НЕМЕЦКИЙ ФИЛОСОФ XVIII ВЕКА ИММАНУИЛ КАНТ писал: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне».

В нынешнем году у телескопа юбилей: 400 лет назад Галилей воспользовался им впервые. Поэтому год объявлен Международным годом астрономии, что дает повод для размышлений над первым из кантовских источников «удивления и благоговения». Официальная задача мемориального года — помочь гражданам мира «заново открыть свое место во Вселенной» — хороша еще тем, что позволяет отвлечься от таких земных неприятностей, как свиной грипп и мировой финансовый кризис.

Что говорит астрономия о «звездном небе надо мной»?

Расширяя наше представление о необъятной Вселенной, наука по меньшей мере поддерживает в нас то изумленное благоговение, с которым мы смотрим в небо звездной ночью (выбравшись подальше от задымленного воздуха и избыточного городского освещения туда, где хорошо видны звезды). Но все, что мы знаем, недвусмысленно дает понять, что наше место во Вселенной весьма скромное.

В эссе «Мечты и факты» (Dreams and Facts) философ Бертран Рассел писал, что вся наша Галактика Млечный Путь — это крошечный фрагмент Вселенной, а Солнечная система в составе этого фрагмента — «бесконечно малое пятнышко», и в пятнышке этом «наша планета — микроскопическая точка». Сегодня у нас есть не только словесный портрет нашей маленькой планеты на фоне Галактики. По предложению астронома Карла Сагана, космический зонд «Вояджер», покидая пределы Солнечной системы, сделал снимок Земли. Благодаря этому в 1990 году мы получили изображение Земли — голубоватой точки на зернистом снимке. Поищите на YouTube «Карл Саган — голубая точка», и вы сможете послушать его самого, призывающего нас любить и беречь этот мир, поскольку на одной этой голубой точке собрано все, что нам в жизни дорого.

Трогательные слова, но что за ними?

Формулировка Рассела может создать впечатление, что мы, пятнышки в огромной Вселенной, вовсе ничего не значим: «Крошечные сгустки, состоящие из углерода с примесями и воды, со сложной структурой, с довольно нестандартными физическими и химическими свойствами, ползают по поверхности этой точки несколько лет, а затем вновь распадаются на составляющие их элементы». Но из размера нашей родной планеты нигилистический подход к нашему существованию никак не следует, да Рассел и не был нигилистом. Он просто считал, что нельзя отмахиваться от факта: во Вселенной мы занимаем очень незначительное место. Это понимание позволяет расстаться с комфортной, но иллюзорной верой в мир, созданный для нас и ради нас заботами доброго и всемогущего Творца. «Мечты и факты» заканчиваются такими парадоксальными словами: «Никто не свободен от страха, пока не осмелится увидеть свое настоящее место в мире; никто не достигнет величия, к которому способен, пока не позволит себе увидеть, насколько он мал».

После Второй мировой войны, когда мир разделился на ядерные лагеря, грозившие взаимным уничтожением, незначительность планеты в масштабах Вселенной совершенно не помешала Расселу бороться с угрозой исчезновения жизни с ее лица. Наоборот, ядерное разоружение до конца дней оставалось центральным вопросом в его политических выступлениях.

Аналогичной позиции придерживается и Саган. Взгляд на Землю со стороны, по его словам, в целом снижает важность таких вещей, как границы между странами, которые нас разделяют, и «выдвигает на первый план нашу обязанность хорошо обращаться друг с другом, беречь и защищать эту голубую точку, единственный наш дом». Ал Гор использовал образ «голубой точки» в финале фильма «Неудобная правда» (An Inconvenient Truth), давая понять, что, если мы приведем планету в негодность, бежать с нее нам будет некуда.

Возможно, так оно и есть, хотя сейчас ученые открывают за пределами нашей Солнечной системы все новые планеты. Может быть, однажды окажется, что мы не единственные разумные существа во Вселенной и обсуждаем с себе подобными вопросы межвидовой этики. Это возвращает нас ко второму кантовскому источнику удивления и благоговения — нравственному закону внутри нас.

Интересно, что бы подумало существо, совершенно непохожее на нас эволюционно, возможно, даже имеющее в основе своей жизни не углерод, а что-то еще, — о нашем нравственном законе?

МОЖЕТ ЛИ МОРАЛЬНОЕ СУЖДЕНИЕ БЫТЬ истинным или ложным? Или по самой сути этика исключительно субъективна, так что каждый вправе выбирать себе свою? А возможно, ее диктует культура общества, в котором человек живет, и именно в ней следует искать ответ на этот вопрос?

В философии приписывать моральным суждениям объективную истинность вышло из моды в 1930-х годах, когда логический позитивизм провозгласил, что, поскольку проверить их на истинность, судя по всему, нельзя, следует видеть в них не что иное, как выражение наших чувств и умонастроений. Например, говоря «Нельзя бить ребенка», мы на самом деле просто выражаем свое неодобрение действия или пытаемся его прекратить. Прав объективно тот, кто бьет ребенка, или не прав — так вопрос не ставится.

Такой подход к этике критиковали часто, но в основном с позиций религиозных, приводя в качестве аргументов божьи заповеди. Западная философия, по преимуществу светская, подобные доводы воспринимала прохладно. Другие критические системы, отстаивавшие объективную истинность этики, хотя и не прибегали к религии, оставались непопулярными, потому что противоречили самым широко распространенным моделям.

Но в прошлом месяце произошло важное событие: вышла долгожданная книга Дерека Парфита «О том, что имеет значение». До сих пор Парфит, почетный профессор колледжа Олл-Соулз в Оксфорде, оставался автором лишь одной книги — «Причины и лица» (Reasons and Persons), вызвавшей большой интерес в 1984 году. Абсолютно внерелигиозная аргументация Парфита, логичность и ясность его подхода к альтернативным точкам зрения впервые за десятки лет вынуждают противников объективности этики защищаться.

Книга «О том, что имеет значение» впечатляюще объемна: два толстых тома, более 1400 страниц тщательно проработанной аргументации. Но суть аргументов изложена на первых 400 страницах, что для человека пытливого ума вполне преодолимо, особенно если учесть, что Парфит, в лучших традициях англоязычной философии, стремится к ясности и никогда не говорит заумно там, где можно сказать просто. Он пишет ясно, рассуждает четко и часто подкрепляет свою мысль наглядными примерами. Его книга — настоящее пиршество ума для тех, кто хочет не столько узнать, «что имеет значение», сколько понять, может ли что-то иметь значение объективно.

Многие исходят из того, что рациональное всегда инструментально: разум может только подсказать, как получить желаемое, но сами наши основополагающие нужды и желания внерациональны. Это не так, возражает Парфит. Подобно тому как мы считаем истинным, что 1+1=2, мы признаем, что у меня, как и у каждого, есть причина избегать будущих страданий, независимо от того, насколько меня в данный момент волнует, наступят ли в будущем эти страдания. У нас также есть причины, хотя не всегда решающие, предотвращать страдания других. Эти очевидные, нормативные истины лежат в основе доводов Парфита в пользу объективности этики.

Один из ключевых аргументов против объективности этики гласит, что люди категорически не согласны друг с другом в том, что считать правильным и неправильным, причем несогласие распространяется и на философов — тех, кого не упрекнешь в невежестве или глупости. Если такие великие мыслители, как Иммануил Кант или Иеремия Бентам, расходились во мнениях о том, как правильно поступать, существует ли объективно истинный ответ на этот вопрос?

Отвечая на этот аргумент, Парфит приходит к утверждению, пожалуй, еще более смелому, чем его доводы в защиту объективности этики. Он рассматривает три главные теории о том, как вести себя правильно: одна восходит к Канту, другая — к идее общественного договора в традициях Гоббса, Локка, Руссо и современных философов Джона Ролза и Т. М. Сканлона, третья — к бентамовской утилитарности, — и доказывает, что кантианская теория и теория социального договора жизнеспособны, только если их пересмотреть. Затем он утверждает, что после такого пересмотра эти теории совпадут с одной из форм консеквенциализма, теории из того же многочисленного семейства, что и утилитаризм. Если Парфит прав, то противоречий между, казалось бы, конфликтующими моральными теориями меньше, чем мы думали. Приверженцы каждой из этих теорий, по образному высказыванию автора, «взбираются с разных сторон на одну и ту же гору».

Читатель, который обратится к книге «О том, что имеет значение» в поисках ответа на вопрос, вынесенный в заголовок, возможно, будет разочарован. Прежде всего Парфит стремится бросить вызов субъективизму и нигилизму. Он считает, что ничто не имеет значения, пока не доказана истинность объективизма.

Когда он все-таки добирается до вопроса о важном, его ответ на удивление прост. Он, например, утверждает, что сегодня важнее всего, чтобы «мы, богатые люди, поступились какой-то долей доступной нам роскоши, прекратили перегревать атмосферу Земли и вообще позаботились об этой планете, сохраняя ее пригодной для разумной жизни».

Многие из нас уже и сами пришли к такому выводу. Значение работы Парфита в том, чтобы доказать объективную истинность этого и других моральных утверждений.

ПО ПРОШЕСТВИИ ВЕКА, который видел две мировых войны, нацистский холокост, сталинский ГУЛАГ, поля смерти в Камбодже и зверства в Руанде и Дарфуре, верящим в моральный прогресс стало трудно защищать свою позицию. И все же ответ на этот вопрос нельзя сводить к перечислению крайних случаев аморальности.

В этом году мы отмечаем 60 лет Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН. Декларация родилась как отклик на преступления, совершенные во время Второй мировой войны, и ее задача — провозгласить основные права, единые для всех, независимо от расы, цвета кожи, пола, языка, религии и иных различий. Так что, наверное, есть смысл оценивать моральный прогресс по тому, как далеко мы продвинулись в борьбе с расизмом и сексизмом. Узнать, насколько меньше их стало в реальной жизни, — задача не из простых. И все же недавние опросы на WorldPublicOpinion.org проливают свет на эту проблему, хотя и косвенно.

Опрос охватил около 15 000 респондентов и проводился в 16 странах мира, представляющих 58 % населения Земли: в Азербайджане, Великобритании, Египте, Индии, Индонезии, Иране, Китае, Мексике, Нигерии, на Палестинских территориях, в России, США, Турции, Украине, Франции и Южной Корее. В 11 из этих стран большинство утверждает, что на протяжении их жизни равноправные отношения с представителями других рас и народов распространились шире.

Так считают в среднем 59 % опрошенных, при этом только 19 % думают, что равноправия стало меньше, а 20 % — что ничего не изменилось. Особенно много тех, кто полагает, что равноправие стало ощутимее, среди жителей США, Индонезии, Китая, Ирана и Великобритании. Палестинцы — единственный народ, где большинство говорило об ухудшении ситуации с равноправием лиц разной национальности, а в Нигерии, Украине, Азербайджане и России мнения разделились примерно поровну.

Еще более наглядно преобладание — до 71 % — тех, кто отмечает рост равноправия женщин. Исключением вновь стали Палестинские территории, к которым на этот раз присоединилась Нигерия. В России, Украине и Азербайджане значительное меньшинство утверждает, что сейчас к женщинам относятся хуже, чем прежде. Хотя в Индии 53 % респондентов находят, что женщины добились большего равноправия, только 14 % заявляют, что у женщин сегодня больше прав, чем у мужчин! (Видимо, имеются в виду те из женщин, которых не вынудили сделать аборт после того, как пренатальное обследование установило, что плод — не мужского пола.)

Скорее всего, мнения опрошенных отражают реальные сдвиги в сознании и служат, таким образом, признаком морального прогресса и движения к такому миру, где людям не отказывают в правах на основании их расы, национальности или пола. Это подтверждается и самым ярким результатом опроса: большой долей тех, кто осуждает неравноправие по расовому, национальному или гендерному признаку. В среднем 90 % опрошенных сказали, что считают важным принцип равноправия людей разных рас и национальностей, доля же тех, кто готов сказать обратное, ни в одной из стран не превышает 13 %.

Женское равноправие пользуется почти такой же поддержкой: в среднем его считают важным 86 %. Что интересно, эту точку зрения разделяет большинство и в мусульманских странах. Например, в Египте расовое и национальное равноправие считают важным 97 %, а женское — 90 %. В Иране эти цифры составляют соответственно 82 % и 78 %.

По сравнению с показателями, полученными всего за десять лет до принятии Всеобщей декларации прав человека, позиция людей заметно изменилась. Тогда равноправие женщин — не только право голоса, но и возможность работать вне дома или жить самостоятельно — во многих странах еще воспринималось как крайность. В Германии и на американском Юге преобладал откровенный расизм, а большинство населения Земли проживало в колониях, управляемых европейскими властями. Сегодня, несмотря на то, что произошло в Руанде и бывшей Югославии и что едва не случилось после недавних неоднозначных выборов в Кении, — ни одна страна не поддерживает расистскую доктрину в открытую.

К сожалению, этого нельзя сказать о равных правах для женщин. В Саудовской Аравии женщинам нельзя даже водить машину, не говоря о том, чтобы голосовать. И во многих других странах, что бы там ни утверждалось о гендерном равноправии на словах, в действительности женщинам до него еще далеко.

Это значит, что исследование, на которое я ссылаюсь, свидетельствует о распространенности скорее лицемерия, чем равенства прав. И все же лицемерие — дань, которую порок платит добродетели, и то, что расисты и сексисты вынуждены ее сегодня платить, — признак некоторого морального прогресса.

Слова влекут последствия: что одно поколение провозгласило для красного словца, другое воспримет всерьез и начнет воплощать на деле. Если общество принимает какую-то идею — это само по себе прогресс, а главное, дает рычаги, благодаря которым прогресс способен принять и более вещественную форму. Поэтому результаты опроса мы можем только приветствовать как положительные, укрепляющие нашу решимость сокращать разрыв между риторикой и реальностью.

КОНСЕРВАТИВНЫЙ ОБОЗРЕВАТЕЛЬ Динеш Д’Суза считает своим миссионерским долгом вызывать атеистов на диспуты о существовании Бога. Он уже бросил вызов всем серьезным собеседникам, каких только знает, и успел поспорить с Дэниелом Деннетом, Кристофером Хитченсом и Майклом Шермером. Я тоже принял его приглашение, и наш диспут состоялся в университете Biola. Biola — сокращение от Bible Institute of Los Angeles (Библейский институт Лос-Анджелеса). Сами понимаете, как большинство в аудитории относилось к религии.

Поскольку мне предстояло полемизировать с опытным и, безусловно, очень умным оппонентом, я решил заручиться позицией попрочнее. Я сказал, что не готов оспаривать существование Божества вообще, но с уверенностью утверждаю, что окружающий нас мир не создан всемогущим, всеведущим и всеблагим Богом. Христиане считают, что как раз в таком мире мы и живем, хотя причины сомневаться в этом мы видим на каждом шагу: слишком много вокруг боли и страданий. Если Бог всеведущ, он знает, как их много. Если он всемогущ, мог бы создать и мир, в котором страдали бы меньше. Если он всеблагой, то, конечно, именно такой мир бы и создал.

Христиане обычно возражают, что Бог наделил нас свободой воли и потому не в ответе за причиняемое нами зло. Но такое возражение ничего не говорит о страданиях тех, кто утонул при наводнении, сгорел в лесном пожаре, случившемся от удара молнии, или во время засухи умер от голода и жажды.

Иногда христиане объясняют эти страдания тем, что все люди грешны и получают по заслугам, даже когда их судьба ужасна. Но младенцы и маленькие дети не меньше взрослых страдают от природных катаклизмов, а уж они-то вряд ли заслужили боль и смерть. Согласно традиционной христианской доктрине, они потомки Евы, а следовательно, наследники первородного греха своей праматери, нарушившей приказ Бога не есть плодов с древа познания. Идея, отталкивающая втройне: во-первых, из нее следует, что познание — это плохо, во-вторых, что ослушаться Бога — худший из грехов, и в-третьих, что дети отвечают за грехи своих предков и несут за них заслуженное наказание.

Но даже если и так, все равно это ничего не объясняет. Люди — не единственные жертвы наводнений, пожаров и засух. Страдают и животные, а уж они-то точно не наследники первородного греха, потому что не произошли от Адама и Евы. Во времена, когда первородный грех воспринимали серьезнее, чем сейчас, страдания животных представляли для мыслящего христианина особо сложную проблему. Французский философ XVII века Рене Декарт решал ее радикально, в принципе отрицая, что животное способно страдать. По Декарту, животное — это не более чем хитроумный механизм, так что его сопротивление насилию говорят о его страдании не больше, чем звон будильника — о разумности последнего. Но такой довод не убедит ни одного человека, у которого есть кошка или собака.

При всем своем опыте полемики с атеистами, Д’Суза, как ни странно, затруднился предложить убедительное решение вопроса. Сначала он сказал, что, поскольку люди предназначены к жизни вечной на небесах, страдания в этом мире не так важны, как если бы только этим миром наша жизнь и ограничивалась. Но это никак не объясняет, почему всемогущий и всеблагой Бог допускает страдание. Какой бы мелочью оно ни было перед лицом вечности, в мире все-таки слишком много боли, без которой по большей части лучше было бы обойтись. (Некоторые считают, что немного пострадать полезно, чтобы понять, что такое счастье. Может, и так, но я уверен, что хватило бы дозы поменьше.)

Далее Д’Cуза заявил, что, поскольку Бог дал нам жизнь, мы не вправе жаловаться на ее несовершенство. Например, человек может родиться без одной из конечностей. Поскольку жизнь сама по себе дар, сказал он, мы ничего не теряем, получая меньше, чем нам бы хотелось. На это я ответил, что мы осуждаем матерей, которые вредят плоду, употребляя алкоголь или кокаин во время беременности. Но, по логике Д’Сузы, если в итоге они все-таки дадут ребенку жизнь, в том, что они делали, не было никакого вреда.

В конце концов, как и большинство христиан под давлением аргументов, Д’Суза укрылся за тезисом о том, что не наше дело — понимать, почему Бог создал мир таким, а не другим. По сравнению с бесконечной божьей мудростью наш разум так же бессилен, как если бы муравей пытался понять логику человеческих решений. (В более поэтичной форме тот же довод встречается в Книге Иова.) Но если так пренебрегать своей способностью к суждению, то с равным успехом можно верить во что угодно.

Более того, идея ничтожности нашего разума по сравнению с божественным основана как раз на том тезисе, о котором мы спорим: о всесилии, всеблагости и бесконечной мудрости Бога. То, что мы видим собственными глазами, свидетельствует скорее в пользу предположения, что никакой Бог не создавал этот мир. Если же мир все-таки сотворен создателем, то такой создатель явно не всемогущ и не всеблаг. Либо он бесчеловечно жесток, либо ни на что хорошее не способен.

НУЖНА ЛИ МОРАЛИ РЕЛИГИЯ? Многим отрицание религиозного происхождения морали кажется возмутительным и даже кощунственным. Они убеждены, что наше нравственное чувство либо вложено в нас неким божеством, либо почерпнуто из какого-то религиозного учения. В любом случае религия необходима, чтобы обуздать пороки, присущие нам от природы. Перефразируя Кэтрин Хепбёрн в фильме «Африканская королева», религия позволила нам подняться над безнравственной матушкой-природой, снабдив моральным компасом.

Но вера в то, что мораль исходит от Бога, порождает ряд проблем. Прежде всего, мы не можем, не впадая в тавтологию, одновременно заявлять и что Бог есть добро, и что он дал нам способность различать добро и зло. Это бы просто означало, что Бог соответствует собственным стандартам божественного.

Вторая проблема состоит в том, что нет такого морального принципа, который бы разделяли все верующие независимо от своей конфессиональной принадлежности, а агностики и атеисты бы не разделяли. В реальности атеисты и агностики ведут себя не менее нравственно, чем верующие, хотя их добродетель основана на других принципах. Что такое хорошо, а что такое плохо, неверующие чувствуют так же остро, как все остальные; им довелось участвовать и в отмене рабства, и в других инициативах, облегчающих человеческое страдание.

Верно и обратное. От приказа Бога Моисею истребить мадианитян — мужчин и женщин, мальчиков и девочек, не сохранивших девственность, — и далее, от Крестовых походов, инквизиции, бесконечных войн между мусульманами-суннитами и мусульманами-шиитами до террористов-смертников, уверенных, что мученичество ведет их в рай, религия вовлекала и продолжает вовлекать людей в долгую череду чудовищных преступлений.

Третья проблема представления о морали, уходящей корнями в религию, — в том, что во всех крупнейших мировых религиях, несмотря на определенные доктринальные различия, есть некие универсальные моральные составляющие. Их можно обнаружить даже в Китае, где религия не так важна, как философия, например конфуцианство.

Может, конечно, эти универсальные элементы и вручил нам некий божественный создатель в момент творения, но альтернативное объяснение, согласующееся с биологическими и геологическими данными, заключается в том, что на протяжении миллионов лет у нас развивалась некая моральная способность, а на ее основе — интуитивное ощущение правильного и неправильного. Исследования в области когнитивных наук, опирающиеся на теоретическую базу, восходящую к философии морали, впервые позволяют решить старинный спор о происхождении и природе нравственности.

Рассмотрим три ситуации. В каждом случае вставьте вместо пропуска слово «обязательно», «допустимо» или «запрещено».

1. Неуправляемый товарный вагон вот-вот переедет пятерых человек, идущих по рельсам. Железнодорожный рабочий стоит у рычага перевода стрелок, которым он может направить вагон на другой путь, где вагон убьет только одного, а те пятеро выживут. Перевести стрелку _____.

2. Вы идете мимо мелкого пруда, где тонет маленький ребенок, больше кругом никого нет. Если вы вытащите девочку, она выживет, но ваши штаны будет безнадежно испорчены. Вытащить ребенка _______.

3. Пять человек доставлены в больницу по скорой в критическом состоянии, каждому, чтобы он выжил, нужно пересадить один орган, всем разные. Времени заказывать органы для пересадки нет, но в приемном покое дожидается здоровый человек. Если врач возьмет необходимые органы у него, этот здоровый человек умрет, но пятеро в реанимации выживут. Забрать органы у здорового человека _____.

В ОКТЯБРЕ ПРОШЛОГО ГОДА в Фошане (Китай) грузовик сбил двухлетнюю девочку. Водитель не остановился. За следующие семь минут мимо травмированного ребенка прошли или проехали на велосипеде больше десятка человек. Потом ее переехал еще один грузовик. Наконец какая-то женщина оттащила ее на обочину дороги, потом пришла мать. Ребенок умер в больнице. Все случившееся запечатлела видеокамера, запись появилась в интернете и на телевидении и вызвала бурю негодования. Аналогичный эпизод произошел в 2004 году в Лондоне, случалось такое и в других местах, там, где видеокамер нет.

Тем не менее люди способны поступать, и часто поступают, совсем иначе.

Если поискать в сети новости по словам «герой спас», мы увидим множество историй о том, как случайные люди, оказавшиеся на месте происшествия, рисковали жизнью перед несущимся поездом, в бурных реках и в огне пожаров, спасая попавших в беду незнакомцев. Практически повсюду наряду с прямо противоположными мы встречаем примеры поступков, продиктованных исключительным великодушием, чувством долга и сострадания.

Почему же одни готовы рисковать жизнью, чтобы помочь постороннему человеку, а другие даже не остановятся, чтобы позвонить в скорую?

Ученые десятилетиями ищут ответ на этот вопрос. В 1960-х и в начале 1970-х годов широко известные эксперименты Стенли Мильграма и Филипа Зимбардо позволили сделать вывод, что большинство из нас при определенных обстоятельствах способны добровольно причинять страдания невинным. В те же годы Джон Дарли и С. Дэниел Бэтсон продемонстрировали, что даже некоторые студенты семинарии, идущие читать доклад по притче о добром самаритянине, если сказать им, что они опаздывают, пробегут мимо незнакомца, который лежит у дороги и стонет. Современные исследования вооружили нас знаниями о том, что происходит с человеческим мозгом в момент морального выбора. Но насколько все это приближает к пониманию того, чем определяется наше моральное или аморальное поведение?

В большинстве дискуссий по поводу этих экспериментов игнорируется одна важная деталь: все-таки были и те, кто поступал правильно. Недавний эксперимент (хотя мы не уверены в его этичности), проведенный в Университете Чикаго, возможно, проливает свет на вопрос «почему?».

Из двух крыс, содержавшихся в одной клетке, одну помещали в трубу-ловушку, которая открывалась только снаружи. Незапертая крыса обычно пыталась открыть дверцу ловушки, и рано или поздно ей это удавалась. Даже когда ей давали возможность, прежде чем освободить пленницу, съесть всю порцию шоколада, в большинстве случаев она предпочитала заняться освобождением товарища по клетке. Исследователи считают, что доказали способность крыс к эмпатии. Но если так, они доказали еще и то, что эта способность индивидуальна для каждого конкретного животного, ведь запертого товарища освободили только 23 из 30 крыс.

Возможно, причины такого разного поведения кроются в самих животных. Скорее всего, люди, как и крысы, распределяются по шкале готовности помогать другим. Чаще всего исследователи занимаются теми, чье поведение выходит за рамки нормы, например психопатами, но необходимо изучать также и довольно регулярные (возможно, генетически обусловленные) различия в поведении огромного нормального большинства.

Безусловно, колоссальное значение может иметь ситуация, а также нравственные убеждения, но если люди предрасположены поступать морально в разной степени, им нужно больше знать про эту разницу. Лишь тогда следует рассчитывать на адекватное понимание нашего морального поведения, в том числе и того, почему оно различается у разных людей и можно ли на это как-то повлиять.

Если в ходе новейших исследований мозга обнаружится, что между мозгом тех, кто приходит на помощь, и тех, кто проходит мимо, действительно существуют биохимические различия, не позволит ли это нам создать некую «моральную таблетку», которая сделает нас более отзывчивыми? С учетом многих других исследований, которые связали биохимический фактор с настроением и поведением, и последовавшей за ними активной разработки соответствующих препаратов, идея не такая уж безумная. Но захотят ли люди ее принять? Стоит ли предоставлять преступникам выбор между тюрьмой и, например, вживлением в мозг импланта, выделяющего препарат, который сделает их безопаснее для окружающих? Пожелают ли правительства обследовать население, чтобы обнаружить тех, кто больше других предрасположен к преступлениям? Что, если такой препарат станут предлагать людям, находящимся в группе риска, а в случае отказа обяжут носить устройство, позволяющее отслеживать их местонахождение, чтобы они знали — если совершат преступление, то будут пойманы?

Полвека назад Энтони Бёрджесс написал «Заводной апельсин», футуристический роман о вконец испорченном главаре банды, который подвергается процедуре, лишающей его способности к насилию. Экранизация Стенли Кубрика (1971) вызвала горячие дискуссии, многие доказывали, что лишение человека свободы выбора не имеет оправданий, каким бы жестоким ни было предотвращаемое таким образом насилие. Несомненно, те же возражения вызовет идея создать «моральную таблетку».

Но если химические процессы у нас в мозгу влияют на моральность или аморальность нашего поведения, вопрос о том, как поддерживать их в равновесии — естественным путем или с помощью медицины, — не имеет отношения к свободе наших действий. Если между нами уже сейчас есть биохимические различия, позволяющие предсказать этичность поведения, то либо эти различия совместимы со свободой воли, либо свидетельствуют, что по крайней мере в области этического выбора никакой свободы воли никогда ни у кого нет и не было. В любом случае, со свободной волей или без нее, уже совсем скоро мы можем столкнуться с необходимостью решать, каким из способов намерены менять человеческое поведение к лучшему.

НЕДАВНЕЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ ИЗ ТЮРЬМЫ Абдельбасета Али аль-Меграхи, единственного, кто понес наказание в связи со взрывом «боинга», летевшего рейсом 103 Pan American над Локерби (Шотландия, 1988), вызвало взрыв негодования. Примерно тогда же американская футбольная команда «Филадельфия Иглз» дала второй шанс своей бывшей звезде, Майклу Вику, осужденному за проведение собачьих боев, в которых менее везучих бойцов истязали и убивали. А Уильям Келли, командир взвода, уничтожившего в 1968 году сотни мирных жителей вьетнамской деревенской общины Милай, нарушил многолетнее медиамолчание и принес извинения за то, что сделал.

Кого прощать и когда проявлять милосердие к преступникам? Во многих обществах на преступления, связанные с жестоким обращением с животными, смотрят сквозь пальцы, но приговор Вику — 23 месяца тюрьмы — был довольно суровым. Вдобавок к тюремному сроку Вик терял два года футбольной карьеры и миллионы долларов заработка. Если бы в дальнейшем ему не удалось вернуться в футбол, он понес бы наказание гораздо более тяжелое, чем назначил суд.

Вик говорил, что раскаивается. И, что еще важнее, подкреплял свои слова делом: волонтерствовал в приюте для животных и сотрудничал с американским Обществом защиты животных, боровшимся против собачьих боев. Трудно представить, что хорошего было бы в том, чтобы не дать ему полностью реабилитироваться и вернуться к делу, которое он умеет делать лучше всего.

Меграхи был осужден за убийство 270 человек и приговорен к пожизненному заключению. Он провел в тюрьме всего семь лет, когда Кенни Макаскилл, министр юстиции Шотландии, освободил его из соображений гуманности на основании медицинского заключения — Меграхи страдал раком в терминальной стадии, и ему оставалось жить не более трех месяцев. Вопрос о раскаянии не поднимался, потому что Меграхи так и не признал себя виновным и не прекращал подавать заявления о пересмотре приговора вплоть до выхода из тюрьмы.

Некоторые сомневались, действительно ли Меграхи так близок к смерти. О трех месяцах жизни говорил, судя по всему, только тюремный врач, в то время как еще четыре специалиста не брались оценить, сколько ему осталось. Кроме того, освобождение Меграхи связывали с переговорами по нефтяным сделкам между Британией и Ливией. Наконец, некоторые сомневались, что преступление совершил именно он, что тоже могло повлиять на решение Макаскилла (хотя в этом случае лучше было бы предоставить решение суду).

Оставим пока в стороне эти вопросы. Допустим, что Меграхи был виновен и освобожден потому, что ему недолго оставалось жить. Служит ли смертельная болезнь заключенного достаточным основанием для его освобождения из соображений гуманности?

Ответ, вероятно, зависит от характера преступления, продолжительности тюремного срока и того, какая его часть еще не отбыта. В отношении карманника, получившего два года и отсидевшего из них половину, было бы жестоко настаивать на отбытии полного срока, если это обрекает заключенного на смерть в тюрьме вдали от родных. Но освобождение пожизненно осужденного за массовое убийство, отбывшего всего семь лет наказания, — совершенно другое дело. Как отмечали родственники жертв, Меграхи не проявил гуманности, планируя свое преступление. Почему же надо проявлять гуманность к нему?

Выступая перед парламентом Шотландии в защиту своего решения, Макаскилл не стал цитировать самую известную в английской литературе речь о милосердии — монолог Порции из шекспировского «Венецианского купца», который хорошо передал бы суть сказанного им. Порция признает, что Шейлок не обязан проявлять милосердие к Антонио, нарушившему условия уговора.

«Не действует по принужденью милость, — говорит она Шейлоку, — как теплый дождь, она спадает с неба»[1]. Иными словами, нельзя предписать милосердие или обязать к нему. Макаскилл признает, что Меграхи не проявил милосердия, но верно замечает, что само по себе это не причина отказывать в милосердии ему в его последние дни. Затем он апеллирует к понятиям гуманности, сострадания и милосердия как к установкам, «по которым мы пытаемся жить», и доказывает, что его решение находится в согласии с ценностями шотландцев.

Можно, и не без оснований, не соглашаться с решением Макаскилла, но следует признать, что, если у него не было никаких скрытых причин, им двигала одна из прекраснейших добродетелей, на какую только мы способны. И если считать, что Меграхи понес недостаточное наказание за свои преступления, то как относиться к тому, что произошло с бывшим лейтенантом Уильямом Келли?

В 1971 году Келли был осужден за убийство «не менее 22 вьетнамских гражданских лиц неустановленного возраста и пола». Он также был признан виновным в акте насилия с намерением убить вьетнамского ребенка. Но спустя три дня — да, именно дня! — после его заключения президент Ричард Никсон распорядился, чтобы его освободили из тюрьмы и позволили отбывать срок в комфортабельном доме с двумя спальнями. Он жил там с подругой и штатными помощниками. Через три года даже и эти ограничения свободы были сняты.

Келли всегда утверждал, что действовал согласно приказам. Капитан Эрнест Медина, его непосредственный командир, приказал сжечь деревню и отравить в ней колодцы, но нет доказательств, что имели место приказы убивать гражданское население, — и, конечно, если такие приказы отдавались, нельзя было их выполнять (Медину оправдали по обвинению в убийстве).

Недавно шестидесятишестилетний Келли, до того десятки лет отказывавшийся от публичных комментариев, сказал, что не было дня, когда бы он не ощущал раскаяния «за случившееся в Милай». Встает вопрос, насколько более склонны простить Келли родственники убитых в Милай, чем родственники жертв в Локерби — простить Меграхи.

ТОЛЬКО ЧТО Я ОПУБЛИКОВАЛ КНИГУ о моем деде по матери Давиде Оппенгейме. Житель Вены еврейского происхождения, он входил в круг Зигмунда Фрейда, а позднее — Альфреда Адлера. Хотя дед всю жизнь интересовался исследованиями человеческой психики, угрозу нацизма он недооценил и не успел покинуть Австрию до ее аннексии Германией. Депортированный в перенаселенное, голодающее гетто Терезиенштадта, там он вскоре и умер. К счастью, мои родители покинули Вену вовремя. Им удалось уехать в Австралию, где после войны родился я.

От деда сохранилось много писем и заметок. В одной из них он задается вопросом: что такое хорошая жизнь? Специалист по классической филологии, Давид Оппенгейм рассматривает этот вопрос в контексте античного текста, отрывка из первого тома Геродота, где говорится о поездке Солона, мудрого афинского законодателя, к легендарно богатому царю Лидии Крезу. Устроив для Солона увеселения и услышав о его путешествиях, Крез спрашивает его: «Кого из виденных тобой людей ты назовешь самым счастливым?» Он ожидает услышать о себе, счастливейшем из всех, — богатейшем из правителей самого великого и многочисленного народа, но Солон разочаровывает его, назвав афинянина по имени Теллус. Озадаченный, Крез желает знать причины такого выбора, поэтому Солон рассказывает о ключевых моментах жизни Теллуса. Он был достаточно богат, жил в процветающем городе, вырастил прекрасных сыновей и от каждого из них дождался внуков. Он умер славной смертью, пал в бою в тот самый миг, когда враг был обращен в бегство. Афиняне оказали ему высочайшую посмертную честь, торжественно похоронив на том месте, где он погиб.

Дед извлекает из этой истории суть — представление Солона о счастливой жизни, которое складывается из десяти составляющих:

1. Мирное время в процветающей стране.

2. Жизнь достаточно долгая, чтобы увидеть третье поколение.

3. Нерастраченная мужская доблесть.

4. Приличный достаток.

5. Хорошо воспитанные дети.

6. Уверенность в продолжении рода через многочисленных здоровых внуков.

7. Быстрая смерть.

8. Победоносная демонстрация силы.

9. Торжественные похороны.

10. Имя, увековеченное в памяти граждан.

ВЫ КОГДА-НИБУДЬ РЕШАЛИ, заводить ли ребенка? Если да, что вы принимали при этом в расчет? Может быть, взвешивали, станет ли от этого лучше вам, партнеру, близким будущего ребенка людям — например, другим вашим детям или вашим родителям? Обычно, принимая подобное решение, в первую очередь задаются именно этими вопросами. Некоторые, наверное, задумываются, правильно ли будет увеличивать нагрузку на окружающую среду, пополняя без малого семимиллиардное население Земли. Но мало кто ставит вопрос так: а нужно ли самому ребенку появляться на свет? Об этом обычно вспоминают, только если существует вероятность, что жизнь ребенка будет особенно трудной. Например, если он рискует родиться с тяжелым наследственным заболеванием, физическим или психическим, которое невозможно диагностировать во время беременности.

Все это наводит на мысль, что не следует давать жизнь детям, у которых мало шансов жить долго и счастливо. Но даже если у ребенка есть все основания надеяться на хорошую жизнь, это еще не значит, что вам стоит его заводить. Асимметрия, как называют это явление философы, крайне трудна для анализа. Поэтому, вместо того, чтобы перечислять самые распространенные объяснения и разбирать их слабые места, я лучше обозначу одну родственную асимметрии проблему. Насколько хороша должна быть жизнь, чтобы имело смысл давать ее детям? Достаточно ли — для однозначного «да» — такого уровня жизни, как у большей части населения развитых стран, даже если нет угрозы тяжелых наследственных заболеваний и других проблем?

Немецкий философ XIX века Артур Шопенгауэр считал, что и самая лучшая человеческая жизнь, какую только можно себе представить, состоит из неудовлетворенных желаний. Радость от их исполнения мимолетна: новые желания тут же влекут нас к новым бесплодным усилиям, и так снова и снова, по замкнутому кругу.

Последние лет двести мало кто разделял шопенгауэровский пессимизм, но недавно у него появился сторонник в лице философа из ЮАР Дэвида Бенатара, автора тонкой и умной книги с интригующим названием «Лучше было бы не родиться: о вреде появления на свет» (Better Never to Have Been: The Harm of Coming into Existence). Один из доводов Бенатара основывается на явлении сродни упомянутой выше асимметрии. Когда на свет появляется человек, которому предстоит страдать, утверждает Бенатар, это причиняет ему вред, в то время как тому, кого ждет благополучная жизнь, рождение не приносит пользы. Мы вряд ли назовем правильным поступок, обрекающий невинного ребенка на муки, будь то даже единственный способ дать жизнь другим детям. Но страдать так или иначе предстоит всем, и, продолжая воспроизводить свой биологический вид, мы можем с уверенностью утверждать, что некоторым из будущих детей предстоит страдать много и тяжело. Отсюда следует, что продолжение человеческого рода некоторым причинит серьезный вред и никому не принесет пользы.

Большую часть жизни мы проводим в погоне за ускользающей целью, и случайные радости — большее, на что может рассчитывать основная масса людей, — не стоят этой долгой и мучительной борьбы. Если нас это устраивает, то, по мнению Бенатара, только потому, что мы жертвы иллюзии, известной как «принцип Поллианны»[2]. Вероятно, способность к этой иллюзии помогала нашим предкам выжить, и все же это только иллюзия. Будь мы способны увидеть свою конкретную жизнь в объективном свете, никому бы такого не пожелали.

Вот мысленный эксперимент, чтобы оценить, насколько вам близка эта позиция. Большинство мыслящих людей чрезвычайно озабочены изменением климата. Некоторые отказываются от мяса или прекращают летать в отпуск самолетом, чтобы уменьшить свой вклад в выбросы парниковых газов. Но те, кто сильнее всего пострадает от климатических изменений, еще не зачаты. Если бы не будущие поколения, чувство вины мучило бы нас гораздо меньше.

Так почему же мы не стремимся стать последним поколением людей на планете? Добровольная стерилизация не потребовала бы никаких лишений: прежде чем исчезнуть с лица земли, мы бы до конца своих дней жили в полное удовольствие.

Конечно, в реальном мире тотальная добровольная стерилизация невозможна, но представьте себе, что это осуществимо. Что плохого в таком сценарии? Даже если не разделять пессимизм Бенатара, подобный поворот событий сулит много выгод. Хотя бы такую: нам от этого будет только лучше.

Мы избавимся от угрызений совести за трудности, которые создаем будущим поколениям, и никому не станет хуже — тех, кому могло бы стать хуже, просто нет на свете.

Какой мир лучше, с людьми или без людей? Не будем сейчас о том, что мы творим с другими биологическими видами, — это тема отдельного разговора.

Договоримся, что мы выбираем между миром как он есть и миром без разумных существ. Договоримся еще об условии довольно фантастическом (философам часто приходится так делать): если мы решим, что разумная жизнь в мире должна прекратиться, то все с этим согласятся. Тогда ничьи права не нарушаются, во всяком случае, ничьи из реально живущих сегодня людей. Но имеют ли право на существование те, кого еще нет?

Я твердо убежден, что Вселенная без разумной жизни — неправильный выбор. По моему суждению, для большинства людей жить лучше, чем не жить. Несмотря на все несовершенства сегодняшнего мира, мне хватает оптимизма, чтобы верить: если человечеству удастся протянуть еще столетие-другое, мы извлечем уроки из своих ошибок и построим жизнь, в которой будет гораздо меньше страдания.

Но чтобы обосновать такой выбор, придется снова обратиться к тем глубоким вопросам, с которых я начал. Стоит ли жить? Принимаем ли мы решение дать ребенку жизнь в его интересах? Оправданно ли стремление к продолжению рода, даже если мы точно знаем, что оно приводит к страданиям невинных?

ПРОШЛОГОДНИЙ ОТЧЕТ Гарвардского университета дает основания для тревоги: доля студентов-гуманитариев, оканчивающих бакалавриат, снизилась в США с 14 до 7 %. Она падает даже в таком престижном университете, как Гарвард, причем в последние годы все быстрее. Заговорили даже о кризисе гуманитарного знания.

Я слишком плохо разбираюсь в гуманитарных науках, чтобы объяснять, почему слабеет приток абитуриентов. Может быть, потому что многие из гуманитарных профессий больше не кажутся началом блестящей (а то и вообще какой-либо) карьеры. Может быть, потому что не каждая гуманитарная наука в силах донести до непосвященных, чем она занимается и почему это важно. Или, может быть, дело не только в неспособности донести, а в том, что некоторые гуманитарные науки, как бы ни было больно это признавать, действительно теряют смысл в нашем стремительно меняющемся мире.

Я перечислил возможные причины, но не выношу суждений о них. Единственная область, в которой я разбираюсь, — моя собственная, философия. Ее практический аспект, а именно — этика, способен внести решающий вклад в полемику по самым острым и неотложным вопросам современности.

Я сам философ, поэтому меня можно заподозрить в некоторой пристрастности. Но, к счастью, в своих выводах я предпочитаю опираться на независимый источник — доклад Института Готлиба Дуттвайлера (GDT), швейцарской экспертной и исследовательской организации.

Недавно Институт Дуттвайлера опубликовал рейтинг ста наиболее влиятельных глобальных мыслителей за 2013 год. В рейтинг вошли экономисты, психологи, писатели, политологи, физики, антропологи, биологи, предприниматели, теологи, медики, представители информационных и некоторых других наук. Но трое из верхней пятерки глобальных мыслителей — философы: Славой Жижек, Дэниел Деннет и я. Есть и четвертый, Юрген Хабермас, которого GDI относит к социологам, но в докладе оговаривается, что с тем же успехом его можно считать философом.

Единственный нефилософ из первой пятерки глобальных мыслителей — Ал Гор. Среди 100 человек, входящих в этот рейтинг, экономистов больше, чем мыслителей из других областей знания, но первый среди экономистов, Николас Стерн, стоит в общем списке только на десятом месте.

Как вышло, что четыре из пяти самых влиятельных мыслителей в мире — представители гуманитарного знания, из них трое — философы? Чтобы это понять, надо посмотреть, по каким критериям Институт Дуттвайлера составляет рейтинг глобальных мыслителей.

Институт Дуттвайлера видит задачу так: назвать «мыслителей и идеи, резонансные в контексте глобальной информационной среды». Информационная среда, откуда получены данные, возможно, и глобальная, но строго англоязычная, что объясняет, почему в списке топ-100 не оказалось ни одного китайского мыслителя. В рейтинг попадают по трем характеристикам: во-первых, кандидат должен быть интеллектуалом по основному роду занятий, во-вторых, быть известным за пределами своей предметной области, и, наконец, оказывать влияние на окружающий мир.

Рейтинг строится по совокупности многочисленных количественных показателей, в том числе по величине аудитории кандидата в соцсетях — его зрителей и подписчиков в Twitter и на YouTube — и количеству ссылок в блогах и вики-пространстве. Результат — возможность определить значимость каждого мыслителя в разных странах и предметных областях: позиция человека в рейтинге тем выше, чем больше о нем говорят и чем шире распространилась начатая им полемика.

Список фамилий, разумеется, из года в год меняется. Впрочем, факт остается фактом: как мы уже упоминали, в 2013 году особо влиятельной в сфере идей оказалась горстка философов.

Подобное не удивило бы афинских правителей, которые считали, что проблем с Сократом хватает на смертный приговор с формулировкой «за развращение юношества». Не станет оно сюрпризом и для тех, кто хорошо знаком с многократными и успешными усилиями по выводу философии на более широкий рынок.

Есть, например, журнал Philosophy Now («Философия сегодня») и его аналоги на других языках. Есть подкасты, множество блогов, бесплатные курсы в сети, собирающие десятки тысяч слушателей.

Возможно, интерес к размышлениям о Вселенной и человеческой жизни растет потому, что как минимум для миллиарда жителей нашей планеты вопросы еды, жилья и личной безопасности в общем и целом решены. Это подводит человека к вопросу: а чего еще я хочу, или должен хотеть, от жизни, — это отправная точка для многих направлений философской мысли.

Занятия философией — размышление и рассуждение о ней, а не просто чтение текстов, — развивают нашу способность к критическому мышлению, вооружая нас, таким образом, перед лицом многочисленных вызовов быстро меняющегося мира. Может быть, поэтому многие работодатели ищут сотрудников, у которых были хорошие оценки по философии.

Еще удивительнее — а возможно, и важнее, чем связь философского образования с умением рассуждать, — то, что иногда, записавшись на семинар по философии, человек делает шаг к полной перемене своей жизни. Я знаю по опыту, что учеба способна сделать студента вегетарианцем, подтолкнуть к карьере, которая позволяла бы направлять половину дохода на благотворительность, или даже побудить бесплатно отдать почку незнакомому человеку. Много ли на свете наук, способных на такое?

СОРОК ЛЕТ НАЗАД мы, группа студентов, стояли на оживленной улице в Оксфорде и раздавали листовки против содержания кур в клеточных батареях. Большинство прохожих, которые брали наши листовки, не подозревали, что покупают яйца кур, сидящих в таких тесных клетках, что даже одной птице (а в клетках их по четыре) негде расправить крылья. Эти несушки никогда не ступали на нормальную землю и не откладывали яиц в гнездо.

Многие тогда симпатизировали нашему юношескому идеализму, но предупреждали, что порядки в крупной промышленности нам никогда не изменить.

Они ошибались.

В первый день 2012 года содержание несушек в клеточных батареях стало противозаконным не только в Великобритании, но и во всех 27 странах Евросоюза. Клетки использовать по-прежнему разрешено, но только более просторные и оборудованные ящиком-гнездом и шестом, о который птица может почесаться. Месяц назад члены Британского фонда гуманного содержания несушек предоставили новый дом курице, которой они дали имя Liberty (Свобода). Они говорят, что это одна из последних несушек Британии, обитавших в тех клетках, против которых мы когда-то протестовали.

В начале 1970-х, когда современное движение за освобождение животных только зарождалось, против клеточных батарей не выступала ни одна из крупных организаций. Королевское общество защиты животных от жестокого обращения, родоначальник всех зоозащитных организаций, уже давно утратило свой былой радикализм. Оно занималось единичными злоупотреблениями и было не в состоянии бросить вызов недопустимому обращению с животными в тех его формах, которые царили на фермах и в лабораториях. Чтобы встряхнуть Королевское общество с его благодушным отношением к клеточным батареям и другим приемам интенсивного животноводства, понадобились целенаправленные усилия новых радикальных зоозащитников 1970-х.

В конце концов молодому движению за права животных удалось привлечь внимание широкой публики. Потребители откликнулись и стали покупать яйца кур свободного содержания. Некоторые сети супермаркетов вообще прекратили продавать яйца кур, содержащихся в клеточных батареях.

В Великобритании и некоторых европейских странах гуманное обращение с животными стало предметом политики; давление на парламентариев росло. Евросоюз учредил научную комиссию для изучения содержания животных на фермах. Комиссия рекомендовала запретить клеточные батареи, а также некоторые способы обездвиженного содержания свиней и телят. В итоге в 1999 году Евросоюз принял решение о запрете клеточных батарей, но отложил его вступление в силу до 1 января 2012 года, чтобы дать производителям время постепенно вывести из употребления оборудование, в которое они уже вложили средства.

К чести британских производителей яиц, они отнеслись к запрету с пониманием и выработали новые, менее жестокие методы содержания несушек. Но не все страны проявили такую же готовность: считается, что в клеточных батареях в нарушение закона содержится еще до 80 миллионов кур. Впрочем, не менее 300 миллионов птиц, которые были бы обречены на мучительное существование в клеточных батареях, сейчас находятся в гораздо лучших условиях, а от бюрократических структур ЕС настойчиво требуют обеспечить повсеместное соблюдение запрета. Не последнюю роль в этом давлении играют законопослушные производители яиц, уже соблюдающие новые требования.

Запретив клеточные батареи, Европа утверждается в роли мирового лидера в сфере защиты животных. Эту же позицию отражают и принятые здесь ограничения на использование подопытных животных при разработке косметики. Как вышло, что Европа в своей заботе о животных настолько опережает остальные страны?

В США нет федеральных законов, предписывающих производителям яиц соблюдать определенные условия содержания несушек. Но когда до избирателей Калифорнии в 2008 году донесли информацию по этой теме, они подавляющим большинством голосов поддержали предложение обеспечить всех сельскохозяйственных животных таким жизненным пространством, в котором те имели бы возможность полностью выпрямить ноги и повернуться вокруг себя, не натыкаясь на других животных или на стены. Так что дело, скорее всего, не в равнодушии американцев, а в том, что американская политическая система федерального уровня дает промышленности — источнику финансирования избирательных кампаний — слишком много власти, позволяя игнорировать волю большинства населения.

В Китае, который наряду с США лидирует по числу несушек, содержащихся в клетках, зоозащитное движение только зарождается. В интересах миллиардов сельскохозяйственных животных пожелаем ему быстрого роста и успеха.

Начало нынешнего года — подходящий момент, чтобы отпраздновать одно из важных достижений в области защиты животных — шаг Европы вперед, к обществу более цивилизованному и гуманному, шаг, который доказывает ее заботу обо всех существах, способных страдать. И еще это повод отпраздновать эффективность демократии и силу этической идеи.

Антропологу Маргарет Мид приписывают такие слова: «Без сомнения, небольшим группам неравнодушных, убежденных граждан под силу изменить мир. Точнее, только им это и под силу». С последней частью высказывания можно спорить, но его первая часть безусловно верна. Конец клеточных батарей в Англии — событие менее заметное, чем «арабская весна», но, как и в этом массовом движении, все началось с маленькой группы неравнодушных и убежденных в своей правоте граждан.

В ДЕТСТВЕ ОТЕЦ ЧАСТО БРАЛ МЕНЯ на прогулки вдоль реки или морского побережья. Мы шли мимо рыбаков, и некоторые сражались с натянутой леской, на конце которой билась на крючке рыба. Однажды я видел, как человек достал из ведра мелкую рыбешку и насадил ее, еще трепещущую, на крючок как наживку.

А еще как-то раз, когда тропинка привела нас к тихой речке, видел я человека, следящего за поплавками, — воплощение покоя и гармонии с миром, — а рядом с ним билась на траве и глотала воздух уже пойманная рыба. Отец сказал, что не понимает, что за радость — провести день, вытаскивая рыбу из воды и бросая ее медленно умирать.

Эти детские воспоминания нахлынули на меня во время чтения первого в своем роде доклада «В море бывает и хуже: жестокое обращение с промысловой рыбой природных водоемов». Доклад опубликован в прошлом месяце на ресурсе fishcount.co.uk. Когда животных убивают ради еды, практически везде в мире принято делать это так, чтобы не причинять им страданий. Бойни по закону обязаны перед забоем лишать животных сознания или же умерщвлять их мгновенно, а если забой имеет ритуальную специфику — настолько быстро, насколько позволяет религиозная доктрина.

Но только не рыбу.

Требования гуманного забоя не распространяются на рыбу, выловленную в природных водоемах, а в большинстве случаев и на рыбу, поступающую на рыбозаводы. Траулеры, вытащив сети, просто вываливают пойманную рыбу на палубу и оставляют задыхаться. Существует технология коммерческого лова, так называемый ярусный лов, когда с траулера выпускают линь 50–100 километров длиной с сотнями, а иногда тысячами крючков с наживкой. Заглотившая наживку рыба, судя по всему, остается в полном сознании все те долгие часы, что ее тащат за траулером, на крючке, проткнувшем ей рот, пока наконец ловцы не выберут линь.

То же происходит при коммерческом лове с использованием жаберных сетей — в их мелкие ячейки рыба попадает, как в ловушку, часто застревая жабрами, и либо сразу задыхается, потому что со стиснутыми жабрами не может дышать, либо остается в таком состоянии часами, пока сеть не вытащат.

Но самое шокирующее в докладе — чудовищные цифры о количестве рыбы, которую человек умерщвляет такими способами. Разделив суммарный тоннаж улова по видам рыбы на средний вес особи, автор доклада Элисон Муд получила, возможно впервые, данные об истинном количестве рыбы, вылавливаемой в естественных водоемах мира. По самым скромным оценкам, это около триллиона, но возможно, и больше — до 2,7 триллиона особей.

Чтобы оценить масштаб, скажем, что, по оценкам Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, в пищевых целях на планете ежегодно убивают 60 миллиардов сухопутных позвоночных животных, то есть по девять на каждого жителя Земли. Если взять за точку отсчета даже нижнюю границу оценки Муд в один триллион, то для рыбы этот показатель будет 150. И это не считая миллиардов рыб, выловленных нелегально, или непромысловых, попавших в сети случайно и позднее выброшенных, а также рыб, выловленных на крючки по технологии ярусного лова.

Многие из этих рыб употребляются в пищу опосредованно — их перерабатывают на корм для птицы на птицефабриках или рыбы на рыбозаводах. Стандартный рыбозавод, где занимаются разведением лосося, потребляет по 3–4 килограмма промысловой рыбы на килограмм выращенного лосося.

Предположим, что весь промысловый улов — восстановимый ресурс (хотя это, конечно, не так). В этом случае хотелось бы верить, что численностью убитых животных можно пренебречь, потому что рыбы не чувствуют боли. Но нервная система рыб так похожа на нервную систему птиц и млекопитающих, что эта идея не выдерживает критики. Рыба, подобно другим животным, реагирует на болевые раздражители, и изменения в ее поведении могут длиться по нескольку часов. Неспособность рыбы к запоминанию — миф. Рыбы обучаются избегать неприятных ощущений, например электрических разрядов, а обезболивание снижает их поведенческие проявления боли.

Виктория Брейтуэйт, профессор биологии и рыбоводства из Пенсильванского университета, вероятно, работала над этой темой больше всех ученых в мире. Ее последняя книга «Бывает ли рыбам больно?» (Do Fish Feel Pain?) доказывает, что рыбы не только способны чувствовать боль, но и гораздо разумнее, чем принято считать. В прошлом году группа экспертов Евросоюза пришла к выводу, что большинство полученных на сегодня данных свидетельствует о том, что рыбы испытывают боль.

Почему же рыба оказалась безответной жертвой наших аппетитов? Просто потому, что она холоднокровная и покрыта чешуей? Или потому, что у нее нет голоса, чтобы кричать от боли? Как бы то ни было, массив накопленных данных говорит за то, что коммерческий лов связан с причинением невероятного количества боли и страданий. Надо учиться гуманно ловить и убивать рыбу природных водоемов — или, если не получится, перестать ее есть, найдя более гуманные и экологически безопасные способы добывания пищи.

ТРИДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД австралийские суда, с благословения правительства, промышляли ловом кашалотов у западного побережья Австралии. А месяц назад Австралия возглавила международный протест против решения Японии забить 50 горбатых китов, и Японии под этим давлением пришлось объявить о замораживании своих планов на год или два. Перемены в общественном мнении по поводу забоя китов радикальны и происходят не только в Австралии.

Инициатором протестов против австралийского китобойного промысла был Гринпис. Возглавлять расследование в этой сфере правительство поручило отставному судье Сиднею Фросту. Внес в него свой вклад и я, как неравнодушный австралийский гражданин и профессор философии, специалист по этичному обращению с животными.

Я утверждал, что забой китов должен прекратиться, — не потому, что китовые стали редким видом. Эту позицию было кому защищать: ее поддерживали многочисленные эксперты — экологи и морские биологи. Мой аргумент заключался в том, что киты — социальные млекопитающие с большим мозгом, способные получать от жизни удовольствие и испытывать боль. Причем не только физическую, но и стресс из-за утраты товарища. Кита невозможно забить гуманно, он для этого слишком велик. Даже взрывающимся гарпуном трудно с первого выстрела попасть в нужное место. К тому же использовать много взрывчатки не в интересах китобоев, ведь смысл промысла в том, чтобы получить как можно больше ценных жиров и мяса. Поэтому загарпуненный кит обычно гибнет медленно и мучительно.

Все это делает китобойный промысел весьма сомнительным с точки зрения этики. Будь убийство китов для людей вопросом жизни и смерти, этические претензии к нему, видимо, удалось бы оспорить. Но у нас нет таких насущных нужд, которые можно удовлетворить, только убивая китов. Все, что дает нам китобойный промысел, мы способны получить иными способами и без всякой жестокости. Без крайней необходимости причинять невинному существу страдания дурно, следовательно, китовый промысел неэтичен.

Фрост согласился с этим. Без тени сомнения он оценил методы убийства китов как негуманные и даже, по его собственным словам, «чудовищные». Он отметил, что, «вполне вероятно, мы имеем дело с обладателями необычайно развитого мозга и интеллекта». Фрост рекомендовал прекратить забой китов, и правительство консерваторов, возглавляемое премьер-министром Малькольмом Фрейзером, согласилось с его рекомендациями. Вскоре австралийцы стали нацией противников китобойного промысла.

Планы по умерщвлению горбатых китов заморожены, но японскому китобойному флоту все равно предстоит убить около тысячи других китов, преимущественно более мелких полосатиков. Этот промысел проходит по категории «научные исследования» — правила, утвержденные Международной комиссией по промыслу китов, позволяют забивать китов в исследовательских целях. Впрочем, похоже, что эти исследования направлены в основном на то, чтобы подвести научную базу под коммерческий китобойный промысел. Если же неэтичен сам промысел, то и соответствующие исследования и неэтичны, и лишены смысла.

Япония утверждает, что китобойный промысел надо обсуждать спокойно, «без эмоций», опираясь на научные данные. Как полагают японцы, зафиксирован такой рост численности горбатых китов, что забой 50 особей не будет угрожать существованию вида. В узком смысле, возможно, они и правы. Но наука не в состоянии указать, можно или нельзя убивать китов. Желание японцев продолжать китовый промысел — такое же эмоциональное, как и сопротивление со стороны защитников окружающей среды. Японцам совершенно не обязательно есть китов ради пропитания или пользы для здоровья. Это просто традиция, которую они стремятся поддерживать, видимо, потому что некоторые питают к ней эмоциональную привязанность.

Но у японских китобоев есть аргумент и посильнее. Они утверждают, что Запад против охоты на китов, потому что кит для западного человека — животное особое, что-то вроде коровы для индуса. Западные народы, считают японцы, не должны насаждать среди них собственные культурные клише.

Лучший ответ на такой довод заключается в том, что избегать причинения ненужных страданий чувствующему существу — ценность, не имеющая культурной специфики. В этом, в частности, состоит один из главных принципов буддизма, лежащего в основе японских этических традиций. Но с такой позиции западному человеку выступать сложно, потому что он сам слишком часто заставляет животных страдать без необходимости. Например, австралийское правительство, которое так энергично выступило против китобойного промысла, ежегодно разрешает забивать около миллиона кенгуру — устраивать настоящую бойню, причиняющую животным много страданий. То же относится к разным видам охоты, принятым в других странах, не говоря уже о страданиях животных в крупных специализированных хозяйствах.

Охоту на китов надо прекратить, потому что она причиняет неоправданные страдания социальным, умным животным, способным получать удовольствие от жизни. Но западным странам будет трудно что-то противопоставить японскому доводу о культурном стереотипе, пока они вплотную не займутся проблемой избыточных страданий животных в своих собственных странах.

ЕСТЬ ЛИ ОПРАВДАНИЯ ТОМУ, что мы делаем с животными? Христиане, иудеи и мусульмане могут сослаться на священные тексты, ставящие их превыше животных. Но если не прибегать к религии, то есть отказаться от постулата о сотворении животных в интересах человека и от божественной санкции на их использование, то «вопрос о животных» встанет перед нами во весь рост. Если мы всего лишь один из огромного разнообразия возникших на этой планете биологических видов и если к другим видам относятся миллиарды животных, отличных от людей, но способных и страдать, и, напротив, радоваться жизни, то с чего мы взяли, что наши интересы всегда важнее, чем их?

Самое спорное из того, что мы делаем с животными, — выращивание их для употребления в пищу. Только в США ежегодно убивают около десяти миллиардов специально выращенных животных[3]. И все это, строго говоря, без всякой необходимости. В развитых странах с их богатым выбором пищевых продуктов обойтись без мяса совсем не сложно. Многочисленные исследования доказывают, что отказ от мяса полезен для здоровья. Так же качественно можно жить и на веганской диете, вообще не употребляя продуктов животного происхождения. (Из растительной пищи нельзя получить только витамин B₁₂, но это питательное вещество, добытое из веганских источников, легко купить в форме пищевой добавки.)

Спросите у людей, что, на их взгляд, неэтичного в поедании животных, и большинство ответит — убийство. Это, конечно, так, но современная животноводческая промышленность дает основания для еще одного, более серьезного возражения. Даже если бы не было дурно убивать животных только потому, что их мясо кажется нам вкусным, мы все равно отдавали бы свои деньги сельскохозяйственной системе, причиняющей животным длительные мучения.

Кур мясных пород держат в загонах, больше чем по 20 тысяч птиц в каждом. Аммиак, который выделяется из накопившегося помета, режет глаза и обжигает легкие. Современные куры выведены с тем, чтобы они как можно быстрее набирали вес, товарной массы они достигают всего за 42 дня, и их недоразвитые кости с трудом выдерживают вес тела. Некоторые не способны держаться на ногах и, не в силах добраться до воды и корма, вскоре погибают, но их судьба не сказывается на экономической эффективности предприятия в целом. Кур ловят, транспортируют и забивают варварскими способами: чем быстрее, тем экономичнее, — страдания животных при этом не учитываются вообще.

Куры-несушки тесно набиты в проволочные клетки, такие крошечные, что даже будь курица там одна, она не могла бы расправить крылья. А их там обычно по четыре и больше. В условиях скученности более агрессивные птицы клюют тех, кто слабее, а тем некуда деться. Доминантные птицы способны заклевать слабейших соседей насмерть. Чтобы этого не случилось, производители ампутируют им клювы раскаленным лезвием. Клюв курицы богат нервной тканью — это главное ее средство связи с внешним миром, — но никакого наркоза или обезболивания не предусмотрено.

Свиньи, пожалуй, самые разумные и эмоциональные из всех, кого мы привыкли есть. На современных мясозаводах беременных свиноматок держат в боксах, таких узких, что животному там негде повернуться, можно только сделать шаг вперед или назад. Лежат они на голом бетоне без соломы и вообще без всякой подстилки. Им не удается удовлетворить свой гнездовой инстинкт перед опоросом. Поросят забирают у свиноматки как можно скорее, чтобы она снова забеременела, но и их держат в закрытых помещениях, на голом бетоне, пока не отправят на бойню.

Коровы мясных пород последние полгода своей жизни проводят в загонах для откорма, на голой грязи, кормят их зерном, на которое их пищеварительная система не рассчитана, стероидами для роста мышечной массы и антибиотиками, чтобы не умерли. Им негде укрыться ни от палящего солнца, ни от зимних метелей.

Вы спросите, что не так с молоком и молочными продуктами? Уж эти-то коровы живут хорошо, пасутся в полях. И никто их не убивает ради молока. Но сегодня молочных коров большей частью содержат в помещениях, без доступа к пастбищу. Корова, чтобы у нее было молоко, должна отелиться, поэтому молочных коров заставляют беременеть каждый год. Теленка забирают у матери через считаные часы после рождения, чтобы не переводить на него молоко, предназначенное для людей. Если это бычок, его могут забить немедленно, а могут откармливать на убой. Связь коровы с теленком очень сильна, и, когда его отнимают, ей случается звать его по нескольку дней.

Кроме вопросов об этичности нашего обращения с животными, сейчас появился еще один мощный аргумент в пользу веганства. Благодаря книге Фрэнсис Мур Лаппе «Диета для маленькой планеты» (Diet for a Small Planet, 1971) мы теперь знаем, что современное мясное животноводство крайне неэффективно. Свинофермы расходуют по шесть фунтов зерновых на каждый фунт произведенного мяса без костей. Для коров в раскормочных загонах это соотношение равно 11:3. Даже для производства курятины, самого эффективного из мясных производств, показатель составляет 3:1.

Лаппе писала о неэффективном использовании продуктов питания и о связанной с этим избыточной нагрузке на пригодные для земледелия пространства. Те же зерновые или сою мы могли бы употреблять в пищу непосредственно, и тогда нам хватило бы их гораздо меньше и понадобилось бы возделывать меньше земли. Сегодня проблему усугубляет глобальное потепление. Большинству американцев кажется, что для сокращения личного вклада в глобальное потепление им достаточно сменить семейный автомобиль на более энергоэффективный гибрид вроде «тойота-приус». По расчетам Гидона Эшеля и Памелы Мартин из Чикагского университета, это и правда позволит сократить выхлоп углекислого газа на тонну в пересчете на одного водителя, но переход с обычного американского рациона питания на веганский сэкономит еще больше — полторы тонны углекислого газа на человека. Следовательно, веганы наносят планете гораздо меньший ущерб, чем потребители животных продуктов.

Существует ли более этичный способ есть мясо и другие животные продукты? Да, например, покупать мясо, яйца и молочную продукцию тех производителей, которые не так жестоко обращаются с животными и позволяют им есть траву, а не зерно или сою. Если ограничиться только такими производителями, это будет способствовать сокращению выброса парниковых газов. Правда, коровы, пасущиеся на траве, все равно производят довольно много метана, а это особо мощный фактор глобального потепления. И все же тем, кто не отвергает убийство животных из этических соображений при условии, что они живут нормальной жизнью, избирательный подход к животным продуктам позволяет придерживаться рациона, который, с какой-то точки зрения, можно считать этичным. Но придется быть очень внимательными. Например, пометка organic ничего не говорит об условиях содержания животных, а кур, которых содержат не в клетках, вполне могут плотно набивать в курятники размером побольше. Веганство гораздо проще осуществить технически, вдобавок это хороший пример для всех остальных.

ПРЕПОДАВАЯ ПРИКЛАДНУЮ ЭТИКУ, я призываю студентов выносить предметы наших дискуссий за пределы учебных аудиторий, обсуждать их в семейном и дружеском кругу. А для американца нет лучше повода поговорить об этике питания, чем День благодарения, главный из праздников, собирающих семью за накрытым столом. Именно поэтому я тематически строю свой курс так, чтобы затронуть вопросы этичной еды как раз ко Дню благодарения.

Главное блюдо праздничного стола — по традиции индейка, так что логично с нее и начинать разговор. По данным Общенациональной федерации производителей индюшатины, каждый год на День благодарения убивают около 46 миллионов птиц — солидный вклад в ежегодно съедаемые американцами 300 миллионов. Почти все — не менее 99 % — выращены на птицефабриках. Условия жизни там во многом такие же, как у кур фабричного разведения. Вылупившихся из яиц индюшат подращивают в инкубаторах, а затем, прежде чем отгрузить производителю для откорма, в том же возрасте, что и цыплят, подвергают процедуре удаления клюва, кроме того, у них удаляют когти, а у самцов — еще и сережку, мясистый нарост над клювом. Все это без анестезии, несмотря на очевидную и бесспорную болезненность операций. Клюв, например, — это не просто ороговевшая ткань вроде ногтей. Он полон нервных окончаний, с помощью которых в естественных условиях индюки, когда клюют землю, отличают съедобное от несъедобного.

Птиц калечат, потому что остаток жизни им предстоит провести в полутемных, плохо проветриваемых загонах, в плотной массе тысяч других индюков. Воздух там насыщен аммиачными испарениями от помета, который копится в загонах в течение пяти или шести месяцев. В этих противоестественных условиях, в состоянии стресса, птицы начинают клевать друг друга и драться ногами, случается даже каннибализм. Сережку удаляют потому, что именно она чаще всего служит в драке мишенью.

Когда птицы наберут товарный вес, их лишают еды и воды, загоняют, часто очень жестоко и грубо (есть снятые тайком видеокадры о том, как их хватают и швыряют в контейнеры для перевозки), и отправляют на бойню. Ежегодно сотни тысяч не доживают до забоя, погибая в пути от стресса. Тем, кто добрался до бойни живым, гуманная смерть, как и курам, отнюдь не гарантирована, поскольку Министерство сельского хозяйства США считает, что Закон о гуманном забое животных в отношении птиц не действует.

Но есть и различие. Заключается оно в том, что разведение радикально преобразило индюка. Селекция нацелена на увеличение объема грудки — самой гастрономически ценной части — и зашла уже так далеко, что стандартный американский индюк породы, красноречиво названной Broad Breasted White («белый широкогрудый»), неспособен к спариванию — мешает выдающаяся грудь. И тут, говорю я студентам, возникает интересный вопрос, способный оживить вялый застольный разговор в День благодарения. Укажите на индейку и спросите: «Откуда она взялась, если индюки не могут спариваться»?

Несколько лет назад мы с Джимом Мейсоном, чье детство прошло на ферме в штате Миссури, написали книгу «Этичность того, что мы едим» (The Ethics of What We Eat). Джим решил лично разобраться, откуда берутся миллионы индюков и индюшек, не способных к естественной репродукции. Он прочитал объявление от крупного, индустриального масштаба, производителя индюшатины о наборе работников, не обязательно с опытом работы, в отдел искусственного оплодотворения в Карфагене, штат Миссури. Джим сдал анализы на отсутствие наркозависимости, и его приняли на работу. Его задачей было ловить индюков за ноги и подвешивать вниз головой, чтобы другой сотрудник с помощью мастурбации доводил их до семяизвержения и вакуумным отсосом собирал семенную жидкость в шприц. Он переходил от одной птицы к другой, пока семенная жидкость не заполняла шприц, который затем отправляли в загон к самкам.

Джим поработал и в загоне самок, это оказалось для него еще тяжелее. Вот что он рассказывает: «Хватаешь индюшку за ноги, стараясь скрестить ей „щиколотки“, чтобы удерживать обе ноги одной рукой. Двадцати-тридцатифунтовая птица в ужасе, она бьет крыльями и панически сопротивляется. Через эту процедуру они проходят еженедельно на протяжении всего года, и им она совершенно не нравится. Захватив птицу одной рукой, бросаешь ее на край ямы, грудью вперед, хвостом кверху. Свободную руку кладешь на задний проход и хвост и отжимаешь гузку и хвостовые перья кверху, чтобы задний проход оказался открытым. Осеменитель сует большой палец под задний проход и нажимает, расширяя его так, чтобы показался вход в яйцевод. Затем вводит туда трубку с семенной жидкостью, присоединенную к шлангу контейнера со сжатым воздухом, нажимает на спуск, и струя сжатого воздуха выстреливает в яйцевод раствором семенной жидкости. Затем индюшку отпускают, и она ковыляет прочь».

Джим должен был «отжимать» по индюшке каждые 12 секунд, 300 штук в час, по 10 часов в день, уворачиваясь от струй помета, которыми его обдавали перепуганные птицы, и получая от бригадира потоки ругани, если не укладывался в норматив. В разговоре со мной он назвал это занятие «самой тяжелой, торопливой, грязной, отвратительной и малооплачиваемой работой, которую ему когда-либо доводилось выполнять».

Но вернемся к накрытому столу. Теперь, когда семья точно знает, откуда взялась птица, которую они едят, и как она жила и умерла, я предлагаю студентам спросить присутствующих, этично ли, на их взгляд, поддерживать деньгами такое обращение с живым существом. Если они скажут «нет», то к следующему Дню благодарения есть смысл готовиться немного иначе, потому что единственная причина промышленного производства индейки — это наша готовность ее покупать.

Выбор есть всегда. Индюк или индюшка, выращенные на пастбище, не искалеченные и способные к естественному воспроизводству, обойдутся в четыре раза дороже, чем произведенные на птицефабрике, но вы хотя бы будете уверены, что эта птица жила в нормальных условиях. Пусть и не на сто процентов. Недавно один производитель индейки был обвинен в мошенничестве: он содержал в гуманных условиях на свободном выгуле несколько сотен индюков и индюшек, а продавал в несколько раз больше; понятно, что основная часть проданных птиц никогда не покидала закрытого помещения. Так что если вы всерьез хотите убедиться, что ваша индейка выращена на свободе, придется тщательно проверить производителя на добросовестность.

И конечно, у вас есть возможность приготовить на День благодарения растительную пищу: это позволяет избежать соучастия в жестоком обращении с животными, полезно для окружающей среды, да и для вашего здоровья. Поищите на сайте The New York Times по ключевым словам «вегетарианский День благодарения», и вы обнаружите множество рецептов вкуснейших сезонных блюд специально к этому случаю. Или, если лень готовить, всегда можно купить индейку-тофу.

Мне, конечно, скажут, что индейка на День благодарения — это традиция. На самом деле не известно, ели ли отцы-пилигримы дикую индейку именно в тот первый День благодарения в 1621 году. Одно мы знаем наверняка: птицу породы «белая широкогрудая» с птицефабрики они точно не ели.

ВОСЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ НАЗАД Уинстон Черчилль предсказал, что настанет день, когда «мы покончим с нелепой необходимостью выращивать целую курицу, чтобы съесть только грудку или крылья, и научимся выращивать эти части курицы по отдельности в особой среде». Он думал, что на это уйдет не более полувека. Выращивать отдельные части курицы мы пока не научились, но сегодня подошли к важной вехе на пути к будущему, которое предвидел Черчилль, — первой публичной дегустации мяса из пробирки.

Это историческое событие стало возможным благодаря исследованиям доктора Марка Поста из Маастрихтского университета (Нидерланды). Идея проста: взять клетки мышечной ткани от реальной коровы и выращивать их в питательном растворе. Результат — реальное мясо, до последней клетки подлинное. Осуществить это, впрочем, невероятно сложно — надо решить очень много проблем. Так что до выращивания курятины или стейков нам еще далеко. Задача ближайшего будущего — создать хотя бы гамбургер, и дегустация, прошедшая на этой неделе, доказала, что она выполнима. Такой гамбургер состоит из настоящей говядины, которая, однако, никогда не была живой плотью. Ни одна корова не пострадает при его производстве и к тому же ни разу не выпустит из кишечника газов, в частности метана — побочного продукта ее собственного пищеварения.

Не пора ли производителям говядины присматривать другой бизнес? Однажды такое время, наверное, наступит, но пока об этом думать рано. Порция гамбургера, которую предстоит продегустировать, стоила в производстве больше 200 тысяч фунтов. И все же, если ученым удалось преодолеть изначальные препятствия, нет причин, чтобы рано или поздно себестоимость мяса из пробирки не стала сопоставима с обычным мясом. Сейчас основная доля мяса, поступающего на рынок, получена от скота, который вскармливают зерновыми и соей. Их надо вырастить, после чего доставить к местам содержания животных — и все это лишь затем, чтобы часть питательных веществ превратилась затем в кости и другие несъедобные органы. Переработка питательного материала непосредственно в пригодное для еды мясо оказалась бы более экономной.

Для перехода от сегодняшнего животноводства к мясу из пробирки (произведенному по разумной цене) есть важные этические предпосылки. Прежде всего, это уменьшит страдания животных. Жестокому обращению с рабочими лошадьми, так пронзительно изображенному в романе Анны Сьюэлл «Черный Красавчик» (Black Beauty), положили конец мощные двигатели внутреннего сгорания. Точно так же более продуктивный способ производства мяса позволил бы покончить с несоизмеримо большими страданиями, которым сегодня подвергаются десятки миллиардов животных на животноводческих предприятиях.

Только каменное сердце не порадуется такой перспективе. Но дело даже не в эмоциях. Обсуждая этичное обращение с животными, философы на диво единодушны в выводах: животноводство на крупных механизированных фермах нарушает базовые этические принципы, простирающиеся за пределы нашего биологического вида. Даже такой упорный консерватор, как Роджер Скрутон, горячо защищавший псовую охоту на лис, пишет, что подлинно нравственный подход к защите животных начинается с признания того, что животноводческое производство — это дурно.

Второй довод — экологический. Разводить животных, особенно жвачных, на мясо — значит содействовать перегреву планеты и готовить сотням миллионов ее обитателей участь «климатических беженцев». В составе кишечных газов жвачных, попадающих в атмосферу, много метана — одного из мощных факторов создания парникового эффекта. А у мяса из пробирки нет ни отрыжки, ни кишечных газов. Испражнений тоже нет, поэтому гигантские сточные коллекторы для навоза, без которых не обходится ни одно интенсивное животноводческое предприятие, не понадобятся. Одно это позволит втрое сократить глобальное производство закиси азота, вносящей немалый вклад в изменение климата.

Продовольственная и сельскохозяйственная организация при ООН признает, что по выбросу газов, вызывающих парниковый эффект, промышленное животноводство опережает весь транспорт, вместе взятый: легковые и грузовые автомобили, самолеты и морские суда. По некоторым расчетам, в странах с высоким поголовьем скота вклад животноводства в объем парниковых газов составляет до половины их совокупного выброса. Если расчеты эти точны, одной заменой ископаемого топлива на чистые источники энергии нам не обойтись. Нужно сокращать поголовье скота на планете.

Кое-кто из вегетарианцев и веганов, вероятно, не примет выращенного гамбургера, потому что вообще не понимает, зачем есть мясо. Ну и отлично, их право — хранить верность растительной пище. Но лично для меня вегетарианство или веганство не самоцель, а средство уменьшить страдания людей и животных и передать своим потомкам пригодную для обитания планету. Я уже 40 лет как не употребляю мяса, но если мясо из пробирки станет доступно по разумной цене, с удовольствием его попробую.

ТОММИ 26 ЛЕТ. Его держат за решеткой, в одиночке. Суд никогда ни к чему его не приговаривал и даже ни в чем не обвинял. Дело происходит не в Гуантанамо, а в Гловерс-вилле, на севере штата Нью-Йорк.

Как такое возможно? Просто Томми — шимпанзе.

Проект по защите прав животных Nonhuman Rights прибег к одной из старейших юридических процедур — habeas corpus, чтобы оспорить в апелляционном суде правомерность содержания Томми за решеткой.

Ходатайство habeas corpus используют, чтобы добиться судебного решения о том, насколько законно лишать свободы конкретного человека, например заключенного или душевнобольного в медицинском учреждении. Зоозащитники просят суд направить Томми в заповедник во Флориде, где он жил бы вместе с другими шимпанзе на острове площадью 1,2 гектара посреди озера.

В этом месяце пять апелляционных судей внимательно выслушали основателя зоозащитного проекта Nonhuman Rights (Права нечеловека) Стива Уайза, представлявшего интересы Томми. Судьи резонно интересовались: может ли быть лицом, субъектом права кто-то, кроме человека?

Уайз ссылался на юридические прецеденты, подтверждавшие: да, может. В гражданском законодательстве лицо — это сущность, выступающая автономным субъектом права. Таким «лицом» может быть корпорация, река, священная книга, мечеть.

В компетенции судей объявить Томми субъектом права. Именно это им и следует сделать. И не только потому, что держать шимпанзе в одиночном заключении жестоко. Томми следует признать лицом, потому что он им является, в полном философском смысле слова.

Что такое лицо? Этот термин использовали еще древние римляне. Далеко не всегда он применялся к людям. Ранние христианские теологи разработали доктрину о Троице — Боге, едином в трех лицах. Если бы лицо означало «человек», такая доктрина противоречила бы христианскому вероучению, потому что человеком, согласно ему, побывало только одно из «лиц» Бога.

В современной культуре, например в научно-фантастических фильмах, нам не трудно видеть лица в инопланетянах, например, в пришельце из «Инопланетянина» или в На’ви из «Аватара», хотя они не принадлежат к биологическому виду Homo sapiens.

Читая книги таких исследователей, как Джейн Гудолл или Диана Фосси, мы без труда воспринимаем лица описанных там человекоподобных обезьян. Они способны на близкие и сложные межличностные отношения с другими членами группы. Они горюют, теряя любимых. Они осознают себя и способны думать. Способность предвидеть и прогнозировать позволяет им строить планы. В том, как они реагируют, когда другая обезьяна не отвечает услугой на услугу, можно даже различить зачатки этики.

Вопреки карикатурам оппонентов, признать в шимпанзе лицо не значит дать ему право голосовать, ходить в школу или подавать в суд за клевету. Это всего лишь значит признать за ним самое фундаментальное, основополагающее право — быть субъектом, а не только объектом юридической процедуры.

За последние 30 лет в научных лабораториях Европы постепенно признали, что шимпанзе — животные особого рода, поэтому их больше не используют в качестве подопытных. Только Соединенные Штаты до сих пор продолжают использовать шимпанзе в медицинских исследованиях, причем в прошлом году Национальный институт здравоохранения объявил, что отправляет на пенсию всех подопытных шимпанзе и переселяет их в заповедник. Если уж крупнейшее национальное медицинское учреждение приняло решение использовать шимпанзе в качестве лабораторного материала только в исключительных случаях, почему мы позволяем обычным людям держать их за решеткой безо всяких причин?

Судам пора понять и принять, что обращаться с шимпанзе так, как это делаем мы, недопустимо. Это лица, субъекты права, и их необоснованному содержанию в клетках пора положить конец[4].

В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ с бойни, расположенной в районе Квинс в Нью-Йорке, сбежал молодой бычок мясной породы. Множество медийных ресурсов тут же разместили видео, на котором животное деловито трусит по оживленной улице. Для тех, кто любит животных, история закончилась благополучно: бычка поймали и отправили в заповедник, где он проведет всю оставшуюся жизнь в естественных условиях.

Но для меня интереснее всего оказался выбор слов, которые медиа использовали применительно к этому бычку. Заголовок в The New York Times гласил: «Cow Who Escaped New York Slaughterhouse Finds Sanctuary» («Корова, сбежавшая с нью-йоркской бойни, нашла убежище»). Защитники прав животных уже давно борются за то, чтобы слово who («кто, который»), зарезервированное исключительно за людьми, применялось и к животным, о которых пока принято говорить that или which. Это различие есть не во всех языках, но по-английски сказать the cow that escaped значило бы отказать животному в целенаправленности его действия. Мы говорим «заключенный, который (who) бежал», но «камень, который (that) скатился с горы».

Видеть в статье из The New York Times доказательство сдвига в словоупотреблении было бы преждевременно. Скорее она демонстрирует некоторую неопределенность в выборе слов, потому что в первой фразе статьи мы видим: «Корова, которую (that) изловила полиция».

Я спросил Филипа Корбетта, литературного редактора The New York Times, означает ли это who в заголовке новый подход газеты к описанию событий. Он объяснил, что и отдел стилистической редактуры в Times, и аналогичный в Associated Press предлагает использовать who только для животных персонифицированных или называемых по имени. В качестве примера в руководстве приводится такой: «Собака, которая (that) потерялась, выла», но «Аделаида, которая (who) потерялась, выла».

Корбетт добавил, что редакторы, по-видимому, оказались перед сложным выбором. Корова, точнее говоря, бычок, на момент побега был безымянным, но Майк Стура, основатель его нового дома, Скайлендского заказника и приюта для животных, назвал его Фредди. В одних СМИ о животном говорится who, в других — that. Если погуглить, мы увидим оба словоупотребления. Поиск по словам cow who дает примерно 400 тысяч ссылок, а cow that — около 600 тысяч. Замените «корову» на «собаку», и цифры сблизятся еще больше: 8 с лишним миллионов за who и 10 с лишним — за that.

Возможно, дело в том, что пишут в основном про домашних собак, у которых есть имена. Но если поискать все в том же Google, то про шимпанзе who говорят вдвое чаще, чем that, а они не самые распространенные домашние питомцы. Скорее всего, тут сказывается их сходство с людьми и бесспорная индивидуальность. Про горилл и орангутанов тоже чаще говорят who, чем that.

Сервис Google Ngram, отслеживающий частотность отдельных слов или фраз в печати в различные годы, позволяет сделать еще одно интересное наблюдение. Если в 1920 году на каждое cow who приходится более десяти cow that, то к 2000 году этот показатель опускается ниже пяти. Такое впечатление, что со временем мы стали больше очеловечивать коров, притом что многочисленные семейные молочные фермы, хозяева которых знали каждую свою корову, с тех пор сменились корпорациями молочных заводов с тысячами безымянных животных.

Еще удивительнее, что who, судя по всему, все чаще употребляется в отношении тех животных, которые никогда не были домашними питомцами и обладают менее выраженной индивидуальностью, чем крупные человекообразные.

Консервированного тунца сложно представить себе отдельной особью с ее собственным характером, не говоря уже о том, чтобы увидеть в этой рыбе личность, но писатель Шон Томасон недавно написал в Twitter про «тунца, который (who) умер только затем, чтобы его засунули в консервную банку, завалявшуюся в дальнем углу моего кухонного шкафа сверх срока годности и только что выброшенную».

Многие общественные движения внимательно относятся к языку, потому что он одновременно и отражает, и поддерживает несправедливость, которую надо исправить. Феминисты сумели доказать, что использование мужского рода (считавшегося гендерно нейтральным) в обобщающих утверждениях, касающихся также и женщин, превращает последних в невидимок.

Предлагались разные способы это исправить, самым удачным оказалось использование множественного числа they («они») для случаев вроде Each person should collect their belongings (буквально: «каждое лицо должно забрать свои вещи»). Термины для обозначения представителей расовых меньшинств и людей с ограниченными возможностями сегодня также оспариваются в таком масштабе, что не всякий сумеет придерживаться того словаря, который представители этих категорий считают для себя приемлемым.

Говорить о животных who — часть того же тренда, что и эти языковые реформы. Для большинства современных правовых систем животные — такая же собственность человека, как столы и стулья. Законодательство защищает их от жестокого обращения, но чтобы они перестали быть вещами, этого недостаточно, потому что точно так же закон защищает и ландшафтные заповедники, и памятники старины. Английское словоупотребление должно измениться, демонстрируя, что животные по своей сути гораздо ближе к нам, чем к столам и стульям, картинам или горам.

Законодательство уже начинает меняться. В 1992 году Швейцария стала первой страной, включившей в конституцию положение о защите достоинства животных, следом, через десять лет, это сделала Германия.

В 2009 году Евросоюз внес поправки в свое базовое соглашение и включил положение о том, что, «поскольку животные — чувствующие существа, ЕС и его страны-члены должны неукоснительно учитывать требования законодательства по защите животных при формировании политики в сельском хозяйстве, рыбной промышленности, научных исследованиях и некоторых других областях».

В языках, которые, как английский, по умолчанию относят животных к разряду вещей, а не личностей, аналогичную роль играет личное местоимение, напоминающее нам, кто такие животные на самом деле.

В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ в Доминиканской Республике врачи отложили проведение химиотерапии беременной девочке-подростку, страдающей лейкемией. Они опасались вызвать выкидыш, то есть нарушить государственный закон, запрещающий любые формы аборта. В конце концов в результате переговоров между врачами, юристами и семьей химиотерапию все же начали, но лишь после того, как неадекватная суровость антиабортного законодательства многих развивающихся стран в очередной раз оказалась в центре общественного внимания.

Проблема абортов широко освещается в СМИ развитых стран, прежде всего в США, где республиканцы используют призывы к борьбе с абортами, чтобы сплачивать своих избирателей. В ответ во время недавней кампании за переизбрание президента Барака Обамы на второй срок был выпущен телевизионный ролик, где женщина говорит: «Сегодня страшно быть женщиной», — поскольку конкурент Обамы Митт Ромни поддерживает законодательный запрет абортов.

Гораздо меньше на слуху те 86 % всех абортов в мире, которые проводятся в развивающихся странах. Хотя в большинстве стран Африки и Латинской Америки аборты в общем и целом запрещены законом, формальные запреты никак не отражаются на их высокой статистике. В Африке в год на тысячу женщин приходится 29 абортов, в Латинской Америке — 32. В Западной Европе, где аборты, как правило, разрешены, этот показатель — 12. По данным последнего доклада ВОЗ, 47 000 женщин ежегодно погибают от небезопасных абортов, и почти все эти смерти происходят в развивающихся странах. Еще пять миллионов женщин ежегодно получают травмы и увечья, некоторые — на всю жизнь.

Почти всех этих смертей и травм можно было бы избежать, считает ВОЗ, обеспечив населению доступ к половому просвещению, информации о планировании семьи и контрацепции и возможность безопасного легального аборта с последующим медицинским наблюдением, чтобы избежать осложнений. По имеющимся данным, беременность хотели бы предотвратить 220 миллионов женщин из развивающихся стран, но у них нет необходимых знаний об эффективной контрацепции и/или доступа к ней. Это трагедия как для отдельного человека, так и для всей нашей перенаселенной планеты. В прошлом месяце в Лондоне прошла встреча в верхах, посвященная планированию семьи и организованная Министерством международного развития Великобритании и фондом Билла и Мелинды Гейтс. Саммит поставил перед собой задачу к 2020 году донести необходимую информацию до 120 миллионов таких женщин.

Ватиканская газета откликнулась на эту инициативу нападками на Мелинду Гейтс, чьими стараниями, а отчасти и на чьи средства эта инициатива, по предварительным оценкам, спасет три миллиона младенцев от смерти на первом году жизни и на 50 миллионов сократит число абортов. Логично было бы предположить, что католическая церковь сочтет этот результат положительным. (Сама Гейтс — практикующая католичка, которая видела, что бывает, когда женщина не в состоянии прокормить ребенка или искалечена подпольным абортом.)

Недоступность или труднодоступность легального аборта побуждает многих неимущих женщин обращаться в подпольные абортарии. Когда в 1998 году ЮАР узаконила аборты по желанию, количество связанных с этой процедурой смертей упало на 91 %. Появление таких лекарств, как мизопростол и мифепристон, которые можно приобрести в аптеке, делает относительно безопасный и малозатратный аборт доступным для женщин развивающихся стран.

Оппоненты обычно отвечают на это, что по самой своей природе аборт опасен — для плода. Они утверждают, что аборт — это убийство уникального живого человека, индивида. С таким утверждением трудно спорить, если под «человеком» мы имеем в виду представителя биологического вида Homo sapiens.

Верно и то, что мы не можем механически повторять слова о праве женщины на выбор, не решив при этом этического вопроса о моральном статусе плода. Если плод действительно обладает теми же правами, что и любой другой человек, сложно будет защищать право беременной женщины на выбор — в том числе на выбор смерти для плода, за исключением разве что тех случаев, когда беременность угрожает жизни будущей матери.

Слабость антиабортной аргументации состоит в том, что из корректного научного тезиса о том, что плод — это живой индивид, представитель вида Homo sapiens, безосновательно выводится этический постулат, согласно которому плод имеет то же право на жизнь, что и любой человек. Чтобы говорить о праве существа на жизнь, одной принадлежности к виду Homo sapiens недостаточно. По таким критериям, как самосознание и разумность, плод вправе рассчитывать на охрану своей жизни не больше, чем корова, — его умственные способности ниже, чем у нее. Но группы пролайферов, пикетирующие абортарии, редко можно встретить в пикетах у боен.

Мы обоснованно утверждаем, что сознающих себя существ, которые хотят жить, нельзя убивать против их воли. В этом мы видим нарушение их автономии или насилие над их желаниями. Но почему нельзя прекращать жизнь живого существа еще до того, как его потенциальная способность к мышлению и самосознанию реализовалась?

Мы не обязаны давать каждому потенциально разумному существу возможность реализовать этот потенциал. И если предположить, что интересы потенциально разумных, но еще не обладающих сознанием существ столкнутся с жизненно важными интересами реальных разумных женщин, приоритетом в любом случае должны быть женщины.

В ФЕВРАЛЕ ЖУРНАЛИСТЫ подняли большой шум из-за «чудо-младенца» Амилии Тейлор, которую газеты называли самым недоношенным выжившим младенцем в истории. Амилия родилась в октябре на очень малом гестационном сроке — 21 неделя и 6 дней. На момент рождения она весила 280 граммов. Дети, родившиеся на внутриутробном сроке до 23 недель, до сих пор не выживали, поэтому врачи не ожидали, что Амилия будет жить. Но, проведя около четырех месяцев в отделении интенсивной неонатальной терапии одной из больниц Майами, Амилия набрала 1800 граммов веса, и доктора решили, что ее можно выписывать.

Перегретых эмоций тогда оказалось больше, чем история того заслуживала. Амилия была зачата искусственно, в пробирке, поэтому день ее зачатия точно известен. Обычно это невозможно, и срок беременности отсчитывается от первого дня последней менструации матери, а на самом деле зачатие происходит, как правило, примерно в середине менструального цикла. Следовательно, обычно официальный срок опережает подлинную дату зачатия примерно на две недели, и, если сделать эту поправку, Амилия родилась на 23-й неделе беременности, а такие дети выживают довольно часто. Тем не менее Амилия, безусловно, была критически недоношенной и очень крошечной (по одному из источников, четвертой в списке самых крошечных из выживших новорожденных). Можно только порадоваться за ее родителей, их долгожданная дочь оказалась настоящим бойцом. Но использование всей мощи современной медицины для спасения все более и более крохотных младенцев ставит вопросы, которые нуждаются в обсуждении.

В статье в ноябрьском номере The Medical Journal of Australia доктор Кей Лу, заведующая отделением терапии новорожденных в Королевской женской клинике Сиднея, в соавторстве с коллегами из других клиник рассказала об итогах семинара с участием 112 специалистов из всех десяти отделений высокотехнологичной интенсивной терапии новорожденных, обслуживающих Новый Южный Уэльс, самый многонаселенный штат в Австралии, и Австралийскую столичную территорию с центром в Канберре.

В семинаре участвовали не только врачи соответствующих специальностей, но и акушерки, неонатальные медсестры, представители родителей и местной общественности. Прежде чем перейти к предложениям, участники получили данные исследования судьбы детей, родившихся в регионе с 1998 по 2000 год на сроках до 26 недель. Оказалось, что ни один ребенок, появившийся на свет на сроке до 23 недель беременности, не выжил. На сроке от 23 до 25 недель выживаемость возрастала с 29 до 65 %.

Выживших детей отслеживали и обследовали повторно в возрасте между двумя и тремя годами. Двое из трех детей, родившихся на сроке 23 недели, страдали теми или иными функциональными расстройствами, а треть всех выживших на этом сроке — расстройствами, оцениваемыми как тяжелые, например, выраженным отставанием в развитии или слепотой, некоторые дети из-за церебрального паралича не могли ходить даже с помощью специальных устройств. В отличие от них, среди родившихся 25-недельными функциональные расстройства отмечались только у каждого третьего и лишь у 13 % выживших были тяжелыми. Видимо, эти две дополнительные недели в утробе матери очень важны, они радикально повышают шансы ребенка выжить и сохранить функциональные возможности.

Как в такой ситуации поступать докторам и обществу? Выхаживать всех детей, насколько это возможно? Или провести границу, например, на 24-й неделе и объявить, что родившихся на более ранних сроках выхаживать не будут? Отказ от выхаживания младенцев, родившихся раньше чем на 24-й неделе беременности, позволил бы обществу значительно сэкономить на медицинском вмешательстве, которое, скорее всего, окажется бесполезным, и на расходах, связанных с нуждами тяжелобольных и недееспособных детей из числа выживших. Но это будет жестоко по отношению к супружеским парам, испытывающим проблемы с зачатием, для которых их недоношенный ребенок, возможно, последний шанс стать родителями. Родители Амилии как раз из этой категории. Если родители понимают ситуацию, готовы к тому, что в семье появится тяжелобольной ребенок, и намерены отдать ему всю любовь и заботу, на какие только способны, — имеет ли право высокоразвитая страна сказать им: «Нет, ваш ребенок родился слишком рано»?

С учетом всех возможных обстоятельств, участники семинара не стали проводить жесткой границы. Вместо нее они определили «серую зону», в которой сами родители решают, выхаживать или не выхаживать новорожденного. Если родители ребенка, родившегося на 23-й неделе, не хотят, чтобы его выхаживали, всем придется согласиться с их решением. Участники семинара сошлись на том, что, хотя оговорить возможность активного вмешательства необходимо, такой вариант следует оценивать как нежелательный. 72 % участников, если родители не захотят, не стали бы прибегать к медицинскому вмешательству даже и в 25 недель. Но, по общему мнению, 26-недельного ребенка, в отсутствие особых обстоятельств, выхаживать надо.

Американская академия педиатрии считает детей, родившихся на сроке до 23 недель и весящих меньше 400 граммов, нежизнеспособными. Но в США очень сложно противостоять укоренившейся риторике, требующей делать все возможное для спасения любой человеческой жизни. Вместе того чтобы открыто обсуждать с родителями их возможности и перспективы, некоторые врачи предпочитают сказать, что вмешательство «бесполезно» и «сделать ничего нельзя». На самом деле активное выхаживание часто в состоянии продлить ребенку жизнь, но с высокой вероятностью тяжелых функциональных расстройств. В этой ситуации говорить, что выхаживание «бесполезно», — значит выносить этическое суждение о том, что жить с такими тяжелыми расстройствами хуже, чем не жить, или что такая жизнь не стоит усилий, которых больной ребенок потребует от родителей и общества.

Другие врачи считают человеческую жизнь абсолютной ценностью и видят свой долг в том, чтобы делать все для спасения каждого ребенка, независимо от вероятности тяжелой инвалидности в дальнейшем.

Ни те ни другие не оставляют родителям возможности самим участвовать в решении, касающемся их ребенка. И хотя тяжелый груз ответственности с родителей при этом снимается, они теряют шанс понять, насколько этот ребенок для них ценен, смогут ли они принять в свою жизнь тяжелобольного, любить его и заботиться о нем. Вот почему в решении вопроса жизни и смерти — выхаживать или нет детей, родившихся в «серой зоне», — право решающего голоса должно оставаться за родителями.

Амилия выжила, и границы «серой зоны» стали шире, но сама зона никуда не делась. Мы не знаем, приведет ли недоношенность Амилии к долгосрочным функциональным расстройствам, но, как бы ни разрешилась ее история, другие родители могут обоснованно предпочесть не рисковать и не тратить столько общественных денег на то, чтобы для выживания крошечного новорожденного было сделано все возможное.

В ЧЕТВЕРГ ДВА ВРАЧА из Медицинского центра Гронингенского университета (Нидерланды) рассказали в The New England Journal of Medicine, при каких обстоятельствах специалисты их клиники 22 раза за семь лет прибегали к эвтаназии новорожденных. Все эти случаи были доложены окружному прокурору, и ни одного из врачей к ответственности не привлекли.

Эдуард Ферхаген и Питер Сауэр подразделяют новорожденных, в отношении которых возможно принятие решения об окончании жизни, на три группы.

Первая — это младенцы, которые неизбежно умрут вскоре после рождения, современная медицина не в состоянии продлить их жизнь.

Вторая — те, кому для поддержания жизни необходима аппаратура, например аппарат искусственного дыхания, и чьи прогнозы на будущее «очень неблагоприятны». Это младенцы с тяжелыми поражениями мозга. Даже если они смогут существовать автономно, качество их жизни все равно будет крайне низким.

В третью группу входят дети «без надежды на выздоровление», испытывающие при этом «невыносимые страдания». Например, к третьей группе относился ребенок с очень тяжелой формой spina bifida — расщепления позвоночника, порока развития спинного мозга, при котором позвонок его не прикрывает. Однако такие новорожденные могут быть жизнеспособны и без аппаратной поддержки.

Именно об этой, третьей, группе и идут споры, поскольку жизнь таких новорожденных нельзя прекратить простым отключением аппаратуры. Когда страдания невозможно облегчить и надежды на улучшение нет, врачи Медицинского центра Гронингенского университета обсуждают с родителями, не будет ли в такой ситуации смерть «более гуманным решением, чем продолжение жизни». Если родители сочтут, что это именно так, и с ними согласится команда врачей, а также еще один независимый медик, никак не связанный с пациентом, — жизнь новорожденного может быть прекращена.

Американские пролайферы, конечно, скажут, что сделан новый шаг по наклонной плоскости, по которой Нидерланды катятся с тех самых пор, как двадцать лет назад узаконили добровольную эвтаназию. Но прежде чем изобличать гронингенских докторов, критикам стоит присмотреться к тому, что происходит в США.

Одно бесспорно: в Соединенных Штатах детям с тяжелыми расстройствами дают умереть. Это новорожденные из двух первых групп, описанных Ферхагеном и Сауэром. Некоторые младенцы из второй группы прожили бы на аппаратной поддержке еще много лет, но американские врачи, как правило в ходе бесед с родителями, принимают решение отключить аппаратуру. Это открыто происходит и в католических, и в некатолических больницах.

Я водил своих принстонских студентов в католическую больницу Университета Святого Петра в Нью-Брунсвике, штат Нью-Джерси. Там есть крупное отделение интенсивной неонатальной терапии, и заведующий, доктор Марк Хайет, рассказывал нам, как он отключает от аппаратов детей с тяжелыми поражениями мозга.

И в США, и в Нидерландах среди неонатологов распространена убежденность, что иногда этически допустимо прекратить жизнь новорожденного с тяжелыми врожденными расстройствами. Даже Римско-католическая церковь признает, что не всегда нужно применять «исключительные» меры для жизнеобеспечения, а аппарат искусственного дыхания вполне тянет на «исключительную» меру.

Остается спорным один вопрос: допустимо ли прекращать жизнь новорожденных, которые входят в третью группу Ферхагена и Сауэра, то есть способны обходиться без приборов жизнеобеспечении? Иными словами, спор идет не о том, можно ли прекращать жизнь новорожденного, если ее даже жизнью не назовешь, а о том, как это допустимо делать: с помощью активного вмешательства или только отключая аппаратуру?

Я думаю, в основе Гронингенского протокола лежит глубокая этическая убежденность, что средства, которыми вызвана смерть, этически менее значимы, чем само решение о том, что жизнь новорожденного следует прекратить. Если в некоторых случаях приемлемо прекращать жизнь новорожденных из второй группы, чего практически никто не оспаривает, то иногда это приемлемо и для третьей группы.

Судя по тому, что мне доводилось слышать от некоторых врачей, я уверен, что жизнь детей из третьей группы иногда прекращают и в Соединенных Штатах. Но об этом никогда не говорят вслух и не обсуждают публично, опасаясь судебного преследования. Получается, что критерии допустимости или недопустимости таких действий в США нельзя даже обсуждать, не говоря уже о том, чтобы прийти к единому мнению.

Напротив, в Нидерландах, как пишут Ферхаген и Сауэр, «обязательный доклад, основанный на протоколе, и дальнейшие анализ и оценка эвтаназии новорожденного позволяют сделать процесс принятия решения четким и понятным». Многим покажется, что 22 случая эвтаназии новорожденных за семь лет только в одной нидерландской клинике доказывают, что в этом обществе гораздо меньше, чем в США, уважают человеческую жизнь. Но я бы предложил присмотреться внимательнее к различиям в статистике детской смертности двух стран.

Согласно справочнику ЦРУ по странам мира, неонатальная смертность в США составляет 6,63 на 1000 живых новорожденных, а в Нидерландах — 5,11. Если бы младенческая смертность в США была такой же низкой, как в Нидерландах, в стране ежегодно умирало бы на 6296 детей меньше.

Создание в Соединенных Штатах системы здравоохранения, которая, если мерить ее качество показателями детской смертности, справлялась бы не хуже, чем в Нидерландах, заслуживает внимания тех, кто ценит человеческую жизнь, гораздо больше, чем смерть 22 трагически больных детей.

ПНЕВМОНИЮ КОГДА-ТО НАЗЫВАЛИ «другом стариков», потому что она нередко позволяла быстро и относительно безболезненно расстаться с жизнью, которая уже давно превратилась в мучение и без вмешательства пневмонии ухудшалась бы с каждым днем. Недавнее исследование пациентов с тяжелой деменцией в домах престарелых в районе Бостона, штат Массачусетс, показало, что с этим «другом» там часто воюют с помощью антибиотиков. А что, если врачи лечат от пневмонии бездумно, просто потому что могут, не задаваясь вопросом об интересах пациента?

В The Archives of Internal Medicine опубликовано исследование Эрики д’Агата и Сьюзан Митчелл, согласно которому в течение полутора лет антибиотики в домах престарелых получали две трети из 214 пациентов с тяжелой деменцией. Средний возраст этих пациентов составлял 85 лет. По стандартной шкале тяжести ментальных изменений от 0 до 24 (чем ниже, тем тяжелее) трое из четырех таких пациентов набирали 0. Их способность общаться с помощью слов находилась в диапазоне от нулевой до минимальной.

Пока не ясно, действительно ли антибиотики продлевают таким больным жизнь, но если да, многие ли пожелают продлевать жизнь с недержанием мочи, с невозможностью самостоятельно есть и передвигаться, с глубоко и необратимо деградировавшим сознанием, когда человек уже не говорит и не узнает собственных детей?

На первом месте должны стоять интересы пациента, а я сомневаюсь, что в интересах этих пациентов было затягивать свою жизнь. Более того, если невозможно выяснить, чего хочет пациент, и есть все основания сомневаться в продолжении лечения в его интересах, разумнее принять в расчет другие факторы, например, мнение семьи и общественные затраты.

Стоимость ухода за пациентами с болезнью Альцгеймера по программе Medicare в 2005 году возросла до 91 миллиарда долларов, а к 2010 году может, по некоторым прогнозам, достичь 160 миллиардов долларов. Для сравнения: вся международная помощь, которую США оказали в 2005 году, составила 27 миллиардов долларов. Даже если рассматривать только бюджет программы Medicare, есть и другие высокоприоритетные расходы, и они важнее, чем продление жизни глубоко дементных пациентов в домах престарелых.

Как отмечают Д’Агата и Митчелл, массивное применение антибиотиков для лечения таких пациентов создает еще одну нагрузку на общество, усугубляя проблему появления устойчивых к антибиотикам бактерий. Когда дементного пациента переводят в клинику для лечения острого состояния, устойчивые бактерии могут распространиться и стать смертоносными для пациентов, которые в противном случае выздоровели бы и прожили нормальную долгую жизнь.

Видимо, в решении продлевать жизнь дальше того предела, за которым она уже ничего не дает пациенту, играет роль ошибочная в данном случае вера, что любая человеческая жизнь священна. Хотя некоторые религии придерживаются на этот счет более здравых взглядов. Например, Римско-католическая церковь считает, что необязательно обеспечивать пациента неоправданно тяжелым лечением, если польза от него сомнительна. По опыту скажу, что многие католические богословы согласились бы с решением не назначать антибиотики престарелым пациентам с тяжелой деменцией, заболевшим пневмонией.

Другие религии не так снисходительны. Пневмонии не позволили выступить в традиционной роли друга для 84-летнего Сэмюэля Голубчука из Виннипега (Канада). Несколькими годами раньше Голубчук получил травму мозга, и его физические и умственные способности необратимо угасали. Когда он попал в больницу с пневмонией, доктора предложили отключить аппаратуру, поддерживающую в нем жизнь. Но его дети, ортодоксальные иудеи, сочли, что это противоречит их убеждениям, и добились судебного ордера, обязавшего врачей оставить больного на аппаратном жизнеобеспечении.

С ноября 2007 года Голубчук продолжает жить, дыша через трубку в горле и питаясь через другую, введенную в желудок. Он не покидает кровати и не разговаривает. Сейчас его дело рассматривает суд, и в момент, когда я это пишу, в марте 2008 года, вердикт еще неизвестен.

Когда пациент не имеет возможности сам принять решение о своем лечении, приоритетными, как правило, считаются пожелания семьи. Но этический долг врачей — действовать исходя из интересов пациента, и желание семьи не должно этому препятствовать. В ситуации с Голубчуком важно, насколько он осознает происходящее; собственно, это и составляет предмет спора. Его дети убеждены, что он в состоянии контактировать с ними, но это не бесспорно. В любом случае он не в силах сообщить, хочет ли продолжать жить на аппаратах.

Для детей вывод суда, что их отец в сознании, рискует оказаться палкой о двух концах: он может также означать, что Голубчука подвергают бессмысленным мучениям. Вполне вероятно, что для него было бы лучше, если бы ему дали спокойно умереть. Но для родных это не имеет значения. Для них важно поступить так, как велит им Бог.

С точки зрения общественных интересов, основная проблема, которую поднял случай Голубчука, заключается в том, насколько система общественного, то есть существующего на средства налогоплательщиков, здравоохранения должна идти навстречу пожеланиям семьи, если, по мнению врачей, они противоречат интересам пациента. Требования семьи о предоставлении медицинских услуг, которые оплачиваются из бюджета, должны иметь какой-то предел, потому что растущие затраты на долгосрочный уход за безнадежным пациентом означают, что на пациентов с перспективами денег останется меньше.

В ситуации, когда родные настаивают на продолжении бесполезного, на взгляд профессионалов, лечения, нельзя требовать, чтобы дорогостоящий долгосрочный уход за пациентом оплачивался за счет казны. Если дети Голубчука хотят оставить отца на искусственном жизнеобеспечении — и если им удастся доказать, что поддержание жизни не причиняет ему страданий, — пусть делают это на собственные средства. И уж точно суд не должен предписывать клинике оставлять Голубчука на искусственном жизнеобеспечении за ее счет и вопреки компетентному мнению ее же специалистов. Канадские налогоплательщики не обязаны в таком объеме расплачиваться за религиозные убеждения своих соотечественников.

СРЕДИ ВОЗРАЖЕНИЙ против добровольной эвтаназии особенно популярен довод о «скользкой дорожке»: если позволить врачам убивать пациентов, где гарантия, что они будут убивать только тех, кто действительно желает умереть.

Уже много лет добровольная эвтаназия или ассистированное самоубийство разрешены в Нидерландах, Бельгии, Люксембурге, Швейцарии и американском штате Орегон, но никаких доказательств в пользу этого довода пока не получено. Между тем анализ того, что недавно случилось в нью-орлеанской больнице после урагана «Катрина», указывает на другой источник реальной опасности.

В августе 2005 года во время наводнения в Новом Орлеане вода отрезала от коммуникаций Мемориальный медицинский центр, государственную больницу, в которой находилось более 200 пациентов. Через три дня после начала урагана больница осталась без электричества, без воды и канализации. Несколько пациентов, подключенных к аппаратам искусственной вентиляции легких, умерли.

В удушливой жаре доктора и медсестры делали все, что было в их силах, для уцелевших пациентов, лежавших в грязных постелях. К стрессу добавлялся страх: правоохранительные органы не контролировали обстановку в городе, и больница в любой момент могла подвергнуться нападению вооруженных бандитов.

Для эвакуации пациентов вызвали вертолеты. Первыми эвакуировали легких и ходячих больных. Прибывшие полицейские сообщили персоналу, что из-за беспорядков в городе к пяти часам вечера все должны покинуть больницу.

На восьмом этаже 79-летняя Дженни Берджесс лежала при смерти, в терминальной стадии рака, на капельном морфиновом обезболивании. Чтобы эвакуировать пациентку, ее пришлось бы спускать с шестого этажа под присмотром медсестер, в которых остро нуждались в других местах. Оставшись без присмотра, она бы начала страдать от боли, как только закончится обезболивающее. Один из врачей, Юинг Кук, велел медсестре увеличить дозу морфина «настолько, чтобы помочь ей уйти». Как он позже объяснил Шери Финк, автору публикации об этих событиях в The New York Times, это было очевидным решением.

Как пишет Финк, еще один врач, Анна По, сказала медсестрам, что несколько пациентов на седьмом этаже слишком тяжело больны, чтобы выжить. Она сделала им инъекции морфина и еще одного препарата, которые привели к остановке дыхания.

Как минимум одному из пациентов, получивших летальную инъекцию, как выяснилось, неминуемая смерть не грозила. Эммету Эверету был 61 год; несколько лет назад его парализовало в результате несчастного случая, и в больнице он готовился к операции по поводу кишечной непроходимости. Когда отделение, в котором он лежал, эвакуировали, он просил не оставлять его. Но он весил 173 килограмма, и нести его по лестнице, а потом поднять на вертолетную площадку было бы чрезвычайно сложно. Ему сказали, что сделают укол от головокружения, на которое он жаловался.

В 1957 году группа врачей спросила у папы Пия XII, допустимо ли использовать наркотики как обезболивающее и снотворное, если врач «знает, что применение наркотика сократит жизнь». Папа ответил, что допустимо. Ватиканская Декларация об эвтаназии, опубликованная в 1980 году, подтверждает этот подход.

Позиция Ватикана основана на так называемой доктрине двойного эффекта. Действие, у которого есть два результата, плохой и хороший, допустимо, если хороший результат — это цель, а плохой — просто нежелательный побочный эффект. Что существенно — ни ответ папы, ни Декларация об эвтаназии не настаивают на том, чтобы по возможности получить добровольное информированное согласие пациента на сокращение его жизни.

Согласно доктрине двойного эффекта, два врача могут совершить технически одно и то же действие, давая пациентам в одинаковых обстоятельствах одинаковую дозу морфина и зная, что это сократит им жизнь. Но тот из врачей, который стремится облегчить боль пациента, действует в соответствии с надлежащей медицинской практикой, а тот, кто хочет сократить жизнь пациента, совершает убийство.

У доктора Кука не было времени разбираться в таких тонкостях. Только «очень наивный доктор» может думать, что большая доза морфина не «сведет пациента в могилу до срока», сказал он Финк, затем без обиняков заключил: «Мы их убиваем». По мнению Кука, грань между этичным и преступным «так тонка, что иногда неразличима».

В Мемориальном медицинском центре врачи и медсестры оказались в ситуации крайнего стресса. Изнуренные тремя сутками почти без сна, изо всех сил старавшиеся помочь пациентам, они не очень годились для принятия сложных этических решений. Доктрина двойного эффекта, в точном ее понимании, не оправдывает того, что они сделали, но именно она, отталкиваясь от теоретически допустимого сокращения жизни пациента, подвела их к преднамеренному убийству.

Католические мыслители всегда громче всех поднимали голос в защиту тезиса о «скользкой дорожке», сражаясь с легализацией добровольной эвтаназии и ассистированного самоубийства. Но лучше бы они присмотрелись к последствиям своих собственных доктрин.

«Я ПОКОНЧУ С СОБОЙ сегодня около полудня. Пора».

Так Джилиан Беннет, новозеландка 85 лет, живущая в Канаде, начала онлайн-рассказ о своем решении завершить жизнь. Три года назад Беннет поставили диагноз деменция, и она об этом знала. К августу состояние так ухудшилось, что, как выразилась Беннет, «я практически потеряла себя».

«Я хочу уйти, — писала она, — раньше, чем перестану понимать, что со мной происходит, или уже буду бессильна что-то предпринять, чтобы положить такой жизни конец». Ее муж, Джонатан Беннет, профессор философии на пенсии, и дети поддержали ее решение, но она отказалась от их помощи в подготовке самоубийства, потому что, помогая ей, они рисковали 14 годами тюрьмы. Последние шаги ей пришлось проделать самой, пока она еще была на это способна.

К счастью, для большинства из нас жизнь драгоценна. Мы хотим жить дальше и дальше, потому что ждем чего-то от будущего или просто потому, что жизнь радует нас и вдохновляет. Нам интересно жить. Кто-то стремится завершить начатое, кто-то хочет помочь близкому человеку. Беннет была прабабушкой, и, если бы не болезнь, хотела бы увидеть, как подрастают правнуки.

Развитие деменции лишало ее всякой причины желать продолжения. Поэтому ее решению не откажешь в этичности или в рациональности. Совершая самоубийство, она не теряла ничего из того, что любила и ценила. «Все, что я потеряю, — непредсказуемое количество лет, которые мне предстоит провести на больничной койке в состоянии овоща, проедая деньги своей страны и не имея ни малейшего представления о том, кто я такая».

Решение Беннет этично еще и потому, что, судя по ремарке о «деньгах страны», она думала не только о себе. Противники легализации добровольной эвтаназии или самоубийства с медицинской помощью иногда говорят, что изменение законодательства заставит больного чувствовать, что его подталкивают покончить с собой, чтобы не быть обузой.

Баронесса Мэри Уорнок, специалист по философии морали, возглавлявшая правительственный комитет Великобритании, который в 1984 году представил ее доклад, легший в основу первого британского законодательства по экстракорпоральному зачатию и эмбриологии, не считает это поводом не разрешать больным людям добровольно уходить из жизни. По ее мнению, в чувстве, что тебе имеет смысл умереть не только ради себя, но и ради других, нет ничего плохого. В 2008 году в интервью журналу Шотландской церкви Life and Work она поддержала право на добровольный уход из жизни для тех, кто испытывает невыносимые страдания. «Если человек безусловно, отчаянно желает умереть, чтобы не быть обузой семье или государству, — утверждала она, — думаю, таким тоже следует разрешить уход из жизни».

Поскольку канадская система здравоохранения обеспечивает уход за больными с деменцией, которые уже не в состоянии себя обслуживать, Беннет знала, что обузой семье она не станет, и тем не менее ее беспокоила перспектива стать бременем для налогоплательщиков. В больнице она могла бы просуществовать в вегетативном состоянии еще лет десять, а год такой жизни обходится, по умеренным оценкам, примерно в 50–75 тысяч долларов.

И поскольку Беннет ничего не выигрывала, оставаясь в живых, она сочла эти расходы бессмысленными. Заботилась она и о сиделках, которым пришлось бы за ней ухаживать. «Медсестрам, которые думают, что выбрали очень полезную профессию, предстоит бесконечно менять мне подгузники и докладывать о переменах в физическом состоянии пустой оболочки». Это, по ее словам, «нелепо, расточительно и неправильно».

Кто-то может возразить, что человека в глубокой деменции нельзя назвать «пустой оболочкой». Но мне довелось видеть, как этот недуг овладевает моей матерью и моей теткой — обе были яркими, умными женщинами, — как он превращает их в безучастных лежачих больных, на месяцы (а в случае с теткой — на годы) прикованных к постели, и я считаю определение абсолютно точным. С какого-то момента того человека, которого вы знали, больше просто не существует.

Если человек не хочет находиться в таком состоянии, какой смысл поддерживать в теле жизнь? Ресурсы любой системы здравоохранения не бесконечны, и тратить их надо на то, что пойдет пациенту на пользу.

Людям, которые не хотят пережить свой разум, трудно решить, когда уже пора. В 1990 году Джанет Адкинс, страдавшая болезнью Альцгеймера, отправилась в Мичиган, чтобы покончить с собой при содействии доктора Джека Кеворкяна, которого позже широко осуждали за то, что он помог ей умереть, хотя на момент смерти она еще неплохо себя чувствовала и даже играла в теннис. И все же она предпочла умереть, потому что, откладывая решение, рисковала потерять контроль над ситуацией.

В своем проникновенном манифесте Беннет писала, что предвидит день, когда закон разрешит врачу действовать на основании не только предварительно составленного отказа от продолжения жизнеобеспечения, но и, по предварительному требованию, вводить летальную дозу препарата в тот момент, когда пациент потеряет дееспособность до заранее оговоренной степени. Такая норма избавила бы некоторых пациентов с прогрессирующей деменцией от страха, что если они слишком затянут, то рискуют вообще утратить возможность покончить с жизнью. По мнению Беннет, этот закон позволил бы таким, как она, жить пока хочется, но не дольше.

ГЛОРИЯ ТЕЙЛОР из Канады больна боковым амиотрофическим склерозом (БАС), или болезнью Шарко. За несколько лет ее мышцы так ослабнут, что она уже не сможет ходить, пользоваться собственными руками, жевать, глотать, говорить и в завершение всего — дышать. Тогда она умрет. Тейлор не хочет через все это проходить. Она хочет умереть тогда, когда решит сама.

Самоубийство в Канаде преступлением не считается, поэтому, по словам Тейлор, «я просто не понимаю, почему безнадежному, но сохранившему подвижность больному, решившему, что с него хватит, закон позволяет застрелиться, поскольку он в состоянии удержать пистолет, а я, кого болезнь лишает контроля над телом и движениями, не вправе попросить, чтобы мне помогли совершить то же самое с помощью летальной дозы медицинского препарата».

Тейлор считает, что закон ставит ее перед жестоким выбором: либо уйти из жизни, хотя она пока еще получает от нее удовольствие, но в состоянии себя убить, либо отказаться от права, которое есть у других: возможности закончить жизнь, когда сама сочтет нужным. Она обратилась в суд, чтобы доказать, что положения Уголовного кодекса, которые запрещают помочь ей умереть, противоречат Канадской хартии прав и свобод, наделяющей граждан Канады правом на жизнь, свободу, личную безопасность и равенство.

Рассматривая этот иск, судья Линн Смит с поразительной серьезностью отнеслась к рассмотрению стоявших перед ней этических вопросов. Она получила экспертные мнения ведущих авторитетов с обеих сторон — не только из Канады, но и из Австралии, Бельгии, Нидерландов, Новой Зеландии, Швейцарии, Великобритании и США. Экспертиза проводилась по вопросам медицины, в том числе паллиативной, неврологии, инвалидности, геронтологии, психиатрии, психологии, права, философии и биоэтики.

Многие из экспертов выступили в суде. Были тщательно проанализированы не только право Тейлор умереть, но и десятилетия полемики по поводу смерти с помощью врача.

В прошлом месяце Смит вынесла решение. Дело «Картер против Канады» может служить каноническим источником законодательных норм и этических соображений по вопросу о содействии смерти пациента.

Широко обсуждалось, например, чем общепринятая практика отключения аппаратного жизнеобеспечения или прекращения лечения, без которого пациент безусловно умрет, отличается от активного содействия смерти. В своем решении Смит признает, что четкую границу в этических вопросах провести трудно, поэтому можно предположить, что таких границ не существует. Она соглашается с доводом известного канадского философа Уэйна Самнера: если пациент находится в таком состоянии, что самоубийство, при условии, что он способен его совершить, этически допустимо, то допустимо и чтобы врач предоставил ему необходимые для этого средства.

Кроме того, Смит пришлось решать, есть ли у общества основания возражать против легализации ассистированного самоубийства. Она рассматривала риски, которым подвергаются уязвимые категории людей, например, престарелые или люди с ограниченными возможностями, которых могут подталкивать к решению умереть с помощью врача, хотя на самом деле они этого не хотят.

Мнения о результатах легализации эвтаназии в Нидерландах и самоубийства с помощью врача в Орегоне расходятся. Действительно ли это привело к росту числа пациентов из групп риска, которых убивают или которым помогают умереть без их полного информированного согласия? Герберт Хендин, психиатр и эксперт-суицидолог, уже много лет утверждает, что предохранительные меры, встроенные в эти законы, не справляются с защитой беспомощных людей. Он дал показания на этом процессе, как и его оппонент, Ханс ван Дельден, психиатр пансионата для престарелых, специалист по биоэтике, последние 20 лет участвующий во всех крупнейших практических исследованиях в Нидерландах, посвященных добровольному уходу из жизни. Получила слово и Пегги Баттин, самая известная из американских специалистов по биоэтике, работающая в области содействия самоубийству и эвтаназии.

Смит однозначно приняла в этой полемике сторону ван Дельдена и Баттин, заключив, что «эмпирические данные, собранные в двух юрисдикциях, не подтверждают гипотезу о том, что самоубийство при содействии врача подвергает риску социально уязвимые группы населения». Напротив, «факты определенно подтверждают мнение доктора ван Дельдена, что государство в состоянии создать систему, которая предоставляет некоторым лицам доступ к самоубийству при содействии врача и одновременно защищает социально уязвимых индивидов и группы населения». (Последний отчет, вышедший уже после того, как Смит вынесла решение, подтвердил, что никакого заметного роста статистики эвтаназии в Нидерландах не наблюдается.)

Далее Смит заявила, что изучила законодательные нормы, имеющие отношение к проблеме, и считает положения Уголовного кодекса, запрещающие медикам содействовать пациентам в уходе из жизни, не только источником правового неравенства людей с ограниченными возможностями, но и нарушением самого их права на жизнь, свободу и безопасность. Таким образом, она дала надежду на смерть с помощью врача всем мучительно и неизлечимо больным дееспособным взрослым людям примерно на тех же условиях, что и в юрисдикциях, где это разрешено законом.

P. S. В октябре 2012 года Глория Тейлор мирно скончалась без медицинского содействия от инфекционного заболевания. Тем временем решение Линн Смит было обжаловано в апелляционном суде Британской Колумбии, и в 2013 году большинством в два голоса против одного он отменил ее решение. Эта отмена, в свою очередь, была обжалована в Верховном суде Канады. В феврале 2015 года Верховный суд единогласно постановил, что запрет на медицинское содействие самоубийству противоречит Канадской хартии прав и свобод и, таким образом, является антиконституционным.

ЕСЛИ О НАУЧНОМ ДОСТИЖЕНИИ совместно объявляют президент США и премьер-министр Великобритании, оно должно быть действительно выдающимся. Завершение «черновой расшифровки» человеческого генома, о котором заявили 26 июня, — безусловно, веха в истории науки. Впрочем, в ближайшей перспективе, пока эта, как назвал ее президент Клинтон, «самая поразительная карта, которую когда-либо чертило человечество», ничего не говорит о том, какой конкретно ген за что отвечает, от нее мало толку. Все равно как если бы мы научились читать буквы неизвестного нам языка, не понимая смысла большинства слов. Еще несколько лет, и сегодняшнее достижение окажется просто ступенькой на пути к цели действительно важной, к пониманию того, какие аспекты человеческой природы заданы генетически и какими конкретно генами. Но и шум по поводу сегодняшней промежуточной ступени небесполезен: он позволяет уже сейчас всерьез подумать, как изменится жизнь, когда лет через десять или двадцать мы достигнем главной цели.

Официально, конечно, считается, что исчерпывающее знание человеческого генома позволит обнаружить истоки самых актуальных болезней и лечить их на прежде недоступном уровне: не бороться с их проявлениями, как сейчас, а устранять подлинную причину — генетический сбой, из-за которого болезнь возникает или получает развитие. Действительно, с некоторыми болезнями так и будет. Но наивно думать, что, зная все о человеческом геноме, мы только этим и ограничимся.

На другие возможности намекают, например, рекламные объявления, которые уже года два как появляются в студенческих газетах некоторых самых престижных университетов Америки. Они предлагают до 50 тысяч долларов за яйцеклетку донора с выдающимися результатами отборочных тестов и ростом не ниже 178 сантиметров. Если исключить каких-то абсолютно невежественных богачей, то предлагающие эту сумму должны понимать, что человеческая репродукция во многом случайна и дети высокой умной женщины вполне могут родиться глупыми коротышками. Сколько люди готовы заплатить за такой скрининг эмбрионов, который бы исключал фактор генетической лотереи и гарантировал будущему ребенку врожденный высокий интеллект, хороший рост, спортивные данные и другие крайне желательные задатки?

Как только такая техническая возможность возникнет, ее тут же попытаются запретить как новую версию евгеники. Но для большинства родителей важнее всего дать ребенку максимум стартовых возможностей. Именно это желание движет продажами миллионов книг о том, как помочь ребенку самореализоваться, именно оно заставляет родителей переезжать в дальние пригороды с хорошими школами, даже если им каждый день приходится терять время на дорогу на работу и домой, оно же побуждает их копить деньги, чтобы ребенок поступил в хороший колледж. Между тем выбор «лучших» генов для ребенка, вполне вероятно, принесет ему больше пользы, чем все перечисленное. Вообразите сочетание чисто американской неприязни к государственному регулированию с возможностью эффективно решить одну из насущнейших жизненных задач посредством генетического скрининга, и вы поймете, что конгресс США его, скорее всего, не запретит, а если и запретит, то вряд ли запрет будут соблюдать.

Нравится нам это или нет, в будущем евгеника снова получит право голоса. Только, в отличие от предыдущих кампаний, она не будет претендовать на государственное финансирование и действовать станет не через принудительную стерилизацию «неполноценных» и уж тем более не посредством геноцида. Она вернется тем самым путем, которым чаще всего приходят в Америку перемены: через массовый рынок по запросу потребителя. Это, конечно, гораздо лучше насильственных евгенических методов, но вопросы о будущем нашего общества остаются. И в числе самых острых — что будет с теми, у кого не хватит денег на генетический супермаркет? Не окажутся ли их дети обречены на прозябание? Покончит ли новая евгеника с американским мифом о равных возможностях? Если это не то, к чему мы стремимся, думать, что с нею делать, надо уже сейчас.

В ЯНВАРЕ ПАНОС ЗАВОС, профессор репродуктивной физиологии в Университете Кентукки, заявил, что в сотрудничестве с итальянским гинекологом Северино Антинори попытается за один-два года создать первый клон человека. Кто знаком с профессиональной деятельностью Антинори, не удивится. Еще в октябре 1998 года он говорил, что хочет стать первым ученым, который сумеет клонировать человека. Профессиональное сообщество тогда усомнилось, что это важное событие может случиться так скоро, да и сегодня вероятность того, что в обозримом будущем Антинори сумеет поразить мир, специалисты оценивают скептически.

Завос и Антинори не единственные, кто пытается клонировать человека. Секта раэлитов, основатель которой утверждает, что общался с инопланетянами, сотрудничает с одной американской парой, потерявшей маленького ребенка, надеясь помочь им завести его генетическую копию.

Грэм Булфилд, руководитель Рослинского института, клонировавшего овцу Долли, не раз говорил, что будет «глубоко потрясен», если человека сумеют клонировать на его веку. Что же, возможно, его ждет потрясение. Оставим раэлитов и посмотрим, чем заняты серьезные, с проверенной репутацией ученые в области репродуктивной медицины. Антинори не впервые раздвигает пределы возможного. В 1994 году с помощью новой репродуктивной технологии он помог 62-летней женщине стать самой старшей из известных науке рожениц. Правда, технически это гораздо проще, чем клонировать живого человека. Пока Иэн Уилмут с коллегами не создали овцу Долли, клонирование взрослого млекопитающего единодушно признавалось невозможным. (Клонирование, когда эмбрион делится надвое и получаются близнецы, встречается в природе и воспроизводится в лаборатории, но этот процесс далеко не так сложен, как собственно «клонирование» в узком смысле этого слова, то есть создание точной генетической копии более развитого человека.)

Сегодня мы знаем, что взрослое млекопитающее клонировать реально, вопрос в том, удастся ли найти среди людей достаточно добровольцев, чтобы осуществить проект. По оценке Булфилда, чтобы создать клон человека, понадобится 400 яйцеклеток и 50 суррогатных матерей, не говоря уже о финансировании в объеме 150 миллионов долларов. Я очень сомневаюсь, что Завос и Антинори сумеют привлечь такие ресурсы, как человеческие, так и финансовые. (По словам раэлитов, у них есть 50 женщин-добровольцев, готовых предоставить свои яйцеклетки и выступить в роли суррогатных матерей, но их бюджет весьма далек от 150 миллионов.)

Но допустим, что кому-то удалось клонировать ребенка. Конечно, будет шум в прессе, умением его поднимать уже отличились Антинори и раэлиты. Но причинит ли это кому-нибудь вред? Вообще, что принципиально изменится? Давайте рассмотрим эти вопросы по очереди.

Кто может пострадать от клонирования человека? Ответ очевиден: тот, кто появится в результате клонирования. Насколько здоровым будет клон? На этот счет есть большие сомнения. Некоторые считают, что клетки Долли вели себя не как нормальные клетки четырехлетней овцы, а скорее как клетки овцы на шесть лет старше, то есть той, от которой был взят генетический материал. Если так, жизнь человека, который получен клонированием клеток, например 50-летнего, возможно, окажется прискорбно недолгой. Сейчас, правда, это наблюдение ставят под сомнение, но появились новые вопросы. Доктор Рюзо Янагимачи клонировал в Гавайском университете мышей и обнаружил, что у некоторых клонов развиваются крайние степени ожирения, хотя кормят их не больше, чем остальных. Есть и другие отклонения. У коров, полученных клонированием в Техасском университете A&M, зарегистрированы аномалии сердца и легких. Если то же грозит людям, продолжать работу над клонированием человека не слишком этично.

Предположим, что опасения не оправдаются и клонированному человеку никакие существенные аномалии не угрожают. Удастся ли ему прожить жизнь не хуже, чем всем нам? Единственная проблема, какую я могу себе представить, — повышенное внимание со стороны журналистов. В остальном жизнь человеческого клона, например потерянного и «воссозданного» безутешными родителями ребенка, вряд ли будет сильно отличаться от жизни одного из пары идентичных близнецов после того, как второй умер (разве что его родители будут проявлять несколько необычную привязанность к «воскресшему»).

Но даже если риск физиологических отклонений для клонированного ребенка подтвердится, насколько они будут серьезны? Запрет клонирования означал бы, что этот ребенок вообще не появится на свет. Перспектива таких ужасных расстройств, при которых лучше было бы не рождаться, маловероятна. Значит, мы не имеем права утверждать, что запрет на клонирование — в интересах клонированного ребенка.

А если не ради ребенка, то ради кого этот запрет? Он явно не в интересах родителей, которые хотят завести клонированного ребенка, и не в интересах ученых, готовых им в этом содействовать. Может быть, в защите от клонов нуждается общество? Да, нуждается, — если мы говорим об армиях клонированных рок-звезд или спортивных знаменитостей. Такой путь грозит потерей генетического разнообразия. И нет, не нуждается, если некоторые — немногие — родители захотят иметь клонированных детей. Второй сценарий гораздо вероятнее, поскольку клонирование остается и, видимо, долго еще будет оставаться делом чрезвычайно дорогим, технически сложным, с высоким риском аномалий развития у клонированного. Так что я не вижу смысла всерьез обсуждать, как поступать со специалистами по клонированию человека, когда и если они появятся. Если они докажут, что могут произвести на свет обыкновенную человеческую особь, пусть двигаются дальше. В обществе XXI века это вряд ли что-то изменит по существу.

В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ в Нью-Йорке был арестован бруклинский бизнесмен Леви Ицхак Розенбаум. Полиция обвиняет его в посредничестве и организации покупки почки за 160 тысяч долларов. Этот арест совпал с принятием в Сингапуре закона, который, как считают некоторые, даст зеленый свет торговле человеческими органами.

В прошлом году сингапурского ретейлового магната Тан Ви Суна приговорили к одному дню тюремного заключения за нелегальное приобретение почки. Позже он получил почку казненного по приговору суда убийцы, что хотя и легально, но тоже этически неоднозначно, поскольку способно мотивировать суд приговаривать преступников к смертной казни во всех случаях, когда преступление ее допускает.

Теперь в Сингапуре донорам можно платить официально. Формально это исключительно компенсация понесенных донором расходов, и превышать эту сумму в целях «ненадлежащего поощрения» по-прежнему запрещено. Но юридические признаки «ненадлежащего поощрения» пока довольно туманны.

Оба события снова ставят перед нами вопрос: считать ли продажу донорских органов преступлением? Только в Соединенных Штатах в трансплантации органов ежегодно нуждаются 100 тысяч человек, а доживают до нее лишь 23 тысячи. Около 6 тысяч больных в год умирают, не дождавшись донора.

В Нью-Йорке дождаться почки реально в среднем за девять лет. В то же время немало бедняков готовы продать почку гораздо дешевле, чем за 160 тысяч долларов. И хотя покупка и продажа человеческих органов почти везде запрещена законом, примерно 10 % всех пересаживаемых почек, по оценке Всемирной организация здравоохранения, куплены на черном рынке.

Чаще всего против торговли донорскими органами возражают на том основании, что это форма эксплуатации неимущих. Это подтвердило исследование 2002 года, проведенное на основе 350 случаев нелегальных продаж почки гражданами Индии. Большинство доноров говорили ученым, что пытались таким образом расплатиться с долгами, но шесть лет спустя трое из четырех по-прежнему были в долгах и сожалели, что продали почку.

Некоторые сторонники свободы рынка отказывают государству в праве решать за индивида, какие части тела он может продавать (например, волосы, а в США — сперму и яйцеклетки), — а какие нет. Телепрограмма Taboo, рассказывая о торговле органами, показала жителя манильских трущоб, который продал почку, чтобы купить моторизованное такси-трицикл и обеспечивать семью. В кадре прооперированный донор, веселый и довольный, разъезжал на своем новеньком такси.

Возможно, ему не следовало предоставлять такой выбор? В передаче показывали и недовольных продавцов, но таких хватает на всех рынках, взять хотя бы ту же недвижимость.

Нэнси Шепер-Хьюз, основательница организации Organ Watch («На страже органов») на довод, что легализация торговли органами полезна для бедняков, язвительно возражает: «Может, подумаем о том, как помогать неимущим, а не как разбирать их на запчасти?» Конечно, лучше было бы так, но мы же так не поступаем. Поддержка малообеспеченных вопиюще неадекватна, более миллиарда человек продолжают жить в нищете.

В идеальном мире неимущих бы не было, а доноров-альтруистов хватало бы на всех, и никто не умирал бы, не дождавшись почки. Зелл Кравински, американец, отдавший свою почку совершенно незнакомому человеку, отмечает, что донорство почки может спасти жизнь, а риск для жизни донора составляет всего 1:4000. Таким образом, не отдавать почку, по его словам, означает ценить собственную жизнь в 4000 раз выше, чем жизнь незнакомого тебе человека. Он называет такое соотношение «непристойным». Но большинство из нас остается при обеих своих почках, а потребность в донорских не убывает, как не снижается и бедность среди тех, кого мы оставляем без помощи.

Правила приходится устанавливать для того мира, который есть, а не для идеального. Возможно ли так регулировать легальный рынок донорских почек, чтобы гарантировать продавцу полную информацию о том, что он делает, и в том числе — чем он рискует? Хватит ли тогда почек для всех, кому они нужны? Будет ли результат такой сделки выгоден для продавца?

В поисках ответов взглянем на страну, которую трудно назвать лидером в дерегулировании рынка или социальных экспериментах, — Иран. С 1998 года в Иране под контролем правительства действует финансируемая государством система покупки почек. Сделку организует благотворительная ассоциация пациентов, цена фиксированная, никто, кроме продавца, на ней не зарабатывает.

По данным исследования иранских нефрологов, опубликованного в 2006 году, эта схема полностью избавила страну от очередей на донорскую почку и не создает никаких этических проблем. В 2006 году BBC рассказала в одной из своих передач, что многим потенциальным донорам отказывают на основании строгого возрастного критерия, а от других требуют посетить психолога.

Иранский подход необходимо изучить системнее. Тем временем интересно будет проследить за развитием событий в Сингапуре и за тем, во что выльются претензии к Леви Ицхаку Розенбауму.

P. S. Леви Ицхак Розенбаум признан виновным в продаже трех почек. Его приговорили к двум с половиной годам тюрьмы, до освобождения он отбыл из них больше двух. После легализации компенсации донору база донорских органов в Сингапуре увеличилась несущественно.

БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ 2009 ГОДА администрация президента Обамы активно занималась внутренними делами: боролась за то, чтобы распространить услуги страховой медицины на те десятки миллионов американцев, у которых страховки нет. Жителям других индустриально развитых стран это, наверное, трудно понять. У них есть право на медицинскую помощь, на которое не пытаются посягнуть даже консервативные правительства.

Неприятие частью американцев реформы здравоохранения больше говорит об американской привычке сопротивляться правительству, чем об озабоченности конкретно медициной. Но развернувшаяся в США полемика проливает свет на проблему, с которой с 2010 года сталкивается практически каждая развитая страна: борьбу за экономное здравоохранение.

Сегодня в США один из шести долларов, расходуемых государством или частными лицами, уходит на здравоохранение, а к 2035 году эта цифра может удвоиться. В процентном соотношении это больше, чем где-либо еще в мире, но с проблемой растущих расходов на медицину сталкиваются и страны с гораздо более скромными бюджетами.

Потенциал для экономии здесь есть. Медицинские расходы удается снизить, поощряя людей заниматься спортом, не курить, умеренно употреблять алкоголь и есть меньше красного мяса. Но в контексте стареющего населения развитых стран затраты на уход за престарелыми неизбежно будут расти. Так что нужны новые способы экономии.

Есть смысл начать с конца. Лечить умирающих, не желающих больше жить, — расточительно, и все же лишь в нескольких странах медикам разрешено активно содействовать пациенту, когда он просит помочь ему умереть. В США около 27 % бюджета программы Medicare тратится на уход за человеком на последнем году жизни. Какая-то часть этих средств расходуется в обоснованной надежде, что пациент проживет еще много лет, но сплошь и рядом клиники предоставляют терапию на десятки тысяч долларов пациентам безнадежным, тем, кому остается до конца максимум неделя или две, часто погруженным в искусственный сон благодаря седативным препаратам или лежащим почти без сознания.

Один из мотивов такого решения — врач или клиника боятся, что родственники засудят их, если они позволят дорогому им человеку умереть. Поэтому, в частности, умирающего будут держать на бессмысленном с медицинской точки зрения искусственном дыхании, если только он заранее не оформил отказ от него.

Система оплаты труда врачей и услуг клиник — еще одна причина назначать дорогие и бесполезные для пациента процедуры. Intermountain Healthcare, сеть больниц в Юте и Айдахо, усовершенствовала систему ухода за недоношенными: сократила время, которое они проводят в интенсивной терапии, и таким образом радикально снизила затраты. Но поскольку клинике платят за каждую услугу по прейскуранту, а после нововведений новорожденным нужно меньше процедур, больничная сеть теряет на этих переменах 329 тысяч долларов в год.

Но даже если исключить такой порочный мотивационный механизм, необходимость экономить ставит перед нами довольно неприятные вопросы. Например, о затратах на новые лекарства. Разработка препаратов сплошь и рядом обходится в суммы порядка 800 миллионов долларов, а биопрепаратов — лекарств на основе живой клетки, производство которых будет только расти, — еще дороже.

Затраты на разработку закладываются в цену лекарства, которая может оказаться запредельной, особенно если в препарате нуждается относительно небольшое число пациентов. Например, болезнь Гоше — редкое генетическое расстройство, делающее человека инвалидом, — в тяжелой форме обычно убивало своих жертв в детстве. Сегодня такие пациенты могут жить практически обычной жизнью благодаря препарату «Церезим», — правда, стоит он 175 тысяч долларов на годовой курс.

Новая медицинская аппаратура также создает сложные дилеммы. Аппарат искусственного сердца, который называется УПЖД (устройство для поддержки левого желудочка), или сердечная помпа, до сих пор использовался, чтобы пациент мог дождаться трансплантации сердца. Но донорских сердец на всех не хватает, и в США УПЖД сейчас внедряется как долгосрочная терапия сердечной недостаточности, как это происходит и с аппаратом для диализа «искусственная почка».

По данным Маноджа Джейна из Университета Эмори, двумстам тысячам пациентов в США удастся прожить немного дольше с помощью УПЖД при себестоимости лечения 200 тысяч долларов на пациента, или 40 миллиардов в совокупности на них всех. Можно ли назвать такие траты разумными для страны, в которой уровень потребления 39 миллионов человек находится ниже официальной черты бедности (для семьи из 4 человек он составляет 22 тысячи долларов в год)?

В странах с бесплатной медициной чиновнику чрезвычайно трудно сообщить человеку, что государство не будет оплачивать единственное лекарство или аппарат, способные спасти ему — или его ребенку — жизнь. Но все ближе тот день, когда сказать это придется.

Никому не нравится измерять ценность человеческой жизни в деньгах, но фактически именно это мы и делаем, когда не находим необходимых средств для организаций, занятых спасением бедных в развивающихся странах. GiveWell.net, ресурс для оценки деятельности таких организаций в разных странах мира, выделил среди них несколько, которым спасение одной жизни обходится меньше чем в 1000 долларов.

По оценке Всемирной организации здравоохранения, ее программа прививок в развивающихся странах обходится в 300 долларов за одну жизнь, — сохраненную не на год, а в большинстве случаев на весь ее естественный срок.

Точно так же доклад Всемирного банка о первоочередных задачах санитарного и эпидемиологического контроля сообщает, что программа лечения туберкулеза в развивающихся странах, которую продвигает организация Stop TB, дает человеку лишний год жизни и обходится в сумму от 5 до 50 долларов.

На этом фоне тратить в благополучной стране 200 тысяч долларов, чтобы относительно ненадолго продлить пациенту жизнь, не только сомнительно в финансовом отношении, но и просто аморально.

КОНТРАСТЫ ПОСЛЕДНЕГО МЕСЯЦА: апелляционный суд США отменил требование Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов продавать сигареты в пачках с иллюстрациями, демонстрирующими возможный вред здоровью. Напротив, Верховный суд Австралии поддержал гораздо более жесткий закон, согласно которому производитель обязан не только помещать на упаковке предупреждение о вреде здоровью и изображения физического ущерба от курения, но и выпускать табачные изделия в особой упаковке — одинаковых пачках грязновато-коричневого цвета, без логотипов, с названиями марок, напечатанными мелким шрифтом.

Решение США опиралось на американскую конституцию, защищающую свободу слова. Суд согласился, что правительство имеет право настаивать на фактически точных и конкретных предупреждениях о вреде здоровью, но большинством голосов постановил, что требовать иллюстраций — это слишком. В Австралии вопрос стоял так: означает ли новый закон разрешение безвозмездно экспроприировать у компании, в данном случае у табачного производителя, ту ее интеллектуальную собственность, которая заложена в бренде. Верховный суд решил, что да.

Эта разница подходов обозначает проблему более глобальную: кто решает, каким должен быть компромисс между интересами здоровья нации и свободой высказывания? В США суды принимают подобные решения, толкуя текст 225-летней давности, и если он мешает правительству бороться со смертностью, связанной с курением, — которая, по имеющимся оценкам, достигает в США 443 тысяч человек в год, — то так тому и быть. В Австралии, где в конституции прямо о свободе высказывания не говорится, суды больше склонны уважать право демократически избранного правительства находить компромисс.

Практически везде люди в общем и целом согласны, что государство может запретить продажу той или иной опасной продукции. Несть числа запретам на пищевые добавки, либо тотальным, либо накладывающим определенные ограничения. Запрещены детские игрушки, если в краску входят вещества, потенциально опасные при попадании в желудок. В Нью-Йорке (городе, не штате) ресторанам запрещается использовать трансжиры, а сейчас еще и ограничены допустимые порции напитков, содержащих сахар. Во многих странах мира запрещается продавать травмоопасные инструменты, например электропилы, без устройств безопасности.

И все же в длинном списке потенциально опасной и по разным причинам запрещаемой продукции сигареты занимают совершенно особое место. Легальный или запрещенный, но никакой другой продукт не сравнится с ними по убойной силе. Сигареты убивают больше людей, чем ДТП, малярия и СПИД вместе взятые и вдобавок вызывают сильную зависимость. В странах, где люди оплачивают здравоохранение сообща, в том числе в США с их программами государственной медицинской помощи малоимущим и престарелым, за лечение заболеваний, вызванных курением, расплачивается каждый.

Запретить сигареты вообще — так вопрос не стоит, это неизбежно дало бы организованной преступности новые источники дохода. Но странно видеть, что государство, в принципе уполномоченное запретить тот или иной продукт, не вправе потребовать продавать его только в упаковках с наглядным изображением того вреда, который он причиняет здоровью.

Табачная индустрия намерена перенести поле битвы с австралийским законодательством во Всемирную торговую организацию, ВТО. Производители боятся, что аналогичный закон может быть принят и на рынках гораздо более крупных, например в Индии и Китае, то есть там, где он сейчас нужнее всего.

Дело в том, что среди австралийцев курят только 15 %, среди американцев — 20 %, зато в 14 странах с низким и средним доходом на душу населения, по данным исследования, опубликованного недавно в журнале The Lancet, курят в среднем 41 % мужчин и все больше молодых женщин. По оценке ВТО, в ХХ веке курение убило около 100 миллионов человек, а в ХХI веке эта цифра возрастет до миллиарда.

Дискуссии о том, как далеко может заходить государство в защите здоровья населения, часто исходят из принципа Джона Стюарта Милля, считавшего, что государство вправе применять силу к одним гражданам, только чтобы предотвратить причинение вреда другим. Милль согласился бы с требованием помещать на упаковку сигарет предупреждение о вреде здоровью и даже фотографии пораженных легких, если это помогает людям понять, что именно они выбирают, но отклонил бы сам запрет.

Милль отстаивает индивидуальную свободу на том основании, что человек сам лучше знает, что в его интересах, и способен их защитить. Сегодня это звучит немного наивно. Главное отличие современности от эпохи Милля — совершенство сегодняшних рекламных технологий. Корпорации научились продавать вредную для здоровья продукцию, апеллируя к нашему подсознательному стремлению к статусу, привлекательности, общественному признанию. В результате мы даже не знаем, чем нас привлек тот или иной продукт. А производители сигарет научились так манипулировать их свойствами, чтобы максимально увеличить зависимость.

Наглядные изображения вреда от сигарет способны уравновесить силу этих обращений к подсознанию, а значит, способствовать более осознанному принятию решений и облегчать воздержание тем, кто решил бросить курить. Такие законы надо не отвергать как ограничивающие личную свободу, а, наоборот, отстаивать как способ уравнять шансы людей перед гигантскими корпорациями, которые даже для виду не обращаются к нашему разуму и логике. Закон о продаже сигарет в простых упаковках с предупредительными надписями и наглядными иллюстрациями — это на самом деле закон о равных правах для мыслящего существа, которое где-то глубоко прячется в каждом из нас.

МЫ ТОЛСТЕЕМ. В Австралии, США, многих других странах сплошь и рядом можно увидеть людей таких толстых, что они не ходят, а переваливаются, с трудом передвигая ноги. Ожирение особенно распространено в богатых странах, но все чаще встречается и в странах среднего достатка и бедных. Есть ли нам дело до того, сколько человек весит? Не лучше ли просто научиться мириться с разными формами тела? Я так не считаю. Ожирение — вопрос этический, потому что за лишний вес одного платят остальные.

Я пишу это, сидя в аэропорту. Худенькая азиатка только что зарегистрировалась на рейс примерно с 40 килограммами чемоданов и сумок. Она доплачивает за перевес. Мужчина, килограммов на сорок, не меньше, тяжелее ее, зато без перевеса багажа, не доплачивает ничего. Но ведь двигателям все равно, откуда килограммы — чемодан это или жировая прослойка.

Тони Уэббер, бывший главный экономист фирмы Qantas, заметил, что с 2000 года средний вес пассажира «Австралийских авиалиний» вырос на два килограмма. В пересчете на большой лайнер, например на Airbus A380, летящий из Сиднея в Лондон, это означает дополнительный расход топлива на 472 доллара, а если авиакомпания за неделю совершает три перелета туда и обратно, за год она дополнительно сожжет топлива на миллион долларов, то есть, если считать в сегодняшних ценах, около 13 % своего дохода от перелетов на этом направлении.

Уэббер предлагает ввести стандартный вес для авиапассажира, например 75 килограммов. Если пассажир весит 100 килограммов, ему придется доплатить, чтобы компенсировать дополнительный расход топлива. Для пассажира на 25 килограммов тяжелее стандартного веса такая доплата за перелет из Сиднея в Лондон и обратно составит 29 австралийских долларов. А пассажир, который весит всего 50 килограммов, получит такую же скидку. Еще один способ — ввести стандарт веса для пассажира вместе с багажом и взвешивать людей вместе с их чемоданами. Это позволит тем, кто стесняется публично обнародовать свой вес, избежать неловкой ситуации.

Друзья, с которыми я обсуждаю эту идею, часто говорят, что многие толстяки ничего не могут поделать с лишним весом — у них другой обмен веществ. Но ведь смысл доплаты за лишние килограммы, будь то багаж или сам пассажир, не в том, чтобы наказать за грехи, а в том, чтобы переложить цену доставки конкретного человека к месту назначения на него самого, а не на других пассажиров. Путешествие самолетом, в отличие от, скажем, здравоохранения, не входит в список базовых прав человека.

Повышенный расход самолетного топлива — это не только дополнительные расходы. Он увеличивает выхлоп парниковых газов, то есть усугубляет проблему глобального потепления. И это лишь малый пример того, как размеры отдельного человека сказываются на остальных. Когда население полнеет и тяжелеет, меньше народу помещается в автобус или в вагон, а значит, делается затратнее общественный транспорт. Больницам сегодня приходится заказывать укрепленные кровати и операционные столы, строить увеличенные туалеты и даже приобретать для моргов холодильные камеры повышенной вместительности. Все это увеличивает расходы. Но самым тяжелым грузом лишний вес ложится на систему здравоохранения. В прошлом году, по оценке Society of Actuaries, в Канаде и США на дополнительную медицинскую помощь людям с лишним весом или ожирением было потрачено 127 миллиардов долларов. Это добавляет сотни долларов к ежегодным расходам как налогоплательщиков, так и тех, кто покупает медицинскую страховку на собственные деньги. В том же исследовании говорится, что потери из-за нетрудоспособности, связанной с ожирением, как временной, так и необратимой, достигают 115 миллиардов.

Этих фактов достаточно, чтобы оправдать публичную политику, не поощряющую лишний вес. Неплохо было бы обложить специальной пошлиной те пищевые продукты, которые вносят в ожирение выдающийся вклад, и в их числе особенно — продукты с нулевой пищевой ценностью, например сладкие напитки. Если бы покупателей отталкивала дороговизна таких продуктов, это помогло бы тем, кто находится в группе риска по ожирению; кстати, в списке причин смерти, которую можно предотвратить, оно на втором месте после курения.

Многие из нас обоснованно сомневаются, хватит ли у нашей планеты ресурсов, когда ее население превысит 7 миллиардов человек. Так давайте думать о размере человечества не просто в цифрах, но как о произведении численности людей и их среднего веса. Если нам равно дороги и долгосрочное качество жизни людей, и окружающая природная среда, формула «мой вес — мое личное дело» уже не работает.

НА РЕШЕНИИ КАКИХ ЗАДАЧ следует сосредоточиться медицинским и биологическим наукам? Один из очевидных ответов — на болезнях, от которых погибает больше всего людей, — малярии, кори, диарее, собирающих миллионы жертв в развивающихся странах и почти безопасных для развитых.

Но развитые страны направляют научные бюджеты в основном на те недуги, которыми страдают их собственные граждане, и так, скорее всего, будет и впредь. Какие прорывы в медицине должны, с учетом этого обстоятельства, радикально изменить нашу жизнь к лучшему?

Если первое, что приходит вам в голову, — «лекарство от рака» или «лекарство от заболеваний сердца», не спешите. Обри де Грей, главный директор по науке фонда SENS, один из известнейших в мире сторонников борьбы со старением, считает, что нет смысла сражаться с возрастными недугами, игнорируя их первопричину — собственно старение. Справимся с одним из таких заболеваний — те, кто умерли бы от него, все равно через несколько лет станут жертвами другого. Выигрыш невелик.

В развитых странах старением так или иначе вызвано 90 % всех смертей, следовательно, для профилактики сразу всех возрастных болезней надо лечить от старости. Учтем еще, что, прежде чем лишить жизни, старение постепенно лишает нас удовольствия от жизни и способности приносить пользу. Так что чем бороться с конкретными болезнями, которые, как правило, развиваются с какого-то определенного возраста, не лучше ли попытаться предотвратить или исправить нарушения, вызванные в организме самим процессом старения?

Де Грей убежден, что даже скромный прогресс, которого удастся достичь в этой области в ближайшее десятилетие, привел бы к радикальному росту продолжительности жизни. Для этого нужно всего-то достичь того, что он называет «ускорением», то есть научиться продлевать жизнь на срок, позволяющий дождаться очередного прорыва в этой области, который, в свою очередь, продлит ее снова, и так дальше и дальше. Выступая недавно в Принстонском университете, де Грей сказал: «Нам неизвестно, сколько сейчас лет тому человеку, который проживет 150 лет, но тот, кто проживет тысячу лет, несомненно, окажется моложе его не больше чем лет на двадцать».

В этой перспективе де Грея особенно радует не столько перспектива жить вечно, сколько продление здоровья и молодости, которые сулит контроль над процессами старения. В развитых странах возможность продлить молодость сегодняшних молодых и людей среднего возраста могла бы смягчить нависшую над обществом демографическую угрозу — исторически беспрецедентную долю населения, которой предстоит дожить до преклонных лет и при этом зачастую быть на попечении тех, кто моложе.

С другой стороны, мы все равно обязаны задать себе этический вопрос: не слишком ли эгоистично с нашей стороны стремиться к такому радикальному продлению жизни? И если все получится, не окажется ли, что результат устраивает одних и несправедлив к другим?

В богатых странах люди уже сейчас живут в целом лет на тридцать дольше, чем в беднейших. Если мы придумаем, как замедлить старение, то рискуем оказаться в мире, где малоимущему большинству придется умирать в то время, когда богатое меньшинство не прожило еще и десятой доли своего возросшего жизненного срока.

Такая диспропорция — лишь одна из причин опасаться, что, покончив со старением, мы добавим к уже существующим в мире источникам несправедливости еще один. Другая причина для тревоги в том, что, когда одни перестанут умирать, другие рождаться не прекратят, население начнет расти быстрее, чем сейчас, и некоторым это ощутимо ухудшит жизнь.

Удастся ли нам опровергнуть эти возражения, зависит от степени нашего оптимизма относительно будущих технологических и экономических прорывов. На первое из возражений де Грей отвечает, что лечение от старения, на начальном этапе, возможно, и дорогое, скорее всего, будет дешеветь, как это происходило и происходит со множеством других инноваций, от компьютеров до препаратов против СПИДа. Если мир продолжит экономически и технологически развиваться, люди будут богатеть и в долгосрочной перспективе лечение старения станет доступно всем. Так что почему бы не начать уже сейчас, сделав это направление приоритетным?

Что же касается второго возражения, то, вопреки распространенному убеждению, преодолев старость, мы получим больше свободы и пространства, чтобы искать решение проблемы перенаселенности. Такая терапия способна отодвинуть или вообще предотвратить менопаузу, что позволит женщине заводить первого ребенка гораздо позже, чем она вынуждена сегодня. Если экономика будет развиваться дальше, рождаемость в развивающихся странах снизится так же, как это произошло с развитыми. Ну и наконец, технологический прогресс может стать частью решения проблемы перенаселенности, если создаст новые источники энергии, не увеличивающие человеческого вклада в парниковый эффект.

Но довод о перенаселенности поднимает более глубокий философский вопрос. Если ресурсы планеты, необходимые для существования на ней человеческого рода, конечны, то что лучше: чтобы людей было меньше, но жили они дольше, или чтобы было больше людей, живущих недолго? В пользу первого пути говорит то, что родившиеся понимают, чего их лишит смерть, в то время как неродившиеся не знают, что теряют.

Де Грей основал фонд SENS, чтобы финансировать исследования в области старения. По стандартным критериям он привлекает средства вполне успешно: сегодня годовой бюджет фонда составляет порядка 4 миллионов долларов. Но для уровня фонда, финансирующего медицинские исследования, этого, к сожалению, мало. Возможно, де Грей и ошибается, но если есть хотя бы ничтожный шанс, что он прав, перспектива колоссального возврата вложений делает науку о старении более привлекательной ставкой, чем многие другие области медицинских исследований, которые сегодня финансируются гораздо лучше.

В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ, возвращаясь в Рим с Филиппин, папа Франциск рассказал журналистам о женщине, которая родила уже семь детей, всех через кесарево сечение, и сейчас опять беременна. По его словам, это означает «испытывать Бога». Он спросил ее, хочет ли она оставить семерых детей сиротами. Для католиков одобрен ряд способов контроля рождаемости, продолжал он, так что им следует придерживаться «ответственного родительства», а не размножаться «как кролики».

Ремарка о кроликах была широко подхвачена в медиа, но совсем немногие сообщили о других его тогда же сказанных словах: о том, что ни одна внешняя инстанция не имеет права навязывать развивающимся странам свои взгляды на размер семьи и на то, как его регулировать. У каждого народа, настаивал папа, должна быть возможность сохранять свою идентичность, не подвергаясь «идеологической колонизации».

Ирония этой ремарки в том, что на Филиппинах, в стране с более чем 100-миллионным населением, 4/5 которого католики, именно Римско-католическая церковь была и остается идеологическим колонизатором. Вообще-то именно она неутомимо навязывает населению свое неприятие контрацепции, возражая даже против правительственной программы раздачи бесплатных контрацептивов сельским беднякам.

Между тем исследования уже неоднократно доказали, что большинство филиппинцев хотели бы иметь доступ к контрацептивам, что неудивительно, если вспомнить одобренные католической церковью и упомянутые Франциском методы контроля рождаемости, явно менее надежные, чем их современные аналоги. Окажись Филиппины когда-то колонией, скажем, протестантской Британии, а не католической Испании, вряд ли сегодня там спорили бы о контрацепции.

Впрочем, проблема, которую поднимает Франциск, глубже: имеют ли право внешние инстанции продвигать в развивающихся странах идею планирования семьи? Да, имеют, и вот по каким причинам.

Во-первых, оставляя за скобками «идеологический» вопрос, является ли планирование семьи одним из прав, мы повсеместно наблюдаем, как недоступность контрацепции вредит женскому здоровью. Частые беременности, особенно в странах, где нет современной всеобъемлющей системы здравоохранения, статистически связаны с высокой смертностью при родах. Когда внешние организации помогают развивающимся странам сократить раннюю смертность среди женщин, это явно не «идеологическая колонизация».

Во-вторых, когда женщина рожает детей не так часто, они лучше развиваются физически и успешнее учатся в школе. Трудно не согласиться с тем, что гуманитарные организации рассматривают как одну из своих целей здоровье и образование детей из развивающихся стран.

Но более фундаментальная, хотя и менее очевидная причина пропагандировать идею планирования семьи состоит в том, что, став доступным всем желающим, оно будет отвечать жизненным интересам семимиллиардного населения планеты и тех поколений, которым, если мы избежим катастроф, предстоит населять нашу планету и дальше бессчетные тысячи лет. Необходимо обратить внимание на связь между изменением климата и контролем рождаемости.

Основные факты, связанные с изменением климата, широко известны. В атмосферу планеты в результате человеческой деятельности уже поступило столько парниковых газов, что происходит глобальное потепление с экстремальной жарой, засухами и наводнениями в масштабах, превосходящих все, что случалось прежде. В Арктике тают льды, подъем уровня моря угрожает затопить плотно населенные прибрежные регионы нескольких стран. Если изменится сезонность выпадения осадков, сотни миллионов людей рискуют оказаться климатическими беженцами.

Более того, большинство исследователей в соответствующих областях считают, что мы уверенно движемся за пределы допустимого потепления, туда, где начнут действовать механизмы обратной связи, а климат — меняться неконтролируемым образом с непредсказуемыми и, возможно, катастрофическими последствиями.

Часто приходится слышать, что проблему создали высокоразвитые богатые страны, двести последних лет наращивающие выброс парниковых газов. Объем выброса на душу населения остается в них одним из самых высоких в мире, а снизить его уровень таким странам будет легче, чем остальным. С точки зрения этики очевидно, что именно развитые страны должны возглавить движение за сокращение выброса.

Гораздо реже вспоминают о том, что если население Земли продолжит расти, то это сведет на нет эффект даже самого масштабного сокращения парниковых газов, на какое только удастся уговорить развитые страны.

На уровень выброса влияют четыре фактора: выпуск производственной продукции на душу населения, количество единиц энергии, которое затрачивается на единицу производственной продукции, объем выброса парниковых газов на единицу энергии и общая численность населения. Сокращение любых трех из этих факторов бесполезно, если растет четвертый. В «Кратком пересказе для политиков», входящем в Пятый, 2014 года, доклад Международной экспертной панели по изменению климата, говорится, что в глобальном масштабе главными механизмами роста выброса CO₂ при сжигании углеводородов остаются экономический рост и увеличение численности населения.

По оценке Всемирной организации здравоохранения, 222 миллиона женщин в развивающихся странах не хотят сейчас заводить детей, но не располагают ни информацией, ни средствами, позволяющими избежать зачатия. Предоставить доступ к контрацепции — значит помочь им самостоятельно распоряжаться своей жизнью, снизить потребность в абортах, уменьшить смертность среди матерей, дать детям лучшие стартовые условия и при этом содействовать снижению темпов роста населения на Земле и выбросу парниковых газов, что в интересах каждого человека.

Кто бы стал возражать против такого взаимовыгодного предложения? Единственные противники его, как легко догадаться, — это религиозные фанатики, пытающиеся навязать свою идеологию другим и равнодушные к последствиям, которые это может иметь для женщин, детей и всего остального мира и сейчас, и на тысячи лет вперед.

ОКОЛО МЕСЯЦА НАЗАД Германский совет по вопросам этики, орган, подчиненный бундестагу, рекомендовал исключить из списка преступлений сексуальную связь между взрослыми братьями и сестрами. Эта рекомендация вынесена в связи с решением Европейского суда по правам человека, который в 2012 году подтвердил законность приговора, вынесенного жителю Лейпцига за сексуальную связь со своей сестрой. За отказ прекратить эту связь он провел в тюрьме несколько лет. (Ответственность сестры сочли меньшей, и заключения она избежала.)

Не во всех юрисдикциях инцест между взрослыми расценивается как криминал. Во Франции он перестал быть преступлением в 1810 году, когда Наполеон ввел свой новый Уголовный кодекс. Инцестуальную связь совершеннолетних по взаимному согласию не считают преступлением в Бельгии, Нидерландах, Португалии, Испании, России, Китае, Японии, Южной Корее, Турции, Кот-д’Ивуаре, Бразилии, Аргентине и еще нескольких странах Латинской Америки.

Совет по вопросам этики подошел к расследованию со всей серьезностью. Его доклад (он пока доступен только на немецком языке) начинается со свидетельств людей, состоящих в таких запретных связях, особенно сводных братьев и сестер, которые познакомились уже взрослыми. Эти пары рассказали о проблемах, которые создает криминализация их отношений, включая шантаж и риск лишиться родительских прав на ребенка от предыдущего брака.

Авторы доклада не пытаются вынести окончательное суждение об этичности сексуальных отношений по взаимному согласию между братьями и сестрами. Они ставят вопрос так: есть ли у уголовного права достаточно оснований их запрещать? В докладе подчеркивается, что это единственный случай запрета добровольных сексуальных отношений между дееспособными людьми. Чтобы обосновать подобное вторжение в самую сердцевину личной жизни, требуются ясные и убедительные доказательства.

В докладе рассматриваются основания, позволяющие утверждать, что требование было выполнено. Одно из них — опасность рождения детей с генетическими аномалиями. Но, даже если ограничиться только этим аргументом, мы пришли бы к запрету инцестуальных связей и более узкому, и одновременно более широкому, чем нынешний.

Более узкому — потому что он был бы применим только к лицам, которые хотят и могут заводить детей: тот мужчина из Лейпцига, суд над которым стал предметом рассмотрения, в 2004 году сделал вазэктомию, но этот факт никак не повлиял на приговор. Более широкий — потому что, если запрет на сексуальные отношения объясняется стремлением избежать генетических аномалий, он должен распространяться на все пары, чьи дети рискуют появиться на свет с врожденными отклонениями. С учетом нацистского прошлого Германии для сегодняшних немцев это значило бы доверить государству решать, кто вправе иметь детей.

Совет также учел необходимость защиты семьи. В докладе говорится, что семей, где существует угроза инцеста между братьями и сестрами, мало не потому, что это преступление, а потому, что, когда дети вместе растут в семье или в каком-то ее подобии (например, в израильских кибуцах, где детей считают общими и растят коллективно), сексуальное влечение чаще всего не возникает. Так что инцест там — явление редкое.

В то же время доклад признает легитимность такой задачи, как защита семьи, и именно поэтому ограничивает свои рекомендации только сексуальными отношениями между взрослыми братьями и сестрами. Сексуальная связь между другими близкими родственниками, например родителями и их взрослыми детьми, утверждает доклад, — это другое дело, поскольку разные поколения имеют различный вес и влияние в семье, так что потенциальная угроза прочим внутрисемейным связям в этом случае выше.

Табу на инцест глубоко укоренено в нашем сознании. Социальный психолог Джонатан Хайдт продемонстрировал это с помощью эксперимента: он рассказывал участникам о Джулии и Марке, взрослых брате и сестре, которые уехали вместе на выходные, чтобы заняться сексом, — просто из интереса, как это будет. По сюжету, Джулия систематически принимает противозачаточные таблетки, но тем не менее Марк на всякий случай использует презерватив. Оба остаются довольны своим опытом, но решают больше так не делать. Общая тайна сближает их еще сильнее.

Затем Хайдт спрашивал участников эксперимента, как они относятся к тому, что Джулия и Марк занимались сексом. Большинство отвечали, что плохо, но на вопрос почему, приводили причины, которые исключались по условиям эксперимента: риск инбридинга, угрозу отношениям. Когда Хайдт указывал, что подобный риск отсутствует, то в ответ часто слышал: «Не могу объяснить, но знаю, что это просто плохо». Он называет этот эффект моральной контузией (отключением способности к суждению по моральным причинам).

Возможно, поэтому, когда представительницу партии христианских демократов, — той же, к которой принадлежит канцлер Германии Ангела Меркель, — попросили прокомментировать рекомендации Совета по вопросам этики, она произнесла что-то совершенно не относящееся к делу, настаивая на необходимости защищать интересы детей. Между тем в докладе об инцесте с участием детей нет ни слова, и некоторые из тех, кого преследует уголовное законодательство, в детском возрасте вообще не были знакомы.

В случае с табу на инцест наша реакция имеет очевидное эволюционное объяснение. Но почему наши сегодняшние суждения о том, что преступно, а что нет, должны зависеть от страхов далеких предков, повышавших свои шансы на выживание в отсутствие эффективной контрацепции? Даже обсуждение этого вопроса оказалось конфликтным. В Польше профессор философии Ягеллонского университета в Кракове Ян Хартман привел решение Совета по вопросам этики в одном из своих комментариев в сети интернет. Руководство университета расценило сообщение Хартмана как «подрыв профессионального достоинства университетского преподавателя» и обратилось в дисциплинарный комитет.

Столь внезапное игнорирование свободы высказывания как составляющей профессионального достоинства ученого говорит о том, что заслуженный университет пошел на поводу у инстинктов. Рациональной дискуссии о том, должен ли закон преследовать инцест между братьями и сестрами, это не сулит ничего хорошего.

P. S. Правительство Германии пока не воспользовалось рекомендациями Совета по вопросам этики. Профессора Хартмана дважды допрашивал дисциплинарный исполнитель университета, но, когда Хартман продемонстрировал, что его комментарий корректно передает факты, разбирательство прекратили.

ЗА ПОСЛЕДНИЕ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ однополые браки разрешили в Нидерландах, Бельгии, Испании и Канаде. Кроме того, некоторые страны признают гражданские союзы с аналогичным юридическим статусом. Еще больше стран, где законодательно запрещена дискриминация на основе сексуальной ориентации при аренде жилья и приеме на работу. Но в Индии — крупнейшей в мире демократической стране — секс между мужчинами остается преступлением и по закону карается пожизненным тюремным заключением.

Конечно, суровое наказание за гомосексуальные связи сохраняется не только в Индии. В некоторых исламских странах, в частности в Афганистане, Иране, Ираке, Саудовской Аравии и Йемене, содомия — преступление, за которое полагается наказание вплоть до смертной казни. Но легче понять живучесть таких законов в тех странах, где, нравится это кому-то или нет, в уголовное право плотно вплетена религиозная догматика, — в отличие от светской демократии вроде Индии.

Кто бывал в Индии и видел в местных храмах каменную резьбу, изображающую откровенные сексуальные сцены, не может не знать, что индуизм относится к сексу совсем не так чопорно, как христианство. Индийский запрет на гомосексуальность восходит к 1861 году, когда страной правила Британия и насаждала там викторианскую мораль. По иронии судьбы, сама Британия уже давно отказалась от подобных запретов, в то время как в Индии этот реликт колониального законодательства сохранился.

К счастью, фактически в Индии за содомию к суду не привлекают. Но сам закон дает почву для шантажа и запугивания гомосексуалистов и очень осложняет работу просветительских организаций, рассказывающих населению про ВИЧ и СПИД.

Викрам Сет, автор «Подходящего жениха» (A Suitable Boy) и других превосходных романов, недавно обратился к правительству Индии с открытым письмом, где призвал отменить закон против гомосексуалистов. Под его письмом уже подписались многие известные индийцы, другие, в том числе нобелевский лауреат Амартья Сен, высказались в его поддержку. Сейчас в Верховный суд Дели поступил официальный запрос об отмене этого закона.

Примерно в то же время, когда в Индии ввели законодательный запрет на содомию, писал свое знаменитое эссе «О свободе» Джон Стюарт Милль. В нем он сформулировал следующий принцип: «…Проявлять власть над членом цивилизованного общества против его воли допустимо только с целью предотвращения вреда другим… Его собственное благо, физическое или моральное, не может служить для этого основанием… Собой, своим телом и сознанием индивид распоряжается единолично».

С принципом Милля согласны не все. Известный британский философ права XX века Герберт Л. А. Харт отстаивал его сокращенную версию. Так, Милль утверждает, что благо индивида, «физическое или моральное, не может служить достаточным основанием» для вмешательства государства, в то время как Харт признает физическое благополучие индивида «достаточным основанием» в тех случаях, когда человек явно действует во вред себе, а ограничение его свободы незначительно. Например, государство вправе потребовать, чтобы водитель пристегивал ремень безопасности или чтобы мотоциклист надевал на время поездки шлем.

Но Харт решительно отделяет этот правовой патернализм от правового морализма. Он отвергает запрет на действия, которые не причиняют физического вреда, на одном только моральном основании. Государство, по его мнению, не имеет права карать за гомосексуальность на том основании, что она аморальна.

У такой аргументации есть одно слабое место: непонятно, почему правовой патернализм — это нормально, а правовой морализм — нет. Те, кто считает, что это разные вещи, часто требуют от государства нейтралитета по отношению к конкурирующим моральным идеям, но возможен ли он? Будь я защитником правового морализма, я бы возразил, что широко распространенная уверенность в том, что поездка на мотоцикле с развевающимися волосами стоит риска разбить голову при крушении, — это по сути суждение моральное.

Более убедительное возражение на преследование гомосексуальности — отрицание лежащего в его основе убеждения, что секс по взаимному согласию между однополыми взрослыми аморален. Иногда гомосексуальность обвиняют в «противоестественности» и даже «извращении нашей природной сексуальности», видимо имеющей смысл единственно ради размножения. Но с тем же успехом можно назвать заменитель сахара извращением вкуса, назначение которого — помогать нам в поиске питательной еды. Вообще ставить знак равенства между «естественным» и «благим» следует с большой осторожностью.

Почему невозможность зачатия при гомосексуальном половом контакте делает его аморальным? Особенно странной такая логика выглядит в перенаселенных странах вроде Индии, с ее продвижением идей контрацепции и стерилизации. Если та или иная сексуальная активность удовлетворяет ее участников и никому не причиняет вреда, что в ней аморального?

Главная беда законодательного запрета на однополый секс не в том, что государство пытается посредством правовых норм предписать гражданам некий тип морали, а в том, что такой запрет основан на ошибочной вере в аморальность гомосексуализма.

В ПОПУЛЯРНОЙ РОЛЕВОЙ ИНТЕРНЕТ-ИГРЕ Second Life вам предоставляется возможность создать виртуального себя, выбрав по желанию возраст, пол и внешность, затем эти виртуальные персонажи начинают заниматься всем тем же, что и люди в реальной жизни, например сексом. Партнера можно выбирать на свой вкус, старше себя или моложе, в том числе, если захочется, и намного старше или моложе. Собственно, если ваш виртуальный персонаж взрослый, то в сексуальные партнеры он может выбрать виртуального ребенка.

В реальном мире большинство из нас сочли бы подобное совершенно недопустимым. А вот насколько допустим виртуальный секс с виртуальными детьми?

Некоторые игроки в Second Life сочли, что нинасколько, и обязались предавать такие случаи огласке. В то же время Linden Lab, производитель игры, пообещал доработать ее так, чтобы виртуальные дети не могли заниматься сексом. В решении проблемы приняли участие и немецкие прокуроры, хотя они озабочены скорее распространением посредством игры детской порнографии, чем виртуальным сексом игроков с виртуальными детьми.

В других странах для борьбы с играми, допускающими виртуальный секс с виртуальными детьми, можно использовать законодательный запрет детской порнографии. В Австралии Коннор О’Брайен, председатель отделения уголовного права Института права в Виктории, в недавнем интервью мельбурнской газете The Age сообщил о возможности привлечь производителей Second Life к суду за распространение изображений детей в сексуальном контексте.

Защищая детей от сексуальной эксплуатации, закон стоит на более чем прочном основании. Этические вопросы возникают, когда он вмешивается в сексуальные отношения взрослых по их обоюдному согласию. Чем бы ни вздумалось совершеннолетним заняться у себя в спальне, это, по мнению многих думающих людей, касается только их самих, и государству не стоит за ними подглядывать.

Если вас возбуждает, когда ваш взрослый партнер наряжается для секса в школьную форму и охотно участвует в вашей игре, пусть даже кому-то она и не по вкусу, вряд ли забава, которой вы предаетесь в уединении спальни, сделает вас преступником в глазах окружающих.

Мало что изменится, даже если вы пригласили взрослых гостей и все вместе затеяли масштабную сексуальную игру. А что, если аналогичную игру устроить с помощью соединенных через интернет компьютеров (опять же, строго при условии, что все участники — взрослые и играют по взаимному согласию)?

Решая, преступно то или иное поведение или не преступно, прежде всего необходимо ответить на один вопрос: кто пострадавший? Если связь между осуществлением виртуального секса с виртуальным ребенком и распространением педофилии доказана, то пострадать могут реальные дети, в этом случае запрет виртуальной педофилии получает прочное обоснование.

Но из такого подхода вытекает еще одна, возможно, более серьезная претензия к виртуальным развлечениям: вопрос о насилии в видеоиграх.

В видеоигры часто играют в восприимчивом возрасте. Популярная «стрелялка» Doom была одной из любимых игр Эрика Харриса и Дилана Клиболда, подростков, устроивших стрельбу со смертельным исходом в школе «Колумбайн». В леденящем душу видео, которое они записали перед бойней, Харрис говорит: «Это будет типа как в этом долбаном Doom… эта чертова пушка (целует оружие) прямо из Doom…»

Убийцами становились и другие фанаты «стрелялок», но это еще не доказывает наличие между этими явлениями причинно-следственной связи. Более значимы данные новых лабораторных и полевых научных исследований влияния подобных игр. Крэг Андерсон, Дуглас Жантиль и Кэтрин Бакли с факультета психологии Университета штата Айова систематизировали результаты исследований и утверждают, что «стрелялки» стимулируют агрессивное поведение.

Возможно, Уголовный кодекс — инструмент слишком громоздкий, чтобы применять его к участникам видеоигр, связанных с насилием, но налицо основания для выплаты ими компенсации жертвам или семьям жертв насилия, совершенного игроками в «стрелялки». До сих пор в подобных исках отказывали, поскольку производитель не мог предвидеть, что его продукция толкнет кого-то на преступление, но теперь результаты, полученные Андерсоном, Жантилем и Бакли, лишают защиту этого аргумента.

Андре Пешке, главный редактор Krawall.de, одного из крупнейших немецких онлайн-журналов о компьютерных сетевых и видеоиграх, рассказывал мне, что за десять лет работы в этой отрасли не припомнит, чтобы при разработке игр производители сколько-нибудь серьезно обсуждали этические принципы. Они скорее прикрываются бесхитростными заявлениями о том, что причинно-следственная связь между «стрелялками» и реальными актами насилия научно не доказана. Но иногда мы не вправе дожидаться доказательств, и это как раз один из таких случаев: риски слишком велики, они перевешивают любую гипотетическую пользу от компьютерных игр агрессивной направленности. Полученные доказательства, возможно, неоднозначны, но слишком важны, чтобы не замечать их и дальше.

Похоже, буря общественного негодования, вызванная обсуждениями виртуальной педофилии в игре Second Life, направлена по ложному адресу. Законодательно контролировать видеоигры надо не когда они позволяют человеку делать то, что в реальной жизни было бы криминалом, а когда имеются веские основания предполагать, что они влияют на увеличение числа тяжких преступлений в реальном мире. В настоящий момент данных об опасности «стрелялок» собрано больше, чем о последствиях виртуальной педофилии.

ЕСТЬ ЛИ У ПУБЛИЧНОГО ЛИЦА право на частную жизнь? Этот вопрос приобрел значимость после недавних событий сразу в трех странах.

Во Франции во время предвыборной кампании оба кандидата старались не вмешивать в политику свою частную жизнь. Сеголен Руаяль не замужем за Франсуа Олландом, отцом ее четверых детей. На вопрос, супруги ли они, Руаяль ответила: «Наша жизнь — только наша». Так же отреагировал избранный президент Николя Саркози на слухи о том, что от него ушла жена: «Это частное дело».

Французы традиционно уважают частную жизнь своих политиков, а общественное мнение там отличается большей терпимостью, чем в США, где не состоящая в законном браке мать четырех детей не имела бы шанса выдвинуться в президенты от крупной партии. И кстати, в прошлом месяце Рэндал Тобиас, один из влиятельнейших советников Госдепартамента США по вопросам помощи иностранным государствам, ушел в отставку, признав, что воспользовался эскорт-сервисом, предлагавшим, судя по описанию, «реализацию отборных эротических фантазий», — хотя и утверждал, что заказал там только массаж.

В Британии лорд Джон Браун, директор BP, превративший второразрядную европейскую нефтяную компанию в глобального гиганта, подал в отставку, когда стало известно, что он солгал в суде относительно обстоятельств, при которых познакомился со своим партнером-геем (на самом деле — через мужское эскорт-агентство). Покидая свой пост, он заявил, что всегда считал свою сексуальность частным делом и огорчен, что The Mail on Sunday превратила его в публичное.

Кандидатов на государственную службу и тех, кто занимает высокие посты в администрациях или крупных корпорациях, надо оценивать по их политической и практической эффективности, а не по обстоятельствам частной жизни, которые никак не связаны с качеством их работы на благо общества. Но, разумеется, иногда эти области пересекаются.

Воскресное приложение The Mail on Sunday, как и сама ежедневная The Daily Mail, оправдывала публикацию откровений бывшего партнера Брауна тем, что тот, среди прочего, утверждал, будто Браун разрешал ему пользоваться корпоративными ресурсами в интересах его частного бизнеса. Компания эти обвинения отвергала.

В качестве руководителя Американского агентства по международному развитию Тобиас занимался реализацией политики администрации Буша, согласно которой организации, борющиеся с ВИЧ и СПИД и претендующие на финансовую помощь государства, были обязаны осуждать проституцию. Это спорный подход, он затрудняет жизнь секс-работникам — группе, особо рискующей и подхватить ВИЧ/СПИД, и заразить других. Общество, естественно, хочет знать, покупают ли секс за деньги те, кто продвигает эту политику.

Там, где вопросы личной морали никак не сказываются на качестве работы, например руководителя бизнеса или госчиновника, его право на частную жизнь надо уважать. Но что, если это кандидат в политические лидеры?

Поскольку политики просят наделить их полномочиями блюстителей общественной морали, мы, наверное, должны как можно лучше представлять себе их собственный моральный облик. В частности, у нас есть право интересоваться, честно ли они платят налоги и жертвуют ли на благотворительность. Эти детали многое говорят о том, насколько на самом деле политического деятеля волнует общественное благо. А когда три года назад выяснилось, что Марк Лэтем, в то время лидер австралийской оппозиции, мечтавший о кресле премьер-министра, набросился на таксиста, не сойдясь с ним в цене, и сломал ему руку, это был сигнал для тех, кто считает, что национальный лидер не должен заводиться с полоборота.

Но распространяется ли наше законное желание узнать о политике как можно больше на подробности его личной жизни? Очень трудно однозначно решить, что в таких случаях — личное дело, а что — актуальная для общества информация. Проблема в том, что медиа своими публикациями стараются привлечь как можно больше читателей, и сведения о личной, особенно сексуальной, жизни политика зачастую решают именно эту задачу.

И все-таки информация о том, женат кто-то или не женат, гетеросексуален или гомосексуален, платит он за реализацию своих эротических фантазий или удовлетворяет их бесплатно, никак не поможет нам понять, порядочный ли это человек и можно ли доверить ему высокий пост. Разумеется, пока он не начал делать одно, на словах утверждая другое. Если нам удастся добиться большей терпимости к личностному многообразию, политики, руководители бизнеса, чиновники меньше будут бояться «разоблачения», зная, что могут ничего не скрывать.

Проституция в большинстве штатов США, включая Вашингтон, запрещена законом, и это, видимо, сыграло роль в отставке Тобиаса. Но, когда в прошлом месяце губернатор Нью-Джерси Джон Корзин попал в серьезную аварию, выяснилось, что он не пристегнул ремень безопасности, то есть нарушил законодательство собственного штата. С точки зрения здравого смысла, проступок Корзина гораздо тяжелее. Требование пристегиваться спасает жизни, в то время как польза от запрета проституции неочевидна, а вред вероятен. Но никто не предложил Корзину уйти в отставку из-за его глупого и противозаконного поведения. Предосудительность «неприличного» сексуального поведения, по крайней мере в США, никак не соотносится с реально причиняемым вредом.

ДЖЕННА ТАЛАКОВА, финалистка конкурса «Мисс Вселенная Канада», на котором выбирают канадскую представительницу конкурса «Мисс Вселенная», была дисквалифицирована как женщина «не от рождения». Эта высокая красивая блондинка рассказала СМИ, что с четырехлетнего возраста воспринимала себя как женщину, в четырнадцать начала гормональную терапию, а в девятнадцать перенесла операцию по смене пола. Ее дисквалификация заставляет задуматься, что же это значит — быть «мисс»?

Еще более важный вопрос возникает, когда восьмилетний ребенок из Лос-Анджелеса, анатомически девочка, одевается как мальчик и настаивает, чтобы его считали мальчиком. Мать попыталась записать ребенка в частную школу как мальчика, но безуспешно. А насколько это в принципе важно — маркировать каждого человека как «муж.» либо «жен.» в соответствии с его биологическим полом?

Тех, кто не вписывается в гендерные границы, явно дискриминируют. В прошлом году Национальный центр трансгендерного равенства и Национальная рабочая группа по проблемам геев и лесбиянок опубликовала исследование, согласно которому безработица среди трансгендеров вдвое выше, чем среди всех прочих. Кроме того, из числа работающих респондентов 90 %, по их словам, так или иначе подвергались на работе недопустимому обращению: травле, высмеиванию, неправомерному разглашению информации о них начальством или сослуживцами, недопуском в туалет.

Сменившие пол рискуют подвергнуться физическому и сексуальному насилию. По данным проекта «Мониторинг убийств трансгендеров», в прошлом году по этой причине в США были убиты не меньше 11 человек.

Дети, не желающие принадлежать к полу, зарегистрированному при рождении, попадают в особенно сложную ситуацию, а родители их сталкиваются с тяжелым выбором. Мы пока не умеем превращать девочек в биологически нормальных мальчиков или наоборот. Даже если бы и умели, специалисты советуют воздержаться от необратимых шагов по смене пола у детей.

Дети довольно часто демонстрируют кросс-гендерное поведение или говорят, что хотели бы принадлежать к другому полу, но очень незначительная доля людей, имеющих возможность сменить пол, решаются довести дело до конца. Хорошим вариантом представляется подавляющая гормоны терапия — она дает и детям, и родителям дополнительное время подумать над этим судьбоносным решением.

Но вопрос стоит шире: в стандартной дихотомии «муж. — жен.» нет места тем, кто не уверен в своей гендерной принадлежности, совершает переход к другому полу или имеет и мужские, и женские половые органы.

Власти Австралии в прошлом году попытались решить эту проблему, внеся в паспорта три гендерные категории: мужчина, женщина и без определения. Кроме того, по этой новой системе человек не обязан выбирать гендер, соответствующий полу, зарегистрированному при рождении. Этот отказ от традиционно жесткого деления демонстрирует уважение к каждому человеку. Если примеру Австралии последуют другие, множество людей будут избавлены от необходимости мучительно объяснять иммиграционному контролю, почему их облик не соответствует полу, указанному в паспорте.

Неясным остается одно: так ли уж часто бывает необходимо знать пол человека, как это принято сейчас? В большинстве случаев нам не известна гендерная принадлежность тех, с кем мы общаемся в интернете. Для некоторых защита личной информации имеет огромное значение. Зачем же обществу все время выпытывать у людей, мужчины они или женщины?

Этот вопрос, скорее всего, пережиток, доставшийся нам от той эпохи, когда у женщин не было доступа к целому спектру ролей и должностей, а значит, и соответствующих привилегий. Если так, то, прекратив задавать его без необходимости, мы не только облегчим жизнь тем, кто не в состоянии втиснуть себя в эти узкие рамки, но и сделаем еще один шаг к женскому равноправию. Кстати, это помогло бы избежать и несправедливого отношения к мужчинам в таких вопросах, как, например, предоставление отпуска по уходу за ребенком.

Более того, представьте себе, что государство перестало требовать от вступающих в брак указывать их половую принадлежность. В странах, где гомосексуальная связь не считается противозаконной, препятствия к однополому браку исчезнут как дым. То же относится к усыновителям. (Кстати, по имеющимся данным, семья с родителями-лесбиянками дает ребенку лучший старт в жизни, чем любая другая комбинация.)

Некоторые родители уже сопротивляются традиционному вопросу «девочка или мальчик?», отказываясь сообщать пол новорожденного. В Швеции одна пара объяснила, что хочет избавить ребенка от штамповки под конкретный гендер. По их мнению, вводить его в этот мир с голубым или розовым клеймом на лбу просто жестоко. А канадская пара не понимает, почему «мир должен знать, что у нашего младенца между ног».

Джейн Маккриди, автор книги «Как делать девочек и мальчиков, или Наука о сексе: взгляд изнутри» (Making Girls and Boys: Inside the Science of Sex), критикует таких родителей за перегибы. И небезосновательно, учитывая, в каком мире мы живем: сегодня скрывать пол ребенка означает привлекать к нему повышенное внимание. Но если такое поведение станет нормой или хотя бы просто распространится, вполне вероятно, что по существу это окажется совсем неплохо.

МОЯ БАБУШКА была одной из первых женщин, изучавших математику и физику в Венском университете. Когда в 1905 году она окончила курс, университет присудил ей высшую награду, к которой прилагалось кольцо с выгравированными на нем инициалами императора. Но поскольку женщины никогда прежде не удостаивались такой чести, император Франц-Иосиф отказался ее награждать.

Сегодня, больше века спустя, мы, казалось бы, уже покончили с идеей о неспособности женщин к высшему образованию в той или иной области. Поэтому так тревожит известие, что больше 30 иранских университетов отказались принимать женщин на 70 специальностей в диапазоне от ядерной физики, инженерных и компьютерных наук до английской литературы, археологии и бизнеса.

Как утверждает Ширин Эбади, иранская правозащитница и юрист, лауреат Нобелевской премии мира, эти запреты — часть генеральной линии политики правительства, направленной на то, чтобы ограничить возможности женщин домом и семьей.

Парадокс в том, что, по статистике ЮНЕСКО, в Иране самая высокая в мире доля женщин среди студентов. В прошлом году студентки составляли 60 % всех, кто сдавал экзамены, и показывали хорошие результаты в таких традиционно «мужских» областях, как инженерное дело.

Возможно, именно из-за успеха учащихся женщин, да еще в сочетании с той ролью, которую образованные женщины играют в оппозиции иранской теократии, правительство пытается переломить тенденцию. Сегодня таким женщинам, как, например, Нушин, студентка из Исфахана, рассказавшая BBC, что хочет стать инженером-механиком, не удастся профессионально самореализоваться, как бы хорошо они ни сдавали экзамены.

Некоторые заявляют, что идеал равенства полов специфичен для конкретной культуры и что Запад не должен навязывать другим свои ценности. Действительно, исламские богословские тексты всячески утверждают главенство и превосходство мужчин над женщинами. Но то же самое можно сказать и об иудейских, и о христианских религиозных текстах, а право человека получить образование, не подвергаясь дискриминации, гарантируется несколькими международными декларациями, включая Всеобщую декларацию прав человека, с которой согласились все страны, включая Иран.

Дискриминация женщин — часть более широкого спектра санкционированных в Иране предрассудков, особенно в отношении тех немусульман, которые не исповедуют ни одну из трех религий-меньшинств, признанных конституцией Ирана: зороастризм, иудаизм и христианство. Например, чтобы поступить в университет, необходимо указать свою принадлежность к одной из этих четырех официально признанных религий. Атеистов, агностиков и членов иранской общины бахаи в университет не принимают.

Интересно, что бы мы сказали в ответ на попытку оправдать расовую дискриминацию недопустимостью навязывать другим свои культурные нормы? Уж она-то много лет была частью «культуры» во многих регионах США, где людям африканского происхождения предписывалось сидеть только на задних сиденьях автобуса, учиться в отдельных школах и университетах и лечиться в особых больницах. «Культура» апартеида в Южной Африке тоже требовала, чтобы черные селились отдельно от белых и получали образование отдельно и худшего качества, чем белые. Точнее, этого требовала культура белых людей, которые там были у власти.

Между тем в Иране происходит то же самое. Страной правят мужчины-мусульмане. В 2009 году верховный руководитель, аятолла Али Хаменеи, призвал «исламизировать» университеты, в результате чего учебные программы изменились, а часть академического персонала была заменена более консервативными преподавателями. Два месяца назад Хаменеи призвал иранцев вернуться к традиционным ценностям и заводить больше детей, что, помимо нагрузки на природную среду, вполне очевидным образом скажется на положении женщин.

Международные санкции наложены на Иран с тем, чтобы не допустить создания режимом ядерного оружия, а не для того, чтобы положить конец дискриминации женщин или дискриминации по религиозным мотивам. Никто не бойкотирует ни иранские университеты, ни иранскую продукцию, как это было во время борьбы с апартеидом в Южной Африке. Похоже, мы до сих пор относимся к гендерной и религиозной дискриминации не так серьезно, как к расовой и этнической.

Возможно, мы склонны видеть какую-то связь между биологическими различиями мужчин и женщин и их социальными ролями. Различия есть, и они не только физические, но из того, что большинство инженеров мужчины, совершенно не следует, что женщин надо дискриминировать. Быть может, мужчины просто чаще, чем женщины, хотят стать инженерами.

Но когда женщина хочет стать инженером и ее подготовка позволяет ей учиться на инженера, отнимать у нее возможность такой самореализации — это совершенно другое дело. Открыто запрещая женщинам поступать на специальности, доступные мужчинам, Иран предпринял шаг такой же недопустимый, как расовая дискриминация, и реакция на него должна быть такой же жесткой.

БОЛЬШЕ МИЛЛИАРДА ЛЮДЕЙ сейчас живут меньше чем на доллар в день в пересчете на покупательную способность валюты их страны. В 2000 году сумма частных пожертвований американцев организациям, оказывающим различную помощь развивающимся странам, составила около 4 долларов на человека, или 20 долларов на семью. Через государство предоставлено помощи еще на 10 долларов на человека, или 50 долларов на семью, то есть всего 70 долларов на семью.

Для сравнения, после разрушения Всемирного торгового центра американский Красный Крест получил столько денег, что отказался от попыток оценить потребности потенциальных получателей. Он провел черту поперек Нижнего Манхэттена и всем, кто живет ниже черты, выплатил эквивалент стоимости трех месяцев аренды (а тем, кто жил в собственных квартирах, — взносы по ипотеке и стоимость обслуживания жилья за три месяца). Если получатель заявлял, что его положение ухудшилось в результате взрыва, ему оплачивали еще питание и коммунальные услуги.

Большую часть проживавших на территории ниже черты не отселяли и не эвакуировали, но компенсацию они получили. Волонтеры Красного Креста ставили раскладные столики в холлах дорогих домов, где жили финансовые аналитики, юристы и рок-звезды, и рассказывали их обитателям о компенсации. Чем выше стоила аренда, тем больше человек получал денег. Богатый или не слишком, но каждый американец, проживавший в Нижнем Манхэттене 11 сентября 2001 года, имел право получить в среднем 5300 долларов на семью.

Разница между 70 и 5300 долларами — показатель того, насколько американцам важнее интересы собственных сограждан, чем кого бы то ни было еще. И этот показатель даже занижен, потому что получавшие деньги американцы в основном не так нуждались в них, как нуждаются беднейшие из бедняков мира.

На встрече в ООН, посвященной миллениуму, страны мира поставили перед собой несколько глобальных задач, одна среди которых — к 2015 году вдвое сократить число бедных. Всемирный банк оценил дополнительные затраты на достижение этих целей в 40–60 миллиардов долларов в год. Деньги до сих пор не собраны.

Задачи проекта «Миллениум», хотя и названы амбициозными, на самом деле довольно скромны: чтобы вдвое уменьшить количество бедных, надо всего лишь за 15 лет выделить 50 % самых остро нуждающихся среди малоимущих и чуть-чуть приподнять их над чертой бедности. Теоретически эти 500 миллионов самых бедных рискуют остаться в той же чудовищной нищете, что и сегодня. Более того, каждый день на протяжении этих 15 лет тысячи детей будут умирать от причин, так или иначе связанных с бедностью.

Сколько же денег, в пересчете на одного дарителя, надо собрать, чтобы получить необходимые 40–60 миллиардов? В развитых странах живут 900 миллионов человек, из них 600 миллионов — взрослые. Если каждый из них будет в течение 15 лет жертвовать по 100 долларов в год, задача проекта «Миллениум» выполнима. Для того, кто получает 27 500 долларов в год — средняя зарплата в развитых странах, — это меньше 0,4 % годового дохода, то есть меньше цента из каждых двух заработанных долларов.

Конечно, не у всех, кто живет в богатой стране, остается что-то сверх расходов на их основные нужды. Но в бедных странах живут сотни миллионов богатых, и они тоже в состоянии вносить деньги. Таким образом, если каждый, у кого остается какой-то излишек после того, как покрыты основные потребности, будет 0,4 % своего дохода отдавать организациям, помогающим беднейшему населению мира, этого должно хватить, чтобы выполнить задачу проекта «Миллениум».

Полезнее было бы сделать такой символической цифрой не 0,4 %, а 1 %. Тогда, с учетом уже существующей государственной международной помощи (которая во всех странах мира, кроме Дании, составляет меньше 1 % валового национального продукта, а в США вообще 0,1 %), удалось бы собрать сумму, сопоставимую с тем, сколько нужно, чтобы не просто уменьшить глобальную бедность вдвое, а вообще покончить с нею.

Мы обычно воспринимаем благотворительность как моральную возможность, а не обязательство. Участвовать в ней — благо, не участвовать — не зло. Если ты не убиваешь, не калечишь, не крадешь, не мошенничаешь и т. п., то можешь оставаться высокоморальным гражданином, даже щедро тратя на себя и ничего не отдавая на благотворительность. Но те, кто позволяет себе роскошь и при этом не желает поделиться с бедняком ничтожной долей своего дохода, должны нести долю ответственности за человеческие смерти, которые в их силах было предотвратить. Тех, кто дает меньше минимального 1 %, следует считать людьми аморальными, поступающими дурно.

Все, кто осознает свой этический долг, справедливо решат, что, поскольку в любом случае даже 1 % будут отдавать не все, им самим надо жертвовать больше. Раньше я отстаивал пожертвования более существенные. Но если мыслить реалистично и в рамках осуществимого, есть смысл говорить о пожертвовании 1 % годового дохода на глобальное преодоление бедности как о моральном минимуме, малой обязанности любого, кто хочет считать себя человеком порядочным.

Героизма такое пожертвование не требует. А вот отказ от него означает безразличие к нищете и связанным с нею смертям, которых удалось бы избежать.

P. S. Хорошие новости! Численность населения, живущего в крайней бедности (теперь Всемирный банк определяет ее как жизнь меньше чем на 1,9 доллара в день), с тех пор как была написана эта колонка, постепенно сокращалась и к концу 2015 года упала до 702 миллионов человек. Количество крайне бедных впервые составило меньше 10 % населения Земли.

ДОПУСТИМ, ВАС ВОЛНУЕТ, что дети в Африке умирают от болезней, которые можно предотвратить. Вы хотите пожертвовать деньги благотворительной организации, борющейся за снижение детской смертности в Африке. Но их так много! Как выбрать одну?

Многие начинают свой диалог с благотворительностью с вопроса: «Какая доля моего пожертвования уйдет на административные расходы?» В США эти цифры легко найти на сайте Charity Navigator, у которого пять миллионов пользователей. Но сайт собирает данные по документам, которые заполняют сами благотворительные организации перед тем, как отправить в налоговую службу. Никто эти цифры не проверяет, так что при творческом подходе к бухгалтерии долю, которая идет на административные расходы, как и затраты на саму программу, нетрудно подкорректировать.

И что еще хуже, даже точные цифры ничего не говорят о реальном вкладе в благотворительность. Стремление сокращать административные расходы способно подрывать эффективность организации. Если, например, организация, которая борется с бедностью в Африке, снизит расходы на экспертов, вы рискуете профинансировать неудачный проект. Организация может даже не узнать, какой из ее проектов несостоятелен, потому что для оценки результатов, для извлечения уроков из ошибок нужен персонал, а это сразу увеличивает административные расходы.

В 2006 году Холден Карнофски и Эли Хасенфельд захотели выяснить, какая из благотворительных организаций лучше распорядится их деньгами. Им было по двадцать с небольшим лет, оба зарабатывали в инвестиционной компании шестизначные суммы — больше, чем им было нужно, — и думали, кому дать денег, чтобы сделать мир лучше.

Как инвестиционные консультанты, они бы никогда не посоветовали вкладывать средства в компанию, не располагая подробной информацией о ее деятельности. Такой же информированный выбор они собирались сделать и в отношении благотворительности.

Они поделили поле деятельности на части и вместе с еще шестью друзьями, также профессионалами в области финансов, стали выяснять, какую благотворительную организацию можно считать эффективной. Созванивались с ними, получали много красивых маркетинговых материалов, но так и не добились ответа на главный вопрос: что организации делают с деньгами и чем могут подтвердить, что их работа приносит пользу. Они обрывали телефоны этих учреждений, пока до них не дошла поразительная правда: такой информации просто не существовало.

Некоторые фонды говорили, что показатели их работы — это конфиденциальная информация. Карнофски и Хасенфельд решили, что это не очень украшает благотворительный проект. Зачем делать тайну из сведений о том, как помогают людям? Полная неготовность организаций к таким расспросам свидетельствовала о том, что дарители и фонды отдают деньги практически вслепую, не располагая данными для обоснованного решения, кого следует поддержать.

Так у Карнофски и Хасенфельда появилась новая цель: собрать и опубликовать необходимую информацию, чтобы облегчить жизнь другим жертвователям. Они зарегистрировали организацию под названием GiveWell.

Вскоре стало ясно, что в свободное время с такой задачей не справиться. На следующий год, собрав среди коллег 300 тысяч долларов, Карнофски и Хасенфельд ушли из компании и посвятили себя работе в GiveWell и ассоциированном с нею грантовом фонде Clear Fund. Они предлагали благотворительным организациями гранты в размере 25 тысяч долларов в пяти гуманитарных категориях, при этом в заявку требовалось включить те сведения, которые они хотели собрать. Таким образом, существенная часть привлеченных ими средств попадала в наиболее эффективные организации в каждой из категорий; одновременно поощрялись прозрачность и точная оценка данных.

Первый отчет о том, какие организации эффективнее других спасают и преображают человеческие жизни в Африке, сегодня доступен на сайте GiveWell. Список открывает Population Services International, она пропагандирует и поставляет презервативы, защищающие от ВИЧ-инфекции, и сетчатые спальные пологи для защиты от малярии.

Следом идет Partners in Health, оказывающая медицинскую помощь беднейшему сельскому населению. На третьем месте Interplast, которая специализируется на коррекции врожденных дефектов, таких как «волчья пасть».

Оценить результат благотворительной деятельности нередко сложнее, чем принять инвестиционное решение. Инвесторов интересует финансовая эффективность, поэтому никаких проблем с ее измерением не возникает: в конце концов все сводится к подсчету денег. Труднее оценивать уменьшение страданий после коррекции врожденной деформации, например «волчьей пасти», и спасение жизни. Здесь нет общих единиц измерения. Да и во многих других отношениях оценка результатов благотворительности — дело долгое и часто дорогое. Возможно, поэтому многие организации по борьбе с бедностью в Африке, включая самые известные, не откликнулись на просьбу GiveWell о предоставлении информации, логично рассудив, что шанс получить 25 тысяч не стоит таких усилий. Но если жертвователи начнут следовать рекомендациям GiveWell, то высокое место в ее рейтинге может оказаться более ценным приобретением, чем сам грант.

У GiveWell огромный потенциал, и вот почему. В США частные лица жертвуют на благотворительность около 200 миллиардов в год. Никто не знает, насколько эффективно работают эти огромные деньги на достижение целей, которым благотворители решили содействовать. Заставляя организации работать прозрачно, GiveWell способна беспрецедентно увеличить отдачу от наших пожертвований.

P. S. С тех пор как была написана эта колонка, GiveWell преуспела и увеличила штат, чтобы расширить спектр своих исследований. В 2015 году GiveWell отследила судьбу примерно 100 миллионов долларов, пожертвованных организациям, которые она рекомендует по результатам своего анализа. Сегодняшний список благотворительных организаций — лидеров рейтинга доступен на www.givewell.org.

КАК ГОВОРИЛ ИИСУС, мы должны творить милостыню втайне, а не напоказ, что на уровне здравого смысла означает: если человек занимается благотворительностью только на публику, им, вероятно, движет желание прослыть щедрым. Когда никто не смотрит, он может оказаться далеко не так щедр.

Эта мысль иногда заставляет нас морщиться при виде всех этих филантропических граффити — имен меценатов, размещенных на почетных местах в концертных залах, музеях, зданиях колледжей. Бывает, что имя написано не только по всему фасаду здания, но и внутри, повсюду, куда только сумели его впихнуть фандрайзеры и архитекторы.

Эволюционная психология считает такое крикливое великодушие человеческим эквивалентом павлиньего хвоста. Подобно тому как самец павлина раскрывает свой гигантский хвост, демонстрируя самке силу и здоровье (с практической точки зрения, тратя ресурс несколько избыточно), высокозатратные публичные акты великодушия подают потенциальным партнерам сигнал: я так богат, что могу себе это позволить.

Рассуждая с этической точки зрения, должна ли нас волновать чистота помыслов дарителя? Важно, что имело место пожертвование на полезное дело. Конечно, мы, возможно, и смотрим косо на новый роскошный концертный зал, но совершенно не потому, что на его мраморном фасаде высечено имя мецената. Скорее мы не уверены, что новый концертный зал — как раз то, что нужно миру, в котором ежедневно 25 тысяч детей умирают из-за нищеты.

Результаты значительной части современных психологических исследований противоречат предписанию Иисуса. Один из важнейших факторов, от которых зависит, будет ли человек жертвовать на благотворительность, — то, как на его глазах поступают другие. Предавая свое пожертвование огласке, мы создаем прецедент в надежде, что нашему примеру последует кто-то еще. Возможно, в конце концов мы даже достигнем той переломной точки, когда пожертвование крупных сумм беднейшему населению мира распространится так широко, что положит конец большинству этих 25 тысяч ежедневных смертей, которые можно было бы предотвратить.

Крис и Энн Эллинджер надеются достичь этой цели с помощью своего сайта www.boldergiving.org, на котором опубликованы истории более полусотни членов Лиги «50 процентов» — людей, которые вот уже три года отдают на благотворительность 50 % своего дохода или активов ежегодно. Члены Лиги хотят изменить представление о том, что такое «нормальный» или «разумный» размер пожертвования.

Состав группы разнообразен. Том Уайт руководил большой строительной компанией и начал жертвовать миллионы проектам Пола Фармера по оказанию медицинской помощи сельским беднякам на Гаити. Том Шей и его жена Бри решили жить меньше чем на среднедушевой доход по стране, который сегодня составляет 46 тысяч долларов. Когда 36-летний Шей зарабатывает больше, они отдают больше, в основном организациям, которые борются с бедностью в развивающихся странах. Хэл Тоссиг с женой пожертвовали больше 3 миллионов долларов, или 90 % своих активов, и теперь благополучно живут на социальную пенсию.

Большинство дарителей получают от своей благотворительной деятельности глубокое удовлетворение. Шей говорит, что, независимо от того, спасет его пожертвование чью-то жизнь или нет, оно уже спасло его собственную: «Я рисковал прожить скучно и бесполезно. А теперь в моей жизни появились служение и смысл». Когда люди хвалят Хэла Тоссига за щедрость, он отвечает: «Честно говоря, это мой способ ловить кайф».

Лига «50 процентов» подняла планку высоко, возможно, слишком высоко для большинства из нас. Джеймс Хонг запустил сайт www.hotornot.com, где пользователи могут оценивать других — насколько они крутые. Этот сайт сделал его богатым, и Хонг решил регулярно отдавать 10 % всего, что заработает сверх 100 тысяч долларов. Его сайт www.10over100.org призывает других поступать так же. Примеру Хонга последовали уже 3500 человек.

Хонг опускает планку. Зарабатываешь меньше 100 тысяч долларов — ничего не жертвуешь. А если заработал, например, 110 тысяч, отдаешь только одну тысячу — меньше 1 % дохода. Не бог весть какая щедрость, потому что даже при заработке меньше 100 тысяч многие могут позволить себе какое-то пожертвование. Но формула Хонга проста и выстреливает, когда доходы становятся действительно большими. Зарабатываешь миллион долларов в год — пожертвуешь, согласно принятому обязательству, 90 тысяч, то есть 9 % того, что заработал, — больше, чем обычно жертвует богатый человек.

Пора перебороть наше нежелание громко рассказывать о том, как мы делаем добро. Безмолвное пожертвование не изменит культуру, которая провозгласила разумными расходы на себя и семью, а не на помощь нуждающимся, хотя именно она в долгосрочной перспективе приносит больше удовлетворения.

P. S. Bolder Giving процветает, его 50-процентная система в числе прочих вдохновила Билла и Мелинду Гейтс на инициативу Giving Pledge (www.givingpledge.org), которая предлагает богатейшим людям мира перед смертью пожертвовать на благотворительность половину своего состояния. (Моя книга The Life You Can Save, «Жизнь, которую ты можешь спасти», также повлияла на взгляды Гейтса.) На январь 2016 года больше 130 миллиардеров обязались отдать на благотворительность свыше 170 миллиардов. Сайт 10over100.org больше не работает, но ресурс Giving What We Can (www.givingwhatwecan.org) предлагает принять примерно такое же обязательство. Ресурс The Life You Can Save, созданный на основе моей книги, использует прогрессивную шкалу: она начинается с небольшого процента, но заканчивается более высоким в зависимости от уровня доходов.

ВЫ ОБДУМЫВАЕТЕ ПОЖЕРТВОВАНИЕ на достойное дело. Отлично. Но на какое?

В филантропии существуют профессиональные консультанты, но они, скорее всего, вряд ли дадут вам ответ на этот ключевой вопрос. Конечно, они сумеют как-то сориентировать вас в многообразии благотворительных возможностей, однако для области в целом характерно убеждение, что объективной оценки, какие возможности лучше, а какие хуже, не существует.

Вот, например, Rockefeller Philanthropy Advisors, один из крупнейших в мире благотворительных сервисов. На его сайте можно скачать брошюру со схемой всех областей, куда филантроп может направить средства: здоровье и безопасность, образование, искусство, культура, историческое наследие, права человека и гражданские права, экономическая безопасность, окружающая среда. Затем сайт спрашивает: «Какая из нужд самая неотложная?» — и отвечает: «Объективного ответа на этот вопрос, конечно, не существует».

Но так ли это? Я не согласен. Сравним две категории из выделенных Rockefeller Philanthropy Advisors: «здоровье и безопасность» и «искусство, культура и историческое наследие». Для меня совершенно очевидно, что пожертвования в одной из них объективно принесут больше пользы, чем в другой.

Допустим, ваш местный художественный музей ищет средства на постройку нового крыла, в котором его коллекцию удастся лучше разместить. Музей просит вас о пожертвовании. Предположим, вы в состоянии дать 100 тысяч долларов. Одновременно вас попросила о пожертвовании организация по борьбе с трахомой — инфекционной глазной болезнью бактериального происхождения, которая поражает детей в развивающихся странах. При трахоме человек постепенно теряет зрение и к 30–40 годам обычно полностью слепнет. Болезнь можно предотвратить. Вы проводите собственное исследование и выясняете, что каждые 100 долларов вашего пожертвования способны избавить одного человека от пятнадцати лет постепенной потери зрения, а затем от полной слепоты. Так что, пожертвовав 100 тысяч долларов, вы избавляете от потери зрения 1000 человек.

В каком случае ваши 100 тысяч долларов принесут больше пользы? Какое из пожертвований радикально улучшит жизнь людей, которых затронет?

С одной стороны, перед нами 1000 человек, избавленных от 15 лет падения зрения и полной слепоты со всеми вытекающими проблемами, которые она сулит бедняку без социальной страховки. А с другой?

Допустим, новое крыло в музее стоит 50 миллионов долларов и за полвека, которые оно предположительно прослужит, его будет посещать миллион человек в год, итого 50 миллионов посещений музея. Вы внесли 1/500 стоимости, значит, на вашем счету эстетическое впечатление 100 тысяч посетителей. Как сравнить его со спасением 1000 человек от долгих лет слепоты?

Для ответа на этот вопрос проведите мысленный эксперимент. Представьте себе, что вы выбираете между осмотром музея с заходом в новое крыло и посещением без такого захода. Естественно, вы предпочтете зайти в новое крыло. А теперь вообразите, что некий злой демон намерен случайным образом выбрать одного из каждой сотни людей, увидевших новое крыло, и на долгие годы лишить его зрения. Все еще планируете зайти в новое крыло? Да вы с ума сошли. Даже если бы демон ослепил только одного из тысячи, на мой взгляд, да и на ваш, я уверен, удовольствие побывать в новом крыле такого риска не стоит.

Если вы согласны, значит, вред в объеме одного ослепшего человека перевешивает пользу, полученную тысячей человек от посещения нового крыла. Таким образом, пожертвование, которое спасет одного человека от слепоты, ценнее, чем пожертвование, которое позволит тысяче человек посетить новое крыло. Но ваше пожертвование организации по борьбе с трахомой спасет от слепоты не одного человека, а 10 на каждую тысячу тех, для кого оно означало бы более яркие музейные впечатления. Поэтому пожертвование для борьбы с трахомой ценнее пожертвования музею как минимум в 10 раз.

Такой способ сравнения экономисты используют, чтобы понять, как люди оценивают то или иное положение вещей. Он небезупречен, потому что многие, похоже, относятся к малым рискам катастрофических событий иррационально. (Вот почему, чтобы люди пристегивались, необходим соответствующий закон.) И все же во многих случаях, включая тот, который мы только что рассмотрели, ответ достаточно очевиден.

Конечно, это лишь один пример правильного выбора между направлениями филантропии. Иногда выбор относительно прост, иногда — более сложен. В целом, когда речь идет о благополучии человечества, мы достигнем большего, борясь с бедностью в развивающихся странах, поскольку там каждый доллар дает гораздо большую отдачу. Труднее выбирать между помощью непосредственно беднякам и пользой для них же, а также для всех будущих поколений, которую принесет сокращение выброса парниковых газов. Труден и выбор между помощью людям и уменьшением огромного количества страданий, которые мы причиняем другим животным.

Но появились новые сервисы, помогающие принимать и такие решения. Еще недавно мы не знали даже, какие благотворительные организации в своей сфере самые эффективные. Оценивать эффективность организаций по борьбе с нищетой всерьез начали шесть лет назад, с появлением некоммерческого сервиса GiveWell.

Теперь можно быть уверенным, что пожертвование, например, в Фонд борьбы с малярией спасет несколько жизней и сократит заболеваемость малярией, или что поддержка проекта Schistosomiasis Control Initiative с минимальными затратами снизит заболеваемость тропическими болезнями, прежде всего паразитарными, которыми другие проекты не занимаются. И самый показательный в этом отношении — сервис GiveDirectly, передающий минимум 90 центов из каждого пожертвованного доллара в африканскую семью с крайне низким доходом. Исследование, сделанное на старте проекта, свидетельствует, что такие пожертвования оказывают долгосрочное положительное воздействие на жизнь получателя.

Доказательный подход к благотворительности, он же «эффективный альтруизм», становится все популярнее. Его последователям мало просто делать мир немножко лучше, они хотят вкладывать свои способности и ресурсы туда, где отдача максимальна. В чьих руках наши время и деньги принесут миру больше пользы — так ставить вопрос начали совсем недавно, но сегодня к его решению подключается все больше эффективных альтруистов, и мы уже видим плоды их трудов.

ТОЛЬКО КОНЧЕНЫЙ БРЮЗГА и зануда остался бы равнодушен к проекту Batkid. Месяц назад 20 тысяч человек объединенными усилиями помогли фонду Make-A-Wish («Загадай желание») и городу Сан-Франциско осуществить мечту пятилетнего ребенка полететь, как Бэтмен. И не просто ребенка, а больного тяжелой, смертельно опасной болезнью. У кого, кроме эмоционально глухих людей, не потеплеет на сердце от такой новости?

И все же — хорошо ли, когда руководством к действию служат эмоции? По данным Make-A-Wish, исполнить желание тяжелобольного ребенка в среднем обходится в 7500 долларов. Ту же сумму Фонд борьбы с малярией потратил бы на покупку защитных спальных пологов для семей, живущих в малярийных регионах, и мог бы, по самым скромным подсчетам, спасти жизнь двум из каждых трех детей. А Фонд по лечению фистулы обеспечил бы хирургическое лечение примерно 17 молодым матерям с анатомическим дефектом, при котором моча и экскременты вытекают через влагалище, делая женщин пожизненными изгоями. Отданные Seva Foundation на борьбу с трахомой и другими основными причинами слепоты в развивающихся странах, эти деньги спасли бы 100 детей от постепенной потери зрения.

Очевидно, что спасти ребенку жизнь важнее, чем выполнить детское желание полететь, как Бэтмен. Я уверен, что, если бы родителям Майлза предложили выбирать между полетом Бэтмена и излечением сына от лейкемии, они бы, конечно, выбрали второе.

Почему же столько людей жертвуют в Make-A-Wish, хотя есть много способов практичнее распорядиться своими благотворительными долларами? Отчасти именно в силу тех эмоций, о которых идет речь. Психологические исследования доказывают, что конкретный нуждающийся в помощи человек, на которого можно показать пальцем, значит для нас гораздо больше, чем сотни тех, о ком мы ничего не знаем.

В одном исследовании, где участникам эксперимента полагалось денежное вознаграждение за содействие, им давали возможность часть его направить в фонд Save the Children, организацию, которая занимается детьми неимущих. В одной группе это сформулировали так: «От нехватки продовольствия в Малави страдают больше миллиона детей». В другой показали фотографию семилетней африканской девочки и рассказали, что зовут ее Рокия и что «благодаря вашему пожертвованию ее жизнь станет лучше». Вторая группа пожертвовала значительно больше. Видимо, фотография Рокии стимулировала эмоциональное желание помочь, а данные о миллионах нуждающихся — нет.

Точно так же тот факт, что без москитных сеток заболеют малярией дети, которых мы не знаем и не узнаем никогда, гораздо меньше задевает наши чувства, чем мальчик с лейкемией, которого нам покажут по телевизору. Это дефект нашего эмоционального аппарата, каким он сформировался миллионы лет назад, когда мы были в состоянии помочь только тем, кого видели своими глазами. Он не может служить оправданием для отказа в помощи незнакомцам, живущим вдали от нас.

Некоторые возражают, что деньги, которые уходят так далеко, сложнее отследить. Об этом беспокоились некоторые звонившие на передачу On Point канала NPR, в которой я недавно участвовал. Эдна, человек безусловно великодушный, рассказала, что один день в неделю волонтерствует в больнице и жертвует на местную благотворительность в несколько организаций. На мой вопрос, не больше ли пользы принесет пожертвование беднякам в развивающихся странах, она ответила, что так бы и поступила, если бы «твердо знала, что деньги попадут к тем, кто в них нуждается, но пока никто не сумел меня в этом убедить, так что я отдаю туда, где сама вижу результаты». К счастью, следом за ней позвонила Мэг, семейный доктор, и рассказала о своем опыте работы на Гаити с детьми, живущими меньше чем на два доллара в день. Мэг сообщила, что большинство таких детей видят доктора один раз в жизни, на прививке в рамках государственной программы вакцинации, а 1200 долларов достаточно, чтобы к ним в течение года регулярно приезжал местный гаитянский врач.

Мы не обязаны верить благотворительным организациям на слово, что наши деньги помогут людям в другой стране. Современные технологии не только упрощают само пожертвование, но и позволяют жертвовать эффективно. Такие сайты, как GiveWell или мой собственный, The Life You Can Save, предлагают независимую оценку и направляют дарителя в организацию, которая не передаст его деньги коррумпированной административной верхушке, а проследит, чтобы они попали к нуждающимся.

Некоторые американцы полагают, что достаточно помогают бедным в других странах уже тем, что платят налоги. Опросы неизменно показывают, что, по мнению американцев, они отдают на международную помощь слишком большую долю своих доходов. Но, отвечая на вопрос, сколько же следует жертвовать, они называют цифру, многократно превышающую сегодняшнюю. В 2013 году фонд Kaiser Family провел среди американцев опрос о роли США в глобальном здравоохранении. Медиана ответов на вопрос «Какая доля федерального бюджета расходуется на помощь другим странам?» оказалась на уровне 28 %. В целом это согласуется с результатами опроса, который Kaiser вместе с Гарвардским университетом и The Washington Post проводили в 1997 году. Медиана ответов достигала 20 %, тогда как реальная цифра по-прежнему колеблется вокруг 1 %.

Как правило, американцы считают США исключительно щедрым государством, хотя средства, выделяемые на международную помощь, составляют гораздо меньшую долю американского бюджета, чем в бюджетах других богатых стран. По данным Организации по экономическому сотрудничеству и развитию за 2012 год, Швеция и Люксембург в процентном соотношении предоставили помощи в пять раз больше, Дания — в четыре раза, а Бельгия с Ирландией — вдвое. Благотворительные пожертвования частных лиц и фондов ни в коей мере не покрывают этот разрыв.

Возможно, знай американцы, какие они прижимистые в деле помощи беднейшим странам мира и какие у них есть для этого возможности, они делали бы больше. В качестве совершенно ненаучного теста моя организация The Life You Can Save предлагает наличные удивленным незнакомцам на углу улиц от Уолл-стрит до Санта-Моники, а затем предоставляет выбор: оставить их себе или отдать фонду Against Malaria. Почти все решают пожертвовать деньги фонду, некоторые даже добавляют к ним собственные. В общей сложности мы уже раздали 2500 долларов, из них 2421 доллар получил фонд Against Malaria.

Те, кому деньги достались просто так, чаще отдают их, чем те, кто такого неожиданного подарка не получал. И все же «эксперимент с раздачей» показывает, что американцы не только очень часто готовы помогать неимущим во всем мире, но и делают это с искренним удовольствием. Все, что им нужно, — знать, что делать, чтобы помощь была эффективной.

НА НЕДАВНЕМ АУКЦИОНЕ Christie’s в Нью-Йорке было продано на 745 миллионов долларов произведений послевоенного и современного искусства. Для единичных торгов это рекорд. Самые высокие ценники оказались у картин Барнетта Ньюмана, Фрэнсиса Бэкона, Марка Ротко и Энди Уорхола: каждая ушла больше чем за 60 миллионов. Газета New York Times писала, что существенную роль в таком взрывном росте цен сыграли коллекционеры из Азии.

Разумеется, для некоторых покупателей это инвестиции, такие же как покупка акций, недвижимости или золотых слитков. В таком случае, переплатили они или недоплатили, будет определяться рыночной стоимостью картины спустя какое-то время.

Но что движет покупателями, чьи мотивы не имеют отношения к деньгам, когда они платят десятки миллионов долларов вот за это? Особой красоты в этих работах нет, выдающегося мастерства тоже. Даже среди произведений самого художника они ничем не выделяются. Погуглите «Барнетт Ньюман», и вы увидите море вертикальных цветных полосок, обычно разделенных тонкой чертой. Такое впечатление, что, когда Ньюмана посещала некая идея, он стремился перебрать все ее возможные варианты. Один из таких вариантов кто-то купил в прошлом месяце за 84 миллиона долларов. Крошечное уорхоловское изображение Мэрилин Монро, каких у него много, ушло за 41 миллион.

Десять лет назад нью-йоркский Метрополитен-музей заплатил 45 миллионов долларов за маленькую «Мадонну с младенцем» Дуччо. Я тогда писал у себя на сайте The Life You Can Save, что благотворители, которые своими пожертвованиями сделали эту покупку возможной, могли бы распорядиться деньгами и лучше, но «Мадонна» из Метрополитен-музея все-таки мастерски написана и ей 700 лет. Дуччо — один из крупнейших художников, живших в эпоху важнейших для западного искусства перемен, хотя до нас дошло совсем немного его работ. Ни о Ньюмане, ни об Уорхолле подобного не скажешь.

Но возможно, послевоенное искусство так важно потому, что бросает вызов нашим представлениям о мире? Об этом убежденно говорил Джефф Кунс, один из художников, чьи работы продавались на Christie’s. В 1987 году, отвечая на вопросы группы арт-критиков, Кунс привел в пример свое произведение, проданное месяцем раньше, назвав его работой про «Джим Бим». Это творение — гигантский игрушечный поезд из нержавейки, полный бурбона, — он еще до аукциона демонстрировал на выставке Luxury and Degradation («Роскошь и упадок»), которая, по версии New York Times, исследовала «пустоту, избыточность и опасную роскошь разгульных 1980-х».

В том интервью Кунс говорил, что в работе про «Джим Бим» «использовал метафоры роскоши, чтобы дать определение классовой структуре». Арт-критик Хелена Контова спросила, как его «социально-политическая направленность» соотносится с политикой тогдашнего президента Рональда Рейгана. Кунс ответил: «Рейганизм означает коллапс социальной мобильности, когда трехэтажная структура, соответствующая низкому, среднему и высокому уровням дохода, схлопнулась до двухэтажной: низкий и высокий… Моя работа — протест против этой тенденции».

Искусство в роли критика роскоши и расточительности! Искусство, протестующее против расширяющейся пропасти между богатыми и бедными! Как смело и благородно это звучит. Но арт-рынок тем и силен, что умеет подхватить сколь угодно радикальную декларацию произведения и превратить ее в очередной товар для сверхбогатых. Оказавшись на Christie’s, игрушечный поезд с бурбоном ушел с молотка за 33 миллиона долларов.

Если бы художников, арт-критиков и покупателей хотя бы чуть-чуть интересовал расширяющийся разрыв между богатыми и бедными, они бы посмотрели в сторону развивающихся стран, где, потратив несколько тысяч долларов на работы местных мастеров, можно изменить к лучшему жизнь целых деревень.

То, что я сейчас говорю, ни в коем случае не умаляет значения искусства. Рисунок, живопись, скульптура, как и музыка, и вокал, — важные формы человеческого самовыражения, без которых наша жизнь была бы беднее. Люди занимаются искусством во всех культурах, при любых обстоятельствах, даже когда они не в состоянии удовлетворить свои основные, минимальные нужды. Чтобы поощрить их к творчеству, совершенно не нужны покупатели с миллионами долларов. На самом деле нетрудно доказать, что заоблачные ценники для творческого самовыражения вредны.

Думаю, отдавать такие астрономические суммы покупателей заставляет ощущение, что обладание оригиналами работ известных художников поднимает их собственный статус. Если так оно и есть, то это само по себе может стать двигателем перемен: понадобится всего лишь пересмотреть понятие статуса и заново определить его с учетом этических соображений.

В более этичном мире готовность тратить миллионы на искусство снижало бы, а не повышало статус покупателя. Люди, видя такое, задавались бы вопросом: «Неужели нет способа лучше потратить деньги в мире, где шесть миллионов детей в год умирают из-за нехватки питьевой воды, москитных сеток или потому, что их не привили от кори?»

МНОГИЕ УЧЕНЫЕ СЧИТАЮТ, что динозавры вымерли из-за столкновения Земли с крупным астероидом. Может ли то же случиться и с людьми?

Не исключено. NASA отслеживает большую часть крупных астероидов, пролетающих неподалеку, и еще многие мелкие, чтобы, если Земля окажется на пути крупного астероида, нам хватило времени изменить его траекторию. На этот случай NASA рассматривает самые разные методы, вплоть до ядерного удара по астероиду, и, судя по всему, большинство стратегий могут сработать вполне эффективно. Но исследования не окончены.

Новый фонд B612 недавно запустил проект по отслеживанию остальных астероидов, чтобы «защитить будущее цивилизации на нашей планете». Обнаружение любого из таких астероидов способно предотвратить глобальную катастрофу.

К счастью, вероятность того, что в нашем веке в Землю врежется астероид, угрожающий существованию человеческого рода, невелика: порядка одной миллионной. И к несчастью, астероиды — далеко не единственная угроза человечеству. Рисками чреваты достижения биоинженерии, ядерная война, экстремальные климатические изменения и технологии будущего.

Если человечество рискует вымереть в ближайшие лет двести, вопрос стоит так: как этому помешать? Так что сначала мы объясним, что можно сделать, а затем рассмотрим более глубокий, этический аспект вопроса: что плохого, если люди исчезнут с лица земли?

Начнем с того, что, хотя угроза существованию человечества и «невелика», это не должно усыплять нашу бдительность. Ни один нормальный человек не скажет: «Вероятность неуправляемой реакции на этом атомном реакторе — одна тысячная, так что давайте о ней забудем».

Если мы рискуем столкнуться с настоящей катастрофой и если нам по силам такой риск сократить или вообще исключить, делать это безусловно надо. Вообще, насколько высок тот или иной конкретный риск, можно оценить, умножив вероятность плохих последствий на степень вреда, который они причинят. Поскольку, как мы далее докажем, вымирание людей — это чрезвычайно плохо, все, что хоть немного сокращает соответствующий риск, очень хорошо.

Человечество уже предприняло кое-какие шаги, чтобы пока еще не вымереть. Мы уцелели в «холодной войне» и на порядки сократили запасы ядерного оружия. Мы отслеживаем большинство крупных астероидов в окрестностях Земли. Мы строим подземные бункеры для обеспечения «непрерывности управления», которое должно помочь человечеству выжить при некоторых видах катастроф. Мы запустили программы, которые выявляют очаги болезней, чтобы мир быстро отреагировал даже на масштабную пандемию. Мы осознали риск, связанный с климатическими изменениями, и планируем соответствующие меры, хотя реализуем пока плачевно малую их часть.

Кроме того, мы создали институциональные механизмы, которые снижают менее очевидные угрозы нашему существованию, например, предотвращают войны или позволяют правительствам эффективнее реагировать на катастрофы.

Что еще можно сделать, чтобы снизить риск исчезновения человечества? Прежде всего, улучшать все, что уже делается. Отслеживать больше астероидов, строить улучшенные бункеры, совершенствовать программы эпидемиологического контроля, сокращать выброс парникового газа, поощрять нераспространение ядерного оружия, поддерживать институты, деятельность которых направлена на снижение угроз человечеству. Как выбирать проекты, достойные поддержки, — задача еще до конца не решенная, но такие проекты, бесспорно, существуют.

Пока что на удивление мало делается в части системного понимания угроз человечеству и методов борьбы с ними. Написаны несколько книг и статей, посвященных рискам с очень низкой вероятностью и очень высокой ценой, но практически нет исследований об эффективных методах снижения этих рисков.

Мы не знаем ни одного глубокого, систематического анализа спектра возможных стратегий, сокращающих такие риски. Так что самым разумным было бы для начала всесторонне исследовать предмет или профинансировать такие исследования.

Если мы правы в своих предположениях, перспектива вымереть у человечества есть, как, вероятно, и возможность этого избежать. Отсюда следует много других достаточно сложных вопросов: насколько приоритетной должна быть защита от угрозы вымирания? Сколько на это предстоит потратить? Как эта задача соотносится с другими, которые мы можем и должны решать, например с борьбой с глобальной бедностью? (Об этом см. www.thelifeyoucansave.com.)

Противоречит ли эта задача обычным гуманитарным целям, или же от перспективы вымереть лучше всего страхует улучшение качества жизни наших современников, с тем чтобы у них появилась возможность самим разобраться со своими проблемами?

Мы сейчас таких вопросов не затрагиваем, нас интересует один вопрос: что плохого, если человечество вымрет?

Плохо это потому, что миллиарды людей, скорее всего, погибнут мучительной смертью. Но, на наш взгляд, это в сценарии вымирания не самое страшное. Гораздо хуже, что больше не будет новых поколений.

Мы считаем, что интересы будущих поколений так же важны, как и сегодняшних. И поскольку численность этих новых поколений огромна, их совокупная ценность гораздо выше, чем ценность одного ныне живущего поколения.

Покажем это на историческом примере. Около 70 тысяч лет назад произошло колоссальное извержение вулкана Тоба. По мнению многих ученых, из-за него началась «вулканическая зима», поставившая наших предков на грань вымирания. Допустим, они правы.

Представьте себе, что извержение Тоба стерло человечество с лица земли. Насколько это было бы плохо? Порядка трех тысяч поколений и ста миллиардов прожитых жизней спустя можно с уверенностью сказать, что смерти и страдания из-за извержения Тоба — практически ничто по сравнению с утратой всех человеческих жизней, прожитых с тех пор до наших дней, и всего, чего человечество за это время достигло.

Точно так же, если человечество погибнет сейчас, худшим из последствий окажутся утраченные возможности. Цивилизация возникла всего несколько тысячелетий назад. Земля может оставаться пригодной для жизни еще миллиард лет. А если получится освоить космос, наш биологический вид просуществует и того дольше.

Некоторые отвергают такой способ оценивать будущие поколения. Иногда приходится слышать, что существование тех, кого еще нет, нельзя рассматривать как благо безотносительно качества их жизни. При таком подходе ценность сохранения человечества сводится к тем, кто живет сегодня, и тем, кто уже готов появиться на свет и, возможно, захочет иметь детей и внуков.

На чем этот подход основан? Прежде всего на таком аргументе: для тех, кого и так не существует, ничего плохого в несуществовании нет. Поскольку их нет, значит, нет тех, кому это причинит вред, поэтому и существование для тех, кого не существует, не является благом.

Мы с этим не согласны. Мы считаем, что «быть» — это благо и преимущество. Чтобы понять почему, оговорим, что иногда позволять человеку существовать можно и во вред ему. Предположим, женщина знает, что, если она в ближайшие несколько месяцев забеременеет, ребенок будет страдать неизлечимыми и мучительными заболеваниями и умрет совсем маленьким.

Совершенно очевидно, что, если она решит забеременеть в ближайшие несколько месяцев, для ребенка это будет плохо. В общем и целом, если жизнь ребенка окажется короткой и тяжелой, «существовать» для него — плохо.

Если согласиться с тем, что для кого-то существование может оказаться злом, и если допустить, что для кого-то еще «быть» не является благом, мы приходим к странной логической конструкции: можно родиться себе во вред, но нельзя родиться себе во благо. Если так, то заводить детей вообще неправильно, потому что им всегда что-то угрожает и этот риск ничем не уравновешен, поскольку пользы в существовании нет.

Философы-пессимисты, например немецкий философ XIX века Артур Шопенгауэр и современный южноафриканский философ Дэвид Бенатар, с этим согласны. Но если у родителей есть причины ожидать для своего ребенка счастливой и полной жизни и если появление детей не повредит никому другому, тогда иметь детей вовсе не плохо. Обобщая, если у наших потомков есть хорошие шансы на счастливую и полную жизнь, то с нашей стороны будет благом обеспечить им возможность появиться на свет.

Гибель человечества — и, возможно, всего живого, это зависит от причины гибели, — положила бы конец необыкновенной истории эволюции, которая уже создала разумную (умеренно) жизнь и наделила нас потенциалом для дальнейшего, гораздо более масштабного роста.

Мы прошли колоссальный путь как морального, так и интеллектуального развития, и есть все основания надеяться, что если мы выживем, то будем двигаться дальше еще быстрее. Не сумев защитить себя от вымирания, мы теряем шанс создать нечто по-настоящему прекрасное: астрономическое число поколений людей, живущих богатой, насыщенной жизнью и достигших таких высот цивилизованности, какие нам сегодня даже не снились.

СТАЛИ БЫ ВЫ СЧАСТЛИВЕЕ, будь вы богаче? Многие ответят утвердительно. Но, как показало многолетнее исследование, больше денег означает больше счастья только для самых малоимущих. Американцы, например, в целом богаче новозеландцев, но не счастливее. Более того, жители Австрии, Франции, Японии и Германии, похоже, не счастливее тех, кто живет в гораздо менее обеспеченных странах: в Бразилии, Колумбии и на Филиппинах.

Cравнивать страны с разными культурами трудно, но то же явление наблюдается и в пределах одной страны. Исключением из общего правила служат только малоимущие слои (в США это люди с годовым доходом до 12 тысяч долларов). Выше этого уровня рост дохода не особенно влияет на уровень счастья. Американцы сегодня богаче, чем были в 1950-х, но не счастливее. Уровень счастья среди среднего класса, то есть при годовом доходе на семью в пределах 50–90 тысяч долларов, практически такой же, как у состоятельных американцев с доходом на семью более 90 тысяч долларов в год.

Большинство исследований уровня счастья сводятся к ответу на вопрос, насколько люди довольны своей жизнью. Такие исследования нельзя абсолютизировать, потому что оценка общей удовлетворенности жизнью не всегда отражает, сколько удовольствия от жизни опрашиваемые получают повседневно.

Мой коллега по Принстонскому университету Даниэль Канеман с соавторами попытался замерить субъективное благополучие, неоднократно в течение дня спрашивая у людей, какое у них сейчас настроение. Статья, опубликованная 30 июня в Science, подтверждает, что между доходом и счастьем почти нет корреляции. Напротив, Канеман и соавторы обнаружили, что люди с высоким доходом больше времени посвящают занятиям, связанным с негативными эмоциями — напряжением и стрессом. Досуга у них меньше, а времени на работе или в дороге они проводят больше. Они чаще описывали свое эмоциональное состояние как неприязнь, злость, тревогу или напряжение.

Конечно, мысль, что за деньги счастья не купишь, не нова. Многие религии учат нас не привязываться к материальному. The Beatles напоминают, что любовь не продается за деньги. Даже Адам Смит, поведавший нам когда-то, что мы получаем свой обед не потому, что мясник такой добрый, а потому что у него есть свой эгоистический интерес, описывал воображаемые радости богатства как «обман» (хотя и необходимый, чтобы «поддерживать промышленность в движении»).

И все же в этом есть какой-то парадокс. Почему любое правительство заинтересовано в повышении национального дохода на душу населения? Почему столько людей стремится к деньгам, если они не делают нас счастливее?

Быть может, потому, что мы по своей природе существа целеполагающие. Мы происходим от тех, кому приходилось много трудиться, чтобы прокормиться, найти партнера, вырастить детей. В кочевых обществах не имело смысла обзаводиться ничем, что нельзя увезти с собой, но, как только человек стал оседлым и создал денежную систему, все ограничения исчезли.

Накопить деньги — значит подстраховаться на черный день, но сегодня накопление стало еще и самоцелью, мерой статуса и успеха, задачей, придающей жизни смысл в ситуации, когда у нас нет причин что-то делать, но ничего не делать тоже скучно. Делать деньги — занятие, позволяющее чувствовать, что занимаешься чем-то стоящим, пока не задумаешься, зачем, собственно, тебе это нужно.

Вот, например, история американского инвестора Уоррена Баффета. Сейчас ему 75 лет, 50 из них он трудился, сколачивая свое огромное состояние. Forbes ставит его на второе после Билла Гейтса место в рейтинге богатейших людей мира, оценивая его капитал в 42 миллиарда долларов. Судя по скромному образу жизни, тратить ему не особенно нравится. Но если бы он и позволял себе излишества, ему бы пришлось сильно постараться, чтобы прожить хотя бы малую часть своего состояния.

Получается, что, нажив в 1960-х годах первые несколько миллионов, дальше Баффет трудился совершенно напрасно. Может быть, он одна из жертв того самого «обмана», который описывал Адам Смит и исследовал Канеман с соавторами?

Статья Канемана вышла на прошлой неделе, по случайному совпадению — как раз когда Баффет сделал крупнейшее в американской истории пожертвование: 30 миллиардов фонду Билла и Мелинды Гейтс и еще 7 миллиардов другому благотворительному фонду. Даже с поправкой на инфляцию, это больше, чем пожертвования Эндрю Карнеги и Джона Рокфеллера.

Одним махом Баффет придал своей жизни смысл. Поскольку он агностик, им не двигала вера в посмертную награду. Тогда что же его жизнь говорит нам о природе счастья?

Быть может, как это следует из канемановского исследования, Баффет радовался жизни меньше, чем мог бы радоваться, если бы в 1960-х годах оставил работу, жил на то, что успел скопить, и чаще играл в бридж. Но тогда он совершенно точно не испытал бы того удовлетворения, которое вправе чувствовать сейчас при мысли, что с помощью фонда Гейтса его труд и талант инвестора помогает бороться с болезнями, уносящими здоровье и жизни миллионов неимущих во всем мире. Баффет — живой пример того, что счастье не сводится к хорошему настроению.

МАЛЕНЬКОЕ ГИМАЛАЙСКОЕ КОРОЛЕВСТВО Бутан известно во всем мире двумя своими достопримечательностями: высоким визовым сбором, ограничивающим приток туристов, и тем, что во внутренней политике там измеряют не экономический рост, а рост «валового национального счастья». Одно с другим тесно связано: приток туристов полезен для экономики, но угрожает природе и культуре Бутана, то есть в долгосрочной перспективе — счастью.

Когда я впервые услышал, что цель Бутана — как можно больше народного счастья, мне стало интересно, стоит за этим какой-то практический смысл или это просто очередной политический лозунг. Нет, не просто лозунг, в чем я смог убедиться лично, приехав в столицу Бутана Тхимпху, чтобы выступить на конференции «Экономическое развитие и счастье». Ее организовал бутанский премьер-министр Джигме Тинлей совместно с Джеффри Саксом, директором Института Земли при Колумбийском университете и советником Генерального секретаря ООН Пан Ги Муна.

Мне еще не доводилось бывать на конференциях, к которым правительство страны относилось бы так серьезно. Я думал, что Тинлей, как обычно, выступит на открытии с официальным приветствием и уедет по своим делам. Ничего подобного. Его выступление оказалось глубоким анализом ключевых вопросов, которые встают, когда счастье становится государственной политикой. После выступления он провел на конференции все два с половиной дня, неизменно внося вклад в наши обсуждения. В большей части сессий также участвовали несколько министров.

С незапамятных времен все согласны, что счастье — это хорошо. Проблемы возникают, когда мы пытаемся выработать единое определение счастья и измерить его.

Один из основополагающих вопросов — следует ли рассматривать счастье как преобладание удовольствия, испытанного на протяжении жизни, над страданием или как степень удовлетворенности жизнью? При первом подходе надо суммировать количество положительных моментов в отдельно взятой жизни и вычесть из них сумму отрицательных. Если результат — положительная величина, будем считать жизнь счастливой, и наоборот. Чтобы измерить счастье в таком его понимании, нужно методом случайной выборки изучить события в жизни людей и попытаться понять, вызывают они положительные эмоции или отрицательные.

Второй подход — спрашивать людей: «Насколько вы довольны тем, как складывается сейчас ваша жизнь?» Те, кто доволен или очень доволен, скорее счастливы, чем несчастливы. Но какая из интерпретаций счастья скажет больше о том, как его наращивать? Здесь придется исследовать вопросы более фундаментального характера — ценностные.

В исследованиях на основе первого подхода хорошие результаты показали такие страны, как Нигерия, Мексика, Бразилия и Пуэрто-Рико, следовательно, ответы могут быть связаны больше с национальной культурной традицией, чем с объективными показателями, такими как здоровье, образование и стандарты качества жизни. При втором подходе вверху списка оказываются богатые страны, такие как Дания и Швейцария. Но не факт, что ответы на вопросы исследования означают для разных культур и языков одно и то же.

Можно со всеми договориться, что наша цель — увеличение счастья, а не дохода или валового национального продукта, но какой в этом смысл, пока мы не в состоянии измерить счастье объективно? Джон Мейнард Кейнс, как известно, сказал: «Лучше я окажусь приблизительно прав, чем ошибусь с высокой точностью». Он имел в виду, что идеи часто рождаются сырыми, и приходится долго трудиться, чтобы придать им отточенность и определенность. Возможно, это относится и к идее счастья как цели государственной политики.

Научимся ли мы измерять счастье? Центр исследований, учрежденный 12 лет назад правительством Бутана, сейчас обрабатывает результаты интервью с более чем 8 тысячами своих граждан. Вопросник охватывает и субъективные аспекты, такие как удовлетворенность респондентов жизнью, и объективные — стандарты качества жизни, здоровье, образование, а также участие в культурной жизни, динамичность жизни в населенном пункте, состояние окружающей среды и баланс между работой и другими занятиями. Пока не ясно, будут ли такие разноплановые факторы как-то коррелировать между собой. А чтобы свести их к одному показателю, не обойтись без сложных оценочных суждений.

В Бутане работает Комиссия по валовому национальному счастью под председательством премьер-министра. Она рассматривает каждое предложение, которое вносят министры. Если та или иная инициатива противоречит задаче роста валового национального счастья, ее возвращают в министерство на доработку. Без одобрения комиссии ни одно предложение дальше не продвигается.

Один из неоднозначных законов, который недавно все-таки прошел — и это многое говорит о готовности правительства идти до конца в том, что, на его взгляд, увеличивает общее счастье, — это запрет на продажу табачных изделий. Бутанцы имеют право ввозить в страну сигареты и табак из Индии, в небольшом количестве и для личного потребления, но не для продажи, и каждый раз, закуривая в общественном месте, должны иметь при себе квитанцию об уплате пошлины на ввоз.

В прошлом июле Генеральная Ассамблея ООН единогласно поддержала инициированную Бутаном резолюцию, признающую стремление к счастью основополагающей целью человечества и оговаривающую, что валовой национальный продукт эту цель не отражает. Резолюция приглашает страны — члены ООН принять участие в разработке системы параметров, которые бы лучше отражали счастье как цель. Кроме того, Генеральная Ассамблея с готовностью приняла предложение Бутана провести на 66-й сессии, которая открывается в следующем месяце, панельную дискуссию на тему счастья и благополучия.

Такие дискуссии — часть набирающего силу международного тренда переориентации государственной политики на задачи благополучия и счастья. Пожелаем этой работе удачи и будем надеяться, что рано или поздно нашей политической целью станет счастье не только отдельных стран, но и глобальное, всего мира.

P. S. В 2011 году Генеральная Ассамблея приняла резолюцию, провозгласившую счастье «основополагающей целью человечества», и призвала страны-члены измерять уровень счастья населения и использовать эти измерения как руководство при формировании политики, иначе говоря, шаг за шагом двигаться вслед за Бутаном. По мере того как в проблематику объективных измерений вовлекается все больше ученых, идея счастья как политической цели постепенно овладевает умами.

ПО ДАННЫМ ВСЕМИРНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ здравоохранения, депрессия в пересчете на годы жизни, отданные болезни, занимает четвертое место среди самых серьезных медицинских проблем. К 2020 году она может оказаться на втором месте, сразу после кардиологических заболеваний. Между тем для ее профилактики и лечения делается пока катастрофически мало.

По данным исследования под руководством Сабы Муссави, опубликованным в прошлом месяце в медицинском журнале The Lancet, депрессия отражается на физическом здоровье страдающих ею людей сильнее, чем такие тяжелые хронические заболевания, как ангина, диабет, артрит и астма. В том же номере The Lancet Гевин Эндрюс и Николай Титов из Университета Нового Южного Уэльса сообщают, что у австралийца с диагнозом «депрессия» гораздо меньше шансов получить адекватную медицинскую помощь, чем у больного артритом или астмой. Эта закономерность просматривается и в других развитых странах.

Депрессия очень часто, если вообще не всегда, поддается лечению, но без него больные не в состоянии вести счастливую полноценную жизнь. И даже с такой утилитарной точки зрения, как возврат вложений, имеет смысл больше тратить на борьбу с депрессией.

Исследование, проведенное в 28 европейских странах, показало, что в 2004 году депрессия обошлась там в 118 миллиардов долларов, то есть в 1 % их совокупного ВНП. Затраты на лечение составляют в этой огромной сумме только 9 %. Гораздо больше теряется из-за нетрудоспособности пациентов. Ричард Лэйард из Центра экономической эффективности Лондонской школы экономики считает психические болезни самой острой социальной проблемой Великобритании, из-за которой страна теряет 1,5 % ВНП. По его оценке, лечение одного пациента в течение двух лет может обойтись в 750 фунтов, а его результат соизмерим с одним дополнительным месяцем труда стоимостью 1880 фунтов. Лорд Лэйард — сторонник скорее психотерапии, чем медикаментозного лечения.

В Соединенных Штатах исследовательская группа под руководством Филипа Ванга из Национального института психического здоровья в Роквилле, штат Мэриленд, в прошлом месяце сообщила в The Journal of the American Medical Association об аналогичных результатах. Группа Вонга провела рандомизированные контролируемые испытания, показавшие, что скрининг на признаки депрессии с целью выяснения, кому из работников показана терапия, окупился: он сократил затраты работодателей на медицинское страхование, число невыходов на работу по болезни и текучесть кадров и повысил производительность труда.

Развивающимся странам депрессия также обходится недешево. В Китае, как пишет Тэхвэй Ху с коллегами в недавней публикации в Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology, потери из-за депрессии составляют 51 миллиард юаней, или 6 миллиардов долларов в год в ценах 2002 года. Несколько лет назад группа исследователей под руководством Викрама Пателя сообщила в The British Medical Journal, что депрессия распространена в Зимбабве, где ее часто называют словом на языке шона, означающим «слишком сильно задумывается».

Врачи первичной помощи во всем мире, как правило, недооценивают серьезность депрессии. Многим из них не хватает подготовки, чтобы распознать психическое заболевание, и знаний о возможностях современной терапии. Пациенты тоже не всегда обращаются за помощью, потому что психические расстройства все еще подвержены стигматизации и признать у себя душевную болезнь труднее, чем физическую.

В Соединенных Штатах проблему усугубил отказ некоторых медицинских страховщиков включать в страховые пакеты лечение психических заболеваний. Так что недавнее одобрение сенатом США Закона о психических заболеваниях — важный шаг вперед. Эта законодательная норма, которой еще предстоит пройти через палату представителей, обязывает страховщиков включать в корпоративные страховки, оплачиваемые работодателем, лечение психических заболеваний в том же объеме, в котором страховой план покрывает другие медицинские услуги. (К сожалению, 47 миллионам американцев, у которых вообще нет медицинской страховки, этот закон не поможет.)

Депрессия — это личная трагедия человека, умноженная на 100 миллионов в мировом масштабе. Поэтому, хотя мы умеем и должны лечить ее как можно лучше, возникает еще более важный вопрос: научимся ли мы когда-нибудь ее предотвращать?

Иногда депрессия имеет генетическую природу, в этом случае рано или поздно решением может стать генная терапия. Но очень многие психические болезни связаны с окружающей средой. Возможно, стоит задуматься, какие аспекты жизни положительно влияют на психику. Есть много исследований, доказывающих, что отдых в кругу семьи или с друзьями сказывается на степени удовлетворенности жизнью, в то время как переработка и особенно долгий путь к месту работы и обратно вызывают напряжение и неудовлетворенность. Конечно, счастливые, полноценно отдыхающие люди тоже бывают и подавлены, и напряжены, а у несчастных совершенно не обязательно развивается депрессия, но мы не ошибемся, предположив, что у довольных жизнью она случается реже.

Ласалль Леффол, возглавлявший президентскую панель экспертов по борьбе с раком, в августе писал президенту Бушу: «Мы можем и должны с помощью политики и закона вооружить каждого человека возможностью выбрать здоровье». Если это верно в том, что касается здорового питания и кампании против курения, то не менее верно и в отношении образа жизни, который укрепляет психическое здоровье. Правительство не в силах законодательно предписать счастье или запретить депрессию, но публичная политика способна сыграть важную роль в том, чтобы у людей нашлось время на отдых с друзьями и приятное место, где его можно провести.

ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВЫ ИДЕТЕ по родному кварталу, глядя людям в глаза, с открытым выражением лица. Сколько прохожих улыбнутся вам в ответ или как-то еще поприветствуют вас?

Улыбаются люди везде, но готовность улыбнуться незнакомцу в разных культурах разная. В Австралии, где доброжелательность и готовность к общению с незнакомым человеком — практически норма, в Порт-Филлипе, расположенном на берегу залива неподалеку от Мельбурна, решили с помощью волонтеров подсчитать, как часто люди улыбаются встречным.

Затем в городе развесили знаки наподобие дорожных, показывающих ограничение скорости, только они сообщают пешеходам, что те находятся, например, в «зоне 10 улыбок в час».

Милые глупости? Пустая трата денег налогоплательщиков? Мэр Джанет Болито утверждает, что такие знаки мотивируют прохожих улыбаться или говорить «Здрасте» (G’day — стандартное австралийское приветствие) и соседям, и незнакомцам. Улыбки, по мнению Джанет, дарят людям чувство общности и безопасности, снижают страх перед преступностью — во многих жилых районах это важный фактор качества жизни.

Еще одна инициатива городских властей, направленная на помощь горожанам познакомиться друг с другом, — уличные вечеринки. Детали отданы на откуп местным жителям, а администрация предлагает консультирование по организации, прокат жаровен для барбекю и солнечных зонтиков и оплачивает страховку. Часто соседи, прожившие на одной и той же улице годы, впервые встречаются на такой уличной вечеринке.

Все это — составляющие обширной программы по измерению перемен в качестве жизни горожан, позволяющей городскому совету убедиться, что жизнь общины развивается в нужном направлении. Администрация хочет видеть Порт-Филлип устойчиво развивающимся и самодостаточным не только в экологическом отношении, но и в том, что касается социальной гармонии, экономического здоровья и культурной жизни.

Порт-Филлип серьезно относится к своим глобальным обязательствам. Количество личных автомобилей — традиционный признак материального благополучия — здесь пытаются снизить, а использование общественного транспорта — расширить в целях борьбы с парниковыми газами и поощрения здорового образа жизни, чтобы люди больше ходили пешком и ездили на велосипедах. Кроме того, город ищет новые, более энергоэффективные решения для строительства.

Некоторые органы местного самоуправления видят свою роль в том, чтобы обеспечивать население необходимыми услугами вроде вывоза мусора или ремонта дорог, — и конечно, в сборе налогов на эти цели. Другие занимаются экономическим развитием своей территории, привлекая промышленность, а с ней рабочие места и налоговый ресурс. Администрация города Порт-Филлиппа смотрит на свои задачи шире и перспективнее. Она стремится к тому, чтобы следующему поколению жителей было доступно качество жизни не хуже, чем у их предшественников. Чтобы гарантировать такое качество жизни, надо научиться измерять весь спектр самых разных его составляющих, и доброжелательность — одна из них.

Для многих администраций и в стране, и на уровне городов и регионов снижение преступности — задача гораздо более насущная, чем поощрение дружелюбия и сотрудничества. Однако, как отмечает профессор Ричард Лэйард из Лондонской школы экономики в своей последней книге «Счастье: новые уроки науки» (Happiness: Lessons from a New Science), развивать доброжелательность проще и дешевле, а работает она, делая людей счастливее. Так почему бы именно ей не стать фокусной точкой социальной политики?

Даже самые мелкие положительные впечатления не только приятны, но и мотивируют людей помогать другим. В 1970-х годах американские физиологи Элис Айзен и Пола Левин провели эксперимент: испытуемым предлагали позвонить по телефону-автомату, и часть из них обнаруживала в монетоприемнике 10 центов, оставленные предыдущим звонившим, а часть — нет. Затем всем участникам предоставлялась возможность помочь женщине, уронившей у них на глазах папку с бумагами.

Как сообщают Айзен и Левин, из шестнадцати человек, нашедших монету, женщине помогли четырнадцать, а из двадцати пяти тех, кто не нашел, — только один. Дальнейшие исследования показали такие же различия в готовности опустить в почтовый ящик «забытое» в телефонной будке заклеенное и надписанное письмо: она оказалась выше у тех, кто нашел монету.

Хотя позднейшие изыскания ставят под сомнение такой огромный разрыв, очевидно, что в хорошем настроении человек более доволен собой и склонен помогать другим. В психологии это называется сиянием доброй воли. Так почему бы правительству не взять на себя ответственность за мелкие шаги, которые способны это сияние включать?

Вот один из измеримых показателей успеха: за прошедшие полтора года доля улыбающихся вам незнакомых прохожих в Порт-Филлипе возросла с 8 до 10 %.

С ХАРРИЕТ МАКБРАЙД ДЖОНСОН я познакомился весной 2001 года, выступая с лекцией в Чарльстонском колледже. По правилам родного для нее южного этикета каждому, кого ты не попытался застрелить на месте, полагается пожать руку.

Я протянул свою, она дотянулась до нее из кресла-коляски с электроприводом и взяла тремя действующими пальцами правой руки. Она рассказала, что пришла на мою лекцию как член движения Not Dead Yet («Еще не умерли»), организации по защите прав инвалидов, которая полтора года назад блокировала Нассау-холл в Прин-стонском университете в знак протеста против моего назначения профессором биоэтики. Я ответил, что с нетерпением жду интересного разговора.

В своей лекции «Переосмысляя жизнь и смерть» я излагал позицию, которая и вызвала тогдашний яростный протест. Я говорил, что медики сплошь и рядом отключают от системы жизнеобеспечения нежизнеспособных новорожденных, и утверждал, что это мало чем отличается от предоставления родителям права вместе с врачом принимать решение об убийстве больного ребенка, если нарушения здоровья у него так серьезны, что семья сочтет это благом для самого ребенка или для семьи.

Когда я закончил, слово взяла Джонсон, страдавшая врожденной мышечной дистрофией. Из моих слов вытекает, отметила она, что следовало разрешить ее родителям убить ее вскоре после рождения. Сегодня она юрист и получает от жизни такое же удовольствие, как и все остальные. Большое заблуждение, утверждала она, считать, что инвалидность обесценивает человеческую жизнь.

Наш обмен мнениями в поточной аудитории длился несколько минут и продолжился по электронной почте. Годы спустя, читая ее автобиографию «Мне уже поздно умирать молодой» (Too Late to Die Young), я нисколько не удивился, увидев «страстные споры» в ее списке радостей жизни.

На следующий год я пригласил ее в Принстон выступить перед курсом, на котором преподавал. Она согласилась при условии, что на публике мы не будем называть друг друга неформально, по имени, как, в своей австралийской манере, я это делал в переписке. Она также возражала против неравенства, заложенного в обращениях «профессор Сингер» и «мисс Джонсон». Договорились, что она будет называть меня «мистер Сингер».

Об этой поездке в Принстон она рассказала в памятной многим статье, название которой, Unspeakable Conversations[5], The New York Times Magazine вынес в 2003 году на обложку. Писала она великолепно, памятью на детали обладала поразительной (во время поездки она ничего не записывала) и ко мне отнеслась гораздо великодушнее, чем можно было ожидать от человека, чье право на существование я оспаривал. Она даже написала, что со мной было интересно, и то же самое, по совести, я мог сказать о ней.

После ее выступления я предложил ей пообедать вместе с группой студентов, которые регулярно встречались для обсуждения этических вопросов. Я сидел справа от нее и иногда по ее просьбе подвигал поближе предметы, до которых она не могла дотянуться. В какой-то момент ее правый локоть соскользнул со стола, сама она не могла вернуть его обратно и попросила меня подтянуть ее руку за запястье. Я подтянул, и она снова могла доставать вилкой до еды. Я не придал этому эпизоду значения, но когда она рассказала о нем некоторым товарищам по движению инвалидов, их возмутило, что она обратилась за помощью именно ко мне. А меня порадовало, как легко и непосредственно она это сделала. Значит, она видела во мне не просто «врага», а человека, с которым возможно какое-то человеческое взаимодействие.

Мои ученики долго обсуждали приезд Джонсон, я тоже надолго запомнил наши разговоры. Без сомнения, она жила полной жизнью, и жила не только для себя: ее правовая деятельность и политическая активность в защиту прав инвалидов приносили пользу другим. Мне известны опросы, согласно которым люди с инвалидностью по степени удовлетворенности жизнью не слишком отличаются от всех остальных. Возможно, годы в инвалидном кресле заставляют людей снизить ожидания от жизни и довольствоваться меньшим? А может, даже к тяжелой инвалидности удается привыкнуть настолько, что она уже не будет влиять на способность быть счастливым?

Следующие шесть лет мы иногда обменивались сообщениями по электронной почте. Если я выступал, письменно или устно, на тему инвалидности, она присылала мне свои критические разборы, и между нами начиналась бурная переписка, в ходе которой удавалось как минимум понять, по каким именно позициям мы расходимся во мнениях. Я пытался убедить Джонсон, что из ее требования признать субъектами права людей с тяжелыми психическими расстройствами должно вытекать и соответствующее отношение к животным, поскольку они способны наслаждаться жизнью не меньше, а иногда и больше, чем те, чье право на жизнь она защищала. Она с этим и не спорила, но понимала, что с нее хватит тех проблем, которыми она занимается, и не собиралась вмешиваться в совершенно новую для себя область. Проще было договориться по вопросам религии (ни она, ни я не были религиозны) и политики (нам обоим не нравилось, куда шла страна при Джордже Буше-младшем).

По словам ее сестры Бет, смерть больше всего пугала Харриет тем, что «о ней станут болтать всякие глупости». И действительно, среди написанного в память о ней промелькнуло несколько комментов о том, как хорошо ей теперь бегать и прыгать по небесным лужайкам, оскорбительных вдвойне: во-первых, потому, что Джонсон не верила в загробную жизнь, а во-вторых, потому, что неужели, чтобы вкусить райского блаженства, обязательно надо бегать и прыгать?

В 1809 ГОДУ ИЕРЕМИЯ БЕНТАМ, создатель философии утилитаризма, приступил к работе над «Книгой о софизмах». Он ставил перед собой задачу обнажить логическую несостоятельность аргументов против реформ, в частности — против отмены «гнилых местечек» — округов, где почти не осталось избирателей, что позволяло влиятельным аристократам или помещикам проводить своих кандидатов, тогда как молодые города вроде Манчестера почти не были представлены в парламенте.

Бентам собрал коллекцию софизмов — логических натяжек, — широко используя в качестве источника парламентские прения. К 1811 году он рассортировал их примерно на 50 категорий, озаглавленных, например, так: «Против нас — значит против правительства», «Аргумент к беспрецедентности», «Хорошо в теории, плохо на практике». (Единственное, в чем сходятся Бентам и Иммануил Кант, так это в том, что последнее суждение — образец логической натяжки: если что-то плохо на практике, то и в теории есть изъян.)

Бентам был первопроходцем науки, которая в последние годы добилась заметных успехов. Он бы оценил психологические исследования, демонстрирующие предвзятость восприятия (мы избирательно запоминаем то, что соответствует нашим убеждениям, а не то, что им противоречит), систематическую переоценку адекватности своей картины мира (эффект сверхуверенности), склонность живее откликаться на нужды одного конкретного человека, а не многих, о которых у нас есть только статистические данные.

Бентам не спешил издавать свой труд. Краткая версия появилась на французском в 1816 году, на английском — в 1824-м, но целиком работа оставалась в рукописи вплоть до нынешнего года, когда ее опубликовали в рамках долгосрочного проекта по изданию собрания сочинений Бентама под редакцией Филипа Шофильда из Университетского колледжа в Лондоне.

Некоторые описанные Бентамом софизмы распространены и сегодня, другие утратили свою актуальность. Противоречивость аргумента о «мудрости предков» можно сплошь и рядом наблюдать в текущей полемике об однополых браках. Любой, кто сколько-нибудь знаком с политическим дискурсом США, немедленно узнает и особую их разновидность, которую я бы назвал «мудрость отцов-основателей».

Еще один софизм, распространенный при жизни Бентама и не утративший актуальности в наши дни, назван им «Что? Новые должности?» Под «новыми должностями» он подразумевал трату государственных средств и рассматривал это высказывание как софизм, потому что автоматический отказ расходовать государственные средства не учитывает ту пользу, которую способны принести дополнительные сотрудники.

Впрочем, современный читатель гораздо чаще сталкивается с софизмами, которые сегодня широко используются в качестве аргументов даже в самой образованной и просвещенной среде. Один из них Бентам назвал парадоксально: «Софизм проповедника-анархиста, или Право человека».

Когда против тех или иных мер возражают на том основании, что они нарушают «право человека», или, как говорят сегодня, права человека, используется очень расплывчатое и общее понятие, чтобы положить конец любым попыткам разобраться в полезности предлагаемых шагов. Бентам допускает, что для сообщества может быть полезно, если закон наделяет людей определенными правами. Риск впасть в анархию возникает, по его мнению, из-за представления о неких правах, положенных человеку по умолчанию, независимо от закона. Там, где принцип практической пользы — утилитарности — требует вдумчивого изучения и логичной аргументации, защитники идеи прав, присущих человеку по умолчанию, с отвращением отметают и то и другое, тем самым провоцируя людей возмутиться и применить силу.

Бентамову критику «естественных прав» упоминают часто. Реже обсуждается то, что он называл «кандальным механизмом для потомков». Пример — Акт об унии Англии и Шотландии, требующий, чтобы все будущие короли Великобритании приносили клятву на верность Шотландской и Английской церкви. Если новые поколения считают себя связанными этим обязательством, то они, как полагает Бентам, порабощены давно умершими тиранами.

Доводы Бентама против стремления навязать свою волю потомкам применимы не только к союзу, породившему Соединенное Королевство, но и к тому, в результате которого образовались Соединенные Штаты: почему нынешнее поколение должно принимать на себя обязательства, налагаемые решением, принятым сотни лет назад? У тех, кто разрабатывал конституцию США, не было нашего многовекового опыта, который позволяет нам судить, способствует ли это решение «укреплению общественного блага».

Если да, мы обоснованно сохраним его в силе, но если нет, неужели у нас недостаточно власти и прав, чтобы изменить положения, имеющие силу только потому, что их когда-то сформулировали создатели конституции? А если достаточно, то почему большинство избирателей должны подчиняться нормам, осложняющим внесение поправок в конституцию?

В ситуации, когда два и более суверенных государства объединяются в одно, Бентама волнует вопрос о гарантиях, не позволяющих самому большому из них подмять под себя те, что поменьше. Учитывая, что, как считает Бентам, связать руки будущим поколениям невозможно, он уповает, что рано или поздно под единым управлением «два общества сольются в одно».

Общественная поддержка идеи независимости в Шотландии и Каталонии доказывает, что так происходит не всегда. Несомненно, Бентам признал бы, что в этом вопросе он ошибся. В конце концов, «преклонение перед авторитетом» он тоже критиковал как софизм.

АМЕРИКАНЦЫ С БОЛЬШИМ ПИЕТЕТОМ относятся к «мудрости отцов-основателей» — авторов конституции Соединенных Штатов. Хотя в ситуации, когда палате представителей удалось парализовать правительство — как минимум его второстепенные функции, — отцы-основатели выглядят довольно глупо.

Глубинная причина фискального кризиса — вера отцов-основателей в принцип разделения властей. С философской точки зрения этот принцип всегда оценивался неоднозначно.

Томас Гоббс, живший во время Английской революции, критиковал разделение властей, считая, что мира может добиться только сильное и единое центральное правительство. Джона Локка, с другой стороны, больше интересовало ограничение монархической власти, а разделение законодательной и исполнительной властей он рассматривал как единственный способ его добиться.

Победив то, что считали тиранией Георга III, американские революционеры стремились защитить свою новорожденную нацию от угрозы установления новых тираний. С этой целью они внесли в конституцию принцип разделения властей.

В результате ни президент США, ни члены кабинета не участвуют в законодательной работе, а законодательное большинство не вправе сместить их с должности. В то же время законодательная ветвь распоряжается бюджетом и правительственными займами. Потенциал для блокирования решений очевиден.

Казалось бы, если в США ни одно правительство пока не выродилось в тиранию, то это заслуга отцов-основателей. Но то же можно сказать и о правительстве Великобритании, хотя там нет конституционного разделения властей на законодательную и исполнительную, да и писаной конституции, в общем-то, тоже нет.

Не стали тираниями и бывшие британские колонии — Австралия, Новая Зеландия и Канада. Но, в отличие от Соединенных Штатов, премьер-министры и члены кабинета во всех этих странах входят в законодательные органы, и правительство сохраняет за собой свои места только при условии, что его поддерживает большинство в нижней (в Новой Зеландии — единственной) палате парламента. Если законодательный орган отказывает исполнительному в необходимом для правительственной работы финансировании, правительство распускается, и ему на смену приходит новое, иногда — в статусе временного, до положенных в таком случае досрочных выборов.

При таком принципиальном дефекте, заложенном в конституции США, удивительно не то, что нынешний кризис разразился, а то, что столкновения между законодательной и исполнительной ветвями не приводили к хаосу чаще. Последнее делает честь здравому смыслу большинства американских законодателей и их воле к компромиссу, хранящему страну, которой они служат, от серьезного вреда — точнее, хранившему до недавних пор.

Поправки в конституцию США должны быть ратифицированы тремя четвертями американских штатов, а это значит, что изменить ее так, чтобы исправить дефект, создающий почву для кризиса, пока нереально. Но есть еще один фактор, ответственный за невероятный уровень групповщины в сегодняшней политике США, и на него можно влиять и без пересмотра конституции. Чтобы лучше представить себе проблему, спросим себя: почему республиканцы, так массово голосовавшие в палате представителей за роспуск правительства, не боятся, что эта тактика, безусловно вредная для многих в глазах избирателей, лишит их электоральной поддержки?

Все дело в изощренном манипулировании границами округов, от которых избираются члены палаты, что гражданам других демократических стран представляется полной нелепостью. Это стало возможным, потому что за формирование округов отвечают государственные законодатели, то есть правящая партия может проводить границы округов любым выгодным для себя образом. В наше время большинство среди законодателей составляют республиканцы, что позволяет им выигрывать большинство мест в палате представителей, несмотря на отсутствие поддержки большинства американцев (на выборах в конгресс в 2012 году Демократическая партия получила по стране на 1,4 % больше голосов, чем Республиканская).

Манипулирование нарезкой американских электоральных округов означает не только что палата представителей больше не представляет население США в целом, но и что многие из ее членов вообще не рискуют потерять свое место в результате выборов. Настоящая угроза для члена палаты, особенно для республиканца, исходит прежде всего от более правых однопартийцев. Репутация умеренного может привести к поражению, но не от избирателей в целом, а в ходе внутрипартийной борьбы на этапе выдвижения, где явка среди наиболее ревностных сторонников Республиканской партии настолько выше, что их влияние на результат оказывается непропорционально большим.

Не так уж трудно представить себе, как здравомыслящие члены обеих партий заключают соглашение, основанное на общем понимании интересов Америки: договариваются создать независимую комиссию, которая честно установила бы границы всех избирательных округов палаты представителей. В конституции нет ничего, что могло бы этому помешать. Но при такой, как сейчас, политической поляризации в США это крайне маловероятно, как и внесение в конституцию поправки, не позволяющей палате представителей отказать правительству в необходимом для его работы финансировании.

КАК ГРАЖДАНИН АВСТРАЛИИ, я голосовал на прошлых федеральных выборах вместе с остальными 95 % зарегистрированных в Австралии избирателей. Эта цифра разительно отличается от аналогичного показателя в США, где на президентских выборах 2004 года явка едва превысила 60 %. На выборах в конгресс, которые приходятся на середину президентского срока, проголосовать обычно не ленятся до 40 % дееспособных американских избирателей.

У высокой явки в Австралии есть простое объяснение. В 1920 году, когда явка упала ниже 60 %, парламент сделал голосование обязательным. С тех пор, независимо от политического состава правительства, этот закон никто не пытался отменить, а опросы показывают, что его поддерживают 70 % населения.

Те из австралийцев, которые не ходили голосовать, получают письмо с вопросом, почему их не было. При отсутствии уважительной причины (болезнь, заграничная поездка) избирателю приходится заплатить небольшой штраф, но таких меньше 1 % имеющих право голоса.

Фактически избиратель обязан не отдать кому-то свой голос, а прийти к месту голосования, отметиться там и опустить в ящик бюллетень. Тайное голосование позволяет написать на бюллетене какую-нибудь ерунду или оставить его незаполненным. Но, хотя доля недействительных бюллетеней при обязательном голосовании немного выше, эта разница несравнима с разницей в явке на избирательные участки.

Обязательное голосование принято не только в Австралии. Еще раньше его ввели Бельгия и Аргентина, практикуется оно и в других странах, особенно латиноамериканских, хотя взыскания за уклонение и методы принуждения везде свои.

Поскольку во время австралийских выборов я находился в США, обязанность голосовать на меня не распространялась. У меня были причины надеяться на поражение консервативного правительства Джона Ховарда, но я не потому взял на себя труд все-таки найти возможность и проголосовать, — вероятность, что мой голос на что-то повлияет, стремилась к нулю (вполне предсказуемо, он и не повлиял).

Когда голосование — дело добровольное и крайне маловероятно, что голос одного конкретного человека способен что-то решить, то самых незначительных затрат — например, времени, чтобы пройтись до участка, постоять в очереди и опустить избирательный бюллетень, — достаточно, чтобы голосование показалось лишенным всякого смысла. Но когда эта логика овладевает умами, удерживая от голосования слишком многих, будущее страны, к неудовольствию большинства, оказывается в руках меньшинства.

Пример тому можно найти в новейшей истории выборов в Польше. В 2005 году на общенациональных выборах проголосовало от силы 40 % зарегистрированных избирателей — рекордно низкая явка для всего посткоммунистического периода с его свободными выборами. В результате премьер-министром стал Ярослав Качиньский при поддержке партийной коалиции, получившей в парламенте большинство, хотя представляли они только 6 из 30 миллионов зарегистрированных избирателей.

Когда всего через два года Качиньский снова пошел на выборы, стало ясно, что большинство не проголосовавших в 2005 году недовольны последствиями его политики. Явка выросла почти до 54 %, и особенно заметно — среди молодых и образованных избирателей. Правительство Качиньского потерпело полное поражение.

Если мы не хотим отдавать формирование правительства на откуп меньшинству, то обязаны добиваться как можно более высокой явки. Но, поскольку от каждого голоса в отдельности мало что зависит, нас одолевает искушение укрыться за чужими спинами и не утруждать себя голосованием в надежде, что и без нас хватает людей, чтобы обеспечить устойчивый демократический процесс и привести к власти правительство, действующее в интересах большинства.

Конечно, у каждого человека есть свои мотивы для голосования. Некоторые голосуют для собственного удовольствия, потому что это способ скоротать время, если больше нечем заняться. Другими руководит чувство гражданского долга, неподвластное разумным доводам о влиянии единичного бюллетеня на результат выборов.

Кто-то идет голосовать не затем, чтобы повлиять на результат, а как болельщик на футбол, чтобы поддержать свою команду. Или потому, что если не пойдет, то потеряет право жаловаться, когда выберут правительство, которое он не одобряет. Или, даже понимая, что вероятность того, что он повлияет на результат, равна одному к нескольким миллионам, считает его настолько важным, что и самый ничтожный шанс стоит в его глазах тех незначительных неудобств, которые волеизъявление доставит ему лично.

Но если этих соображений все-таки не хватает, чтобы привести избирателей на участки, единственная управа на желающих отсидеться в стороне — обязательное голосование. Если отказ от голосования обходится не слишком дорого, оно становится осознанным выбором, одновременно формируется социальная норма отношения к голосованию. Австралиец хочет, чтобы его заставляли голосовать. Он идет на участок охотно, потому что знает: все остальные тоже голосуют. Странам с тревожно низкой явкой имеет смысл присмотреться к этой модели.

АВСТРИЯ ВЫБРАЛА самый неподходящий момент, чтобы приговорить Дэвида Ирвинга к тюремному заключению за отрицание холокоста. Не меньше тридцати человек только что погибли в Сирии, Ливане, Афганистане, Ливии, Нигерии и других исламских странах в ходе протестов против карикатур на Мухаммеда. В этой ситуации приговор Ирвингу выглядит насмешкой над претензиями демократических стран на свободу слова как на одно из базовых человеческих прав.

С точки зрения логики невозможно оставлять за карикатуристами право высмеивать религиозных персонажей и при этом карать за отрицание холокоста как за преступление. Я считаю, что мы должны встать на сторону свободы высказывания. А значит, Дэвида Ирвинга необходимо отпустить.

Прежде чем меня обвинят в нежелании понять, насколько чувствительны жертвы холокоста или что собой представляет австрийский антисемитизм, я должен оговориться, что мой собственный отец — австрийский еврей. Мои родители успели бежать из Австрии, а бабушки и дедушки опоздали.

Все четверо были депортированы в польские и чешские гетто. Двоих отправили в Польшу, в Лодзь, где они и погибли, судя по всему, в газовых камерах в Хелмно. Один заболел и умер в перенаселенном гетто в Терезиенштадте. Выжила только бабушка по матери.

Поэтому никакого сочувствия к абсурдному заявлению Дэвида Ирвинга, отрицающего холокост (сейчас он признает, что был неправ), я не испытываю. Я поддерживаю Австрию в ее стремлении не допустить реставрации нацизма у себя в стране и где бы то ни было. Но чем послужит этому правому делу запрет на отрицание холокоста? Если есть безумцы, способные его не замечать, можно ли их переубедить, сажая в тюрьму тех, кто высказал такой взгляд? И напротив, не решат ли они, что людей сажают за убеждения, которые не в силах опровергнуть фактами и доводами?

В своем классическом сочинении «О свободе» в защиту свободы слова Джон Стюарт Милль писал, что, если те или иные воззрения «не подвергать исчерпывающему, постоянному и бесстрашному обсуждению», они превратятся из «живой истины» в «мертвую догму». Реальность холокоста должна оставаться живой истиной, и тем, кто сомневается в реальности немыслимых нацистских зверств, нужно предъявлять факты.

После Второй мировой войны, когда Австрийская республика с огромным трудом строила демократию, возможно, запрет на нацистскую пропаганду и идеологию имел смысл как временная мера. Но сегодня эта опасность осталась в далеком прошлом. Австрия — демократическая страна, член Евросоюза. Несмотря на периодическое обострение антииммигрантских и даже расистских настроений — что, к сожалению, случается не только в странах с фашистским прошлым, — реставрация нацизма Австрии сейчас не грозит.

Напротив, для демократического строя свобода слова — важнейшее условие: она должна распространяться и на те высказывания, которые остальные считают ложными, и даже на те, которые многие воспринимают как оскорбительные. Нам нужна возможность отрицать существование Бога и критиковать учения Иисуса, Моисея, Мухаммеда и Будды, изложенные в текстах, священных для миллионов людей. Без этой свободы человеческий прогресс упирается в принципиальный тупик.

Статья 10 Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод гласит: «Каждый имеет право свободно выражать свое мнение. Это право включает свободу придерживаться своего мнения и свободу получать и распространять информацию и идеи без какого-либо вмешательства со стороны государственных органов и независимо от государственных границ».

В соответствии с этим четко и ясно сформулированным принципом Австрия должна отменить закон об ответственности за отрицание холокоста. То же следует сделать и другим европейским странам с аналогичными законами — Германии, Франции, Италии и Польше, продолжая при этом как можно усерднее информировать своих граждан о реальности холокоста и разъяснять, почему расистская идеология, сделавшая его возможным, недопустима.

Законы против разжигания расовой, религиозной или этнической вражды в тех случаях, когда оно умышленно приводит или может с достаточной вероятностью привести к насилию или другим преступным действиям, — это совсем другое дело, такие нормы совместимы с защитой свободы высказывания любых, сколь угодно разных взглядов.

Но только после освобождения Дэвида Ирвинга европейцы получат право сказать исламским протестующим в лицо: «Мы применяем принцип свободы высказывания беспристрастно, независимо от того, кто оказался оскорбленной стороной: мусульмане, христиане, иудеи или кто-либо еще».

ГДЕ ДОЛЖНЫ ПРОХОДИТЬ границы свободы вероисповедания? Марианне Тиме, лидер Партии защиты животных в Нидерландах, предлагает свой ответ: «Свобода вероисповедания заканчивается там, где начинается страдание человека или животного».

Ее партия, единственная в парламенте, кто занимается правами животных, внесла проект закона о том, чтобы предназначенное к забою животное во всех случаях умерщвлялось в бессознательном состоянии. Против проекта единым фронтом выступили лидеры ислама и иудаизма, расценивающие его как угрозу свободе исповедания своей религии. Обе религиозные доктрины запрещают употреблять в пищу мясо животных, убитых в бессознательном состоянии.

Голландский парламент дал религиозным руководителям год, чтобы доказать, что методы забоя, предписанные их верой, причиняют животным не больше боли, чем забой предварительно оглушенных. Если они с этим не справятся, требование оглушать животных перед забоем станет законом.

Тем временем в Соединенных Штатах католические епископы объявили, что президент Барак Обама ущемляет их религиозные свободы, требуя от всех крупных работодателей, в том числе и от католических больниц и университетов, обеспечивать работников медицинской страховкой, покрывающей в числе прочего контрацепцию. А израильские крайние ортодоксы, толкующие некоторые законы иудаизма как запрет мужчинам касаться всех женщин, кроме родственниц и жены, требуют от правительства ввести мужские и женские зоны в автобусах и отказаться от планов распространить обязательную службу в армии на тех, кто до сих пор не подлежал призыву: студентов дневных отделений, изучающих религию (в 2010 году их насчитывалось 63 000 человек).

Когда людям не дают отправлять свои религиозные обряды, — например, когда закон запрещает те или иные формы богослужения, — это, бесспорно, ущемляет свободу вероисповедания. Религиозные преследования были обычным делом в прошлые века, а в некоторых странах продолжаются и по сей день.

Но запрет на ритуальный забой животных не мешает ни иудеям, ни мусульманам проводить богослужения и обряды. Во время прений по законопроекту Партии защиты животных главный раввин Нидерландов Биньямин Якобс заявил парламентариям: «Если в Нидерландах исчезнут специалисты по ритуальному забою скота, мы перестанем есть мясо». Безусловно, это лучшее, что может сделать верующий, если его религия требует забивать животных менее гуманным, чем позволяют современные технологии, способом.

Ни ислам, ни иудаизм не предписывают мясоедения. И я не стал бы требовать от иудеев и мусульман большего, чем вот уже 40 лет требую от самого себя по этическим соображениям.

Законопроекты нередко пытаются блокировать под предлогом защиты религиозных свобод. Ограничив их легитимность сферой отправления обрядов, мы разрешили бы и многие другие споры, предметом которых объявлена свобода вероисповедания. Например, право мужчин и женщин занимать в автобусе любые места не нарушает свободу вероисповедания ортодоксальных иудеев, потому что иудейский закон никого не обязывает пользоваться общественным транспортом. Это просто одно из житейских удобств, без которого можно обойтись, — и кстати, любой ортодоксальный иудей должен признать, что религиозные законы направлены в целом не на то, чтобы сделать его жизнь комфортнее.

Точно так же требование администрации Обамы обеспечить страховое покрытие контрацепции не мешает католикам исповедовать свою религию. Католицизм не предписывает своим приверженцам руководить больницами и университетами. (Правительство уже освободило от этого требования приходы и диоцезы, проведя таким образом четкую грань между институтами ключевыми для свободы вероисповедания и второстепенными.)

Совершенно понятно нежелание католической церкви сдавать позиции, которые она занимает в широкой сети клиник и университетов. Я полагаю, что ей бы следовало пересмотреть свое отношение к совместимости страховки, покрывающей контрацепцию, со своим учением. Но если церковь решит иначе и уступит клиники и университеты организациям, готовым такую страховку предоставить, католики все равно сохранят возможность совершать богослужения и следовать своим доктринам.

Освобождение от воинской обязанности по религиозным мотивам может оказаться проблемой посложнее, потому что некоторые религии проповедуют пацифизм. Обычно она решается с помощью альтернативной службы, не менее трудной и ответственной, чем военная (чтобы такие религии не привлекали последователей одним только этим послаблением), но не требующей ни сражаться, ни убивать.

Но опять же иудаизм пацифизма не проповедует, так что свободе его исповедовать ничто не угрожает. Крайние ортодоксы требуют освободить своих приверженцев от воинской обязанности, чтобы они могли употребить это время на изучение Торы, утверждая, что это не менее важно для блага Израиля, чем служба в армии. Таким образом, возможность альтернативной службы этой проблемы не решает, если только не свести службу к изучению все той же Торы. Но светское большинство страны совершенно не обязано соглашаться, что десятки тысяч ученых-ортодоксов, изучающих Тору, приносят пользу всему Израилю. И уж конечно это занятие не отнимает столько сил, сколько служба в армии.

Не каждое противоречие между государством и религией легко разрешить. Но во всех трех случаях, порождающих сегодня горячую полемику в заинтересованных странах, речь на самом деле идет не о свободе вероисповедания — очевидно, что этим доводом часто злоупотребляют.

P. S. Хотя нижняя палата парламента Нидерландов постановила полностью запретить ритуальный забой животных, верхняя палата отказалась ратифицировать закон. Правительство вышло из положения с помощью характерного голландского компромисса: ритуальный забой сохраняется, но в присутствии ветеринара, который должен оглушить животное, если оно остается в сознании дольше 40 секунд с момента перерезания горла.

В 2014 году Верховный суд США постановил, что требования Закона о доступном медицинском обслуживании в части обязательного страхового покрытия контрацепции нарушают свободу вероисповедания в отношении коммерческих, управляемых узким кругом лиц корпораций, работающих в соответствии с религиозными принципами. На католические больницы это решение не распространяется, но в ноябре 2015 года Верховный суд согласился рассмотреть новые претензии к требованию о страховом покрытии контрацепции, с которыми выступила конгрегация Малых сестер бедняков. На момент, когда я пишу это эссе, суд еще не вынес решения.

В Израиле Верховный суд признал противозаконным принуждать женщин садиться в автобусе на специально отведенные места; на многих автобусных маршрутах в местах компактного проживания ортодоксальных иудеев они сохраняются на «добровольной» основе. Насколько выбор такого места действительно доброволен, большой вопрос, потому что были случаи, когда женщины, не желавшие ехать в автобусе на «женских местах», подвергались травле, а мужчины-ортодоксы держали двери, чтобы автобус не мог двинуться дальше.

В СВОИХ НАШУМЕВШИХ ВОСПОМИНАНИЯХ о Джордже Буше бывший президентский спичрайтер Дэвид Фрам рассказывает, что его босс «презирал политическое вранье по мелочам». Мы, в частности, прочитали, что, записывая речь для завтрашнего радиоэфира, он мог начать читать: «Сегодня я в Калифорнии…» — и тут же воскликнуть с негодованием: «Но я же не в Калифорнии!» Фрам видел в этом педантизм, пусть несколько избыточный, но очень по-человечески для президента показательный, и считал, что «страна могла быть уверена, что администрация Буша не лжет и не жульничает».

Каким заблуждением звучат сегодня его слова!

Возможно, Буш, мысля буквально, полагал, что произнести: «Я в Калифорнии», записывая речь в Вашингтоне, — недопустимый обман. Но он так и не увидел ничего принципиально дурного в том, чтобы ввести в заблуждение свою страну и весь мир относительно иракского оружия массового поражения. Мы наблюдали, как Белый дом выстроил всю стратегию войны в Ираке вокруг некоего крайне тенденциозного досье, а Буш выступал с заявлениями о том, что Ирак пытается купить в Африке уран, хотя и он, и его администрация знали, что это весьма спорное, если не ложное утверждение.

Когда прозвучали вопросы, как можно было включать заявление об уране в ежегодное послание президента конгрессу, и советник по национальной безопасности Кондолиза Райс, и министр обороны Дональд Рамсфельд возразили, что оно не было ложью. Их аргументация доказывала, что они, как и президент, по-детски буквально представляли себе, что такое ложь.

Буш сказал дословно следующее: «Как узнало британское правительство, недавно Саддам Хусейн искал возможность закупить в Африке значительный объем урана». Такая формулировка была продиктована поправками ЦРУ к изначальной версии, где просто говорилось, что Саддам Хусейн недавно искал возможность закупить в Африке уран. Сотрудник Белого дома, обсуждавший этот вопрос с ЦРУ, предложил перефразировать текст так, чтобы он содержал ссылку на британцев, сообщивших о попытке Саддама купить в Африке уран.

Таким образом, формально заявление соответствовало действительности: британцы действительно об этом сообщали. И все же оно вводило общественность в заблуждение, поскольку ЦРУ предупредило Великобританию, что эта информация ненадежна. Райс и Рамсфельд утверждали, что выступление верно передавало британскую информацию. По словам Райс, «заявление Буша было правдивым, британское правительство действительно говорило об этом». Рамсфельд же назвал заявление Буша «технически правдивым».

Но слова Буша даже и в самом буквальном смысле действительности не соответствовали. Буш не сказал, что британцы «сообщили» о попытках Ирака купить в Африке уран, он сказал, что они об этом «узнали». Когда мы говорим, что кто-то что-то «узнал», то подразумеваем, что «узнанное» имело место. Допустим, Великобритания заявила, что Саддам Хусейн — человек миролюбивый и готов установить в своей стране демократию. Использовал бы Буш слово «узнали», пересказывая такое известие?

Вне связи с этими беспомощными попытками придать словам Буша статус «технически правдивых», к ним есть и более серьезные претензии. Даже если его заявление было «технически правдивым», оно все равно имело целью ввести мир в заблуждение — заставить думать, что Ирак пытался купить в Африке уран. Буш и его аппарат имели все основания считать, что это не так.

Когда фраза Буша оказалась в центре общественного внимания, он отреагировал в присущей ему манере: проявил внимание к мелочам и полную аморальность по существу дела. Человек, понимающий моральную уязвимость такого серьезного шага, как объявление войны на основании недостоверной информации, наверняка принял бы адекватные меры. Он бы нашел способ объяснить американскому обществу, что произошла ошибка и что, кто бы ни нес за нее ответственность, его ожидают последствия, обычные для государственного чиновника высокого ранга, допустившего, в лучшем случае, серьезный промах при оценке информации.

Ничего этого Буш не сделал. Когда дело получило огласку, он предпочел клеймить своих критиков как «ревизионистов истории» и уходить от вопросов о достоверности предоставленной им информации, повторяя, что устранение Саддама — это положительный результат. Затем он заявил, что его речь утвердило ЦРУ, что снимает с него всякую ответственность. Ответственность за недостоверный фрагмент президентской речи взял на себя директор ЦРУ Джордж Тенет, после чего Буш сообщил, что полностью полагался тогда на Тенета и считает вопрос исчерпанным.

Вера в честность Буша заставила многих избирателей на выборах 2000 года предпочесть его Альберту Гору. 80 % тех, кто считает «честность» фактором важным, определяющим выбор между кандидатами, сказали, что проголосовали за Буша. Этих избирателей возмутили не только сексуальные отношения Клинтона со стажером Белого дома Моникой Левински, но и то, что он о них лгал.

Да, он лгал о своих сексуальных похождениях, и да, это было дурно. Но его ложь хотя бы не втянула США в войну, стоившую тысяч жизней, тогда как Буш с его чересчур буквальным пониманием честности оказался способен на нечестность в более глубоком смысле слова и с гораздо более тяжелыми моральными последствиями.

НОРМАЛЬНО ЛИ, что правительство может лишить вас гражданства?

С 1918 года правительство Великобритании имеет законное право лишить гражданства натурализованного британца. Впрочем, до террористической атаки на лондонскую систему общественного транспорта в 2005 году оно редко пользовалось этим правом. Зато после теракта по настоящий момент гражданства были лишены 42 человека, из них 20 — только в 2013 году. Министр внутренних дел Тереза Мэй назвала гражданство «привилегией, а не правом».

Из этих сорока двух у большинства было двойное гражданство. Но не у Мохамеда Сакра. Его родители переехали в Великобританию из Египта, но египетского гражданства он не имеет. Таким образом, отняв у него паспорт, британское правительство сделало его человеком без гражданства.

Сакр обжаловал это решение из Сомали, где он сейчас живет. Основания у него были веские, поскольку с тех пор Верховный суд Великобритании по другому случаю вынес постановление, что государство не имеет права оставлять человека без гражданства. Тем не менее Сакр отозвал свою апелляцию, судя по всему опасаясь, что его разговоры по мобильной связи позволят внешней разведке США установить его местонахождение. Через несколько месяцев, по-прежнему находясь в Сомали, он был убит в ходе американской атаки дронов.

Отчасти из-за опасений, что возвращение в страну обладателей британских паспортов, участвующих в военных действиях в Сирии, увеличивает террористическую угрозу, правительство недавно внесло законопроект, позволяющий лишать гражданства натурализованных британцев, подозреваемых в участии в терроризме, даже если в результате они становятся лицами без гражданства. (С начала года более 40 граждан Великобритании арестованы по подозрению в участии в военных действиях в Сирии.)

В январе палата общин одобрила этот закон, но палата лордов в апреле проголосовала за передачу его объединенному парламентскому комитету для более внимательного изучения.

В Соединенных Штатах основания для лишения гражданства немногочисленны: подлог при подаче заявления о предоставлении гражданства и служба в вооруженных силах другой страны. На мой взгляд, участие во враждебной Соединенным Штатам террористической организации еще хуже, чем служба в иностранной армии, поскольку террористические организации, как правило, выбирают в качестве мишени гражданское население.

Но есть одно важное отличие: предполагается, что те, кто идет на военную службу в другой стране, теряя при этом американское гражданство, могут стать гражданами страны, за которую сражаются. А террористические организации формально не принадлежат ни к одному государству.

Конвенция ООН от 1961 года о сокращении безгражданства, которую подписала и Великобритания, позволяет государству объявить своего гражданина лицом без гражданства, если в установленном правовом порядке доказано, что он совершил нечто «враждебное жизненным интересам своей страны». Новая норма, которую сейчас рассматривает британский парламент, не требует ни судебной, ни общественной валидации утверждения, что чье-то присутствие в стране не способствует ее общественному благу.

Если лицо, лишенное гражданства, обжалует такое решение, правительство не обязано раскрывать ему, на какую доказательную базу оно опиралось. И хотя все правительства в таких случаях иногда ошибаются, судьи или суды не получат и не смогут оценить доказательную базу принятого решения. Еще большую тревогу вызывает потенциальная возможность сознательного злоупотребления этой властью, чтобы избавляться от тех граждан, чье присутствие в стране попросту неудобно для властей.

Этот риск — веский довод в пользу такой апелляционной системы, которая могла бы досконально и непредвзято изучать решения о лишении гражданства. Но правительства возражают, что, предоставив доступ к доказательной базе лицу, подозреваемому в связах с террористической организацией, можно раскрыть источники данных и методы внешней разведки и таким образом поставить под удар национальную безопасность.

Возможность лишить человека гражданства, не предъявляя публично никаких доказательств, сама по себе способна подтолкнуть государство к использованию этого пути вместо ареста подозреваемых и расследования. Однако лишение гражданства не обезвреживает предполагаемого террориста, он остается на свободе и может совершать теракты в любых других местах, если только его не убьют, как Сакра.

Более фундаментальный вопрос, который поднимает новый британский законопроект, — вопрос о необходимом балансе между правами индивида, в том числе правом на гражданство, и общественным благом. Допустим, что в 19 из каждых 20 случаев, лишая гражданства подозреваемых в терроризме, государство не ошибается. Но даже тогда, по совокупности решений, принятых правительством Великобритании в 2013 году, без гражданства с высокой вероятностью остался кто-то невиновный из числа натурализованных британцев. Это большая несправедливость.

Но предположим, что тем девятнадцати, обоснованно заподозренным в терроризме, удалось вернуться в Великобританию, и один из них осуществил теракт вроде взрывов в лондонском транспорте, в которых погибли 52 невинных человека (и четыре террориста). Перед лицом такой бойни трудно защищать права индивида как абсолютную ценность. Что лучше: чтобы один невинный незаслуженно стал лицом без гражданства или чтобы 52 человека погибли, а многие другие получили ранения?

Тот факт, что теракт приносит гораздо больше вреда, игнорировать невозможно. Но когда демократическое правительство отнимает паспорта, превращая людей в лиц без гражданства, прецедентом могут воспользоваться авторитарные режимы, чтобы избавляться от диссидентов, высылая их из страны. Так бывший Советский Союз поступил, в числе прочих, с поэтом Иосифом Бродским, будущим лауреатом Нобелевской премии. Пока у человека нет возможности стать гражданином мира, лучше было бы придерживаться правила, что никого нельзя лишить гражданства иначе как в результате судебных слушаний.

СПАСИБО ЭДВАРДУ СНОУДЕНУ, теперь я знаю, что Агентство национальной безопасности США за мной следит. Оно использует Google, Facebook, Verizon, других интернет-провайдеров и коммуникационные компании, чтобы собирать колоссальный объем цифровой информации, в которой где-то, без сомнения, есть и мои данные: электронные адреса, вызовы по мобильной связи, платежи банковскими картами.

Я не гражданин Соединенных Штатов, так что все это совершенно законно. Но даже будь я американцем, не исключено, что обо мне тоже накопилось бы достаточно информации, хотя и не в результате целенаправленной слежки.

Есть ли у меня основания возмущаться таким вторжением в мою частную жизнь? Действительно ли я живу в антиутопии Оруэлла «1984», просто запоздавшей на три десятка лет? Следит ли за мною Старший Брат?

Ничего такого я не чувствую. Ситуация, какой я вижу ее в данный момент, оставляет меня безразличным. Вряд ли кто-то полезет читать мою электронную переписку или подслушивать, о чем я говорю по скайпу. Сам объем собираемой Агентством национальной безопасности информации делает это нереальным.

Со всеми этими данными работают не люди, а компьютерные программы, в поисках паттернов, связанных с подозрительной деятельностью, которая, как надеются аналитики разведки, выведет их на террористов. Сам процесс мало чем отличается от сбора и анализа данных, которым сплошь и рядом занимаются корпорации, чтобы более эффективно таргетировать свою рекламу или выдавать как можно более актуальную информацию по поисковому запросу.

Дело не в том, какую информацию правительство или бизнес собирает, а в том, что они с нею собираются делать. Я бы действительно возмутился, если бы, например, американское правительство дало повод для подозрений, что оно использует личную информацию, к которой имеет доступ, чтобы шантажом вынудить иностранных политиков поступать в интересах США, или если бы личную информацию сливали газетам в попытке опорочить критиков американской политики. Вот это и правда было бы скандалом.

Но пока ничего подобного не происходит и предохранительные механизмы работают. Чтобы так было и впредь, остается только один вопрос: так ли уж надежно защищают нас от терроризма все эти колоссальные усилия по сбору данных и насколько окупается сам процесс? Как утверждает Агентство национальной безопасности, слежка в коммуникациях за период с 2001 года позволила предотвратить 50 терактов. Я не знаю, много это или мало и нельзя ли было предотвратить их как-то иначе.

Окупаемость слежки, соотношение цены и качества оценить еще труднее. В 2010 году The Washington Post опубликовала масштабный материал под названием «Америка, совершенно секретно». За два года расследований с участием больше десятка журналистов газета пришла к выводу, что никто не знает ни во что обходится деятельность американской разведки, ни сколько в ней сотрудников.

На момент публикации, по данным газеты, допуск к «совершенно секретной» информации имели 854 тысячи человек. Сейчас эта цифра достигла 1,4 миллиона. (Само количество заставляет задуматься о неизбежных злоупотреблениях доступом к личным данным для шантажа или в каких-либо еще корыстных целях.)

Но как бы мы ни относились к самой программе слежки, американское правительство отреагировало на утечку информации о ней слишком болезненно. Оно лишило Сноудена американского гражданства и разослало другим правительствам официальные просьбы ни под каким видом не предоставлять Сноудену политического убежища, если он его попросит. И что самое поразительное, США, похоже, приложили руку к отказу Франции, Испании, Италии и Португалии предоставить воздушный коридор самолету президента Боливии Эво Моралеса, когда он возвращался из Москвы, на том основании, что на борту может находиться Сноуден. Моралесу пришлось приземлиться в Вене, к негодованию латиноамериканских лидеров, расценивших это как оскорбление своего достоинства.

Официальным оплотам демократии не мешало бы хорошенько думать, прежде чем преследовать таких людей, как Джулиан Ассанж, Брэдли Мэннинг или Сноуден. Если мы считаем, что демократия — это хорошо, значит, должны одобрять и желание общества знать как можно больше о том, чем занимается избранное им правительство. По словам Сноудена, он раскрывал информацию, потому что «общество должно само решать, правомерные это программы и политика или неправомерные».

Тут он прав. Как прикажете демократической стране решать, нужна ей государственная слежка в формате программы Агентства национальной безопасности или нет, если она понятия не имеет, что такая программа существует? По существу, утечка, организованная Сноуденом, прежде всего выявила, что директор разведуправления Джеймс Клэппер ввел конгресс в заблуждение, когда в марте на слушаниях комиссии сената по делам разведки рассказывал, какими методами ведется наблюдение по программе Агентства национальной безопасности.

Публикуя совместно с The Guardian материалы, предоставленные Сноуденом, The Washington Post спросила американцев, поддерживают ли они программу сбора разведданных. Около 58 % опрошенных ее поддерживали. Но тот же опрос показал, что лишь 43 % респондентов одобряют преследование Сноудена за то, что он предал ее огласке, в то время как 48 % высказались против.

Кроме того, по данным опроса, 65 % поддерживают идею публичных слушаний по программе наблюдений Агентства национальной безопасности в конгрессе США. Если это произойдет, разоблачения, сделанные Сноуденом, радикально повысят нашу информированность.

ГИТЛЕР И СТАЛИН были кровавыми диктаторами, человекоубийцами колоссального масштаба. Ни в сегодняшнем Берлине, ни вообще в Германии статую Гитлера представить невозможно. А вот статуи Сталина сейчас восстанавливают в некоторых городах его родной Грузии, а еще одну собираются воздвигнуть в Москве как часть мемориала всем советским вождям.

Эта разница подходов не привязана к границам стран, где правили эти люди. В Соединенных Штатах в Национальном мемориале в Виргинии, посвященном Дню Д (высадке в Нормандии), есть и бюст Сталина. В Нью-Йорке я недавно обедал в русском ресторане, декорированном повседневной советской атрибутикой, с официантками в советской военной форме и большим портретом Сталина в окружении других советских вождей. Есть в Нью-Йорке и бар «КГБ». Однако, насколько я знаю, никаких ресторанов нацистской тематики в Нью-Йорке нет, как нет и бара «Гестапо» или «СС».

Почему же Сталин оказался относительно более приемлемым, чем Гитлер?

Месяц назад на пресс-конференции президент России Владимир Путин попытался это объяснить. На вопрос о планах установить в Москве статую Сталина он привел в пример Оливера Кромвеля, вождя сторонников парламента в Английской гражданской войне XVII века, и спросил: «Вот чем особенно так отличается Кромвель от Сталина?» А затем сам себе ответил: «Да ничем» и перевел разговор на Кромвеля, отозвавшись о нем как об «очень коварном мужике», который «для Великобритании сыграл неоднозначную роль». (Статуя Кромвеля стоит в Лондоне напротив здания палаты общин.)

«Неоднозначный» было бы подходящим словом, если говорить об этичности поступков Кромвеля. Он много сделал для развития парламентаризма в Англии, положил конец гражданской войне, до некоторой степени допускал веротерпимость, но он же поддержал суд над Карлом I и его казнь и с бесчеловечной жестокостью покорил Ирландию из-за мифической угрозы альянса между ирландскими католиками и английскими роялистами.

Но Сталин, в отличие от Кромвеля, виновен в смерти огромной массы гражданского населения, ни в каких военных действиях не участвовавшего. Как пишет Тимоти Снайдер, автор «Кровавых земель» (Bloodlands), 2–3 миллиона человек погибли в ГУЛАГе и около миллиона были расстреляны во время Большого террора в конце 1930-х. Еще 5 миллионов умерли от голода 1930–1933 годов, из них 3,3 миллиона украинцев. Их гибель была результатом целенаправленной политики истребления крестьян определенной национальности или относительно зажиточных «кулаков».

В число жертв Сталина, которое приводит Снайдер, не вошли те, кому удалось выжить в трудовых лагерях или в ссылке в малопригодные для жизни регионы. Они добавляют к списку жертв сталинской тирании еще порядка 25 миллионов человек. Общее число смертей, которые Снайдер приписывает Сталину, ниже обычной оценки в 20 миллионов, принятой до того, как историки получили доступ к советским архивам. И все же это число чудовищно велико и по размерам сопоставимо с числом жертв нацизма.

К тому же, судя по данным из советских архивов, нельзя считать преступления нацистов более чудовищными на том основании, что они выбирали жертвы по расовому или этническому признаку. Некоторые из своих жертв Сталин выбирал по тому же принципу — не только украинцев, но и представителей этнических меньшинств, тесно связанных с соплеменниками за границами Советского Союза. Преследовали при Сталине и евреев — их число в списке жертв также непропорционально велико.

У Сталина не было газовых камер, и, возможно, им двигало не стремление к геноциду, а задача запугать и подавить реальную и воображаемую оппозицию. Это ни в коей мере не оправдывает огромное количество убитых и лишенных свободы.

Если и есть в этическом послужном списке Сталина неоднозначность, то, возможно, лишь потому, что идея коммунизма задевает у нас в душе какие-то струны — благородный порыв к равенству для всех и к миру без нищеты. В нацизме никакого всеобъемлющего порыва к высокому нет, и даже если номинально декларировалась забота об общем благе, она ограничивалась благом для одной-единственной расы и питалась ненавистью и презрением к другим этническим группам.

Впрочем, коммунизм при Сталине оказался диаметрально противоположным эгалитаризму: он наделял немногих абсолютной властью, а большинству вообще отказывал в правах. Защитники его репутации приписывают ему заслугу избавления от нищеты миллионов людей, хотя эти миллионы можно было спасти от нищеты и не лишая миллионы других жизни или свободы.

Многие доказывают величие Сталина, ссылаясь на его роль в разгроме нацизма и в конечном счете в победе над Гитлером. Но сталинская зачистка армейского командования в период Большого террора критически ослабила Красную армию, подписание нацистско-советского пакта о ненападении в 1939 году вымостило дорогу Второй мировой войне, а нежелание замечать нацистскую угрозу в 1941-м привело к тому, что гитлеровское вторжение застало Советский Союз врасплох, неподготовленным к сопротивлению.

Действительно, Сталин привел страну к победе в войне и к статусу одной из крупнейших глобальных сил, которым она не обладала прежде и который утратила теперь. Гитлер, напротив, оставил страну в руинах, захваченной и раздробленной.

Отождествляя себя со своей страной, люди обычно ищут тех, кто правил ею в момент ее наивысшего могущества. Возможно, именно поэтому москвичам больше хочется видеть у себя статую Сталина, чем берлинцам — Гитлера. Хотя и это лишь отчасти объясняет столь различное отношение к двум массовым убийцам. Советский ресторан и бар «КГБ» в Нью-Йорке по-прежнему вызывают у меня глубокое недоумение.

В ПРОШЛОМ МЕСЯЦЕ прямо посреди моего занятия по практической этике несколько студентов встали и ушли. Они были в числе сотен других, кто присоединился к протесту, организованному Лигой черного правосудия. Это одна из многочисленных студенческих организаций, возникающих сейчас по всей Америке в ответ на роковые выстрелы в Майкла Брауна в Фергюсоне, штат Миссури, и последовавшие убийства полицейскими безоружных афроамериканцев.

Позже в тот же день члены Лиги захватили офис президента Принстонского университета Кристофера Эйсгрубера и заявили, что не уйдут, пока их требования не будут удовлетворены.

В список требований входили «тренинги культурных навыков» и для преподавательского, и для технического персонала, обязательные занятия для всех студентов по истории маргинализованных народов и организация в кампусе «пространства слияния культур», посвященного главным образом культуре афроамериканцев.

Но общенациональный резонанс вызвало требование переименовать Школу общественных и международных отношений имени Вудро Вильсона и Вильсоновский колледж. Лига также потребовала убрать настенную роспись в столовой с изображением Вильсона. Почести Вильсону, заявила Лига, оскорбляют студентов-афроамериканцев, потому что он был расистом.

Вильсон придерживался прогрессивных взглядов во внутренней политике и идеалистических во внешней. При нем были приняты законы, запрещавшие детский труд и расширявшие права рабочих, он реформировал законы о банковском деле, бросив вызов монополиям. Во времена, когда еще была свежа память о Первой мировой войне, он требовал, чтобы внешняя политика руководствовалась моральными ценностями, защищал демократию и право наций Европы на самоопределение.

Но в отношении афроамериканцев его политика была реакционной. Став в 1913 году президентом, он унаследовал федеральное правительство, в котором работало много афроамериканцев, некоторые на управленческих должностях среднего уровня, бок о бок с белыми. При нем в употребление снова вошли отмененные в конце Гражданской войны раздельные рабочие места и туалетные комнаты. Чернокожих администраторов переводили на менее квалифицированную работу. Когда делегация афроамериканцев пришла к нему с протестом, он предложил им рассматривать сегрегацию как преимущество.

Имя Вильсона встречается в Принстоне повсеместно, не только потому, что это один из самых известных его выпускников (и единственный, получивший Нобелевскую премию мира). Дело еще и в том, что, прежде чем стать президентом США, он был президентом Принстона, и, как сказала Энн Мари Слотер, бывший декан Школы имени Вудро Вильсона, человеком, который «пожалуй, больше всех способствовал тому, чтобы превратить [Принстон] из теплицы для юных джентльменов в университет, где действительно занимаются наукой».

В мире Вильсон знаменит «Четырнадцатью пунктами», которые он предложил положить в основу мирного договора, подводящего итог Первой мировой войны. Он отстаивал автономию народов Австро-Венгрии и Османской империи, а также независимость Польши. Неудивительно, что в Варшаве есть площадь Вудро Вильсона, что в его честь назван центральный вокзал Праги и что в двух столицах — Праге и Братиславе — есть улицы Вильсона.

Среди прочего в «Четырнадцать пунктов» входил призыв к открытым встречам — никаких закулисных сговоров о том, как перекроить послевоенную территорию, — и к ослаблению торговых барьеров. Но, пожалуй, важнее всего оказалось предложение учредить «всеобщую ассоциацию наций… в целях взаимного гарантирования политической независимости и территориальной целостности стран, как больших, так и малых».

Этот призыв привел к созданию Лиги Наций, предшественницы ООН, с центральным офисом, с 1920 до 1936 года располагавшимся в Пале-Вильсон в Женеве. Так это здание называется по сей день и сегодня служит офисом верховного комиссара ООН по правам человека.

История полна серьезно ошибавшихся людей, которые творили великие дела. Соединенным Штатам достаточно взглянуть на своих отцов-основателей — рабовладельцев и первых президентов Джорджа Вашингтона, Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона. В их защиту можно сказать, что, в отличие от Вильсона, они были по меньшей мере не хуже, чем требовали стандарты их времени. Но достаточно ли этого, чтобы чтить их память?

Нет, решили в одной из новоорлеанских школ. Совет директоров постановил, что школа не может носить имя рабовладельца, и переименовали начальную школу имени Джорджа Вашингтона в честь афроамериканского хирурга, который боролся против сегрегации при переливании крови. Может быть, пора пересмотреть и название столицы страны?

В книге «Политика вуалирования в либеральных демократических странах» (Veil Politics in Liberal Democratic States) Аджуме Винго говорит о том, как «политическая вуаль» придает политической системе обаяние и блеск, скрывая подробности и создавая идеализированный образ. То же происходит и с великими (и с не слишком великими) политическими лидерами, когда они становятся знаковыми персонажами, символами гражданских добродетелей.

Но по мере того как меняются наши моральные стандарты, актуальными оказываются то одни, то другие черты и заслуги исторических деятелей и символы обретают новое прочтение. Когда в 1948 году Школа общественных и международных отношений была названа в честь Вильсона, до знаменитой автобусной поездки Розы Паркс оставалось еще семь лет и против сегрегации на американском Юге никто не возражал. Сейчас подобное уже немыслимо. Таким образом, расизм Вильсона приобретает дополнительный вес, а он сам больше не может служить символом ценностей, которые Принстонский университет исповедует сегодня.

Значение Вильсона для университета, США и всего мира невозможно стереть из исторической памяти, да это и не нужно. Надо признать его в такой форме, которая готовила бы почву для вдумчивого разговора о меняющихся ценностях и позволила оценить как бесспорные достижения Вильсона, так и его вклад в расистскую политику и практику Америки.

Важным итогом подобного разговора в Принстоне должно стать новое понимание фигуры Вильсона и среди студентов, и среди преподавателей как неоднозначной личности, оставившей глубокий след в университетской истории. (Лично я только выиграл: я 16 лет преподаю в Принстоне, а некоторыми внешнеполитическими подходами Вильсона восхищаюсь и дольше, но о его расизме узнал только от Лиги.) Допускаю, что в итоге обсуждения мы поймем, что, нося имя Вильсона, колледж или школа посылают ложный сигнал и искажают ценности, которые сами же исповедуют.

КОЛИЧЕСТВО МИГРАНТОВ, добравшихся до границ Евросоюза в июле, третий месяц подряд бьет рекорды, превысив 100 тысяч человек. В Грецию только за одну неделю августа прибыла 21 тысяча мигрантов. Туристы, отдыхающие на греческих островах, жаловались, что ехали в отпуск, а попали в самую гущу лагерей для беженцев.

Но у миграционного кризиса есть последствия и посерьезнее. На прошлой неделе австрийские власти обнаружили недалеко от Вены брошенный венгерский грузовик с полуразложившимися телами 71 мигранта. 2500 с лишним человек утонули в этом году в Средиземном море — в основном при попытке доплыть в Италию из Северной Африки.

Те из мигрантов, кому удалось достичь Франции, живут в палатках близ Кале и ждут случая бежать в Англию через туннель под Ла-Маншем в вагоне товарного поезда. Они также нередко гибнут, сорвавшись с поезда или попав под колеса.

И все же в Европе пока не так много беженцев, как в некоторых других регионах. Из европейских стран больше всего просьб предоставить убежище получает Германия, но и ее шесть беженцев на тысячу населения — это в три раза меньше, чем 21 беженец на тысячу в Турции, что, в свою очередь, несопоставимо меньше, чем 232 на тысячу в Ливане.

По оценке Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев, в 2014 году в мире насчитывалось 59,5 миллиона насильственно перемещенных лиц — рекордная цифра по сравнению со всеми известными прежде. Из них 1,8 миллиона подали заявления о предоставлении убежища и ждали решения, 19,5 миллиона были беженцами, остальные — вынужденными переселенцами внутри собственных стран.

Основной поток беженцев идет из Сирии, Афганистана и Сомали, но многие бегут и из Ливии, Эритреи, Центральноафриканской Республики, Южного Судана, Нигерии и Демократической Республики Конго. Из Азии в этот поток недавно начали вливаться рохинджа — преследуемое мусульманское меньшинство из Мьянмы.

Невозможно ставить этим людям в вину, что они стремятся прочь из своих раздираемых конфликтами, нищих стран и ищут лучшей жизни в других краях. Мы бы на их месте сделали то же самое. Но наверняка существует какой-то другой, лучший способ помочь им в их беде.

Некоторые смелые мыслители продвигают идею мира с открытыми границами, утверждая, что это повысило бы и глобальную производительность, и среднемировой уровень счастья. (См., например, http://openborders.info.) К сожалению, они не принимают в расчет прискорбную склонность нашего биологического вида к ксенофобии — чтобы в ней убедиться, достаточно посмотреть на взрывной рост популярности в Европе крайне правых партий.

Совершенно очевидно, что в обозримом будущем ни одно правительство не откроет своих границ всем желающим. Наблюдаем мы как раз противоположное: Сербия и Венгрия строят заграждения от мигрантов, а внутри Шенгенской зоны — территории, которая пока гарантирует свободу перемещения в пределах 26 европейских стран, — идут разговоры о восстановлении внутреннего пограничного контроля.

Почему бы более благополучным странам, вместо того чтобы перекрывать границы, не оказать поддержку странам менее благополучным, но принимающим большие потоки беженцев, таким, например, как Ливан, Иордания, Эфиопия и Пакистан? Оказавшись в безопасности в этих, соседних со своими собственными, странах, беженцы вряд ли пустятся в далекое и опасное путешествие и с гораздо большей вероятностью вернутся домой, когда вооруженный конфликт закончится. Экономически международная помощь странам, принимающим на себя основной груз проблемы беженцев, тоже выгодна: в Иордании помощь одному беженцу обходится в 3 тысячи евро в год, в то время как в Германии — по меньшей мере в 12 тысяч.

Но прежде всего необходимо пересмотреть текст, для многих священный и неприкосновенный: Конвенцию и Протокол ООН о статусе беженца. Конвенция была заключена в 1951 году, изначально она относилась к людям, когда-то бежавшим из своих стран и уже находившимся на тот момент в Европе. Подписывая Конвенцию, страна обязывалась позволить тем беженцам, которые достигли ее территории, остаться и не подвергать их ни дискриминации, ни взысканиям за нарушение иммиграционного законодательства. Беженцем считался тот, кто не может или не хочет вернуться на родину из-за обоснованного страха подвергнуться преследованиям на основании «расы, религии, национальности, принадлежности к определенной социальной группе или политических взглядов».

В 1967 году временные и географические ограничения убрали, и Конвенция стала универсальной. Поступок благородный, но никто, к сожалению, не задал главного вопроса: почему у того, кто в состоянии выехать в другую страну, должно быть преимущество перед теми, кто находится в лагерях для беженцев и лишен возможности передвигаться?

Принимать беженцев — одна из обязанностей благополучных стран, и многие из них способны и должны это делать в большем объеме, чем сейчас. Но из-за резкого роста числа ищущих политического убежища трибуналам и судам все труднее решать, кого считать беженцем в рамках определений Конвенции, а кого — благополучным мигрантом, приехавшим в поисках лучшей жизни в страну побогаче.

Кроме того, Конвенция уже породила новую, часто нелегальную, иногда смертельно опасную индустрию контрабанды людей. Если ищущих политического убежища в соседней стране собрать в лагеря для беженцев, где им не угрожает преследование, и с помощью благополучных стран поддержать материально, это положит конец и контрабанде, и гибели переправляемых людей. Вдобавок статус беженца потеряет привлекательность для экономических мигрантов, и тогда благополучные страны получат возможность одновременно и выполнять свой долг, принимая беженцев из лагерей, и контролировать свои границы.

Решение не идеальное, но может сработать. Во всяком случае, оно явно лучше, чем хаос и трагедии, с которыми беженцам приходится сталкиваться сегодня.

Высылать людей, которым удалось достичь вашей страны, даже туда, где им не угрожает опасность, эмоционально нелегко. Но сострадания заслуживают и те миллионы людей, кто ждет решения своей участи в лагерях для беженцев. Им тоже нужна надежда.

В ПРИНСТОНСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ имя Вудро Вильсона, ставшего сначала президентом этого университета и лишь потом — президентом всей Америки, встречается на каждом шагу. Его гигантское изображение смотрит на обедающих в столовой Вильсоновского колледжа, в котором я преподаю, а в Проспект-Хаусе, где сейчас преподавательская столовая, он жил с семьей, когда руководил университетом.

Поэтому, когда разразился скандал из-за публикации на WikiLeaks четверти миллиона дипломатических сообщений, я сразу вспомнил послание Вильсона конгрессу в 1918 году, когда он предложил положить свои «Четырнадцать пунктов» в основу справедливого завершения Первой мировой войны. Начинались они требованием подписать «открытые мирные договоры, после которых не будет заключено каких-либо тайных международных соглашений, а дипломатия всегда будет действовать открыто и на виду у всех».

Воспринимать ли этот идеал всерьез? И не является ли основатель WikiLeaks Джулиан Ассанж истинным последователем Вудро Вильсона?

Вильсону так и не удалось добиться, чтобы Версальский договор полностью отобразил его «Четырнадцать пунктов», хотя некоторые из них туда все-таки вошли, в том числе создание ассоциации государств — как выяснилось позже, прообраза ООН. Но убедить сенат США ратифицировать договор, в том числе и в части создания Лиги Наций, Вильсон не сумел.

Недавно профессор истории Пол Шретер писал в New York Times, что у открытой дипломатии есть несовместимые с жизнью недостатки, и в качестве примера вспоминал, что подготовка Версальского мирного договора потребовала тайных переговоров. Впрочем, учитывая, что на этот договор приходится значительная доля ответственности за возрождение немецкого национализма, что привело к возвышению Гитлера и Второй мировой войне, его по праву следует назвать самым разрушительным мирным договором в истории человечества.

Кроме того, трудно представить себе, что, если бы предложения Вильсона действительно легли в основу мирного урегулирования и стали стандартом для всех дальнейших международных переговоров, европейская история XX века сложилась бы хуже, чем это произошло на самом деле. Так что Версальский договор — довольно неудачный аргумент в пользу тайных международных переговоров.

Открытое, в пределах разумного, правительство — наш общий идеал. В январе 2009 года его декларировал, вступая в должность, президент США Барак Обама. «Отныне, — заявил он министрам и всему персоналу своего кабинета, — каждое агентство и департамент должны знать, что сегодня администрация стоит не на стороне тех, кто пытается утаить информацию, а на стороне тех, кто стремится ее обнародовать». После чего уточнил, что исключения из этой политики возможны только в интересах защиты частной жизни и национальной безопасности.

Интересно, что даже министр обороны Роберт Гейтс признал, что, хотя недавние утечки ставят США в неудобное и даже неприятное положение, в американской международной политике они особых разрушений не вызвали.

Некоторые из слитых сообщений представляют собой просто личные оценки и почти полностью сводятся к сплетням и слухам о тех или иных национальных лидерах. С другой стороны, именно благодаря утечке мы, например, узнали, что британское правительство, приступая к своему так называемому открытому расследованию причин войны в Ираке, одновременно обещало правительству США «принять необходимые меры для защиты американских интересов», что смахивает на попытку обмануть и общественность, и собственный парламент.

Точно так же из опубликованной переписки стало известно, что президент Йемена Али Абдалла Салех лгал своему народу и парламенту об авиаударах США по «Аль-Каиде», утверждая, что они наносились йеменскими военными.

Больше известно теперь и об уровне коррумпированности некоторых режимов, которые пользуются поддержкой США, например в Афганистане и Пакистане, а также в странах, с которыми у США дружеские отношения, прежде всего в России. Мы узнали, что королевская семья Саудовской Аравии побуждала США начать военные действия против Ирана, чтобы помешать ему создать базу для производства ядерного оружия. Кстати, теперь нам известно и то, что делает честь американскому правительству: оно отвергло это предложение.

Принято считать, что знать все-таки лучше, чем не знать, поэтому знать больше о том, каким видят США свое присутствие в мире и как они его осуществляют, — это скорее хорошо. Граждане демократической страны принимают относительно своего правительства решения, которые, если они не знают, чем оно занимается, вряд ли будут обоснованными. Да и в недемократических странах деятельность правительства вызывает у населения законный интерес.

Правда, не в каждом случае открытость лучше, чем секретность. Предположим, американские дипломаты обнаружили, что демократические силы страны, живущей под властью жестокой военной диктатуры, ведут с младшим офицерским составом переговоры о перевороте, чтобы восстановить демократию и власть закона. Хочется верить, что сообщения, в которых дипломаты информируют свое руководство о готовящемся заговоре, WikiLeaks бы не опубликовал.

В этом смысле открытость подобна пацифизму: невозможно настаивать на полном разоружении, пока оружие готов применить кто-то другой. Поэтому вильсоновский мир открытой дипломатии — это благородный идеал, неосуществимый в реальности, в которой мы живем сегодня. Однако можно попытаться к нему приблизиться. Если бы правительства не так часто обманывали своих граждан, секретов понадобилось бы гораздо меньше, а если бы лидеры знали, что скрывать свои действия от общества — стратегия ненадежная, это было бы для них мощным стимулом вести себя лучше.

Очень жаль, что результатом недавних откровений, скорее всего, станут новые ограничения с целью не допустить очередных утечек. Но давайте надеяться, что в нашу новую эпоху — эпоху WikiLeaks — эта задача окажется неразрешимой.

МЕСЯЦ НАЗАД ОКСФАМ, международная сеть благотворительных организаций, запустила кампанию под названием «За кулисами брендов». Ее цель — оценить топ-десятку крупнейших компаний — производителей еды и напитков, выяснив, насколько они прозрачны в части технологии производства своей продукции и каково их отношение к таким болезненным проблемам, как положение мелких фермеров, экологичное отношение к земле и водоемам, климатические изменения и эксплуатация женщин.

Ответственные, этичные потребители хотят знать, как произведена их еда, а большие бренды, соответственно, должны шире раскрывать информацию о своих поставщиках, чтобы покупатель мог принять информированное решение, что ему есть. Но крупнейшие производители еды зачастую и сами не знают, как у них обстоят дела по всем перечисленным вопросам, что выдает их глубокое нежелание нести какую-либо этическую ответственность.

Наиболее прозрачной в этом рейтинге оказалась компания Nestlé — она хотя бы предоставила информацию об источниках своей продукции и о системе аудита. Но даже и она заслужила лишь оценку «удовлетворительно». В самом низу списка — компания General Mills.

Помимо нехватки прозрачности, отчет Оксфама указывает на недостатки, общие для всей «большой десятки» пищевых промышленных гигантов. Ни одна компания не обеспечивает мелких фермеров равными возможностями при закупке продукции для своих сетей, и даже когда большой бренд закупает продукты у мелких хозяйств, фермеры не всегда получают за них честную цену.

Кроме того, «большая десятка» не интересуется, сколько платят рабочим ее ключевые поставщики и достаточно ли этого для нормальной жизни. Сегодня в мире насчитывается 450 миллионов наемных сельскохозяйственных рабочих, во многих странах им платят неадекватно мало, 60 % из них живут в бедности.

Некоторые компании из «большой десятки» активнее других работают над этичными решениями этой проблемы. Unilever объявила, что расширяет закупки сырья у мелких фермеров, и пообещала, что к 2020 году источники всех ее основных продуктов будут на сто процентов экологичными. Эта политика принесла Unilever оценку «удовлетворительно» и высшее место в рейтинге по параметру доступности для мелких производителей. Внизу списка с оценками «неудовлетворительно» оказались Danone, General Mills и Kellogg’s.

Nestlé много лет критикуют за продвижение детского питания на рынки развивающихся стран, в которых доступно грудное вскармливание, гораздо более полезное для здоровья, чем искусственное. В результате компания пересмотрела свою политику в этом вопросе, но недавно снова подверглась критике за использование детского и принудительного труда при производстве своего какао.

В 2011 году компания обратилась в Ассоциацию справедливого труда за анализом своей цепи поставок. Аудит подтвердил, что многие поставщики Nestlé используют детский и принудительный труд, так что сейчас компания работает над решением этой проблемы. Таким образом, Nestlé, наряду с Unilever и Coca-Cola, получила оценку «удовлетворительно» за соблюдение прав работников. Выше этой оценки не поднялся никто из «большой десятки», а самый низкий показатель у Kellogg’s.

Сельское хозяйство — один из крупнейших источников «парникового эффекта»: здесь его вклад больше, чем у всего транспортного сектора. В то же время эта отрасль — одна из самых уязвимых в условиях климатических изменений, как это недавно продемонстрировали изменения режима распределения осадков. Вырубка тропических лесов под пастбища или для производства пальмового масла высвобождает в атмосферу колоссальный объем CO₂. Выпас животных, выделяющих кишечные газы, — крупного рогатого скота и овец — также вносит весомый вклад в климатическую проблему.

И здесь, по мнению Оксфама, крупнейшие бренды не на высоте — они оказались неспособны даже отследить выбросы парниковых газов, прямо или косвенно связанные с их деятельностью. Только Nestlé дотянула до «удовлетворительно», последняя в списке — Associated British Foods с оценкой «неудовлетворительно».

Любой, у кого есть доступ в интернет, может при желании зайти на сайт Оксфама и посмотреть, какие оценки получили крупнейшие бренды по каждому из семи этически значимых показателей. Пока оценки не выше «удовлетворительно» — ни одна из компаний «большой десятки» ни по одному параметру не получила даже «хорошо».

Сайт призывает потребителей обращаться в компании напрямую и настаивать, чтобы они более ответственно подходили к поставкам сырья для своей продукции. Оксфам надеется, что его кампания «За кулисами брендов» положит начало «борьбе за верхнюю строчку» — состязанию между крупнейшими брендами за самые высокие оценки, то есть за репутацию самого прозрачного и самого этичного среди лидеров пищевой промышленности.

Все, чего удавалось добиться обществу, доказывает: если крупная корпорация знает, что потребитель требует от нее этичного поведения, ей приходится подчиниться. Чтобы это произошло, каждый потребитель должен взять на себя труд интересоваться происхождением своей еды и напитков, настаивать, чтобы его услышали, и выбирать покупки не только по вкусу и по цене, но и в согласии со своими этическими принципами.

ЖАЖДА СПРАВЕДЛИВОСТИ — одно из универсальных человеческих стремлений, но мнения о том, что считать справедливым в той или иной конкретной ситуации, часто расходятся. И мало где это видно так наглядно, как в дискуссии о сокращении выброса парниковых газов, необходимом, чтобы предотвратить опасные климатические изменения.

Китай и США — два абсолютных лидера по количеству выбросов парниковых газов. Никакое глобальное соглашение о снижении выброса не сработает без их одновременного участия. Но, как показывают международные климатические переговоры, по вопросу о том, какие обязательства должна взять на себя каждая из этих стран, их позиции радикально расходятся. Мы, авторы этой статьи — два профессора, интересующиеся темой климатических изменений, один — из крупного китайского, другой из американского университета. Мы захотели понять, удастся ли нам достичь согласия в вопросе о том, что считать справедливым подходом к регулированию выброса парниковых газов.

Для этого мы решили взять коэффициент Джини, который обычно служит для измерения неравенства при распределении доходов, и применить его к измерению неравенства при расчете долей выброса углекислого газа. В экономике коэффициент Джини — это число от нуля до единицы, где ноль означает, что каждый получает одинаковую долю дохода, а единица — что кто-то один получает весь доход, а остальные — ничего. Любое современное общество находится где-то между двумя этими полюсами, например, относительно эгалитаристское, как в Дании, — около отметки 0,25, а менее эгалитаристские, как в США или Турции, — ближе к 0,4.

Существуют разные способы рассчитывать долевое участие, и, соответственно, они дадут разные цифры выброса на душу населения и разные «парниковые коэффициенты Джини». Мы рассчитываем коэффициент Джини для периода с 1850 по 2050 год. Это позволяет включить в наш анализ принцип исторической ответственности, на котором настаивают, в частности, Бразилия и Китай, когда учитывается также эффект от парниковых газов, выброшенных в прошлом.

Сосредоточимся на трех самых широко обсуждаемых методах выделения странам квот на выброс парниковых газов.

Равный объем выброса на душу населения. Этот подход предлагает квотировать право стран на выброс пропорционально их населению, но строго в пределах того, что осталось от «глобального углеродного бюджета» — совокупного мирового объема, который допустимо выбросить в атмосферу за период с сегодняшнего дня до 2050 года без опасных последствий для климата. (Общепринятая цифра рассчитывается таким образом, чтобы не допустить потепления больше чем на 2 °C.)

Равный накопленный (кумулятивный) объем выброса на душу населения. Этот подход предлагает квотировать выброс не с сегодняшнего дня, а в пересчете на весь период. Он сочетает историческую ответственность за выброс, уже имевший место в прошлом, с равным распределением долей на душу населения и предлагает выделять равную долю глобального бюджета за период, но с вычетом уже использованной ее части.

Исторический метод. Эта схема распределения действует сейчас и применяется де-факто к развитым странам на основании Киотского протокола, который ставит перед участниками целевые показатели снижения в процентах от их же выброса в 1990 году. Таким образом, страны, которые производили в 1990 году больше парниковых газов, чем другие, сохранят за собой это право и в будущем.

Подход на основе равного кумулятивного объема на душу населения по определению ведет к тому, чтобы вклады каждой страны на конец периода полностью сравнялись, то есть чтобы в этот момент парниковый коэффициент Джини стал нулем. При подходе на основе равного выброса на душу населения, примененном с сегодняшнего дня и далее ежегодно, парниковый коэффициент Джини будет равным примерно 0,4. Эта разница демонстрирует цену принципа исторической ответственности, о котором сейчас развивающиеся страны спорят с развитыми. Предмет спора — 40 % глобального парникового выброса за период с 1850 по 2050 год в том максимально допустимом объеме, который позволит удержать глобальное потепление в пределах 2 °C. При использовании исторического метода парниковый коэффициент Джини будет максимальным: около 0,7.

Такой разброс значений коэффициента Джини говорит о том, что в мире нет единого понимания, что считать справедливым решением проблемы климатических изменений. Успех международных переговоров на эту тему целиком будет зависеть от того, как стороны — и граждане, которых они представляют, — трактуют основополагающие принципы справедливого распределения квот, особенно принцип исторической ответственности и распределение в равных долях на душу населения. До сих пор, судя по всему, долгосрочное распределение долей между странами всерьез не обсуждалось. Пока де-факто действует исторический метод, ставка в полемике между богатыми и бедными странами, как показывает наш парниковый коэффициент Джини, составляет 70 % глобального парникового бюджета.

Если достичь согласия в вопросе о распределении долей окажется слишком трудно, то для начала можно договориться хотя бы о том, что некоторые значения «парникового коэффициента Джини» слишком экстремальны, чтобы считаться справедливыми. Например, значение 0,7 при использовании исторического метода — очень высокое, даже по сравнению, например, с аналогичным показателем неравенства при распределении доходов в США. Эта страна, по мнению многих, далеко не эгалитарная, и тем не менее коэффициент Джини в ней гораздо ниже: около 0,38.

С другой стороны, квота выброса в пересчете на душу населения в год — подход, который хотя бы стремится к справедливости, и коэффициент Джини при нем составит меньше 0,4. Это дает нам основания считать справедливым такое решение, при котором коэффициент Джини окажется в «справедливом» диапазоне от 0,0 до 0,4. Хотя точная цифра получена с использованием некоторых допущений, она может служить критерием оценки всех предложений, которые предстоит рассматривать сторонам, заинтересованным в справедливом решении климатической проблемы.

Я ПИШУ ЭТО В НАЧАЛЕ августа в Нью-Йорке, где мэр только что объявил чрезвычайное положение, чтобы избежать аварийного отключения электросетей из-за мощного кондиционирования. Сотрудникам городских служб под угрозой привлечения к административной ответственности запрещается выставлять температуру ниже 78°F (25,5 °C). Но, несмотря на этот запрет, энергопотребление достигло практически рекордного уровня.

Калифорния также только что пережила период аномальной жары. В целом в Соединенных Штатах первые шесть месяцев 2006 года оказались самыми жаркими больше чем за 100 лет. В Европе нынешнее лето тоже одно из самых жарких. Июль поставил новые рекорды в Англии и Нидерландах, где погодные записи ведутся уже три с лишним века.

Горячее северное лето удачно совпало с выпуском документального фильма «Неудобная правда» с участием бывшего вице-президента США Альберта Гора. С помощью схем, графиков, фотографий и т. д. фильм убедительно доказывает, что углекислый газ, который выделяется в атмосферу в результате человеческой деятельности, вызывает глобальное потепление или, как минимум, сильно ему способствует, и что мы должны немедленно что-то этому противопоставить.

Американцы любят поговорить о морали и справедливости. Но большинство из них пока не осознали, что отказ их страны от участия в Киотском протоколе и бизнес-подход «а что такого?» к выбросу парниковых газов глубоко аморальны. Они уже наносят окружающим огромный вред, а колоссальная несправедливость состоит в том, что больше всего энергии потребляют именно богатые, внося таким образом самый большой вклад в парниковый эффект, расплачиваться за который предстоит бедным. (Что делать, чтобы снизить свой личный вклад, см. www.climatecrisis.net.)

Чтобы наглядно убедиться в этой несправедливости, мне достаточно просто взглянуть на кондиционер, благодаря которому у меня в кабинете можно дышать. Хотя я сделал даже больше, чем требует мэр, и выставил на нем 82°F (27 °C), я все равно остаюсь частью порочного круга причин и следствий. Я трачу дополнительную энергию, чтобы спастись от жары, при этом сжигается больше топлива, в атмосферу попадает больше парниковых газов, и планета нагревается еще сильнее. Даже в кинотеатре, где я смотрел теплым вечером «Неудобную правду», было так холодно, что я подумал: надо было взять куртку.

Жара убивает. Жара, ударившая по Европе в 2003 году, вызвала, по некоторым оценкам, 35 000 смертей во Франции и больше 2000 по официальным данным в Великобритании. Хотя конкретные периоды жары некорректно приписывать непосредственно эффекту глобального потепления, из-за него такие экстремальные периоды будут учащаться. Мало того, если мы не справимся с глобальным потеплением, станет менее предсказуемым режим выпадения осадков и начнутся засухи и потопы, такие долгие и жестокие, что жертв станет несравнимо больше, чем успела собрать европейская жара. Участившиеся мощные ураганы унесут больше жизней. Из-за таяния полярных льдов повысится уровень моря, будут подтоплены плодородные низменные земли в дельтах рек, дающие пищу сотням миллионов людей. Распространятся тропические болезни, принося с собой новые смерти.

Погибать придется преимущественно тем, у кого слишком мало ресурсов, чтобы приспособиться к переменам, найти другие источники пищи, получить медицинскую помощь. Даже в благополучных странах из-за природных катаклизмов чаще гибнут не самые богатые. Когда на Новый Орлеан обрушился ураган «Катрина», его жертвами стали бедняки из низменных районов, у которых не было автомобилей, чтобы уехать. Если это происходит даже в такой стране, как США, с ее довольно эффективной инфраструктурой и ресурсами, позволяющими помочь гражданам в критический момент, то на что надеяться настигнутым катастрофой жителям развивающихся стран, где необходимых ресурсов у правительства нет, а что касается международной помощи — в богатых странах пока не знают, что все человеческие жизни равноценны.

По данным ООН, в 2002 году США в пересчете на душу населения выбросили в атмосферу в 16 раз больше парниковых газов, чем Индия, в 60 раз больше, чем Бангладеш, и в 200 с лишним раз больше, чем Эфиопия, Мали или Чад. В числе других развитых стран, чей вклад сопоставим с вкладом США, — Австралия, Канада и Люксембург. Россия, Германия, Великобритания, Италия, Франция и Испания производят парниковые газы в объеме от половины до четверти американского. Это тоже гораздо выше среднемирового показателя и в 50 с лишним раз выше, чем в беднейших странах — тех, где глобальное потепление окажется для населения смертельным.

Обычно, если кто-то наносит другим ущерб, загрязняя окружающую среду, пострадавшие вправе апеллировать к закону. Например, если фабрика сбросит токсичные отходы в реку, из которой моя ферма берет воду для полива, и мои посевы погибнут, я подам на владельца фабрики в суд. Если богатые страны загрязняют атмосферу углекислым газом и мои посевы погибают из-за изменившегося режима выпадения дождей или мои поля заливает из-за подъема уровня моря, почему я не могу предъявить им иск?

Камилла Тулмин, директор Международного института окружающей среды и развития, негосударственной организации с базой в Лондоне, в июне присутствовала на лекции Альберта Гора о климатических изменениях. После его выступления она спросила, что он думает о выплате компенсации тем, по кому перемены ударят больнее всего и кто в них меньше всего виноват. На http://www.opendemocracy.net она рассказывает, что вопрос застал его врасплох, и он не поддержал эту идею. Мне, как и Тулмин, хотелось бы знать: неужели даже ему такая правда кажется слишком неудобной?

БОЛЕЕ 50 00 °CОТРУДНИКОВ ООН, ученых, защитников природы и несколько глав государств соберутся на этой неделе в Рио-де-Жанейро на конференцию по устойчивому развитию. Встреча состоится ровно через двадцать лет после того, как в этом же городе прошел первый «Саммит Земли». Цель нынешней встречи — та же, что и первой: вместе найти способы снизить объем парниковых газов в атмосфере и помочь 1,3 миллиарда людей, живущих в крайней нищете. То есть, по сути, научиться жить этично, не создавая угрозы будущим поколениям, в том числе самому их существованию.

Вот что в повестке.

А что же в меню? Конкретнее, есть ли в списке блюд, предназначенных для этого масштабного собрания, мясо, производство которого — один из основных факторов глобального потепления?

Мы попытались это выяснить.

Первый же ответ на наше направленное по электронной почте письмо-опросник полностью проигнорировал сами вопросы, зато гордо сообщал, что мероприятие стремится быть «зеленым». Уполномоченный представитель ООН писал: «И правительство Бразилии, и секретариат ООН приняли меры, чтобы сделать конференцию в Рио „зеленой“. Прежде всего, она будет максимально бумагосберегающей, без бумажных носителей, распечатывать документы можно будет только по специальному предварительному запросу. Кроме того, как мне известно, правительство Бразилии изучает возможность использования пластика».

Мы продолжили расследование и от другого представителя ООН узнали, что «при обслуживании конференции предпочтение будет отдаваться органической продукции». Звучит неплохо, если не знать, что от скота на «естественном органическом содержании» — в пересчете на фунт говядины — в атмосферу, как правило, уходит больше метана, чем от «неорганической» скотины.

ООН проводит конференции по проблемам окружающей среды с 1972 года. Поначалу они посвящались экологическим последствиям индустриализации и экономического роста. К 1990-м годам их тематика сместилась к последствиям глобального потепления. На первой встрече в Рио в 1992 году 154 страны, в том числе США, обещали стабилизировать долю парниковых газов в атмосфере и предотвратить опасные изменения климатической системы.

Результаты пока ничтожны. Концентрация парниковых газов в атмосфере с тех пор выросла до опасного, по мнению многих ученых, уровня. Многие эксперты-климатологи сходятся в том, что до точки невозврата у нас осталось меньше двадцати лет, после чего, что бы мы ни предпринимали, климатические изменения перерастут в неуправляемую катастрофу.

Никто всерьез не надеется, что встреча Рио+20 завершится новым соглашением об ограничении выброса парниковых газов. Лучшее и самое реалистичное, что ей остается, — исключить из своего банкетного меню мясо, и сделать это громко и публично. Каждый участник должен знать, что производство мясопродуктов — один из главных факторов изменения климата. А заодно — та единственная проблема, которую можно решить гораздо быстрее других. Отказ от производства мяса был бы для борьбы с глобальным потеплением важнее, чем любой шаг, который мы в состоянии сделать за ближайшие 20 лет.

В 2006 году Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН выпустила доклад «Длинная тень животноводства» (Livestock’s Long Shadow), где назвала мясное животноводство «одной из наиболее серьезных проблем, связанных с загрязнением окружающей среды на всех уровнях, от локального до глобального». Позже климатологи Роберт Гудланд и Джефф Ананг подсчитали, что мясной скот и богатые метаном продукты его жизнедеятельности ответственны даже за больший объем парниковых газов, чем говорится в докладе: на животноводство приходится впечатляющая доля в 51 %. По более консервативным оценкам, эта цифра составляет около трети объема парниковых газов, выбрасываемых в атмосферу.

Если бы ООН, делегации всех стран и общественные организации, участвующие в Рио+20, настояли на полном исключении мяса из меню всех шведских столов, закрытых ужинов, посольских приемов, ланчей и пресс-завтраков, у общества появился бы повод поверить, что ООН действительно очень серьезно относится к тому, какой вред причиняет планете деятельность человека. Но хотя мероприятие гордо именует себя «зеленым», тема мяса оказалась для него несущественной, а то и вовсе запретной.

Во время природозащитных кампаний, разъясняющих обществу угрозу глобального потепления, мало кто из авторитетных экологических лидеров предлагает отказаться от мяса или хотя бы радикально сократить его потребление. На последней встрече в ООН, где присутствовал один из авторов этого эссе, представитель крупнейшей экологической организации страстно говорил о необходимости сокращать рост населения. А затем на банкете с удовольствием ел телятину по-итальянски, оссобуко, и несколько раз взял добавки. Когда ему напомнили об антиэкологичности мясоедения, он не моргнув глазом ответил, что «не в силах отказаться» от мяса.

Это и есть часть проблемы. В развитых странах мясо на столе — признак высокого уровня жизни. На них равняются развивающиеся страны, хотя это и мешает им выбраться из бедности. По мере роста состоятельного населения в таких странах, как Китай или Индия, растет и спрос на мясо.

В стремлении этот спрос удовлетворить, по прогнозам Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, поголовье мясного скота к 2050 году удвоится, то есть с сегодняшних 60 миллиардов возрастет до 120 миллиардов голов. Наряду с вкладом в глобальное потепление это означает и рост потребности в кормовом зерне, поэтому зерно будет производиться в огромных количествах. Исследователь Вацлав Смил, автор книги «Накормить мир» (Feeding the World), рассчитал, что все население планеты никогда не сможет питаться так, как сегодня питаются люди в богатых странах. Для этого понадобилось бы на 67 % больше сельскохозяйственных площадей, чем существует на Земле.

Доклад Межправительственной группы экспертов по климатическим изменениям от 2007 года перечисляет лишь некоторые из последствий, которые наступят, если мы еще 20 лет будем выбрасывать в атмосферу столько же парниковых газов, как и сейчас. В Латинской Америке 70 миллионов человек столкнутся с нехваткой воды, а многим фермерам придется отказаться от привычных культур из-за засоленной почвы; в Африке дефицит воды будет угрожать 250 миллионам человек, и станет невозможно выращивать пшеницу; в Азии 100 миллионов человек рискуют стать жертвами наводнений из-за подъема уровня моря, в Китае и Бангладеш выпадет меньше дождей, что сократит площадь рисовых плантаций. К концу века прогнозируемый подъем уровня моря может составить от 18 до 58 сантиметров. Острова и низменности рискуют просто исчезнуть. Мальдивы уже копят деньги в надежде купить себе новую страну, когда нынешняя уйдет под воду.

Есть убедительные данные о том, что, сокращая производство и потребление мяса, мы снизим выброс парникового газа и, возможно, избежим этих трагедий. Однако и после всех согласований и нескольких недель переговоров в проекте итогового документа конференции в Рио слово «мясо» так и не появилось. В нем звучат общие слова о необходимости сокращать производство и потребление вызывающих глобальное потепление продуктов, но принципиальный корень зла не указан и не назван.

Перед глобальными лидерами борьбы с потеплением на конференции Рио+20 будет стоять слишком много насущных, неотложных проблем. Пора убрать с их тарелок мясо.

В ЭТОМ ГОДУ КОНЦЕНТРАЦИЯ углекислого газа в атмосфере составила 400 мл/м³. Последний раз она достигала таких значений три миллиона лет назад, когда уровень моря был на 24 метра выше, чем сейчас. Теперь он снова поднимается. В сентябре прошлого года зарегистрирована рекордно малая площадь арктических льдов на морской поверхности. И все, кроме одного, годовые температурные рекорды, начиная с 1880 года, когда температуру начали регистрировать в мировом масштабе, поставлены в XXI веке.

Некоторые климатологи считают, что 400 мл/м³ CO₂ в атмосфере уже сейчас ставят нас на грань климатической катастрофы, угрожающей превратить миллионы людей в климатических беженцев. По их мнению, содержание CO₂ в атмосфере необходимо снизить до уровня 350 мл/м³. Именно эта цифра дала название низовому общественному движению 350.org, объединившему волонтеров из 188 стран в попытке решить проблему климатических изменений.

Другие климатологи настроены оптимистичнее: они оценивают наши шансы избежать катастрофы в 66 %, — но при условии, что мы сумеем ограничить непрерывно растущий объем углекислого газа в атмосфере и он составит не больше 450 мл/м³: в этом случае потепление, по их расчетам, не превысит порога в 2 °C. И все равно вероятность катастрофы тогда составит одну треть — рискованнее, чем русская рулетка. К тому же, по имеющимся прогнозам, к 2038 году мы превысим и отметку в 450 мл/м³.

Ясно одно: если не относиться к климату нашей планеты совсем уж грабительски, нельзя сжигать даже те уголь, нефть и природный газ, месторождения которых уже разведаны. 80 % этих запасов, особенно угля, при сжигании которого образуется больше всего CO₂, должны остаться в земле.

Выступая в июне в Джорджтаунском университете, президент Барак Обама сказал студентам, что не собирается обрекать их, их детей и внуков на жизнь на «планете, доведенной до неремонтопригодного состояния». Отметив, что потепление не станет ждать, пока конгресс разберется со своими «ангажированными блокировщиками», он, пользуясь своим правом главы исполнительной власти, объявил о новых мерах по ограничению выброса CO₂, прежде всего в отношении строительства новых электростанций на ископаемом топливе, затем — в отношении уже существующих.

Обама также призвал покончить с государственным финансированием новых угольных электростанций за границей, если они не применяют технологии ловушек для CO₂ (которые пока не удается сделать окупаемыми) или если, как он выразился, «у бедных стран нет других экономически целесообразных способов производить электричество».

По словам Дэниела Шрага, директора Центра охраны окружающей среды Гарвардского университета, члена президентской панели экспертов по науке, принимавшего участие в консультировании Обамы в области климатических изменений, «по политическим причинам Белый дом не решается объявить углю войну во всеуслышание. И все же объявить войну углю необходимо».

Шраг прав. Его университет, как и мой, как и многие другие, разработал план сокращения выброса парниковых газов. Тем не менее большинство университетов, включая и его, и мой, продолжают вкладывать часть средств из своих многомиллиардных фондов пожертвований в компании, занятые добычей и продажей угля.

Но нарастает и общественное давление на учебные заведения, чтобы заставить их отказаться от инвестиций в углеводороды. Во многих кампусах формируются инициативные студенческие группы, и некоторые университеты уже обязались прекратить размещать средства в индустриях, связанных с ископаемым топливом. Пошли на это и несколько американских городов, в том числе Сан-Франциско и Сиэтл.

Некоторые финансовые организации также попали под прицел общественного мнения за связи с добычей углеводородов. В июне я оказался в составе группы влиятельных австралийских деятелей, которая подписала открытое письмо руководству крупнейшего банка страны с просьбой прекратить кредитование разработок новых месторождений ископаемого топлива и продать свои доли в компаниях, которые этим занимаются.

Бывший американский вице-президент Альберт Гор, выступая в этом году в Гарварде, одобрил действия группы студентов, которые требуют, чтобы университет продал свои доли в компаниях, добывающих ископаемое топливо; их инициативу он сравнил с кампанией 1980-х по отзыву американских капиталов из Южной Африки, которая помогла покончить с апартеидом в этой, тогда расистской, стране.

Насколько правомерно такое сравнение? Сегодняшние границы допустимого, может быть, и не такие четкие, как в случае с апартеидом, но непрерывный выброс больших объемов парниковых газов обслуживает интересы практически единственной группы людей — наших современников, живущих в богатых странах, — за счет всех остальных. (По сравнению с большей частью населения планеты богаты даже американские и австралийские шахтеры, которые потеряют работу, если начнется спад в угледобывающей промышленности.) Продолжая вести себя в том же духе, мы игнорируем интересы подавляющего большинства бедняков планеты и абсолютно всех, кому предстоит жить на ней в будущем.

В глобальном масштабе вклад бедняков в парниковый эффект очень невелик, но именно они больше всего пострадают от климатических изменений. Многие уже сейчас живут в жарких регионах, которые становятся все жарче, прежде всего сотни миллионов крестьян, с трудом добывающих пропитание и полностью зависящих от дождей, выпадающих на их полях. Режим выпадения осадков изменится, азиатские муссоны станут менее предсказуемыми. Мир, который предстоит унаследовать следующим поколениям, будет жарче, уровень моря выше, меньше останется пригодных для возделывания земель, зато больше будет разрушительных ураганов, засух и наводнений.

В таких условиях реализация новых угледобывающих проектов неэтична, а любые инвестиции в них — соучастие в неэтичной деятельности. В принципе это относится к добыче любых видов ископаемого топлива, но для начала проще всего отказаться от сжигания угля. Заменив уголь природным газом, мы сократим выброс в атмосферу парниковых газов даже с учетом неэкологичности, в долгосрочной перспективе, самого природного газа. Инвестиции в угольную индустрию надо прекращать, и немедленно.

ЖИЗНИ МИЛЛИАРДОВ ЛЮДЕЙ на много веков вперед — вот что окажется на кону во время встречи мировых лидеров и правительств на Конференции ООН по изменению климата, которая состоится в конце этого месяца в Париже. На чаше весов и судьба множества вымирающих видов животных и растений.

В 1992 году на «Саммите Земли» в Рио-де-Жанейро 189 стран, в том числе США, Китай, Индия и все страны Европы, подписали Рамочную конвенцию ООН об изменении климата (РКИК) и договорились «добиться стабилизации концентраций парниковых газов в атмосфере на таком уровне, который не допускал бы опасного антропогенного воздействия на климатическую систему».

Эта стабилизация пока так и не началась, а без нее порочный круг климатических причин и следствий может еще радикальнее поднять температуру на планете. Чем меньше остается арктических льдов, отражающих солнечный свет, тем сильнее нагревается океан. Если растает сибирская вечная мерзлота, в атмосферу высвободятся гигантские объемы метана, и огромные территории планеты, сейчас с многомиллиардным населением, могут стать непригодными для жизни.

Прежние конференции стран — участниц РКИК пытались добиться принятия имевших бы законную силу соглашений, ограничивающих выброс парниковых газов хотя бы для промышленно развитых стран, сегодня вносящих самый большой вклад в парниковый эффект. Эта стратегия оказалась неудачной — отчасти из-за несговорчивости США под руководством президента Джорджа Буша — и была отвергнута, после того как Копенгагенская конференция не смогла выработать договоренностей, способных заменить Киотский протокол, срок действия которого истекает и который США так и не подписали. Все, чего удалось тогда достичь, — это Копенгагенское соглашение, призывающее страны добровольно взять на себя обязательства по сокращению выброса в своем для каждой страны объеме.

Такие обязательства сегодня приняли 154 страны, в том числе крупнейшие производители парниковых газов, но пока необходимых результатов не добились. Чтобы представить себе пропасть между необходимым и реальным объемом выброса, вспомним, как расплывчато эти требования, к общему согласию, сформулировали в Рио, особенно по двум ключевым вопросам. Во-первых, что значит «опасное антропогенное воздействие на климатическую систему»? И во-вторых, какой уровень безопасности имеется в виду под «не допустить»?

В первом случае неоднозначность разрешалась благодаря заявленной цели: достичь такого уровня выброса, при котором на Земле потеплеет не больше чем на 2 °C по сравнению с доиндустриальной эпохой. Правда, многие исследователи считают и более умеренное потепление опасным. Задумайтесь о том, что после подъема только на нынешние 0,8 °C на планете зарегистрирована рекордная жара, более экстремальные, чем раньше, погодные явления и массивное таяние гренландского ледяного щита, в котором достаточно воды, чтобы повысить уровень моря на семь метров. Копенгагенская конференция не пошла навстречу просьбам представителей малых островных государств (некоторые из них, если уровень моря еще повысится, просто исчезнут с лица земли) поставить целью предел в 1,5 °C прежде всего потому, что от мировых лидеров это потребовало бы таких шагов, на которые они не были готовы по политическим причинам.

Неопределенность по второму вопросу сохраняется. Научно-исследовательский институт Грэнтэма Лондонской школы экономики проанализировал обязательства, принятые всеми 154 странами, и пришел к выводу, что, даже если их соблюдать, глобальный выброс углекислого газа к 2030 году вырастет с текущих 50 миллиардов тонн в год до 55–60 миллиардов. А чтобы получить хотя бы 50-процентный шанс удержаться в пределах 2 °C, ежегодный выброс углекислого газа должен составлять не больше 36 миллиардов тонн.

Бьет тревогу и доклад Австралийского национального центра восстановления климата. Порог в 2 °C будет превышен с 10-процентной вероятностью, даже если объем выброса прекратит расти прямо сейчас (что маловероятно).

Представьте себе, что будет, если авиакомпания минимизирует техническое обслуживание судов до уровня, при котором есть 10-процентный риск, что самолет не долетит до места назначения без происшествий. Она не сможет заявить, что обеспечивает безопасность полетов на своих линиях, и даже если ее авиабилеты будут стоить дешевле, чем у конкурентов, желающих их купить найдется немного. Точно так же, с учетом масштаба катастрофы, к которой способно привести «опасное антропогенное воздействие на климатическую систему», не стоит успокаиваться на 10-процентной, если не в разы большей, вероятности превысить порог в 2 °C.

Есть ли альтернатива? Развивающиеся страны настаивают, что им дешевая энергия нужнее, чем благополучным странам: вытащить население из нищеты важнее, чем поддерживать энергопотребление на прежнем расточительном уровне. И они правы. Вот почему благополучные страны должны поставить себе цель как можно скорее, самое позднее к 2050 году, сделать свои экономики безуглеводородными. Для начала следует закрыть самые грязные энергетические производства — электростанции на угольном топливе — и прекратить выдавать лицензии на создание новых угольных шахт.

Еще один быстрый и эффективный путь — поощрять людей переходить на растительную пищу, возможно обложив производство мяса дополнительными пошлинами, а выручку направляя на субсидирование более экологичных производств. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, животноводство находится на втором месте по вкладу в выброс парниковых газов, опережая даже транспортный сектор. А значит, для сокращения выброса существует колоссальный резерв, использование которого отразится на нашем образе жизни гораздо меньше, чем отказ от ископаемого топлива. Более того, в последнем докладе Всемирной организации здравоохранения говорится, что сокращение в рационе доли красного мяса и продуктов мясопереработки полезно еще и тем, что снижает смертность от рака.

Эти предложения могут показаться нереалистичными. Однако согласиться на меньшее было бы преступлением против миллиардов людей, как ныне живущих, так и еще не рожденных, и против всей природной среды на планете.

P. S. Результаты Парижской конференции превзошли все, на что я смел надеяться, когда писал этот текст. По настоянию некоторых стран из числа тех, для кого глобальное потепление опаснее, чем для других, соглашение обязывает участников остановить глобальное потепление на отметке ниже 2 °C и даже «неуклонно прикладывать усилия, чтобы ограничить предел потепления порогом в 1,5 °C». Но главное, удалось прийти к единому мнению о том, что все страны, развитые и развивающиеся, должны внести свой вклад в сокращение выброса парниковых газов. Как уже говорилось, тех обязательств, которые стороны на себя уже взяли в рамках соглашения, недостаточно, чтобы достичь целевого показателя. Но Парижское соглашение требует от каждого участника раз в пять лет пересматривать и обновлять свои обязательства по выбросу, кроме того, все будут получать общую картину долевого участия стран в сокращении выброса, показывающую, движется ли мир к согласованной на конференции цели. Первая карта долевого участия неизбежно продемонстрирует, что глобальное потепление, скорее всего, превысит 2 °C. И в этот момент встанет ключевой вопрос: окажутся ли участники соглашения готовы сократить выбросы еще больше, чем запланировали в 2015 году?

ГРИНПИС, ВСЕМИРНАЯ НЕГОСУДАРСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ защитников окружающей среды, известная как организатор многочисленных протестов, в прошлом месяце сама стала их мишенью.

Патрик Мур, когда-то один из первых членов Гринписа, от лица протестующих обвинил эту организацию в причастности к смерти двух миллионов детей ежегодно. Он имел в виду смерть, связанную с дефицитом витамина А, которой подвержены дети, питающиеся преимущественно рисом.

Эти жизни можно было бы спасти, утверждает Мур, если выращивать «золотой рис» — генно-модифицированную разновидность этого злака, содержащую больше бета-каротина, чем обычный рис. Гринпис и другие организации, противники генно-модифицированных организмов (ГМО), выступают и против риса с бета-каротином, который в человеческом организме превращается в витамин А.

Статистика смертности, которой оперирует Мур, возможно, немного завышена, но дефицит витамина А у детей — бесспорно, острейшая проблема некоторых регионов Африки и Юго-Восточной Азии. По данным Всемирной организации здравоохранения, ежегодно около 250–500 тысяч детей дошкольного возраста теряют из-за него зрение и около половины из них затем умирают в течение года.

Кроме того, дефицит витамина А делает детей уязвимее для таких недугов, как корь, которая все еще вносит существенный вклад в детскую смертность, хотя сегодня эта угроза снижается благодаря вакцинации. В некоторых странах нехватка витамина А — один из основных факторов высокой женской смертности во время беременности и родов.

«Золотой рис» получен швейцарскими учеными 15 лет назад специально для борьбы с дефицитом витамина А, десять лет назад состоялись его первые полевые испытания. Но фермерам он пока недоступен. Сначала надо было вывести его улучшенные сорта, способные расти там, где он нужнее всего, затем — провести полевые испытания на соответствие строгим требованиям, регулирующим производство ГМО-продукции. Планку этих требований подняли еще выше после того, как активисты разгромили опытные плантации на Филиппинах, где проводились испытания.

Критики подозревают, что «золотой рис» — стратегический ресурс биотехнологической промышленности, стремящейся подмять под себя мировое сельское хозяйство. Действительно, в создании генно-модифицированного риса участвовал и агрогигант Syngenta, однако его представители утверждают, что не планируют превращать «золотой рис» в источник прибыли. Низкодоходные фермерские хозяйства получат семенной материал в собственность и смогут оставлять себе весь урожай.

И действительно, компания Syngenta передала права на рис в виде сублицензии некоммерческой организации «Гуманитарный совет по „золотому рису“». Совет, куда входят двое создателей «золотого риса», имеет право предоставлять рис общественным исследовательским организациям и низкодоходным фермерским хозяйствам развивающихся стран в качестве гуманитарной помощи при условии, что они будут продавать урожай не дороже чем по цене обычного риса.

В 1980-х годах, когда генно-модифицированные сельскохозяйственные культуры только появились, они давали много поводов для тревоги. Безопасно ли употреблять их в пищу? Не начнут ли они из-за перекрестного опыления скрещиваться с дикими растениями и не передадут ли им свои особые свойства, например устойчивость к вредителям, создав таким образом непобедимые «суперсорняки»? Как кандидат в сенат от австралийской партии «зеленых», в 1990-х годах я был в числе тех, кто требовал строгого законодательного регулирования ГМО, чтобы защитить нас и окружающую среду от рисков, на которые могут пойти биотехнологические компании в погоне за прибылью.

Генетически модифицированные культуры сейчас выращивают примерно на одной десятой части всех посевных земель планеты, и никаких разрушительных последствий, которых мы, «зеленые», когда-то опасались, это не повлекло. Научные данные не подтверждают, что генномодифицированные пищевые продукты вызывают заболевания, хотя наблюдают за ними гораздо пристальнее, чем за продуктами «естественного» происхождения. («Естественные» продукты также могут быть опасны для здоровья, как показало недавнее исследование, установившее, что широко распространенная разновидность корицы способна разрушать печень.)

Хотя перекрестное опыление между генно-модифицированными и дикими растениями не исключено, никаких суперсорняков пока не появилось. Это хороший результат, и, возможно, нормативная база, разработанная по запросу природозащитных организаций и регулирующая применение ГМО, сыграла в этом не последнюю роль.

Законы, защищающие окружающую среду и здоровье потребителей, должны соблюдаться. Опасения обоснованны. Но кое-что необходимо пересмотреть, а именно — тотальное неприятие самой идеи ГМО.

Инновации всегда связаны с необходимостью оценить соотношение риска, который они создают, и возможной пользы. Ради незначительного выигрыша любые, даже малые риски выглядят чрезмерными, но если польза огромна, то ради нее есть смысл рисковать и серьезнее.

Например, законодательство могло бы по-разному рассматривать создание генно-модифицированных культур, устойчивых к гербициду глифосату, которые облегчают борьбу с сорняками, и засухоустойчивых культур, пригодных для выращивания в засушливых регионах беднейших стран. Точно так же, если генно-модифицированная культура способна защитить полмиллиона детей в год от потери зрения, выращивать ее необходимо, даже если это сопряжено с некоторым риском. Парадокс в том, что культуры, устойчивые к глифосату, выращиваются в коммерческих целях на миллионах гектаров земли, в то время как «золотой рис», за которым пока не замечено никакого вреда для здоровья или окружающей среды, выращивать до сих пор нельзя.

В некоторых кругах экологических активистов тотальное неприятие ГМО — что-то вроде ритуальной присяги: несогласные воспринимаются как предатели, вошедшие в сговор со злодейской биотехнологической промышленностью. Такой узко идеологический подход давно пора перерасти. Некоторые ГМО поддерживают здоровье населения, другие — помогают производить пищу в эпоху климатических изменений. Преимущества того или иного генно-модифицированного растения необходимо рассматривать отдельно в каждом конкретном случае.

В XVI ВЕКЕ АЛХИМИК Парацельс предложил рецепт создания живого существа. Для начала следовало поместить сперму в перегнивший venter equinus, что обычно переводится как «конский навоз», но латинское слово venter означает живот или матку.

Оккультисты сейчас наверняка ликуют, потому что команда ученых во главе с Дж. Крейгом Вентером объявила в прошлом месяце, что ей удалось синтезировать жизнь. Это бактерия, геном которой разработан и собран в лаборатории с помощью химических препаратов.

Новая бактерия, прозванная Синтией, воспроизводит сама себя и создает белки. По всем существующим признакам живого организма, она живая.

И хотя она очень похожа на бактерию-прототип, создатели внедрили в ее геном дополнительные цепочки ДНК, отличающие ее от природного организма. Эти цепочки создают при кодировании последовательности, в которых можно прочитать адрес сайта, имена разработчиков и разнообразные цитаты, например, из Ричарда Фейнмана: «Чего мы не в состоянии построить, того не можем и понять».

Уже не один год биосинтез нависает над биоэтикой как очередная в ряду ее фундаментальных проблем. Ученые института Дж. Крейга Вентера были готовы к тому, что их упрекнут в попытке «играть в Бога», и не обманулись в своих ожиданиях. Хотя если верить, что жизнь создана Богом, то они сейчас и вправду как никогда прежде в человеческой истории близки к тому, чтобы в него играть.

По мнению известного специалиста по биоэтике из Пенсильванского университета Арта Каплана, их достижение имеет огромную историческую значимость, поскольку, «судя по всему, оно положит конец рассуждениям о том, что жизнь не может возникнуть без вмешательства какой-то необычайной внешней силы». Вентер на вопрос о значении работы его команды ответил, что она ведет к «колоссальному философскому сдвигу в наших представлениях о живом».

Многие, впрочем, отмечают, что, хотя команде удалось синтезировать геном, его просто поместили в клетку другой бактерии вместо ее собственной ДНК, а это не то же самое, что создать живой организм из пробирки. Поэтому все, кто верит в «жизненную силу», которую можно вдохнуть в неживую материю исключительно божественным путем, могут верить в нее и дальше.

Вентер считает, что команда создала мощнейший практический инструментарий для редактирования и создания с нуля живых организмов. Его упрекают в том, что исследование финансировала компания Synthetic Genomics, одним из сооснователей которой он является. Этой компании принадлежат права на результаты разработки, и у нее уже есть 13 пациентов, готовых ими воспользоваться. Но для задачи, потребовавшей десятилетних усилий 20 ученых и 40 миллионов долларов на расходы, коммерческий инвестор — совершенно естественный источник финансирования.

Некоторые утверждают, что живое существо нельзя запатентовать. Битву в суде такая позиция проиграла в 1980 году, когда Верховный суд США решил, что генетически модифицированные микроорганизмы, созданные для очистки поверхности воды от нефтяных пятен, могут быть запатентованы. (Конечно, учитывая огромный ущерб, нанесенный природе компанией BP, причастной к разливу нефти в Мексиканском заливе, над этими конкретными организмами еще предстоит поработать.)

Очередной шаг к патентованию «живого» был сделан в 1984 году, когда Гарвардский университет успешно запатентовал свою «онкомышь» — лабораторную мышь, специально созданную склонной к онкозаболеваниям и, таким образом, представляющую собой более ценный инструмент для исследователей. Можно возражать против превращения чувствующего существа в патентованный лабораторный инструмент, но теперь сложно будет доказать, что патентное право не распространяется на разработанные человеком бактерии или водоросли, которые ничего не чувствуют, но при этом полезны, как любое другое изобретение.

Само существование Синтии ставит под вопрос разницу между живым и искусственным — краеугольное понятие, на котором строят свои доводы все противники «патентования живых существ», хотя я не хочу этим сказать, что одобряю раздачу таких патентов направо и налево, поскольку это перекрывает другим ученым путь к собственным достижениям в этой области.

Что касается возможной пользы от синтетической бактерии, само по себе то, что появление Синтии конкурировало в медиа с новостями о худшем за всю историю нефтяном пятне, сделало больше, чем удалось бы любой пиар-кампании. Может быть, однажды мы сумеем разработать бактерию, которая будет быстро, безопасно и эффективно убирать с воды нефтяную пленку. Вентер утверждает, что если бы новая технология, созданная его группой, была доступна год назад, вакцину против «свиного гриппа» H1N1 получили бы за 24 часа, а не за несколько недель.

Но самые захватывающие перспективы, на его взгляд, открываются благодаря разновидности морской водоросли, которая способна поглощать диоксид углерода, содержащийся в атмосфере, и использовать его для создания дизельного топлива или бензина. Synthetic Genomics заключила с ExxonMobil соглашение на 600 миллионов долларов о добыче топлива из водорослей.

Разумеется, разработку любых синтетических организмов, как и ГМО, следует тщательно регулировать. Но любой риск необходимо оценивать в контексте других стоящих перед нами задач. Например, международные переговоры по проблеме климатических изменений, похоже, зашли в тупик, в обществе набирает силу скептическое отношение к глобальному потеплению, хотя наука приводит все новые данные, доказывающие, что оно реально и угрожает миллиардам людей. В такой ситуации даже подтвержденные риски синтетической биологии все же не так важны, как шанс предотвратить с ее помощью нависшую над нами экологическую катастрофу.

МЕСЯЦ НАЗАД КОМПАНИЯ Gecko Systems объявила, что тестирует «полностью автономного персонального робота-компаньона и помощника по хозяйству», называемого также carebot — робот-сиделка. Он разработан для пожилых людей и инвалидов, чтобы с его помощью они получили возможность жить и обслуживать себя самостоятельно и ни от кого не зависеть. Компания сообщает, что женщина с потерей краткосрочной памяти просияла, когда робот спросил ее: «Хочешь мороженого?» Она ответила: «Да», а робот обо всем позаботился.

Роботы умеют уже очень многое, от сборки автомобилей до обезвреживания бомб или, что страшнее, до управления ракетным огнем. Дети и взрослые возятся с роботами-игрушками, а роботы-пылесосы избавляют от пыли все больше домов и, судя по роликам на YouTube, развлекают все больше котиков. У роботов даже есть свой чемпионат мира по футболу — Robot World Cup, хотя, судя по уровню игроков, который мы видели на последнем таком мероприятии в Граце (Австрия) прошлым летом, футболистам пока не стоит беспокоиться. (А вот шахматистам — уже пора.)

Большинство роботов для дома имеют функциональный дизайн. Домашние помощники от Gecko System очень похожи на робота R2-D2 из «Звездных войн». Роботы, которых делают Honda и Sony, больше похожи на андроида C-3PO из той же эпопеи. Однако уже появились и роботы с мягкими гибкими телами, человеческими лицами и мимикой и большим репертуаром движений. Демонстрационная модель компании Hanson Robotics по имени Альберт лицом поразительно похожа на Альберта Эйнштейна.

Скоро ли гуманоиды поселятся в наших домах? Ноэль Шарки, профессор Шеффилдского университета в области искусственного интеллекта и робототехники, прогнозирует, что работающие родители будут охотно пользоваться роботом-няней, и тревожится о том, как отразятся на ребенке эти часы в обществе машины, не способной к эмпатии, пониманию и сочувствию. Еще один законный вопрос — почему мы разрабатываем энергоемких роботов как раз для тех немногих занятий — уход за детьми или престарелыми, — где могут найти работу люди без образования?

В книге «Любовь и секс с роботами» (Love and Sex with Robots) Дэвид Леви идет дальше и допускает, что мы будем влюбляться в теплых, приятных на ощупь роботов и даже заниматься с ними сексом. (Если у этого робота больше одного полового партнера, просто извлеките соответствующие части, подержите их в дезинфицирующем растворе, и готово. Никакого риска подхватить инфекцию, передающуюся половым путем!) Но как отразится на супружеских отношениях присутствие в доме секс-бота? Что мы почувствуем, когда окажется, что супруга проводит слишком много времени в обществе неутомимого робота-любовника?

Еще тревожнее вопрос, хорошо знакомый нам по книгам и кино: не придется ли нам однажды защищать свою цивилизацию от разумных машин, которые мы сами же и создали? Некоторые считают появление сверхчеловеческого искусственного интеллекта неизбежным и ждут, что это случится не позже 2070 года. Они называют этот этап сингулярностью и считают, что он полностью преобразит мир.

Элиезер Юдковский, один из основателей Института сингулярности и исследований искусственного интеллекта, считает, что сингулярность вызовет «взрывообразный рост разумности»: сверхразумные машины начнут создавать еще более разумные машины и так далее, поколение за поколением. Более осторожная в своих прогнозах Ассоциация развития искусственного интеллекта учредила специальную экспертную панель, изучающую то, что называют «возможной потерей контроля над компьютерным интеллектом со стороны человека».

Если это случится, ключевым для цивилизации станет вопрос: будут ли сверхразумные компьютеры дружественными? Не пора ли задуматься, что можно сделать, чтобы наши собственные создания не превратились во врагов?

Впрочем, пока что беспокоиться стоит не о том, что роботы могут причинить вред человеку, а, наоборот, о том вреде, который роботам можем причинить мы. Сейчас они просто вещь, собственность. Но что, если, усложняясь, они начнут испытывать чувства? В конце концов, что такое человеческий мозг, как не очень сложная машина?

Если машины обзаведутся сознанием, будем ли мы считаться с их чувствами? История отношений с единственными из известных нам чувствующих существ, кроме людей, — с животными — не позволяет надеяться, что чувствующие роботы станут для нас не имуществом, а существами, с чьими моральными правами и интересами необходимо считаться.

Ученый-когнитивист Стив Торренс отмечает, что мощные технологические инновации, например автомобили, компьютеры и телефоны, имеют тенденцию распространяться быстро и неконтролируемым образом. Появление в таком масштабе сознательных роботов, которых мы не примем в свой круг существ моральных, может привести к массовому дурному обращению с ними.

Еще сложнее вопрос, как понять, что робот уже обладает сознанием, а не просто имитирует сознание, потому что его так запрограммировали. Тут может помочь хорошее понимание его программного компонента: позволяет ли написанный его разработчиками код имитировать сознание? Если да, нет причин считать такого робота сознательным. Но если он создан с некими способностями, которые случайным образом привели к возникновению сознания, у нас есть все основания считать его действительно сознательным существом. Не исключено, что движение за права роботов зародится именно в этот момент.

ПОЛВЕКА НАЗАД Мартин Лютер Кинг мечтал, что однажды Америка исполнит свое обещание равенства для всех, белых и темнокожих. Сегодня у основателя Facebook Марка Цукерберга тоже есть мечта: дать доступ в Интернет тем пяти миллиардам людей планеты, у которых его еще нет.

Цель Цукерберга может показаться корыстной: увеличить число пользователей Facebook. Но современный мир сталкивается с растущим разрывом в уровне технологий, который для равенства, свободы и стремления к счастью становится тем же, чем было расовое разделение, ставшее причиной протестных выступлений Кинга.

Больше двух миллиардов людей на Земле живут в цифровой эпохе. Им доступна гигантская информационная вселенная, они бесплатно или почти бесплатно общаются с друзьями и семьей, а также с партнерами по работе, с которыми взаимодействуют совершенно новыми способами. Остальные пять миллиардов застряли в эпохе бумажной, в которой выросло мое поколение.

В те времена, если ты хотел что-то узнать, но у тебя не было дорогой энциклопедии (или была, но устаревшая, не включавшая того, что тебя интересует), то ты шел в библиотеку и часами искал необходимую информацию. Чтобы пообщаться с друзьями или коллегами из другой страны, приходилось писать им письма и не меньше двух недель дожидаться ответа. Международные телефонные разговоры были такими дорогими, что мало кто их себе позволял, а мысль о том, что собеседника можно еще и видеть, была из области научной фантастики.

Месяц назад Цукерберг объявил о создании глобального партнерства Internet.org. Оно намерено переселить в цифровую эпоху две трети населения Земли, не имеющие доступа к Интернету. В партнерство вошли семь крупнейших ИТ-компаний, а также некоммерческие организации и местные общины. Понимая, что нельзя предлагать людям выбирать между едой и информацией, партнерство намеренно искать новые, менее затратные способы связать компьютеры в сеть, более эффективное программное обеспечение и новые бизнес-модели.

Основатель Microsoft Билл Гейтс полагает, что в беднейших странах интернет — не предмет первой необходимости. Важнее, по его мнению, справиться с такими проблемами, как малярия и желудочно-кишечные расстройства. Я не могу не восхищаться всем, что Гейтс делает, чтобы снизить смертность от этих болезней, уносящих жизни прежде всего бедняков. И все же его позиция удивительным образом упускает из вида общую картину — способность интернета преобразить жизнь неимущих. Например, имея интернет, фермер сможет узнать прогноз погоды и точнее выбрать подходящее время для сева или найти лучшую цену на свой урожай, а в результате — позволить себе больше санитарно-гигиенической продукции, которая снизит риск желудочно-кишечных инфекций для его детей, или антимоскитных спальных сеток, которые защитят его самого и его семью от малярии.

Один мой знакомый, работающий в Кении в консультации для неимущих по вопросам контрацепции, недавно рассказал, что в клинику приходит столько женщин, что он может уделить каждой не больше пяти минут. Никаких других источников информации у этих женщин нет. Будь у них интернет, они могли бы получить ее в любой момент, где и когда захотят. Кроме того, стали бы возможны онлайн-консультации, избавляющие женщин от сложного путешествия до клиники и обратно. Доступ к интернету содействовал бы распространению грамотности с опорой на устную традицию, сильную во многих аграрных регионах. Общины могли бы создавать в сети группы самопомощи и обсуждать свои проблемы с соседними деревнями.

Что годится для планирования семьи, годится и для решения очень широкого круга других проблем, особенно таких, о которых не каждый рискнет сказать вслух, — например, гомосексуальности или домашнего насилия. Интернет позволяет человеку увидеть, что он не одинок и что у него есть возможность воспользоваться чужим опытом.

Более того, приход беднейшего населения мира в онлайн-пространство вполне способен привести к расширению связей между ним и людьми более обеспеченными, а значит, увеличить приток финансовой помощи. Научно доказано, что люди активнее жертвуют на борьбу с голодом, если увидели фото и узнали имя и возраст этой конкретной девочки, одной из многих, кому помогает благотворительная организация. Если такого результата позволяет добиться простое фото и немного личных деталей, то что будет после разговора по скайпу?

Обеспечить весь мир доступом в интернет — проект, сопоставимый по масштабу с расшифровкой человеческого генома, и, как и расшифровка генома, он создает новые риски и ставит новые этические вопросы. Онлайн-мошенники получат доступ к новой, возможно более уязвимой, аудитории. Нарушения копирайта распространятся даже шире, чем сегодня (хотя обладатели копирайта ничего не потеряют, потому что бедняки вряд ли покупают книги или другую копирайтную продукцию).

Более того, могут начать размываться особенности местных культур с их достоинствами, но и недостатками — многие культуры ограничивают человеческую свободу и препятствуют равноправию. И все-таки в целом можно надеяться, что, если дать неимущим доступ к знаниям и возможность общаться с людьми во всем мире, это изменит общество к лучшему.

УЧЕНЫЕ ДАВНО МЕЧТАЛИ о всемирной библиотеке, где бы хранилось все, что когда-либо было написано. И когда в 2004 году Google объявил, что начинает оцифровку фондов пяти крупнейших научных библиотек, утопия внезапно показалась реальностью.

Всемирная электронная библиотека — это лучше, чем все, что могли себе представить мыслители прошлого: каждая ее единица доступна всем, везде и в любой момент. Вдобавок в такой библиотеке могут храниться не только книги и статьи, но и живопись, музыка, кино и вообще любой продукт человеческого творчества, какой только поддается оцифровке.

Но в планах Google есть один недостаток. Большая часть хранящихся в библиотеках текстов защищена копирайтом. Google заявил, что намерен оцифровывать книги полностью, независимо от того, кому принадлежат права на них, но пользователю, который что-то ищет в книге, защищенной авторским правом, будут доступны лишь ее фрагменты.

Так Google понимает «добросовестное использование», разрешенное законом об авторском праве, подобно тому как в отзывах или обсуждениях разрешается процитировать фрагмент авторского текста.

Издатели и авторы не согласны. Некоторые подали на Google в суд за нарушение закона об авторском праве и потребовали долю от прибыли в качестве компенсации. В прошлом месяце в суде Манхэттена судья Денни Чин в этом иске отказал. Отчасти потому, что фактически это сделало бы Google монопольным собственником электронных версий так называемых книг-беспризорников, которые защищены копирайтом, но больше не печатаются, а правообладателя уже не найти.

Чин считает, что решать, кто должен распоряжаться судьбой книг-беспризорников и на каких условиях, должен не суд, а конгресс США. Разумеется, он прав, по крайней мере в отношении тех из них, которые находятся в американской юрисдикции. Это серьезный вопрос, затрагивающий интересы не только авторов, издателей и Google, но и вообще любого человека, который одобряет распространение доступа к знаниям и культуре. Так что, хотя решение Чина ненадолго отложит появление всемирной библиотеки, оно позволит лишний раз обдумать, как лучше эту мечту осуществить.

Ключевой вопрос здесь вот в чем: как сделать книги и статьи общедоступными целиком, а не кусочками, и при этом защитить права их создателей? Чтобы ответить на него, прежде всего необходимо условиться, что мы понимаем под правами. Изначально авторское право было чем-то вроде инженерного патента, позволявшего изобретателю в течение какого-то времени получать от своего изобретения прибыль. Копирайт покрывал тогда относительно небольшой период, в Соединенных Штатах, например, 14 лет с момента первой публикации произведения.

За это время большинство авторов успевали получить от своего сочинения весь доход, который оно могло принести, после чего произведение становилось общественным достоянием. Но корпорации, делавшие на копирайте огромные деньги, неоднократно требовали от конгресса расширить срок его действия, в итоге в США срок копирайта сейчас составляет 70 лет с момента смерти автора. (Последнее продление установлено в 1998 году так называемым Законом об охране Микки-Мауса, потому что он закрепляет права на этот персонаж за создавшей его компанией Walt Disney.)

Именно такой длительный срок и делает беспризорниками три четверти фондов современной библиотеки. Эта огромная коллекция знаний, культурных и литературных достижений большинству людей недоступна. Оцифровка даст к ней доступ любому, у кого есть интернет. Как сказал директор по технологиям Калифорнийской электронной библиотеки Питер Брэнтли, «наш моральный долг дотянуться до верхних полок, вытащить оттуда все книги-беспризорники и засунуть их в сканер».

Роберт Дарнтон, директор университетской библиотеки Гарварда, предлагает альтернативу плану Google — общедоступную электронную библиотеку, финансируемую коалицией фондов в тандеме с коалицией научных библиотек. План Дарнтона немного недотягивает до всемирной библиотеки, потому что из него исключены печатные публикации, защищенные копирайтом, но право на оцифровку книг-беспризорников конгресс, по мнению Дарнтона, должен закрепить за некоммерческой общедоступной библиотекой.

Это был бы огромный шаг вперед в нужном направлении, но с мечтой о всемирной общедоступной электронной библиотеке прощаться не стоит. Ведь именно книги, которые продолжают печатать, вероятно, содержат самую актуальную информацию и нужнее всего людям.

Во многих европейских странах, а также в Австралии, Канаде, Израиле и Новой Зеландии принят закон о так называемом public lending right, гарантирующем правообладателям денежную компенсацию за использование их произведений в библиотеках. Таким образом, правительство признает, что, если предоставить сотням людей доступ к одному и тому же экземпляру книги, общество выиграет, но продажи могут упасть. Хотя, возможно, всемирная общедоступная библиотека сможет оцифровывать защищенные копирайтом книги, которые продолжают печатать, гарантировав автору или издательству выплаты, пропорциональные числу обращений к электронной версии.

В конце концов, мы сумели высадить человека на Луну, расшифровали человеческий геном, должны суметь и приблизить идеал всемирной общедоступной электронной библиотеки. Это, правда, потребует от нас выполнения другого морального долга, еще более непростого: сделать интернет доступным не только для тех 30 % населения Земли, у которых он есть сегодня.

ВЕСЬ СВОЙ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ СРОК президент ЮАР Табо Мбеки отвергал практически единодушное мнение ученых о вирусной природе СПИДа и о том, что антиретровирусные препараты спасают жизни ВИЧ-позитивных людей. Он придерживался подхода кучки ученых-диссидентов, считавших, что СПИД вызывают другие причины.

Мбеки продолжал цепляться за этот подход, даже когда научные данные полностью его опровергли. Когда кто-нибудь, хотя бы сам Нельсон Мандела, героический борец с апартеидом и первый темнокожий президент ЮАР, публично оспаривал позицию Мбеки, его сторонники начинали яростно преследовать критика, чтобы заткнуть ему рот.

Пока соседние с ЮАР Ботсвана и Намибия обеспечивали большинство своих ВИЧ-инфицированных граждан антиретровирусными препаратами, в ЮАР ничего подобного не делали. И вот недавно группа гарвардских исследователей изучила последствия этой политики. По самым консервативным оценкам, если бы правительство ЮАР обеспечило соответствующими лекарствами больных СПИДом и беременных женщин, рисковавших передать инфекцию новорожденным, оно бы спасло от безвременной смерти 365 тысяч человек.

Эта цифра лучше любых слов говорит о том, какими чудовищными потерями оборачивается пренебрежение наукой или ее отрицание. Она сравнима с человеческими потерями во время геноцида в Дарфуре и составляет около половины от числа жертв массового убийства тутси в Руанде в 1994 году.

Одним из поворотных моментов, после которого мировое общественное мнение восстало против апартеида, была бойня в Шарпевиле в 1961 году, когда полиция расстреляла толпу темнокожих демонстрантов, убив 69 из них и многих ранив. Мбеки, как и Мандела, был тогда в числе активных борцов с апартеидом. А теперь, как показывает гарвардское исследование, из-за него погибло в пять тысяч раз больше темнокожих южноафриканцев, чем из-за белых полицейских, стрелявших по толпе в Шарпевиле.

Как оценить деятельность такого человека?

В защиту Мбеки можно сказать, что он не хотел никого убивать. Судя по всему, он был, а возможно, и остался искренне убежден, что антиретровирусные препараты токсичны.

Без сомнения, не желал он и зла никому из больных СПИДом. Он не собирался никому вредить, поэтому заслуживает иного отношения к себе, чем те, кто причиняет вред умышленно, будь то из ненависти или из корысти.

Но добрых намерений недостаточно, особенно если ставки так высоки. Мбеки виновен не в том, что первоначально принял сторону ничтожного меньшинства ученых, а в том, что цеплялся за эту точку зрения, не допуская ее открытой и честной экспертизы с участием специалистов. Когда профессор Малегапуру Макгоба, ведущий южноафриканский темнокожий иммунолог, предупреждал, что политика президента делает ЮАР посмешищем в научном мире, администрация президента обвинила его в пропаганде расистских западных идей.

Сразу после отставки Мбеки в сентябре новое южноафриканское правительство Кгалемы Мотланте начало принимать эффективные меры против СПИДа. Министра здравоохранения кабинета Мбеки, предлагавшего лечиться от СПИДа чесноком, лимонным соком и свеклой, тут же отправили в отставку. Трагично, что партия Африканский национальный конгресс, ведущая политическая сила в ЮАР, настолько попала под влияние Мбеки, что не сместила его много лет назад.

Эта история — яркий пример того, что бывает, когда социальная политика игнорирует науку. Я не хочу сказать, что большинство в науке всегда право, вся ее история недвусмысленно утверждает обратное. Ученые — люди, и могут ошибаться. Как и всем остальным, им присуще стадное чувство и страх остаться в меньшинстве. Когда речь идет о человеческих жизнях, преступно не несогласие с учеными, а отрицание науки как способа докопаться до правды.

Мбеки, конечно, знал, что, если его неортодоксальные взгляды на причину СПИДа и эффективность антиретровирусной терапии ошибочны, его политика унесет много жизней, которые можно было бы спасти. Это знание обязывало его создать условия для доказательной, аргументированной дискуссии, в которой все данные можно беспристрастно и свободно анализировать и оценивать. Но он этого не сделал и потому несет ответственность за сотни тысяч смертей.

Частные лица, главы корпораций, государственные руководители — каждый из нас в какой-то области некомпетентен и не будет знать, что делать, пока не обратится к научным данным. Чем ответственнее пост, тем трагичнее последствия неверного решения. Например, когда речь идет о климатических изменениях, вызванных деятельностью человека, количество жертв из-за ошибочного решения может оказаться таким, что потери в ЮАР на его фоне померкнут.

ДАЕТЕ СЕБЕ ПЕРЕД НОВЫМ ГОДОМ обещания начать новую жизнь? Заняться спортом, сбросить вес, откладывать деньги, меньше пить? Или более альтруистично: помогать нуждающимся, сократить свой вклад в парниковый эффект? А выполняете?

2010 год только начался, но опросы показывают, что больше половины тех, кто давал себе перед Новым годом слово что-то изменить в своей жизни, не хватило дольше чем на месяц. Что это говорит о человеческой натуре и о нашей способности к жизни благоразумной или этичной?

Отчасти, конечно, дело в том, что торжественно обещаем мы себе только то, чего делать нам не хочется. Надо быть анорексиком, чтобы обещать себе есть мороженое не реже чем раз в неделю, и трудоголиком, чтобы дать зарок чаще смотреть телевизор. Так что Новый год для нас — подходящий момент попытаться изменить в своем поведении то, что изменить труднее всего. Это само по себе ставит успех под сомнение.

И все же мы даем себе торжественные обещания, потому что решили, что так для нас будет лучше. Но если уж мы решили, почему бы просто не взять и не начать так и делать? Этот вопрос занимал философов начиная с Сократа. В одном из платоновских диалогов, в «Протагоре», Сократ говорит, что никто не выбирает для себя заведомо плохого. Плохое выбирают как бы по ошибке — из лучших побуждений. И Сократ, и Платон, судя по всему, думали, что, если научить человека тому, что для него лучше, он начнет поступать соответственно. Но усвоить эту доктрину трудно — гораздо труднее, чем съесть второй кусочек торта, даже прекрасно зная, что делать этого не стоит.

Аристотель придерживался другого мнения, и с ним согласуется наш повседневный опыт неудач при попытке поступить заведомо хорошо. Разум, конечно, говорит нам, как правильно, считает Аристотель, но в каждую конкретную минуту чувство или желание могут оказаться сильнее. Поэтому проблема не в недостатке знания, а в неспособности разума взять верх над другими, иррациональными сторонами человеческой природы.

Современная наука подтверждает его правоту, демонстрируя, в какой огромной степени наше поведение зависит от мгновенных, инстинктивных, эмоциональных откликов на стимулы. Мы можем подумать и рациональным путем прийти к решению сделать так, а не иначе, но как руководство к действию такие намерения оказываются гораздо слабее наших безотчетных, инстинктивных чувств.

Какое отношение это имеет к выполнению торжественных обещаний самим себе? Ричард Холтон, профессор философии Массачусетского технологического института и автор книги «Желать, хотеть, ждать» (Willing, Wanting, Waiting), отмечает, что всякий зарок — это попытка поддержать в себе некое намерение, точно зная, что скоро придется столкнуться с побуждениями, ему противоположными. Сейчас, в эту минуту, мы хотим похудеть, и разум убедил нас, что это важнее, чем насладиться лишним кусочком торта. Но мы предвидим и то, как завтра вид кусочка торта с роскошным шоколадным кремом извратит нашу способность к суждению, и мы рискуем уговорить себя, что лишние 200 граммов погоды не делают.

Чтобы этого не случилось, мы пытаемся как-то укоренить наше нынешнее намерение похудеть. Давая зарок и рассказывая о нем родным и друзьям, мы чуть-чуть придерживаем чашу весов на стороне отказа от искушения. Не сумев выполнить зарок, мы как бы призна́ем, что владеем собой хуже, чем думали, и потеряем лицо в собственных глазах и в глазах тех, чье мнение нам небезразлично.

Это хорошо согласуется с появляющимися сейчас данными психологов о том, что повышает наши шансы выполнить зарок. Ричард Уайзмен, профессор психологии в Хартфордширском университете, отслеживал поведение 5000 человек, дававших себе торжественные новогодние обещания. Сдержать слово удалось одному из десяти. Недавно вышла книга Уайзмена «59 секунд, которые изменят вашу жизнь» (59 Seconds: Think a Little, Change a Lot), где он перечисляет, что можно сделать, чтобы повысить шансы на успех:

Разбейте зарок на цепочку небольших шагов и промежуточных результатов.

Расскажите о нем родным и друзьям — вы получите их поддержку и увеличите для себя психологическую цену проигрыша.

Регулярно напоминайте себе о преимуществах поставленной цели.

Чем-нибудь вознаграждайте себя всякий раз, когда достигнете очередного из промежуточных результатов.

Ведите учет своих результатов — например, в форме дневника или графика на дверце холодильника.

По отдельности эти способы банальны. Но вместе они тренируют нашу способность к самоконтролю не только сейчас, но и на будущее. Если все получится, то поступать, как мы считаем для себя лучше, войдет в привычку и уже не будет каждый раз требовать от нас осознанного напряжения воли.

Эти же шаги способны поддержать нашу решимость исполнить не только зарок похудеть или избавиться от долгов, но и намерение жить более этичной жизнью. Причем последнее обязательство принесет даже больше пользы и нам самим, и окружающим.

РАССКАЗЫВАЮТ, ЧТО МЕСЯЦ НАЗАД министр иностранных дел Польши Радослав Сикорский, приехав на переговоры на Украину, вызвал насмешки украинских партнеров, потому что на нем были кварцевые японские часы всего за 165 долларов. Украинские газеты тогда писали, что носили украинские министры — на некоторых были часы за 30 тысяч долларов и выше. Даже депутат парламента от коммунистической партии попал в кадр в часах больше чем за 6 тысяч долларов.

Вообще-то повод для смеха находился по другую сторону. Вы бы не посмеялись (тихо и про себя, чтобы не быть невежливым) над тем, кто заплатил в 200 раз дороже, чем вы, за вещь худшего качества? Именно это и сделали украинские чиновники. Они могли бы купить точные, легкие, не требующие заботы кварцевые часы, которые идут пять лет без завода и показывают время абсолютно точно. Вместо этого они потратили несоизмеримо больше на часы громоздкие, законно отстающие на минуту в месяц, встающие, если их не заводить каждые день-два. Кроме того, в кварцевых часах есть будильник, секундомер и таймер, которых в механических либо нет, либо они некрасивы и неудобны, словом, добавлены «чтобы было», просто в стремлении обойти конкурентов.

Что заставляет нормального покупателя предпочесть такую невыгодную покупку? Ностальгия? На странице, полностью занятой рекламой часов Patek Philippe, президент компании Тьерри Стерн сообщает, что лично слушает звучание каждых выпущенных компанией часов с боем, как до него слушали его отец и дед. Очень мило, но со времен уважаемого деда мистера Стерна человечество ушло немного вперед в искусстве измерять время. Для чего отвергать усовершенствования, которыми осчастливила нас человеческая изобретательность? Старая перьевая ручка моей бабушки дорога мне как память, но мне и в голову не придет писать ею этот текст.

Ответ дал Торстейн Веблен в своей классической книге «Теория праздного класса» (The Theory of the Leisure Class), вышедшей в 1899 году. Там говорится, что, когда престижным в обществе становится собственно богатство, а, скажем, не мудрость, знания, моральная безупречность или воинское искусство, богатые ищут способы тратить деньги просто для того, чтобы их демонстрировать. Он называет это демонстративным потреблением. Веблен написал научный социологический труд, в котором воздерживался от моральных суждений, хотя в его отношении к подобным тратам, когда кругом столько бедняков, сомневаться не приходится.

Бессмысленно дорогие часы для демонстрации своего высокого общественного положения выглядят особенно отталкивающе, когда их носит государственный чиновник, живущий за счет налогоплательщиков в стране, где много действительно бедных. На руку такого чиновника надето четыре-пять средних украинских зарплат. Это означает либо «глупые и невежественные налогоплательщики, вы мне переплачиваете», либо «на свою зарплату я бы таких дорогих часов не купил, но у меня есть другие источники».

Какие другие источники, хорошо знает правительство Китая. По сообщению International Herald Tribune, частью антикоррупционной кампании Пекина был полный запрет дорогих подарков. И теперь, как пишет Джон Кокс, один из аналитиков Kepler Capital Markets, «носить массивные дорогие часы стало неприлично». Рынок дорогих часов в Китае резко пошел вниз. Украинцы, обратите внимание!

Часы в 200 раз дороже, чем те, которые лучше и точнее, говорят о человеке кое-что еще, даже если это не государственный чиновник небогатой страны. Эндрю Карнеги, богатейший человек эпохи Веблена, был непреклонен в своих моральных суждениях. Одно из его известных высказываний: «Кто умер богатым — умер опозоренным». Эту оценку можно, слегка отредактировав, применить и к тем, кто носит часы за 30 тысяч долларов или покупает другие предметы роскоши, например сумочку за 12 тысяч долларов. По существу, это все равно что сказать: «Либо я исключительный невежда, либо эгоист. Не будь я невеждой, я бы знал, что сейчас дети погибают от желудочно-кишечных расстройств и малярии, потому что у них нет безопасной питьевой воды или москитных сеток, а заплаченного за эти часы или сумочку хватило бы, чтобы помочь нескольким из них выжить, но мне они настолько безразличны, что я лучше потрачу деньги на показуху».

Конечно, у каждого из нас есть свои маленькие прихоти, и я не хочу сказать, что роскошь — это всегда плохо. Но смеяться над тем, у кого хватает ума носить хорошие часы по разумной цене, — значит втягивать других в гонку расточительности. Такую насмешку следует развернуть на 180 градусов, а в обществе приветствовать тех, чьи вкусы скромнее и у кого есть приоритеты поважнее, чем демонстративное потребление.

P. S. Коррупция, символом которой стали дорогие часы украинских министров, была главной причиной протестов в феврале 2014 года, которые привели к отставке президента Виктора Януковича и его приспешников. Сикорский посмеялся последним.

ОДНАЖДЫ, МНОГО ЛЕТ НАЗАД, мы куда-то ехали с женой и тремя маленькими дочерями на заднем сиденье, и вдруг одна из них спросила: «А вы хотите, чтобы мы стали умными или счастливыми?»

Мне вспомнился этот вопрос, когда месяц назад я читал в Wall Street Journal статью Эми Чуа «Почему китайские матери — лучшие», собравшую больше 4 тысяч комментов на сайте wsj.com и больше ста тысяч — в Facebook. Статья представляла собой фрагмент новой книги Чуа «Боевой гимн матери-тигрицы» (Battle Hymn of the Tiger Mother), мгновенно ставшей бестселлером.

Чуа утверждает, что китайские дети добиваются большего, чем американские, потому что их матери — «тигрицы», в то время как западные матери — «домашние кошечки», если не хуже. Дочерям Чуа, Софии и Луизе, никогда не разрешалось смотреть телевизор, играть в компьютерные игры, оставаться на ночь у друзей или участвовать в школьном спектакле. Им приходилось часами упражняться на фортепиано и скрипке. От них требовали отличных оценок по всем предметам, кроме физкультуры и драмтеатра.

По словам Чуа, китайские матери считают, что, как только дети научились уверенно ходить, им следует однозначно давать понять, если они недотягивают до высоких родительских ожиданий. (Чуа знает корейских, индийских, ямайских, ирландских и ганских матерей с «китайским» подходом, как и этнических китайских матерей без него.) У ребенка должно быть достаточно сильное эго, чтобы это выдержать.

Чуа, которая, как и ее муж, преподает в Йельской юридической школе, принадлежит к культуре, где самооценку ребенка принято считать такой хрупкой, что даже спортивную награду «Самый ценный игрок» получает каждый член команды. Ничего удивительного, что многих американцев ее подход к воспитанию приводит в ужас.

Оценить «тигриный» стиль материнства сложно потому, что мы не можем отличить, где вклад воспитания, а где влияние генов, передающихся от родителей к детям. Если ты хочешь, чтобы твои дети учились лучше всех, полезно, чтобы тебе и, желательно, твоему партнеру хватило ума стать профессорами элитных университетов. Как бы мать-«тигрица» ни давила, не каждый сумеет стать первым (разумеется, если мы не объявим «первым учеником в классе» каждого).

«Тигриное» воспитание направлено на то, чтобы заставить детей полностью реализовать свои способности и, следовательно, в рамках дилеммы «умный или счастливый» его последователи склонны делать выбор в пользу «умного».

Так думает и Бетти Мин Лю, блогер. Вот как она откликнулась на статью Чуа: «Именно из-за таких родителей, как Эми Чуа, американцы-азиаты вроде меня ходят к психотерапевту».

Стенли Сью, профессор психологии Калифорнийского университета в Дейвисе, изучал самоубийства, особенно распространенные среди американок азиатского происхождения (в других этнических группах мужчины кончают с собой чаще, чем женщины). Важным фактором этих суицидов он считает давление со стороны семьи.

Чуа любит повторять, что высокие достижения приносят больше удовлетворения и что единственный путь к ним лежит через неустанный труд. Может, и так, но не лучше ли, если дети будут заниматься чем-то из любви к самому делу, а не из страха перед родительским неодобрением?

Я согласен с Чуа в том, что нежелание руководить ребенком может завести слишком далеко. Одна из моих дочерей, сама уже мать, рассказывает мне занимательные истории о воспитательных подходах своих знакомых. Одни забирают дочь уже из третьего детского сада, потому что она не хочет туда ходить. Другие так верят в детскую «самостоятельностьу», что однажды легли спать в 11 вечера, а их пятилетняя дочь все еще девятый час подряд смотрела видео про Барби.

«Тигриный» подход к материнству может показаться разумным противовесом вседозволенности, но обе крайности кое-что упускают из виду. Чуа всецело полагается на самостоятельную работу ребенка и не поощряет групповые занятия или помощь другим, будь то в школе или шире, в обществе. Например, посещение школьных спектаклей она считает пустой тратой времени, которое лучше посвятить занятиям музыкой.

Но участвовать в школьном спектакле — значит вносить свой вклад в общественное благо. Если талантливые дети уклоняются от участия, страдает качество постановки в целом, а это уже потеря для всех, кто в ней участвует (и для тех, кто смотрит). Дети, которых родители отстраняют от таких занятий, упускают шанс приобрести социальные навыки, не менее важные и ценные и такие же непростые, как те, которые безраздельно завладели вниманием Чуа.

Хорошо, чтобы наши дети выросли приличными людьми и жили этично, чтобы в их жизни было место для заботы о других, а не только о себе. От такого подхода к воспитанию до счастья совсем недалеко: как показывает опыт, великодушные и добрые люди чаще довольны жизнью. А эта цель важна и сама по себе.

Тигры живут в одиночку, за исключением разве что тигрицы с детенышами. Мы же, напротив, существа социальные. Как, например, слоны: слонихи заботятся о благополучии не только собственных, но и чужих детенышей. Они сообща защищают молодняк и пекутся о нем, устраивая что-то вроде детских садов.

Если мы будем думать только о своих интересах, нас ждет общая катастрофа — посмотрите хотя бы, что мы творим с климатом планеты. Чтобы воспитывать детей, нам сегодня нужны не «тигры», а «слоны».

ЕСЛИ ВЫ УПОМИНАЛИ бизнес-этику в 1970-е, когда эта отрасль только зарождалась, то в ответ чаще всего слышали: «А это разве не оксюморон?» После чего оппоненты обычно ссылались на Милтона Фридмана, утверждавшего, что социальная ответственность глав корпораций заключается исключительно в том, чтобы принести акционерам столько денег, сколько возможно в рамках закона.

Но прошло сорок лет, и предприниматели прекратили цитировать Фридмана и заговорили о своей ответственности перед заинтересованными сторонами, в число которых входили уже не только акционеры, но и покупатели, персонал и население местности, где компания работает.

В 2009 году у студентов, которым предстояло стать первым выпуском Гарвардской бизнес-школы после глобального финансового кризиса, была в ходу некая присяга. Те, кто ее принимал (меньшинство), клялись выполнять свою работу «этичными методами» и руководить предприятиями «добросовестно, не допуская решений и действий, продиктованных только личными интересами и способных причинить вред предприятию и обществу, которому оно служит».

С тех пор идея успела стать популярной, аналогичные присяги теперь принимают студенты 250 бизнес-школ. В этом году все 90 тысяч голландских банкиров собираются принести клятву работать добросовестно, ставить интересы потребителя выше всех других (в том числе акционеров) и действовать открыто, прозрачно и с сознанием своей ответственности перед обществом. В Австралии существует добровольная банковская и финансовая присяга, которая обязывает тех, кто ее принял (их уже больше 300), среди прочего, поднимать голос против злоупотреблений и побуждать к тому же окружающих.

В августе один из топ-менеджеров, Вероника Лори, сказала, что ее профессиональные амбиции заключаются в том, чтобы менять мир к лучшему. Прозвучало это так, словно она руководит благотворительной организацией, а не розничной торговой сетью Kingfisher с ее 1200 магазинами стройматериалов в Европе и Азии. В сентябре McDonald’s, крупнейший в США оптовый покупатель яиц, продемонстрировал свой вклад в этический прогресс, объявив, что его американская и канадская сети прекращают покупать яйца несушек, содержащихся в клеточных батареях. По словам Пола Шапиро, вице-президента Общества защиты животных США, отвечающего за работу с сельскохозяйственными животными, этот шаг означает начало конца негуманных клеточных батарей, которые до сих пор преобладали в производстве яиц.

Затем вскрылось, что Volkswagen ставит программное обеспечение, которое должно сокращать выброс оксида азота, на 11 миллионов своих дизельных автомобилей, только когда им предстоит пройти контроль выхлопа. Автомобили благополучно проходят проверку, но в обычных условиях их выхлоп заметно превышает допустимые концентрации. На волне разразившегося скандала New York Times спросила экспертов, не означает ли распространенность махинаций в бизнесе, что этичное поведение устарело? Их ответы затем опубликовали под заголовком «Честность — для слабаков?».

Циники сказали бы, что за последние сорок лет ничего принципиально не изменилось и не изменится никогда, потому что бизнес рассуждает об этичности только затем, чтобы замаскировать свою конечную цель — максимизацию прибыли. И все же такие махинации, какие позволил себе Volkswagen, встречаются нечасто, потому что даже с точки зрения максимизации прибыли — а может быть, особенно с этой точки эрения, — это была исключительно безответственная и рискованная схема. Сотрудники Volkswagen, знавшие про программное обеспечение, должны были понимать, что компании это с рук не сойдет.

И действительно, для проигрыша в этой рискованной игре достаточно было проверить, идентичен ли выхлоп при государственном техосмотре обычному выхлопу в процессе эксплуатации автомобиля. Именно такую проверку Международный совет по экологически чистому транспорту заказал в 2014 году Центру альтернативного топлива, выхлопов и двигателей Университета Западной Виргинии. И афера с программным обеспечением мгновенно вскрылась.

После скандала акции Volkswagen на бирже упали на треть. Компании придется отозвать 11 миллионов автомобилей, а штрафы, которые она уплатит в одних только США, достигнут 18 миллиардов долларов. Еще дороже, скорее всего, обойдется репутационный ущерб.

Так правда ли, что честность — для слабаков? Рынок на этот вопрос отвечает так: «Нет, честность для тех, кто стремится к долгосрочной максимизации прибыли». Конечно, каким-то корпорациям обман сходит с рук. Но риск попасться есть всегда. И зачастую, особенно для корпораций, чей крупнейший актив — репутация бренда, этот риск себя попросту не оправдывает.

Честность способствует максимизации стоимости компании в долгосрочной перспективе, даже если сводить ее только к доходности для акционеров. И особенно если в понятие стоимости включать чувство удовлетворения, которое все сотрудники испытывают от своей работы. Уже не одно исследование показывает, что поколению, достигшему совершеннолетия сейчас, в новом тысячелетии, менять мир интереснее, чем зарабатывать деньги ради денег. Это поколение создало понятие «эффективного альтруизма», который поощряет людей давать деньги на добрые дела при условии, что их тратят эффективно.

Так что есть основания надеяться, что, по мере того как количество миллениалов будет расти и превысит число тех, кто пока еще рулит Volkswagen и другими крупными корпорациями, этика прочно укоренится как ключевой фактор максимизации именно такой стоимости, которая действительно важна. И хотя бы среди крупных корпораций скандалы вроде недавнего с Volkswagen будут происходить все реже.

ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ ДОПИНГА в спорте существует свой календарный сезон — его начало совпадает с велосипедной гонкой «Тур де Франс». В этом году абсолютный лидер гонки, еще два гонщика и две команды не были допущены к соревнованию или отстранены от него из-за того, что не прошли, а некоторые вообще отказались сдавать, допинг-тесты. В итоге победителем стал Альберто Контадор, но и его обвиняют в положительном допинг-тесте в прошлом году. Положительные результаты тестов на допинг зарегистрированы уже у стольких велогонщиков и столько ветеранов велоспорта призналось в использовании допинга задним числом, когда это уже не могло им навредить, что напрашивается законный вопрос: а реально ли вообще выиграть это состязание без допинга?

В США масла в огонь подлила беспрецедентная цепь триумфальных выступлений бейсболиста Барри Бондса. Все уверены, что Бондс использует фармпрепараты и синтетические гормоны. Болельщики часто встречают его шумом и насмешками, а, по мнению многих, председатель объединения профессиональных бейсболистов Бад Селиг не должен посещать игры, на которых Бондс может закрепить или побить свой рекорд.

В этом элитном спорте высоких результатов разница, от которой зависит, выйдешь ты в чемпионы или окажешься на дне «братской могилы» под названием «и другие гонщики», может быть ничтожной. Высочайшая цена этой ничтожной разницы заставляет спортсменов идти на все ради самого незначительного преимущества перед соперниками. Очевидно, что золотые медали сегодня достаются не тем, кто состязается без допинга, а тем, кто эффективнее и умнее его применяет и изощреннее умеет скрыть это.

Пока «Тур де Франс» превращается в фарс, профессор биоэтики Юлиан Савулеску предлагает радикальное решение проблемы допинга. Руководитель Уэхиро-центра практической этики в Оксфордском университете, обладатель ученых степеней в области медицины и биоэтики, Савулеску считает, что запрет на допинг надо отменить и позволить спортсменам делать все, что они сочтут нужным, пока это не связано с риском для жизни.

По мнению Савулеску, чем пытаться установить, принимал ли спортсмен препараты, лучше те же усилия направить на поиск измеряемых показателей риска для здоровья. Например, если в результате приема эритропоэтина в крови спортсмена опасно повышена доля эритроцитов, его надо отстранить от участия в соревнованиях. Интересовать нас при этом будет только уровень эритроцитов, а не то, каким способом его подняли.

На возражение о незаслуженном преимуществе, которое допинг дает спортсмену, Савулеску отвечает, что, если допинг не использовать, незаслуженное преимущество дает спортсмену более удачный набор генов. Конечно, тренировка тоже имеет значение, но если организм соперника генетически способен вырабатывать больше эритропоэтина, чем ваш, он победит вас в «Тур де Франс», как бы вы ни тренировались. Конечно, если вы не будете принимать эритропоэтин, чтобы возместить его генетически обусловленную нехватку. Именно установив максимально допустимый показатель уровня эритроцитов, мы предоставляем спортсменам по-настоящему равные шансы на победу, сводя к минимуму фактор генетической лотереи. Воля и труд, таким образом, становятся важнее для победы, чем «хорошая» генетика.

Некоторые возразят, что прием препаратов противоречит самому духу спорта. Но сегодня граница между тем, что можно и чего нельзя делать спортсменам ради высоких результатов, сильно размыта.

В гонке «Тур де Франс» велосипедистам, чтобы восстановить силы, разрешается даже спать ночью на капельницах с питательным и регидратирующим раствором. Разрешается тренироваться в горах, где воздух разрежен, хотя это и дает спортсменам преимущество перед теми, кому приходится тренироваться ниже над уровнем моря. Всемирный антидопинговый кодекс уже не запрещает кофеин. Да и вообще борьба за улучшение результата и есть подлинный дух спорта, просто надо разрешить спортсменам вести ее любыми безопасными для здоровья способами.

Я бы еще добавил, что какого-то одного определенного «духа» у спорта нет. Люди занимаются спортом ради общения, здоровья, красоты, денег, славы, от скуки, в поисках любви и просто ради удовольствия от самого процесса. Конечно, они стремятся улучшать свой результат, но часто просто потому, что им нравится ставить цели и достигать их.

Массовые занятия спортом надо поощрять. Физическая нагрузка не только нужна для здоровья, но и делает людей счастливее, а вот допинг в этом отношении совершенно бесполезен. Я плаваю, просто чтобы подвигаться, но при этом на время, чтобы было ради чего напрягаться. Я доволен, когда мне удается проплыть дистанцию быстрее, чем раньше, но вряд ли получил бы такое же удовольствие, если бы знал, что заслуга в том не моя, а содержимого пробирки.

Но спорт высоких достижений, за которым следят миллионы зрителей, — совсем другое дело. Ради победы и славы здесь и сейчас спортсмены могут поддаться искушению рискнуть своим здоровьем в долгосрочной перспективе. Так что смелое предложение Савулеску может сократить применение допинга, но не покончить с ним.

Проблема допинга не в спортсменах, а в нас. Это мы болеем за них, мы славим победителей. И как бы разнузданно ни применялись препараты в «Тур де Франс», мы не перестанем смотреть эту гонку. А не лучше ли выключить телевизор и вывести из гаража велосипед?

27 ИЮНЯ, НЕЗАДОЛГО ДО ПЕРЕРЫВА в решающем матче между Англией и Германией чемпионата мира по футболу, английский игрок средней линии Фрэнк Лэмпард пробил по воротам, мяч ударился о штангу и влетел в ворота, совершенно очевидно за линию. Вратарь Мануэль Нойер тут же подхватил мяч и вбросил обратно на поле. Ни рефери, ни линейный арбитр ничего не заметили — они еще только подбегали, и им не было видно, куда упал мяч, гол не был засчитан, матч продолжился.

После матча Нойер объяснил свой поступок так: «Я старался не реагировать на рефери, сосредоточиться только на том, что происходит вокруг. Увидел мяч за линией и отреагировал так быстро, что рефери, наверное, даже не понял, что мяч побывал в воротах».

Попросту говоря, Нойер сжульничал, а потом этим похвалялся.

По любому нормальному этическому стандарту, Нойер поступил плохо. Но, может быть, поскольку в этот момент он играл в футбол, на него распространялось единственное этическое правило «победить любой ценой»?

Именно к нему, похоже, и сводится футбольная этика. Самый известный пример — гол Диего Марадоны на чемпионате мира 1986 года в Аргентине, в матче с Англией, который, как он говорил потом, «забила чуточку голова Марадоны, а чуточку — рука Бога». На повторах было совершенно ясно видно, что Марадона направил мяч в ворота рукой. Двадцать лет спустя он сам признался в интервью BBC, что сознательно обманул рефери.

Аналогичный случай произошел в 2009 году, когда Франция играла с Ирландией отборочный матч за право выхода в финальную часть чемпионата мира. Французский нападающий Тьерри Анри сыграл рукой, отдавая пас товарищу по команде, который и забил решающий гол. Когда Анри спросили об этом после матча, он ответил: «Если честно, я сыграл рукой. Но я не судья. Я сыграл рукой, судья не среагировал. Поэтому все вопросы к нему».

К нему ли? С каких пор возможность уйти от ответственности оправдывает жульничество? Футболистов точно так же можно критиковать с этических позиций за то, что они делают на поле, как и за то, что происходит за его пределами, например за допинг.

Сегодня состязательность в спорте очень высока и на кону стоят огромные деньги, но все это не исключает возможности играть честно. В крикете, если игрок с битой бьет по мячу, а кто-то из полевых игроков его ловит, игрок с битой покидает поле. Иногда полевой игрок ловит мяч в полете, но коснулась ли его бита забивающего, судья разглядеть не успевает. Зато забивающему это точно известно, и он должен сам «выйти» — покинуть площадку, оказавшись вне игры.

Некоторые так и поступают. Австралийский крикетист Адам Гилкрист «вышел» в 2003 году в матче полуфинала с командой Шри-Ланки, хотя судья уже объявил, что аута не было. Его поступок удивил некоторых товарищей по команде, но вызвал восхищение среди болельщиков.

В интернете я нашел всего один случай, когда футболист уступил сам, подобно забивающему в крикете. В 1996 году нападающий «Ливерпуля» Робби Фаулер должен был пробить пенальти по воротам «Арсенала» за то, что, по мнению судьи, вратарь «Арсенала» сыграл с ним грубо. Фаулер сообщил судье, что грубой игры не было, но судья настоял на пенальти. Тогда Фаулер ударил по мячу, но так, чтобы вратарь сумел его взять.

Почему в профессиональном футболе так мало примеров подобного поведения? Возможно, этические ценности растоптаны доведенной до абсурда культурой болельщиков. На жульничество своей команды они не реагируют, а возмущаться начинают, только когда это делают соперники. (Правда, надо отдать должное французским болельщикам — многие, включая президента Николя Саркози, выразили Ирландии сочувствие после «ручного» гола партнера Анри.)

До какой-то степени проблему решают современные технологии и видеоповторы, позволяющие пересматривать ошибочные решения судей. Это затрудняет жульничество, но не позволяет покончить с ним, да и не в этом суть. Нельзя снисходительно относиться к преднамеренному обману в спорте. В каком-то смысле он гораздо хуже, чем в частной жизни. Когда твой поступок видят одновременно миллионы людей, сначала на поле, затем в записи, затем — в спортивных телепрограммах, особенно важно вести себя порядочно.

Что бы сказали болельщики, если бы Нойер остановил игру и сообщил рефери, что гол все-таки был? Учитывая редкость такого поведения среди футболистов, все бы наверняка удивились, некоторые немецкие болельщики, возможно, даже рассердились бы. Но весь мир, включая всех адекватных немецких болельщиков, признал бы, что он поступил правильно.

Нойер упустил редкий шанс поступить благородно на глазах у миллионов. Он мог бы стать образцом этичного поведения для зрителей во всем мире, в том числе миллионов впечатлительных молодых людей. Кто знает, как его пример изменил бы жизни тех, кто бы это увидел. Нойер мог стать героем, выступившим на стороне правды и справедливости. Но он предпочел стать всего лишь одним из многих футболистов, которые предпочитают сжульничать.

КАК И ДЛЯ БОЛЬШИНСТВА АВСТРАЛИЙЦЕВ, летний отпуск для меня означает пляж. Я вырос, плавая и играя среди волн, затем перебрался на бодиборд — доску для плавания лежа, но серфинг по какой-то причине прошел мимо меня.

Это упущение я восполнил только на шестом десятке, когда учиться хорошо стоять на доске уже поздно, но есть еще время получить от учебы удовольствие. Оно растянулось на десять лет. Этим жарким южным летом я снова в Австралии и снова среди волн.

На пляже, где я катаюсь на серфе, сегодня вспоминали, как некоторое время назад, в начале сезона, состоялась церемония прощания с умершим в преклонном возрасте местным серфером. Его друзья-серферы выплыли в океан и, сидя на досках, образовали круг, а пепел покойного развеяли по волнам. Остальные друзья и родные наблюдали за происходящим с пляжа и с вершины скалы. Мне рассказывали, что он когда-то был лучшим серфером в округе, но в его время это не приносило денег.

Интересно, подумал я, можно ли назвать невезением, если ты родился слишком рано, чтобы стать частью сегодняшнего многоликого мира профессионального серфинга? Или это, наоборот, удача — успеть побыть частью того серфинга, который не про славу и популярность, а про радость скользить по волне?

Я не собираюсь разражаться речью о растлевающем влиянии денег. Если тратить деньги с умом, они позволяют сделать много хорошего. Серферы создали экологические организации, например Surfrider Foundation, который специализируется на проблемах океана, или SurfAid, работающий над тем, чтобы какая-то часть доходов от серфинг-туризма в развивающихся странах доходила до беднейшего местного населения. И все же дух серфинга на заре его истории (вспомните только гармонию человека и волны в фильме 1971 года «На заре мира», Morning of the Earth) радикально отличается от суетного мира сегодняшних профессионалов.

Некоторым видам спорта состязательность присуща по самой их природе. Любители тенниса могут получить удовольствие от красивого закрытого удара, но им неизбежно надоест любоваться разминкой на корте, если за ней не последует матч. То же верно и для футбола: кто пойдет смотреть, как несколько человек гоняют мяч по полю, если в результате не будет ни победителей, ни проигравших? В таких видах спорта игрок выкладывается только под давлением атакующего противника.

Иное дело серфинг. Он бросает вызов, требующий от человека мастерства самой разной природы: и физического, и психического, но вызов этот содержится в самом серфинге и не требует никого побеждать. В этом смысле серфинг ближе к походам, альпинизму или лыжам, чем к теннису или футболу. Удовольствие от него связано с эстетическим переживанием от красоты природы, с радостью преодоления и с серьезной физической нагрузкой, которую получаешь гораздо более интересным способом, чем однообразный бег по дорожке или плавание.

Чтобы придать серфингу состязательность, нужно придумать, как измерять мастерство спортсменов. Сегодня оценивают владение конкретными техниками, которые спортсмен демонстрирует, скользя по волне. В том, что серферы соревнуются, кто лучше и сложнее умеет маневрировать на волне, нет ничего плохого, как нет ничего плохого в подсчете, кто покажет больше сложных трюков, прыгнув в воду с десятиметровой вышки.

Но когда мы привносим в серфинг состязательность, он из удовольствия и отдыха для миллионов резвящихся на волнах людей превращается в зрелищный спорт, на который нужно смотреть, желательно на экране. Мне будет очень жаль, если, зациклившись на состязательности и борьбе за баллы, мы перестанем ценить красоту и гармонию, которую чувствует скользящий по волне, пусть даже и не совершая при этом положенного числа маневров в единицу времени.

Мои лучшие минуты на доске в основном были связаны не с моим умением оседлать волну, а с возможностью прочувствовать ее мощь и великолепие. Если уж на то пошло, в тот единственный самый памятный момент я вообще не был на волне. Это было в Байронском заливе, самой восточной точке Австралии. Я плыл туда, где поднимались и падали волны. Светило солнце, водная гладь была синей, и на тысячи миль вокруг простирался Тихий океан без единого клочка суши вплоть до самого чилийского побережья.

Пульсирующая мощь этой гигантской океанской массы в очередной раз добралась до цепочки полуушедших под воду скал и поднялась передо мною зеленой стеной. Потом стена начала опадать, и тут из нее, опережая пенный гребень, вылетел дельфин, и его тело во всю длину сверкнуло в воздухе.

Это была поразительная картина, но не такая уж редкая. Как хорошо известно моим товарищам-серферам, мы единственные животные, играющие в футбол или теннис, но не единственные, кто способен наслаждаться волной.