калием личный состав частей Красной Армии, человека, склонного “к резкой смене настроения”!» — Борис Беленкин, цит. сон., с. 126.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом. (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР). Как я стал чекистом», Сегодня, 1927, 2 ноября, с. 3.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 81–82; ср.: Теодор Гладков. Цит. соч., с. 96–98, 109–110.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 81; ср.: Теодор Гладков. Цит. соч., с. 100–102. Ср.: «Заместителем Якушева по финансовым делам было решено сделать агента ВЧК — бывшего царского офицера Опперпута, под фамилией Стауниц. Это назначение оказалось серьезным просчетом Артузова, не принявшего во внимание авантюризм и неустойчивость характера Опперпута. — «Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы (Москва: Международные отношения, 1996), с. 115 (автор главы — С. М. Голубев).

Соответствующее постановление ВЧК датировано 28 февраля 1922. См.: Борис Беленкин, цит. соч., с. 126.

«Записки Опперпута». — Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1, c. 4–6.

По утверждению A. Здановича, именно Сосновский склонил Опперпута к сотрудничеству с чекистами. См.: Александр Зданович, «Свой или чужой? — Свой!», в кн.: Тайные операции российских спецслужб с IX по XXI век (Москва: Гелеос, 2000), с. 209.

А. А. Папчинский, М. А. Тумшис. Цит. соч., с. 243–244. Ср.: Александр Зданович. Свои и чужие — интриги разведки (Москва: ОЛМА-ПРЕСС, 2002), с. 223–240; Теодор Гладков. Цит. соч., с. 89; 522–523.

А. И. Колпакиди, Д. П. Прохоров. Внешняя разведка России (С.-Петербург Нева — Москва: Олма-Пресс, 2001), с. 348–349. См. также: Александр Колпакиди, Дмитрий Прохоров. КГБ: Спецоперации советской разведки (Москва: ACT, 2000), с. 541–548; Теодор Гладков. Цит. сон., с. 422–425; Алексей Полянский. Ежов. История «железного» сталинского наркома (Москва: «Вече», «АРИА-АиФ», 2001), с. 143–144; Павел Судоплатов. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля (Москва: Гея, 1996), с. 68.

См.: В., «“Ценное” приобретение третьей эмиграции», Возрождение, 1930, 9 августа, с. 3; «Из воспоминаний Б. Ф. Лаго» (1930), Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы. Под ред. профессора А. Ф. Киселева (Москва: Владос, 1999), с. 635–637.

Ср.: Владимир Антонов, Владимир Карпов. Тайные информаторы Кремля, с. 31–32; 40–41.

А. Романский, «Фашизм и белая эмиграция», Международная Жизнь. Издание Народного Комиссариата Иностранных Дел (Москва), 1922, № 17 (135), 31 декабря, с. 28.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 115.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы (Канада: Заря, 1974), с. 8; Natalie Grant, «Deception on a Grand Scale», p. 58.

P. Врага, «“Трест”», Возрождение, тетрадь 7, с. 126. Ср.: Б. Николаевский, «Уроки “Треста”», Народная Правда (Париж), № 7–8 (май 1950), с. 21–26.

XXX <С. Войцеховский>, «Легенды и действительность. Материалы о “Тресте”», Возрождение, тетрадь 15 (май — июнь 1951), с. 128.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 87.

А. А. Папчинский, М. А. Тумшис. Цит. соч., с. 251–252; Владимир Мерзляков, «КРО ОГПУ: Люди и судьбы двадцатых (Попытка осмысления спустя десятилетия)», в кн.: Тайные операции российских спецслужб с IXпо XXIвек (Москва: Гелеос, 2000), с. 230; ср.: Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки, с. 181.

Владимир Козлитин. Русская и украинская эмиграция в Югославии 1919–1945 (Харьков: РА, 1996), с. 242.

Richard Pipes. Struve: Liberal on the Right, 1905–1944 (Cambridge, Mass, and London, England: Harvard University Press, 1980), pp. 367–371; Ричард Пайпс. Струве: правый либерал. 1905–1944 (Москва: Московская школа политических исследований, 2001), с. 258–262.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 82–83; Дмитрий Жуков, цит. соч., с. 426.

Генрих Иоффе, «“Трест” каким он был», Московские Новости, 1997, 27 июля — 3 августа, с. 23.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 116.

XXX <С. Л. Войцеховский>, цит. соч., с. 120.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы (Канада: Заря, 1974), с. 8.

Владимир Козлитин. Русская и украинская эмиграция в Югославии 1919–1945, с. 242.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 117. Ср. рассказ Радковича и Захарченко, приведенный в статье: Н. Виноградов, «Правда о свидании болыиевицкого агента Якушева-Федорова с великим князем Николаем Николаевичем», Возрождение, тетрадь 48 (декабрь 1955), с. 114–117. См. также: Paul W. Blackstock. The Secret Road to World War Two. Soviet Versus Western Intelligence 1921–1939 (Chicago: Quadrangle Books, 1969), p. 50–56.

Лев Никулин. Цит. соч., с. 157–158.

П. Селянинов-Опперпут, бывший член Всероссийского Комитета Н.С.З.Р. и С. Народный Союз Защиты Родины и Свободы (Берлин, 1922), с. 4.

По словам чекиста-ветерана В. Мерзлякова, Кутепов, «поверив в реальность “Треста”, был “утвержден” его полномочным представителем в Париже и подробно информировал Москву о развитии ситуации в Европе». См.: Владимир Мерзляков, «КРО ОГПУ: люди и судьбы двадцатых (Попытка осмысления спустя десятилетия)», в кн.: Тайные операции российских спецслужб с IXпо XXI век, с. 232.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки, с. 119.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки, с. 117; ср.: С. Л. Войцеховский. Цит. соч., с. 51.

См.: «Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки, с. 119; И. Петров <Тойво Вяха>, «Особое задание», Особое задание (Москва: Московский Рабочий, 1977), с. 284–299. Для ясности следует подчеркнуть, что формально Тойво Вяха состоял на финской, а не на советской пограничной службе.

«Из докладной записки помощника начальника КРО ОГПУ В. А. Стырне начальнику КРО ОГПУ А. X. Артузову о контрразведывательных операциях “Ярославец” и “Трест”. 5 февраля 1925», Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы, с. 33–34.

XXX <С. Л. Войцеховский>, цит. соч., с. 127.

Там же, с. 127. Сходным образом — как в высшей степени настороженное — характеризует Н.И. Виноградов (оппонент Войцеховского) и отношение к «Тресту» М. В. Захарченко. См.: Н. Виноградов, «Правда о свидании больше-вицкого агента Якушева-Федорова с великим князем Николаем Николаевичем», с. 109–118.

Теодор Гладков. Цит. соч., с. 126–127; И. Савкин, В. Козловский, «Евразийское будущее России», Ступени. Философский журнал (С.-Петербург), 1992, № 2(5), с. 102–105.

XXX <С. Л. Войцеховский>, цит. соч., с. 129. Войцеховский в этой статье, говоря об Арапове, пользуется его конспиративным именем Шмидт; этот псевдоним раскрыт им в его книге Трест, с. 56.

«Операция "Трест"», Очерки истории российской внешней разведки, с. 118—119; Лев Никулин. Цит. соч., с. 290. Никулин добавляет, что Арапов, переживший идейный перелом, высоко оценил успехи советской страны и осуждал белую эмиграцию (с. 187).

Ирина Шевеленко, «К истории евразийского раскола 1929 года», Thèmes and Variations. In Honor of Lazar Fleihsman. Темы и вариации. Сборник статей и материалов к 50-летию Лазаря Флейшмана. Ed. by Konstantin Polivanov, Irina Sheve-lenko, Andrey Ustinov (Stanford Slavic Studies. Vol. 8), Stanford, 1994, c. 382–383.

В. Л. Бурцев, «Не Азефы, a сверхазефы. Большевицкие провокаторы в России и за границей», Иллюстрированная Россия^ 1931, № 47, 14 ноября, с. 2; B. Л. Бурцев. Боритесь с ГПУ!(Париж, Издание Общего Дела, 1932), с. 12–17.

Святослав Рыбас. Генерал Кутепов (Москва: Олма-Пресс, 2000), с. 189. Ср.: C. Л. Войцеховский. Цит. соч., с. 57.

Hoover Institution Archives. Vrangel Coll. Box 144, file № 27, p. 1794.

Письмо А. Федорова к Врангелю от 11 февраля 1925 г. Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 351–355.

Там же, л. 356.

Там же, л. 347–350.

Н. Кичкасов. Белогвардейский террор против СССР. По материалам процесса пяти монархистов-террористов (Москва: Издание Народного Комиссариата по Иностранным Делам, 1928), с. 29–30.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 169–170; Теодор Гладков. Цит. соч., с. 231.

Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки, с. 122–123.

Лев Никулин, Цит. соч., с. 269.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч., с. 178; Теодор Гладков. Цит. соч., с. 247.

Лев Никулин. Цит. соч._у с. 270.

Ср.: «Тайна капитана Райли», Возрождение (Париж), 1925,18 декабря, с. 1; Бор. Суворин, «Sidney George Reüly», Возрождение, 1925, 22 декабря, с. 2.

Теодор Гладков, Николай Зайцев. Цит. соч._у с. 181–182,171; Теодор Гладков. Цит. сон., с. 251–252.

Дмитрий Жуков, «Ключи к “Трем столицам”», в кн.: В. В. Шульгин. Три столицы (Москва: Современник, 1991), с. 456.

Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 5 августа, с. 2.

Там же.

В. В. Шульгин. Три столицы. Путешествие в красную Россию (<Берлин:> К-во «Медный Всадник», < 1927>), с. 7–8.

«В отчете <чекистов> о впечатлениях Шульгина сообщалось, что он “глубоко потрясен всем тем, что ему пришлось увидеть на первых порах, и той громадной разницей, которая произошла в культурном отношении”. На оперативном совещании В. Р. Менжинский высказал мысль предложить видному монархисту написать книгу об обновленной России, какую он увидел своими глазами». — Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки (Москва, 1999), с. 194. Ср. статью В. Шульгина о советской России «Хуже быть не может» — последнюю статью его перед поездкой, появившуюся в Возрождении 18 сентября 1925 г.

В. А. Лазаревский в это время был выпускающим редактором в газете Возрождение, и письмо к П. Б. Струве Шульгин переслал через него.

Hoover Institution Archives, Gleb Struve Papers, Box 136, folder 15. Опубл.: Глеб Струве, «Дела давно минувших дней. О “Тресте” и В. В. Шульгине», Русская Мысль, 1960, 17 декабря, с. 2.

См.: «Чествование П. Б. Струве в Варшаве», Возрождение, 1926, 27 июня, с. 1; Горский <С. Л. Войцеховский (?)>, «Письма из Варшавы. П. Б. Струве в “Русском Доме”», Возрождение, 1926, 30 июня, с. 2. См. также: «В Русской Колонии. Доклад проф. П. Б. Струве», За Свободу! 1926, 26 июня, с. 3.

С. Войцеховский, «П. Б. Струве в Варшаве. Из истории “Треста”», Возрождение, тетрадь 9 (май — июнь 1950), с. 140–141; С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы (Канада: Заря, 1974), с. 50, 57.

С. Войцеховский, «П. Б. Струве в Варшаве», с. 139–149; С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 86–94; Richard Pipes. Struve: Liberal on the Right, 1905–1944 (Cambridge, Mass, and London, England: Harvard University Press, 1980), pp. 386–387; Ричард Пайпс. Струве: правый либерал. 1905–1944 (Москва: Московская школа политических исследований, 2001), с. 481.

С. Войцеховский, «Две задачи русского Зарубежья», Возрождение, 1926, 31 августа, с. 2; ср.: П. Струве, «Дневник политика. 74. По поводу статьи С. Вой-цеховского», там же, с. 1. Осенью корреспондентские заметки из Польши, по всей видимости, принадлежащие Войцеховскому, появлялись в Возрождении без подписи. С 10 апреля 1927 г. он выступал там за подписью W.

ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп.1, № 19 (Письма Чебышеву), л. 39.

«Левые мысли правого монархиста», Дни(Париж), 1926, 18 июля, с. 1. Изложив в рижской газете Сегодня заметку Дней о докладе «смелого путешественника», А. А. Яблоновский первым сообщил о том, что этот неназванный путешественник пишет сейчас целую книгу о своих приключениях. См.: Александр Яблоновский, «Бодрое слово», Сегодня, 1926, 25 июля, с. 2.

Письмо В. В. Шульгина к В. А. Лазаревскому, 29 июля 1926. С. Эпольф — в Прагу. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 11, folder 20.

Письмо В. В. Шульгина к В. A. Лазаревскому, 29 июля 1926. Там же.

Письмо В. В. Шульгина к П. Струве, 11 сентября 1926. Там же.

В. Шульгин, «Как я побывал в советском Киеве», Возрождение, 1926, 7 октября, с. 2.

«Как В. В. Шульгин побывал в Советской России. 2. Конечная станция», Сегодня, 1926, 12 октября, с. 3. Эта заметка сопровождалась редакционным примечанием: «Приводим из парижского “Возрождения” дальнейшие отрывки из статьи В. В. Шульгина», — выглядевшим странно, так как до этого никаких фрагментов новой книги в этой рижской газете не появлялось.

Письмо Шульгина в редакцию газ. «Сегодня», 15 октября 1926. Копия. Hoover Institution Archives, Gleb Struve Papers, Box 136, folder 15.

«Первые впечатления В. В. Шульгина в СССР», Сегодня, 1926, 20 октября, с. 3.

В. Шульгин, «День на Подоле в Киеве. Нелегальная поездка В. Шульгина в Сов. Россию», Слово, 1926, 17 октября, с. 2; В. Шульгин, «День в Киеве». 18–20 октября, с. 2; В. Шульгин, «Слежка за В. Шульгиным в Киеве. Тревожные впечатления В. В. Шульгина», 21–26, 28 октября.

В. В. Шульгин, «Контрабандисты (Отрывки из впечатлений)», Белое Дело. I. Летопись белой борьбы. Материалы, собранные и разработанные бароном П. Н. Врангелем, герцогом Г. Н. Лейхтенбергским и светл. князем А. П. Ливеном. Под редакцией А. А. фон-Лампе (<Берлин>: «Медный всадник», 1926), с. 159–202.

См. объявление о его появлении: Слово, 1926, 10 ноября, с. 8.

«В. В. Шульгин в Сов. России», Сегодня, 1926, 10 ноября, с. 5; И ноября, с. 4.

«О чем пишут», Дни, 1926,19 ноября, с. 2. В заметке было подчеркнуто, что аналогичные места из доклада Шульгина газета Дни обнародовала первой — еще в июле.

В. Шульгин, «Письмо в редакцию»; А. фон Лампе, «Письмо в редакцию», Дни, 1926, 28 ноября, с. 3.

Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 11, folder 20.

С. Войцеховский, «П. Б. Струве в Варшаве», с. 139–149; С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 86–94. Одним из тех, кому была доверена эта работа, стал «поручик Ч.» (или «поручик X.»), как-его называет мемуарист. Это был В. С. Чихачев, в Гражданскую войну участник шульгинской «Азбуки» (см.: «К истории осведомительной организации “Азбука” (Из коллекции П. Н. Врангеля Архива Гуверовского института)». Вводная статья, подготовка текста и комментарии В. Г. Бортневского, Русское прошлое. Историкодокументальный альманах. Кн. 4 (Спб.: Logos, 1993), с. 185), впоследствии поэт, занявший довольно заметное место в литературной жизни русской межвоенной Варшавы.

Письмо варшавского книгоиздательства «Добро» в Администрацию газеты «Возрождение», Варшава, 20 октября 1926. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 27, folder 7.

Речь идет о поездке племянника Врангеля евразийце П. С. Арапове в Москву в 1924 г.

Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 8 августа, с. 2.

М. Ольшевец, «Десятый белоэмигрантский…», Известия, 1926, 27 ноября, с. 3.

17 октября в софийской газете Русь появилась заметка, сообщавшая, что в связи с появлением в Возрождении шульгинских статей «Как я побывал в советском Киеве» ОГПУ назначило расследование поездки Шульгина и заслушало доклад М. А. Трилиссера по этому вопросу. См.: «Дело В. В. Шульгина», Русь, 1926, 27 октября, с. 2.

Михаил Кольцов, «Дворянин на родине», Правда (Москва), 1926,13 ноября, с. 2. Статья Кольцова была изложена в заметке: «В советской печати», Русь, 1926, 25 ноября, с. 2.

В. Шульгин, «Все как было, только хуже», Возрождение, 1926, 28 ноября, с. 2.

См. объявление в рижской газете «Слово» 31 января 1927, с. 8.

В. В. Шульгин. Три столицы. Путешествие в красную Россию (<Берлин:> К-во «Медный Всадник», <1927>), с. 304.

В. В. Шульгин. Там же, с. 70–71.

См.: В. Шульгин, «Сущность фашизма», Возрождение, 1925,14 августа, с. 2; В. Шульгин, «Киль», там же, 1 сентября, с. 2. См. также: В. Шульгин, «Дисциплина», там же, 20 июня, с. 3; В. Шульгин, «“Отвратное, но неотвратимое” (о теоретической идее народоправства)», там же, 19 июля, с. 1.

См.: Петр Струве, «Дневник политика. 35. Значение и значительность Муссолини и фашизма», Возрождение, 1925, 19 декабря, с. 1.

Ср.: К. Зайцев, «Некритическим поклонникам фашизма» и Вячеслав Новиков, «Фашизм и его государственное строительство», Возрождение, 1925,1 декабря, с. 1 и 2. В декабре 1925 — июне 1926 цикл статей о Муссолини и фашизме опубликовал в газете И. А. Ильин (под псевдонимом Ивер).

В. В. Шульгин. Три столицы. Путешествие в красную Россию, с. 308–311 (гл. XVIII, «Домик»).

Аллюзию на этот эпизод Дм. Жуков находит в романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». См.: Дмитрий Жуков, «Ключи к “Трем столицам”», в кн.: В. В. Шульгин. Три столицы (Москва: Современник, 1991), с. 446. Задолго до него, об этом же и о том, что роман «Двенадцать стульев» — советская пародия на книгу Шульгина, писал Р. Врага С. Л. Войцеховскому 20 июля 1961 г. См.: Hoover Institution Archives, S. L. Voitsekhovskii Papers, Box 3. Cp.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиграф, 2000), с. 113.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 10–11.

«В. В. Шульгин о своей поездке в Советскую Россию. Послесловие к “Трем Столицам”», Россия, № 8, 1927, 15 октября, с. 2.

«В. В. Шульгин о своей поездке в СССР. Послесловие к “Трем Столицам”», Россия (Париж), № 8, 1927, 15 октября, с. 2; Сегодня (Рига), 1927, 19 октября, с. 3. См. также: V. Shulgin, «How I Was Hoodwinked by the Bolsheviks», The Slavic Review, Vol. VI, No. 18 (March 1928), p. 505–519.

На это имя (Э. Э. Шмидт) «контрабандисты» в книге выдали автору документы при пересечении им границы.

Об этой организации, бывшей своеобразным «кадетским» двойником монархического «Треста» см.: Д. Л. Голинков. Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 2. Изд. 3, доп. (Москва: Издательство политической литературы, 1980), с. 181–182; Г. Ф. Барихновский. Идейно-политический крах белоэмигра-ции и разгром внутренней контрреволюции (1921–1924 гг.) (Ленинград: Издательство Ленинградского университета, 1978), с. 33–35.

См.: «За кулисами Киевского процесса», Последние Новости, 1924, 13 мая, с. 2 (изложение статьи о А. Г. Москвиче из левоэсеровского журнала Знамя Борьбы). Ср. о нем также: Дело Киевского Областного Центра Действия. (<Киев>: Юридическое издательство НКЮ УССР, 1927), с. 196, 327, 328, 338, 374; 593–596; 724.

Ср. о расплодившихся в советское время аббревиатурах в монографии А. М. Селищева «Язык революционной эпохи» (Москва, 1926; 1928).

Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 150, file № 40, p. 381. Cp.: H. В. Серебренников. Гимн России «Боже! Царя храни!..» Приложение к серийному изданию «Литературный текст: проблемы и методы исследования» (Тверь, 2002).

Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 150, file № 40, p. 438–442.

См.: Kh. Павел Долгорукий, «Неделя во власти ГПУ», Руль, 30 сентября 1924, с. 2–3; 2 октября, с. 2; 7 октября, с. 2–3; 10 октября, с. 2–3; 14 октября, с. 2–3; 18 октября, с. 2; 23 октября, с. 2–3; 24 октября, с. 2–3.

«Арест князя Павла Долгорукого в сов. России», Слово (Рига), 1926, 9 декабря, с. 4.

Ал. Ксюнин, «Заметки», Россия (Белград), 1926, № 15, 19 декабря, с. 2.

«Судьба князя Долгорукова», Слово, 1927, 23 февраля, с. 1.

Александр Яблоновский, «Слухи», Возрождение, 1927, 26 февраля, с. 2.

Петр Струве, «Дневник политика. 120. Книга о воскресающей России», Возрождение, 1927, 28 января, с. 1.

«Поездка в Россию», Руль. 1927, 28 января, с. 1.

Там же.

И. Гессен, «Три столицы», Руль, 1927, 2 февраля, с. 4.

«В. В. Шульгин о Москве», Сегодня, 1927, 12 февраля, с. 2.

И. Зорин <Н. Бережанский>, «Путешествие в Красную Россию. “Три столицы” В. В. Шульгина», Слово, 1927, 21–23 февраля.

См.: «К истории осведомительной организации “Азбука” (Из коллекции П. Н. Врангеля Архива Гуверовского института)». Вводная статья, подготовка текста и комментарии В. Г. Бортневского, с. 181.

Н. Вакар, «“Три столицы”. Книга В. В. Шульгина о сов. России», Последние Новости, 1927, 24 февраля, с. 2–3.

«Сентиментальное путешествие», Последние Новости, 1927, 3 марта, с. 1.

С. Мельгунов, «Книга Шульгина и его подвиг», Борьба за Россию, № 14, 26 февраля 1927, с. 2–5.

М. Арцыбашев, «Записки писателя. СХП. Обманутое ожидание», За Свободу/, 1927, 11 февраля, с. 2–3.

Лев Никулин, «Мертвая зыбь. Роман», в кн.: Лев Никулин, Избранные произведения, том 2 (Москва, Художественная Литература, 1979), с. 302.

Лев Никулин. Цит. соч., с. 319.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 96.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы (Москва: Международные отношения», 1996), с. 125–126.

Лев Никулин. Цит. сон., с. 324.

Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, лл. 360–361. «Трест» (Машинопись). На л. 360 — резолюция рукой H. М. Котляревского: «Сведения эти даны».

Но примечательно при этом, что Шульгин и в ноябре 1927 года не знал, кто скрывается под именем «Антон Антонович», расшифрованным в этом досье.

Об этой поездке Опперпут писал в мае 1927 г.: «Крупное значение имела поездка в Москву евразийца Арапова, который воочию убедился в существовании Треста. Правда, его приезд вышел немного неожиданным, почему людей для организации широкого с ним совещания пришлось набрать с бору да сосенки; напр., представителя духовенства играл “отец Александр”, фактически никогда не бывший священником, секретарь Обновленческого Священного Синода — Новиков; представителя рабочих помощник нач. КРО Вл. Андр. Стырне, под фамилией Козлов; представителя интеллигенции член масонской ложи Розенкрейцеров, инженер из Резинотреста. Особенно рискованно было выступление Новикова в роли священника, потому что его фотография очень часто фигурировала в иллюстрированных журналах. Но Арапова околпачили, и живой свидетель действительного существования Треста впоследствии свидетельствовал это сомневающимся зарубежникам». — «Записки Опперпута», Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1, c. 10–11.

Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 43, л. 112–113.

См.: С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 82–85.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки, с. 126.

Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки, с. 195. Ср.: Теодор Гладков. Цит. соч., с. 254.

Лев Никулин, цит. соч., с. 332–333.

Geoffrey Bailey. The Conspirators (New York: Harper & Brothers Publishers, 1960), p. 82.

Geoffrey Bailey. Op. cit., p. 57–58. Об этом эпизоде пишет, с иной, впрочем, датой (1925, а не 1926 год) и без всякой адресации к вопросу о причинах ликвидации МОЦР, автор наиболее основательного исследования о «Тресте» С. М. Голубев:

«В деле “Трест”, находящемся в Архиве СВР, не сохранилось сухой статистической отчетности о числе выявленных вражеских агентов, арестованных или перевербованных. А вот “помощь”, которую “Трест” оказывал западным спецслужбам в получении “секретной военно-политической информации об СССР и его вооруженных силах”, документирована в самых разных видах. Дело в том, что в ходе операции “Трест” по предложению ГПУ-ОГПУ и с согласия Реввоенсовета республики было создано специальное бюро по подготовке дезинформации для военных разведок Запада. При этом учитывалось, что нередко информация, переданная “Трестом” полякам, продавалась последними французской или английской разведкам. Так же поступали эстонская и финская разведки.

А запросы были весьма разнообразными. <…> Дальше всех, пожалуй, пошли офицеры разведки из польского генштаба. Связавшись в 1925 году через своего резидента в Москве лично с А. А. Якушевым, они по прямому указанию маршала Пилсудского предложили МОЦР раздобыть за 10 тысяч американских долларов (по тем временам сумма очень большая) советский мобилизационный план. Якушев отнекивался, ссылаясь на то, что их организация не разведывательная, а политическая, однако все-таки “уступил” и передал польскому резиденту специально подготовленный дезинформационным бюро ОГПУ материал». — «Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 120; cp.: Wiktor Tomir Drymmer. Wstuibie Polsce (Warszawa: Gryf, 1998), str. 101–102.

См. о нем: W. Baczkowski, «Jerzy Niezbrzycki (R.Wraga) 1902–1968», Niepod-legtosc. tom 23 (1990), str. 99—124. Другими представителями полоноцентрист-ской линии в историографии «Треста» были Наталия Грант (жена Р. Враги) и С. Л. Войцеховский.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 126–127.

Другой мотив «измены» Стауница («слабость к деньгам») был предложен в романе Л. Никулина «Мертвая зыбь» и в книге Т. Гладкова «Награда за верность — казнь», с. 259.

Лев Никулин. Цит. соч., с. 335.

Лев Никулин. «Мертвая зыбь. Роман», в кн.: Лев Никулин, Избранные произведения, том 2 (Москва: Художественная Литература, 1979), с. 335.

Лев Никулин. Цит. соч., с. 335–342; Paul W.Blackstock. The Secret Road to World War Two. Soviet Versus Western Intelligence 1921–1939 (Chicago: Quadrangle Books, 1969), pp. 111–113.

Лев Никулин. Цит. сон., с. 328–329.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы (Москва: Международные отношения», 1996, с. 126–127). С. М. Голубев исходит из версии ГПУ, запечатленной в письме Потапова к Кутепову.

Согласно С. Л. Войцеховскому, услышавшему признания Радковича вскоре после прибытия последнего в Варшаву, во время этого ареста Радкович вынужден был подписать обязательство стать советским осведомителем ГПУ и только после этого был освобожден. Радкович считал эту подпись личным позором и был твердо намерен смыть его кровью. См.: Письмо С. Л. Войцехов-ского к Р. Враге от 22 июля 1961 г., Hoover Institutution Archives, S. L. Voitse-khovskii, Box 3 (Переписка с P. Брагой).

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы (Канада: Заря, 1974), с. 100–101.

В число обязанностей Опперпута в «Тресте» входило и обеспечение безопасности «окон».

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 127. Упомянув в мае 1927 г. в газете Сегодня о своих денежных требованиях, предъявленных к ГПУ, Опперпут объяснил, что предполагал направить всю сумму на боевую работу антисоветских групп. Такой шаг явно рисовался ему как символическое восстановление справедливости: если средства, собранные эмиграцией в фонд вел. кн. Николая Николаевича, оказывались на Лубянке в руках сотрудников Контрразведывательного отдела, то советские деньги выглядели законной компенсацией этого.

Лев Никулин. Цит. сон., с. 345.

Ср.: «Несмотря на старания чекистов, осенью 1926 года Кутепов все же перебросил в СССР трех своих офицеров. Данное обстоятельство свидетельствовало, что МОЦР уже не может сдерживать возрастающей активности боевиков РОВСа в осуществлении подрывных акций на территории СССР». Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки (Москва, 1999), с. 195.

Geoffrey Bailey. The Conspirators (New York: Harper & Brothers Publishers, 1960), p. 58–59. Ср.: Лев Никулин. Цит. соч., с. 303.

Ср.: Святослав Рыбас. Генерал Кутепов (Москва: Олма-Пресс, 2000), с. 271.

Geoffrey Bailey. The Conspirators, p. 60–61; Paul W. Blackstock. The Secret Road to World War Two, p. 59. На самом деле расстрелян Сусалин был, по-видимому, позднее: его имя фигурирует в списке казненных 9 июня 1927, в ответ на покушение Б. С. Коверды на П. Л. Войкова. См. о нем: Н. Львов, «Светлой памяти Ивана Михайловича Сусалина», Возрождение, 1928, 9 июня, с. 4.

Здесь и далее в скобках — разъяснения к тексту письма публикатора, С. Л. Войцеховского. Аббревиатуру МОЦР он в своих статьях давал как М.О.Р.

В журнальной публикации здесь многоточие. Полный адрес сестры Опперпута в Риге был: Кг. Вагопа iela, 76–24. См.: Rigas adresu-izzinasgrämata. 1929.g. Адресно-справочная книга г. Рига.

В журнальной публикации дано другое имя этого агента Врангеля в «Тресте», находившегося в СССР, — Орсиии. Ср. о его аресте в январе 1925 г. и чудодейственном освобождении по ходатайству П. С. Арапова в книге Л. Никулина «Мертвая зыбь», с. 209. См. также: Б. Прянишников. Незримая паутина (New York, 1979), с. 70. Согласно справке С. Л. Войцеховского, вскоре после побега М. В. Захарченко-Шульц и Опперпута П. П. Демидов (Орсини) в 1927 г. пропал без вести в СССР. См.: С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 54–55.

Речь идет о телеграмме, посланной из Ленинграда, где Захарченко жаловалась на исчезновение Радковича и просила Стауница прибыть ей на помощь.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 103–107; ср.: С. Войцеховский, «Советские “сверх-Азефы”. Из истории “Треста”», Возрождение, тетрадь 8 (март — апрель 1950), с. 156–158.

Ср. сообщение Т. Гладкова, что о побеге Опперпута Менжинский доложил самому И. В. Сталину. См.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиграф, 2000), с. 261.

«Ликвидация контрреволюционной шпионской группы», Известия, 1927, 21 апреля, с. 2; Правда, 1927, 21 апреля, с. 4.

Это указание вторит замечанию в досье, подготовленном окружением Врангеля, о том, что Опперпут занимался спекуляциями и несколько раз сидел из-за этого в тюрьме.

«Аресты монархистов в Москве», Последние Новости, 1927, 21 апреля, с. 1.

«Последние известия. Монархический заговор в СССР», Возрождение, 1927, 21 апреля, с. 1.

«Заграничная работа петлюровцев», Последние Новости, 1927, 22 апреля, с. I.

Петр Струве, «Дневник политика. 154. “Если верить «крапленым картам» и «если верно» сдают политические шулера”», Возрождение, 1977 73 япрепя. с. 1.

«Разучивание», Последние Новости, 1927, 25 апреля, с. 1.

«Заговор в России», Руль, 1927, 22 апреля, с. 1.

Л. Никулин сообщает, что сразу после побега Опперпута в Москве и на периферии были арестованы все члены МОЦР, бывшие «подлинными контрреволюционерами». См.: Лев Никулин. Цит. соч., с. 345.

«Процесс кн. Долгорукова», Руль, 1927, 23 апреля, с. 1. См. также передовую: «Князь Павел Долгоруков», Руль, 1927, 24 апреля, с. 1.

Это было первое в советской прессе подтверждение ареста Долгорукова, слухи о котором циркулировали на Западе с декабря.

Поскольку его имя указано в заметке как КгуакоУБИ, есть основания полагать, что заметка основана была на письменном тексте, предоставленном в газету Опперпутом.

«Ett skickligt konspirativt tjekaarbete. Den señaste “antisovjetgruppen” tjekans verk? Avslöjanden av en f. d. tjekist», Hujvudstadsbladet, 24.4. 1927. 26 апреля та же заметка была напечатана в газете Uusi Suomi, выходившей на финском языке. Ср.: Geoffrey Bailey. The Conspirators, p. 60.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 111.

Это были, по-видимому Радкович и Каринский, только что вызванные Кутеповым из Варшавы в Париж.

В разговоре с Войцеховским он предсказал: «Террор вызовет в России детонацию». — С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 115. Ср.: Петр Рысс, «Революционное дело А. П. Кутепова», Генерал Кутепов. Сборник статей (Париж: Издание Комитета имени генерала Кутепова, 1934), с. 357–363.

Между тем мнение это глубоко укоренилось в чекистской среде. В своем ноябрьском докладе 1924 г. руководству ОГПУ А. X. Артузов писал: «Целый ряд иностранных разведок, как польской, эстонской и отчасти финской, находятся всецело в наших руках и действуют по нашим указаниям». См.: Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки, с. 181.

С. М. Голубев замечает: «После перехода границы Опперпут сообщил финской и английской разведкам, что МОЦР является специально созданной органами госбезопасности организацией. Но финская и другие разведки не до конца поверили в это и даже заподозрили Опперпута в принадлежности к советской агентуре. Высказывалось мнение, что и Захарченко может быть советским агентом, специально заброшенным за границу для компрометации МОЦР». — «Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 126.

В марте 1927 г. в Варшаве была раскрыта советская агентурная сеть. См.: А. А. Папчинский, М. А. Тумшис. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК (Москва: Современник, 2001), с. 259.

Richard Wraga. The Trust (Paris-London, 1955). Typescript, p. 142–143. — Hoover Institution Archives, Wladyslaw Michniewicz Papers, Box 2. Cp.: «<…> Опперпут сказал, что успеху советской провокации в значительной степени помогли агенты большевиков, скрыто действующие в разных штабах, в частности и в польском штабе. Опперпут намекал па то, что сам начальник польского генерального штаба — советский агент». — Р. Врага, «“Трест”», Возрождение, тетрадь 7 (январь — февраль 1950), с. 134.

Natalie Grant, «Deception on a Grand Scale», International Journal of Intelligence and Counterintelligence, vol. I, № 4 (1986), p. 72. Резкая критика действий польского Генштаба в деле «Треста» весной и летом 1927 г. содержится в книге: Wia-dysiaw Michniewicz. Wielki bluff sowiecki (Chicago: Publishing WICI, 1991).

Так, например, она заявляет, что М. В. Захарченко-Шульц была в течение ряда лет сотрудником советских органов или что Шульгин с 1920 г. вплоть до конца 1930-х гг. был связан с ЧК-НКВД, будучи завербованным С. Ф. Реден-сом, и т. п.

Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 3.

Конфликт Кутепова с польской разведкой длился недолго, и уже через несколько недель сотрудничество было возобновлено.

Последние Новости, 1927, 5 мая, с. 1.

«Провал организации монархистов в Москве», За Свободу/, 1927, 11 мая, с. 2.

См.: Бор. Ор<ечкин>, «Грозит ли Европе новая война? (На первой лекции П. Н. Милюкова)», Сегодня, 1927, 11 мая, с. 5. См. здесь (с. 2) также большую статью А. Рудина «П. Н. Милюков, как историк и социолог».

Сегодня, 1927, 9 мая, с. 3.

Ср. такую же форму в письме Потапова к Кутепову от 16 апреля, как она приведена по копии в архиве Войцеховского в позднейших его публикациях.

Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935,13 августа, с. 2.

С. Войцеховский, «Советские “сверх-Азефы”. Из истории “Треста”», Возрождение, тетрадь 8 (март-апрель 1950), с. 154–155; С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 102–103. Термин «сверх-Азефы», употребленный Войцеховским в заглавии своей статьи, восходит к определению Опперпута в письме Потапова к Кутепову, и с осени 1927 года его использовал В. Л. Бурцев в своих разоблачениях «Треста».

Замечательно, что прямо участвовавший в сношениях с «Трестом» капитан польской разведки В. Дриммер в своих мемуарах упорно отождествлял Федорова (т. е. Якушева) с Опперпутом. См.: Wiktor Tomir Drymmer. Wstuzbie Polsce (Warszawa: Gryf, 1998), str. 98—100, 102.

С. Войцеховский, «Советские “сверх-Азефы”. Из истории “Треста”», с. 155.

Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки, с. 195.

А. Карин <А. Рудин>, «Мои встречи с Б. Савинковым (К годовщине его трагической смерти)», Сегодня, 1926, 7 мая, с. 2.

Там же. Не подлежит сомнению, что в последнем процитированном здесь абзаце речь идет о самом А. К. Рудине и что этот эпизод служит как бы недоуменной, «обратной» параллелью походу самого Савинкова в СССР в 1924 году. Как будет видно ниже, можно полагать, что инициатива «рискованного путешествия» шла от Селян и нова.

П. Селянинов-Опперпут, бывший член Всероссийского Комитета Н.С.З.Р. и С. Народный Союз Защиты Родины и Свободы (Берлин, 1922), с. 53–57.

Ср. сведения, данные полковником С. Э. Павловским после его ареста: «Штаб В. Савинкова состоял в то время из Рудина — адъютанта; у Рудина на руках были все явки работников на территории России». — «Из показаний полковника С. Павловского» (осень 1923 г.), Борис Савинков на Лубянке. Документы. Научный редактор А. Л. Литвин (Москва: Росспэн, 2001), с. 291.

И. Савин, женатый на сестре одного из членов кутеповской дружины, Сергея Соловьева, скончался 12 июля, спустя несколько недель после описываемых событий. См. о нем: Петр Пильский, «Иван Савин», Сегодня, 1927, № 155, 16 июля, с. 2; Л. <Л. И. Львов(?)>, «Ив. Савин <некролог>», Возрождение, 1927, 19 июля, с. 3; Виктор Ларионов, «Памяти поэта-воина. Некролог», Возрождение, 1927, 28 июля, с. 3; Ив. Бунин, «Наш поэт», Возрождение, 1927, 4 августа, с. 3.

На самом деле она вышла в сентябре 1921 г.

Вышла в ноябре 1921 г.

<А. Рудин>, «Из прошлого сов. провокатора Штауниц-Оперпута (сообщение “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 12 мая, с. 2.

Это был польский Генштаб.

«Сов. провокатор Штауниц-Оперпут — это в действительности Уппенинс. (сообщение “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 13 мая, с. 4.

Там же.

Показания Оперпута, Гнилорыбова, Сергея Павловского и Росселевича мимоходом упомянуты в Обвинительном заключении по делу Бориса Савинкова. См.: Процесс Бориса Савинкова (Берлин: издание журнала «Русское Эхо», 1924), с. 15; Дело Бориса Савинкова. Со статьей Б. Савинкова «Почему я признал советскую власть» (Москва: Гос. издательство, 1924), с. 16.

Эдуард Опперпут, «Агент ГПУ Опперпут-Стауниц приступает к разоблачениям», Сегодня, 1927, № 109, 17 мая, с. 2. См. также: Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 16 августа, с. 2; Святослав Ры-бас. Генерал Кутепов (Москва: Олма-Пресс, 2000), с. 275–276.

«Агент ГПУ разоблачает его провокацию», Возрождение, 1927, 20 мая, с. 1; ср.: «Агент Опперпут-Стауниц приступает к разоблачениям», Русское Время (Париж), 1927, 25 мая, с. 3.

«Разоблачения Оперпута-Селянинова-Стауница», За Свободу, 1927,20 мая, с. 1.

В такой искаженной форме имя приводится в данной заметке.

Скептик <И. В. Гессен (?)>, «Советский Азеф», Руль, 1927, 19 мая, с. 2.

«Новое заявление агента ГПУ Э. Опперпута. (Письмо в редакцию)», Сегодня, 1927, 20 мая, с. 4.

См.: Britain ’s Master Spy: The Adventures of Sidney Reilly. A Narrative Written by Himself. Edited and Completed by His Wife (New York and London: Harper & Brothers, 1933, p. 260–261; П. Бобадилья, «Приключения Сиднея Рейли», в кн.: Робин Брюс Локкарт. Сидней Рейли. Шпион-легенда XXвека (Москва: Центрпо-лиграф, 2001), с. 319–320.

Цит. по кн.: Робин Брюс Локкарт. Сидней Рейли. Шпион-легенда XX века, с. 321–322; ср.: Britain's Master Spy: The Adventures of Sidney Reilly, p. 263–264.

Письмо П. С. Арапова к Врангелю от 18 мая 1927. Chessington Hall, Ches-sington, Surrey. Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 366–367 об.

В записках, которые в те дни писал Опперпут, он, говоря о евразийцах, поездке П. С. Арапова в Москву и А. А. Ланговом, заметил: «Евразийцы тоже не сумели сохранить свою самостоятельность и под давлением Лангового стали сдавать свои ультра-активистические тенденции на положения, продиктованные ГПУ». — Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1, л. 11.

Лев Никулин. Цит. сон., с. 346–347; С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 110–111.

Петр Струве, «Дневник политика. № 170. Советчина крошится», Возрождение, 1927, 24 мая, с. 1.

Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1; S.Melgunov Coll., Box7, folder41; cp. также: Boris Prianishnikov Coll., Box 5; Wladislaw Mich-niewicz Coll., Box 2.

«Опперпут о себе самом (Показания чекиста-провокатора, данные им в Гельсингфорсе после бегства из СССР)», Сегодня, Ï9TJ, 30 октября, с. 3; 1 ноября, с. 3; 2 ноября, с. 3; 3 ноября, с. 3; Эдуард Опперпут, «Провокация ГПУ в деле Бирка (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства из СССР)», 4 ноября, с. 3, 5 ноября, с. 3.

Дж. Бэйли обвинил Опперпута, что «за исключением сообщений о конце Сиднея Рейли и разоблачения Якушева и “Треста”, организации, и так к тому времени внушавшей подозрение, — он не назвал ни одного секретного агента за границей и не идентифицировал ни одной из 40 или 50 “линий”, которые, по его словам, контролировали эмиграцию в момент его побега». См.: Geoffrey Bailey. The Conspirators, p. 73. (Если верить предположениям читателей — современников Бэйли — Г. П. Струве и С. Л. Войцеховскому, — то под этим именем скрылся потомок русских эмигрантов — выходцев из Вильнюса молодой князь Васильчиков.) Н. И. Виноградов возразил, что все писавшие о «Тресте» поздней опирались, по существу, на информацию, обнародованную Опперпутом: «В основе всех рассказов о “Тресте” лежали показания Опперпута, без его свидетельства никто ничего не мог бы написать, что было вполне понятно; откуда бы мы могли получить сведения о чекистской стороне этой провокации, как не от бывшего чекиста-перебежчика? Здесь, естественно, для всех вставал вопрос: рассказывал ли все Опперпут правдиво или лгал?.. Был ли он тогда провокатором или честно бежавшим из ОГПУ?.. Во всех случаях показания Опперпута требовали строжайшей проверки. И вот у г.г. журналистов, описывающих “Трест” по Опперпуту, происходит полнейший произвол: его показания не подвергались ни малейшей проверке, а из них выбирались те сведения, которые наиболее подходили к детективному рассказу. Одни свидетельства Опперпута произвольно отбрасывались как заведомо ложные, а другие принимались с восторгом за истинные. Причем источник никогда не указывался, а все выдавалось за персональную осведомленность писавшего, как это резко бросалось в глаза в “истории” Р. Враги». — Н. Виноградов, «Из прошлого: о так называемом “Тресте” (по поводу первой части английской книги Д. Бэйли “Заговорщики”)», Перекличка, № 126–127, май — июнь 1962, с. 15.

Не менее странен и совершенно иной довод, выдвинутый против оппер-путовских разоблачений и состоящий в том, что они, будучи частью провокации ГПУ, имели едва ли не единственной целью дискредитировать эмигрантских вождей в глазах Запада. Такую экстравагантную версию предложила Н. Грант. См.: Natalie Grant, «Deception on a Grand Scale», p. 74.

Natalie Grant, «Deception on a Grand Scale», p. 69; Christopher Andrew and Oleg Gordievsky. KGB: The Inside Story of Its Foreign Operations from Lenin to Gorbachev (New York: Harper Collins Publishers, 1990), p. 105.

Из-за разоблачений Опперпута Бирк был вынужден свою агентурную деятельность в 1927–1930 гг. приостановить. См.: «Роман Бирк», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 131.

Святослав Рыбас. Цит. соч., с. 280.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 100.

Н. Кичкасов. Белогвардейский террор против СССР. По материалам процесса пяти монархистов-террористов (Москва: Издание Народного Комиссариата по Иностранным Делам, 1928), с. 37–38.

Там же, с. 38–39.

Там же, с. 40.

Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1; опубл.: Б. Прянишников. Незримая паутина (New York, 1979), с. 109–110. Напомним, что Каринский (Коринский) и Шарин (Шорин) были резидентами Кутепова в СССР, по предупреждению Опперпута бежавшими вместе с Г. Н. Радкови-чем (Шульцем) в апреле в Польшу.

«Родной брат Опперпута о брате-провокаторе», Слово (Рига), 1927,4 ноября, с. 3.

Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Coll., Box 300, № 1; Б. Прянишников.Цит. соч., с. 104—108; Святослав Рыбас. Цит. соч., с. 283—284; А.И.Колпакиди, Д. П. Прохоров. КГБ: Спецоперации советской разведки (Москва: ACT, 2000), с. 15—18; Ю. П. Свириденко, В. Ф. Ершов. Белый террор?Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. (Москва: МГУ сервиса, 2000), с. 118–120; Теодор Гладков. Награда за верность — казнь, с. 264–266; Борис Беленкин, «Опперпупелинц (Э. О. Опперпут-Стауниц и М. В. Захарченко-Шульц)», в его кн.: Авантюристы великой смуты. Россия XX век: революция, гражданская война, 20-е годы (Москва: Олма-Пресс, 2001), с. 137–138.

«Операция “Трест”», Очерки истории российской внешней разведки. Том 2. 1917–1933 годы, с. 126; ср.: Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки, с. 196.

«Начало. После нашего отъезда необходимо направить две, три группы по 4 чел. для взрыва мостов <…>» — Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1.

Письмо Врангеля к Ф. Ф. Абрамову и И. Г. Барбовичу; копия П. Н. Шатилову. 9 июня 1927, Брюссель. Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 147, file № 33, л. 199–200. Опубл.: В. Г. Бортневский, «“Ставя Родину выше лиц…” (из архива генерала И. Г. Барбовича)», в его кн.: Избранные труды (С.-Петербург: Издательство С.-Петербургского университета, 1999), с. 102–104; впервые опубл. в кн.: Русское Прошлое. Историко-документальный альманах. Кн. 5 (С.-Петербург: Logos, 1994), с. 127–129. Ср.: Святослав Рыбас. Цит. сон., с. 280. Сообщение об обмороке вел. кн. Николая Николаевича проникло и в прессу. См.: М. Василенко, «Здоровье Николая Николаевича (Письмо из Парижа)», Сегодня, 1927, 27 июля, с. 3.

«Опперпут о себе самом (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства из СССР)», Сегодня, 1927, 30 октября, с. 3.

Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 31, folder 26. На письме помета: «Дан ответ К. И. Зайцевым. 7. VI. 927». Для полноты картины следует принять во внимание, что Рудин был в тот момент вовлечен в крупную газетную баталию, поднятую против правых кругов русской эмиграции вслед за визитом П. Н. Милюкова в Латвию. I июня в парижских Последних Новостях появилась большая статья Рудина на эту тему. См.: А. К. Р., «П. Н. Милюков в Латвии», Последние Новости, 1927, 1 июня, с. 2; ср.: Ник. Бережанский, «Чувствительность с опозданием», Слово (Рига), 1927, 29 июня, с. 2. Параллельно он взвешивал планы переезда в Париж и зондировал возможности устройства на постоянную работу в газету Милюкова.

Возрождение, 1927, 4 июня, с. 1.

«Что сообщил Оперпут. Большевики и Китай», Возрождение, 1927,6 июня, с. 1.

По справке В. А. Ларионова, в этом доме находился КРО ОГПУ. См.: Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 19 сентября, с. 2.

О поэте и литераторе В. Ларионове, друге Ивана Савина, см.: Эдуард Хя-мяляйнен, «“Умереть за Россию…” О поэте Иване Савине и капитане Викторе Ларионове, живших в Финляндии в 20-е годы», Русская Мысль (Париж), 10–16 мая 2001, с. 17.

Н. Кичкасов. Белогвардейский террор против СССР. По материалам процесса пяти монархистов-террористов (Москва: Издание Народного Комиссариата по Иностранным Делам, 1928), с. 40–42; с дополнительными деталями эта экспедиция описана в брошюре ее руководителя В. А. Ларионова Боевая вылазка в СССР. Записки организатора взрыва Ленинградского Центрального Партклуба (июль 1927) (Париж: Борьба за Россию, 1931). Ср. также письмо Ларионова, приведенное в названной статье Н. Н. Чебышева.

«Советский реванш», Последние Новости, 1927, 11 июня, с. 1.

«Эмиграция и террор», Последние Новости, 1927, 15 июня, с. 1.

Речь идет об обвинениях, выдвинутых британским правительством против служащих советской компании «Аркос» в Лондоне.

«Жалкий расчет», Правда, 1927, 9 июня, с. 1.

«Правительственное сообщение», там же.

См. ее письмо в редакцию, опубликованное в статье: «Исповедь Сидней Рэйлли», Последние Новости, 1927, 17 июня, с. 1.

«Правительственное сообщение», Правда, 1927,9 июня, с. 1; ср.: «Большевики отвечают “разоблачениями”». Советские сообщения о контрреволюционной работе», Возрождение, 1927, 10 июня, с. 1.

См.: «От коллегии Объединенного Государственного Политического Управления», Правда, 1927, 10 июня, с. 2.

«Фурия шпионажа», Правда, 1927, 10 июня, с. 1.

«Расстрел 20-ти», Последние Новости, 1927, 14 июня, с. 2. Ср.: «Под знаком красного террора. Большевики потеряли голову и говорят о возвращении к временам Дзержинского», Возрождение, 1927, 12 июня, с. 1.

«Опровергаются известия о расстреле кн. Павла Долгорукова», Возрождение, 1927, 5 марта, с. 1.

Заместитель Е. П. Пешковой по Московскому Политическому Красному Кресту М. Л. Винавер в конфиденциальных своих письмах к Е. Д. Кусковой, написанных во время визитов за границу, не раз возвращался к судьбе П. Д. Долгорукова. 27 апреля 1927 г. он писал:

«Т<а>к к<а>к недавно писала Вам Ек. Павл. <Пешкова>, то я буду краток и напишу только о П. Долгоруковом. Дело его закончится в течение ближайшего времени. Фельетон и телегр<амму> Тасс’а Вы, наверно, читали (были в Изв<естиях> и Правде).

Мы с ним в постоянной переписке. Посылаем что надо. Недавно послали белье, шарф, пальто, денег. Думаю, что скоро он будет освобожден и получит небольшую высылку — какой-нибудь университетский город в центр<альной> России, а в ноябре — очевидно, и это будет снято по амнистии. Но это мое предположение. Во всяком случае, отношение к нему стало хорошим.

Все это для Вас, его семьи, но не для печати и без указания источника, а то это не официально полученное решение, а частные разговоры».

Спустя несколько дней, 6 мая, реагируя на заметку в Руле от 22 апреля, которая истолковала апрельское извещение о разгроме монархической организации в России как подготовку процесса над Долгоруковым, Винавер заявлял:

«Прежде всего о Долгор<укове>. Думаю, что слухи Руля абсолютно вздорны. Я много раз о нем говорил — и вынес убеждение, что спор может идти только о том, освободят ли его совсем, дадут ли в<ысылку> или ссылку в какой-нибудь город Урала — или другой ссылки. Говорю — Урала, потому что об этом шла речь. Корреспонденция Руля, очевидно, своеобразная переделка телеграммы Известий и Правды — интервью с нач<альником> Харьковского ГПУ. Действительно, Долг<орукова> обвиняли в связи с национ<альным> центром (или похожее название), но видят изменение его эмигрантских настроений — и первоначальный взгляд на него, к<а>к на опасный, специально и со специальными целями приехавший элемент, изменился. Разочарование его в право-эмигрантских настроениях, очевидно, хотят политически учесть и использовать — и поэтому я убежден лично и имею полное основание быть так убежденным на основании разговоров о нем с соответств<ующими> властями, что ссылка — это максимум». — Письма М. Л. Винавера к Е. Д. Кусковой. ГАРФ, ф. 5865 (Е. Д. Кускова), оп. 1, № 101. Прошло несколько недель — и Долгоруков оказался во главе списка расстрелянных.

«Пытки в Москве», Сегодня, 1927, 17 июня, с. 1.

Номад, «Уличающие документы (Показания террориста Эльвенгрена)», Известия, 1927, 16 июня, с. 2; 17 июня, с. 2.

«Английская контрразведка за работой (Показания Сиднея Рэйли)», Известия, 1927, 17 июня, с. 2.

М. Ганфман, «Мертвые молчат…», Сегодня, 1927, 22 июня, с. 1.

Речь идет о Я. И. Бадьяне — невозвращенце, «раскаявшемся коммунисте», представителе «рабочей оппозиции», очутившемся за границей летом 1926 г. и вызвавшем подозрения у эмигрантов в том, что заслан на Запад как провокатор.

В. В. Шульгин, «Оперпут». Машинопись, с рукописными поправками автора. Hoover Institution Archives, Gleb Struve Papers, Box 136, folder 19.

Cp. запись H. H. Чебышева в дневнике от 6 июня 1927 г.: «Один из общественных деятелей стал утверждать, что “Опперпут может играть комедию и теперь”. Шульгин справедливо заметил, что непонятно тогда, зачем ему надо было бежать и прикидываться перебежчиком. Он мог продолжать прежнюю игру, ведь его же “белые” считали своим! Какая надобность была ликвидировать целую организацию?…

Шульгин сидел около большой лампы с громадным белым абажуром. На нем была кофта жены, с каким-то бело-серебряным каббалистическим узором, у него было хорошее, молодое, взволнованное лицо…» — Дмитрий Жуков, «Ключи к “Трем столицам”», в кн.: В. В. Шульгин. Три столицы (Москва: Современник, 1991), с. 477–478.

В. В. Шульгин, «Сидней Ройли». Машинопись, с рукописными поправками автора. Hoover Institution Archives, Gleb Struve Papers, Box 136, folder 22.

Письмо В. В. Шульгина к Чебышеву от 15 июня 1927. ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп.1, № 22 (Письма Чебышеву), л. 45.

Это совпало с поступлением письма А. К. Рудина в редакцию.

Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 8, folder 17.

Письмо П. Н. Шатилова от 14 июня 1927. Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 147, file № 33, л. 226–226 об.

Письмо Шатилова Врангелю от 16 июня 1927. Там же, л. 241–241 об.

Письмо Врангеля Шатилову, Брюссель, 17 июня 1927. Там же, л. 228—229. Позже, уже после похищения Кутепова, Амфитеатров писал: «Врангель, высоко ценивший достоинства Кутепова как военачальника, считал его совершенно неспособным к роли руководителя политическим заговором. После Треста он говорил, что такая парижская работа внутри России должна быть совершенно прекращена на три года, только тогда может уничтожиться систематическая провокация и за это время найдены новые пути. Потому что, — собственные слова Врангеля, — “Кутепов так же, как и остальные парижские организации, ведущие борьбу, или всецело бессознательно находятся в руках большевиков, или, в лучшем случае, работают в этой области на пустой ход”». — Александр Амфитеатров. Стена Плача и Стена Нерушимая. Изд. 2 (Брюссель: Издание Союза Русских Патриотов, 1931), с. 172.

«От коллегии Объединенного Государственного Политического Управления», Известия, 1927, 5 июля, с. 2; Правда, 1927, 5 июля, с. 3.

«Подробности ликвидации группы белогвардейцев-террористов (Беседа с зампред. ОГПУ тов. Г. Г. Ягодой)», Известия, 1927, 6 июля, с. 2; Правда, 1927, 6 июля, с. 2; ср.: Лев Никулин. «Мертвая зыбь. Роман», в кн.: Лев Никулин, Избранные произведения, том 2 (Москва: Художественная Литература, 1979), с. 347–351. «Дневником» в интервью Ягоды названа, очевидно, записная книжка, упомянутая в протоколе, составленном 19 июня 1927 на месте происшествия. Он опубликован в кн.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиграф, 2000), с. 268.

Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 147, file № 33, л. 251 об.

Там же, л. 252.

Речь идет о княжнах Щербатовых.

«Убиты террористы, пытавшиеся взорвать ОГПУ. Среди убитых — известный провокатор Оперпут (срочное сообщение “Сегодня”)», Сегодня Вечером, 1927, 5 июля, с. 1.

В этой и других заметках Сегодня приводит имя своего персонажа то как Оперпута, то как Оперпут.

«Покушение на взрыв ГПУ или новая провокация?», Сегодня, 1927,6 июля, с. 2

«Оперпут — бывший чекист в Риге», Сегодня Вечером, 1927, 7 июля, с. 1. В другой «утке», пущенной в ход латышской армейской газетой Latwijas Sargs, утверждалось, что покушение 3 июня ставило своей целью взорвать главное здание ГПУ. По этой информации, Опперпут, родом из Резекне, учился в одной из рижских средних школ, свободно говорил по-русски, немецки и французски, а также владел польским языком. Внешне он напоминал не латыша или русского, а скорее англичанина, шведа или немца. Уйдя добровольцем в 1914 г. в армию, он поступил в Ораниенбаумское военное училище, из которого был удален из-за нарушений дисциплины, дезертировал из армии и до Февральской революции кочевал по Кавказу и Туркестану. Со своими будущими друзьями-чекистами Опперпут якобы сошелся в 1917 г., еще до Октябрьского переворота. В большевистской партии он состоял членом под фамилией Греков. Дзержинский и Петерс командировали его в Финляндию и Швецию в 1918 г., а затем он послан был «разрабатывать» грузинских меньшевиков Чавчавадзе и Рамишвили. В 1919 г. Опперпут вел свою провокаторскую работу на Украине, в 1920 — в Бессарабии, а в 1921, под именем von Schtaunitz, — в Варшаве. Статья, полная совершенно фантастических вымыслов, была послана в редакцию 6 июля ее ленинградским корреспондентом А. Блумбергом. От кого Блумберг получил эти сведения, которыми он поспешил поделиться со своими читателями, можно лишь гадать. См.: А. Blumbergs, «Kas ir “nemirstigais” schekists Operputs-Upeninsch», Latwijas Sargs, 1927 g., Nr.139, 11 julijä, 2.1pp.

«Был ли Оперпута чекистом в Риге», Сегодня, 1927, 8 июля, с. 3.

С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы (Канада: Заря, 1974), с. 165.

Теодор Гладков. Цит. соч., с. 267. Ср.: «Он <Опперпут> хорошо знал особенности охраны общежития ОГПУ, вплотную примыкавшего к стене здания штаб-квартиры советских органов госбезопасности. В случае взрыва "адской машины” в этом месте значительных разрушений и жертв избежать бы вряд ли удалось». — Владимир Мерзляков, «КРО ОПТУ: люди и судьбы двадцатых (Попытка осмысления спустя десятилетия)», Тайные операции российских спецслужб с IX по XXI век (Москва: Гелеос, 2000), с. 246.

Советские инстанции были хорошо осведомлены обо всем происходившем вокруг резидента английской разведки и вел. кн. Николая Николаевича в Гельсингфорсе Н. Н. Бунакова. Некоторые исследователи даже считают его агентом ГПУ. См.: Paul W. Blackstock. The Secret Road to World War Two: Soviet Versus Western Intelligence 1921–1939 (Chicago: Quadrangle Books, 1969), p. 369.

См.: Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 30 августа, с. 2; ср. Б. Прянишников. Незримая паутина (New York, 1979), с. 113–114.

Святослав Рыбас. Генерал Кутепов (Москва: Олма-Пресс, 2000), с. 285—286.

На это обратил внимание Н. И. Виноградов. См.: Н. Виноградов, «Правда о свидании болыиевицкого агента Якушева-Федорова с великим князем Николаем Николаевичем», Возрождение, тетрадь 48 (декабрь 1955), с. 111; Н. Виноградов, «Из прошлого: о так называемом “Тресте” (по поводу первой части английской книги Д. Бэйли “Заговорщики”)», Перекличка, № 132–133, ноябрь — декабрь 1962, с. 19–23.

«Об одном сообщении ГПУ», Последние Новости, 1927, 7 июля, с. 1.

«Откуда они», Известия, 1927, 8 июля, с. 1.

И. И., «Светлой памяти М. В. Захарченко», Возрождение, \УП, 13 июля, с. 2. Некролог датирован: «Белград, 8 июля». По поводу версии о ее гибели Вой-цеховский писал: «Обстоятельства смерти М. В. Захарченко теперь известны не только из советского сообщения об ее гибели, но и из документа, обнаруженного в так называемом Смоленском архиве, ставшем в 1941 году достоянием Германии, а ныне находящемся в Соединенных Штатах, и из показаний свидетеля этой смерти, ставшего эмигрантом в годы германско-советской войны». — С. Л. Войцеховский. Трест. Воспоминания и документы, с. 183; ср.: Б. Прянишников. Незримая паутина, с. 116.

Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 147, file № 33, л. 281 об.

Письмо П. С. Арапова к П. Н. Врангелю от 10 июля 1927. Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 368–368 об.

Мария Дмитриевна, жена Шульгина с 1924 г., уроад. Сидельникова (1901–1968).

ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп. 1, № 22 (Письма Чебышеву), л. 114. В июле 1927 И. А. Ильин, посетивший Париж и редакцию Возрождения, писал Врангелю: «Редакция разлагается: редактора ан шефа медленно, но верно выпирают окопною войною. Он утомлен, сопротивляется пассивно, в лоб не бьет, флангов не обходит; вяло отгрызаясь, теряет позицию за позицией. Я не раз говорил с ним: и об упрямом брюнете <Кутепове>, и о статьях Ш<ульгина> (я их читал). Удивительно: в тот момент, когда его аргументы разбиты и он смущенно умолкает, Вы чувствуете с особенной силой, что он все-таки поступит по-своему… К сожалению, сам Ш<ульгин> на юге; и увидеться с ним не удалось». — В. Г. Бортневский, «И. А. Ильин и П. Н. Врангель: 1923–1928 гг.», в его кн.: Избранные труды (С.-Петербург: Издательство С.-Петербургского университета, 1999), с. 171; первая публикация — Русское прошлое. Историко-документальный альманах. Кн. 6 (1998), с. 249–250.

Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 265.

У великого князя Николая Николаевича.

«Из дневника А. А. фон Лампе. Май — август 1927 г.», Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы. Под ред. профессора А. Ф. Киселева (Москва: Владос, 1999), с. 34–36.

Был и господин из России.

Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 147, file № 33, л. 346–349.

Далее Врангель приводит цитированный выше пассаж из письма Лукомского от 2 августа. См.: Письмо Врангеля к Шатилову. Брюссель, 7 августа 1927. Там же, л. 333–334.

Речь идет о В. А. Ларионове. См.: Письмо Шатилова к Врангелю. 8 августа 1927. Там же, л. 360–360 об.

Vassili Schoulgine. La Résurrection de la Russie. Mon voyage secret en Russie Soviétique. Traduit du russe par Ph. Poiget (Paris: Payot, 1927).

К. Зайцев, «Две книги о советской России», Возрождение, 1927, 4 августа, с. 4.

Возможно, это был сам Кутепов.

Письмо В. А. Маклакова к Б. А. Бахметеву от 16 сентября 1927. — «Десять лет спустя, или переписка 1927 года: В. А. Маклаков и Б. А. Бахметев». Публикация, вступительная статья и комментарии О. В. Будницкого, Диаспора. II. Новые материалы (С.-Петербург: Феникс, 2001), с. 433–436.

Письмо П. С. Арапова к П. Н. Врангелю от 22 августа 1927. Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 369–369 об.

Эта версия вскоре получила печатную санкцию в статье «Старого друга», помещенной в журнале В. М. Чернова Революционная Россия.

Hoover Institution Archives. Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1; Boris Prianish-nikov, Box 5.

Б. Прянишников. Цит. соч., с. 122—125. Подобные «притворные» обращения практиковались и другими противниками ГПУ. См., например, обмен письмами В. Ф. Клементьева и находившегося во Внутренней тюрьме ГПУ Б. В. Caвинкова в октябре — ноябре 1924 г. — Борис Савинков на Лубянке. Документы. Научный редактор А. Л. Литвин (Москва; Росспэн, 2001), с. 120, 123–125.

Ср.: Александр Добкин, «С. А. Соколов-Кречетов: От “Золотого Руна” к “Русской Правде”», 1п тетопат. Исторический сборник памяти А. И. Добкина (С.-Петербург — Париж: Феникс-АЩепеит, 2000), с. 91–99.

Атаман Кречет, «“Там, где еще бьются”. Из записной книжки повстанческого атамана», Возрождение, 1927, 31 июля, с. 3. Записки Кречета печатались в газете начиная с 8 августа.

Петр Струве, «Дневник политика. 218 (17). По поводу “Записок атамана Кречета” и “Братства Русской Правды”», Россия, 1927, № 10, 29 октября, с. 1.

Письмо П. Н. Врангеля к П. Н. Шатилову от 23 августа 1927. Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 147, file 34, л. 390. В тех же выражениях он высказывался в открытке к H. Н. Чебышеву, посланной 24 августа. См.: ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп.1, № 22 (Письма Чебышеву), л. 185.

«От коллегии Объединенного Государственного Политического Управления», Известия, 1927, 2 сентября, с. 1.

Ш., «Письмо из Гельсингфорса», Руль (Берлин), 1927, 11 сентября, с. 7.

«Историческое и политическое значение процесса Дружиловского (Беседа ст. помощника прокурора Республики т. Н. В. Крыленко с иностранными корреспондентами)», Известия, 1927, 29 июля, с. 3.

Л. Николаев, «Английский шпионаж в СССР (К предстоящему судебному процессу)», Известия, 1927, 31 августа, с. 5; В. Ульрих, «После приговора. (Статья председателя военной коллегии Верховного суда тов. В. Ульриха)», Известия, 16 сентября, с. 2.

«Процесс монархистов-террористов (По телефону от наших корреспондентов)». «Второй день процесса». «Окончание допроса Балмасова», Известия, 1927, 22 сентября, с. 3; Ник. Погодин, «Дело монархистов-террористов. Судороги (По телефону от нашего спец, корреспондента)», Правда, 1927, № 216, 22 сентября, с. 4.

Ник. Погодин, «Дело монархистов-террористов. Учил Рейли (По телефону от наш. спец, корр-та)», Правда, 1927, 21 сентября, с. 4. Тогда же В. Брунов-ский, недавно выбравшийся из советской тюрьмы, передал слух, что Рейли жив и находится в заключении. См.: В. Бруновский, «Заживо погребенный?», Сегодня, 1927, 26 сентября, с. 2.

«Новая попытка переброски террористов из Финляндии», Известия, 1927, 25 сентября, с. 4; «Сообщение Ленинградского представительства ОГПУ», Правда, 1927, 25 сентября, с. 4.

«Мы ждем», Известия, 1927, 29 сентября, с. 1. Информация о планах Ларионова и других находившихся в Финляндии боевиков была предоставлена А. Б. Болмасовым. Его сотрудничество со следствием оказалось столь тесным, что Менжинский предлагал заменить ему расстрел десятилетним заключением. См.: О. Б. Мозохин, «Из истории борьбы органов ВЧК-ОГПУ с терроризмом», Военно-исторический архив. Вып. 5 (29) (Москва, 2002), с. 7.

«Высылка трех белогвардейцев из Финляндии», Известия, 1927, 30 сентября, с. 1; «Высылки из Финляндии по требованию Москвы (от гельсингфорсского корреспондента “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 30 сентября, с. 1.

В другом написании — Бастамов.

В. Ульрих, «Необходимо разрушить гнездо террористов в Финляндии», Известия, 1927, 4 октября, с. 2.

Ср. сведения о попытках вербовки в 1927 г. в Латвии русской молодежи в отправлявшиеся в советскую Россию отряды — в статье: Борис Равдин, «И. Н. За-волоко: от биографии к биографии», Даугава, 1998, № 4, июль — август, с. 130.

В. Л. Бурцев, «В сетях Г.П.У.», Иллюстрированная Россия, 1927, № 41,8 октября, с. 1.

«Цель и средство», Дни, 1927, 10 октября, с. 1.

Как это ни удивительно, но даже письмо Опперпута, напечатанное в Сегодня 20 мая, ускользнуло от его внимания.

М. Неволин <М. Лопшиц>, «В гостях у Бурцева (от корреспондента “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 2 августа, с. 3.

О том, что эти материалы поступили к Бурцеву от А. И. Гучкова, Шатилов (со слов Кутепова) сообщал Врангелю в письме от 23 декабря 1927 г. Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 147, file 34, л. 590 об.

МИГ <М. И. Ганфман>, «Провокация», Сегодня, \У21, 11 октября, с. 1.

«Провал “вождизма”», Последние Новости, 1927, 8 октября, с. 1.

«Письмо В. В. Шульгина», Возрождение, 1927, 11 октября, с. 1.

Письмо В. В. Шульгина к П. Струве, 8 октября 1927. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 11, folder 20; опубл.: Глеб Струве, «Дела давно минувших дней. О “Тресте” и В. В. Шульгине», Русская Мысль, 20 декабря 1960, с. 2.

«Поездка Шульгина», Руль, 1927, 13 октября, с. 1.

Передовая статья в номере Нового Времени от 14 октября 1927, с. I.

Корин <А. П. Марков>, «Шульгин-Бурцев-Мельгунов. Интервью с В. Л. Бурцевым и С. П. Мельгуновым», Дни, 1927, 9 октября, с. 1.

«От редакции», Борьба за Россию, 1927, № 47, 15 октября, с. 1. Статью X., помещенную в журнале в следующем номере, следует рассматривать в контексте этого обещания предоставить более авторитетную информацию о «Тресте».

Вл. Бурцев, «По поводу заявления редакции», Борьба за Россию, 1927, № 48, 22 октября, с. 1.

Петр Струве, «Дневник политика. 213 (12) “Разоблачения”. В. Л. Бурцева и какая им цена?», Россия, 1927, № 8, 15 окт., с. 1.

По его словам, главной целью евразийства было «отвращение от антиболь-шевицкого активизма». См.: Петр Струве, «Дневник политика. 214 (13). Чем обертывается и во что развертывается евразийская идеология?», Россия, 1927, № 8, 15 октября, с. 2.

Петр Струве, «Дневник политика. 213 (12). “Разоблачения” В. Л. Бурцева и какая им цена?», Россия, 1927, № 8, 15 октября, с. 1.

С. Мельгунов, «Провокация ГПУ», Борьба за Россию, 1927, № 47, 15 октября, с. 3.

Корин <А. П. Марков>, «Бурцев обвиняет евразийцев. Большевики и “Высший монархический совет”», Дни, 1927, 16 октября, с. 1.

С еще большей определенностью эти сведения прозвучали в статье, вскоре появившейся в эсеровском журнале Революционная Россия. Варшавская заметка перепечатана в статье: Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 28 августа, с. 2.

«Закулисную сторону поездки Шульгина в СССР разоблачил Опперпут», Сегодня, 1927, 14 октября, с. 1.

Тем самым Бурцев солидаризировался со П. Б. Струве, превращавшим разоблачение «трестовской» провокации в поход против евразийства. В своем «Письме в редакцию», напечатанном ъДнях 23 октября, П. Сувчинский категорически отверг утверждение Бурцева об идеологической близости евразийцев к большевикам и о получении от них каких бы то ни было денег.

РГАЛИ, ф. 459 (Суворины), оп. 3, ед. хр. 40.

Вл. Бурцев, «О “Братстве Русской Правды”, опперпутовском “тресте” и пр. Ответ С. П. Мельгунову», Последние Новости, 1928, 1 февраля, с. 2.

«В. В. Шульгин о своей поездке в Советскую Россию. Послесловие к “Трем Столицам”», Россия, № 8, 1927, 15 октября, с. 1.

Письмо В. В. Шульгина к Н. А. Струве, 14 октября 1927. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 11, folder 20. Опубл.: Глеб Струве, «Дела давно минувших дней. О “Тресте” и В. В. Шульгине», Русская Мысль, 20 декабря 1960, с. 2.

Письмо А. П. Кутепова к П. Б. Струве. 15 октября 1927. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 8, folder 17.

Письмо П. Б. Струве к А. П. Кутепову. 17 октября 1927 (отпуск). Там же.

Н. Васильев, «Что же говорил В. В. Шульгин? (Беседа корреспондента “Сегодня” с В. В. Шульгиным о разоблачениях В. Л. Бурцева)», Сегодня, 1927, 16 октября, с. 3. Под псевдонимом Н. Васильев, по-видимому, скрылся В. В. Клопо-товский (Лери), сотрудник Возрождения и по совместительству парижский корреспондент Сегодня, в ноябре сопровождавший В. Л. Бурцева в его поездке в Ригу и осевший с тех пор там навсегда. О Клопотовском см.: Борис Равдин, Лазарь Флейшман, Юрий Абызов. Русская печать в Риге: Из истории газеты Сегодня 1930-х годов. Книга III. Конец демократии (Stanford, 1997) (Stanford Slavic Studies Vol. 15), с. 163. Английское издание Трех столиц осуществлено не было.

Н. Васильев, «Что же говорил В. В. Шульгин?», там же.

Н. Чебышев, «“Трест”. Мысли о сенсации дня», Возрождение, 1927, 20 октября, с. 2.

Там же.

А. Б., «ГПУ охотилось за Врангелем и Кутеповым (От парижского корреспондента “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 15 октября, с. 1; см. также сокращенное изложение этой статьи: «Охота на Кутепова и Врангеля», Дни, 1927, 18 октября, с. 1.

М. П. Миронов, «У генерала П. Н. Врангеля», Иллюстрированная Россия, 1927, № 43, 29 октября, с. 5–6. Ср.: «Врангель против Струве», Дни, 1927, 23 октября, с. 2.

Письмо В. X. Даватца к П. Н. Врангелю от 26 ноября 1927. Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 147, file 34, л. 552–553.

Письмо П. Н. Врангеля к В. X. Даватцу от 7 декабря 1927 (отпуск). Там же, л. 557–558.

«Ничему не научились», Последние Новости, 1927, 20 октября, с. 1.

Е. Кускова, «По поводу дела Шульгина», Дни, 1927, 16 октября, с. 2.

Hoover Institution Archives, V. A. Maklakov Papers, Box 9, folder 31.

Письмо В. А. Маклакова к Е. Д. Кусковой. 28 октября 1927. Париж. Там же.

Александр Салтыков, «О “Трех столицах”», Возрождение, 1927, 22 ноября, с. 4.

Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 11, folder 20. Опубл.: Глеб Струве, «Дела давно минувших дней. О “Тресте” и В. В. Шульгине», Русская Мысль, 20 декабря 1960, с. 3.

X., «“Трест” и ГПУ (Показания непосредственного участника)», Борьба за Россию, 1927, № 48, 22 октября, с. 2–6.

В своей статье, помещенной в России 29 октября, Струве подчеркнул, что контакты Кутепова с «Трестом» достались ему по наследству от Врангеля, еще ранее вступившего в сношения с этой организацией. См.: Петр Струве, «Дневник политика. 217 (16). Еще по поводу “Треста”», Россия, 1927, № 10, 29 октября, с. 1.

Понимать это замечание надо как адресованный Шульгину упрек за его сочувствие линии умеренного, «якушевского» крыла в «Тресте» и как акцентировку полной независимости политической и военной деятельности Кутепова от «Треста».

Речь идет о генерале Сусалине.

Неясно, намекает ли эта фраза на меркантильные расчеты Опперпута, акцент на которые сделан позднее в романе Л. Никулина «Мертвая зыбь», или на его личные взаимоотношения с М. В. Захарченко.

«Высылка трех белогвардейцев из Финляндии», Известия, 1927, 30 сентября, с. 1; «Бедствия тринадцати русских», Возрождение, 1927, 19 октября, с. 3; «Судьба высылаемых из Финляндии», Руль, 1927, 3 ноября, с. 3.

См.: Робин Брюс Локкарт. Сидней Рейли. Шпион-легенда XXвека. (Москва: Центрполиграф, 2001), с. 324.

См.: Россия (Париж), 1927, № 9, 22 октября, с. 1, 3. См. также: «Белый товарищ “Треста”», Дни, 1927,22 октября, с. 1; X., «“Трест” и ГПУ», Сегодня^ 1927, 26 октября, с. 4.

«Внешние известия. Парижская неделя о “Тресте” (Корреспонденция “Нового Времени”)», Новое Время, 1927, 28 ноября, с. 1–2.

Н. Цуриков, «За Россию. Мария Владиславовна Захарченко-Шульц», Россия, № 12, 1927, 12 ноября, с. 2.

О том, что публикация Н. А. Цурикова появилась по просьбе Г. Н. Радковича, впервые сказано было в статье: Н. Виноградов, «Из прошлого: о так называемом “Тресте” (по поводу первой части английской книги Д. Бейли “Заговорщики”)», Перекличка, № 139–140, июнь — июль 1963, с. 10. Статья Цурикова была предварительно просмотрена и одобрена А. П. Кутеповым, который дал для того же номера газеты и фотографию погибшей. См.: Письмо А. П. Кутепова к П. Б. Струве. Париж, 3 ноября 1927. Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 8, folder 17. Изложение статьи Цурикова см.: «Кто такая Шульц-Захарченко», Сегодня, 1927,15 ноября, с. 5. В передовой, сопровождавшей статью Цурикова, П. Б. Струве писал: «Трудности и опасности борьбы — я буду это неустанно повторять — неизмеримо велики. И для их преодоления необходимо величайшее напряжение духа, — твердой воли, руководимой ясной постановкой непререкаемой и простой цели и разумным ответственным выбором средств для ее достижения. Ошибки и неудачи в такой активной борьбе всегда не только возможны, но и неизбежны. Необходимо сознательно стремиться к сведению их до минимума. И для этого необходим, прежде всего, ответственный отбор и выбор всех участников борьбы: они должны стоять во всех отношениях на высоте тех труднейших задач, которые ставятся перед жертвенными участниками активной борьбы с большевицким игом и коммунистическим растлением — исключительно сложной исторической обстановкой этой борьбы». — Петр Струве, «Дневник политика. 223 (22). По поводу очерка Н. А. Цурикова памяти М. В. Захарченко-Шульц», Россия, 1927, № 12, 12 ноября, с. 1.

Ю. Семенов, «Провокация, действенные организации и наше к ним отношение», Возрождение, 1927, 25 октября, с. 1.

Александр Амфитеатров, «Листки», Возрождение, 1927, 9 сентября, с. 2.

Петр Струве, «Дневник политика. 218 (17). По поводу “Записок атамана Кречета” и “Братства Русской Правды”», Россия, 1927, № 10, 29 октября, с. 1.

Hoover Institution Archives. Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 411–411 об.

Письмо А. А. фон Лампе (подп.: Спиритисти) к Чебышеву от 10 ноября 1927. ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп.1, № 23, л. 79.

Письмо П. Н. Врангеля к Чебышеву от 7 ноября 1927. ГАРФ, ф. 5955 (Н. Чебышев), оп.1, № 23; Hoover Institution Archives, Vrangel Coll., Box 151, file № 44, л. 417–420. Последнее предложение отчеркнуто Чебышевым красным карандашом на полях.

Умерший в 1923 г. Сергей Николаевич Ильин был предшественником H. Н. Чебышева на посту начальника гражданской канцелярии Главнокомандующего Русской Армии.

Письмо П. Н. Шатилова П. Н. Врангелю от 14 ноября 1927. Hoover Institution Archives, Vrangel Collection, Box 147, file 34, л. 506–507.

Ошибка Амфитеатрова. Ее отчество — Владиславовна.

Александр Амфитеатров, «Листки», Возрождение, 1927, 8 ноября, с. 2.

Петр Струве, «Дневник политика. 222 (21). Дальнейшая полемика не нужна и даже вредна», Россия, 1927, № 12, 12 ноября, с. 1.

Hoover Institution Archives, Petr Struve Papers, Box 8, folder 17.

Капитан Радкович-Шульц, «М. В. Захарченко-Шульц никогда не участвовала в т. н. “Братстве Русской Правды”. Письмо в редакцию», Россия, № 13, 1927, 19 ноября, с. 1.

П. Васильев, «Письмо в редакцию», Возрождение, 1927,9 декабря, с. 4. Для оценки этого сообщения следует принять во внимание слух, пущенный в конце октября, о том, что «Юрий Петерс (Вознесенский), объявленный большевиками убитым в белорусских лесах вместе с Оперпутом и Захарченко-Шульц, на самом деле не убит, как и Оперпут, но за заслуги отца (известного чекиста) оставлен в живых». См. заметку: «Провокация ГПУ», Руль, 1927, 23 октября, с. 3.

Александр Амфитеатров, «Листки», Возрождение, 1927, 12 декабря, с. 2.

<А. Бакструб>, «В чем обвиняется А. Бирк. А. Бирк во власти ГПУ. (От ревельского корреспондента “Слова”)», Слово, 1927, 30 октября, с. 5.

А. Ш<ульц>, «Три встречи с Опперпутом (От ревельского корреспондента “Сегодня”)», Сегодня, 1927, 28 октября, с. 3; Последние Новости, 1927, 1 ноября, с. 1.

Ср.: Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1; «Показания Опперпута на процессе Бирка», Слово, 1927, 1 ноября, с. 5.

Однако тех, кто уверовал в преступный характер игры Опперпута, решение суда переубедить не могло. См., например: Г. Стуков <Г. П. Струве>, «Г.П.У. в Эстонии. ГПУ, Опперпут, Бирк и Петровский», Россия, 1927, N212, 12 ноября, с. 5.

«Из прошлого Опперпута», Слово, 1927, 20 октября, с. 4. Мария, Елизавета и Ирина Сергеевны Щербатовы впервые были упомянуты в списке казненных членов Народного Союза Защиты Родины и Свободы в заметке «Положение в Совдепии. Письма наших корреспондентов. За Родину и Свободу (Письмо из Смоленска)», Свобода, 1921, 18 октября, с. 3. О судьбе сестер Щербатовых говорилось также в статье: Р. Ил., «Три сестры», Свобода, 1921, 30 октября, с. 2 (Опперпут в ней не упоминался).

Старый друг, «Дьявольская игра (Письмо из Москвы)», Революционная Россия, № 61 (октябрь 1927), с. 32–35.

«Упелинс», Руль, 1927, 1 ноября, с. 3; «Новые данные об Опперпуте», Слово, 1927, 2 ноября, с. 1; «Новое об Опперпуте. Опперпут жив и по-прежнему работает в ГПУ?», Сегодня, 1927, 3 ноября, с. 3; «Опперпут», Возрождение, 1927, 3 ноября, с. 1; «Провокация ОГПУ. Связь генерала Кутепова с “Трестом”. Чекисты — руководители николаевцев», Дни, 1927, 3 ноября, с. 1; «Кутеповская “конспирация”», Дни, 1927, 4 ноября, с. 1.

Ср. замечание С. П. Мельгунова: «Теперь уже ясно, что пресловутый “трест” — во многом подлинное детище ГПУ — давно уже ликвидировано. Тайна своевременно обнаружилась и, как свидетельствует Шульгин, быть может, один только Сидней Рейли явился действительной жертвой мерзкой игры ГПУ. Во всяком случае, это прошлое. И тогда, когда в России началась подлинная революционная борьба, “трест”, как оказывается, с “евразийским” умонастроением, не только уже бездействовал, но был и разоблачен. Все действующие ныне группы в России, по-ввдимому, не находились и не находятся в связи с деятельностью “треста”. Летние события, так взбудоражившие общественное мнение и показавшие возможность активной борьбы с ГПУ, произошли именно тогда, когда стали известными уже все опперпутовские разоблачения». — С. Мельгунов, «Тернии революционной борьбы», Борьба за Россию, 1927, № 48, 22 октября, с. 4–5.

См.: Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства из СССР)», Сегодня, 1927, 30 октября, с. 3.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом. (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР). Как я стал чекистом», Сегодня, 1927, 1 ноября, с. 3.

Это явная опечатка в газетном тексте. Правильная дата: конец февраля 1922 г. — была упомянута в куске записок Опперпута в Сегодня, посвященном А. Бирку.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом. (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР). Как я стал чекистом», Сегодня, 1927, 2 ноября, с. 3.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом. (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР). Как я стал чекистом», Сегодня, 1927, 3 ноября, с. 3.

Письмо С. Турчинович к В. Л. Бурцеву от 4 ноября 1927. Варшава. Hoover Institution Archives, B.Nicolaevsky Coll., Box 151, folder 30.

Эдуард Опперпут, «Опперпут о себе самом», Сегодня, 1927, 3 ноября, с. 3.

Там же.

Эдуард Опперпут, «Провокация ГПУ в деле Бирка (Показания чекиста-провокатора Опперпута, данные им в Гельсингфорсе после бегства в СССР)», Сегодня, 1927, 4 ноября, с. 3.

Там же. Речь идет о А. М. Зайончковском (умершем незадолго перед тем, в 1926 г.), Стырне, Кияковском, Ланговом и его сестре Рославцевой. Следует напомнить, что сведения почти обо всех этих лицах, с раскрытием имен, были оглашены в заметке, появившейся в гельсингфорсских газетах 24 и 26 апреля, и в письме Опперпута в редакцию Сегодня, напечатанном 17 мая.

М. Ганфман, «Дело Бирка», Сегодня, 1927, 5 ноября, с. 1.

Его имя приведено в адресной книге Риги за 1928 г. См.: Rigas adresu-izzinas gramala 1928.g. Адресно-справочная книга г. Риги. В редакционной преамбуле Слова он ошибочно назван Эдуардом.

«Родной брат Опперпута о брате провокаторе», Слово, 1927, 4 ноября, с. 3; эти сведения были изложены также в заметках: «Опперпут», Возрождение, 1927, 8 ноября, с. 1; «В мире провокации. Брат Опперпута», Дни, 1927, 8 ноября, с. 3.

Только в Днях был отреферирован первый кусок публикации. См.: «Опперпут — о себе», Дни, 1927, 3 ноября, с. 1.

Н. Кичкасов. Белогвардейский террор против СССР. По материалам процесса пяти монархистов-террористов (Москва: Издание Народного Комиссариата по Иностранным Делам, 1928).

Н. Кичкасов. Там же, с. 6.

Эта же фотография воспроизведена в издании: Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки (Москва, 1999), с. 196. Первая ее публикация состоялась, однако, еще до книги Кичкасова — в парижском журнале Иллюстрированная Россия, в номере 45 (130) от 5 ноября 1927 года (с. 8). Можно высказать догадку, что попала она в редакцию через В. Л. Бурцева (в этом же номере помещен взятый из его архива мемуарный очерк А. А. Дикгофа-Дерен-таля «Как убивали Гапона»). По-видимому, появление в парижском журнале портрета из неавторизованного источника побудило Кутепова через неделю опубликовать верный портрет «племянницы» в газете П. Струве Россия. Эта «кутеповская» версия снимка Захарченко-Шульц была снова репродуцирована при статье Р. Враги «“Трест”» в Возрождении, тетрадь 7 (январь — февраль 1950), с. 134.

А брошюра Кичкасова имела в первую очередь антифинляндскую направленность.

Речь идет о шестерке, руководимой Захарченко-Шульц и Опперпутом.

См., напр., передовую «Черная книга о белом терроре» в газете Возрождение от 14 марта 1928. См. также рецензию В. Л<евицкого> «Белогвардейский террор против СССР. (Н. Кичкасов. Издание Народного Комиссариата по иностранным делам. М., 1928)» в том же номере.

Как свидетельствует объявление в журнале Международная Жизнь, 1928, № 1, брошюра появилась в конце января 1928 г. Окончательный ее текст был составлен не ранее середины января, что явствует из цитирования в нем (с. 61–62) публикации в Правде от 8 января перлюстрированных писем барона Б. Н. Гре-веница к М. Н. Гирсу.

В. Ульрих, «На защите завоеваний Октября», Известия, 1927, 18 декабря, с. 1.

А. А Папчинский, М. А. Тумшис. Щит, расколотый мечом. НКВД против ВЧК (Москва. Современник, 2001), с. 259. Ср.: Теодор Гладков. Награда за верность — казнь (Москва: Центрполиграф, 2000), с. 270–271.

Накануне перед тем Радкович направил письмо вдове Рейли, извещая ее о своем намерении предпринять освобождение «обоих» — то есть Рейли и М. Захарченко. См.: Britain's Master Spy. The Adventures of Sidney Reilly. A Narrative Written by Himself. Edited and Completed by His Wife (New York and London: Harper & Brothers, 1933), p. 274; ср.: П. Бобадилья, «Приключения Сиднея Рейли», в кн.: Робин Брюс Локкарт. Сидней Рейли. Шпион-легенда XXвека, с. 325–326.

«Хроника», Известия, 10 июля, с. 4; «Хроника», Правда, 10 июля, с. 4.

«Новые подробности взрыва бомбы на Лубянке. Убито и ранено много чекистов и заключенных», Сегодня, 1928,12 июля, с. 1; «Радкевич ездил в СССР вместе с Захарченко-Шульц», Сегодня, 1928, 12 июля, с. 4; «Бомба Радкевича. Новые сведения», Возрождение, 1928, 18 июля.

См.: Н. Виноградов, М. Критский, «Взрыв в ОГПУ 6-го Июля 1928 г. Памяти двух зарубежных добровольцев — Георгия Радковича и Дмитрия Мономахова», Возрождение, тетрадь 71 (ноябрь 1971), с. 100–107; Paul Blackstock. The Secret Road to World War Two: Soviet Versus Western intelligence 1921–1939 (Chicago: Quadrangle Books, 1969), pp. 200–204. Cp.: письмо Б. В. Прянишникова к В. В. Бастамову от 1 мая 1979, Hoover Institution Archives, В. Prianishnikov Coll., Box 5.

М. Г-нъ <М. И. Ганфман>, «Взрыв в ОГПУ», Сегодня, 1928, 11 июля, с. 1.

См. его письмо от 24 сентября 1928, приведенное в книге: Б. Прянишников. Незримая паутина (New York, 1979), с. 136.

И. С<аволайнен>, «Г. Н. Радкевич — муж Захарченко-Шульц (Отгельсингфорсского корреспондента “Сегодня”)», Сегодня, 1928,21 июля, с. 3. Факт подписи под заявлением о сотрудничестве с ГПУ, поставленной Радковичем под нажимом как раз накануне бегства в апреле 1927 г., оставался, по-видимому, неизвестным и не играл никакой роли в этих слухах.

Н. Цуриков, «Патриотическая “детонация” (Страничка из недавнего прошлого)», Возрождение, тетрадь 12 (ноябрь — декабрь 1950), с. 133–140. О позднейших попытках террористических актов в Советском Союзе см.: О. Б. Мо-зохин, «Из истории борьбы органов ВЧК-ОГПУ с терроризмом», Военно-исторический архив. Вып. 5(29) (Москва, 2002), с. 8—20.

Экземпляр доклада Бубнова, посланного Кутепову, находится в архиве Б. И. Николаевского. См.: Hoover Institution Archives, Nicolaevsky Coll., Box 300, folder 1. Опубл.: Б. Прянишников. Цит. соч., с. 133. Как установили Б. В. Прянишников и В. В. Бастамов, под псевдонимом Бубнов скрылся Каринский — один из добровольцев Кутепова, засланный в СССР и бежавший оттуда вместе с Г. Н. Радковичем в середине апреля 1927 г. Он был среди тех, кто подвергал сомнению искренность перехода Опперпута на сторону белых и факт гибели его в июне 1927. См. письма Б. В. Прянишникова к В. В. Бастамову от 1 мая и 12 декабря 1979. Hoover Institution Archives, В. Prianishnikov Coll., Box 5.

В. А. Ларионов. Боевая вылазка в СССР. Записки организатора взрыва Ленинградского Центрального Партклуба (июль 1927) (Париж: Борьба за Россию, 1931), с. 4.

Н. Чебышев, «Трест. История одной “легенды”», Возрождение, 1935, 19 сентября, с. 2.