Когда пассажир корабля впервые пересекает экватор, ему устраивают праздник Нептуна, с русалками и бородатым старцем, вооружённым трезубцем, поливают морской водой, открывают шампанское. Но границу между Восточным и Западным полушарием самолёт Вена — Нью-Йорк пересёк — прошил — как-то буднично, без фанфар и тостов, хотя для половины пассажиров — российских эмигрантов — это событие было новым и судьбоносным. Правда, это лишь сегодня, после трёх десятилетий в Америке, я понимаю, что имел право сказать тогда что-нибудь высокопарное, что-нибудь в рифму дантовскому «земную жизнь пройдя до половины...». А в тот день — час — минуту — нас с Мариной больше занимало, не заболит ли у Наташи живот от непривычной кока-колы и не случится ли удара у девяностолетней Олимпиады Николаевны от страха перед чёрной атлантической бездной за окном.

Вскоре появился один из пилотов и начал раздавать бланки таможенной декларации. «Кто знает английский?» Я встал с кресла. Он попросил меня взять микрофон и перевести для русских правила заполнения. Потом благодарно жал руку и желал «гуд лак, гуд лак» в новой стране.

В аэропорту Кеннеди нас долго мурыжила иммиграционная служба. Мы заполняли бесчисленные анкеты, отвечали на вопросы чиновников, старались сохранять на лицах маску предельной честности и открытости. Нет, нас не спрашивали о пьянстве, наркотиках, уголовщине в нашем прошлом. Только одного опасалась могучая мировая держава: «Не проповедуете ли вы и не практикуете ли полигамию?» В конце нам были выданы вместо документов какие-то невзрачные бумажки, содержавшие — как потом оказалось — бесценную по своей важности строчку: «разрешено работать в Америке».

Встречали нас старые друзья — Марк Подгурский и Лев Поляков. В двух автомобилях наша семья и багаж разместились без труда. Многослойные бетонные развязки шоссе были похожи на лабиринт Минотавра, внезапно вознесённый в воздух. Глядя на проносящиеся по чёрному небу гигантские зелёные щиты с дорожными указателями, я только твердил себе: «Ты понял, да? Понял, что это не для тебя? Надеяться, что ты когда-нибудь сумеешь так же спокойно рулить в этом карусельном аду огней, фар, мелькающих надписей, загадочных стрел — нелепо. Лучше сразу расстаться с невыполнимой надеждой — иначе долгая горечь разочарования неизбежна».

Ночлег нам был приготовлен в обширной квартире на Вест-Энд-авеню. Хозяйку квартиры, Сусанну Николаевну Тумаркину, ветры российской эмиграции подхватили и унесли юной девушкой ещё в 1920-е годы. Её дочь, Нина Тумаркина, аспирантка, изучавшая загадки сфинкса по имени СССР, навещала нас несколько раз в Ленинграде и трогательным голоском пела под гитару: «Мы на лёдочке катались / залотисто-залотой...» Сусанна Николаевна с первой встречи отнеслась к нам с необычайной теплотой, и впоследствии мы с Мариной, приезжая в Нью-Йорк, много раз находили приют в её гостеприимном доме.

Уже на следующий день сказать «привет» примчались ленинградские друзья: Иосиф Бродский, Люда Штерн, Геннадий Шмаков. Минут пятнадцать ушло на расспросы об общих знакомых в России, на инструктаж о поведении в американских джунглях. Дальше их разговор уплыл в недоступные для нас звёздные сферы, где сравнению и обсуждению подвергались журналы «Нью-Йоркер», «Вог», «Вэнити Фэйр», издательства «Кнопф», «Даблдэй», «Фарра, Штраус и Жиру», Колумбийский университет, Гарвард, Принстон и прочие обиталища небожителей. Свой сборник «Остановка в пустыне» Бродский надписал для нас: «Марише и Игорьку — моё кукареку. Временная надпись». И никто из них не упомянул, что ему через несколько дней предстояла операция на открытом сердце.

Всего мы пробыли в Нью-Йорке четыре дня. Я успел посетить книжную лавку Мартьянова и газету «Новое русское слово», в которой познакомился с недавно прибывшими эмигрантами Вайлем и Генисом. Они взяли у меня короткое интервью и на следующий день оповестили Нью-Йорк о прибытии в страну семейства Ефимовых. Были упомянуты книги Ефимова, опубликованные в России, а также его публикации на Западе под псевдонимом Андрей Московит. Рядом, гораздо более крупным шрифтом, к читателю взывало объявление филадельфийского гастронома,, извещавшее о получении большой партии ОДЕССКОЙ ТЮЛЬКИ.

Во время прогулки по городу случился конфуз. Мне понадобилось позвонить Марине по телефону. Я зашёл в будку, достал пригоршню мелочи. Рядом со щелью для монеты было написано: 10 центов. Среди моих монет только на медяках и на и на пятицентовиках достоинство было написано словами. На остальных были написаны слова dime и quarter, которых я не понимал. Дайм был меньше пятицентовика, значит, он не мог оказаться десятью центами. А квотер не лез в щель.

Я зашёл в китайскую лавчонку, протянул продавщице пригоршню мелочи и попросил указать мне десятицентовую монету. Глаза китаянки наполнились ужасом. Белый сорокалетний мужчина не знает, как выглядят десять центов? Это мог быть либо сбежавший сумасшедший, либо полицейский провокатор, либо инопланетянин. И не понять — какой из вариантов страшнее. Дрожащими пальцами она извлекла нужную монету. Я поблагодарил и с первого раза дозвонился в квартиру Тумаркиных. О, блаженные — доэлектронные — времена десятицентовых звонков!

Всю жизнь судьба будто нарочно — и часто заранее — вела меня по памятным местам моих литературных и философских кумиров. Младенцем прожил два года в Москве, неподалёку от дома Льва Толстого. В двенадцать лет танцевал среди деревянных колонн особняка Владимира Набокова, превращённого в школу и пионерский лагерь. Подростком провёл месяц на Кавказе — месте ссылки и гибели Лермонтова. Наш первый совместный отпуск с Мариной прошёл в краях, где жили Кант и Томас Манн. (Ну, зачем, зачем было отдавать Михаилу Ивановичу Калинину ещё и Кёнигсберг? Мало ему было Твери?) В 1974 году меня чудом занесло в город Кафки — Прагу. На Пушкина я «натыкался» десятки раз: Казань — там он собирал материалы о Пугачёвском восстании; Крым — первая ссылка; Псковщина — считай, его родина; в Ленинграде мы получили квартиру в пяти минутах ходьбы от его дома. Эмиграция продолжила эту цепочку: Париж Альбера Камю, Франкфурт Шопенгауэра, Нью-Йорк Сэлинджера. А теперь наш самолёт готовился совершить посадку в Мичигане — родных местах Хемингуэя.

Под смесью снега, дождя и тумана вполне мог бы скрываться какой-нибудь пейзаж из прежней ленинградской жизни, какая-нибудь декабрьская Нева. Пилот честно предупредил нас, что не может гарантировать посадку в Детройте. Не исключено, что приземлимся в Кливленде, а оттуда — четыре часа на автобусах. Но нет: за двадцать минут до объявленной посадки мичиганские синоптики сообщили, что между крышей тумана и землёй образовалась щель метров в пятьдесят.

— Будем садиться, — объявил пилот.

Меня поразило, что никто из пассажиров не закатил истерику, не потребовал садиться в безопасном Кливленде. Какие-то бесстрашные фаталисты! Зато когда самолёт занырнул в узкую щель и колёса его заверещали по скользкому асфальту, салон огласился дружными аплодисментами.

Встречали нас Карл Проффер со своим сотрудником, Фредом Моди. Огромный старомодный «линкольн» без труда заглотил всё наше семейство вместе с чемоданами. Квартира нам была снята на окраине Энн-Арбора, в недорогом жилом комплексе, составленном из десятков трёхэтажных квартир, прижатых друг к другу плечом к плечу. В нашей было три небольших спальни и ванная с туалетом на втором этаже, гостиная, столовая, кухня и туалет — на первом, плюс просторный подвал, который впоследствии мы сумели превратить в рабочий кабинет.

Какую-то мебель заботливые Профферы купили для нас заранее, какие-то старые столы, стулья и комоды просто перевезли из своего большого дома. При этом извинялись, уверяли, что мы скоро сможем заменить это барахло чем-то получше. Однако после всех замен, после двух переездов из штата в штат, профферовский кожаный диванчик на двух человек до сих пор принимает самых почётных гостей на наших застольях, а эти страницы я пишу за тем же письменным столом с белой крышкой, который достался нам щедротами наших нанимателей.

Карл не скрывал, насколько издательству «Ардис» нужен русский редактор, но при этом без обиняков заявил, что, если я предпочту поступать в аспирантуру и делать академическую карьеру, он окажет мне всяческую помощь. Я без колебаний объявил, что предпочитаю работать в «Ардисе». По моим прикидкам выходило, что мне понадобится два года на улучшение языка и только после этого будет реально искать другие варианты. Начальную редакторскую зарплату мне определили в двенадцать тысяч долларов, плюс были надежды на какие-то гонорары от газет, журналов и радиостудий, плюс Марина сможет подрабатывать редактурой, плюс пенсия Олимпиаде Николаевне. Проживём!

В своей книге «Через не могу» Марина ярко описала наш визит в местную контору социального обеспечения. Для определения размеров пенсии чиновнику нужно было узнать, не владеет ли приезжая старушка какими-нибудь тайными сокровищами.

« — Есть ли у вашей бабушки здесь состояние, счёт в банке?

— Н-нет (ещё с изумлением).

— В Европе или вообще в какой-нибудь другой стране?

— Нет (уже с огорчением).

— Какие ценности и какие деньги она привезла с собой? — И, заметив моё поглупевшее лицо, особенно разборчиво: — Я имею в виду драгоценности стоимостью свыше тысячи долларов, старинные монеты... такого рода вещи...

— Нет, нет, ничего... У неё ничего нет.

Чиновник поднял на меня спокойные проницательные глаза:

— В таком случае, что же вас заставило привезти её с собой?»[1]

В отдел социального обеспечения нас привезла Эллендея Проффер, она же служила переводчиком, потому что жаргон американских канцелярий нам был ещё не по силам. С помощью своих друзей Профферы помогли нашей Лене поступить в штатный колледж в городе Гранд-Рэпидс посреди учебного года, и вскоре она уже сидела на лекциях среди американских студентов, а на семинарах по русскому языку даже ассистировала профессору, Кристине Ридель.

Свой старенький автомобиль нам подарила бывшая сотрудница «Ардиса», Нэнси Беверидж, которая к тому времени переехала в Вашингтон. Она много раз навещала нас в Ленинграде и рада была хоть чем-то помочь знакомым эмигрантам. К сожалению, мы были не первыми, кто пользовался её добротой. До нашего приезда на её потрёпанной «веге» разъезжали и Бродский, и Аксёнов, и Саша Соколов. Все эти столь разные русские литераторы были похожи в одном: никто из них не верил в то, что нужно унижать себя периодическими замерами уровня масла в моторе и добавлять его по мере надобности. В результате поршни так износились, что из выхлопной трубы постоянно валил дым, а новую банку масла требовалось заливать чуть ли не каждые сто миль.

Однако прежде надо было получить водительские права. И тут дело забуксовало. Я брал уроки вождения в России, потом — в Вене, сотрудники «Ардиса» учили меня водить в свободное время, но энн-арборовская полиция упорно отказывалась признать меня полноценным водителем. Мне было ужасно неловко, потому что Фреду и другим приходилось привозить меня на работу и увозить домой. Сдал, кажется, с третьего раза. Думаю, будь моя фамилия полегче для американской гортани, а акцент — не таким тяжёлым, полицейская тётка-экзаменатор отнеслась бы ко мне более снисходительно.

Издательство «Ардис» располагалось в нижнем этаже большого профферовского дома, который изначально представлял из себя country club («загородный клуб»). Такие клубы рассыпаны по всей Америке и являются местом сбора и общения людей состоятельных. Рядом обычно располагается поле для гольфа, внутри есть ресторан, бар, душ, джакузи. Ежегодный членский взнос достаточно высок, чтобы оградить преуспевших от всякой голытьбы. Недавно прочитал о клубе миллионеров, которые выкладывают за членство триста тысяч долларов в год.

В Советской России, насколько мы знаем, партийная элита устраивала для себя подобные приюты отдохновения, но они были окружены строжайшей тайной: никаких вывесок на въезде, шлагбаум, сторожа с овчарками. Если проштрафившегося номенклатурщика решали наказать, у него отнимали доступ на такую «спеццачу», а то и напускали газетчика, и тогда мы узнавали из фельетона о притоне для привилегированных.

Моя работа в «Ардисе» началась с простейшего: с паковки посылок. По почте, по телефону, по факсу в издательство приходили заказы на выпущенные книги от иблиотек, магазинов и отдельных покупателей. Утром на моём рабочем месте в упаковочной уже лежала стопка накладных, отпечатанных сотрудницей накануне. Я брал накладную, находил на полках указанные книги, потом выбирал подходящий по размеру пакет или склеивал картонный ящик и укладывал в них книги вместе с накладной. Ярлычок с адресом заказчика тоже был заготовлен заранее — я наклеивал его на лицевую сторону.

Почтовое ведомство США публиковало каждый год новые тома с правилами паковки и стоимостью рассылки. С ними приходилось постоянно сверяться, а то и заучивать наизусть. Помню, что заказные пакеты почему-то обязательно нужно было заклеивать бумажной клейкой лентой, а остальные разрешалось и пластиковой. Ни в Советском Союзе, ни в сегодняшней России люди просто не представляли и не представляют себе, какой объём купли-продажи можно осуществлять в стране по почте, если почтовое ведомство сумеет свести к минимуму воровство и растяпство своих сотрудников.

У «Ардиса», как и у тысяч других мелких фирм, ведущих розничную торговлю, имелся арендованный аппарат, так называемый meter («митер»), печатавший ярлычок с нужной стоимостью пересылки. Этот «митер» мы регулярно отвозили в почтовое отделение, оплачивали чеком зарядку на двести, триста, пятьсот долларов, кассир запирал аппарат свинцовой пломбой, и мы могли теперь печатать ярлыки-марки нужной нам стоимости. Когда в волшебном ящичке оставалось меньше десяти долларов, он переставал печатать, и нужно было снова заряжать его на почте.

В мои обязанности входило взвесить упакованный ящик или пакет, свериться с таблицами, висящими на стене упаковочной (расценки неуклонно росли каждый год), и отпечатать ярлык-марку нужной стоимости. Дневную порцию упакованных и оплаченных посылок мы грузили в автомобиль, отвозили к задним дверям почтового отделения и оставляли там на грузовой платформе в специально заготовленных тележках. Никаких приёмщиков, никаких расписок — всё на полном доверии. Это восхищало меня.

Именно на этой простейшей операции моё излишнее рвение привело к долго тлевшему конфликту с сотрудницей по имени Тайс (забыл её фамилию). В её обязанности входило печатание накладных. За названием книги ставилась цена, цена умножалась на число заказанных экземпляров, на следующей строчке — другая книга, весь столбик цен суммировался, из полученного результата вычиталась положенная скидка. Последняя деталь: нужно было добавить стоимость пересылки, ибо её оплачивал заказчик. Тут-то и возникала загвоздка.

Ведь пока книги не были упакованы, вес посылки — а следовательно и стоимость отправки — можно было определить только на глаз. Я начал обращать внимание на то, что Тайс регулярно занижала требуемую цифру. Допустим, она ставила два доллара за пакет, на который мне приходилось наклеивать ярлычок в три доллара с лишним. Если добавить ещё стоимость упаковочных материалов и труд упаковщика, получалось, что на каждом пакете «Ардис» терял около двух долларов. Тысяча пакетов в месяц — две тысячи долларов на ветер.

Я пытался осторожно говорить об этом с Тайс. Она с возмущением и слезами на глазах отвечала, что ей стыдно сдирать завышенную цену с заказчика, — лучше уж занизить. Лет пять назад она сама занималась паковкой, и, видимо, в её голове крепко застряли старинные расценки, которые за эти годы выросли в полтора раза. Для меня же, получавшего всего тысячу в месяц, участие в столь очевидном транжирстве было просто тягостным. Я пытался говорить с Карлом — он только отмахивался и говорил, что его голова перегружена проблемами, измеряемыми десятками тысяч долларов, а спорить с легко плачущей Тайс — дело слишком нервное и безнадёжное.

Другой трудностью для паковщика-новичка был поиск нужных книг на складе. Под склад был отведён большой полуподвальный гараж. Привозимые из типографий ящики с книгами выстраивались там высокими башнями на Деревянных щитах-подставках. Башен было штук двадцать, и каждая содержала по четыре-пять наименований. Никакой системы в расположении не было — считалось, что упаковщик может — и должен — заучить на память, в какой башне искать нужную книгу.

Очень скоро я понял, что для меня это невозможно. Пришлось мне оставаться несколько раз после работы и заниматься составлением «карты местности». Рядом с каждой башней на стене или над нею — на потолке — я приклеил картонки с крупно выписанными номерами от одного до двадцати. Потом повесил в упаковочной список книг, опубликованных «Ардисом» (а их к 1979 году набралось около сотни), где рядом с каждым наименованием был указан номер соответствующей башни. Профферы только пожимали плечами. Но впоследствии я не раз ловил их на том, что они украдкой заходили в упаковочную и сверялись с моим списком, прежде чем отправиться на склад за нужной книгой.

Овладеть профессией наборщика было для меня следующим этапом. В те докомпьютерные времена для набора использовался композер фирмы IBM — гигантская пишущая машинка с памятью, умевшая печатать и по-английски, и по-русски, и на многих других языках. Однако её памяти хватало на одну-две страницы. Напечатав их, ты мог вычитать текст, внести необходимые поправки, сделать чистовой отпечаток и переходить к следующим страницам. Текст отпечатанного исчезал из электронной памяти, и в дальнейшем ошибки в гранках книги можно было исправлять, только врезая бритвочкой новые строчки или отдельные слова на специальном стеклянном столике с подсветкой снизу. Думаю, именно эта операция так быстро стала портить моё зрение, что очки вскоре стали необходимостью.

Главная трудность для наборщика была — научиться печатать вслепую. То есть так, чтобы глаза не отрывались от оригинала, а пальцы сами находили нужные клавиши. Я как-то сразу поверил в необходимость овладения этим искусством и по вечерам упражнялся по специальным руководствам с таким же упорством, с каким начинающий пианист разучивает гаммы. Через месяц я уже набирал тексты с довольно приличной скоростью, хотя с «ветеранами» тягаться ещё не мог.

Список новых книг, запущенных «Ардисом» в работу в 1979 году, охватывал как русскую классику, так и современную литературу, главным образом — произведения, которые было невозможно опубликовать в советских издательствах. Перечень авторов в каталоге на 1980—1981 год включал имена Василия Аксёнова, Юза Алешковского, Андрея Амальрика, Андрея Битова, Иосифа Бродского, Бориса Вахтина, Владимира Войновича, Анатолия Гладилина, Натальи Горбаневской, Сергея Довлатова, Игоря Ефимова, Фазиля Искандера, Льва Копелева, Юрия Кублановского, Семёна Липкина, Владимира Марамзина, Михайло Михайлова, Булата Окуджавы, Евгения Попова, Саши Соколова и многих других. В переводе на русский было обещано выпустить поэму Стивена Винсента Бене «Тело Джона Брауна» (переводчик Иван Елагин), «Бухарин и большевистская революция» Стивена Коэна, роман Набокова «Бледный огонь», «Россия — власть и народ» Роберта Кайзера.

Однако главной сенсацией этого года был альманах «Метрополь», собравший под своей обложкой два десятка московских литераторов, решившихся взбунтоваться против цензурного гнёта. Они предложили этот сборник советским издательствам, конечно, получили отказ (как и мы за пятнадцать лет до этого в Ленинграде со своим сборником «Горожане») и отправили его в тамиздат. Машинописный том вывезли из СССР в дипломатической почте друзья Профферов. Было решено быстро сделать факсимильное издание и одновременно готовить типографский том. В Москве на смельчаков обрушились всевозможные кары, скандал освещался газетами «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост», журналом «Тайм». Покарали и Профферов: впервые отказали в визе для очередной поездки в Россию. Мне довелось делать корректорскую вычитку «Метрополя», так что все пропущенные «очепятки» в русском издании этого сенсационного тома — на моей совести. Правда, двадцать лет спустя альманах был переиздан в России, и уже на четвертой странице я обнаружил имя Юрия Трифонова, напечатанное с «ф» на конце. (Вздох облегчения.)

Параллельно с другими трудами на меня легла малоприятная задача: писать отказы русским авторам. Решение отказать принимал Карл, но я должен был придумывать мотивировки как бы от себя. Думаю, немало литературных врагов я нажил тогда этими письмами. «Кто такой этот Ефимов? — писал Карлу один возмущённый графоман. — Мы с вами уже вели разговор о тираже, об обложке, о гонораре за публикацию моего романа. И вдруг в наши обсуждения вмешивается какой-то никому не известный Ефимов. Как это понимать?» Правда, впоследствии этот же автор обращался к директору издательства «Эрмитаж» Ефимову с почтением, чуть ли не с нежностью.

В России обладание автомобилем было знаком успеха, богатства, преуспеяния. В американской провинции это оказалось «не роскошью», а абсолютно необходимым условием выживания. На нашей старенькой «веге» мы могли теперь без труда добраться до гастронома, до прачечной, до химчистки, до почты, до аптеки, отвезти Наташу в детский сад, бабушку — в поликлинику, Марину — на уроки английского. Любая поломка автомобиля прерывала нормальное течение жизни.

Чинить в мастерской было слишком дорого. Но добрые соседи соглашались отбуксировать нашу калеку в специальный гараж, где беднота имела возможность исправлять мелкие поломки своими руками, арендуя у владельца нужные инструменты или покупая необходимые запчасти.

Устройство автомобильного двигателя я изучал ещё в студенческие годы, так что мог не раз пользоваться этим замечательным заведением. Помню, в один холодный зимний день я три часа пытался отыскать причину очередного обморока нашего мотора. Ничего не найдя и отчаявшись, я рассеянно вставил ключ в зажигание, повернул и — о чудо! — автомобильчик послушно заурчал, готовый мчаться дальше. Оказалось, в бензобак с неисправной крышкой набралась вода, и ледяная пробка заткнула топливную трубку. В тепле гаража лёд растаял — только и делов! Я тут же купил новую крышку и вернулся домой очень гордый собой.

Весной мы начали осваивать другое американское чудо для бедных — дворовые распродажи. В газете заранее печатались адреса горожан, которые в ближайшую субботу собирались распродавать свой домашний скарб. Мы составляли маршрут, заготавливали какую-то наличность и отправлялись на охоту. Лампы и кастрюли, радиоприёмники и вентиляторы, тазы и тостеры, рюмки и тарелки, стулья и простыни, фены и рамки для фотографий — всё можно было приобрести за гроши. Помню, что тридцатитомную старенькую энциклопедию «Американа» я купил на распродаже за двадцать долларов. Конечно, события и научные открытия последних двадцати лет в неё не попали. Но пять тысячелетий человеческой истории, отражённые на её страницах, вполне устраивали меня для начала.

Покупая новую одежду, состоятельные американцы старую складывают в мешки, бесплатно сдают в магазины «Армии спасения». У Профферов теперь появилась возможность не обременять себя этой заботой: мы, не чинясь, принимали надоевшие им вещи для себя и для друзей-эмигрантов, а также для посылок в Россию. Карл начинал полнеть в последние годы, поэтому его старые пиджаки доставались мне почти не ношенными. Другое дело — обувь. Мой 45-й (по местному — 14-й) размер мне приходилось не без труда отыскивать в магазинах.

Население нашего жилого комплекса было довольно пёстрым по этническому составу, но при этом попадало в одну возрастную группу: семьи двадцати-тридцати-сорокалетних с детьми. Российская — теснотой рождённая — традиция жить со стариками-родителями в Америке была неизвестна, поэтому наша бабушка была исключением. С наступлением тёплых дней она полюбила усаживаться в тени крыльца на раскладном стуле и приветливо заговаривала с соседями и с игравшими во дворе детьми.

— Бабушка, они американцы, они не понимают по-русски, — уговаривала её Марина.

— Ну, простейшие-то слова они должны знать, — спокойно возражала Олимпиада Николаевна.

И была — в какой-то мере — права. Потому что недели через две дети, пробегая мимо неё, уже повторяли — возвращали ей — её призывы:

— Нэ надо! Бабушка, нэ надо!

— Марина, а что, правду говорят, что тут негры есть? — спрашивала она задумчиво.

— Бабушка, ты полчаса смотрела, как Наташа играла рядом с тобой с чёрным мальчиком. Он кто, по-твоему?

— То-то я глядела и думала: то ли еврейчик, то ли кто...

В соседней квартире-таунхаусе размещалась палестинская пара с тремя сыновьями-подростками. Глава семейства, автомеханик Халил, в Америке взял имя Келли. Он был добродушен, приветлив, трудолюбив. Но при этом ронял иногда замечания, от которых нам становилось не по себе.

— Нет, мои сыновья никогда не врут мне, — уверял он нас при разборе каких-то детских проказ. — Почему? Потому что знают: кто соврёт, того я убью.

Жалкие кустики, росшие за нашими сдвинутыми плечом к плечу постройками, всё же доставляли какую-то зелёную отраду глазам поутру. Но Келли — земледелец и потомок кочевников — считал лес уродством и помехой и в один прекрасный день, к великому огорчению Марины, выкорчевал всю растительность, бросавшую тень на заднюю стену его жилья. На опустевшем месте скоро появилась грядка с красными перцами, которыми соседи очень гордились и пытались угощать нас.

Жена Келли плохо говорила по-английски и со вздохом жаловалась Марине на трудную жизнь: «Элала вок» — a lot of work («полно работы»). Но при этом, с трудом подбирая слова, она постоянно возвращалась к теме страданий палестинского народа, угнетаемого израильтянами. Знаем ли мы о них? О наших еврейских корнях она, кажется, не догадывалась. Русские — это хорошо, помогают арабам.

Наташа играла с соседскими детьми, и мы постепенно знакомились с их родителями. Отец девочки Дженни, Кен Шац, воевал во Вьетнаме — мне запомнились его рассказы. В боях он почти не участвовал, служил механиком по ремонту вертолётов. И подружился с напарником, южным вьетнамцем по имени Сай-Вен-Мин, или попросту Сай.

— Мой Сай был простой парень, из крестьян. Дружили мы с ним и работали бок о бок почти год. И вдруг однажды утром появляется он печальный-печальный и говорит: «Пришёл проститься с тобой, Кен, не мог уйти просто так». — «Уйти? Куда? Что случилось?» — «Должен вступить в армию красных». — «Как?! Ты же вьетконговцев так ненавидишь!» — «Ничего не могу поделать. Они вербуют так, что увернуться нельзя». И тут он мне рассказал страшную историю, которые случались там тысячу раз, в каждой южновьетнамской деревне, и о которых наши телевизоры и газеты и радио ничего и никогда нам не сообщали.

«...Они пришли в мою деревню две недели назад. Пятеро вооружённых. Выстроили всех на площади. Мужчин — в один ряд, женщин и детей — в другой. Сначала пошли вдоль ряда мужчин. “Кто староста?” — “Я”. Бах, бах! Староста лежит на земле. Следующему в ряду: “Теперь ты будешь староста. Отвечаешь за остальных головой”. Идут дальше. “Записываешься во Вьетконг?” — “У меня жена, трое детей, старуха мать...” Бах-бах! Следующему: “Записываешься во Вьетконг?” Ну кто тут посмеет сказать нет? Потом со списками, взятыми из сельской конторы, идут вдоль ряда женщин. “Имя? Фамилия? Так, у тебя муж — сын — брат — предатель, служит американским агрессорам. Передай ему: если через месяц не вступит во Вьетконг — и ты, и все твои дети мертвы”. Вот так они пополняют свои ряды. Как я могу не подчиниться, обречь на смерть свою жену и маленького сына? Вошли в деревню пятеро — вышел отряд в тридцать человек. Да нас ещё — вынужденных перебежчиков — добавится столько же».

— ...Выслушал я рассказ Сая, всему сразу поверил. И понял: нет, нам их не победить. Тем более что все наши газеты и журналы кричали только о зверствах американцев в деревне Май Лай. А рассказы таких, как Сай, не печатали, потому что это, мол, «непроверенные слухи».

Третья волна российской эмиграции уже докатилась до Энн-Арбора, и мы быстро обрастали новыми знакомыми. Профессор математики с семьёй, врач-патологоанатом, филолог-аспирант, но больше всего было инженеров, работавших либо на автомобильных заводах в окрестностях Детройта, либо в филиале огромной строительной корпорации «Бехтель». Бывшие ленинградцы, москвичи, киевляне, бакинцы легко находили общий язык, ибо в детстве и юности заучивали те же стихи и песни, читали те же книги и журналы, смотрели те же фильмы, слушали ту же музыку.

Летом нас навещали друзья из прежней жизни: Марк и Марина Подгурские, Лёня Слуцкер с новой женой Фаней, Яша Виньковецкий. Русская речь, звучавшая на берегах окрестных озёр и рек, казалось, уже не удивляла туземцев. Из Европы приходили кое-какие гонорары, и я смог накопить на небольшую надувную лодку. Рыбачить с неё было гораздо веселее, чем с берега. Снисходительные американцы тогда ещё прощали русским дикарям их привычку: не выбрасывать пойманную костлявую мелочь, а благоговейно отправлять в кастрюльку или на сковородку. Это лишь лет десять-двадцать спустя волна сострадания к рыбе, бьющейся на крючке, вынесет на поверхность толпы истеричных тёток, требующих остановить мучителей с удочками и спиннингами.

Добирались до Мичигана и российские литераторы, так или иначе выдавленные системой за непокорность и непредсказуемость. Ещё до нашего приезда тёплый свет из окошек «Ардиса» приманил в эти края Льва Лосева, Алексея Цветкова, Сашу Соколова. Семестр или два в университете преподавал Александр Янов, но с ним отношения не сложились. Вскоре появились Василий Аксёнов с женой Майей, встречали потом в нашей квартирке новый, 1981 год. До Владимира Войновича очередь тоже дошла в 1980 году. На фотографии он и его жена Ирина сидят за нашим столом невесёлые: их отъезд проходил так мучительно, что сам Войнович перенёс тяжелейший инфаркт, а родители жены умерли в один день — мать от горя и сердечного приступа, а отец — узнав об этом — от удара.

Все приехавшие очень быстро понимали, что прожить на Западе на литературные гонорары — пустая мечта. Кажется, это удалось одному лишь Солженицыну. Остальные должны были либо искать преподавательскую работу, либо хвататься за журналистику, либо жить за счёт работающей жены. Причём получить место преподавателя в американском университете было отнюдь не легко. Известный профессор Питер Вирек рассказывает, как он пытался устроить Бродского преподавать в небольшом колледже в Массачусетсе:

«Пришлось потрудиться: это было ещё до получения Нобелевской премии, и Иосиф вовсе не был так уж хорошо известен. Фактически люди в тех местах никогда о нём не слышали. Помню, как один из деканов расспрашивал меня. Я пытался гнуть свою линию, и вдруг он спросил меня: “Где Бродский получал свою кандидатскую степень? Ректор захочет это знать”. Тогда я, не моргнув глазом, ответил: “В ГУЛАГском университете”. Он никогда о таком не слышал, но это сработало»[2].

Марина продолжала учёбу на курсах английского, которую она начала ещё в Ленинграде и продолжала в Вене. Её соучениками были взрослые американцы, которым надо было получить диплом об окончании школы. Преподавательница любила вовлекать её в беседы, просила рассказывать о жизни в далёкой заокеанской Европе. Однажды она прервала её рассказ и обратилась к классу:

— Марина сейчас упомянула два имени, которые вам обязательно нужно знать для сдачи экзамена. Я напишу их на доске.

И она аккуратно и крупно вывела мелом: «Hitler. Stalin».

Учащиеся старательно переписали оба имени в свои тетради. Марина заметила, что её соседка добавила в скобках: bad guys («плохие парни»).

Первый год нашей жизни в Энн-Арборе был окрашен — освещён — согрет неизменным доброжелательством Профферов. Они доверяли нам настолько, что попросили пожить в их доме неделю, оставив на наше попечение годовалую дочь Арабеллу и двух собак, когда им нужно было уехать куда-то по делам. Когда славистка из Канады, Изабел Хеман, попросила Карла порекомендовать ей интересную книгу для перевода на английский, он послал ей мою «Метаполитику». Международному журналу Geo, планировавшему опубликовать серию великолепных фотографий Ленинграда, он посоветовал заказать нам с Мариной большую статью о жизни в бывшей столице Российской империи (опубликована в июле 1979 г.) и сам перевёл её на английский. Свой главный философский труд «Практическая метафизика» я готов был набрать сам вечерами и оплатить типографские расходы. Проффер согласился дать ему марку «Ардиса», включить в каталог и в систему распространения, что было необычайно важно.

Главной удачей 1979 года я считал выход в издательстве «Посев» (Франкфурт, Германия) моей книги о советской экономике «Без буржуев». Она транслировалась по радио «Свобода» на Россию почти целиком. Мне казалось, что западные советологи просто обязаны заинтересоваться ею. В мечтах мне уже виделось, что «Без буржуев» станет таким же незаменимым пособием для изучения экономики социализма, каким стало знаменитое «Земледелие» Катона для изучения сельского хозяйства Древнего Рима. Я ждал приглашений с лекциями в университеты, подбирал наиболее драматичные отрывки и темы. Карл устроил мне выступление на своей кафедре славистики, но оно прошло без большого успеха. Один профессор — специалист по истории советских профсоюзов — даже ушёл, не дождавшись конца доклада.

Вместо того чтобы насторожиться и попытаться понять загадки американского академического мира, я оставался в плену иллюзий и надежд. Ведь русские эмигрантские журналы и газеты в Нью-Йорке, Париже, Франкфурте, Иерусалиме брали мои статьи нарасхват. Рано или поздно американская профессура разглядит, как много важной и новой информации привёз им этот бывший инженер, думал я. Посыпятся приглашения, а там, глядишь, можно будет начать и переговоры о получении преподавательской работы.

Пройдёт ещё несколько лет, прежде чем я осознаю всю меру несовместимости моих взглядов и наблюдений с системой представлений, утвердившихся в американской советологии.

Год закончился печально: из России пришло известие, что мать Марины, Галина Антоновна, умерла от рака. Но моя мать получила вызов и вовсю хлопотала, собирая документы для отъезда.

В Мичиганском университете в Энн-Арборе действовал «Центр по изучению России и стран Восточной Европы». Там регулярно устраивались так называемые brown bag lectures (буквально: «лекции с коричневым пакетом»). Их подгоняли к перерыву на ланч, так что каждый желающий мог явиться туда со своим завёрнутым сэндвичем и съесть его, запивая кока-колой или чаем из термоса. Потом слушал лекцию на предложенную тему и принимал участие в обсуждении. Название одной из предложенных лекций так поразило меня, что я решил пойти.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ЗАКОННОСТИ ПРИ СТАЛИНЕ — было напечатано чёрным по белому в листовке на доске объявлений. Как такое можно пропустить?

Высокий, приветливо улыбающийся профессор политических наук Питер Соломон, приглашённый Центром из Университета Торонто (Канада), оглядел слушателей (собралось человек тридцать), кивнул знакомым и сказал:

— Ну, я надеюсь, что шок, вызванный названием моей лекции, уже прошёл, и мы можем приступить.

Он улыбнулся, как бы подчёркивая, что есть во всём этом и элемент весёлого розыгрыша, который вот, к его удовольствию, удался.

Лекция длилась около сорока минут, и какой-то нервный смешок прорывался в голосе докладчика несколько раз в самых неожиданных местах. По поводу советских судей двадцатых-тридцатых годов, которые не утруждали себя доказательством вины подозреваемого, а выносили приговор на основании «классового чутья». По поводу того, что любая поломка или авария на производстве могла быть объявлена диверсией и кто-то мог быть приговорён за неё «к очень суровому наказанию» (слово «расстрел» профессор старался не употреблять). По поводу того, с какой лёгкостью партийные власти могли скидывать «слишком мягких» судей или заставлять их ужесточать приговоры.

Много нового могли узнать слушатели о букве и духе советского закона в 1920—1930-е годы.

Оказывается, что, несмотря на принятие в 1932 году закона, предусматривавшего смертную казнь за хищение социалистической собственности, на деле применялся он крайне редко. Что часто крестьян, укрывавших зерно, даже не приговаривали к тюрьме, а только к исправительным работам — correction labor. (По разъяснению профессора, это часто сводилось к дополнительной работе в колхозе или просто к штрафу.) Что и в Сибирь-то в процессе коллективизации было выслано не так уж много народу. Что за несправедливо раскулаченных часто вступались — вот, скажем, писатель Шолохов защищал кое-кого из своих станичников. Что, конечно, имел место террор и сталинские чистки, но, во-первых, террор осуществлялся не судебными органами, а НКВД, а во-вторых, пик террора длился всего лишь семь месяцев, и если арестованному выпадала удача дожить до лета 1938 года, то шансы на отмену приговора были очень велики.

Главное же, что все источники, то есть советские юридические книги и журналы тех лет, а также все интервью с советскими криминалистами и юристами, проведённые профессором Соломоном, явно показывают, что в 1930-е годы в правящих кругах существовала очень мощная тенденция к отведению большей роли Закону в управлении советским обществом. Проследить эту тенденцию можно в таких-то статьях Вышинского, в таких-то речах Сталина, в таких-то постановлениях ЦК, в улучшении качества юридического образования, в росте числа судей и следователей с институтскими дипломами, наконец, в принятии Конституции 1936 года.

По окончании лекции я спросил докладчика, правильно ли я понял, что главного прокурора Крыленко он считает основной силой, препятствовавшей полному воцарению законности в советском обществе.

— Да, конечно.

— Это тот самый Крыленко, который был расстрелян в тридцать восьмом году?

— Видимо, к тому времени его деятельность была осуждена Политбюро.

— Но, наверное, были в правящих кругах и заметные фигуры, которые приветствовали и, по мере сил, поддерживали укрепление законности?

— Безусловно. Как я и сказал: Вышинский и Сталин. Это очень видно в их статьях и выступлениях начала тридцатых.

— Не тот ли это Вышинский, который разработал «метод активного дознания», то есть применение пыток при допросах?

— Ну, это произошло гораздо позже.

— Вы упомянули, что параллельно с возрождением законности в эти годы имел место террор. Как вы оцениваете число жертв террора?

— О, тут между учёными нет согласия. Вам, конечно, известны работы таких авторов, как Д жонсон, Томпсон, Кларксон, Робсон, Стивенсон...

Тут мне, видимо, полагалось признать своё невежество и утечь под стол от стыда. Но я упрямо требовал назвать хотя бы диапазон: десять тысяч погибших? Сто? Десять миллионов? Аудитория начала шикать на меня, но я не отступал. С большим трудом мне удалось выжать из профессора такую формулировку:

— Если какой-то источник скажет, что число погибших колеблется между двумя миллионами и четырьмя, я скорее поверю цифре два миллиона.

Среди слушателей прошёл изумлённый шёпот, потом воцарилась тишина. Оказывается, в разгаре замечательного роста законности по меньшей мере два миллиона человек были убиты без суда и следствия.

— Судя по обилию сносок в вашей лекции, профессор Соломон, библиографический список в новой книге будет очень внушителен. Будет ли он содержать какие-то русские книги, изданные за пределами Советского Союза?

— Что вы имеете в виду?

— Вы до сих пор ссылались только на советские источники. Но существует огромное количество мемуаров людей, испытавших «возрождение законности при Сталине» на собственной шкуре. Книги Солженицына, Авторханова, Орлова, Аксёновой-Гинзбург, Надежды Мандельштам, Копелева, Шаламова...

— Но ведь всё это мемуары, написанные без строгого научного подхода.

— То есть, вы принимаете к рассмотрению только информацию, исходящую от судей, следователей и палачей, но не от их жертв?

В этом месте председательствующий директор Центра двинулся на выручку докладчику и сказал, что другие тоже хотят задавать вопросы. Профессор Соломон вежливо кивал, улыбался, что-то записывал. В конце, как и положено, гостю похлопали, а председательствующий выразил надежду увидеть его вскоре снова в Энн-Арборе, услышать новые интересные сообщения.

Думаю, профессор Соломон улыбался не зря. Ибо в главном он оставался неуязвим ни для какой критики. Пятнадцать лет, затраченные им на изучение советской юстиции, отражённые в его книгах и статьях, никто отнять у него уже не сможет. Он всё равно будет считаться главным специалистом в этой узкой сфере. Если вы захотите возражать ему, вы должны будете прочесть те же тома советской пропагандной макулатуры, которые прочёл он: иначе ваша критика будет считаться недостаточно обоснованной, ненаучной. Если вы захотите писать диссертацию по советской юстиции, вам лучше иметь профессора Соломона в друзьях.

Я пошёл в библиотеку, взял посмотреть написанную им книгу. «Советские криминологи и политика в сфере уголовного права»[3]. Опубликована издательством Колумбийского университета, двести пятьдесят страниц. Огромный список использованной литературы. Видно было, что профессор Соломон досконально изучил не только всю историю советского уголовного законодательства, но знает и все побочные материалы, связанные с этим вопросом. Весь труд выглядит солиднейшим исследованием. Откроешь любую страницу: ровный тон, стройная логика, цепи правдоподобных доказательств. Многие важные моменты постоянно опускаются? Но ведь всего не охватишь. Вас не устраивает концепция в целом? Но каждый учёный имеет право на свою концепцию.

На странице 219 Питер Соломон с гордостью излагал свой принцип: информация, сообщаемая ему собеседником, использовалась в книге лишь в том случае, если он находил ей подтверждение в словах, по меньшей мере, ещё одного интервьюируемого или в печатном источнике (то есть, в советском — других-то автор не признавал). Так что если из десятков опрошенных им советских криминологов и нашёлся бы один, кто, замирая от страха, решился бы рассказать учёному иностранцу всю правду, его рискованный шаг ничего не мог бы изменить: избранный профессором принцип «научной объективности» заранее отметал подобное единичное свидетельство. И тем более исключал использование свидетельств беглецов от коммунизма — этих предубеждённых, озлобленных людей без правильного научного подхода. В указателе имён был дважды упомянут Авторханов: один раз он стоит в перечне авторов, ошибочно считавших, что компартия держала криминологов под полным контролем; второй раз — в сноске к тому же абзацу. Роман Солженицына «В круге первом» включён в библиографический список, но нигде в тексте я не нашёл упоминания о нём.

Закрыв книгу профессора Соломона, я вдруг подумал: а не происходит ли здесь простой перенос принципов адвокатского ремесла — столь уважаемого на Западе — в сферу научно-исторического исследования? Ведь никто не требует, чтобы адвокат был объективен. Он может взяться за защиту заведомого убийцы, применить все свои знания, всю изощрённость ума в запутывании истины и будет даже гордиться, если ему удастся избавить своего клиента от тюрьмы или хотя бы сократить срок пребывания в ней. Клиентом же для учёного выступает его исходный тезис. В данном случае тезис: Сталин и Вышинский стремились к законности, но им сильно мешали разные нехорошие люди.

Конечно, рвение адвоката в суде бывает ограничено — уравновешено — прокурором, судьёй, свидетелями, которые представляют присяжным другую сторону события. Историк же не находится под таким контролем. Его студенты, его читатели не обладают достаточной информацией, чтобы хотя бы усомниться в его — столь гладко льющихся — словах. Они могут поверить, что ужесточения уголовного законодательства в 1932-м и 1947 годах (например, расстрел или лагерь за подобранные в поле колоски) произошли не потому, что это были самые голодные годы в истории СССР и обезумевшие люди гибли за картофелину или кусок хлеба, а действительно в результате некоего мифического противоборства между учёными и партаппаратом. Могут поверить, что речи коммунистических лидеров выражают их мнения и убеждения. Что исправительные работы для крестьян — это что-то вроде лёгкого штрафа, а не «истребительно-трудовые» лагеря, из которых редко выходили живыми.

Конечно, приверженность интеллектуалов идеям коммунизма и социализма не была новостью для меня. Их ненависть к собственнику, эксплуататору, «кровососу» оставалась горячей и искренней ещё со времён Томаса Мора, Кампанеллы, Прудона. В новые времена анархистами, марксистами, социалистами объявляли себя писатели Горький, Хаксли, Платонов, Бабель, Зощенко, Фейхтвангер, Ромен Роллан, Арагон, Грэм Грин, поэты Малларме, Маяковский, Пастернак, Неруда, Лорка, Хикмет, учёные Вавилов, Оппенгеймер, Жолио-Кюри, Розенберг, драматурги Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Брехт, режиссёры Мейерхольд, Эйзенштейн, Михоэлс, Чаплин, художники Писсаро, Сёра, Синьяк, Пикассо, Ривера, философы Бердяев, Струве, Сартр и тысячи, тысячи других.

Но, оказавшись на Западе, я смог разглядеть и те кнуты и пряники, которыми мир коммунизма подхлёстывал рвение своих сторонников, вербовал новых, подавлял и оттеснял неугодных.

Например, любой славист или советолог должен был иметь возможность ездить в изучаемую страну. Некоторые университетские кафедры, давая объявление о работе, указывали как необходимое условие готовность и возможность ездить в СССР в качестве руководителя студенческой группы. Само собой разумелось, что все эмигранты таким условием заранее отметались. Страх утратить эту привилегию действовал на многих учёных парализующе. Они старались не раздражать советские власти, вести себя во время поездок тихо и смирно, подчиняясь всей системе разработанных правил. Нам уже было трудно найти среди отправляющихся в Россию славистов человека, который согласился бы отвезти весточку оставшимся друзьям. Некоторые соглашались, но были так запуганы грубостью таможенников, слежкой на улицах, всей атмосферой полицейского государства, что не решались зайти или позвонить, привозили письма и сувениры обратно.

Под этим давлением сознание учёного начинало понемногу перестраиваться. Он и дома старался вести себя осторожно: смягчал критические обороты в статьях и книгах об СССР, не общался с открытыми антикоммунистами и не ссылался на их книги в публичных выступлениях, поддерживал хорошие отношения с присылаемыми Москвой благонадёжными чиновниками от литературы и науки. Кроме тою, он воображал, что КГБ всё знает, всё видит, хранит на него досье и заносит туда каждое неосторожное слово. Если ему отказывали вдруг во въездной визе, он начинал мучительно напрягать память: «За что? Где я допустил промашку? Чем рассердил?»

Об этом же пишут в своей книге «Московская весна» супруги Джейн и Билл Таубман. «Когда Биллу доводилось выступать перед советскими учёными в России, его доклады часто получались слишком бесцветными. Как советолог он должен был иметь возможность посещать страну, чтобы работать с источниками, и он изо всех сил старался оставаться в рамках вежливости. Он никогда не говорил чего-то, во что он не верил, но он многое оставлял несказанным и часто прибегал к эвфемизмам»[4].

Любой же учёный, отказывавшийся принимать навязанный Советами подход и способ мышления, рано или поздно вынужден был менять профессию. Бывало много раз: знакомишься с американцем, говорящим по-русски, спрашиваешь «чем занимаетесь?»; слышишь в ответ — «адвокат, бухгалтер, агент по недвижимости, бармен, управляющий в отеле». Откуда же русский язык? Да, получил диплом по русской истории или литературе, работы найти не смог, нужно было искать что-то более надёжное.

Плодотворного диалога между западным интеллектуалом и новым эмигрантом всё не получалось. Западные находили нас слишком нетерпимыми, предвзято настроенными, самоуверенными в суждениях, недопустимо эмоциональными в спорах. Эмигрант же с изумлением обнаруживал, что средний американский профессор, при всей его эрудиции, знании языков и сказочных библиотеках, может быть до неправдоподобия наивен, что он склонен больше верить газете «Правда», чем словам живых очевидцев.

Смешную миниатюру на эту тему сочинил Сергей Довлатов. Как русские эмигранты в Нью-Йорке всю ночь рассказывали сочувствующей американке о раскулачивании, Соловках, Магадане, терроре тридцать седьмого года. И как под утро она сказала: «Я совершенно ошеломлена. Мои взгляды на мир полностью изменились, я на всё теперь буду смотреть новыми глазами. Моя жизнь пойдёт по-другому, к старым заблуждениям возврата не будет. Но у меня осталась маленькая неясность, один последний вопрос: почему за все эти годы никто не позвонил в полицию?»

Бывали, конечно, и исключения. Известная американская либералка Сьюзен Зонтаг познакомилась и подружилась с Бродским в 1976 году[5]. Его рассказы о жизни в СССР произвели на неё такое впечатление, что в какой-то момент она, выступая перед большой аудиторией своих единомышленников, объявила — вызвав возмущённые протесты зала, — что «советский коммунизм — это фашизм с человеческим лицом».

В Энн-Арборе дружеские отношения у нас легче завязывались с выходцами из Европы — может бьггь, потому, что они больше интересовались тем, что происходит за пределами Соединённых Штатов. Но и с ними часто вскипали споры. Жена одного профессора была девятилетней девочкой вывезена из фашистской Германии в 1938 году, в том последнем поезде, в котором удалось спасти несколько сотен еврейских детей. Тем не менее в застольной беседе в нашей квартирке она уверенно поносила Израиль, утверждая, что это государство было искусственно создано британскими империалистами для защиты своих корыстных интересов на Ближнем Востоке. Стараясь не раскричаться, я напомнил ей, что Великобритания, опасаясь арабских волнений в Палестине, в 1930—1940-е годы устроила настоящую морскую блокаду, чтобы не допустить прибытия новых еврейских иммигрантов в порты Хайфы и Тель-Авива. А оружие и военных советников израильтянам засылал как раз Сталин. К моему удивлению, дама позвонила на следующий день и сказала, что моя речь пристыдила её. «Я ведь просто повторяла то, что говорится в моём кругу. А тут полезла в энциклопедию и увидела, что вы правы».

Недоверие и опасливость университетских советологов по отношению к новым эмигрантам постепенно охлаждали наши отношения с ними. Гораздо легче нам было находить общий язык с американскими журналистами и дипломатами. В те годы уже выходили отличные книги о России: «Русские» Хедрика Смита, «Россия: власть и народ» Роберта Кайзера, «Россия» Дэвида Шиллера. Прожив несколько лет в Москве, эти авторы с гораздо большим доверием относились к нашим рассказам. Кайзер и его жена Ханна выпустили также великолепный альбом фотографий «Россия: взгляд изнутри»[6], в котором собрали работы русских фотографов, эмигрировавших в 1970-е; Марина написала хвалебную рецензию на это издание для русской прессы.

Книги, статьи, интервью известных диссидентов переводились на многие языки, заполняли эфир, газеты и журналы, были важным участком общего фронта холодной войны. Но в начале 1980-х вошла в моду ещё одна форма получения информации от эмигрантов. Она была скопирована с телевизионных программ, использовавших игровое моделирование политических и военных конфликтов в мире. Социолог Владимир Шляпентох так описал одну из этих программ в своей книге «Открывая Америку»:

«В телестудии имитировалась игра — как будут развиваться события, если правительству станет известно, что некая ведущая газета намерена опубликовать добытые ею секретные сведения, способные нанести ущерб интересам государства на предстоящих переговорах сверхдержав. Роли исполняли: президента — бывший госсекретарь Хейг, министра обороны — бывший министр обороны, судьи — нынешний судья, главный редактор газеты — сегодняшний директор одной из ведущих телекомпаний... Вся спонтанная игра велась вокруг вопроса: есть ли у правительства легальные возможности не допустить публикации и обойти конституционную поправку о свободе слова. Телеигра показала, что шансы эти невелики»[7].

Мне тоже довелось видеть похожую программу. В большой комнате, вокруг овального стола были собраны известные политики и журналисты. Они должны были изображать срочное заседание в Белом доме по поводу тревожных новостей о внезапном вторжении войск Ирана, кажется, в Турцию. Президента изображал бывший кандидат в президенты Маски, госсекретаря — бывший госсекретарь Хейг, ведущим был знаменитый Тед Коппел. Каждые две-три минуты «сотрудники Белого дома» приносили новые известия из зоны конфликта, и участники совещания должны были принимать важные решения в соответствии с быстро меняющейся ситуацией. Американский телезритель получал возможность оценить сложность задач, стоявших перед руководителями страны в военно-дипломатической сфере.

Через год или два я, вместе с ещё полудюжиной недавних эмигрантов, был приглашён в Вашингтон для участия в аналогичной игре, организованной Университетом Джорджа Мейсона (штат Вирджиния) по заказу Пентагона и ЦРУ. В качестве зрителей присутствовали три-четыре десятка сотрудников этих грозных учреждений. Ведущий объяснил нам задачу: мы должны будем изобразить заседание советского Политбюро, получившего известие о вторжении пакистанских танков и авиации в Афганистан, оккупированный к тому времени советскими войсками.

— Конечно, мы понимаем, — объяснял ведущий, — что ваши политические взгляды не только не совпадают со взглядами членов Политбюро, а скорее всего — полярно противоположны им. Но мы уверены, что ваше представление о ментальности этих людей в десять раз ближе к истине, чем наше. Поэтому надеемся, что игра сможет приоткрыть нам какие-то до сих пор неизвестные механизмы принятия решений советским руководством.

Игра началась. Мне досталась — ни много ни мало — роль Брежнева. Изначальная ситуация была представлена таким образом: главный удар противника нанесён на рассвете по городу Кандагар; советский гарнизон там отрезан, связь с ним потеряна; танковая колонна, выступившая на помощь из Кабула, подверглась мощной атаке пакистанской авиации, имеющей на вооружении новейшие американские истребители, и вынуждена была укрыться в горном ущелье.

Что будем предпринимать? Высадить парашютный десант в районе осаждённого города? Можем ли мы нанести ответный бомбовой удар по Исламабаду из Таджикистана? Есть у нас сейчас боевые корабли в Аравийском море, чтобы создать угрозу Карачи? «Адъютанты и секретари», посылаемые ведущим, постоянно входили с новыми телеграммами, обстановка стремительно усложнялась.

К сожалению, моя «команда» состояла по большей части из бывших журналистов, экономистов, редакторов. Они привыкли оперировать только словами. «Мы должны выступить с гневным протестом... Созвать чрезвычайное заседание Совета безопасности ООН... Наша нота пакистанскому правительству должна содержать требование немедленного вывода всех войск с территории независимого Афганистана...»

Войдя в роль, я орал на своих «коллег по Политбюро», стучал кулаком, тыкал пальцем в расстеленную перед нами карту.

— Оставьте ноты и протесты нашим дипломатам и журналистам! От нас партия и народ ждут действий! Причём немедленных! Министр обороны, какие резервы мы можем перебросить в Афганистан уже сегодня из южных республик?.. Каков радиус действия наших бомбардировщиков, базирующихся в Азербайджане?.. Министр иностранных дел, чего мы должны ждать в данной ситуации от китайцев?..

Игра продолжалась часа три. Потом был устроен перерыв на ланч, за которым последовало обсуждение и вопросы к участникам. В конце ведущий сказал речь:

— Я уверен, что наши зрители провели время с пользой для себя. Много новых аспектов приоткрылось для них в этой загадочной сфере: принятие решений членами советского Политбюро. Но об одном из них я хотел бы сказать участникам сразу. Если бы новость о подобной кризисной ситуации достигла нашего Белого дома, то и президент, и его советники в первую очередь обсуждали бы только один вопрос: как помочь окружённому гарнизону, как спасти наших солдат в Кандагаре? Но ни один из вас даже не коснулся этой темы. Судьбу десяти тысяч человек вы зачеркнули не моргнув глазом. Конечно, мы читали много раз о том, что советское руководство не считается с жизнями солдат — вспомнить хотя бы взятие Берлина! Мы верили этому, но потом легко забывали. Теперь мы как бы увидели это своими глазами, будто побывали в Кремле. И уверен — запомним надолго.

Меня приглашали участвовать в этих играх ещё два-три раза. Потом мода на них сошла на нет. Но разница между советской и американской ментальностью всплывала многократно, причём в самых неожиданных ситуациях.

Вспоминаю такой эпизод: в Пентагоне проходила конференция военных и штатских специалистов по Советскому Союзу. Я получил приглашение принять в ней участие. Издательство «Эрмитаж» к тому времени уже выпустило несколько десятков книг, и я запросил разрешение устроить их выставку-продажу. Разрешение было дано, и я привёз с собой четыре ящика с книгами килограмм по двадцать каждый. Подъехав к дверям здания, где проходила конференция, я выгрузил ящики на тележку, вкатил её в вестибюль. Из толпы мне навстречу вышел молодой приветливый капитан.

— У меня приглашение на конференцию, — объяснил я ему. — И ещё я привёз русские книги для выставки. Можно я пока оставлю их здесь и побегу парковать автомобиль?

— Да, пожалуйста. Только поставьте тележку вон там у стены, чтобы люди не натыкались на неё.

Мне хотелось сказать ему: «Что вы делаете? Разве так можно? Даже не спросив документы у человека с акцентом! Не заглянув в ящики! А если там бомба? Сверху книги, а внизу...»

Японский флот в декабре 1941 года двигался в сторону Перл-Харбора одиннадцать дней. Самолёты, поднявшиеся с авианосцев для атаки, находились в воздухе два часа. С какой беспечностью должна была вестись патрульная служба, чтобы не заметить приближающуюся опасность?

Двадцать третьего октября 1983 года рано утром на территорию казарм американских миротворческих сил в Бейруте въехал грузовик, похожий на те грузовики, которые привозили воду. В стране шла гражданская война, каждый день раздавалась стрельба, но никто не остановил грузовик, не проверил документы водителя. Американским морским пехотинцам даже полагалось держать оружие незаряженным. Грузовик, начинённый пятью тоннами взрывчатки, спокойно развернулся и с разгона влетел в четырёхэтажное здание. При взрыве погибло больше двухсот солдат.

Двенадцатого октября 2000 года американский эсминец «Коул» заправлялся в порту Адена (Йемен) продовольствием, водой и топливом. За два года до этого в том же городе было взорвано американское посольство. Акты террора против американцев, европейцев, израильтян происходили в арабском мире чуть ли не каждый месяц. Тем не менее, когда моторная лодка на большой скорости начала приближаться к кораблю, на борту не нашлось часового, который заметил бы её и открыл огонь. Или им тоже было запрещено держать оружие заряженным? При взрыве погибло семнадцать моряков.

«Нельзя, нельзя быть таким вежливым и приветливым в нашем мире!» — хотелось мне сказать капитану. Но я промолчал.

Незадолго до нашего отъезда из Ленинграда навестившая нас Нина Тумаркина отвела Марину в сторону и сказала ей очень серьёзно:

— Марина, ты и твои друзья обожаете острить по люьому поводу. Вам кажется, что хорошая шутка никому повредить не может. Я заклинаю тебя: когда приедешь в Америку, следи за собой. Никаких шуток, никакой даже тени иронии, когда разговор коснётся одной из двух тем: расового вопроса и феминизма. Иначе ты можешь потерять дружбу и поддержку очень многих людей, даже превратить их во врагов.

Мы старались не забывать её совет, но не было гарантии, что где-то не допускали промашки. Обе темы были так далеки от наших главных интересов. Не менее загадочными оставались для нас страсти внутриамериканской политической жизни. Демократы? Республиканцы? В чём разница между ними? Что заставляет людей голосовать за тех или других?

Подавляющее большинство наших университетских друзей голосовали за демократов. Видя наше искреннее невежество, они пытались открывать нам глаза, хотя до получения избирательных прав нам надо было прожить в стране целых пять лет. Надвигались президентские выборы 1980 года. Все они собирались голосовать за Джимми Картера.

— А кто его противник? — спрашивали мы.

— О, это полное чудовище — республиканец Рональд Рейган. Бывший голливудский актёришка, он показал своё лицо на посту губернатора Калифорнии. Если победит, он увеличит военный бюджет, снизит расходы на образование и науку, усилит позиции реакционеров во всех сферах жизни.

Мы послушно кивали, соглашались, верили. Картер боролся за мир, сумел добиться соглашения между Израилем и Египтом, две недели уговаривал в Кэмп-Дэвиде двух заклятых врагов, Анвара Садата и Менахема Бегина, пожать друг другу руки. Правда, это при нём Америка так давила на иранского шаха требованиями демократизации, что привела к его падению, к воцарению аятоллы Хомейни, к захвату американского посольства в Тегеране в 1979 году. И эта беспомощная военная попытка освободить заложников, которой Белый дом пробовал руководить по радио, закончившаяся позорным провалом. Да и Советы вряд ли бы решились вторгнуться в Афганистан, если бы в Белом доме сидел более решительный президент, — так нам казалось. Но мы помалкивали.

В торжественный день университетские друзья-аспиранты пригласили нас с Мариной вместе с ними смотреть выборы по телевизору. В чьей-то большой квартире собралось человек двадцать. На столиках были расставлены тарелочки с сыром, крекерами, морковкой, виноградом, печеньем, стояли бутылки с лёгким вином. Все были радостно оживлены и явно уверены в победе своей партии. Мы с почтением выслушивали комментарии собравшихся к речам телевизионных ведущих.

К восьми часам начали поступать первые результаты. Большая карта Америки на экране была расчерчена на штаты. Если в штате победил Рейган, он загорался синим цветом, если Картер — красным. И вот началось. Вермонт — синий. Мэйн — синий. Нью-Хэмпшир — синий. Массачусетс — эта вотчина демократов и семейства Кеннеди — синий. Нью-Джерси — синий. Нью-Йорк — синий. Красными пятнышками надежды мелькнули Род-Айленд, Делавер, Мэриленд. И снова — синий, синий, синий.

Настроение в комнате менялось на глазах. Изумление, растерянность, горечь на лицах. Шум стих, хождение прекратилось. Кто-то налил себе вина в пивную кружку и выпил не отрываясь. Карта на экране продолжала синеть. К двенадцати часам синяя волна достигла западного побережья. Невада, Калифорния, Орегон...

Гости расходились подавленные. Рейган победил в 44 штатах, набрал 489 голосов выборщиков против 49 за Картера. Впоследствии мне довелось прочитать рассказ о том, как одна нью-йоркская журналистка прореагировала на избрание Рейгана: «Он не мог победить! — воскликнула она. — За него не голосовал никто из моих знакомых!»

В России мы считали само собой разумеющимся, что всякий образованный и интеллигентный человек должен оыть — хотя бы в душе — против кремлёвских заправил. В американском политическом раскладе проступавшая картина выглядела намного сложнее. Но и здесь ругать и осуждать правительство было таким же священным долгом «хозяев знаний». Как заметил в письме на родину российский социолог Владимир Шляпентох, «за всё время пребывания здесь я ни разу не встретил кого-нибудь, кто серьёзно поддерживал бы нынешнюю администрацию. Хвалить правительство или просто не критиковать его — плохой тон»[8].

Думали ли мы, уезжая из СССР, что когда-нибудь окажемся в стране, где самым опасным делом для нас будет сказать доброе слово о собственном президенте?

С чего началось охлаждение между нами и Профферами? В какой момент? Видимо, трещинки накапливались постепенно, незаметно проникали вглубь, сливались где-то там, в темноте души, и мост, соединявший нас, в конце концов, не выдержал — рухнул.

Вспоминается эпизод: Карл и Эллендея пригласили меня и Аксёнова на «военный совет». «Что можно сделать с нью-йоркской “Руссикой”?» Это был магазин русской книги, который быстро начинал расширять и издательскую деятельность, готовился издать собрание сочинений Цветаевой. «Руссика» давно уже раздражала Профферов тем, что затягивала платежи за посланные им книги, но при этом требовала новых отправок. «Да-да, сегодня уже бросили чек в почтовый ящик. Пожалуйста, пришлите романы Набокова, по десять экземпляров каждого». Им верили, посылали, но чека всё не было. («Ах-ах, наверное, почта проклятая потеряла!») И вот теперь они стали издателями, конкурентами на довольно тесном рынке. Нельзя ли как-нибудь задушить их? Например, организовать бойкот, чтобы и другие русские издатели перестали посылать свои книги в этот магазин?

Мы с Аксёновым переглядывались, разводили руками. Любая редакция, занимавшаяся выпуском неподцензурной русской литературы, виделась нам соратницей в общей борьбе. Мы просто забывали, что на неё можно смотреть как на конкурента. Ну да, мы оба имели связи во франкфуртском «Посеве», в лондонском «Оверсис», в парижском «ИМКА-Пресс», в иерусалимском «Малере». Но обратиться к ним с такой странной просьбой? Не пошлют ли нас подальше — перечитать заповеди свободной рыночной конкуренции?

Профферы обиженно поджимали губы, очередное обвинение невидимо падало в копилку с надписью: «Нелояльность к “Ардису”».

В другой раз я сам задел тот же больной нерв. В издательстве — я видел — быстро росли горы неплохих рукописей, присылаемых из России. За каждой из них стоял живой человек, который решился бросить вызов системе, поставить на карту свою судьбу, может быть, даже отправиться в места отдалённые вслед за Синявским, Даниэлем, Амальриком, Буковским. Но было очевидно, что при темпах работы «Ардиса» хорошо если одна десятая этих рукописей имела шанс быть опубликованной у нас.

— Карл, — сказал я в какой-то момент, — ведь вся эта гора прозы и стихов не имеет шансов выйти в «Ардисе». А люди там ждут, верят, надеются. Почему бы не отправить хотя бы часть в другие издательства и журналы?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ты хочешь, чтобы я своими руками начал поддерживать наших конкурентов? Вот и видно, что ты, написав книгу про советскую экономику, до сих пор не понимаешь звериных законов экономики капитализма.

В 1980-м Бродский позвонил Профферу и сказал, что одно русское издательство просит у него разрешение издать полное собрание его стихов. «Как ты к этому отнесёшься?» — «Если ты это сделаешь, между нами всё кончено», — сказал Карл.

Из поездки в Париж Профферы привезли полную подборку журнала «Современные записки» — главного литературного журнала русской эмиграции в 1920— 1930-е годы. Стоила подборка в антикварном магазине немалые деньги, но Карл надеялся использовать её для перепечаток у себя. Он попросил меня ознакомиться с нею и посмотреть, нельзя ли отобрать оттуда критические статьи для выпуска отдельным сборником. Чтение принесло разочарование. Уже Зинаида Гиппиус писала в 1930-е годы: «Критика нам не ко времени, не ко двору... Критические статьи даже самых способных наших литераторов поражают своим ничтожеством». Я честно читал — в нерабочее время, по вечерам — эту гору томов и в конце концов должен был сказать:

— Нет, Карл, на сборник никак не набрать. Ведь за рецензии журнал платил гроши, и мало кто из талантливых профессиональных литераторов мог позволить себе заниматься ими. Проза, стихи есть замечательные. Но критика — на очень низком уровне.

И тут Проффер взорвался, почти закричал:

— Да кто ты такой, чтобы выносить подобный приговор? Это было напечатано, это литература, она состоялась! Наше дело сохранять её, а не отбрасывать.

Я был растерян, обескуражен:

— Карл, ты сам попросил меня высказать моё мнение. Я честно потратил две недели и пришёл к выводу, которым поделился с тобой. В литературе я что-то люблю — и часто горячо люблю, что-то не люблю — порой до ненависти, а к чему-то остаюсь бесконечно равнодушен. У меня нет другого компаса для плаваний в этом море, кроме собственных чувств. Прости.

Впоследствии, думая о Карле, я объяснял себе его вспышку так: моё поведение было именно таким, которое себе он запрещал, не мог позволить. Он был необычайно талантливым читателем и литературоведом, настроенным на определённый диапазон художественного творчества — на игровой элемент. Именно поэтому его кумиром был Набоков, именно поэтому он так охотно печатал Хармса, Введенского, а из новых — Алешковского, Вахтина, Войновича, Искандера, Марамзина, Соколова, Уфлянда. Даже у Достоевского, курс по которому он читал студентам, даже у Бродского он откликался в первую очередь на игровое начало. Но он воображал, что профессионал, профессор не может себе позволить такую избирательность, вкусовщину. И мучил себя попытками точно оценить любое произведение, коли оно «состоялось», было объявлено литературой.

Профферы дружили с российскими художниками, покупали их картины. В гостиной у них висело великолепное полотно Давида Мирецкого. Но однажды Карл признался мне, что у него дальтонизм. «А как же ты различаешь цвета светофора?» — «Верхний из трёх — красный, нижний — зелёный, в середине — жёлтый». — «А если светофор повешен горизонтально?» — «Тогда — проблема».

Разница наших характеров неожиданно проявлялась даже в мелочах.

— Откуда этот пакет?

— Его тоже Том принёс.

— Кто такой Том?

— Наш почтальон.

— Откуда ты знаешь, что его зовут Том?

— Я познакомился с ним, разговорился...

— Джизус Крайст! Он носит нам почту пять лет, но мы понятия не имели, как его зовут.

В доме Профферов, кроме двухлетней дочери Арабеллы, жили ещё три мальчика-подростка — сыновья Карла от первого брака. Время от времени они появлялись у нас внизу, в рабочих помещениях, болтали с сотрудниками. Со мной за два с половиной года не заговорили ни разу, ни разу не поздоровались, делали вид, что не понимают, когда я сам обращался к ним. Фред Моди уговаривал меня не обижаться, объяснял, что для американских подростков мир взрослых часто не существует.

— С тобой же они здороваются и разговаривают, — грустно возражал я.

Я начинал сомневаться в том, что цепочка этих мелких унижений была цепочкой случайностей. Приезжает с визитом профессор из другого университета. Сидя у Карла в кабинете, говорит, что он читал книги Игоря Ефимова и хотел бы познакомиться с ним. Карл не снимает трубку телефона и не приглашает меня подняться на второй этаж, в кабинет. Нет, он приглашает гостя спуститься вместе с ним в упаковочную. Улыбки, приветствия, рукопожатия. Но в присутствии нанимателя, который платит мне зарплату, я не считаю себя вправе прервать работу и продолжаю паковать.

— Лев Толстой? Да, его страстное богоискательство меня всегда очень волновало и занимало... (Ящик пять фунтов — значит, ярлык должен быть — смотрим таблицу — два доллара, пятьдесят три цента...) Платонов, Бабель, их стиль — это, конечно, поэзия, притворившаяся прозой... (Нет, больше десяти фунтов за границу нельзя, надо разделить на два ящика...)

Профессор кисло улыбается. Ефимов беседует об умном и исправно пакует. Хозяин стоит рядом и не вмешивается.

Однажды Карл попросил меня выступить перед его студентами. Конечно, в нерабочее время, конечно, бесплатно. Я с готовностью примчался в «Ардис» к восьми часам, лавируя в ночных сугробах. Представляя меня собравшимся, Карл перечислил названия некоторых моих книг, употребив при этом выражение: he is ridiculously prolific («он плодовит до смешного»). Я решил пропустить это мимо ушей. Может быть, он не хотел меня обидеть, может, думал, что я ещё не выучил этих заковыристых слов. С другой стороны, если он так говорит обо мне при мне, какими эпитетами он может награждать меня за глаза?

Оказалось, что — не предупредив меня — профессор Проффер пригласил на встречу ещё одного участника: поэта Алексея Цветкова, занимавшегося в те годы в аспирантуре Мичиганского университета, выпустившего в «Ардисе» первый сборник стихов[9]. Мы знали друг друга в лицо, но знакомы по-настоящему не были. И я понятия не имел о радикальных взглядах моего молодого собрата по эмиграции. Естественно, его выступление вогнало меня в шок. Он стал спокойно и серьёзно объяснять студентам, что великая русская культура — это просто популярный миф. Что ничего путного в России создано не было. Русская музыка, русская живопись, Русская архитектура не стоят выеденного яйца. Что касается литературы, то вот только сейчас, с выходом на сцену Бродского и его, Цветкова, появилось что-то заслуживающее внимания.

Я оглянулся на Карла. Он смотрел на меня так, как Устроитель корриды должен смотреть на быка, застывшего перед красной мулетой. Увы, я не доставил ему ожидаемого удовольствия, не поднял Цветкова на рога (хотя очень хотелось). Рассказал что-то своё, ответил на вопросы. Подстроенного скандала не вышло.

По каким только поводам не загорались конфликты издателей с авторами! И слишком часто я должен был принимать удар на себя.

Готовим к изданию книгу Андрея Амальрика «Записки диссидента». Я делаю набор с машинописи, в которую автор, недавно погибший в автокатастрофе, успел внести авторучкой множество изменений и поправок. Ксерокопию набора отправляют на вычитку в Париж, вдове автора, Гюзель. Но не извещают в письме о том, что в издательстве была правленная автором рукопись. И бедная вдова, у которой хранится неправленый экземпляр, принимается за неблагодарный труд: убирать все исправления, внесённые её мужем, возвращать текст к первоначальному виду. А по Парижу ползут слухи, что самоуправщик Ефимов посмел калечить книгу самого Амальрика.

Ещё хуже — со сборником стихов Юрия Кублановского. Набор я делал тоже с сильно правленной машинописи. Связь с Россией была очень затруднена в 1980 году, и решили отправлять сборник в печать без авторской вычитки. При этом никто не предупредил меня, что правку делал не Кублановский, а Бродский. Я узнал об этом только после выхода книги. Из лучших чувств будущий нобелевский лауреат «помогал собрату по цеху»: менял рифмы, вставлял свои сравнения, вычёркивал целые строфы. В 1982 году Кублановский оказался на Западе. Мы встретились на какой-то конференции, и он буквально отказался подать мне руку. «Когда сборник добрался до меня в Москве, — сказал он, — я целую неделю спать не мог от горечи. Как вы могли, кто вам позволил такое самоуправство?»

— Юра, неужели вы думаете, что рядовой редактор-наборщик посмел бы так менять стихотворный текст? — сказал я, пытаясь одолеть ошеломление. — Неужели вам не сказали, что правку вносил Бродский? Я был уверен, что это делалось по согласованию с вами.

— Ладно, забудем, — сказал поэт великодушно.

Узнать истину ничего не стоило: просто позвонить или написать Бродскому и спросить. Но гордость так и не позволила Кублановскому сделать это. «Редактор Ефимов изуродовал мои стихи!» — это было так утешительно.

Мы встретились с Кублановским двадцать лет спустя в редакции «Нового мира», где он заведовал отделом поэзии.

— Юра, вы всё ещё думаете, что это я правил ваши стихи? — спросил я.

Кублановский поднял глаза к потолку и повторил:

— Ладно, забудем.

Поза всепрощения и доброты — что может быть соблазнительнее для христианского неофита?

Какой-то сетью мелких скандалов обросло издание сборника повестей и рассказов Марамзина «Тянитолкай». Автор обвинял издателей в затягивании выхода книги, в неуплате гонорара, в нарушении правил набора (зависшие одиночные строки, оторванные от абзаца в конце или начале страницы, — такой полиграфический позор!). Проффер не отвечал ему, поэтому все оправдания и объяснения приходилось сочинять мне и отправлять их старому приятелю, рискуя навсегда разрушить отношения.

Бывали, конечно, и ситуации, когда во мне восставал читатель и я взывал к автору от себя, призывая его подправить какие-то логические построения или изменить тональность повествования. Готовили к изданию русский перевод книги профессора Стивена Коэна «Бухарин», сделанный Ниной Моховой, женой Льва Лосева[10]. В этой книге Бухарин изображался антиподом Сталина, который мог бы повести строительство социализма по «правильному» пути. В отличие от Питера Соломона, профессор Коэн не искал дублирования получаемой им информации. Книга изобиловала вставками типа: «один человек на Красной площади сказал мне»; «в разговоре с одной женщиной в Большом театре я услышал...» Такой приём имел, конечно, моральное оправдание: не называть имён, не подставлять под удар людей, решившихся говорить с иностранцем. Но, с другой стороны, он открывал безграничные возможности придавать видимость документальности любым измышлениям автора, занятого обелением и восхвалением своего героя.

Все эти соображения и сомнения я посмел изложить в письме Коэну, не согласовав его с владельцами издательства. Наверное, это было нарушением деловой этики. Но, во-первых, встретиться с Профферами для каких бы то ни было обсуждений становилось всё труднее. А во-вторых, за двадцать лет литературной жизни в Союзе я так устал отмалчиваться и изворачиваться, что не хотел продолжать игру в молчанку и на свободном Западе. Откровенный обмен мнениями между двумя пишущими и думающими людьми — что может быть естественнее? Я даже закончил письмо дерзкой фразой, которая повеселила Профферов, недолюбливавших Коэна по своим мотивам. Что-то вроде: «Да, я понимаю, что учёный, изучающий клопов, ядовитых змей, крокодилов, может в какой-то момент даже полюбить объекты своего исследования. Но политический историк, мне кажется, должен строже следить за собой в этом плане».

Мне никак не удавалось смириться с тем фактом, что стратегия борьбы в академическом мире Америки мало чем отличалась от стратегии борьбы в СССР. И там и здесь всё сводилось к захвату выбранной территории исследования, к превращению её в свою вотчину и отстаиванию её от всяких вторжений со стороны. Там историк Левин превратил в свою вотчину английских левеллеров и Джона Лилберна, здесь Питер Соломон «отвоевал» себе историю советской юстиции, Стивен Коэн — Николая Бухарина, и каждый окружал свою феодальную крепость высокими стенами и рвом, куда удобно было сбрасывать неосторожных конкурентов и критиков.

Ещё один конфликт произошёл по моей инициативе, когда шла работа над воспоминаниями Льва Копелева «Утоли моя печали»[11]. Фон действия этой книги — та самая научно-исследовательская шарашка, которая изображена в романе Солженицына «В круге первом». (Копелев выведен там под фамилией Рубин.) На двадцати страницах своих мемуаров автор описывает эпизод, который стал сюжетной завязкой солженицынского романа: НКВД-МГБ подслушало и записало на плёнку несколько телефонных звонков, сделанных неизвестным антисоветчиком в американское, а потом и в канадское посольство. Звонивший пытался предупредить иностранных дипломатов о том, что в ближайшие дни советский разведчик по имени Коваль должен встретиться с неизвестным профессором в нью-йоркском кафе и получить от него важные сведения, связанные с изготовлением атомной бомбы. Сотрудникам шарашки поручалось сравнить звукозаписи голоса звонившего с звукозаписями голосов трёх подозреваемых и найти виновного.

Копелев подробно описывает, как они бились над поставленной задачей и как заметно отличались осциллограммы и звуковиды сравниваемых голосов. И как через три дня им объявили, что виновник обнаружен без всяких осциллограмм. Им якобы оказался советский Дипломат Иванов, который вот-вот должен был выехать с семьёй к месту своей службы в Канаде. Теперь задача менялась: сотрудники шарашки должны были своими «научными» методами подтвердить обвинение, доказать, что голос Иванова и голос звонившего имеют те же характеристики. Делу придавалась огромная важность, начальство шарашки взяло его под свой контроль.

Копелеву пришлось слушать записи звонков в посольства столько раз, что он смог воспроизвести их в своей книге почти дословно. Главной трудностью для звонившего было незнание английского. Западные дипломаты, бравшие трубку, были очень слабы в русском, без конца переспрашивали, не могли понять, чего хочет от них неизвестный доброжелатель. По выговору — провинциал, приехавший в Москву. На вопрос дипломата «почему вы это делаете?» наивно заявил: «Потому что я за мир».

Копелев писал о «предателе» с искренней ненавистью и с гордостью сообщал, что их «научные» исследования заняли два тома и путём точного анализа подтвердили идентичность голосов звонившего и дипломата Иванова. НКВД был очень доволен работой сотрудников шарашки. Копелев мечтал о создании новой науки — «фоноскопии». Новая методика должна была определять «отпечаток голоса» с такой же точностью, с какой дактилоскопия определяла отпечатки пальцев.

Нелепость истолкования этого эпизода казалась мне очевидной. Если бы дипломат Иванов задумал «предать родину», он бы спокойно дождался выезда с семьёй за границу и там осуществил бы свои планы, пополнил ряды перебежчиков. Зная советскую систему прослушивания телефонов, мог бы он быть так глуп, чтобы звонить несколько раз в иностранные посольства? Неужели не нашёл бы безопасного способа сообщить иностранцам о разведчике Ковале анонимной запиской на каком-нибудь приёме? И главное: звонивший английского не знал, а профессиональный дипломат мог бы объясняться с сотрудниками посольств на их родном языке.

В своём письме я призывал Копелева выбросить весь эпизод из книги. Ведь в 1980 году мы все уже прекрасно знали, как НКВД стряпал свои дела в сталинские времена. Факт предательства был налицо (если только это не было подстроенной провокацией). Если бы преступление осталось нераскрытым, следователь сам бы мог загреметь в ГУЛАГ или попасть под расстрел. Поэтому и были срочно выбраны три «подозреваемых» — либо наугад, либо среди тех, на кого в папках Лубянки уже хранились анонимные доносы.

Копелев моим призывам не внял. Да и как он мог? Его версия позволяла ему видеть себя настоящим учёным, помогавшим разоблачить изменника родины. Моя превращала его в пособника палачей, придававшего наукообразную убедительность липовым обвинениям против невинного человека. Профферы тоже не поддержали меня. Ведь Лев Зиновьевич был их любимым автором, другом, в квартире которого они часто встречались с московскими литераторами и диссидентами. Кроме того, как раз в те дни он и его жена были лишены советского гражданства. Справедливо ли было бы добавлять огорчений гонимому человеку?

Как я уже говорил, обсудить какую-нибудь проблему с Профферами делалось всё труднее. Они оба работали по ночам, просыпались часа в два дня, а к нам спускались и того позже. Часто мне приходилось оставлять Карлу записки с перечнем вопросов, требовавших срочного решения. Ответов порой приходилось ждать неделями. В моих архивах сохранились эти послания.

«Карл!

...Так как Тайс не сумела выкроить сто долларов для Алешковского (я напоминал несколько раз), ни деньги, ни письмо по поводу оформления ему не были отправлены. Что будем теперь делать?

...Ты положил мне на стол рукописи Шахновича и Лимонова. Должен ли я отправить их? Без всякого письма? Или положить в ящики с отвергнутым?

...Звонил переводчик книги “Сестра моя жизнь!”, хотел узнать твоё мнение и твои намерения.

...Очень неловко с письмом Веры Набоковой. Там есть конкретные вопросы, просьба ответить. Писал ли ты ей? Если нет, я должен срочно ответить. Просмотри его ещё раз, пометь, что написать ей.

...Где у тебя хранится вырезка из “Литературки”, чтобы послать всё снова Довлатову?

...У меня, сознаться честно, душа болит за российских авторов “Глагола” №3. Не думаешь ли ты, что, несмотря на все наши трудности, пора отправить его в типографию? Ведь печать обойдётся не дороже двух тысяч, а заказов на него уже полно.

...Ты ничего не ответил мне по поводу денег для Вахтина. Скажи по крайней мере “нет”, или “не сейчас”, или “надо подумать” — что-нибудь для поддержания разговора.

...Я никак не могу закончить аннотацию о Гершензоне — не помню его знаменитых книг... А без этого про саму книжечку много не скажешь. Так как в твой кабинет не попасть, выложи мне том “Литературной энциклопедии”, если не забудешь.

До встречи, Игорь из подвала».

По ночам Карл работал на моём композере. Однажды он оставил на столе стопку книг и журналов. Убирая их на полки, я обнаружил странное издание: томик страниц в триста, на плотной глянцевой бумаге, без названия на обложке, без выходных данных внутри. Чтобы понять, на какую полку его поставить, я начал листать. Текст с картинками представлял собой подробный инструктаж: как осуществлять тайные убийства, которые выглядели бы смертью от естественных причин или несчастных случаев. Оглавление указывало разделы: отравления, удушения, электрический ток, утопления, поджоги и так далее.

Мне запомнился трюк с электрической лампочкой: вы осторожно вводите шприц в неё, заполняете пустоту бензином, ввинчиваете на место. Намеченная жертва входит в комнату, включает свет — ба-бах! — исчезает в клубе пламени. Ещё один запомнившийся способ я впоследствии использовал в романе «Архивы Страшного суда»: под кровать кладут брус сухого льда, углекислый газ бесшумно заполняет помещение, и наутро человека находят в постели «умершим от естественных причин».

— Откуда у тебя эта книга? — спросил я Карла при встрече.

— Подарили друзья, — с загадочной улыбкой ответил он.

Наверное, это были те же самые друзья, которые помогали Профферам увозить из СССР рукописи поэтов и прозаиков, ввозить горы тамиздата, минуя таможню. Мог ли я иметь что-нибудь против такой «дружбы»?

Нет, Карл Проффер не был ленив. Он и Эллендея работали очень много, не брезговали ни паковкой, ни набором, ни погрузкой-разгрузкой ящиков. Что ему было ненавистно: сказать решительное «да» или «нет» и потом твёрдо держаться своего слова. Он сознавался Марине, что каждое утро просыпается в тоске, и первая мысль: сейчас зазвонит телефон, и кто-то будет требовать, уговаривать, корить, угрожать. Прямое противоборство было ему ненавистно. Он предпочитал давать расплывчатые обещания, тянуть, менять тему разговора, отвечать на вопросы, которые не были заданы, плести какие-то тайные планы и ходы и откладывать, откладывать все важные решения до бесконечности.

Его страстная любовь к литературным играм всякого рода неизбежно вынесла его к подножию пьедестала Набокова. Искусство составления шахматных задач знаменитый писатель применял и в своих романах, рассыпая в них там и тут замаскированные ходы, тайные подсказки, скрытые аллюзии к мировой литературе. В Карле Проффере он нашёл благодарного читателя, который заныривал в его книги, как другие заныривают в ребусы или кроссворды, и с гордостью извлекал из них «добычу» — подробные расшифровки спрятанных там загадок. Уже в 1966 году он написал книгу «Ключи к Лолите»[12] и послал её гранки Набокову в Швейцарию. В ответ получил вежливо-раздражённый перечень допущенных ошибок и неправильных «разгадок»:

«С. 19 — Ормонд должен напомнить читателю “Бар Рмонд” в романе “Улисс” — вы бы могли догадаться об этом.

С. 20 — аллюзия к Валерию Брюсову — чепуха.

С. 52 — имя Вивиан Даркблум — это анаграмма имени Владимир Набоков (Vivian Darkbloom — Vladimir Nabokov), которую я составил в 1954 году, когда подумывал издать “Лолиту” под псевдонимом, но хотел закодировать в нём своё авторство.

С. 59—60. Мисс Император. Так звали учительницу музыки Эммы Бовари в похожем эпизоде. Отсюда же и имя Густав (Флобер). Меня удивило, что вы не разглядели этого».

Кончалось письмо саркастическим замечанием: «Многие интересные комбинации и “ключи”, найденные вами, хотя и приемлемы, но не приходили мне в голову и были рождены творческой интуицией, а вовсе не сконструированы разумом»[13].

Проффер учёл все замечания, сделал исправления и два года спустя послал Набокову отпечатанную книгу. Опять пришёл ответ с перечнем мелких ошибок и в заключение — возмущение тем фактом, что издательство Университета Индианы посмело поместить сзади на суперобложке рекламу книги о Соле Беллоу. «Имя этой жалкой посредственности никогда не должно было появиться на обложке книги обо мне. Нельзя ли это как-то исправить?»[14]

Проффера такая реакция не охладила, и два года спустя он пишет большую статью с «расшифровкой» русских аллюзий в романе «Ада»[15]. Как энтомолог с сачком, он несётся по страницам набоковской фантасмагории, и результатом этой охоты оказывается коллекция из трёх сотен «пойманных» русско-английских каламбуров и скрытых цитат из Толстого, Пушкина, Гоголя, Аксакова, Пастернака, Чехова и других. Вместо того чтобы отдать должное фантастической начитанности автора статьи, Набоков опять лишь брюзжит и роняет два-три замечания.

Похоже, ему нравилось быть грозным и властным не только с людьми, но и с собственными персонажами.

В предисловии к собранию писем сын Набокова приводит слова отца из интервью Би-би-си незадолго до смерти: «Мои персонажи сжимаются, когда я приближаюсь к ним с кнутом в руке. Целые аллеи воображаемых деревьев теряли листву, когда им грозил мой проход мимо них».

Несмотря на то, что любовь Проффера явно осталась безответной, Набоков разрешил «Ардису» осуществить переиздание всех его русских романов, и это стало фундаментом первоначального успеха издательства. Переписка продолжалась вплоть до смерти писателя в 1977 году. В присланных ему стихах Бродского Набоков отметил удачные метафоры и изобретательную рифмовку, но также и обилие слов с неправильными ударениями и общее многословие. Зато Вера Набокова попросила отвезти в Россию гонимому поэту джинсы от их имени[16]. В другой раз рассказы Профферов о российских литературных делах побудили Набокова послать в Ленинградское отделение Союза писателей телеграмму в защиту арестованного Марамзина[17]. А за год до смерти он прочёл книгу Саши Соколова «Школа для дураков» и откликнулся на неё фразой, которая потом выносилась на первое место в рекламировании этого автора: «...обаятельная, трагическая и трогательнейшая книга»[18].

Книга Соколова стала предметом гордости издательства «Ардис». Ведь это сам Бродский откопал её в ворохе присланных рукописей и порекомендовал к изданию, сам Набоков похвалил. Вскоре и автор появился на пороге и оказался таким же обаятельным, как его герой-рассказчик. Мне довелось читать «Школу» ещё в России, и я с готовностью добавил её в свою подпольную библиотеку, рекомендовал читателям. И когда Проффер положил рядом с моей наборной машиной Рукопись новой книги Соколова «Между собакой и волком», я начал листать её, чтобы проверить, понятны ли мне рукописные поправки, сделанные автором в машинописи. Ничто не предвещало беды, пока...

Нет, тут потребуется отступление, некий экскурс в историю мировой литературы и даже — отчасти — медицины.

Медицинский словарь так определяет понятие «аллергия»: «Это повышенная чувствительность, изменённая реакция организма человека на воздействие определённых веществ — пыльцы растений, тех или иных продуктов питания, лекарственных препаратов. Иммунная система организма, защищающая от инфекций, болезней и чужеродных тел, реагирует на аллерген бурной реакцией и преувеличенной защитой от веществ, которые абсолютно безопасны для большинства людей».

В жизни мне приходилось сталкиваться даже со случаями аллергии на отдельные слова. Дворовой приятель, Юра Розенфельд, начинал буквально корчиться от слова «персик», говорил, что одна лишь мысль о прикосновении шерстистой поверхности плода к губам доводила его до дрожи. Режиссёр Илья Авербах страдал от слова «пуговичка», писатель Довлатов — от слова «кушать». А уж примеры аллергических реакций одного литератора на произведения другого можно черпать из истории литературы сотнями, если не тысячами.

Толстой ненавидел пьесы Шекспира.

Розанов с презрением отзывался о Гоголе, утверждал, что «если бы Пушкин остался жив, Гоголь не смел бы писать».

Ахматова говорила, что тот, кто любит Чехова, не может любить поэзию, настолько весь Чехов нацелен на принижение того высокого, что несёт поэзия.

Ходасевич писал, что Маяковский «богатства, накопленные человеческой мыслью, выволок на базар и изысканное опошлил, сложное упростил, тонкое огрубил, глубокое обмелил, возвышенное принизил и втоптал в грязь»[19].

Иван Алексеевич Бунин не называл иначе как кретинами и сумасшедшими Бальмонта, Сологуба, Вячеслава Иванова, Андрея Белого. Про стихи Зинаиды Гиппиус говорил, что в них она «мошенничает загадочностью»; про Набокова-Сирина — «мимикрия таланта».

Бродский, с презрением описывая российские ночные посиделки, лягал нелюбимого им создателя «Незнакомки», и Лев Лосев запечатлел это своём стихотворении: «...и под утро заместо примочки водянистого Блока стишки»[20].

Чешский писатель Милан Кундера сознавался, что строй и дух романов Достоевского вызывал у него сильнейшее раздражение и он скорее согласился бы голодать, чем подчиниться трудным обстоятельствам после разгрома Пражской весны и выполнить порученную ему переработку «Идиота» для телевидения[21].

Что-то подобное произошло и со мной, когда я начал читать рукопись книги «Между собакой и волком». Инстинктивное неприятие хаоса и абсурда жило во мне с детства, но я смирялся и мог даже залюбоваться хаосом, когда он вырывался в виде неудержимой стихийной силы. В книге же Соколова хаос и невнятица лепились тонким умелым пёрышком, всякий проблеск осмысленного повествования замутнялся искусно и неутомимо. Даже последовательность событий отбрасывалась, как балласт в свободном полёте фантазии.

То же самое происходило и на уровне языка. Поиск незатёртого слова осуществлялся не интуитивно, а механически. Во фразе «В лавку зашёл покупатель гвоздей» слово «покупатель» было зачёркнуто и сверху аккуратно вписано — «обретатель». От этого «обретателя» у меня по спине начинали ползти болезненные мурашки — и я ничего не мог с собой поделать. Уже первая страница вся была испещрена такими искусственными подменами. Вместо «сказанной» — «речённой»; вместо «жил» — «обитал»; вместо «потому что» — «поелику»; вместо «вашего» — «вашенского»; вместо «не найдёте» — «не обрящете». Казалось бы, это обыгрывание простонародного косноязычия лежало так близко к поискам Платонова, Зощенко, Марамзина, Венедикта Ерофеева. Так почему же чтение тех несло наслаждение, а здесь звучало, как скрип ножа по стеклу?

Впоследствии, в интервью Джону Глэду в 1982 году, я попытался дать рациональное истолкование своей идиосинкразии: «Соколов пытается выйти из зримого и вещественного мира, предаться целиком своему эстетическому вкусу, напряжённости эстетического поиска. С моей точки зрения, это облегчение, это уступка самому себе. Это как если бы акробат, уставши от борьбы с земным притяжением, стал бы делать сальто в невесомости. Там их можно крутить хоть десять, хоть двадцать. Космонавты показывают это нам, летая за зубной щёткой. Есть в этом своя плавная красота, но это не акробатика. Соколов последовательно и старательно разрушает здравый смысл, борется с любым повествовательным началом в своей прозе, умело и целенаправленно создаёт только ткань. И намеренно отказывается от превращения этой ткани в некую литературную, условно скажем, одежду. И это глубоко чуждо моему вкусу»[22].

У него было немало поклонников. Я сам слышал, как одна эмигрантка — профессор русской литературы — сказала, что проза Соколова вызывает у неё счастливое сердцебиение, а вот Бабеля она читать не может, потому что это «каннибальский писатель». Критика проявляла интерес к каждой новой книге Соколова. Но после выхода «Палисандрии» в 1985 году он исчез с литературного горизонта чуть ли не на четверть века.

Встречал он и скептическое отношение. Довлатов считал, что слава Соколова будет недолговечной. Безжалостный Вагрич Бахчанян придумал шутку: «Саша Соколов окончил Школу для дураков с золотой медалью». Надо сказать, что и Бродский вскоре изменил своё отношение к прозе Соколова. В одном интервью 1991 года он рассказывает:

«Я отношусь к этому писателю чрезвычайно посредственно... Я до известной степени ответственен за его существование, потому что, когда издательство, которое его напечатало, “Ардис” в Мичигане, только начинало существовать, в 1973 году, я приехал, выудил его рукопись из всего, что они тогда получали, и посоветовал издателю это напечатать, что и произошло... Первые страниц тридцать или сорок мне было просто приятно читать. Дальше это уже, в общем, ни в какие ворота. Так мне кажется. Это такая в высшей степени провинциальная отечественная идея современной прозы, и, разумеется, есть люди, на которых это производит впечатление... Тот же самый результат и в “Между собакой и волком”, и в “Палисандрии”... Читать это, в общем, неохота. Я не люблю, когда автор навязывает себя»[23].

Да и сам Проффер, кладя рукопись мне на стол, сознался, что не понял в ней ничего. Однако добавил, что отвергнуть новую книгу любимого писателя — об этом не может быть и речи.

Чем дальше я вчитывался в этот текст, тем больше я впадал в тоску и растерянность. Сказать «вы знаете, это для меня эстетически неприемлемо» было бы смешно, недопустимо, звучало бы просто наглостью. Тем более людям, которым я стольким обязан, которые так помогли мне и моей семье. Ты служащий, тебе платят деньги — вот и выполняй работу, которая тебе поручена.

Я мучился ужасно. Две недели ходил больной. Марина в те недели ещё не овладела новым композером, не могла сделать работу за меня. Не то чтобы я ставил владельцев в безвыходную ситуацию. Часть русского набора всё равно отдавалась другой фирме, так что речь шла, в конечном итоге, о перераспределении работы. Но я понимал, что о таком не просят. Однако снова и снова всплывала горькая мысль: вот я уехал на пятом Десятке из своей страны, где говорят, пишут и читают на моём родном языке, уехал только для того, чтобы не участвовать в том, что мне глубоко чуждо. И оказался в ситуации, когда я должен принимать участие в том, что для меня эстетически мучительно.

В конце концов я упал Профферам в ноги. Просил поручить набор другой фирме. Обещал искупить свою вину какими-нибудь сверхурочными трудами. Они помрачнели, как и следовало ожидать. Тут всё сходилось: и то, что он себе такое позволяет, и то, что он смеет отвергать нашего любимого писателя и друга. Этому объяснения нет, прощения нет! Думаю, это был переломный момент, после которого отношение Карла ко мне резко изменилось.

Их всегда почему-то не хватало в «Ардисе». Иногда мы узнавали об очередном финансовом кризисе просто потому, что в день выплаты не находили на своих столах месячного чека. Иногда — потому что звонила какая-то из типографий и объявляла, что не отправит нам отпечатанный тираж новой книги, пока мы не оплатим предыдущие. Либо потому, что кончался «заряд в митере» и нас не посылали на почту заправить его.

Карл уверял, что деньги приносят только издания на английском языке, что все русские книги издаются в убыток. Я не соглашался с его способами подсчёта. В упрощённом виде его схема выглядела так: если сумма продаж не превосходила затраты на издание книги в три раза, он объявлял книгу убыточной. Он подхватил эту схему у крупных издателей, которые тратили на рекламу порой в четыре раза больше, чем на типографию. У «Ардиса» не было таких крупных накладных расходов, поэтому какой-то доход русские издания приносили, хотя и не такой, как английские. Успех переводов прозы Мандельштама, прозы Цветаевой, её же иллюстрированной биографии на английском, иллюстрированной биографии Мейерхольда был очевиден. Заказы на них шли и шли, и мы паковали их без устали. Пакеты отправлялись во все углы Америки и Канады, в Англию и другие европейские страны, в Австралию и Японию.

Видимо, окрылённые успехом, Профферы в 1980 году позволили себе сильно перекосить свой бюджет в сторону Расходов. Был куплен дорогой фотомонтажный агрегат, который простаивал без загрузки месяцами. Были наняты две новых сотрудницы. Однажды Эллендея вбежала в наш подвал радостно-возбуждённая:

— Смотрите, смотрите, что Карл подарил мне!

Мы выглянули в окно и увидели перед домом новенький «кадиллак». Постарались выразить восхищение, но каждый при этом подумал: «А получу ли я зарплату в этом месяце?» Ночами Эллендея вела задушевные разговоры с друзьями в Москве и Ленинграде. Тайс показывала мне телефонные счета: семьсот-восемьсот долларов в месяц. После ночных телефонных оргий чувство вины за транжирство заставляло Эллендею поспешно искать путей экономии. Она шла вдоль наших рабочих мест, выключая все лишние — как ей казалось — лампы, приговаривая при этом: «Так мы не разбогатеем».

Ранней весной 1980 года Профферы вернулись из Нью-Йорка в состоянии эйфории. Оказалось, что тамошние друзья подняли их на смех, узнав, что они до сих пор платят подоходный налог. Была проведена просветительная работа, семинар, на котором мичиганских провинциалов научили, какими способами можно оставлять дядю Сэма с носом. Профферы всё сделали по инструкциям и отметили неожиданную удачу покупкой новой шубы для Эллендеи.

Увы, то, что сходило с рук нью-йоркским интеллектуалам, укрывшимся за стеной из прожжённых адвокатов, не прошло в суровом Мичигане. Вскоре в «Ардис» пришло письмо из налогового управления, сообщавшее владельцам, что их старые и новые задолженности превысили все пределы допустимого. Если дядя Сэм не получит в течение месяца хотя бы двадцать тысяч, их дом может быть конфискован и выставлен на продажу. Наседали и типографии, долг которым перевалил за тридцать тысяч.

В издательстве настали чёрные дни. Слово «банкротство» хотя и не произносилось вслух, незримо висело за каждым разговором. Профферы почти не появлялись. Только когда у дверей подвала раздавалось урчание почтового джипа, Карл — небритый, опухший, несчастный — спускался вниз, быстро просматривал конверты и разочарованный возвращался наверх. Или звонил из кабинета и спрашивал у Тайс:

— От Вуди из Вашингтона ничего?

— Нет, ничего, — отвечала Тайс.

Вашингтонский Вуди стал последней надеждой всей маленькой команды тонущего корабля.

С друзьями Профферов, Вуди и Элеонор Роу, мы с Мариной познакомились ещё в Ленинграде, где они навещали нас на канале Грибоедова. Уже тогда они приглашали нас погостить у них в Вашингтоне. Теперь такая возможность представилась. Знаменитый Смитсоновский институт регулярно устраивал выступления новых русских эмигрантов, и весной 1980 года я был удостоен этой чести. Мой английский заметно улучшился за полтора года, и выступление прошло с успехом. Именно во время этой поездки произошло несколько знакомств, которые потом переросли в долгую дружбу: с профессором Университета Джорджа Вашингтона Еленой Александровной Якобсон; с югославским диссидентом Михайло Михайловым, просидевшим в титовской тюрьме семь лет; с профессором Джоном Глэдом — энциклопедическим знатоком истории русской эмиграции. Вообще вся поездка была окрашена радостным настроением и омрачилась только тем, что Марина упала на улице и сильно подвернула ногу.

В большом доме Вуди и Элеонор нам было очень Уютно, а семилетняя Наташа нашла отраду в дружбе с собачкой Панзи и с попугаем, постоянно вздыхавшим и печально обещавшим: “I’ll be right back” («Вернусь через минутку»).

Вуди Роу начал свою взрослую жизнь брокером на бирже, быстро преуспел и разбогател, но к тридцати годам разочаровался в своём ремесле. Глядя, с каким Увлечением друзья Профферы плавают в океане русской литературы, он решил последовать их примеру: начал изучать язык, читать запоем русские книги, а вскоре уже и писать статьи о них, а затем опубликовал в «Ардисе» два любопытных исследования набоковской прозы.

Жена его, Элеонор, тоже прошла через кризис, перевернувший всю её жизнь. Ей было за двадцать, когда у неё открылась непонятная тяжелейшая болезнь лёгких. Врачи только разводили руками. Но её мать не смирилась, нашла какую-то целительницу, использовавшую методы китайской медицины, и они стали лечить больную морскими водорослями. Болезнь отступила, и Элеонор скоро вышла замуж, родила двух вполне здоровых сыновей. Правда, питалась она исключительно сырыми овощами. Её история впервые заставила нас усомниться в непогрешимости американской медицины, и впоследствии мы всегда интересовались случаями таких «научно необъяснимых» исцелений.

Покинув гостеприимный дом супругов Роу, мы вернулись в Энн-Арбор, где застали ту же атмосферу мрачного ожидания. Не видя другого выхода, Карл в отчаянии воззвал к Вуди с просьбой о помощи. Именно поэтому он сбегал каждый день к прибытию почты. И наконец — о счастье! — конверт со спасительным чеком на двадцать тысяч прибыл.

Все вздохнули с облегчением. Но я уже понимал, что нам нельзя больше оставаться в полной зависимости от Профферов. В следующий раз добрый избавитель не объявится — и что тогда? В случае банкротства Карл останется при своей профессорской зарплате — а мы? Нужно было искать какую-то почву под ногами, какой-то островок, на который мы могли бы приземлиться в случае катастрофы. Но где? Какой?

Славистские журналы регулярно печатали объявления об открывающихся вакансиях на разных кафедрах, и я старательно посылал свои резюме по указанным адресам, хотя понимал уже, что без американской научной степени или хотя бы диплома мои шансы равны нулю. Больше того: по секрету опытные люди сообщили мне, что подобные объявления — пустая формальность, дань невыполнимым правилам equal opportunity employment («равноправия при найме на работу»), и они публикуются уже после того, как кандидат найден и вакансия заполнена.

Единственное ремесло, которое пользовалось спросом и которым мы с Мариной более или менее овладели, был набор русских текстов. Вот если бы у нас была своя наборная машина, свой композер!.. Но это «если бы» стоило столько же, сколько новый автомобиль — около десяти тысяч. Таких денег нам взять было негде.

И всё же я решил попробовать. Позвонил в фирму IBM, производившую эти композеры, и стал расспрашивать об условиях покупки в кредит. К моему изумлению, могучая фирма тут же прислала ко мне коммивояжера, который предложил вполне посильную сделку: мы платим тысячу авансом, а остальное растягивается на помесячные выплаты с очень умеренным процентом. Видимо, к тому времени рынок был насыщен, и IBM жадно хваталась за каждого нового покупателя.

Мы решили рискнуть. Подписали бумаги, наскребли требуемую тысячу, и через неделю бесценный аппарат занял почётное место на столе в нашем подвале, превращённом в рабочий кабинет. В первой половине дня, пока Наташа была в школе, на нём работала Марина, а я заступал в вечернюю смену, вернувшись из «Ардиса». Мы не брезговали никакими заказами. Кто-то хотел «издать» свои стихи в одном экземпляре. Кому-то приспичило обзавестись русской визитной карточкой для поездки в Москву. Кто-то хотел разослать русским друзьям красиво отпечатанное приглашение на свадьбу дочери. Но вскоре появились и солидные заказчики.

Штатный университет в столице Мичигана, Лансинге, Давно выпускал двуязычный журнал «Русский язык»[24]. Его главному редактору, профессору Муниру Сендичу, понравилось качество нашего набора и расценки, и он стал регулярно подбрасывать нам заказы. Работа эта была громоздкой, требовала многочисленных переходов с русского на английский и обратно, частой смены шрифтов, но мы старались на совесть.

Другим постоянным заказчиком стало небольшое издательство в Новой Англии, основанное известным диссидентом Валерием Чалидзе в 1975 году. Оно регулярно выпускало альманахи «Хроника текущих событий», «СССР: внутренние противоречия», опубликовало подлинные воспоминания Хрущёва, скопированные прямо с магнитофонной ленты, репринт русского издания книги Кьеркегора «Или-или», книгу самого издателя о Сталине «Победитель коммунизма» и другие.

По своим взглядам Чалидзе был близок к либерально-конституционному крылу диссидентского движения, так что статьи, присылаемые им для набора, не вызывали у меня серьёзных возражений. Трудность отношений с ним заключалась в другом: он звонил каждый день по нескольку раз и спрашивал, как подвигается работа, сделано ли то-то и то-то, и если не сделано, то почему. Оплата наших трудов шла по затраченным часам, и сверхчестная Марина вычитала из счёта даже те минуты, которые она тратила на чистку зубов. Снимая телефонную трубку, я старался оставаться в рамках холодной вежливости, но чувствительный Чалидзе слышал поскрипывание зубов в моих репликах и страдал.

— Игорь, — сказал он наконец, — почему, звоня вам, я каждый раз испытываю тягостное неприятное чувство? Этого не должно быть. Мне казалось, если я нанял печатника...

— Вот-вот, Валерий, в этом всё дело! Слово «нанял» не отражает ситуацию правильно. Вы не наняли нас, а дали заказ независимому предпринимателю на определённых условиях, как даёте заказ на ремонт автомобиля или пошив костюма. У нас много других заказчиков, и только мы можем решать, как распределять рабочее время между ними.

В другой раз, в телефонном разговоре о политике, он обронил аргумент, слегка меня ошарашивший: «Если всё делать по закону, — уверенно заявил он, — человеку ведь и совесть не нужна». «Ну что ж, какой талантливый человек не любит время от времени щегольнуть парадоксом?» — уговаривал я себя. На пятом десятке я научился смиряться с этим, и наши деловые отношения продолжались.

Было ещё маленькое русское издательство «Заря» в Канаде. Его владелец, Сергей Александрович Зауэр, интеллигентный и старомодный отпрыск первой волны, росший в Югославии, предпочитал приезжать к нам из Торонто на автомобиле, чтобы не терять времени на почтовые пересылки материалов. Входя в дом, обязательно снимал обувь и двадцать раз извинялся за беспокойство. Расплачивался он аккуратно, книги выпускал достойные, но, к сожалению, большого коммерческого успеха его издательство не имело.

Для Марины главным заказчиком с самого начала оставался «Ардис». Вскоре и я стал увозить часть наборной работы домой. Проффера это устраивало, потому что мой композер в издательстве освобождался и на нём мог работать кто-то другой. Постепенно эта практика сделалась рутинной, и мы решили изменить характер наших деловых отношений. Моя рабочая неделя сокращалась с сорока часов до двадцати, и, соответственно, вдвое уменьшалась зарплата. «Ардис» давал заказы на наборную работу новорожденной фирме «Эрмитаж», а Ефимов приезжал в издательство исключительно для того, чтобы заниматься редактурой и корректорской вычиткой русских текстов. Уезжал я обычно в час дня, когда Профферы ещё не появлялись. Казалось, всех это устраивало.

Осенью 1980 года я, наконец, получил из типографии плод своих полуночных трудов: свежеотпечатанную «Практическую метафизику». Сейчас-то я понимаю, что это издание должно было казаться американцам верхом полиграфического убожества: в нём не было указателя имён, система сносок нарушала все принятые стандарты, библиография была выстроена не по алфавиту, а по порядку упоминания источников в тексте. Конечно, тот факт, что книга была издана за мой счёт, несколько отравлял удовольствие. Но я утешал себя тем, что так же издавали свои труды Сведенборг, Кьеркегор, Шопенгауэр, Пруст и многие другие.

Книга вызвала определённый интерес в эмигрантской среде. Вскоре на неё появились положительные рецензии. Марк Поповский смело заявил, что «таких книг в мире не появлялось уже лет сто». Сергей Левицкий назвал свою статью «Новое слово в философии», но — словно спохватившись — добавил в конце названия вопросительный знак[25]. Однако больше всего меня обрадовало письмо от молодого грузинского философа и писателя Нодара Джина: «“Практическая метафизика” представляется мне самой значительной книгой из всего, что пришлось прочесть за довольно долгий срок... Она — как возвращение к тому величественному и милому разуму и душе прошлому, о котором каждый из нас, увы, знает только понаслышке... как возвращение-очищение... к подлинной философии».

Книга стояла в каталоге «Ардиса», на неё начали поступать заказы. С продажи я получал определённый процент, что помогало в какой-то мере гасить мою задолженность типографии. Паковать собственную книгу и наклеивать на конверты ярлычки с адресами — Лондон, Париж, Мюнхен, Монреаль, Иерусалим, Токио — какая работа могла быть приятнее! В какой-то момент мне начало казаться, что все недоразумения и конфликты с «Ардисом» позади, что Проффер примирился с моим существованием у него под боком. Увы, очень скоро я понял, что недооценил вполне меру его затаённой неприязни.

В начале 1980 года группе русских журналистов в Нью-Йорке удалось создать газету, которую они назвали «Новый американец». Главным редактором стал Сергей Довлатов, активное участие приняли Пётр Вайль, Александр Генис, Борис Меттер, Алексей Орлов, Григорий Рыскин. С первых же номеров газета вызвала огромный интерес среди эмигрантов третьей волны. Довлатов писал мне в письме от 10 февраля:

«Дорогой Игорь! Пишу в некотором беспамятстве. Газета вышла. Продаётся в неожиданном темпе. В пятницу утром — 4500. Мы заказали ещё две тысячи. И сразу же продали. Обстановка прямо сенсационная. Из всех русских мест звонят: “Привезите хоть сто экземпляров. А то разнесут магазин”. Я не выдумываю».

С «Ардисом» у газеты быстро установились активные деловые отношения. По поручению и с согласия Профферов я посылал им отрывки из готовившихся у нас книг, они печатали их и, в качестве гонорара, помещали рекламу издательства. Кроме того, «Новый американец» пытался вести книжную торговлю по почте и для этой цели заказывал книги «Ардиса» для перепродажи. Наша с Довлатовым переписка за 1980 год переполнена денежными расчётами и деловыми обсуждениями: что, когда и в каком объёме печатать в газете.

Печатала газета и рекламу созданной нами наборной фирмы «Эрмитаж». На неё начали откликаться потенциальные заказчики из Нью-Йорка и других городов. Увы, когда они понимали, что мы предлагаем только набор, а не полное изготовление-издание книги, деловые переговоры обрывались. Платить отдельно за набор, а потом искать где-то издателя — это казалось людям слишком громоздким и ненадёжным.

Вспоминаю, что именно в телефонных переговорах с Довлатовым мелькнуло впервые это сочетание слов: «Русская литература в эмиграции. Конференция, организованная Университетом Южной Калифорнии». Да, вот так. Нашлись в Америке люди, способные ценить Русских писателей-эмигрантов. В рекламной брошюре сообщалось, что конференцию, намеченную на май 1981 года, финансировали Национальный гуманитарный Фонд США, Фонд Рокфеллера, Фонд Форда, кафедры Различных университетов.

Карл — один из устроителей. Неужели он вам ещё ничего не сказал? — удивлялся Довлатов. — Среди участников, я знаю, будет народ не только из Америки, но также из Европы, Израиля, Канады. Всем оплачивают дорогу и три дня пребывания там. Странно, что вам ещё не сообщили.

Я постарался скрыть удивление и досаду. В конце концов, мы с Профферами встречались довольно редко, они могли и забыть. Но недели шли за неделями, мы встречались, обсуждали дела. О конференции — ни слова.

«Чего он хочет? — ломал я голову. — Чтобы я узнал на стороне и попросился? Поскрёбся в дверь? А он бы сделал вид, что забыл о таком пустяке? Или что приглашения не от него зависят?»

Всё прояснилось, когда я получил конверт из Университета Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Нет, это не было приглашение. Это было письмо от сотрудницы кафедры славистики Ольги Матич. В нём она сообщала, что обращается ко мне по совету профессора Проффера. Он известил её, что мистер Ефимов хорошо знаком с литературной средой российской эмиграции и может порекомендовать ей талантливых писателей и поэтов, не получивших до сих пор приглашения на конференцию.

Я сидел над этим письмом и пытался вообразить, какие чувства должны были играть в душе профессора Проффера, когда он сочинял этот хитрый кошачий ход над норкой маленькой эмигрантской мышки. Ждал ли он, что я унижусь и сам попрошу профессора Матич включить меня в список приглашённых? Или что приду к нему просить о том же? Рядом на столе лежал каталог издательства «Ардис» на 1980—1981 годы, разосланный уже на тысячи адресов. В нём фигурировали четыре книги Игоря Ефимова: уже изданные «Метаполитика» и «Практическая метафизика», запланированный роман «Как одна плоть» и включённая в раздел «Книги других издательств» — «Без буржуев». Обложку каталога украшали семейные фотографии Профферов и Ефимовых, гуляющих с детьми по улицам Энн-Арбора. Почему же профессор Проффер не включил своего сотрудника в число приглашённых? Ну, наверное, он не считает его достаточно талантливым, чтобы быть удостоенным такой чести.

В письме от 14 января 1981 года Довлатов писал: «Игорь, мне кажется, Вы огорчились, что Вам не сообщили о конференции. Я хочу только сказать, что в механизме этого дела — сплошной хаос, произвол и бардак. Знаете, как я попал в приглашённые? Здесь был ничтожный юморист Д. Попросил дать ему бесплатную рекламу. И сказал: “Я могу устроить, чтобы вас (то есть — меня, Довлатова) пригласили в Калифорнию”. Я сказал: “У меня нет времени”. Но рекламу ему дал. Не ради Калифорнии, а из жалости... И вдруг приходят документы. Так что это делается, как в Союзе. Кто-то кому-то позвонил — и всё».

Скорее всего, в моём случае кто-то кому-то должен был позвонить, чтобы не включали в список. Но я, видимо, опять разочаровал своего босса. На конференцию проситься не стал и ни разу не упомянул её в наших разговорах. Однако для себя решил твёрдо: «Пора бежать. Насильно мил не будешь. Пора, пора бежать, парень». Я написал Профферам письмо, оставшееся неотправленным. Там были такие строчки:

«Карл и Эллендея!.. Я понимаю, что можно получать удовольствие от причинения неприятным людям неприятных эмоций, понимаю, что, наверное, попал уже в эту категорию. Одно непонятно: какое удовольствие оскорблять человека, который вам так многим обязан, который зависит от вас до такой степени, что наверняка не сможет пикнуть в ответ? Но вот что мне пришло в голову: может быть, вы, из-за моей сдержанности, думаете, что все прежние обиды не достигали цели, и хотите пробить мою “толстокожесть”? Поверьте — они вполне достигали — я просто старался не показывать виду. И то, что мне не отвечали неделями на жизненно важные для меня вопросы, и то, что другие книги уходят в печать раньше моей — объявленной и обещанной, и то, Что о конференции в Калифорнии я узнал на стороне, и много-много другого — всё это вполне достигало цели и причиняло боль».

Так совпало, что первые месяцы 1981 года оказались заполнены тяжелейшим противоборством «Ардиса» с Верой Евсеевной Набоковой. В своё время она разрешила издательству опубликовать по-русски роман её покойного мужа «Бледный огонь». Перевод, сделанный Алексеем Цветковым, вызвал у неё множество возражений, и она испещрила рукопись сотнями замечаний и исправлений. Цветков отказывался принять большинство из них. Карл попросил меня быть арбитром в их споре.

Прочитав рукопись, я вынужден был в девяти случаях из десяти брать сторону Цветкова. Если у него было написано «он сидел в кресле», она зачёркивала «в» и вписывала «на» — «на кресле»; вместо «подбросил шляпу в воздух» писала «на воздух»; правильный перевод английского sea horse — «морской конёк» — заменяла на бессмысленного «морского коня»; «профессор принимал экзамен» — вместо «принимал» писала «давал» и так далее. Было ясно, что за шестьдесят лет изгнания она утратила связь с родным языком, но, в отличие от самого Набокова, переставшего писать по-русски, воображала себя верховным судьёй в вопросах грамотности и стиля.

Всё же я пытался действовать с крайней осторожностью. Написал ей письмо с искренними восхвалениями романа:

«Вышло так, что я в своё время не прочёл “Бледный огонь” по-английски, поэтому в моём лице Вы имеете первого русского читателя этой книги. Думаю, что все исправления, которые Вы вынуждены делать в переводе, оседают в Вашей душе чувством горечи и раздражения... Но, со своей стороны, хочу засвидетельствовать перед Вами, что тот текст, который ложится сейчас на бумагу, если и не полностью, то в очень большой степени доносит очарование романа, завораживает, пленяет, и вся неповторимо изящная постройка, вся щемящая драма этой изломанной души, с её снобизмом и безответной последней влюблённостью в красоту — мира, плоти, цветка, поэмы, поэзии — вызывает сильный сердечный отклик. Я уверен, что труды наши не пропадут даром и русский читатель получит замечательный подарок».

При этом деликатно касался загадок использования русских предлогов. Да, по необъяснимым причудам грамматики, «он сидел на скамье, на стуле, на кровати, на диване», но, когда доходит до «кресла», он почему-то оказывается «в кресле». Да, «башня взлетит на воздух», но шляпу почему-то подбросят «в воздух». Вспомним: «Кричали женщины ура и в воздух чепчики бросали». «Хорошо, — писала в ответ госпожа Набокова, — Грибоедовым вы меня победили. Но в остальном — не уступлю».

Параллельно началась работа над изданием по-русски и романа «Пнин». Перевод, сделанный недавним эмигрантом, профессором Геннадием Барабтарло, в общем произвёл благоприятное впечатление на сестру и вдову Набокова, но и здесь Вера Евсеевна предвидела множество трудностей. Как перевести смешные искажения английского языка, делаемые Пниным? Она была категорически против того, чтобы герой изъяснялся на неправильном русском. Нет, пусть его речь будет чистой, а в скобках можно давать искажённый английский оригинал.

Мне предстояло набирать этот роман. Дополнительная трудность состояла в том, что переводчик Барабтарло был страстным поклонником дореволюционной русской культуры и не признавал новых правил русской грамматики. Сборник своих стихов он опубликовал впоследствии в России с «ятями» и «ерами», так же пишет и письма и отвечает (только письменно!) на вопросы корреспондентов, берущих у него интервью. То есть он принял для себя то правописание, которым пользовался Сирин, и сбить его с этой позиции невозможно.

Мои попытки редакторского вмешательства гневно отвергались либо переводчиком, либо Набоковой, либо обоими. Что касается «Бледного огня», то работа над ним просто зашла в тупик. Карл, не смевший ни в чём перечить вдове своего кумира, не без удовольствия передал мне её письмо, в котором мои поправки — а вернее восстановление текста Цветкова — были названы идиотскими. В ответ на это я написал ему:

«Веру Евсеевну от души жаль. Я всё же не думал, что ее горечь и озлобление дошли до такой степени. Болезнь, одиночество, нереализованные творческие амбиции... Её конфликт с Цветковым был действительно нелёгким — столкнулись два разных эстетических подхода. Со мной никакой сложности нет: я вмешивался только там, где предложенный ею перевод звучал бессмысленно или где был использован оборот, неприемлемый в современном русском языке».

На титульном листе ардисовского издания «Бледного огня» написано: «Перевод Веры Набоковой». Двухлетний труд Алексея Цветкова пропал даром. Роман «Пнин» вышел в переводе Барабтарло и Набоковой. Впоследствии в России, к столетию со дня рождения писателя, был выпущен его пятитомник, в котором «Пнин» и «Бледное пламя» (так в этом издании) даны в переводе Сергея Ильина[26]. Но в 2010-м «Азбука» переиздала перевод Веры Набоковой. Имя Цветкова опять не упомянуто.

Да, «подставь правую щёку, когда тебя ударили в левую» — высокий призыв. Но там же, в Евангелии, Христос говорит: «Много званых, но мало избранных». На «избранного» я не потянул, правую щёку подставить не сумел. Кроме того, никак не мог ощутить свою семью, своих «домашних» — врагами. Мне надо было спасать себя и их — это сделалось главной задачей. И виделся единственный путь: превратить наше наборное дело в полноценное русское издательство.

В начале марта 1981 года я разослал письма знакомым писателям-эмигрантам, извещая их о своём намерении, приглашая присылать рукописи в новое издательство. Многие откликнулись, издательский портфель стал быстро наполняться. К маю мы смогли выпустить первый каталог, в котором объявляли о девяти запланированных книгах. Среди них были: сборник пьес Василия Аксёнова, роман Георгия Владимова «Три минуты молчания» (без цензурных изъятий, сделанных в советском издании), сборники рассказов Руфи Зерновой и Ильи Суслова. Список открывало имя Сергея Аверинцева — я давно мечтал издать под одной обложкой репринты его статей, печатавшихся в журнале «Вопросы литературы» в 1960-е годы. Он был единственным нашим автором, жившим в тот момент в России, но я полагал, что перепечатка на Западе материалов, одобренных советской цензурой, не может представлять никакой опасности для него.

В коротком предисловии к каталогу говорилось:

«Четверть века назад стена, разделившая русскую литературу в 1917 году на две части, дала первую трещину. С тех пор процесс разрушения этой стены шёл необратимо. Советская цензура не может уже больше никого приговорить к литературному небытию — рукописи и авторы получили возможность ускользать от неё на Запад. Русский читатель в России не обречён теперь довольствоваться подцензурным оскоплённым творчеством — почти любая книга, изданная на Западе, любой журнал прорываются обратно в Россию... Русская литература последней четверти века — вот главная сфера деятельности нового издательства “Эрмитаж”. Участие в процессе разрушения разделяющей стены — главная устремлённость. Поэтому в ближайшие годы мы планируем печатать романы и поэмы, литературоведческие сборники и философские исследования, пьесы и мемуары, написанные в после -сталинскую эпоху русскими авторами, живущими как по эту сторону границы, так и по ту».

Адреса главных магазинов русской книги были собраны мною ещё в Вене, адреса главных американских библиотек мы без труда нашли в специальных справочниках. Наш каталог представлял собой просто рекламную листовку, без труда влезавшую в стандартный конверт, поэтому рассылка нескольких сотен экземпляров обошлась не очень дорого. И какое это было счастье — получить в конце апреля первые заказы!

Самым крупным покупателем русских книг была нью-йоркская организация «Международный книгообмен» (International Book Exchange), занимавшаяся засылкой зарубежных изданий в Россию. Ведавшая закупкой Вероника Штейн знала меня ещё по публикациям в «Гранях» и «Посеве» и сразу протянула руку помощи. Вскоре пришли и заказы из «Руссики», из мюнхенского «Нейманиса», из парижского Le Livre russe, из японского Nisso-Tosho. Оставалось только спешить с набором обещанных книг, с подготовкой макетов, с отправкой их в типографию.

Между тем в Лос-Анджелесе открылась конференция русских писателей в эмиграции. Профферы уехали на неё, «забыв» объяснить мне, куда они едут. Довлатов впоследствии забавно описал происходившее там в повести «Филиал». Имена участников спрятал за прозрачными псевдонимами: Владимир Максимов — Большаков, Андрей Синявский — Беляков, Виктор Некрасов — Панаев, Наум Коржавин — Ковригин. Только Эдуард Савенко был оставлен под своим собственным псевдонимом — Лимонов. Вот как в «Филиале» описана одна из дискуссий:

«Каждому участнику было предоставлено семь минут. Наступила очередь Ковригина. Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова. Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций. Наконец ему сказали:

— Время истекло.

— Я ещё не закончил.

Тут вмешался аморальный Лимонов:

— В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич. А тут извольте следовать регламенту.

Все закричали:

— Не обижайте Ковригина! Он такой ранимый!

— Время истекло, — повторил модератор.

Ковригин не уходил.

Тогда Лимонов обратился к модератору:

— Мне тоже полагается время?

— Естественно. Семь минут.

— Могу я предоставить это время Рувиму Ковригину?

— Это ваше право.

И Ковригин ещё семь минут проклинал Лимонова. Причём теперь уже за его счёт».

А в письмо ко мне от 4 июня Довлатов вставил такую шаржевую зарисовку:

«На одном из банкетов в Калифорнии Бобышев сидел рядом с Алешковским. Тот изъяснялся в обычной красочной манере. Дима сказал:

— Ругаясь матом, вы оскверняете Богородицу.

Алешковский рассердился и закричал:

— Трах-та-ра-рах тебя вместе с богородицей!

На что Дима сдержанно ответил:

— Оскверняя же Богородицу, вы оскверняете Россию.

На что Алешковский ещё громче заорал:

— Россию — тем более трах-та-ра-рах!

В такой академической обстановке проходила конференция».

К моему изумлению, Карл Проффер тоже решил по возвращении рассказать мне о конференции, приглашения на которую я не был удостоен. Он спустился из своего кабинета к нам, уселся рядом с моим столом и два часа, в самой благодушной и дружелюбной манере, описывал мне участников, пересказывал их речи и реплики, советовался о том, кого из них стоило бы привлечь к сотрудничеству с «Ардисом», перечислял тех, кто спрашивал обо мне и передавал привет. На вопросы: «А почему Игорь не приехал?» — он отвечал: «Видимо, не смог».

Я ничуть не сердился на это лицедейство, расспрашивал его с интересом, никак не показывал, что у меня тоже для него заготовлен сюрприз. Этот сюрприз я, уезжая домой, положил на стол в его кабинете — конверт с каталогом «Эрмитажа» и письмом от нас с Мариной:

«5.16.81. Привет вам, Карл и Эллендея! Хотите верьте — хотите нет, но мы, начиная эту затею с собственной Фирмой, действительно не предполагали, что жизнь так быстро станет подталкивать нас в сторону превращения в издательство. Но что было делать? Люди не хотели давать нам заказы, если мы не брали на себя и всю остальную работу по выпуску книги и дальнейшему её распространению. Значит, пришлось разворачивать и печатание, и рекламно-торговую часть, и всё остальное.

Мы очень надеемся, что вы нас не проклянёте за это, не рассердитесь, не назовёте “змеёй, пригретой на груди”. Ведь никакой серьёзной конкуренции мы вам не составляем. Все лучшие рукописи, как и прежде, будут поступать сначала к вам — и благодаря авторитету “Ардиса”, и благодаря тому, что вы можете финансировать их издание. Карл много раз выражал даже удовольствие, когда видел вещь, отвергнутую “Ардисом”, напечатанной в другом месте. Он даже высказывал убеждение, что почти все русские книги — убыточны. Я с этим не согласен, думаю, что небольшой доход с них можно получать (достаточный для наших запросов), но, конечно, он не сравним с тем, что приносят “Ардису” английские издания в твёрдых обложках.

Какой бы ни была ваша реакция (презрительной, возмущённой или снисходительно-одобрительной, как к неопытным щенкам), хотелось бы, чтобы она была выражена прямо, не растворена в тягостном затяжном молчании.

Какой бы ни была ваша реакция, мы никогда не забудем, что именно благодаря вам мы были избавлены от тягостной неопределённости даже в первые месяцы эмигрантского пути, что это вы поддерживали нас и направляли наши первые шаги в Америке, что это у вас научились мы книгоизготовительному ремеслу.

Всего вам успешного, доброго и процветающего,

Игорь, Марина».

Мы погрузились в тревожное ожидание ответа. Марина была уверена, что меня уволят. Я говорил, что не решатся выбросить на улицу человека с семьёй из пяти женщин (моя мать к тому времени уже присоединилась к нам). Ответ пришёл на третий день. Он начинался фразой:

«Настоящим письмом Вы уведомляетесь, что с 1 июня 1981 года Вы освобождаетесь от обязанностей редактора в издательстве “Ардис”».

Снова и снова я хочу отдать должное Профферам: условия разрыва, предложенные ими, были щедрыми, обеспечивали нас заказами на наборные работы для «Ардиса», давали возможность первое время продержаться на плаву. Но, конечно, не одна щедрость и доброта двигали ими. Летом 1981 года в Америке им просто не удалось бы найти фирму, которая могла бы выполнить нужный им объём русского набора в такие сроки, за такую цену и такого качества, как в «Эрмитаже». Звериные законы рыночной конкуренции вдруг обернулись для нас хорошей защитой.

Однако личные отношения были порваны бесповоротно. Осенью, оказавшись в Нью-Йорке, мы навестили Бродского. Сидели в крошечном садике за его домом на Мортон-стрит, и он сказал с усмешкой:

— Неделю назад на этих же стульях сидели Профферы. Вы можете себе представить, что они про вас рассказывали.

Каким-то своим чутьём, натренированным на близкую опасность, тревожную ситуацию угадала и бабушка Марины, Олимпиада Николаевна. Она выбрала минуту, когда мы оказались наедине, и стала уговаривать меня помириться с Карлом:

— Ты повинись перед ним, уступи, — говорила она. — Он ведь какой человек полновластный. Подумай о нас — что с нами-то будет.

Но у меня страха перед будущим не было. Пользуясь тем, что моя мать теперь могла присмотреть за Олимпиадой Николаевной, мы с Мариной и Наташей уехали на весь июль в отпуск. На две недели у меня была путёвка в писательскую колонию Макдауэлл в Нью-Хэмпшире, где гостям предоставлялся отдельный коттедж посреди леса и трёхразовое питание в клубе-ресторане. Марина с Наташей это время проводили у Штернов в Массачусетсе, а потом мы вместе поехали смотреть Ниагарский водопад. В какой-то момент навестили Алешковских в Коннектикуте.

Подъезжаем к дому, выходим из машины. Голый по пояс хозяин появляется на крыльце.

— Здравствуйте, Юз, — говорит Марина.

— Ой, только без этих ваших петербургских штучек, — отвечает Алешковский.

Вечером, закончив пир, сидим за столом, судачим о литературе и политике. Алешковский всех низвергает и поносит, я — пыхтя — пытаюсь заступаться. Юз покладисто объясняет:

— Ты пойми, мне просто нравится так говорить: «Черчилль и Рузвельт — говно! Продали в Ялте Сталину Польшу». Ведь красиво звучит, а? «Черчилль и Рузвельт — говно».

В «Ардисе» у Алешковского уже вышли две книги, третья буксовала. Я предлагал ему, в случае отказа, издать «Синий платочек» у нас. Но его не устраивала плата: 10% с каждого проданного экземпляра.

— Нет, — говорил он, — мы этот ваш десятипроцентный заговор похерим.

Заговоры мерещились ему всюду. «Знаю, в Германии мои книги Копелев, гад, тормозит. А вот кто во Франции — ещё не узнал». Впоследствии, когда выяснилось, что и десять процентов с продажи русских книг мало кто мог платить, семье Алешковских долгие годы пришлось жить на зарплату жены Ирины, получившей преподавательскую работу в колледже.

К зиме 1981—1982 года мы уже видели, что недостатка в авторах у «Эрмитажа» не будет. Новый каталог пришлось изготавливать не в виде листовки, а в виде небольшой брошюрки: двадцать шесть книг «Эрмитажа» плюс двадцать книг других издательств, перепродававшихся нами без скидки. В списке мелькали довольно заметные имена.

Эрнст Неизвестный предоставил нам свой трактат «О синтезе в искусстве», на русском и английском, сопровождавшийся большим количеством его гравюр и рисунков.

Сергей Довлатов обещал к маю закончить книгу о своей лагерной службе («Зона»).

Интересную рукопись о скульпторе Антокольском прислал из Чикаго Феликс Аранович.

Знаменитый телепат Вольф Мессинг был увлекательно описан в воспоминаниях его многолетней подруги, Татьяны Лунгиной.

Имена Ростроповича, Вишневской, Владимира Максимова, Бродского и других всплывали в сборнике интервью с ними, подготовленном Беллой Езерской.

Ученик Гольденвейзера, известный пианист Дмитрий Паперно, прислал свои мемуары.

Сборник смешных четверостиший Игоря Губермана, сидевшего тогда в лагере, переслал нам его друг, Юлий Китаевич.

Включены были в каталог и первые две книги на английском: сборник рассказов Бунина в переводах Роберта Бови и небольшой роман профессора Пола Дебрецени, действие которого разворачивалось на фоне международной литературной конференции «В защиту культуры», проходившей в Париже в июне 1935 года. Работа накатывала в таких объёмах, что мы даже вынуждены были нанять помощницу и обучить её наборному делу.

Свой новый роман «Архивы Страшного суда» я тоже рассчитывал закончить к маю 1982-го. Он был опубликован Виктором Перельманом в летних номерах журнала «Время и мы», и это позволило мне не делать набор для книжного издания: я просто соорудил макет для типографии из разрезанных журнальных страниц. На книгу было много положительных откликов, Би-би-си прочла его на Россию целиком. Роберт Бови был так увлечён этим романом, что тут же засел за перевод.

В общем, новоиспечённые предприниматели были полны энергии и оптимизма. Ноги нащупали твёрдое дно, голова поднялась над поверхностью воды. Теперь предстояло расширять отвоёванный плацдарм.

В своё время много писалось и говорилось о непреодолимых конфликтах между представителями трёх волн русской эмиграции. Возможно, они имели место, но мы с Мариной не сталкивались с прямой враждебностью со стороны эмигрантов, прибывших на Запад раньше нас. И среди наших друзей в Америке, и среди авторов «Эрмитажа» были представители всех трёх волн. Андрей Седых, начинавший свою журналистскую карьеру ещё во Франции 1920-х, охотно печатал новых эмигрантов в своей газете «Новое русское слово», принимал их на работу. Другой представитель первой волны, Роман Гуль, тоже открывал для нас страницы своего «Нового журнала». И наоборот, в нашей третьей волне нашлось достаточно людей, которых мы старались избегать всеми способами и увёртками, которые сделались нашими врагами и даже мучителями.

В каталогах «Эрмитажа» за 1981 — 1986 годы первая волна была представлена книгами Александра Давыдова, Владимира Виссона, Николая Полторацкого, Зинаиды Жемчужной, Ростислава Плетнёва, Николая Ульянова, Елены Якобсон, не говоря уже о классиках — Бунине, Мережковском, Георгии Иванове. Представителей второй волны было меньше, но зато с двумя из них мы сдружились семейно: с поэтом Иваном Елагиным и прозаиком Леонидом Ржевским. Доминировала, конечно, третья волна и авторы, жившие в России: Сергей Аверинцев, Игорь Губерман, Михаил Ерёмин, Ирина Ратушинская, Соломон Шульман, а также те, кого мы включили в антологию «Избранные рассказы шестидесятых» (1984).

Поток присылаемых нам рукописей распадался на три неравных разряда.

Первый — талантливые, или познавательно интересные, или научные книги и учебники, выполненные на хорошем уровне, которые мы были готовы издать под маркой «Эрмитажа» либо за свой счёт, либо распределив расходы между нами и автором. У многих университетов, не имевших своего издательства, существовали фонды для поддержки публикаций своих профессоров. Этот источник был использован для финансирования многих литературоведческих трудов.

Второй разряд — рукописи слабенькие, требовавшие серьёзной редакторской правки, которые мы были готовы изготовить за деньги, с тем чтобы отдать весь тираж автору для самостоятельного распространения. Для таких мы открыли специальный филиал, который назвали «Перспектива». Всё же под этой маркой вышло несколько книг, имевших спрос. Пример — «История русской литературы двадцатого века», написанная Ростиславом Плетнёвым. Автор, представитель первой волны, рос и получал образование в Чехословакии. Его русский язык порой звучал как неловкий перевод с иностранного. Но он так покладисто принял нашу редактуру, что, в конце концов, издание получилось вполне пристойным, и многие профессора рекомендовали книгу своим студентам.

Третий разряд — безнадёжная графомания, которую ни исправить, ни улучшить не было никакой возможности. Эти отсылались назад с вежливым отказом.

И во всех трёх разрядах могли вспыхнуть затяжные конфликты с авторами, отнимавшие силы, время, нервы.

Например, пожизненный профессор штатного университета в Лансинге (Мичиган) Александр Дынник (вторая волна) никак не мог понять, почему мы отказывались издать его книгу о русской литературе даже под маркой «Перспективы», притом что он был готов полностью оплатить издание. Его профессорская карьера началась в начале холодной войны, когда нехватка преподавателей русского языка заставляла университеты брать кого угодно прямо из лагерей для перемещённых лиц. «Кроме большой силы характера, Герман обладал также секретом трёх карт», — писал профессор Дынник. «С годами пушкинский эрос проникается логосом и обретает устойчивость и внутренний свет». «Вид физических достоинств Одинцовой смутил Базарова». В его рукописи я подчёркивал фразу «Его язык отличался богатством слов» и писал на полях: «Так нельзя сказать». Он исправлял: «Его язык отличался богатством языка». И снова: «Печорин считал это сильной слабостью своего организма».

С дамой по имени Тамара Майская (третья волна) мы поначалу договорились об изготовлении сборника её пьес под маркой «Перспективы». Но посреди работы она вдруг стала требовать, чтобы книга была издана под маркой «Эрмитажа». Мы не могли включить в свой каталог пьесы, в которых чуть не на каждой странице встречались перлы вроде: «как подкошенная, откинув вперёд грудь, она падает на руки учителя»; «Александр делает утвердительный знак голосом»; «остальные с гиком выходят из класса». Убедившись, что её требования в письмах не достигают цели, Майская принялась звонить чуть не каждый день и честно предупреждала: «Игорь Маркович, сядьте покрепче на стул. Потому что я вам сейчас такой скандал закачу — на ногах не устоите». И закатывала. Но книга её у нас так и не вышла.

Не только от авторов, но и от читателей-покупателей можно было ждать всяких сюрпризов.

На очередной славистской конференции арендуем за немалые деньги выставочный стол, раскладываем книги Для продажи, каталоги. Проходят американцы, листают наши издания, восхищаются, покупают.

— Какие хорошие книги вы издаёте! Какие вы молодцы! и учебники, и литературоведение... Поразительно — как вы выживаете? Вы нам очень нужны — держитесь!

Проходят русские, услыхавшие, что здесь продают книги со скидкой. Немолодой господин, с презрительно выпяченной губой, берёт со стола предмет нашей гордости — только что выпущенную повесть Фридриха Горенштейна «Искупление».

— Что? Восемь пятьдесят за книжонку в полтораста страниц? Да я вчера американский роман в пятьсот страниц купил за пять долларов. И не стыдно драть такие деньги со своего брата-эмигранта? Рвачи! Там на нас наживались и здесь хотят.

Тёртый калач, знает жизнь, видит всех насквозь. Помнит, какая малина была писателям в России: свои дома отдыха, специальные клубы и поликлиники, рестораны и дачи. Наверное, и здесь сумели устроиться, наверное, и здесь сосут кровь из простого человека.

Интеллигентного вида покупательница листает книгу Марка Поповского «Дело академика Вавилова» с предисловием Андрея Сахарова. Уже полезла за кошельком, но приятельница хватает её за руку:

— Ты что?! Эта книга уже есть в нашей библиотеке, я для тебя возьму. Нечего деньгами швыряться.

Подходит эмигрантка третьей волны, сумевшая устроиться на работу в отдел закупки в библиотеке провинциального университета.

— Надя, — говорю я, — давно хотел спросить вас: ваша библиотека покупает наши книги не прямо у нас, а через посредника. Почему?

— Так нам удобнее осуществлять компьютеризацию. А компьютеры экономят наш труд.

— Какой же труд здесь экономится? Вы ведь всё равно должны открыть наш каталог и просмотреть его, чтобы выбрать нужные вам книги. Какая разница после этого — пошлёте вы заказ нам или посреднику?

— А вам какая разница?

— Огромная! Посреднику мы отдаём сорок процентов скидки.

— Ну, это уж не наше дело.

— Надя, это поветрие идёт сейчас по всем библиотекам. Мы ежегодно тратим на выпуск и рассылку каталога пять тысяч долларов. Вы пользуетесь информацией о наших книгах из этого каталога, пользуетесь нашим трудом, а деньги отдаёте посреднику. Справедливо ли это?

— Так нам удобнее.

— Но мы не продержимся при таких условиях продажи.

— Не продержитесь — значит разоритесь. Только и делов. Вы попали в мир капитализма, вот и выкручивайтесь как знаете.

Говорить дальше бессмысленно. Законы капитализма мы знаем гораздо лучше неё — она-то всё ещё в мире социализма, на университетском окладе. Всё же я продолжал взывать к русскому читателю, писал статьи. Объяснял, что себестоимость американской книги, выпускаемой тиражом сто тысяч экземпляров, будет всегда в десять раз меньше себестоимости русской при её тираже хорошо если одна тысяча. Поэтому и продажную цену американцы могут назначать ниже наших. Не помогало.

Василий Аксёнов любил говорить, что для спасения русской литературы за рубежом хватило бы суммы, равной стоимости крыла бомбардировщика Би-1. Но так как никто не собирался ради нас отламывать от бомбардировщика это мифическое крыло, надеяться мы могли только на себя.

Позиция тотального скепсиса и недоверия всем и вся была так похожа на мудрость, что многие в эмиграции выбирали именно её. Обращается к нам новый автор, предлагает рукопись своих воспоминаний. Оказывается, в России он был музыкальным директором в театре Аркадия Райкина.

— Да, это может быть интересно — присылайте.

— Как же я могу прислать, — возражает автор мягким интеллигентным голосом. — Ведь вы можете украсть мои воспоминания и опубликовать их под своей фамилией.

— Что же вы предлагаете? Как иначе я могу ознакомиться с текстом и понять, подходит нам книга или нет?

— Можно я приеду сам и привезу?

— Пожалуйста.

Приезжает с женой. Мы устраиваем чай с печеньем и вареньем, сидим, мило беседуем, вспоминаем Ленинград, вспоминаем райкинские спектакли. («Суворовские чудо-богатыри катятся с горы на чём? На всём!») После часовой беседы расслабившийся автор говорит:

— А теперь расскажите мне подробно, как я могу узнать — быть уверен, — что вы меня не обманываете?

Что я мог ответить на это? Поклясться на могиле отца и матери? Но могилы отца, расстрелянного в 1937 году, я не знал, мать была жива и сидела с Наташей в своей квартирке неподалёку от нас. Пришлось мне честно сознаться, глядя ему в глаза:

— Если я захочу вас обмануть, то обману так, что вы об этом никогда не узнаете.

Разочарованный автор удалился, увозя свою бесценную рукопись. Впоследствии он издал её сам, но большого резонанса она не имела.

В почтовом ящике тоже часто обнаруживались неприятные сюрпризы. Один бывший автор прислал проклятья на пятнадцати рукописных страницах только за то, что я в письме назвал его г. Шерман, а не Александр Исакович, как бывало пять лет назад. (А я просто забыл имя-отчество.) Приведены были три варианта писем, какие должен был бы написать ему вежливый человек, а не хамло вроде меня, и три варианта ответов, которые бы дал мне на них вежливый Александр Исаакович. Другой автор обнаружил в присланных гранках своей книги ошибку — «впуст» вместо «впуск». «Это, видимо, какое-то новое слово из вашего советского сленга, — писал он. — Попрошу мне вашу советчину не навязывать». «Или докажите, что я не послал вам пятьдесят долларов в покрытие вашей накладной, — писал читатель-заказчик, — или публично извинитесь и платите пятьдесят долларов за оскорбление». Я ему ответил: «Пятьдесят долларов за оскорбление — вполне справедливая цена. Но проблема в том, что наша секретарша, прочитав Ваше письмо, потеряла от страха дар речи, её пришлось возить к врачу, и это стоило нам четыреста долларов. Так что, пожалуйста, вычтите эти оскорбительные пятьдесят из нашего счёта и шлите нам всего лишь триста пятьдесят долларов».

Случались конфликты и на политической почве. Главный редактор газеты «Новое русское слово» Андрей Седых прочитал изданные на Западе лагерные письма Игоря Огурцова и был так тронут ими, что опубликовал у себя в газете настоящий панегирик узнику ГУЛАГа, смелому борцу с большевизмом. Я написал ему письмо, спрашивая, знает ли уважаемый Яков Моисеевич (настоящая фамилия Седых — Цвибак) о целях и политической программе подпольной организации ВСХСОН, созданной Игорем Огурцовым. Ссылаясь на слова своего знакомого, Михаила Коносова, отсидевшего в лагере четыре года за участие в этой организации, я перечислил те пункты их программы, которые сближали их с гитлеризмом: демократия России не нужна, авторитарный строй, никаких разговоров о праве наций на самоопределение, вся власть — господствующей церкви, евреев «попросить уехать», а тех, кто не захочет, очень попросить.

Яков Моисеевич был ошеломлён и переслал копию моего письма сторонникам Огурцова в Америке, спрашивая, правда ли это. Открыто отрицать они не могли и попытались дискредитировать источник всплывшей информации, то есть меня. Так совпало, что одна из активных сторонниц Огурцова, дама по имени Вера Политис, жила в Энн-Арборе. И перед началом службы в православной церкви она подошла к моей матери, только что приехавшей в Америку, и спросила:

— Вы мать Игоря Ефимова?

Бедная Анна Васильевна, привыкшая слышать только похвалы своему сыну, не ожидая ничего худого, заулыбалась и сказала да.

— Так вот, вы передайте своему сыну, что порядочные люди так не поступают. Мы тут все ведём кампанию в поддержку Игоря Огурцова, а он призывает не бороться за его освобождение из лагеря. У него уже были за это крупные неприятности, а будут ещё хуже — так и передайте.

Моя бедная матушка чуть не упала в обморок тут же, на церковных ступенях.

В другой раз миссис Политис без предупреждения приехала к нам домой, привезя с собой главного идеолога организации ВСХСОН Евгения Вагина, отсидевшего в лагере восемь лет. Дома была только Марина, и она гак и не поняла, чего хотели непрошеные гости. Выяснить отношения? Убедить мистера Ефимова, что Коносов неправильно представил ему программу организации? Просто припугнуть? Больше они не появлялись, и обещанные «крупные неприятности» так и не случились.

Она проходила в мае 1983 года под эгидой журнала «Континент» и называлась «Континент культуры». Главный редактор журнала, Владимир Максимов, удостоил меня приглашением. В памяти сохранились обрывки встреч, разговоров, выступлений — попробую воспроизвести их в виде портретных зарисовок.

ВЛАДИМИР МАРАМЗИН приехал из Парижа на машине, пересёк Альпы. В магазинчике на горном перевале купил себе новые перчатки, был абсолютно счастлив, призывал нас разделить его восторги. Вечером повёз компанию бывших ленинградцев в какой-то особенный итальянский ресторан. Мы все были радостно возбуждены встречей, разговор вскипал обычным набором имён — Цветаева, Булгаков, Ахматова, Платонов, Солженицын, Зощенко, Пастернак, Бродский — и никак не откликались на призывы Марамзина вчитаться в меню, вдуматься в глубинную разницу между лингвини с крабами по-сицилийски и лангустами по-неаполитански. («Володя, да выбери сам! Откуда нам знать!») Огорчённый Марамзин, наконец, прервал мою тираду об упадке кантианства в американских университетах, взял меня за руку и укоризненно попросил:

— Игорь, ты можешь на пять минут стать серьёзным?

На очередном банкете оказываюсь рядом с ДМИТРИЕМ БОББ1ШЕВЫМ. Он, глядя перед собой, тянет как бы в задумчивом недоумении:

— Вот как это так получается: я уже полчаса сижу рядом с издателем и не слышу от него предложений опубликовать сборник моих стихов?

— Ну, Дима, ты же знаешь — стихи не продаются. Слабоваты мы ещё для таких затей, кишка тонка.

— Не знаю, не знаю. У вас в каталоге уже есть сборники Волохонского, Губермана, Елагина, Ерёмина. Вы также собираетесь издавать Ратушинскую.

— Те все были изданы на деньги их друзей. Ратушинскую будем издавать совместно с международным ПЕН-клубом, они берут на себя финансирование. Поверь, для вашего брата одно спасение — переходить на прозу. Как Лимонов, как Саша Соколов.

Ирина Ратушинская была в том году арестована и судима в Киеве. Бродский напишет в предисловии к её сборнику, вышедшему у нас на трёх языках в 1984 году: «На исходе второго тысячелетия после Рождества Христова осуждение двадцативосьмилетней женщины на семь лет каторги за изготовление и распространение стихотворений неугодного государству содержания производит впечатление дикого неандертальского вопля».

Как раз в дни конференции пришло из России сообщение о приговоре суда: Ратушинской дали семь лет лагеря. Состоялся импровизированный митинг протеста. Среди прочих на нём выступил только что приехавший из Германии АЛЕКСАНДР ЗИНОВЬЕВ. Он возник на трибуне, обвёл зал широко раскрытыми белесыми глазами и начал как бы в задумчивости:

— Да, друзья мои, ужасно... Отвратительно... Молодую женщину, на семь лет... Тяжёлое наказание, конечно... — Он сделал паузу. Потом набрал в грудь воздуха и почти прокричал с трагическим надрывом: — Но по чести, положа руку на сердце, — разве можно это сравнить с тем, как нас наказали?! Выбросить с родины, на чужбину, оторвать от родного языка, от родных могил!.. С чем можно сравнить подобное наказание?!

Зал смущённо молчал. Впоследствии мне довелось прочесть исповедальную статью профессора логики Александра Зиновьева, в которой он каким-то изломанным путём объяснял трагедию своей судьбы: он, оказывается, всю жизнь был горячим антисталинистом, в юности даже планировал с приятелями убийство вождя, а в зрелые годы горько сожалел об этом. Раскаявшийся антисталинист, но при этом и диссидент — для такой формулы и правда нужны были какие-то новые логические ходы, Аристотелю неведомые.

Волнующей была встреча с РОБЕРТОМ КОНКВЕСТОМ, автором книг «Большой террор» (сталинские чистки 1930-х), «Жатва скорби» (голодомор на Украине в 1932—1933 гг.) и многих других. Если когда-нибудь Сталин и его пособники предстанут перед Страшным судом, не найти будет лучшего прокурора, чем этот величайший историк советского периода. Обладая фантастической памятью, он воскрешает на страницах своих книг тысячи имён — жертв и палачей страшной эпохи. Я выразил ему своё восхищение и благодарность, а также уверенность в том, что придёт пора, когда его книги будут издаваться в России стотысячными тиражами. И что же я обнаружил, заглянув в русский Интернет в 2011 году? После падения коммунизма «Большой террор» был издан только один раз, в Риге, в 1991 году. Сегодня он существует на рынке только в электронном виде. «Жатву скорби» выпустило по-русски в 1988 году лондонское издательство «Оверсис», потом она вышла в Киеве в 1993-м — и это всё. Зато одна за другой в сегодняшней Москве, в крупном издательстве, выходят книги американского неосталиниста Гровера Фёрра — «Антисталинская подлость», «Оболганный Сталин», «Правосудие Сталина». В душе невольно всплывают строчки Бродского: «Тоска, тоска, хоть закричать в окно...»

Лондонским издательством «Оверсис» (Overseas Publications Interchange), финансировавшимся из британских правительственных источников, заведовал в те годы достойнейший отпрыск первой волны С.Н.МИЛОРАДОВИЧ. К тому времени «Оверсис» выпустил уже много интересных книг, и я от души благодарил за них директора. Двум русским издателям было о чём поговорить. Мы совершенно не чувствовали себя конкурентами, открыто обсуждали и сравнивали наши планы, чтобы избежать дублирования. Вдруг на следующий день Милорадович подходит ко мне взволнованный.

— Игорь Маркович, вчера имел место пренеприятнейший эпизод. Внезапно возник у нашего выставочного стенда господин Кухарец и прилюдно накинулся на меня с какими-то гневными обвинениями, поминал какие-то неоплаченные накладные, какие-то книги, которые мы якобы должны были прислать им и не прислали. Я совершенно не привык к таким публичным скандалам. Не могли бы вы объяснить, что он имел в виду, чего добивался?

Я как мог попытался успокоить оскорблённого джентльмена.

— Видите ли, Серафим Николаевич, Валерий Кухарец представляет собой гибрид Ноздрёва с Остапом Бендером, которого причудой судьбы вынесло на просторы российской словесности и книжной торговли. Его репутация сильно подмочена разными неблаговидными поступками, многие уже остерегаются вести дела с его «Руссикой». Теперь представьте себе: десятки людей вчера видели, как он накинулся с горькими упрёками на достойного и порядочного господина Милорадовича, а тот в растерянности не мог ничего возразить. Не один свидетель этой сцены останется при впечатлении, что честный Кухарец был несправедливо обижен, и его акции на бирже репутаций слегка поднимутся. А ему только это и нужно.

Вечерами, после семинаров и заседаний, устраивались импровизированные концерты. Запомнилась замечательная израильская певица с гитарой — ЛАРИСА ГЕРШТЕЙН, настоящий вихрь музыкальной энергии, которая потом вышла замуж за героя Ленинградского самолётного дела Эдуарда Кузнецова (1970), а позже стала заместителем мэра Иерусалима. Но сильнейшим впечатлением осталось — ЛЕВ ЛОСЕВ читал свои стихи. Он сам так описал этот эпизод в своих воспоминаниях:

«Я волновался, произносил неумные самоуничижительные ремарки перед очередным стихотворением, чувствовал себя идиотом, но стихи, тем не менее, имели Успех. Собственно говоря, это был единственный раз в моей жизни, когда я испытал, что называется, “бурный успех”, о каком мечтают актёры: овация, кто-то, Размахивая руками, вскочил на стул, прямо перед собой я видел прослезившегося Володю Максимова... Генерал Григоренко крутил головой: “Ловко у вас получается”. Войнович говорил что-то одобрительное. От души радовалась Наташа Горбаневская... Эма Коржавин пробился сквозь толпу и сказал своим громким сиплым голосом: “Ну, ты-то сам понимаешь, что всё, что ты читал, с поэзией и рядом не лежало... Я думаю, ты бы мог со временем научиться писать прозу”»[27].

Лосев не держал потом обиды на Коржавина. Я тоже не держу обиды на покойного друга за то, что в перечне восхищавшихся он оставил меня безымянным: это я махал руками, вскочив на стул. И вскоре, один за другим, издал за свой счёт два первых сборника замечательного поэта: «Чудесный десант» и «Тайный советник».

На заключительном заседании каждый участник выступал с короткой речью-докладом. Мой назывался «Политическая зрелость народа и расцвет культуры — что раньше?» и кончался таким пассажем:

«К сожалению, даже среди честных мыслителей Запада и Востока сейчас всё чаще вспыхивают бесплодные перепалки по вопросу о том, чей исторический опыт важнее, кто у кого должен учиться. Те, кто испытал на себе ужасы коммунистического рабства, говорят: “Наш оплаченный кровью и страданиями опыт уникален. Коммунизм есть небывалое явление в мировой истории. Никакие закономерности, выработанные вашим прошлым, к нему не применимы. Такого ещё не было. Вы должны научиться на нашем опыте, чтобы спасти себя и весь мир”.

На это люди Запада могли бы ответить: “Миллионы наших отцов погибли в бессмысленной бойне Первой мировой войны, когда о коммунизме и слыхом никто не слыхивал. Турки вырезали полтора миллиона армян в 1915 году без всяких ссылок на Маркса или Ленина. Антикоммунист Гитлер уничтожил шесть миллионов евреев не по просьбе Сталина. Японские бомбы, падавшие на Китай, на Филиппины, на Перл-Харбор, были изготовлены не коммунистами. Иди Амин в Уганде и Папа Док на Гаити сеяли вокруг себя смерть и ужас не для укрепления власти рабочих и крестьян. И сегодня аятолла Хомейни посылает тысячи иранских мальчишек на иракские минные поля именем Аллаха, а не именем Ленина. Иными словами: мировое зло многолико и многообразно, и коммунизм не может быть универсальным объяснением его, не может быть единственным виновником страданий мира”».

Полагаю, что, слушая эти рассуждения, ВЛАДИМИР МАКСИМОВ мысленно отбрасывал меня в разряд «гнилых плюралистов», а может быть, даже и «носорогов» и жалел, что пригласил в Милан. Во всяком случае среди материалов конференции, опубликованных «Континентом», моего доклада не оказалось. Он был опубликован позже в израильском журнале «Двадцать два».

Закончилась поездка на печальной ноте. Мой самолёт приземлился в Детройте, я сидел у окна и ждал, когда толпа в проходе рассосётся. Вдруг среди стоявших пассажиров увидел Карла Проффера и Эллендею. Карл стоял чуть сзади жены, положив голову ей на плечо. Поза его выражала бесконечную усталость. Я знал уже, что у него диагностировали безнадёжный рак прямой кишки и что они ездят в какую-то клинику, применявшую новые экспериментальные методы лечения. Они не помогли, и через год Карла не стало. Марина написала Эллендее письмо:

«9.25.84. Дорогая Эллендея! Прими наше глубочайшее сочувствие. Все эти последние годы мы восхищались мужеством и достоинством, с которым вы оба переносили страдания Карла. Дай Бог тебе и детям сил пережить это ужасное горе. С неизменной симпатией, Марина, Игорь, Лена, Наташа Ефимовы».

Издательское дело имеет большое сходство с азартной игрой. Недаром все русские литераторы, занимавшиеся им, были заядлыми игроками: Пушкин, Некрасов, Достоевский, Маяковский, туда же и Ефимов. Вклад денег в какую-то книгу — та же ставка, и ты никогда не знаешь, что выкинет тебе судьба. Но иногда игроку мерещится, что в руки приплыли такие карты, с которыми проиграть невозможно. Именно так мне примстилось, когда к нам обратилась профессор Иллинойского университета в Урбане-Шампейн, Темира Пахмусс, с предложением издать имеющиеся у неё — до сих пор неопубликованные! — труды Дмитрия Мережковского.

Темира Пахмусс гостила у приятельницы в Энн-Арборе, и я, бросив все текущие дела, примчался по указанному адресу. Меня встретила холодноватая дама, всё ещё миловидная в свои пятьдесят пять лет, говорившая с лёгким эстонским акцентом. Она объяснила мне, что творчество Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского является главной темой её научной деятельности, что она уже опубликовала много статей о них и биографию Гиппиус. В 1960-е годы, в Париже, ей посчастливилось познакомиться с Владимиром Злобиным, многие годы служившим литературным секретарём знаменитой супружеской пары. У него хранился огромный архив покойных литераторов. Злобин умер в 1967 году, и архив теперь является собственностью Темиры Пахмусс.

В первую очередь она хотела бы опубликовать неизданный роман Мережковского «Маленькая Тереза». В нём воссоздана жизнь и судьба Терезы Лизьеской, французской святой конца XIX века, чья пламенная вера волновала обоих супругов и казалась им очень близкой по духу их собственным религиозным переживаниям. Я не был поклонником прозы Мережковского, трилогию «Христос и Антихрист» одолеть не смог. Но его статьи читал с увлечением, хранил выписки из эссе «Толстой и Достоевский», даже помнил и любил цитировать оттуда: «Есть логика страстей, но есть и страсти логики... Прикосновение сердца к самому отвлечённому, метафизическому производит иногда действие раскаляющей страсти». Поэтому я выразил радостную готовность издать «Маленькую Терезу» и заверил профессора Пахмусс, что книге будет дана зелёная улица.

Работа закипела. Правда, сразу посыпались сюрпризы, но я не позволял им охладить мой энтузиазм. Во-первых, оказалось, что это никакой не роман, а добротное небольшое жизнеописание святой. Однако Темира Пахмусс настаивала на том, чтобы слово «роман» стояло и на титульном листе, и в каталоге, уверяла меня, что оно стоит в имеющейся у неё рукописи. Мне было стыдно обманывать читателя, но пришлось смириться.

Во-вторых, пятидесятистраничному тексту Мережковского было предпослано предисловие самой Пахмусс длиной в семьдесят страниц. В-третьих, книга должна была завершаться письмами Мережковских Злобину, посылавшимися из Италии в Париж в 1936—1937 годах (супруги сбежали из Франции в те годы, боясь, что к власти вот-вот придут коммунисты) и не имевшими никакого отношения к Терезе Лизьеской.

Я понимал, что главная цель Пахмусс была та же, что и у других академических фигур: укрепить и расширить свои права на избранную вотчину выпуском новой книги. Пятьдесят страниц выглядели бы жалковато. То ли дело двести! Но она заверяла меня, что за «Маленькой Терезой» последуют и другие рукописи из хранящегося у неё архива, и я смирялся, готовил мысленно извинения перед читателями, магазинами, библиотеками за невольный обман.

Действительно, после благополучного выхода «Маленькой Терезы» (Довлатов оповестил об этом российских слушателей радио «Свобода» небольшой рецензией) нам были присланы новые рукописи: жизнеописание Лютера, а вслед за ним и две другие — «Кальвин» и «Паскаль». Эти книги писались Мережковским в самом конце жизни и после его смерти в 1941 году были изданы по-французски в оккупированном немцами Париже.

Работа предстояла огромная. Рукопись представляла собой легко читаемую машинопись, и мелкую корректорскую правку я вносил прямо в процессе набора. Но вдруг стали появляться тревожные симптомы. Цитата из Евангелия от Матфея была помечена сноской «Мф. 58,18». Но я помнил, что в этом Евангелии всего двадцать восемь глав. Что делать? Читаю фразу: «Триста лет назад аббат Иоахим, в канун своей смерти и рождения нового, тринадцатого, века, проповедовал...» Простите, от XIII до XX века прошло семьсот лет, а не триста. Нужно лезть в энциклопедию, уточнять, когда жил аббат Иоахим. «Английский проповедник Винклефф...» — с трудом догадываюсь, что речь идёт о Джоне Уиклифе. И так далее.

Я послал профессору Пахмусс перечень обнаруженных несообразностей. «Наверное, Ваша машинистка не всегда умела разобрать почерк Мережковского, — писал я (хотя догадывался, что перепечатывала сама Пахмусс). — Чтобы удалять такие ошибки и недоумения, нам необходимо иметь ксерокопию рукописи». К моему удивлению, упрямая дама тут же прислала требуемые материалы — видимо, обилие сделанных ошибок её напугало.

Теперь мне стало гораздо легче исправлять сомнительные места. Иногда она просто принимала твёрдый знак на конце слова за «е». Иногда неправильно прочитывала дату события, и я, зная, например, когда был заключён Вестфальский мир, вписывал правильную — 1649. Как странно Лютер говорит: «Я не посмеюсь над этой папской буллой, как над мыльным пузырём». Лезу в оригинал — никакого «не» там нет, ясно написано: «Я посмеюсь...»

Когда я вглядывался в эти слова, ложившиеся на бумагу давным-давно, в холодном и голодном Париже, странное волнение поднималось у меня в душе. Наверное, семидесятипятилетний российский изгнанник уже утратил надежду на то, что его голос когда-нибудь будет услышан на родине, захваченной новыми варварами. Но вот, неисповедимыми ходами судьбы, слова доплыли до другого изгнанника, задели сердце, и он, в морозной мичиганской ночи, упорно стучит по клавишам с русскими буквами, чтобы воскресить, оживить, передать дальше «раскаляющие страсти метафизической логики».

При этом с каждой страницей одна простая истина становилась всё яснее трезвой половине моего ума: никаких денег в сегодняшнем мире эта книга принести не сможет. Если удастся довести её издание до конца, хорошо бы продажей покрыть типографские расходы. Мои ночные труды останутся бескорыстным подношением на алтарь русской культуры. Мог ли я предвидеть тогда, что даже этого красивого утешения не будет мне дано?

Всё началось с того, что мне захотелось написать статью о президенте Кеннеди к двадцатилетию со дня его гибели. Для нас, проживших девять лет под властью Хрущёва, Кеннеди был антиподом всевластного советского диктатора, грозившего уничтожить западный мир. Молодой, стройный, красивый, он смело встал перед разбушевавшимся носорогом и сказал ему нет. Нет, мы не дадим вам задушить Западный Берлин, окружённый каменной стеной. Нет, не позволим разместить ракеты с ядерными боеголовками на Кубе. Нет, не отдадим без боя Южный Вьетнам.

И носорог попятился, отступил. Но должен был возненавидеть своего противника — в этом я не сомневался. Если убийца президента прожил два года в СССР, а потом его так легко отпустили обратно в Америку — не проступала ли тут логическая цепочка? Не с заданием ли отправили бывшего морского пехотинца мастера тонких заморских операций? Которые, кстати, в те же месяцы приветствовали вернувшегося после двадцатилетнего заключения в мексиканской тюрьме своего героя — убийцу Троцкого, Рамона Меркадера.

Взяв в библиотеке «Отчёт Комиссии Уоррена», расследовавшей убийство президента, я начал читать его без всякого предубеждения, с полным доверием к мудрости американской юстиции. Но очень скоро обратил внимание на странную особенность этого тома: примерно треть текста была посвящена разъяснениям, почему тем-то и тем-то свидетелям не следует верить, такие-то улики не нужно принимать во внимание, а такие-то мотивы поведения участников драмы категорически отметать.

Главный же вывод отчёта — никакого заговора не было, и Освальд, и Руби действовали спонтанно и в одиночку — принять я просто не мог. Ну ещё Освальд — одинокий психопат-фанатик с винтовкой — такое бывает. Но чтобы профессиональный гангстер, Джек Руби, поставил на кон свою жизнь, подчиняясь исключительно эмоциональному порыву сострадания к вдове президента? Каким надо быть простаком, чтобы поверить в это?

Я снова отправился в библиотеку, набрал стопку книг, критиковавших выводы отчёта, и... С чем это можно сравнить? Вот если бы ураган, разбивший корабль Робинзона, выбросил его не на необитаемый остров, а бросил прямо на поля неведомой, давно идущей гражданской войны, где непонятно, кто в кого стреляет, на чью сторону стать, кому верить, с кем сражаться, — тогда его состояние можно было бы сравнить с тем, что пережил я.

Оказалось, что отчёт — отчётом, но кроме него, по распоряжению Конгресса, были опубликованы и открыты публике все материалы расследования: протоколы допросов пяти сотен свидетелей, фотографии вещественных улик, рапорты стражей порядка, расшифровка радиопереговоров далласских полицейских и прочее. Двадцать шесть толстых томов стояли корешок к корешку на библиотечных полках, будто бросая вызов: решишься занырнуть в эту бездну?

Десятки простых американцев до меня решились и кинулись докапываться до правды своими силами. Многие вынуждены были забросить свои дела, на годы погрузиться в скрупулёзное расследование, сносить насмешки и оскорбления могущественных защитников официальной версии. Их объединяли расплывчатым понятием «критики Отчёта». В своих книгах и статьях они убедительно вскрывали все несообразности, все расхождения выводов Комиссии Уоррена с материалами, содержавшимися в двадцати шести томах, с показаниями свидетелей и вещественными уликами. Но они не могли достигнуть единства между собой в ответе на главный вопрос: что же произошло на самом деле? Если был заговор, кто же был его инициатором? Какие нити связывали Руби и Освальда с заговорщиками?

Каждый критик выдвигал свою версию, отстаивал её, акцентировал данные, её подтверждавшие, уводил в тень информацию, ей противоречившую. В «списках подозреваемых» называли то Линдона Джонсона и Секретную службу, то Эдгара Гувера и ФБР, то правых экстремистов в союзе с богатыми нефтепромышленниками, то кубинских эмигрантов в союзе с ЦРУ, то военно-промышленный комплекс, то Никиту Хрущёва и КГБ. Но все критики вставали перед одной и той же дилеммой: Комиссия Уоррена, по их убеждению, целенаправленно уводила расследование на ложный путь; спрашивается — зачем? Поверить, что Верховный судья Уоррен и его коллеги были сами замешаны в заговоре и теперь заметали следы, не мог никто. Вопрос повисал в воздухе.

Опросы общественного мнения показали, что в первые месяцы после опубликования отчёта в сентябре 1964 года 30% американцев выразили несогласие с его выводами. Через год их число удвоилось. В 1967 году нью-орлеанский прокурор Джим Гаррисон объявил, что он раскрыл тайну убийства президента и вскоре начнёт аресты и допросы. Впоследствии его «расследование» с позором провалилось, но в январе—феврале 1967 года один за другим были убиты, или покончили с собой, или «умерли естественной смертью» десятки потенциальных свидетелей, упомянутых в двадцати шести томах документов расследования, включая Джека Руби (диагноз тюремного врача — быстротечный рак).

Вторая волна убийств и самоубийств прокатилась в 1975 году, когда сенатский комитет приступил к расследованию деятельности ЦРУ и в связи с этим собрался допрашивать видных мафиози. Один за другим исчезли с лица земли Джимми Хоффа, Сэм Д жанкана, Джон Росселли. К этому времени едва ли 10% американцев верили отчёту Комиссии Уоррена. И Конгресс принял решение провести новое расследование убийства президента. Конгрессмен Луис Стокс возглавил следственный комитет, который после двух лет работы выпустил свой отчёт как раз в те месяцы, когда семейство Ефимовых прибыло в Америку (1978). Так что в 1983 году передо мной на библиотечных полках стояло уже не 26 томов, как перед первыми американскими независимыми исследователями, а 26 плюс 12. Да ещё добрая сотня книг, написанных критиками первого отчёта за прошедшие двадцать лет. Но тщеславная мечта раскрыть такую тайну манила неудержимо. И я ринулся в открывшийся передо мной Мальстрем.

|\1В: Самое отвратительное в русской истории XX века — казни без вины. В американской — вина без наказания.

Главный вывод официального расследования Комитета Стокса: заговор имел место. «На основании имеющейся информации Комитет пришёл к выводу, что президент Кеннеди был, скорее всего, убит в результате заговора... Ни Освальд, ни Руби не были одиночками, какими их представило расследование 1964-го года. Тем не менее, Комитет откровенно признаёт, что он не смог вскрыть... характер и масштабы заговора... Комитету удалось получить новую информацию, касающуюся Освальда и Руби, и тем самым изменить взгляд на них; однако и убийца, и человек, который с ним покончил, предстают до сих пор на фоне необъяснённых или не полностью объяснённых событий, связей и мотивировок»[28].

Выводы Комитета Стокса, хотя и сформулированные с крайней осторожностью, явились наградой тем исследователям-одиночкам, которые в течение пятнадцати лет выступали против первой официальной версии. И хотя были ещё живы тысячи могущественных людей, поддерживавших в своё время эту версию и заинтересованных в том, чтобы новые данные не получили Широкой огласки; хотя отчёт Комитета Стокса не имел такой широкой рекламы и такого отклика, как отчёт Комиссии Уоррена, ибо пресса в значительной мере игнорировала его; хотя многие американцы даже и не слыхали о нём (ведь был Вьетнам, Уотергейт и все текущие войны и убийства), — он как бы официально открыл это дело заново и санкционировал правомочность новых исследований.

В докомпьютерные времена мне пришлось ксерокопировать сотни и тысячи страниц, сортировать их по папкам, по ящикам и как-то находить им место в нашем тесном подвальном кабинете. Рассказ о тройном убийстве в Далласе я решил построить в обратном хронологическом порядке: в первой части рассказать, как был убит Освальд; во второй — как был убит полицейский Типпит; в третьей — как был убит президент Кеннеди. Только проследив детально действия и перемещения известных участников заговора — Руби и Освальда, можно будет выйти на тех, кто стоял за их спиной, — так мне казалось.

После шести месяцев интенсивного чтения я пришёл к твёрдому убеждению, что все раны президента Кеннеди были нанесены выстрелами спереди. Это означало, что Освальд, находившийся сзади, в здании книжного склада, не мог быть убийцей. Он был вовлечён в заговор с заданием выстрелить в губернатора Коннелли, что он и сделал. Раны губернатора точно указывали место расположения стрелявшего: сзади и сверху, то есть в верхних этажах книжного склада. Раз Освальд не убивал президента, мне пришлось — не без вздоха — исключить Хрущёва из списка возможных заказчиков.

Был ещё один эпизод, свидетельствовавший о непричастности советской стороны к убийству. В январе 1964 года на запад «перебежал» офицер КГБ Юрий Носенко. На допросах в ЦРУ он представился куратором Освальда и пытался убедить следователей в том, что тот не был советским агентом, что его нашли неспособным подчиняться дисциплине и просто отпустили домой в США. Версия Носенко была так переполнена противоречиями и враньём, что ЦРУ отказалось верить ему и посадило на три года в одиночную камеру. Такая слабая подготовка лжеперебежчика явно указывала на то, что его натаскивали в панике, что о планировавшемся убийстве КГБ не имел никакой информации.

Но если не Хрущёв, то кто же?

Впервые моё подозрение пало на Кастро, когда я прочитал историю французского журналиста Жана Даниэля. Этот журналист в ноябре 1963 года находился в Гаване, пытаясь получить интервью у кого-нибудь из кастровской верхушки. Жил в дешёвом отеле, деньги бьши на исходе, никто интервью ему не давал. И вдруг — невероятная удача! Поздно вечером 20 ноября в отель является сам Кастро со свитой, входит в номер бедного журналиста и удостаивает его четырёхчасовой беседы.

Через два дня — новый подарок! Жана Даниэля приглашают — и привозят на правительственном автомобиле — в загородную резиденцию диктатора, где во время совместного ланча обсуждается широкий круг тем, связанных с американской политикой. Кеннеди, Джонсон, Гувер, ЦРУ — Кастро расспрашивает обо всех, демонстрируя хорошую осведомлённость. И надо же, такое совпадение — посреди ланча, в час дня, раздаётся телефонный звонок. Кастро берёт трубку и, помрачнев, объявляет, что в Далласе только что был убит президент Кеннеди. Теперь независимый западный журналист может рассказать всему миру, как встревожен и огорчён был глава кубинского правительства этим известием, как прозорливо предсказал: «Вот увидите, теперь они постараются свалить это убийство на нас»[29].

Из материалов расследования Комитета Стокса стало известно, что первая попытка убийства планировалась за два дня до посещения Далласа, во время визита президента во Флориду. Но там телохранители получили тревожные сигналы и уговорили президента лететь из аэропорта в отель на вертолёте. Покушение сорвалось, но становилось ясно, что и время первой встречи Кастро с французским журналистом было выбрано не наугад.

Случайные совпадения — любимый приём слабых романистов и драматургов. Поверить в то, что Кастро, давно уже не вступавший в беседы с журналистами свободного мира, решил вдруг сделать исключение из этого правила как раз в день и час покушения в Далласе, было трудно. Отсюда мог быть только один вывод: он знал о готовившемся покушении заранее и знал до мельчайших деталей.

Вскоре посыпались и другие подтверждения вовлечённости кубинцев в убийство. Нашлись свидетельницы, видевшие Освальда в компании кубинских дипломатов на вечеринке в доме мексиканских коммунистов в Мехико-сити в сентябре 1963 года. В разговорах на этой вечеринке необходимость убийства Кеннеди обсуждалась открыто. В том же месяце, на приёме в бразильском посольстве в Гаване, Кастро во всеуслышание объявил, что американская разведка продолжает засылать убийц на Кубу, и предупредил американские власти, что покушения на кубинских лидеров могут ударить бумерангом по ним самим.

Выяснилось также, что Руби давно был связан с кубинскими коммунистами, которым он продавал оружие ещё во время их борьбы с Батистой, а в 1959—1960-е годы четыре раза ездил на Кубу, чтобы выкупить из лагеря крупных мафиозных боссов, включая самого Сантоса Трафиканте.

Двадцать второго ноября сотрудница кубинского посольства в Мексике на вопрос приятельницы: «Слыхала новость?» — ответила с усмешкой: «Я узнала об этом раньше Кеннеди».

Картина далласской трагедии проступала передо мной всё яснее, но я понимал, что одним чтением обойтись не удастся. Необходимо было увидеть своими глазами здание Полицейского управления, в котором Руби застрелил Освальда, улицу, на которой смерть настигла полицейского Типпита, ограду за травяным склоном на Дейли-плаза, из-за которой раздались выстрелы, поразившие президента. И вскоре случай представился.

Американская ассоциация славистов проводила одну большую всеамериканскую конференцию раз в год, а также несколько региональных. Весной 1985 года такая региональная конференция юго-восточных штатов проходила в городе Форт-Уэрт (полчаса на автомобиле от Далласа), и я решил воспользоваться случаем — поехать на конференцию с выставкой-продажей книг «Эрмитажа». Все расходы на поездку тогда можно было законно объявить расходами нашего бизнеса и списать с налогов — существенная экономия.

Стоя на Дейли-плаза и оглядывая окрестности через видоискатель фотоаппарата, я навёл объектив на железнодорожный переезд, замыкающий площадь с запада, и вдруг подумал: «А ведь этот мост — последнее, что президент Кеннеди видел в своей жизни». И газон у меня под ногами — это именно тот газон, на который люди падали, укрывая своих детей от пуль. А другие люди — отчаянные смельчаки! — ринулись вот по этому склону к ограде наверху, потому что были уверены: выстрелы раздались оттуда.

Очень полезной для моего расследования оказалась прогулка по той улочке, на которой нашли убитого полицейского Типпита. Она была такой тихой, безлюдной. Что делала здесь патрульная машина в час пополудни, 22 ноября 1963 года, когда город был заполнен воем сирен, а эфир — радиоприказами диспетчера всем полицейским немедленно мчаться в сторону Дейли-плаза? Ответ мог быть только один: Типпит ждал кого-то в засаде.

Гибель Типпита плохо вписывалась в теории критиков отчёта Комиссии Уоррена. Большинство их пыталось обелить Освальда, упорно искало доказательства его незамешанности в случившемся. Поэтому показания шести свидетелей, видевших его убегавшим от места убийства с пистолетом в руке, были для них серьёзной помехой. Критики пытались дискредитировать их, искали противоречия в их словах, утверждали, что на них было оказано Давление.

Среди свидетелей был автомеханик по имени Уоррен Рейнольдс. Это он, преследуя Освальда, вбежал на заправочную станцию «Боу Тексако». Служащие заявили ему, что беглец пробежал мимо и скрылся в неизвестном направлении. В разговоре с журналистами и на допросе в ФБР Рейнольдс выразил уверенность в том, что Освальд укрылся на территории станции. На следующий день после допроса кто-то подкараулил его в тёмном переходе и прострелил ему голову. Рейнольдс чудом выжил, но вскоре неизвестные злоумышленники попытались заманить в автомобиль его десятилетнюю дочь. После этого Рейнольдс отказался встречаться с представителями властей и журналистами.

Выстрел в голову был для меня достаточным подтверждением того, что Рейнольдс говорил правду и что эта правда была для кого-то очень опасной. Но, осматривая место убийства Типпита, я наткнулся на ещё одно побочное доказательство его честности. «Рейнольдс и Каллавей» — гласила крупная вывеска над дверьми небольшой автомастерской. Имя Каллавей тоже было в списке шести свидетелей, видевших убегавшего Освальда. То есть, эти двое знали друг друга уже двадцать лет и так доверяли друг другу, что смогли вступить в успешное деловое партнёрство. Я записал адрес мастерской и впоследствии написал Рейнольдсу письмо с вопросами о загадочной заправочной «Боу Тексако», но ответа не получил.

Зато вскоре раздался крайне неприятный телефонный звонок. Звонивший представился независимым расследователем далласской трагедии и заявил, что хотел бы встретиться, чтобы поделиться важной информацией. Задав ему два-три вопроса, я убедился, что это самозванец, скорее всего не читавший даже отчёта Комиссии Уоррена. От встречи я отказался, но спросил, кто дал ему мой телефон.

— Мэри Феррел, — ответил он. — Мы с ней большие Друзья.

С Мэри Феррел я познакомился сначала эпистолярно, а потом посетил её в Далласе. В кругу независимых исследователей убийства её авторитет был необычайно высок. Многие обращались к ней за справками, и она щедро делилась сведениями из своего обширного архива.

Меня она приняла необычайно радушно, с готовностью отвечала на все вопросы, помогла связаться с другими критиками, жившими в Техасе, и с членами русской общины Далласа, знавшими лично Освальда и его жену Марину. Поэтому после неприятного звонка я сразу позвонил ей и спросил, что это за тип.

— Ах, Игорь, я дала ему ваш телефон и сразу пожалела. Он втёрся к нам недавно, изображает энтузиаста, но явно знает очень мало и всё время чего-то недоговаривает. Простите меня великодушно.

— Это ничего. Я его отшил, и дело с концом.

— Кстати, я разузнала для вас, что мистер Боу владел той заправочной недолго. Но он до сих пор живёт в Далласе. Вы можете позвонить ему.

— Знаете, я вспоминаю пулю в голове свидетеля Рейнольдса, заскочившего на территорию мистера Боу, и желание звонить пропадает.

— Что за ерунда! Хотите, я позвоню?

— Спасибо, но лучше не надо. Вы, я знаю, ищете преступников не там, где я. Но очень прошу вас: будьте осторожны с людьми с этой заправочной.

Не знаю, послушалась ли меня Мэри Феррел. Но года через два с ней случилось несчастье. Подавленным голосом муж сказал мне по телефону, что она упала на мраморный пол в каком-то учреждении и сильно расшиблась. Сейчас находится в больнице. «Упала? Но с какой высоты? Сама упала или кто-то помог?» Мистер Феррел пробурчал что-то неразборчивое и повесил трубку. Вскоре Мэри Феррел умерла, и мне так и не удалось дознаться, как произошло падение.

На следующий день после визита к супругам Феррел я отправился в гости к мистеру Мамонтову. Илья Мамонтов был видным членом русской общины Далласа, это его ФБР использовало в качестве переводчика во время первых допросов Марины Освальд. У него мне хотелось побольше узнать о самой загадочной фигуре во всей эпопее, связанной с Освальдом, — о Джордже Де Мореншильде.

Никому и никогда не удалось выяснить ни точную дату, ни место его рождения, ни судьбу его родителей, ни маршруты его многочисленных поездок по миру. Своей профессией он объявлял то кинематографию, то филателию, то нефтеразведку с помощью аэрофотосъёмок. Не было снято ни одного фильма, ни одна нефтяная скважина не выпустила фонтан чёрного золота, но жил де Мореншильд безбедно. В 1942 году он был арестован при попытке зарисовать береговые укрепления в Техасе. В 1957 году, в Югославии, пытался приблизиться на лодке к острову, где находилась резиденция Тито, но был отогнан огнём охраны. Однако допрашивавший его следователь Комиссии Уоррена делал всё возможное, чтобы эти детали не попали в протокол, чтобы не замечать вранья и противоречий в показаниях и помочь де Мореншильду изобразить себя честным американским бизнесменом, никогда, никогда не служившим никакой иностранной разведке.

После возвращения Освальдов из России в июне 1962 года супруги де Мореншильд немедленно взяли их под своё покровительство. Мистер Мамонтов рассказывал мне, что Освальд буквально смотрел в рот де Мореншильду, следовал всем его советам. Это-де Мореншильд помог Освальду устроиться на работу в полиграфическую фирму Jaggar-Chills-Stowal, занимавшуюся, среди прочего, выпуском карт по заказам военного министерства на английском, китайском и русском языках. Марину де Мореншильды пытались пристроить на роль приживалки в доме отставного адмирала Брутона — того самого, который до 1960 года возглавлял отдел связи военно-морского министерства и участвовал в разработке системы глобального контроля за перемещением всех подводных лодок, кораблей и ракет.

Всё, что мне удалось разузнать о де Мореншильде, складывалось в образ профессионального шпиона, служившего сначала германской разведке, а после 1945 года «унаследованного» КГБ. Советы после войны получили доступ к архивам ведомства Канариса и перевербовали многих немецких агентов. Скорее всего, супруги Освальд явились к советскому резиденту в Далласе не просто так, а на службу. Отсюда и работа в фирме, печатавшей секретные карты, и попытка ввести Марину в дом отставного адмирала. Пора было отрабатывать двухлетнее безбедное существование в Минске.

Однако Освальд оказался таким же непослушным и неуправляемым, каким он был всю свою короткую жизнь. В апреле 1963 года он прокрался ночью к дому генерала Уокера, главы техасских сторонников сегрегации, и выстрелил в него через окно — явно без санкции и к великому неудовольствию де Мореншильда. (Пуля прошла в дюйме от головы генерала.) Оба вскоре покидают Даллас, видимо, опасаясь расследования. Комиссия Уоррена, допрашивая де Мореншильда весной 1964 года, делала всё возможное, чтобы подлинная роль этой фигуры не выплыла на свет. Но в 1977 году Комитет Стокса собирался допросить загадочного кинематографиста всерьёз. За день до назначенной встречи со следователем де Мореншильд застрелился в доме своей дочери во Флориде.

Мистер Мамонтов предложил познакомить меня с Мариной Освальд, но я отказался. Судьба этой женщины не позволяла ей говорить всю правду ни в 1963-м, ни в 1978-м, ни в 1985 году. Но в своё время она ошеломила Комиссию Уоррена, проговорившись, что, по её мнению, Освальд планировал стрелять в губернатора Коннелли, а вовсе не в президента. Такое заявление никак не вписывалось в теорию убийцы, ненавидевшего президента, и его поспешили замять, уговорив Марину взять свои слова обратно.

За время расследования мне довелось лично познакомиться с несколькими критиками отчёта Комиссии Уоррена, со многими я был в переписке. Большинство Их не было удовлетворено выводами Комитета Стокса. Хотя Комитет признал наличие заговора, он всё же заявил о своей беспомощности перед загадкой убийства президента. А каждый критик к тому моменту имел свою теорию и каждый воспринял болезненно непризнание своей — выношенной и лелеемой — версии.

Характерная горечь прорвалась в письме ко мне одного из критиков, Пена Джонса: «Мне почти семьдесят. Время уходить на покой. Но чувства мои сильны как прежде. Мы потеряли хорошую страну... В январе 1985 года я, видимо, прекращу выпуск моего информационного листка, посвящённого новостям расследования. У меня просто не осталось средств... Убийцы победили. И мы потеряли нашу страну».

Я пытался разубедить его как мог. Я написал ему, что убийцы не победили. Что он и подобные ему создали атмосферу, в которой утешительная неправда не смогла выжить. Вопреки сопротивлению власть имущих, расследование продолжалось. Заговорщики начали нервничать, убивать друг друга, кончать с собой, умирать «при загадочных обстоятельствах». Исчезли Руби, Ферри, Джанкана, Росселли, Хоффа, де Мореншильд. Критики будили общественное сознание и таким образом заставили начать новое расследование, вскрыть новые нити. Да, писал я, вам не удалось посадить убийц на скамью подсудимых. Но страну свою вы отстояли, и она всё ещё прекрасна. Поверьте новому эмигранту, повидавшему другие страны, другие нравы, другие порядки.

Я писал это не в утешение старому человеку, а вполне искренне. Ибо бескорыстное и упрямое мужество этих людей было единственным светлым пятном в мрачной картине, встававшей перед моими глазами в процессе расследования. Многие из них надорвали силы в неравной борьбе, у многих жизнь пошла под уклон. Я видел свою задачу в том, чтобы объединить их усилия, создать воображаемую «Комиссию Ефимова-Московита» и выпустить собственный отчёт. Основные выводы этого отчёта, представленные в моей книге «Кеннеди, Освальд, Кастро, Хрущёв» («Эрмитаж», 1987), сводились к следующему:

1. Президент Кеннеди был убит группой профессиональных убийц, нанятых мафией Нового Орлеана. Они стреляли из-за деревянной ограды, находившейся на возвышении справа и спереди по ходу движения президентского лимузина (так называемый Травяной Холм, на северной границе Дейли-плаза в Далласе).

2. Роковой выстрел в голову был произведён профессиональным преступником по имени Джим Браден, он же — Юджин Хэйл Брадинг, он же — далее следует ещё десяток имён в картотеках лос-анджелесской полиции. Он был задержан через две минуты после стрельбы на Дейли-плаза, потому что вёл себя подозрительно, но отпущен за отсутствием улик и в тот же день улетел из Далласа. Любопытное совпадение: 4 июля 1968 года Джим Браден находился в Лос-Анджелесе, в ста милях от своего дома, но в десяти минутах ходьбы от отеля «Амбассадор», где в вечер того дня будет убит Роберт Кеннеди.

3. На теле президента не было обнаружено ран, нанесённых сзади, поэтому Ли Харви Освальда можно считать невиновным в его убийстве.

4. Однако в заговоре Освальд принимал самое активное участие: это он тяжело ранил губернатора Коннели, раны которого точно указывают позицию стрелявшего — сзади и сверху, то есть как раз из окна книжного склада. Освальд был вовлечён в преступление на роль «патси» — того, на кого укажут подготовленные «улики».

5. Джек Руби был представителем мафии, которому была поручена важная роль: уничтожение Освальда сразу после убийства президента. Задачу эту должен был выполнить приятель Руби, полицейский Типпит, но Освальд сумел достать пистолет на секунду раньше и убил полицейского.

6. Заговор был продуман превосходно; если бы Освальда удалось убрать сразу, мало у кого возникли бы сомнения в том, что он действовал один. Но так как это не удалось, Руби пришлось убивать Освальда на глазах У всего мира, потому что иначе мафия убрала бы его самого. (Из Нового Орлеана 23 ноября уже выехала команда с целью уничтожения этого опасного свидетеля.)

7. Вся имеющаяся информация указывает на то, что Фидель Кастро был инициатором убийства и оплатил его. (По косвенным данным можно оценить стоимость Убийства: от пяти до десяти миллионов долларов.) Кастро знал о многочисленных попытках ЦРУ подослать к нему убийц, он не мог допустить мысли о том, что это делалось без ведома американского президента, и видел в уничтожении его единственный способ спасти свою жизнь.

8. С самого начала президент Джонсон, начальник ЦРУ Маккон, судья Уоррен догадались, что Кастро стоял за спиной заговорщиков. Но они понимали, что открытое обвинение кубинского диктатора может вызвать взрыв такого возмущения в стране, которое сделает вторжение на Кубу неизбежным, — а в свете Карибского кризиса, случившегося за год до убийства президента, это могло быть чревато термоядерным конфликтом с СССР. Отстаивая теорию убийцы-одиночки, руководители страны видели себя спасителями миллионов мирных американцев, которые погибли бы в атомном конфликте. Кроме того, даже если войны удалось бы избежать, вскрывшиеся покушения на Кастро должны были вызвать такой скандал, после которого демократическая партия надолго утратила бы надежды на место в Белом доме.

Моя книга была закончена и опубликована «Эрмитажем» в 1987 году. Я сразу же послал несколько экземпляров в Даллас тем, кто помогал мне в расследовании. Мистера Мамонтова я просил передать один экземпляр Марине Освальд Портер. Льщу себя надеждой, что именно сведения, полученные ею из моей книги, подтолкнули её дать сенсационное интервью женскому журналу, в котором она заявила, что её покойный муж был лишь малой частью большого заговора; что Джек Руби убил его, потому что он являлся опасным свидетелем; и что, скорее всего, президент не был убит выстрелом из ружья Освальда[30].

В России моя книга была перепечатана в 1991 году репринтным способом, тиражом двести тысяч экземпляров. По-английски она вышла в Америке в 1997-м, по-французски — в 2006-м[31]. Но споры на тему «был заговор или не было?» не утихают. Они не утихнут, даже если Кастро на смертном одре признается, что это он заказал и оплатил убийство. Президент Кеннеди был и остаётся кумиром миллионов американцев. Для них было бы мучительно узнать, что он участвовал в планировании покушений на лидера независимого государства, подсылал к нему убийц, был пойман на этом, судим тайным судом в Гаване, найден виновным и публично расстрелян на площади американского города.

Мне не о чем спорить с защитниками теории «заговора не было». Какой-то интерес могут вызывать мотивы, движущие ими, причуды их ментальности — только и всего. Но критикам официальной уорреновской версии я буду повторять снова и снова: ни одна ваша книга не даёт объяснения позиции, занятой руководителями США в вопросе о расследовании убийства. Только признав Кастро инициатором заговора, вы получаете разгадку поведения Линдона Джонсона, Эрла Уоррена, Аллена Даллеса, Роберта Кеннеди, Джона Маккона и других: они поставили своей задачей скрыть правду, чтобы уберечь свою страну от угрозы атомной войны.

На задней обложке русского издания я разместил портреты двенадцати самых видных критиков отчёта. Но на обложку английского издания, осуществленного организацией кубинских эмигрантов, я поместил высказывания видных американцев, подтверждающие мою точку зрения.

Роберт Блэйки, директор-распорядитель расследования, проводившегося Комитетом Стокса: «Мы думали и о варианте, в котором синдикат намеренно вступил в союз с Кастро, чтобы убить президента, и эту идею было нелегко отбросить»[32].

Томас Манн, американский посол в Мексике: «Мне представлялось, что либо в Мексике, либо в США кто-то Дал Освальду задание и снабдил деньгами. Кастро представляется мне по своему характеру человеком, который мстил бы именно таким образом. Он экстремист латиноамериканского типа, который действует под влиянием импульсов, а не рассуждений, и не боится идти на риск. Вся история его жизни подтверждает это»[33].

Роберт Кеннеди: «Многое указывает на то, что Освальд действовал не один, что заговор был шире и включал либо гангстеров, либо Кастро»[34].

Сенатор Роберт Морган: «У меня нет ни малейшего сомнения, что Джон Фицджеральд Кеннеди был убит Фиделем Кастро или кем-то, кто действовал под его давлением, в отместку за наши попытки убить его»[35].

Президент Линдон Джонсон: «Кеннеди пытался прикончить Кастро, но Кастро опередил его... Всё это когда-нибудь выплывет на поверхность»[36].

В мае 1984 года мы с Мариной отпраздновали серебряную свадьбу. Сняли для этой цели банкетный зал в загородной гостинице, где стены были украшены головами оленей, лосей, медведей и прочими охотничьими трофеями. Гостей собралось человек сорок, многие приехали издалека. Хозяин гостиницы, румяный немец с русской фамилией Романофф, после праздника одобрительно качал головой, выпячивал нижнюю губу и повторял: «Отличная, отличная компания у вас собралась, сэр. Славные люди, высокий класс».

Сейчас, рассматривая фотографии четвертьвековой давности, мысленно каждый раз соглашаюсь с мистером Романофф — какие славные! Математик Игорь Долгачёв, лингвист Виталий Шеварошкин, врач Виктор Бернштам, инженеры Александр Гимельфарб, Макс Кацнельсон, Николай Пономаренко, их жёны и дети, и наши старинные друзья Подгурские, и Леонид Слуцкер, покрывшие несколько сотен миль, чтобы попасть к нам на праздник, и философ Михайло Михайлов с новой подругой, примчавшиеся из Вашингтона, — ну, чего нам не хватало в красивой, спокойной Мичиганщине?

Так нет же — манила коварная столица мира, «Большое яблоко» Нью-Йорка. Там кипела жизнь в издательствах и журналах, там по вечерам зажигались огни театров, десятки университетов и колледжей постоянно обновляли свой преподавательский состав. Не может быть, чтобы в этой сверкающей рулетке шарик судьбы не упал рано или поздно в нашу счастливую ячейку!

Большинство наших авторов, читателей и покупателей тоже густились на Восточном побережье. Очень звал переезжать Довлатов, писал (7 декабря 1984 года): «Уверен, что перемена места ликвидирует явный и несправедливый пробел в Ваших творческих делах: Вы начнёте печататься и издаваться по-английски. А также сможете вступить в контакт с американскими (ленивыми) журналистами... На радио “Свобода” мы беседовали о Вас и решили, что лучше по Вашем приезде организовать с Вами широкое политическое интервью, чтобы сразу показать Ваши возможности... Я знаю, что они дико нуждаются в убедительном консерваторе... Года два назад они так и не смогли найти ни одного публициста, который сумел бы убедительно высказаться за смертную казнь и не добавил бы при этом, что всех чёрных надо отправить в Африку».

Переезжать! Непременно! пора!

Но каким образом? Нужно ведь не просто жильё, квартира, но целый дом, в котором мог бы разместиться наш растущий бизнес. Мы уже купили в кредит композер и новый автомобиль. Нельзя ли в этой щедрой стране получить кредит и на покупку дома? Какой отметки должен достичь доход «Эрмитажа», чтобы банк согласился одолжить нам необходимую сотню тысяч?

Оказалось, что эта отметка лежит в каких-то заоблачных, для нас недостижимых высях. Кроме того, при заключении сделки необходимо внести наличными аванс тысяч в двадцать — их мы могли добыть разве что в пещере графа Монте-Кристо, или на Клондайке Джека Лондона, или грабежом.

И вдруг — удача!

Подгурские получили работу в штате Нью-Хэмпшир, и им предстояло оставить свой дом в окрестностях Нью-Йорка. А что если мы арендуем его у них? То есть возьмём на себя ежемесячные выплаты по закладной и уплату налогов? Комбинация казалось выгодной для обеих сторон. Мечта обретала зримые черты.

Но что было делать с двумя бабушками? Решено было поступить так же, как при отъезде из России: Олимпиаду Николаевну взять с собой, а мою мать, Анну Васильевну, вытаскивать, когда обживёмся на новом месте. Она проплакала два дня, но, в конце концов, смирилась. Тем более что Лена, окончившая к тому времени свой колледж, оставалась на первый год в Энн-Арборе.

К январю 1985 года всё было готово для «большого скачка». Экономили на всём: грузовик арендовали самый дешёвый, грузчиков наняли по объявлению в студенческой столовой, шофёром согласился быть безработный сосед Джим, за очень умеренную плату плюс билет на самолёт, чтобы вернуться в Энн-Арбор. Джим имел золотой характер, но в мелочах мог неожиданно проявлять необъяснимое упрямство, и это чуть не обернулось для нас трагедией. Суворовские чудо-богатыри не встретили в Альпах таких препятствий, какие подкарауливали нас на маршруте Энн-Арбор — Нью-Йорк. Два дня, проведённые в дороге, врезались мне в память надолго.

В день переезда Джим пришёл одетый в яркий жилет яхтсмена и с шерстяной лентой на голове.

— Джим, на дворе зима, — сказал я.

— Да, я заметил.

— Ты заметил лёд и снег на улицах?

— Ещё бы. Мой автомобиль здорово повело по дороге сюда.

— Тебе предстоит вести грузовик два дня, так?

— Я же не собираюсь сидеть на капоте.

— Ты слыхал, что в Пенсильвании зима бывает чертовски холодной?

— А ты слыхал, что в этих грузовиках у них имеется отличное отопление?

Новенький оранжевый жилет явно доставлял ему большое удовольствие. Спорить дальше не имело смысла.

Я пошёл к нашему «сайтейшену», где уже сидели Марина, Наташа и кошка Смоки. Колонна тронулась.

Мы достигли Пенсильвании часам к четырём. Джим где-то прочёл, что трудная дорога начинается в Аллегенских горах, а до этого водителям беспокоиться не о чем. Когда я на очередной остановке спросил, сколько у него бензина в баке, он уверенно заявил, что хватит на час езды.

— До Аллегенских гор ещё далеко. Мы можем заправиться на любом съезде.

Шоссе начало извиваться по довольно крутым склонам. Далеко внизу снег лежал на полях тихо и безмятежно. Но здесь, наверху, ветки сосен вытягивались под ветром, как тысячи зелёных флажков. Полоски льда блестели на обочине. Ржавый остов опрокинувшейся цистерны валялся под откосом, задрав к небу все шесть колёс.

Через полчаса я решил, что пора заправиться. Но на ближайшем съезде поставленный знак предупредил, что здесь заправочных нет. Тем временем наш грузовик начал отставать.

— Что он там, заснул? — кипятился я. — Мне нельзя держать скорость ниже сорока, это запрещено на шоссе.

Грузовик виновато взревел последний раз, съехал на обочину, встал. Мне тоже пришлось остановиться на обочине. Я оставил мотор включённым, вылез из автомобиля, побежал назад.

— Что случилось?

— Видимо, кончился бензин.

— Что значит «видимо»? Посмотри на указатель.

— Показывает четверть бака. Но он может быть неисправен. Эти грузовики со скидкой всегда поднесут какой-нибудь сюрприз. В горах бензин расходуется быстрее. Но гор тут не должно быть. Мы ещё не доехали до Аллегенского хребта.

— Ладно, великий географ. Вылезай и бежим к «сайтейшену». Нужно найти заправочную до темноты.

— Нет. Ты поезжай, а я подожду тебя здесь.

— Почему?

— Нельзя оставлять грузовик со всем вашим имуществом. У нас даже замка нет на дверях.

— Кому нужно наше барахло?

— Ты говорил, что один композер стоит десять тысяч. И никогда нельзя знать, что за народ живёт в горах.

— Ты замёрзнешь тут до смерти.

— В кабине ещё довольно тепло.

— Но надолго ли?

— Чем дольше мы спорим, тем больше калорий улетает наружу.

Я вылез из грузовика, побежал обратно. Бросился за руль, нажал на педаль. Воспользовался первым же съездом, но обнаружил, что боковая дорога исчезла под снегом. Решено было вернуться на шоссе и ехать в обратную сторону, туда, где полчаса назад над соснами мелькнул знак «Эксона». Въезд был покрыт тонкой снежной плёнкой, ни одна машина не проезжала по нему с конца снегопада. Я попытался взлететь наверх с разгона — не тут-то было. После нескольких метров «сайтейшен» зарылся в снег так, что колёса оторвались от асфальта.

— Как глупо, что мы не положили в багажник лопату! — воскликнула Марина.

— У меня есть идея, — сказал я.

Вылез из автомобиля, крепкой отвёрткой отколупнул колпаки с колёс, протянул один Марине.

— Вперёд!

Мы принялись раскапывать путь для застрявшего «сайтейшена». Прокопав метров пять, проезжали вперёд и начинали снова. Мне вдруг стало ясно-ясно, что наши жизни зависят сейчас от того, сколько стаканов бензина осталось в баке. И что тогда? Пытаться остановить пролетающие изредка грузовики, просить о помощи? Но заметит ли кто-нибудь в сумерках размахивающую руками фигуру? Рискнёт ли остановиться?

Наконец, мы одолели подъём, вырвались на шоссе и за десять минут домчались до заправочной.

За кассой сидел мальчишка лет пятнадцати — видимо, подменял отца. Я заплатил за бензин и описал ему нашу ситуацию. Он спросил:

— У вас есть канистра?

— Нет.

— Тогда ничего не выйдет. Перевозка жидкого топлива разрешается только в специальных контейнерах.

— Хорошо, мы купим специальный.

— У меня все распроданы. Но вы можете купить его в супермаркете хозяйственных товаров. Это всего восемнадцать миль отсюда.

— Восемнадцать миль! Наш водитель в грузовике превратится в глыбу льда за это время.

— Ничего не могу поделать. Отец наказал мне не нарушать никаких правил.

— Если водитель отморозит кисть или ступню, мы будем судить вашу станцию на десять миллионов долларов!

— Я скажу, что никогда вас в глаза не видел. И мой дядя, полицейский, подтвердит каждое моё слово.

— Тогда позвони своему дяде и объясни, что происходит. Нужно ведь спасать человека.

— Нет смысла звонить. Вся местная полиция вызвана на аварию. На двести второй миле перевернулся и загорелся грузовик с яйцами. Моя тётя звонила и сказала, что видит огонь и дым из своего окна. Весь их городок пропах подгоревшим омлетом.

— Слушай, давай говорить серьёзно. Там, в углу, я вижу пустые пластиковые бутыли. Я возьму их, наполню бензином, и мы помчимся. Вот тебе ещё двадцать долларов сверх. Годится?

— Нет. Отец меня убьёт.

— Я беру бутыли: раз, два, три. И не пытайся остановить меня.

— Это грабёж. Я звоню в полицию.

— Сам ведь сказал, что все они вызваны на аварию. А отцу объяснишь, что на тебя напала русская мафия, грозила пистолетом.

— Ну хорошо, хорошо... Только я ничего не видел, ничего не знаю. Если вы попадётесь, будете отвечать вдвойне: как нарушители правил и как воры.

Слава Богу, мы не попались. Домчались до застывшего грузовика уже в полной темноте. Ветер рванул у меня из рук распахнутую дверцу кабины.

— Джим, ты живой ещё?!

— Куда ты пропал к чертям собачьим? — спросил Джим, стуча зубами. — Ездил в кино?

Я накинул на него одеяло, принесённое из «сайтейшена», а сам бросился заливать бензин в бак грузовика.

Мотор снова заурчал, кабина стала теплеть. Джим пробовал сжимать и разжимать закоченевшие пальцы, поглаживал свой бесценный жилет. Потом произнёс в задумчивости, глядя на снег, летящий в свете фар.

— Я просто не могу вообразить, что же нам поднесёт сам Аллегенский хребет.

Аллегенские горы обошлись с нами милостиво. Переночевав в заснеженном пенсильванском мотеле, мы спокойно перевалили их на следующий день под слепящим солнцем, пересекли легендарную реку Делавер (о, Фенимор Купер и его индейцы!), въехали в штат Нью-Джерси и, поплутав часа два по минотавровому лабиринту слившихся друг с другом городков графства Берген, отыскали нужный нам «Лес Ангела» — то есть Энгелвуд.

Дом Подгурских имел две спальни, гостиную, кухню и столовую на первом этаже, застеклённую террасу, а также две маленькие спальни и небольшую комнату на втором этаже. Плюс большой подвал, которому предстояло стать книжным складом, упаковочной и бескрайним царством приключений для двух наших кошек — мамаши Смоки и её огромного сыночка по имени Кузя. (Если отец Кузи был таких же размеров и свирепости, каким вырос сынок, следовало признать, что Смоки была довольно бесстрашной в своих любовных приключениях.)

На следующий день из Нью-Йорка приехал на автобусе Довлатов, чтобы помочь нам разгрузиться. Таская в подвал ящики с книгами, он впервые имел возможность убедиться в том, что труд грузчика заполняет изрядную часть рабочего времени маленького издателя.

— Где принцип разделения труда? — пыхтел он, взваливая на плечо очередной ящик с собственным «Заповедником». Мы объяснили ему, что выживаем только за счёт того, что отбросили мечту о разделении труда и сумели овладеть — и не брезговать — всеми необходимыми профессиями: бухгалтера, фотографа, корректора, электрика, упаковщика, рекламного агента, переводчика и даже адвоката.

Через месяц Лена доставила на самолёте Олимпиаду Николаевну. Перелёт так напугал девяностопятилетнюю старуху, что она стала заговариваться. Спрашивала, далеко ли немцы, просила «не оставлять её на поругание». Уверяла, что за окнами бродят финны и светят внутрь дома фонариками. «Что? Говорите, войны нет? Всё спокойно? Значит, можно смело садиться в кресло? А где мой банан?»

Завершился переезд только весной, когда мы с Леной перевезли книги «Эрмитажа» из арендованного склада в Мичигане в арендованный склад в Нью-Джерси. Шестьдесят изданных к тому времени книг заполняли примерно двести пятьдесят ящиков по двадцать килограмм каждый. Под пятитонной тяжестью колёса арендованного фургона неестественно выгнулись наружу. Пришлось пуститься на новый расход и отправить несколько десятков ящиков по почте. И всё равно, развал колёс под кузовом выглядел так угрожающе, что водители обгонявших грузовиков тревожно сигналили и пальцами показывали мне на перекос. Я только кивал в ответ, улыбался, пожимал плечами. Мол, да, знаю, будь что будет.

Колёса выдержали, но в какой-то момент на подъезде к Делаверу опять кончился бензин. Добрый полицейский посадил меня в свою машину, доставил к заправочной, привёз обратно с полной канистрой. Но мой детективный мозг, нервно реагирующий на совпадения, немедленно впился в происшествие: случайность или злой умысел? Оба раза беда случилась с грузовиками, арендованными в энн-арборовском отделении знаменитой фирмы U-Haul. Оба раза стрелка показывала, что бак ещё заполнен на четверть объёма. То есть, что в нём ещё должно было быть около восьми галлонов бензина. Могло это бьггь подстроено ради какой-то неведомой выгоды?

«Так-так, размотаем клубочек... Клиент обязан возвращать грузовик с полным баком. И следующий клиент первым делом смотрит на указатель — полон ли бак?

Теперь представим, что я, владелец конторы, незаметно изменил регулировку указателя так, что он “ошибается” на четверть. В этом случае я смогу из возвращённого грузовика отсосать восемь галлонов, а стрелка всё равно будет показывать полный бак. Восемь галлонов бесплатного бензина с каждого сданного грузовика — неплохой навар для владельца!»

С американским жульничеством мы были уже знакомы не только по рассказам Марка Твена и О’Генри, но и по собственному горькому опыту. Фильмы, книги, судебная хроника были заполнены историями о неправдоподобно талантливых афёрах. Остапу Бендеру пришлось бы здесь конкурировать с гениями посильнее Корейко. С другой стороны, я старался одёргивать себя, не давать привычной советской подозрительности перерасти в паранойю. И всё же: как же могло случиться, что в своём автомобиле за тридцать лет вождения в Америке я ни разу не зазевался, ни разу не остался с пустым баком на обочине? А случилось это два раза, один за другим, с арендованными грузовиками? Ох, совпадения, совпадения...

Дом наш располагался в пятнадцати минутах езды от моста Джорджа Вашингтона. Пересечь Гудзон и въехать в Нью-Йорк тогда стоило всего два доллара. (Через двадцать лет цена поднимется до шести.) Навещая друзей, живших в Манхэттене, мы должны были запастись ещё деньгами на парковку автомобиля. Но здесь мы отказывались экономить и скоро проложили дорогу к дюжине адресов, где нам были рады, где компании русских «словопоклонников» готовы были так же страстно обсуждать любые абстрактные темы, как они это делали когда-то раньше, в своих московских и ленинградских кухоньках.

Одна проблема всплывала тогда в разговорах довольно часто: как помочь друзьям, застрявшим «в отказе». По долетавшим сведениям, положение их было нелёгким. Оставшись без нормальной работы, они пробавлялись всякими ремёслами: кто-то научился делать рамки Для картин и фотографий, кто-то вязал шапки и кофты, кто-то занимался репетиторством или даже писал кандидатские диссертации для номенклатурщиков, делавших карьеру. Одно из писем от отказников мы переслали в «Новое русское слово», и газета напечатала его:

«Милые друзья! Ваше письмо “благодарения” Америке часто вспоминаем. Вот и вчера, когда в придачу к капусте с картошкой пропала в магазинах манная крупа, дважды пришлось бегать за хлебом, и в трёх магазинах не оказалось молока, когда лопнул кран, четырежды чинённый в ноябре по три рубля за раз, и перегорела предпоследняя люстра в доме (электрики выродились как класс), я завыла в голос ночью на кухне, чуть не разбудив своих психопатов, и попыталась представить себе ваш мир, но не могу! Ничего другого, кроме этого дерьма, в котором мы живём, я представить уже не могу! Не хватает ни сил, ни нервов. Всё, всё, всё время отнимает быт: готовка, стирка, погоня за самыми элементарными яблоками для детей, гулянье, кормленье и т.д. У меня нет ни минуты ни на что, кроме хозяйства, которое в загоне, дом рушится, детям тоскливо... Сейчас это уже, кажется, навсегда, и не похоже, что удастся выбраться».

В моих архивах сохранились копии писем, которые я рассылал в американские журналы и газеты, конгрессменам и профессорам, призывая их включиться в кампанию давления на советские власти — «Отпусти народ Мой!». Иногда удавалось отправить какие-то вещи или альбомы для продажи в России со славистами и студентами, ездившими туда по научному обмену. Также я взял за правило посылать друзьям Грибановым, сидевшим в отказе в Москве, хотя бы раз в месяц открытки с короткими описаниями нашего житья-бытья на новом месте. Помещалось всего двенадцать машинописных строк, и это заставляло выработать жанр суперкороткого рассказа. Конечно, острых тем касаться было нельзя — только бытовые зарисовки, чтобы они видели: мы помним о них. Приведу здесь некоторые из них.

12.8.85

Дорогие! Наше лето отличается от предыдущих тем, что: а) едим огурцы и помидоры со своего огорода; б) местные дикие растения напали на Марину с такой злобой, что она, бедная, лежит покрытая красными пятнами, как жертва ипритной атаки. Вообще кругом много всякой химии, которую наши организмы не принимают. У меня полгода чесались ладони, и я всё думал, что это от злости. Оказалось — от мыла. От местного полоскания под языком назревают белые язвы. А врачи часто прописывают лекарства в таких дозах, словно хотят вместе с болезнью душу из тела изгнать. Ох, осторожно тут нужно! Обнимаем, ИМЛН (Игорь, Марина, Лена, Наташа).

16.9.85

Дорогие! Моя мама тоже перебирается в Нью-Йорк, и это связано со многими хлопотами. Вчера возил её в учреждение, выдающее фуд-стэмпы (продовольственные карточки для бедных). После часа в очереди она подписала несколько бумаг. Потом ещё полчаса, и её сфотографировали для специального удостоверения. Потом посадили перед телевизором и заставили посмотреть фильм-инструктаж, как надо получать фуд-стэмпы и что делать, если их украдут, из которого она не поняла ни слова. Потом мы поехали в другой конец города и там получили этих фуд-стэмпов на 57 долларов. Из-за пробок на нью-йоркских дорогах до дому добирались два часа. Таким образом, я потерял рабочий день, который стоит у меня примерно 80 долларов. Обнимаем, ваши ИМЛН.

15.10.85

Дорогие! А вот чего ещё в Америке нет и без чего многие из нашего брата страдают — это флирта, романтических историй, любовных интриг. Всё делается очень по-деловому, потому что все очень заняты. Если он приглашает её на ланч, это означает «ты мне нравишься, и я бы не прочь». Если она принимает приглашение на обед, это значит, что после обеда она согласна отправиться в постель. Но все при этом понимают, что ни её, ни его это ни к чему не обязывает. Потому что самое страшное — это «комитмент», то есть связать себя какими-то обещаниями. Чтобы не было «комитмент», люди годами живут вместе, не регистрируя брак (по статистике — два Миллиона). А так как флирт тем и увлекателен, что в нём отношения многозначны, намёки да предчувствия, он изгнан из американской жизни, видимо, навеки. Обнимаем, ИМЛН.

11.11.85

Дорогие! Побывали на очередной славистской конференции. Снова убедились, что с американцами разговаривать — как зефир есть: вкусно, а наесться невозможно. Дело в том, что средний американец ни за что не подпустит в беседу перца, соли и яду, потому что это чревато конфронтацией и вообще не «найс». Он не станет делиться тем интересным, что прочёл недавно по своей профессии, отчасти потому, что это не принято, отчасти потому, что это важная информация, которую он добыл, затратив время и труд, — чего же вдруг с кем-то делиться? Он будет очень осторожничать в разговорах о других людях, потому что у них не считается зазорным передавать дальше услышанное в частном разговоре. Следовательно, отпадает и удовольствие злословия. Для разговора о политике у него всегда найдётся набор клише, защищать которые он не станет (информации не хватит), но от которых не откажется, будь ты хоть Демосфен. Так и получается, что русские беседуют с русскими, а общение с американцами — в виде статей да речей. Обнимаем, ИМЛН.

30.1.86

Дорогие! У вас две дочки и у нас две дочки, так что вы понимаете, как нелегко их учить уму-разуму. Наша Лена получила своё образование в долг (от государства), сейчас понемногу выплачивает из зарплаты, но дальше учиться — уже надо платить из своего кармана. Или быть отличницей. Чего наша Лена — нет, а Наташа — да. В субботу она сама пошла попробовать университетский тест (это семиклассница!). А вчера разослала письма в пять университетов, прося прислать их программы и условия приёма. И по телевизору как раз показали парня шестнадцати лет, который получил диплом адвоката (а голосовать ещё не может). Обгонят они нас, ох, скоро обгонят! Обнимаем, ИМЛН.

12.2.86

Дорогие! Недавно нам рассказали про семью знакомых, имеющих доход в шесть раз выше нашего, работающих на стабильных зарплатах без большого напряжения и всё время жалующихся на усталость и финансовую неустроенность. Усталость у них оттого, что после восьми часов работы они ещё четыре часа делают с дочкой все уроки. А неустроенность оттого, что неясно, как спрятать доходы от налогов, куда вложить лишние деньги. Мы зло посмеялись, но тут же я представил, как бы вы реагировали, если бы мы стали рассказывать о наших проблемах. Часто вспоминаю вас в этой связи, когда надо накинуть узду на порыв беситься с жиру. Пока мы дошли до следующей ступени врастания в местную жизнь — покупаем дом. То есть суём голову в тяжёлое долговое ярмо на долгие, долгие годы. Марина трясётся, а я делаю вид, что мне море по колено и чёрт не брат, но в глубине души тоже шевелятся всякие страхи. Обнимаем, ИМЛН.

23.6.86

Дорогие! Рады, что угодили вам мелкими подарками. Новый номер телефона тоже получили. Сами мы погрузились в пучину мелких ремонтов, которые не хотелось делать, пока дом не куплен (а то, глядишь, вырос бы в цене). Когда я ремонтировал крышу, соседка вышла из своего дома, посмотрела на мою всклокоченную шолом-алейхемскую бороду и спросила, не принести ли мне скрипку её дочери — очень подошла бы. А ещё мы устроили первый большой пикник в нашем дворике. Созвали в основном бумагомарак с семьями. Поместилось человек пятьдесят. Пели и выпивали. Все были очень Довольны. А один из гостей сказал потом: «Давно уже не был в компании, где слышишь только Бабель, Цветаева, Чехов и ни разу — процент, закладная, налоги». Обнимаем, ИМЛН.

В 1987 году Грибановых наконец выпустили. Когда Мы встретились, Саша с усмешкой рассказал: «Прихожу однажды на почту получить заказное письмо. Почтальонша смотрит в мой паспорт, вдруг расплывается в улыбке и говорит: “Ой, Грибанов? Это вам такие интересные открытки приходят из Америки? Мы все их здесь читаем”».

Покупка дома упомянута в открытках мельком, а на самом деле она заслуживала бы отдельной главы или хотя бы гимна старинным друзьям Подгурским. Без них это финансовое чудо было бы невозможно. Они просто заявили банкирам, что аванс в двадцать тысяч ими от Ефимовых получен, поэтому остальные восемьдесят тысяч банк смело может одолжить этим замечательно надёжным людям. И действительно, дома под Нью-Йорком росли в цене так быстро, что уже через два года мы смогли произвести перефинансирование и отдать Подгурским эти двадцать мифических тысяч полновесными долларами.

До переезда в Нью-Йорк моим писаниям не часто удавалось прорваться в американские журналы и издательства. 1977 год — Проффер включил мой рассказ «Телевизор задаром» в антологию современной русской прозы. 1979-й — географический журнал Geo опубликовал нашу с Мариной статью «Из Ленинграда в Петербург и обратно». 1982-й — в Бостоне начал выходить журнал короткого рассказа (Stories) и в первый номер включил отрывок из романа «Как одна плоть». Ещё несколько статей напечатал в своём журнале Russia Игорь Бирман в Вашингтоне. Не густо, не густо...

Но теперь всё должно было измениться. Вот я иду по весеннему Манхэттену, под цветущими магнолиями. Меня ждут в доме №200 по Вест-57-авеню, в издательстве «Философская литература». Редактор прочитал перевод «Метаполитики», сделанный канадской слависткой, Изабел Хеман, и выразил горячее одобрение. Издательство готово заключить со мной договор. «Надежды маленький оркестрик» играет в груди штраусовский вальс.

Да, напечататься в «Философской библиотеке» — большая честь и удача. Издательство существует уже почти пятьдесят лет, и в списке его авторов двадцать два нобелевских лауреата! Твоё имя попадёт в один ряд с именами Рабиндраната Тагора, Ромена Роллана, Бернарда Шоу, Анри Бергсона, Андре Жида, Бертрана Рассела, Франсуа Мориака, Бориса Пастернака, Жан-Поля Сартра, Альберта Швейцера. Основал издательство в 1930-е годы личный друг Эйнштейна, еврейский эмигрант из Румынии, Дагомар Руне. Он недавно умер, и роль директора взяла на себя вдова, миссис Роз Морзе-Рунс.

Мы сидим в её кабинете, обсуждаем детали издания. Седая прядь в волосах только подчёркивает то, что она всё ещё ослепительно красива.

— Значит, вы можете предоставить текст уже в набранном виде? Но это просто замечательно. Сэкономив на наборных работах, мы сможем увеличить тираж до двух тысяч. Если продадим, допечатаем ещё. Есть у вас какие-нибудь идеи для обложки?.. Картина Брейгеля «Избиение младенцев»? Да, я помню её. Наверное, нам придётся запросить разрешение музея в Вене на её воспроизведение — как вы считаете?

Книга изобиловала цитатами из иностранных источников, и я не хотел давать их в обратном переводе с русского. Переводчицу я не мог загрузить поиском оригиналов. Мне приходилось просиживать десятки часов в библиотеках — сначала в Мичигане, потом в Публичной библиотеке Нью-Йорка, — отыскивая нужные отрывки. В английских книгах это было довольно легко. Но У меня были цитаты из русских переводов замечательных историков, которые по-английски не выходили: испанца Альтамира-и-Кревеа, французов Фюстель де Куланжа, Анри Валлона, Шарля Диля. Не зная испанского и французского, я зарывался в эти тома с помощью словарей и не успокаивался, пока не находил нужную страницу, чтобы дать правильную отсылку в примечаниях.

Книга вышла в конце 1985 года под названием «Наш выбор и история»[37]. В коротком предисловии я выражал благодарность переводчице, американским друзьям, прочитавшим рукопись полностью или в отрывках и помогавшим с редактурой, библиотекам в России и Америке, открывавшим мне доступ к книжным сокровищам. На странице с посвящением стояло имя Джорджа Бирна — американского переводчика, друга Кирилла Косцинского, вывезшего в своё время плёнки с текстом «Метаполитики» из Ленинграда на Запад.

Мой способ мышления был так далёк от господствующих в американской историографии течений, что никакого резонанса книга не имела. Только много лет спустя, когда я, работая над романом о падении Древнего Рима, связался с главным специалистом по истории пелагианства, британским историком Бринли Рисом и послал ему это издание, довелось мне услышать восторженный отклик англоязычного читателя. «Книга замечательная! писал он. — Дочитав, я подумал, что её должен прочесть каждый. Ясность выражения, важность темы и целеустремлённость аргументации проходят через весь текст, а главное — исходят из сердца. Чтение доставило мне большое удовольствие. Благодарю вас!»

Наш договор с «Философской библиотекой» обещал мне выплату гонорара лишь с 2001-го проданного экземпляра. Я не очень надеялся, что продажа достигнет этой заветной цифры, но ничуть не горевал. Упоминание о книге, выпущенной таким престижным издательством, теперь стояло в списке моих публикаций и могло послужить когда-нибудь ступенькой к достижению заветной цели: получению преподавательской работы в университете.

Вскоре осуществилось и другое «завоевание», оказавшееся возможным только после переезда в Нью-Йорк: у меня появился литературный агент. Артур Оррмонт раньше работал в издательстве «Фаррар, Штраус и Жиру», но в середине жизни решил, что его знание издательского мира даст ему возможность оперировать на книжном рынке самостоятельно. Он заинтересовался переводом романа «Архивы Страшного суда» и выразил готовность искать издателя для него. После многочисленных отказов от гигантов книжной индустрии ему удалось выйти на небольшое издательство «Меркьюри Хауз», недавно возникшее в Сан-Франциско и искавшее новых авторов. Это издательство заключило со мной договор и даже уплатило небольшой аванс — первые деньги, полученные мною за книгу, переведённую на английский. Часть из них я послал переводчику, Роберту Бови, какой-то процент получил агент, но всё равно — это был настоящий гонорар и я очень гордился им. (Книга вышла два года спустя[38].)

Так совпало, что среди клиентов Оррмонта был Ховард Бреннан — один из важнейших свидетелей Комиссии Уоррена. Это он, будучи на Дейли-плаза в полдень 22 ноября 1963 года, увидел человека с ружьём в окне книжного склада и впоследствии опознал в нём Освальда. Ссылки на показания Бреннана всплывают на десяти страницах отчёта. Но этот важнейший свидетель незадолго до смерти рассказал своему другу-священнику, как всё было на самом деле. Священник записал его рассказ на магнитофон, потом превратил его в рукопись и прислал её Оррмонту. Бреннан рассказал, что после выстрелов большинство зрителей и полицейских побежали в сторону виадука и травяного склона, что, по его убеждению, президент был убит в результате коммунистического заговора и что сам он вскоре будет убит за то, что дал показания Комиссии Уоррена.

Для версии «заговора не было» полные показания такого свидетеля были бы серьёзной помехой. Но и критики отчёта вылили на Бреннана ушаты грязи, потому что он мешал им доказывать невиновность Освальда. Пытаясь продвинуть исповедь покойного к печати, Оррмонт неплохо изучил историю убийства. Выслушав мою версию, он пришёл в полный восторг, согласился со всеми моими выводами и стал торопить меня с окончанием книги и с её переводом. Он был уверен, что на этот раз в руках у него будет бестселлер, который издатели станут рвать друг у друга.

Надежды маленький оркестрик звучал в моей душе всё громче.

Такого темпа выпуска издательство «Эрмитаж» достигло к 1985 году и сохраняло с тех пор. Наиболее успешными по уровню продаж оказывались книги, связанные с изучением языка. Книжный магазин «Чёрное море» на Брайтоне каждый месяц заказывал новые партии «Русско-английского разговорника», подготовленного Натальей Озерной. Елена Александровна Якобсон предложила нам переиздать её учебник «Разговорный русский» — мы подредактировали его, украсили четырьмя десятками фотографий, и магазины американских университетов начали слать заказы на него перед каждым семестром. Очень популярным был «Словарь русского жеста» — на английском, с фотоиллюстрациями, подготовленный Барбарой Монахан. Даже двуязьиное издание рассказов Ирины Ратушинской «Сказка о трёх головах» использовалось американскими преподавателями русского языка для занятий со студентами. Американский поэт Элан Шоу превосходно перевёл для нас — рифмованными стихами! — «Горе от ума».

Число громких имён в наших каталогах также росло. Лауреат Нобелевской премии мира Эли Визель (1986) был представлен русским переводом романа «Завет». Лев Троцкий — сборником, включавшим дневники и письма, подготовленным Юрием Фельштинским. Георгий Иванов — сборником прозы под редакцией Вадима Крейда. Литературоведение и эссеистика — книгами Ефима Эткинда, Александра Жолковского, Юрия Щеглова, Петра Вайля, Александра Гениса. Владимир Ашкенази предложил нам издать по-русски его воспоминания, вышедшие в Лондоне по-английски. Лев Лосев собрал под одной обложкой статьи об Иосифе Бродском. Я отобрал десять лучших — на мой взгляд — рассказов Василия Аксёнова для сборника «Право на остров».

Не все задуманные проекты удавалось довести до конца. Роман Георгия Владимова «Три минуты молчания» переходил у нас из каталога в каталог в течение трёх лет, но автор всё никак не мог выбрать время, чтобы подготовить рукопись к изданию. С 1983 года он жил в Германии, работал над романом «Генерал и его армия». Кончилось тем, что он уступил настояниям издательства «Посев» и отдал книгу им. Мне прислал письмо с извинениями и вернул аванс. Я был огорчён, но не сердился на него — слишком хорошо знал по себе, как напряжённо приходится бороться за выживание писателю-эмигранту. «Три минуты молчания» пришлось перенести из раздела «Новые книги» в раздел «Книги других издательств».

Очень много сил было потрачено на переговоры об издании «Словаря ненормативного русского языка», подготовленного Кириллом Косцинским. Он начал коллекционировать бранные и сленговые выражения, ещё находясь в советском лагере в начале 1960-х. В Америке ему удалось получить солидный грант на завершение и издание словаря. Но бурление языковой стихии в России и за рубежом выбрасывало на поверхность всё новые и новые словесные перлы, и Косцинский никак не мог подвести черту, объявить работу законченной.

Наконец, по настоянию Гарвардского университета, курировавшего проект, он разослал зарубежным русским издательствам заказ на смету. Несколько недель я корпел над изготовлением образцов страниц, над расчётами и выслал результаты своих трудов на суд автора и заказчика. Впоследствии Косцинский признался мне, что образцы набора понравились администрации, но указанная стоимость издания показалась неправдоподобно низкой. «По нашим правилам, — объяснял ему бухгалтер, — мы выстраиваем полученные сметы в столбик, восходящий от самой маленькой к самой большой, и автоматически отбрасываем самую верхнюю и самую нижнюю как несерьёзные».

— И вы не сказали бухгалтеру, что знаете Игоря Ефимова двадцать пять лет и что он умеет держать данное слово? — корил я Кирилла.

— Но ведь у нас ещё есть время, мы вернёмся к этим переговорам, — оправдывался он.

На самом деле я видел, что Косцинскому страшно было объявить работу законченной, страшно расстаться с любимым детищем. Он тянул и тянул, пока рак пищевода не доканал его в 1984 году. Словарь его так и не вышел.

Главные американские библиотеки, получив наш очередной каталог, обычно присылали заказы на все указанные в нём новые книги. Если книгу выпустить почему-то не удавалось, мы просто оповещали об этом библиотеку коротким письмом с извинениями. Гораздо опаснее для нас были ситуации, когда в издание уже были вложены труд и деньги, а автор вдруг начинал вести себя непредсказуемо, предъявлять невыполнимые требования, скандалить и угрожать. Приведу здесь несколько подобных историй.

Мы расстались с профессором Темирой Пахмусс в конце пятой главы, когда издательство «Эрмитаж» с воодушевлением погрузилось в изготовление макета представленной ею книги Мережковского «Реформаторы». Впервые книга была объявлена в каталоге 1985 года, потом перешла в каталог 1986-го, потом — 1987-го. Причина задержки? Профессор Пахмусс начала демонстрировать то ли провалы памяти, то ли непонимание русского языка, то ли просто галлюцинировать. Мы посылаем ей на вычитку заказным пакетом очередную порцию набора. После долгого молчания от неё приходит странное письмо с упрёками и скрытыми угрозами: «Я ничего не знаю о ваших намерениях... вы поступили со мной нечестно... такое поведение может иметь серьёзные последствия...» В панике звоню ей — телефон не отвечает. Мы шлём новую порцию набора, я умоляю её объяснить, что происходит. Опять после долгого молчания: «Вы обманом выманили у меня ценные архивные материалы... требую немедленно вернуть их...»

И наконец — как гром с ясного неба — заказное письмо из конторы прокурора штата Иллинойс: «К нам поступила жалоба от профессора Темиры Пахмусс, которая обвиняет вас в краже ценных архивных материалов. Мы требуем немедленно вернуть их. В противном случае против вас будет возбуждено уголовное дело».

Неделя ушла у меня на составление ответного послания, на перевод на английский нашей переписки и подписанного договора. Видимо, мои разъяснения убедили прокуратуру в том, что жалоба профессора Пахмусс не имеет под собой никаких оснований, что нам были присланы ксерокопии, а оригиналы никогда не покидали дома жалобщицы. Писем от них больше не приходило. Но какие мотивы двигали вздорной тёткой? Почему она решила разорвать наши отношения? Да ещё таким нелепо скандальным способом? Понять это я был не в силах и решил просто махнуть рукой на весь проект.

Жалко было своих ночных трудов, жалко крушения красивой мечты — спасти «почти сгоревшую» рукопись. Судиться? Скорее всего, суд принял бы нашу сторону. Но у неё были деньги на адвоката, а у нас — нет. И это решало всё дело. В конце 1980-х, когда гласность набрала достаточную силу в России, я послал отредактированные нами тексты в «Звезду», и они опубликовали «Паскаля». Но загадка поведения иллинойского профессора оставалась.

Она разрешилась только много лет спустя, когда я увидел в магазине русской книги аккуратный томик: Д.С.Мережковский, «Реформаторы». На обложке три портрета — Лютер, Кальвин, Паскаль. Издательство «Жизнь с Богом», Брюссель, 1990 год. Предисловие Т.Пахмусс. Вся моя редакторская работа была использована, текст дословно воспроизводил наш набор. Но в полиграфическом плане книга представляла собой нечто позорное. В ней не было сквозной нумерации страниц, каждое жизнеописание начиналось со страницы №1. Библиография и примечания располагались в конце, но тоже на страницах, имеющих нумерацию от 1 до 47. Конечно, не было указателя имён. В предисловии — никакого упоминания об участии «Эрмитажа» в подготовке текста.

Что двигало Темирой Пахмусс? Издательство «Жизнь с Богом» в своё время имело солидную финансовую базу, под его маркой было переиздано в 1966 году двенадцатитомное собрание сочинений Владимира Соловьёва, собрание сочинений Вячеслава Иванова, с 1969 года оно стало регулярно печатать книги российского священника, отца Александра Меня. Могли они соблазнить нашего автора гонораром? Или ей просто было ближе их христианско-экуменическое направление, чем сомнительный по религиозной ориентации «Эрмитаж» — третья волна, пятый пункт?

Так или иначе, поведение автора-дезертира получало теперь логическое объяснение: вздорные обвинения в краже были просто выстраиванием оборонной линии на тот случай, если мы затеем судить её за нарушение договора. Впоследствии я узнал, что эту клевету она распространяла и устно. Любопытный штрих к её характеру: профессор, живший в соседнем с ней доме, рассказал мне о странной просьбе, с которой она обратилась к нему однажды: «Я слышала, что у вас есть пистолет. А у меня на участке развелось слишком много белок. Не могли бы вы их всех перестрелять?»

До отстрела неугодных издателей дело не дошло, но крови и нервов она попортила нам довольно. Единственное утешение: книга Мережковского вышла в освободившейся от коммунистов России в 1999 году, так что мои редакторские труды были не совсем впустую.

Впервые Юлий Китаевич обратился к нам ещё в 1981 году. Его ближайший друг, Игорь Губерман, сидел в лагере по сфабрикованному обвинению, и его друзья вели в Америке энергичную борьбу за его освобождение. С Губерманом я встречался в России, знал наизусть много его смешных четверостиший и с готовностью согласился издать их сборник под названием «Бумеранг».

— Но не ударит ли эта книжка бумерангом по нему? — беспокоился я. — Простят ли ему, например: «Свет партии согрел нам батареи, теплом обогревательной воды, а многие отдельные евреи всё время недовольны, как жиды». Или: «По ночам начальство чахнет и звереет. Жуткий сон морочит царственные яйца: что китайцы вдруг воюют, как евреи, а евреи расплодились, как, китайцы».

— Ему терять нечего, — уверял меня Китаевич.

Губерман отсидел свои пять лет в лагере, был отправлен в ссылку, и вскоре оттуда, неведомыми путями, в Америку добралась рукопись его лагерных мемуаров.

Печатать, немедленно печатать!

В России набирали силу перестройка и гласность, новые преследования за тамиздат были маловероятны. Мы с Мариной, отложив всё остальное, бросились набирать в две смены. В аннотации для каталога я писал:

«Кончится ли когда-нибудь каторжно-тюремная тема в русской литературе? И есть ли другая литература на свете, где бы эта тема занимала так много места — от Достоевского и Чехова до Солженицына, Шаламова, Аксёновой-Гинзбург? Новизна книги Губермана состоит в том, что, во-первых, он описывает лагерь чисто уголовный, в котором перед ним прошли характеры невероятные, как герои Зощенко или Платонова, а во-вторых, в том, что его опыт — самый свежий (он вышел из заключения в середине 1980-х). Поэт, известный широкому читателю благодаря своим убийственно смешным четверостишиям — “еврейским да-цзы-бао”, в этой книге Раскрывает новые грани своего литературного таланта, предстаёт мастером психологического портрета, тонким лириком, печальным философом».

Ксерокопии подготовленного набора мы отправили на корректорскую вычитку Китаевичу и его жене, которая в своё время в Москве работала редактором. Вскоре от них пришло письмо, вогнавшее нас в шок. «Вы, ребята, отнеслись к своему делу недобросовестно, — писал Китаевич. — Рукопись Губермана нуждалась в серьёзной редактуре, которую вы не сделали. Придётся нам с Галей отложить все дела и проделать эту работу за вас».

В панике я тут же отправил ему ответ. «Дорогой Юлий! Заранее, ещё не видав вашей редактуры, спешу предупредить тебя, что мы не сможем принять её. Игорь Губерман — профессиональный литератор, и любые изменения в его тексте могут делаться только с его согласия. Даже в советских издательствах редакторы не позволяли себе такого самоуправства с произведениями живых. За нами, пишущими, всегда оставалось право не послушаться их и забрать рукопись».

Китаевичи не вняли моим воплям и вскоре прислали набор с огромным количеством исправлений. Сводились они, в основном, к уничтожению своеобразной губермановской интонации. Его длинные, чуть захлёбывающиеся фразы, с часто применяемой инверсией, были разбиты точками, причёсаны, обесцвечены. В сопроводительном письме Китаевич объяснял: «Да, я отдаю себе отчёт в том, что мой лучший друг, Игорь Губерман, предпочёл бы увидеть свою книгу напечатанной точно в таком виде, как он написал её. Но в то же время я не могу допустить, чтобы книга моего лучшего друга вышла в таком виде, как он написал её».

Что было делать? Подчиниться этому «тиранству во имя дружбы» мы не могли. Достаточно для меня было истории с книгой Кублановского. Проект издания завис. Напористый Китаевич тем временем слал грозные письма и объяснял всем и каждому, что Ефимовы по лени тормозят выход книги преследуемого в СССР поэта. Продолжалось это чуть ли не полгода.

Спасли опять же ветры перестройки. В 1987 году непредсказуемые советские власти непредсказуемо выпустили Губермана на Запад. Мы вздохнули с облегчением и немедленно послали ему в Израиль наш набор и правку Китаевичей. Он тактично принял полдюжины исправлений, предложенных его друзьями, и книга ушла в типографию. Продавалась она хорошо, известность Губермана быстро росла. Но с добрым тираном Китаевичем общаться мы с тех пор избегали.

Почему-то Соломон Волков предпочёл обратиться к нам не прямо — хотя мы были уже знакомы, — но через Довлатова. Тот писал мне в мае 1986 года: «Соломон Волков просил меня узнать, интересует ли Вас такая книжка. Пятьдесят (а может тридцать) фотографий видных советских деятелей со всякими, отчасти анекдотическими, отчасти фотографическими, байками про них. Снимки — Марианны Волковой, подписи — мои + других мемуаристов (со ссылками), несколько анекдотов из Наймана, Бродского, Рейна. Может быть, такую книжку удастся как-то повернуть в сторону университетов: срез советского общества, культура, фото-характеры, публицистика в анекдотах и т.д. Что Вы об этом думаете?»

Я сразу откликнулся согласием. «Любая книжка, задуманная и составленная Волковыми и Довлатовым, меня интересует, и я готов обсуждать её на любой стадии готовности и в любой форме. Пусть Волковы позвонят и приезжают, или мы можем договориться о встрече в городе».

Параллельно начались переговоры об издании сборника интервью, которые Волков брал у Бродского в течение нескольких лет. Я был знаком с ними по газетным публикациям и был бы рад включить такую книгу в наш каталог. Поздравляя Бродского с Нобелевской премией в октябре 1987 года, я писал:

«Дорогой Иосиф! Хотя мы вручили тебе эту премию мысленно уже двадцать лет назад, нас очень обрадовало, что Нобелевский комитет, наконец, присоединился к нашему мнению. Поздравляем, поздравляем! Выпиваем, выпиваем за здоровье.

Нам бы очень хотелось ускорить выпуск книги Соломона Волкова “О четырёх поэтах”. И было бы легче, если бы ты каким-нибудь значком или закорючкой подтвердил, что не возражаешь. Напиши прямо на этом письме, вложи в прилагаемый конверт и отправь нам — того и довольно».

На это письмо Бродский ответил открыткой, датированной 1 ноября 1987-го, в которой благодарил за поздравления и давал согласие на выпуск книги своих бесед с Волковым. Но с оговоркой: «Насчёт волковских интервьюшек: надо бы их просмотреть прежде, чем печатать. Там масса чисто стилистической лажи».

Я сообщил Волкову, что разрешение получено, но с условием, что Бродский прочитает гранки перед выходом книги. Видимо, это условие Волкова не устраивало, и он стал тянуть, не приводя никаких убедительных причин для отсрочки.

Такая же волокита происходила с фотоальбомом Марианны Волковой. Не все довлатовские байки, включённые туда, были безобидными. Поэтому в проект договора я включил стандартную американскую формулу: «Авторы принимают на себя ответственность, в случае если против данного издания будет возбуждён судебный иск за клевету или вторжение в частную жизнь». Марианна Волкова тянула, выдвигала новые условия, но договор не подписывала. Пришлось махнуть рукой на этот проект и выбросить книгу из каталога, в котором она уже рекламировалась. В декабре 1987 года я писал Волковым:

«Дорогие авторы! Кратко сформулировать происшедшее можно следующим образом: мы струсили. То есть и мы, и вы. Отказавшись подписать вторую страницу договора, вы тем самым признали, что опасность иска со стороны ваших персонажей — реальна, что она не плод нашей паранойи... Теперь нужно разработать такой план, который бы сделал наше расставание безболезненным — насколько это возможно. Я от души желаю вам найти смелого издателя для этой книги и думаю, что вы его найдёте. Мы готовы предоставить этому издателю сделанный нами макет книги и перевод довлатовских текстов за весьма скромное вознаграждение. Наш вклад в эту книгу — трудом и деньгами — можно оценить примерно в тысячу долларов. Но я готов удовлетвориться даже частичной компенсацией».

Мои призывы остались без ответа. Альбом вышел в маленьком нью-йоркском издательстве «Слово/Word» под нелепым названием «Не только Бродский». При этом Волковы настояли, чтобы ни наш набор, ни заказанный и оплаченный нами перевод на английский не были использованы. Никакой компенсации «Эрмитаж» не получил.

Та же судьба постигла проект второй книги. В марте 1988 года я жаловался в письме Бродскому: «Как часто я теперь вспоминаю тот скрежет зубовный, с которым ты поминал Соломона Волкова. Это какой-то невиданный сплав настырности и волокитства. Один договор он не подписывал полгода, второй — на книгу разговоров с тобой — не подписывает (и вообще не отвечает) вот уже четыре месяца. Так что книга, видимо, не попадёт в план 1988 года — если он не почешется. Хочу, чтобы ты знал об этом. Любые другие причины, которые он — возможно — будет выставлять, — враньё».

Как и в случае с Шостаковичем, как и в случае с Баланчиным, Волков дождался смерти своего собеседника и выпустил «Разговоры с Бродским» только десять лет спустя. Почему ему так не хотелось, чтобы Бродский прочитал текст перед выпуском? Неужели только для того, чтобы иметь возможность двадцать раз вставить в его уста реплику: «Вы абсолютно правы, Соломон»? Загадка.

Было известно, что Волков никому не даёт слушать магнитофонные записи своих разговоров с Бродским. Даже радиостанциям, на которых он выступал с различными передачами об американской и русской культуре, он отказывал в просьбах включить подлинный голос поэта в трансляцию. Проверить его никто не может. Но есть одна черта в его книге, которая выдаёт неполноту создаваемого им образа: его собеседник не произносит ни одной шутки. Все, кто общался с Бродским, помнят, как жаден он был до всего смешного, как очаровательно и блистательно шутил. Его интервью, дававшиеся другим журналистам, собранные в большой том Валентиной Полухиной[39], переполнены юмором и иронией. К сожалению, Волков сам лишён чувства смешного и неспособен расслышать его в другом. Не исключено, что на магнитофонных лентах сохранились и какие-нибудь сарказмы Бродского в адрес его собеседника. Разве можно это обнародовать?

Копии имевшихся у меня писем Бродского я отправил вдове, Марии Бродской-Соццани, оригиналы сдал в Бахметьевский архив Колумбийского университета. Там они попались на глаза исследователям, и те обратили внимание на короткую записку, дававшую «Эрмитажу» право печатать «Разговоры» после исправления «стилистической лажи». Естественно у всех возник вопрос: почему Волков не принял это условие и тянул десять лет? Встревоженный нападками рецензентов, Волков потребовал у меня копию записки. Я послал её ему с таким призывом:

«Надеюсь, Вы теперь увидите, почему я не хотел в своё время показывать её Вам: там содержатся обидные для Вас эпитеты, которые Бродский использовал, имея в виду, что письмо не попадёт Вам на глаза. Он не хотел обижать Вас — просто писал в свойственном ему стиле... Не знаю, какую пользу Вы можете извлечь из этого документа. Бродский проявил готовность опубликовать свои интервью в “Эрмитаже”, но выразил вполне естественное пожелание — просмотреть текст перед публикацией. То, что Вы после этого отказались печатать книгу, было непонятно тогда, остаётся необъяснимым и сегодня».

В конце я призывал Волкова «взять нотой выше» и забыть взаимные обиды. Призыв не подействовал — какое-то время спустя Волков позвонил и торжественно объявил, что считает меня виновником всех отрицательных отзывов на его творения.

История русской культуры стала главной темой книг Волкова, и он упивается ролью швейцара, который может не пускать туда неугодных ему. В «Разговоры с Бродским» не попали Ефим Эткинд, защищавший поэта на суде, Владимир Марамзин и Михаил Хейфец, попавшие в тюрьму за собирание его стихов, и многие другие. На вопрос о Солженицыне будущий нобелевский лауреат отвечает: «Про этого господина и говорить неохота»[40]. Но в полном собрании интервью Бродский говорит о Солженицыне много раз с огромным уважением, называет его «Гомером советской власти». Читаю «Историю культуры Петербурга» и вдруг напарываюсь на цитату, которая мне очень нравится. Батюшки светы — да это же из моей статьи! Но ссылки на автора нет, указано только название сборника, откуда взят текст.

Цитирование в этой книге вообще ведётся по вольным правилам. Изобилуют ссылки типа «Ахматова в разговоре с автором», «Бродский в разговоре с автором». (Совсем как в книге Стивена Коэна о Бухарине: «Один человек на Красной площади сказал мне».) Большие куски из мемуаров Александра Бенуа даются без кавычек, то есть представлены как авторский текст.

Насколько мне известно, Волков долго беседовал под магнитофон с Андреем Битовым. Неужели и с ним он планирует поступить по отработанной схеме? Андрюша, держись — живи подольше! Переживи его!

В каталог «Эрмитажа» на 1988 год была включена такая аннотация: «Анатолий Шварц — автор книг о современной науке и судьбах русских учёных. С 1973 года живёт в США, работает в области медицины. В основу его рассказа о Михаиле Булгакове легли подлинные события, воссозданные по письмам и документам, разысканным им в частных и государственных архивах Москвы и Ленинграда. Особое место занимают письма Булгакова и дневник его последней жены, Елены Сергеевны Шиловской. Вся жизненная и творческая драма знаменитого писателя прослежена автором на фоне художественной и политической атмосферы Москвы 1920—1930-х годов. Успех “Дней Турбиных” во МХАТе, запрет “Мольера” и “Бега”, попытка спасти себя пьесой о молодости Сталина “Батум”, тайная работа над “Мастером и Маргаритой” сплетаются в трагический клубок с личными драмами, с борьбой за любимую женщину, за кров над головой, за возможность творческой работы».

Шварцу, действительно, в своё время удалось войти в доверие к вдове Булгакова, её дневник обильно цитировался в книге. Среди прочего там были упомянуты визиты в американское посольство и знакомство с послом Буллитом, послужившим — как это убедительно показал Александр Эткинд — прототипом фигуры Воланда.

Присланная рукопись захватила меня, и я с готовностью согласился опубликовать её за свой счёт, с выплатой автору обычных десяти процентов с каждого проданного экземпляра. Шварц подписал договор, и работа началась. В редактуре текст не нуждался, всё было выполнено на хорошем профессиональном уровне.

Однажды, во время визита в Вашингтон, я решил познакомиться с автором и вручить ему очередную порцию набора на вычитку. Шварц жил один, на рукописи стояло посвящение: «Памяти Фриды» — видимо, покойной жене. По телефону он звучал вполне интеллигентно, говорил разумно, так что я не ожидал никаких сюрпризов от этого визита. В ответ на моё приглашение в ресторан он заявил, что есть не хочет, а мне может изжарить яичницу.

— Ну хорошо, — сказал я. — Только сбегаю к автомобилю — кажется, у меня там припасена бутылка чего-то горячительного.

Сбегал, вернулся, позвонил в дверь. Молчание. Звоню, стучу — никакого результата. Что могло произойти?

Хозяин заснул, ему стало плохо? Или гость так не понравился? Или он член общества трезвенников и возмутился попыткой внести спиртное в его дом?

Я был готов уехать, но в квартире оставался мой портфель с нужными бумагами. Мне пришлось ждать на улице чуть не полчаса. Потом меня впустили — без извинений, без объяснений. Была подана яичница, потекла нормальная беседа. В какой-то момент заскочил миловидный молодой человек, но быстро ретировался. Хозяин смущённо объяснил, что это студент, которому он помогает готовиться к экзаменам. Ещё мне бросилось в глаза, что волосы Шварца были недавно покрашены в ярко-жёлтый цвет, но как-то неудачно: там и тут проглядывала седина.

В общем, визит оставил неприятное впечатление, и я постарался забыть о нём. Книга вышла и начала продаваться довольно успешно, но сенсацией не стала. Слишком много книг и статей о Булгакове было уже опубликовано к тому времени. Раз в пол года я посылал авторам деньги за проданные экземпляры, посылал чек и Шварцу. Вдруг через год раздался телефонный звонок от него, и своим мягким вкрадчивым голосом он спросил, когда я собираюсь выпустить второй тираж его книги.

— Анатолий, — сказал я, — мы ещё не продали и половины первого. Из тысячи экземпляров продано только триста пятьдесят. Вы должны знать это из моих отчётов.

— Я вашим отчётам не верю. — В голосе автора послышалась нервная дрожь. Видимо, он долго готовился к трудному разговору. — Такая книга не может расходиться подобным темпом. У меня есть точные сведения, что продано уже больше трёх тысяч.

— И откуда же, смею спросить, поступили к вам эти «точные сведения»?

— У меня есть свои источники... Вам не удастся... Вы ответите!..

Голос звонившего сорвался, и он поспешно повесил трубку. А через неделю пришло письмо от столичной адвокатской конторы, извещавшее меня, что их клиент, мистер Анатолий Шварц, требует немедленной уплаты причитающихся ему потиражных в размере трёх тысяч долларов. В противном случае мне будет предъявлен уголовный иск, вызов в суд, штраф за просроченные платежи и прочие юридические ужасы.

Как и в случае с Пахмусс, обвинение было вздорным, но мой противник решился тратиться на адвокатов, а я не мог позволить себе такой роскоши. С другой стороны, действительно: как я могу доказать, что «Эрмитаж» не отпечатал дополнительный тираж и не продаёт его втайне от автора? Предъявить копию счёта типографии, в котором точно указано число отпечатанных книг? Но Шварц заявит, что дополнительный тираж печатался тайно в другой, неизвестной, типографии. Опять всплывал роковой вопрос: «Как я узнаю, что вы меня не обманываете?»

Поломав голову день-другой, я написал вашингтонским адвокатам примерно следующее: «Ваш клиент, мистер Шварц, явно страдает манией литературного величия. Он надеялся, что его книга станет бестселлером и теперь не может смириться с разочарованием. Что тут можно предпринять? Я предлагаю следующую сделку: мистер Шварц покупает у нас оставшиеся 650 экземпляров за пол цены — нет, даже за 40% объявленной стоимости — и приступает к их самостоятельному распространению любыми способами. Если он так верит в успех книги, он должен признать предлагаемый вариант вполне выгодным. Так что по получении от него чека на 650 х 12.00 х 0.4 = $3120 долларов мы сразу вышлем ящики с книгами по указанному адресу. Пересылка, так и быть, — за наш счёт».

Контора после моего письма замолчала, но сам автор не унимался. Аксёнов при встрече рассказал мне, что, сталкиваясь со Шварцем в Вашингтоне, он каждый раз должен обрывать его и напоминать, что продать тысячу книг на русском языке в Америке — редкая удача — и что ничего плохого слышать о Ефимовых он не желает.

Книга оставалась в нашем каталоге ещё долго, и автор продолжал регулярно получать свои скромные потиражные. Но, конечно, их было недостаточно, чтобы нанять новую команду крючкотворов и наслать их на этих жуликов, рвачей, барышников, пьющих кровь беззащитных и недооценённых талантов.

С Юлиусом Телесиным мы познакомились в доме известной правозащитницы Людмилы Алексеевой. Он и сам, до эмиграции в Израиль в 1970 году, был активным участником диссидентского движения, даже заслужил титул «принц самиздатский». Собранная им коллекция анекдотов была рассортирована на семь глав-разделов: «Идеология на стрёме», «Культ личностей», «Менее равные» и так далее. Будучи по профессии математиком, Телесин любовно разбил каждый раздел на 11 подглавок, по 13 анекдотов в каждой. Семь умножить на одиннадцать умножить на тринадцать — получалось ровно 1001. Красиво!

Я с готовностью согласился опубликовать его коллекцию под названием «1001 избранный советский политический анекдот» на наших обычных условиях. Вскоре из Израиля пришёл пакет с рукописью. Слово «избранный» было явным преувеличением — много оказалось анекдотов старых, затасканных, не смешных, включённых только ради достижения красивого числа 1001. Но главный сюрприз таился в эпиграфах, предпосланных каждой подглавке. Они представляли собой цитаты из газет и журналов, частушки, эпиграммы, байки из застольного трёпа, губермановские четверостишия — всё, что когда-нибудь насмешило составителя или показалось занятным. И их были сотни! Часто они занимали целую страницу или превосходили объёмом анекдоты, включённые в подглавку. Что было делать?

Я написал Телесину, что такое количество «эпиграфов» включить в издание невозможно. Увеличение объёма книги на восемьдесят страниц меняло все мои финансовые расчёты. Навязывать читателю, покупающему сборник анекдотов, коллекцию газетно-журнальных вырезок, часто не содержавших ничего смешного, было бы просто недобросовестно. Я соглашался оставить один-два эпиграфа на подглавку — не больше. Телесин как будто смирился, и мы начали набор.

Среди оставленных в книге эпиграфов довольно большое место заняли фрагменты из вполне серьёзного самиздатского бюллетеня «Хроника текущих событий». Героические составители подпольного издания обладали также острым слухом на смешное. «Медицинское заключение о невменяемости Севрука: “мания марксизма и правдоискательства”». «По возвращении в лагерь... Стефании Шабатуре зачитали акт: все отобранные у неё рисунки преданы сожжению как абстрактные и изображающие лагерь». «Начальник телефонного узла объяснил Урмус Тихоновской... причину отключения у неё телефона: “Вы разговариваете по-татарски, и мы не понимаем”».

Отрывки из воспоминаний Хрущёва тоже были включены в большом количестве — они звучали, как цитаты из рассказов Зощенко, как готовые анекдоты. Блёстками мелькали частушки, жаль только, что рядом с ними многие анекдоты бледнели. Некоторые старые анекдоты сохранились в моей памяти в более удачном варианте — я позволял себе иногда сделать замену.

Макет книги приближался к завершению, но Телесин вдруг взбунтовался и стал требовать возвращения всех эпиграфов. Я взывал к нему, объяснял, что на данном этапе вносить крупный перемонтаж в набор невозможно. Сигнальный экземпляр книги сопроводил письмом с увещеваниями и поздравлениями: «Я очень надеюсь, что моя правка — как бы она ни раздражала Вас порой — пошла сборнику на пользу. Не может человек, выпустивший пятнадцать собственных книг и издавший шестьдесят чужих, нанести вред художественным достоинствам выпускаемого произведения. Всё, из-за чего Вы кипятитесь, — не стоящие внимания пустяки. Книга остаётся на 99% Вашим созданием».

Во вступлении к сборнику Телесин изображал себя адвокатом терпимости, открытым вкусам и пристрастиям других читателей. «Иногда мне анекдот не очень нравился, но тем не менее он включался как отражающий определённые вкусы, отказать которым в представительстве я не считал себя вправе»[41]. Увы, эта терпимость не распространялась на редактора-издателя. Мои замены он объявил «редактированием», «ненужным усмешением». При этом поносил меня в письмах, а потом написал и опубликовал в израильской газете разносную рецензию на собственную книгу.

Сборник тем временем был разослан в магазины и начал продаваться довольно успешно. Каждые полгода автор-составитель получал чек на двести—триста долларов. Примирения с ним так и не произошло, доходили слухи, что он ругает «Эрмитаж» на каждом иерусалимском перекрёстке. Кажется, он даже выпустил за свой счёт «правильное» издание сборника. Оставалось утешать себя тем, что его возмущение не вылилось в судебный иск и не обернулось демонстративным возвращением чеков. Видимо, он всё же боялся нарушить магию числа 1001, превратившись в 1002-й анекдот.

Конечно, закончить галерею портретов непредсказуемых авторов следовало бы портретом Сергея Довлатова. Но та драма достаточно отражена в нашей переписке, опубликованной в России в 2001 году. Посылая рукопись в российские издательства десять лет спустя после смерти Довлатова, я предпослал ей титульный лист, на котором было написано: Сергей Довлатов. ИЗВИНИТЕ ЗА МЫСЛИ. (Такой репликой он иногда кончал свои письма ко мне.) И по объёму текста, и по накалу чувств авторство, конечно, должно было принадлежать Довлатову. Но издатель решил по-другому и вынес на обложку имена обоих[42].

Книга «Эпистолярный роман» вызвала бурную реакцию читателей, волну откликов и рецензий — от проклинающих меня и поносящих до восторженных и благодарных. Проклинали, мне кажется, за то, что со страниц этой книги встаёт из-за плеча привычного и любимого Довлатова-развлекателя — Довлатов-мученик. Я рад тому, что к Довлатову в России пришла — хоть и посмертно — настоящая слава, радуюсь, когда слышу похвалы в адрес его писаний. Но должен сказать, что ни про одну его книгу мне не довелось услышать «был потрясён», «не спал всю ночь», «ошеломлён яркостью переживаний», «сердце болит» — только про «Переписку».

В своё время, ломая голову над тем, что могло заставить Довлатова порвать со мной, я совершенно исключал зависть из списка возможных мотивов. Его печатал журнал «Нью-Йоркер» и платил солидные гонорары, книги выходили в престижных американских издательствах и переводились на иностранные языки — о какой зависти ко мне, безвестному, могла идти речь? Но был один момент, который я упускал из вида. Ведь его детище, газета «Новый американец», и моё, издательство «Эрмитаж», возникли в одном и том же 1980 году. Однако газета продержалась всего полтора года, а «Эрмитаж» готовился отпраздновать пятилетний юбилей. И именно отказ Довлатова приехать на этот праздничный пикник показал мне, что все мои попытки восстановить отношения — на протяжении полугода — ни к чему не приведут.

В одном из писем ко мне Довлатов сознавался, что он очень тяжело пережил провал «Нового американца». Он обвинял в этом конкурентов, газету «Новое русское слово», лично Андрея Седых и Валерия Вайнберга, недобросовестность своих коллег — только не себя. Вайль и Генис, работавшие в газете вместе с ним, говорили, что «Новый американец» можно было бы выпускать впятером и сделать доходным. Однако главный редактор Довлатов не только регулярно уходил в запои, но и настаивал на переезде из дешёвого помещения в Нью-Джерси в дорогой Манхэттен, на долгих редакционных совещаниях с выпивкой в конце, на сохранении непосильного числа сотрудников на зарплате («Нельзя же уволить женщину с ребёнком!»).

Многие критики отмечали влияние на Довлатова американской литературы, которую он очень любил. Говорили даже, что его успех у англоязычного читателя связан с тем, что американцы слышали в его рассказах что-то родное и привычное. Я соглашался с этим и даже в какой-то момент обратил внимание на параллели, связывающие Довлатова со знаменитым американским писателем XX века Джоном Чивером.

Оба любили общество людей, но ещё больше любили злословить о них за их спиной. Оба были полными рабами каких-то правил, касавшихся одежды, манер, тона, и воображали, что все кругом находятся в таком же рабстве у этих правил. А если встречали не подчинявшихся, вырвавшихся, то возмущались такими бунтарями против условностей как предателями. Оба часто уходили в долгие запои. Оба имели десятки связей на стороне, но оставались всю жизнь с женой и детьми. Оба ждали и требовали от своих жён чего-то, чего те не могли им дать. Оба имели дыхание только на короткие рассказы, но заставляли себя писать ради денег длинные вещи, чаще всего искусственно объединяя серию рассказов в повесть или роман. Оба печатались в «Нью-Йоркере». Оба умели быть очаровательными, остроумными, блистательными, но тут же вдруг ни с того ни с сего впадали в мрачное уныние. Оба воображали, что все их несчастья — от нехватки славы и денег, но оба впали в настоящую тоску только тогда, когда дуновение славы коснулось их. Оба не очень знали, какие вещи у них получались на высоком уровне, а какие — пониже, поэтому часто поддавались давлению редакторов, а потом бесились на себя за это, устраивали скандалы. Последнее странное совпадение: оба в какой-то период своей жизни работали с заключёнными (Довлатов был охранником в лагере, Чивер вёл литературный кружок в тюрьме Синг-Синг) и оба написали превосходные вещи об этом периоде: Чивер — роман «Фальконер», Довлатов — «Зону» и «Представление».

В заключении этой главы я хочу обратить внимание читателя на следующее: список авторов, опубликованных «Эрмитажем» при их жизни, насчитывает полтораста имён. В перечне продемонстрировавших опасную непредсказуемость — только шестеро. Четыре процента — не так уж много, грех жаловаться. Я и не жалуюсь. Наоборот, благодарю остальные девяносто шесть за проявленное терпение, покладистость, понимание трудностей маленького издателя на чужбине.

Нашим соседом в Энгелвуде был американец, Рик Кэйт, преподававший английский язык иностранцам и иммигрантам. Он не понимал, почему я жалуюсь на отрыв от родной языковой стихии.

— У меня в классе ты получал бы одни пятёрки, — говорил он. — Ты свободно беседуешь и обсуждаешь любые темы, твой акцент ничуть не мешает мне понимать всё, что ты говоришь.

— Да, я могу выразить всё, что нужно, — печально объяснял я ему. — Но на английском я не могу блеснуть.

Социолог Владимир Шляпентох в письмах на родину уверял своих друзей, что искусство беседы в Америке либо утеряно, либо никогда не существовало:

«Разговор вообще относится к числу малоразвитых социальных феноменов в американской жизни. Он преследует краткосрочные утилитарные цели и ни в коей степени не превратился в самостоятельную культурную ценность, как в России или Англии. В Америке почти никто не ждёт удовольствия от беседы как игры ума, как соревнования интеллектов и остроумия, как взаимодействия мыслящих существ, играющих в четыре или даже шесть или восемь рук блистательную импровизацию, доставляющую исполнителям неизъяснимое удовольствие непредвиденными пассажами, полифонией, неожиданным развитием главной темы, аккомпанементом и многим другим... Одно и то же правило господствовало всюду — ноль разговоров абстрактного характера»[43].

Думаю, Шляпентох преувеличивает в своих обобщениях. Наверняка и в Америке есть блистательные собеседники, но они не станут снисходить до разговоров с косноязычными эмигрантами, как Бобби Фишер не станет играть с начинающими шахматистами. И среди русских упоённое собой пустословие цвело обильно и в эмиграции, и на родине. Кажется, у Платонова есть фраза: «Говорил он много, а слушать от него было нечего». Замечательная фигура мастеровитого болтуна выведена в рассказе Шукшина «Срезал». Герой рассказа Марамзина «Разговоры» раздобыл где-то рубль и решил, что напиться на такую малую сумму не выйдет, зато можно купить другое доступное ему удовольствие: «поговорить с понимающим человеком». Он явился в юридическую консультацию, отдал рубль в кассу и получил собеседника, с которым у него завязался увлекательный диалог:

« — Значит так, — сказал Семён, заплатив рубль как за малый совет. — Потому что свобода, — сказал он молодому юристу в очках, — и я очки не ношу, так как очки искажают нашу действительность, которая есть гарантия личности.

— Свобода свободы, — отвечал приветливо на это юрист, поправляя оправу костяшками пальцев, — свободное освобождение для всех, кто свободен.

— Но не в правах! — закричал Семён на всю кабину. — А если в правах?

— В правах обеспечено править права, — отвечал юрист, поразмыслив минуту.

Так они говорили подряд два часа, и это несколько утомило непривычного к разговору юриста, тогда как Семён не утомился нисколько»[44].

И сколько таких Семёнов приходилось терпеливо выслушивать бедным издателям, не получая за это ни рубля ни доллара! Именно поэтому мы так жадно искали общения с соотечественниками, обладавшими талантом беседы, именно поэтому готовы были в выходные прыгать в автомобиль и мчаться не в театр, не на стадион, не в концертный зал, а туда, где светила надежда провести несколько часов в упоительном бряцании родными русскими словесами.

Он расположен к северу от Нью-Йорка, к западу от реки Гудзон. Шесть или семь больших озёр, разбросанных в зелёных холмах, асфальтовые ленточки дорог и велосипедных тропинок, песчаные и травяные пляжи, вкусные дымки над горящими жаровнями. Именно туда чаще всего выезжала компания страстных любителей поговорить, составившаяся из четырёх пар: мы с Мариной, Пётр и Элла Вайль, Александр и Ирина Генис и сводная сестра Довлатова, Ксана Бланк, с мужем Мишей. Иногда кто-то прихватывал своих гостей или приехавших родственников. Обрядовые действия: наловить рыбы на уху, искупаться, накрыть стол для пикника, разлить по пластиковым стаканчикам водку из бутылки с надписью «Сельтерская» (чтобы не приставали стражи порядка). А дальше — священнодействие — разговоры обо всём на свете.

Что поразительно: мы получали удовольствие от них вопреки тому, что наши литературные вкусы и политические пристрастия не совпадали почти ни в чём. Моя первая долгая — трёхчасовая! — беседа с Вайлем и Генисом закончилась их смущённым признанием:

— Знаешь, честно говоря, мы не поняли ни слова из того, что ты говорил. Не хотел ли ты случайно сказать, что литература должна учить добру?

Это было произнесено тоном слабой надежды: вдруг мелькнёт то, с чем они уже умеют лихо расправляться.

— Ну, где — когда — с чего вдруг — я мог бы сказать такую глупость?! — огорчённо воскликнул я.

Тем не менее встречи и беседы продолжались. Ещё живя в Мичигане, мы выпустили сборник их статей под названием «Современная русская проза» (1982). Опустив в названии просившееся слово «неподцензурная», авторы как бы с самого начала давали понять, что на другую прозу не надо обращать внимания, что именно взбунтовавшихся писателей они считают главными участниками российского литературного процесса. Имена Аксёнова, Алешковского, Владимова, Войновича, Довлатова, Венедикта Ерофеева, Зиновьева, Искандера, Максимова, Синявского, Солженицына, Шаламова маркировали линию боёв — победных восстаний — против мертвящего идеологического гнёта.

Потом они опубликовали в «Ардисе» толстый том под названием «Шестидесятые. Мир советского человека» (1988). На него я откликнулся рецензией под названием «Портрет эпохи в наряде из слов». В ней среди прочего были такие строчки:

«Вайль и Генис любят слова, как художник любит свои краски. Если что-то сказано остро, изящно, парадоксально, ярко — значит, этому можно и нужно верить... Они умеют ценить изящную речь у других, но и сами мастера сочинять афористические формулы. “Люди, которые не знают, зачем жить, всё же приемлемее тех, кто знает это наверняка”. Или: “Ирония, не зная правды, учит тому, как без неё жить”». Но дальше я прятался за маску воображаемого сердитого поклонника правды и сочинял его возможные упрёки в адрес авторов книги: «Они объявили программу построения коммунизма в СССР главным поэтическим документом эпохи, сравнили её с Ветхим Заветом... Все реальные страсти, движущие людьми, изгнаны... Сладость веры и неистребимость сомнения, жажда власти и жажда поклонения, универсальность зависти и уникальность радушия, тяжесть правды и спасительность лжи, горечь любви и восторги ненависти — всего этого будто и не существует на свете. Зато сотни раз произносятся слова “стиль, стилевой, стилистика”. “Насущная потребность сменить жанровую и стилевую систему общества и породила инакомыслие”. Чем эта отмычка лучше теории классовой борьбы и энгельсовских формулировок, возводящих “рост потребностей” в ранг движущей силы истории?»[45]

Генис легко разглядел меня за маской выдуманного правдолюбца и сказал: «Если такие рецензии пишут друзья, чего нам ждать от врагов?» Тем не менее дружба не порвалась. Пикники на берегах озёр продолжались, так же, как и домашние застолья. (Тот же Генис однажды польстил моим кулинарным талантам, заявив: «Когда меня зовут к Ефимовым на обед, я с утра ничего не ем».) И в 1990 году «Эрмитаж» выпустил следующую книгу двух авторов: «Родная речь». Она была построена как зеркальная альтернатива официальному учебнику литературы для средней школы. Главный пафос этой книги — порвать цепи, которыми советская власть приковала к своей идеологической галере Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Толстого, Чехова и других, перечитать их заново свежим — а порой и хулигански-парадоксальным — взором, вывести к читателю во всём их своеобразии и непредсказуемости.

Так, в главе о Фонвизине настоящими «положительными» героями «Недоросля» были объявлены Простаковы и Скотинины, а Милон, Правдин, Стародум изображались бессердечными занудами, которые вторглись со своими рационально-моральными догмами в жизнь нормальных людей и разрушили её. Авторы уверяли читателя, что не «Полтава», «Борис Годунов», «Медный всадник», «Капитанская дочка», даже не «Евгений Онегин» лежат в фундаменте мировой славы и значения Пушкина, а сборник его лирических стихотворений, где разговоры о «вольности святой» — лишь дань светской моде. Вы заставляете нас в школе учить наизусть «На смерть поэта», «Думу», «Бородино»? А мы вам убедительно объясним, что весьма слабый поэт Лермонтов всю свою короткую жизнь вырывался из тисков стихотворной строки на простор холодной и циничной прозы «Героя нашего времени». И уж конечно художественной вершиной восьмитомной эпопеи Льва Толстого является та сцена, где Наташа входит и, ни к кому не обращаясь, произносит без всякой связи слово «Мадагаскар», приобщая тем самым своего создателя к светлой когорте писателей-абсурдистов.

Конечно, я пытался спорить с ними. Пытался доказывать, что абсурд, хаос и бессмыслица неизбежно присутствуют в жизни людей, а потому неизбежно попадают в литературу в том случае, если она делает своим предметом жизнь человека. Отыскивать элементы абсурда в произведениях значительных писателей — такое же увлекательное и гарантированно успешное занятие, как собирать цветы в летнем лесу: всегда хоть какой-то милый букетик непременно соберёшь. В этом занятии нет ничего предосудительного — если только не пытаться выдавать собранный букетик абсурда за весь лес или за главную суть его.

Но мои собеседники отстаивали свои позиции с упорством почти фанатическим. Известно, что борцы с религией часто исполнены глубокой веры в спасительную истинность атеизма. Борьба с советской идеологией переросла у Вайля и Гениса в страстную веру в спасительную подлинность полной безыдейности. И подтверждения этой веры они искали неутомимо в любом жизненном явлении, в творчестве любого писателя, в философских системах, в мифах и преданиях. «Игра вместо борьбы, вымысел вместо правды, ритм вместо смысла, полив вместо прозы» — призывали они в своих «Литературных мечтаниях»[46].

Часто в наших пикниках принимал участие всеобщий любимец, художник и парадоксалист, ВАГРИЧ БАХЧАНЯН. Его блистательные реплики рождались прямо у нас на глазах. «Не понимаю, как можно жить, не читая Достоевского, просто не понимаю», — патетически восклицала одна учёная дама. Вагрич только усмехнулся и уронил негромко: «Пушкин жил». Сам он был неутомимым проповедником и защитником любой парадоксальности в искусстве, придумывал смешные инсталляции: например, нарезал из журналов несколько десятков мужских фотографий и опубликовал их с подписью «Однофамильцы Солженицына», чем вызвал гневную реплику классика: «А то ещё вот, нарежут рож и скажут...» И вот в этом поклоннике абсурда я неожиданно обрёл молчаливого союзника в моих спорах с Вайлем и Генисом.

Дело в том, что он придумывал и рисовал обложки почти ко всем их книгам. В том числе и к тем двум, которые вышли в «Эрмитаже». На обложке «Современной русской прозы» он поместил знаменитую гравюру Гойи «Сон разума порождает чудовищ». А на обложке «Родной речи» изобразил крылатого Пегаса, печально приближающегося к заготовленной для него плахе с воткнутым топором. Но авторы сделали вид, что не видят скрытой насмешки в этих картинках и довольны внешним видом изданий.

Вспоминая сейчас наши дебаты, я склоняюсь к мысли, что увлекательность их подогревалась для обеих сторон иллюзией близкой победы. Вот-вот, ещё немножко! Не сможет мой оппонент — такой начитанный, чуткий, талантливый — устоять перед моим последним — блистательным! — аргументом. Или вот этим. А вот я его сейчас и отсюда поддену. Ну?!

Но нет, каждая сторона упорно отстаивала свои идейно-безыдейные редуты и флеши. Сражение длилось, и птицы Харриман-парка возмущённо разлетались с вершин деревьев от взрывов русских криков и хохота.

Если положить рядом два атласа — Америки и России — и попробовать сосчитать в них Белые Озёра и Уайт Лэйки, за кем будет победа? Тот Уайт Лэйк, который находился в Катскильских горах, манил нас не дачными красотами — хотя и их было довольно, — а тем, что каждое лето там снимали домик наши старинные друзья, Илья Захарович Серман и Руфь Александровна Зернова. Они приезжали из Израиля, чтобы провести время с семьёй сына, Марка Сермана, и забирали к себе двух внучек, так что и нашей Наташе было с кем играть, если мы брали её с собой.

Беды сталинской эпохи СЕРМАНЫ испили сполна. Илье Захаровичу досталось еженощное ожидание ареста в Ленинграде 1937 года, потом война, фронт, контузия летом 1942-го, а в 1949 году — двадцать пять лет лагерей «за клевету на национальную политику советского правительства», то есть за космополитизм. Заодно арестовали и жену и отправили за колючую проволоку на десять лет, оторвав от двух маленьких детей. Позади остались библиотеки, музеи, концерты, театры. Теперь их уделом был надрывный труд, холод, вечное недоедание. Кусок сахара передавали друг другу как бесценный подарок. Каждый раз по приезде в новый лагерь женщинам устраивали «проверку»: они должны были отвечать на вопросы офицеров, сидевших в мундирах за столом, стоя перед ними голыми, с выбритыми лобками.

Руню Зернову спасало природное жизнелюбие. «В те годы у меня сложилась привычка: перед сном вспоминать, что сегодня было хорошего. Оказывается, каждый день хоть что-нибудь хорошее да происходило: письмо пришло, или кто-то сказал доброе слово, или на работу не выгнали».

После смерти Сталина оба вернулись в Ленинград — к подросшим детям, к работе. Илья Захарович защитил докторскую диссертацию о русской поэзии XVIII века, выпустил книги о Ломоносове, Державине, Батюшкове. Журналы начали печатать рассказы Руфи Зерновой, вскоре вышли и отдельные сборники: «Скорпионовы ягоды» (1961), «Свет и тени» (1963), «Солнечная сторона» (1968). Мы познакомились с Серманами в начале 1960-х. Они любили собирать в своей квартире молодых литераторов. Бывали у них Александр Кушнер, Евгений Рейн, Ефим Славинский, Валерий Попов, Александр Городницкий и множество других поэтов и прозаиков, пробовавших тогда свой голос под ветром хрущёвской оттепели. Дочь Нина очаровательно исполняла песни Окуджавы и Новеллы Матвеевой, сын Марк пробовал на гостях свой талант фотографа.

Как Руфь Александровна умела радоваться друзьям! И как люди тянулись к ней, летели на этот вспыхивающий им навстречу огонёк. В её повести «Немые звонки» героиня говорит: «Я больше всего люблю эти первые приближения, первое ожидание радости, когда на всё смотришь, как доверчивый гость... Могла бы сказать о себе: радуюсь — значит живу».

Умела радоваться, но умела и сердиться. Очень сердилась на Достоевского. «Это из его книг, из его подполья вышли все революционные бесы и устроили революцию».

Я: Руня, а что, по-вашему, каждый человек вышел из какой-нибудь книги?

ОНА: Конечно.

Я: Ну, а вы из какой?

ОНА (с тенью насмешки над собой, с покаянием, но и с вызовом): Я? Из Лидии Чарской!

На меня супруги порой сердились за то, что я отказывался печатать кого-то из их литературных друзей.

— Издатель обязан печатать любое произведение, написанное на профессиональном уровне, — говорил Илья Захарович. — Иначе это получается цензура.

— Какая же это цензура, когда кругом полно других издателей? — защищался я. — И как же быть с таким понятием, как «лицо журнала», «лицо издательства»?

— Журналу позволено иметь лицо, а издатель должен быть шире.

Спорим о только что вышедшем сборнике стихов Пастернака с предисловием Вознесенского, претендовавшего на роль верного ученика поэта. В трудные доперестроечные времена нельзя было писать про публикацию «Доктора Живаго» за границей, Нобелевскую премию и последовавшую травлю, поэтому предисловие кончалось фразой: «В последние годы жизни Пастернак много болел». Я осуждаю Вознесенского, Серманы защищают: «А то бы сборник вообще не вышел!»

Я: Хорошо представляю себе такую ситуацию — Пилат вызвал к себе апостола Матфея и сказал: «Вы не поверите, но вдруг открылась возможность опубликовать Евангелие. Да-да, прямо сейчас. Но при одном условии: чтобы о Голгофе — ни слова. Напишите просто: “В последние дни жизни Иисус слишком много времени проводил на открытом солнце”».

Оба смеются.

Писательница Зернова не любила выдумывать. Одна из её героинь говорит: «Мне всё время недоставало того, что уходило из моей жизни, мне недоставало мужчин и женщин, слов и жестов, книг и спектаклей. Я хотела бы всё сохранить. Но человек не вмещает и теряет, теряет...»

За попытки сохранять память об уходящей жизни Руня Зернова поплатилась уже в одиннадцать лет — одноклассники подвергли её общественному суду. Обвинение: вела дневник. Потому что дневник, который ведётся для одной себя, это отрыв от коллектива. Это путь к индивидуализму. А что может быть страшнее?

О лагерных годах рассказывала и писала без горечи, но воспоминания о гражданской войне в Испании прятала в «спецхране», отпирала неохотно. Она попала туда совсем девчонкой, их сняли с третьего курса Ленинградского университета, наспех, за три месяца, накачали основами испанского и послали служить переводчицами при штабах советских «советников». О том, что она видела там, рассказывать не любила. Лишь много лет спустя опубликовала два очерка о тех годах. В одном есть такая сцена: полковник республиканской армии допрашивает пленного франкиста; тот вдруг начинает поносить допрашивающего последними словами; полковник достаёт пистолет и пристреливает пленного; русская переводчица, оказавшаяся свидетельницей этой сцены, теряет сознание.

Руфь Зернова дожила до 85 лет, Илья Захарович — до 97-ми. Если добавить сюда примеры долголетия Дмитрия Лихачёва (93), Солженицына (89), Копелева (85), Льва Гумилёва (80) и других людей, прошедших через зону, не даст ли это повода новым сталинистам изобразить лагеря оздоровительными учреждениями, созданными для продления жизни советских граждан? А то ведь после падения коммунизма Россия по продолжительности жизни скатилась на уровень Зимбабве. Шестьдесят шесть лет для мужчин — слыханное ли дело! (Некоторые источники называют аж пятьдесят семь.)

Прочитав мой роман «Пелагий Британец», Илья Захарович написал мне много добрых слов в письме, которое закончил фразой: «Знаком с Вами тридцать лет, и только теперь до меня дошло, что Вы — христианин».

Осенью, когда Серманы возвращались в Израиль, маршрут наших поездок в Катскильские горы удлинялся на двадцать миль. Там, в крохотном городке Эквинанк, на берегу Делавэра, купили себе домик старинные ленинградские друзья — МИША и ВИКА БЕЛОМЛИН-СКИЕ. Художник Беломлинский иллюстрировал почти все мои детские повести, печатавшиеся в журнале «Костёр» и в Детгизе. Его картинки к знаменитой книге Толкина «Хоббит» неизменно вызывали улыбки у взрослых и детей, отчасти потому, что он придал Хоббиту облик всеобщего любимца — актёра Евгения Леонова. Эмигрировав с семьёй в 1989 году, он довольно быстро получил работу в газете «Новое русское слово», а в свободное время пускал свой талант на выполнение частных заказов. Думаю, среди книг «Эрмитажа», выпущенных после 1990 года, каждая вторая имела обложку, сделанную Беломлинским.

Его жена, Виктория Беломлинская, писала прозу ещё в России, но напечатать её не удавалось, несмотря на поддержку таких литературных авторитетов, как Юрий Нагибин, Александр Володин, Белла Ахмадулина. Её дочь Юля так описала печальную судьбу рассказов матери:

«Писала она о нищих стариках, о матерях-одиночках, о военном детстве, голоде, дистрофии. В то время бытовала шутка: “Соцреализм — это конфликт хорошего с ещё более прекрасным”. Ну а старый классический реализм — это всегда конфликт плохого с ещё более кошмарным. Вот такую “тяжёлую” русскую прозу и писала моя мать. Пыталась напечатать — безуспешно. В питерском журнале “Аврора” сняли уже свёрстанный рассказ, потому что он “мог создать у читателя впечатление, будто у нас все только и делают, что стоят в очередях”.

...Когда наступила Свобода, начали печатать всех... Но только опять какие-то свои правила: всё должно быть или уж совсем кроваво-разоблачительно, или же наоборот, сексуально-жизнерадостно. Рынок есть рынок, выбор у него невелик — либо секс, либо ужастик. А вот так, как пишет мама, — просто, по правде... опять не проходило».

На Западе Беломлинскую — под псевдонимом Платова — стали печатать эмигрантские журналы, в «Эрмитаже» вышли три её книжки. Повесть «Берег» потом даже попала в шорт-лист Букеровской премии в России. Дочь Юля унаследовала таланты обоих родителей: она и рисует, и пишет прозу, да плюс к этому ещё и поёт под гитару песни собственного сочинения. Все трое неоднократно изображали друг друга в рассказах и рисунках. Но однажды вся семья попала под острое перо Владимира Гандельсмана, который писал шуточные оды к традиционному пикнику «Эрмитажа», устраивавшемуся в садике за нашим домом, каждый год в сентябре, в День труда:

Несколькими строфами ниже шли строчки: «Сюда летят из-за кордонов. Нью-Йорк, гордясь, нам шлёт Гордонов». Сноска для академического издания стихов Гандельсмана: «Имеются в виду архитектор ЛЕВ ГОРДОН и его жена ТАНЯ — лингвист, преподаватель колледжа».

Лёва и Таня Гордон присоединялись почти ко всем нашим поездкам к Беломлинским. И те и другие представляли уже четвёртую волну российской эмиграции, но никаких барьеров в общении с нами это не создавало. В русском языке нет адекватного слова для перевода английского privacy, но и на английский невозможно адекватно перевести выражение «свой человек». Гордоны были — и остаются! — такими своими людьми, несмотря на двадцать лет разницы в возрасте. Плюс талантливые читатели, плюс артистичные рассказчики, плюс сердечно отзывчивые на всякую чужую беду. Два часа в автомобиле с ними в один конец, потом два дня у Беломлинских, потом два часа обратно — какие это были праздничные поездки!

В оде, цитировавшейся выше, Владимир Гандельсман восславил и гостей из Бостона:

Диана Виньковецкая, Ирина Муравьёва, Людмила Штерн — стоит напечатать любое из этих имён в окошке Гугла, и перед читателем высыпятся на экран сотни коротких и длинных заметок, описывающих судьбу, книги, знакомства, характер каждой из этих писательниц. Прогресс техники в данном случае немного ослабляет моё чувство вины за неизбежную неполноту того, что я могу сказать о них в рамках одной подглавки. С каждой связаны большие куски жизни, десятки чудесных встреч, сотни написанных и полученных писем. И, конечно, каждая поездка в Бостон была окрашена надеждой повидать всех троих.

Книга ДИАНЫ ВИНЬКОВЕЦКОЙ «Илюшины разговоры», с изящными рисунками Игоря Тюльпанова, была включена уже в первый каталог «Эрмитажа». О ней я писал в 1981 году: «В отличие от персонажей знаменитой книги Чуковского “От двух до пяти”, сын Дианы Виньковецкой, Илья, с раннего детства задумывался и спрашивал о вещах самых серьёзных: мироздании, религии, политике, смерти, страдании, любви. “Я приближаю смерть, — сказал семилетний Илья. — Живу себе и каждую секунду приближаю”. Заслуга автора этой книги не в том, что она нашла какие-то мудрые ответы на эти вопросы (она и не пыталась), а в том, что создала в семье атмосферу, в которой ребёнок с такой обострённой чувствительностью мог спрашивать, не боясь, что его осмеют. И в том, что записала и сохранила то непосредственное изумление перед сложностью мира, какое доступно лишь детскому восприятию, не боящемуся парадоксального, не боящемуся требовать объяснений Необъяснимого». Откуда взялся мир? И что первое появилось — свет или дождь? И кто были мама и папа у самых первых людей? Взрослые вынуждены притворяться, будто они знают ответы на эти вопросы. Но Илья вопрошал со смелостью первозданного Адама и часто обнажал для родителей границы Постижимого.

Позднее у нас вышли книги Виньковецкой «Америка, Россия и я» (1993) и «По ту сторону воспитания» (1999). Все три носили автобиографический характер. Со свойственным ей мягким юмором писательница рассказывала о том, как ей довелось растить четырёх мальчиков (двух своих и двух сыновей её второго мужа, Леонида Перловского), оказавшихся на пересечении двух культур — русской (в семье) и американской (в школе, на улице, на экране телевизора, везде). Книги Виньковецкой отличает эмоциональная теплота и полное отсутствие назидательности. Рассказчица не только не пытается навязать кому-то свои «воспитательные приёмы», но наоборот, детально и убедительно повествует о том, как многому она научилась у своих детей.

В 1990-е годы Дина и Леонид превратили свой дом в настоящий музей-салон-галерею, где русские художники-эмигранты имели возможность выставлять свои полотна для обозрения и продажи. Именно там мы с Мариной смогли увидеть новые работы Александра Ануфриева, Игоря Галанина, Игоря Димента, Эдуарда Зеленина, Анатолия Крынского, Михаила Кулакова, Игоря Тюльпанова, Алексея Хвостенко, Михаила Шемякина и многих, многих других.

Живопись, как правило, — занятие душевно одиноких людей с трудными характерами. Меня всегда поражало, с какой теплотой и вниманием Дина обращалась с каждым из своих подопечных, как умела примирять их с печальным фактом существования других художников, как учила приоткрывать створки душевной раковины.

Нашей дружбе с ВИКТОРОМ и ЛЮДМИЛОЙ ШТЕРН в 2012 году исполняется пятьдесят лет. А Марина с Людой вообще учились в одной школе. И всё равно даже и сегодня нам нелегко наговориться и, навещая их или принимая в нашем доме, мы можем забалтываться за полночь.

Как и у Виньковецкой, автобиографические мотивы очень заметны в творчестве Людмилы Штерн. Но в её жизни огромное место занимала дружба с Иосифом Бродским, Сергеем Довлатовым, Евгением Рейном, Анатолием Найманом и десятками других литераторов, чьи книги сегодня знает и ценит русский читатель. Поэтому всё, что она рассказывает о себе, непреднамеренно вплетается в историю русской литературы. Книга её воспоминаний о Бродском написана в интонациях тёплых, непретенциозных, почти домашних. Тем не менее, переведённая на английский нашей дочерью Леной и изданная моим американским издателем, Джефом Путнамом, она была помещена американскими библиотекарями на полки в разделе «Биографии», где обычно стоят книги профессиональных историков[47].

В одном австралийском фильме немолодую героиню спрашивают, что помогает ей сохранять такое радостное восприятие окружающего мира. «Бесконечная зачарованность человеческой природой», — отвечает она. Похожее отношение к жизни я замечал и в Людмиле Штерн и попытался отразить это в аннотации на вышедшую у нас её книгу «Под знаком четырёх» (1984): «В арсенале творческих приёмов писательницы, описывающей эмигрантские судьбы в Америке, появляются элементы фантастики, сюрреализма, смелее используются остросюжетные ситуации. Но стилистически и эмоционально она остаётся верна себе: читатель снова встретится с ироничной и умной рассказчицей, умеющей подмечать человеческие пороки и слабости и всё же сохраняющей живой и сочувственный интерес к людям и их чувствам».

Прочитав мой роман «Архивы Страшного суда», Довлатов справедливо подметил портретное сходство главной героини с Людмилой Штерн. Но и сам тоже использовал её облик в одном из своих рассказов:

«...Навстречу мне поднялась тридцатилетняя женщина, в очках, с узким лицом и бледными губами. Женщина взглянула на меня, сняв очки и тотчас коснувшись переносицы. Я поздоровался.

— Что вас интересует? Стихи или проза?

Тут я случайно коснулся её руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык... Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить»[48].

Квартира Штернов в Бостоне много раз была нашим пристанищем, даже когда хозяева были в отъезде. Но в их доме на Кейп-Коде мы появлялись в начале каждого октября с такой же неизменностью, с какой медведи на Аляске появляются на берегах рек, когда по ним поднимается лосось. Ибо именно в первые недели октября в одном заветном лесочке — в часе езды на север — зелёный и серебряный мох между соснами покрывался сказочными россыпями оранжевых подосиновиков. Полные корзинки? Полные вёдра? Полные ящики? Нет — полные автомобильные багажники грибов увозили мы домой. В замороженном и засоленном виде наша добыча доживала до весны и украшала каждое застолье.

ИРИНА МУРАВЬЁВА часто присоединялась к этим грибным экспедициям. Однажды я, давая инструкции участникам, объяснил: «Чтобы не заблудиться, по дороге туда держитесь так, чтобы солнце светило в левую щёку. По дороге назад, к машине — в правую». Ирина подняла на меня свои прекрасные голубые глаза и спросила с неподражаемым доверием: «Игорь, а где — солнце?»

Если, сославшись на Холдена Колфилда, разделить всех людей на тех, кому важна судьба уток на замерзающем пруду, и всех остальных, то Муравьёва займёт одно из главных мест в первом разряде. Вид голодной собаки, сбитого машиной оленя, птенца в кошачьих зубах может довести её до слёз. Но и к людям она отзывчива безотказно. Из аннотации к сборнику её рассказов, выпущенных «Эрмитажем» в 1995 году: «Действие большинства из них происходит в сегодняшней России — ошеломлённой переменами, судорожно ищущей нового пути, затянутой тучами новой вражды, в которой слабому человеческому сердцу ещё труднее отстаивать драгоценные зёрна любви и доброты, чем раньше».

Постепенно реалии американской жизни начинали вторгаться в прозу Ирины Муравьёвой. Русские в Америке, американцы в России, вавилонское смешение культур в 1990-е годы, взаимное непонимание, растерянность, притяжение, любовь — таков был эмоциональный и исторический фон её повести «Документальные съёмки» (2000). В центре появлялась фигура богатой американки Дебби, затеявшей вложить деньги в документальный фильм о России. Безалаберная, непредсказуемая, трогательная, влюбчивая, пьющая наравне с русскими мужчинами, сострадательная, капризная, она влюбляется в русского оператора, отдаётся всей душой охватившему её чувству и даёт ему увлечь себя на дно очередного жизненного краха.

Сегодня Ирина Муравьёва — одна из самых популярных писательниц, печатающихся в России. Книги её выходят одна за другой в крупных издательствах. Свой творческий процесс она попыталась так описать в одном интервью: «Я не пишу реалистическую прозу и ничего не документирую... Любой гротеск помогает в создании и смешного, и страшного, любое художественно выполненное преувеличение ведёт к затаённой жизненной правде... Я не изобретаю никаких “приёмов”: всё, что происходит в моём тексте, происходит внутри меня».

Приезжая в Бостон, нередко мы находили приют в квартире бывших отказников, АЛЕКСАНДРА и ИРИНЫ ГРИБАНОВЫХ. После того как Марина получила работу на радио «Свобода», Александр Грибанов сделался одним из главных помощников издательства «Эрмитаж». Мы установили в его компьютере ту же программу, какой пользовался я сам, и он смог выполнять с её помощью большой объём наборных и переводческих работ. Вместе мы перевели антологию трудов Сведенборга, которая вышла у нас в 1991-м.

На банкет по поводу шестидесятилетия Грибанова пришло много его друзей по диссидентскому движению, включая вдову Сахарова, Елену Боннер. Свой тост я начал с истории про одного моего механика в ЦКТИ, пытавшегося открыть мне глаза на злокозненность еврейской нации. «Игорь, ты пойми — чем страшен еврей? Да тем, что у него всё шито-крьгго. У нас, у русских, всё на виду: мы напиваемся в открытую, воруем в открытую, дерёмся, жену и детей лупцуем, прогуливаем — всё в открытую. А еврей может всю жизнь прожить и ничем себя не выдать!» После этого я обернулся к юбиляру с рюмкой в руке и воззвал с горькой укоризной:

— Ну, Саша — не пора ли снять маску?! Я знаю тебя тридцать пять лет, и за все эти годы ты никогда ничем себя не выдал! Долго ли ты будешь скрывать свою подлинную суть?

К поездке в Бостон мы часто пристёгивали ещё одно удовольствие: на обратном пути делали остановку — иногда с ночлегом — в гостеприимном доме ЛИЛИ и ВИКТОРА ПАНН. Статьи Лили Панн о современных прозаиках и поэтах печатали и печатают все заметные журналы России и зарубежья: «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Звезда», «Нева», «Арион», «Театральная жизнь», «Время и мы», «Новый журнал». Многие авторы, замеченные и оценённые ею, впоследствии были удостоены литературных наград и премий. Но если бы исполнилась моя давнишняя мечта и была бы учреждена премия «Лучшему читателю», я бы в первую очередь выдвинул на неё кандидатуру Лили Панн. В сопроводительном письме выделил бы четыре главные достоинства её эссеистики: оригинальность подхода, точность мысли, эмоциональная увлечённость, стилистическое богатство словесной ткани. Она не станет писать по обязанности, просто потому, что обстоятельства потребовали откликнуться на выход новой книги. Нет, ей необходимо, чтобы душа оказалась задета, растревожена прочитанным — только тогда она возьмётся за перо.

В эссе о сборнике Бродского «Новые стансы к Августе» она писала: «Самые сокровенные вещи написаны чернилами на манер симпатических, и чтобы их прочесть, нужно тепло извне, адекватная энергия чтения. “Поэт открывает рот” (как любил говорить Бродский) вовсе не для того, чтобы повторить уже известное, — ровно наоборот: чтобы сказать ещё не сказанное, а главное, несказанное и оттого поначалу нам неслышное — из-за звучания “нотой выше” порога сознания на текущий момент. Поэзия — дрожжи, на которых поднимается сознание человека (человечества)»[49].

За двадцать пять лет знакомства папка с надписью «Лиля Панн. Переписка» в моём архиве распухла до размеров толстого тома. Многие её письма, рассказывающие о только что прочитанных книгах, служили для издателя и читателя Ефимова путеводным компасом. И все они были окрашены тем свойством, которое она так удачно назвала «адекватной энергией чтения».

Во-первых, там часто проходили славистские конференции, и мы волей-неволей должны были мчаться на них, чтобы присоединиться к издательствам, арендующим стенды в выставочном зале. Во-вторых, все поездки на юг проходили через столицу, и застрять там на день-другой, чтобы повидаться с друзьями, было дополнительным удовольствием. Друзей было много, повидать хотелось всех. Неужели не сумеем выкроить часок, чтобы заскочить к Аксёновым, к Нодару Джину, к Илье Левину, к Илье Суслову? Конечно, всех повидать не удавалось. Но светились окошки четырёх домов, в которых для нас всегда был готов ночлег, и в них русские разговоры бурлили порой далеко за полночь.

Профессор ДЖОН ГЛЭД привлёк к себе внимание отличными переводами Василия Гроссмана, Ильи Оренбурга, Василия Аксёнова, Варлама Шаламова. Однако главной сферой его исследований и его пожизненной страстью стала история российской литературной эмиграции — от князя Андрея Курбского до Солженицына, Бродского и дальше. Наше знакомство началось с того, что он усадил меня перед телевизионной камерой и два часа расспрашивал о том, как советский писатель совершает прыжок «в мир чистогана и эксплуатации». Подобные интервью он брал у десятков эмигрантов всех трёх волн — они легли в основу его книги «Беседы в изгнании» (1991), где перед читателем предстают три десятка его собеседников.

Но главный труд Джона Глэда, объёмом в семьсот пятьдесят страниц, над которым он работал четверть века, включал в себя указатель почти на три тысячи имён[50]. Даже во времена Интернета и Гугла этот энциклопедический том останется незаменимым пособием для историков русской культуры.

Во время наших визитов мы часто обсуждали с Глэдом этот капитальный труд. Мне казалось, что любое университетское издательство с радостью возьмётся опубликовать такое солидное исследование. Но вдруг однажды раздался телефонный звонок, и Джон объявил, что хочет издать «Россию за рубежом» в «Эрмитаже». Почему? Да потому, что университеты готовы издать, но только при условии, что он сократит текст вдвое. А он не может так калечить своё любимое детище. Финансирование не было для него проблемой, и я с радостью согласился.

Самым трудным было подготовить разделы «Хронология событий» (125 страниц) и «Аннотированный указатель имён» (100 страниц). Ошибки в транслитерации русских фамилий, в датах, в названиях эмигрантских газет и журналов были неизбежны. Мы дотошно проверяли всё снова и снова, сравнивали различные источники, вносили исправления. Наверняка что-то пропустили, где-то дали промашку — да простят нас будущие историки. Но одно досадное упущение мы обнаружили — и покаялись в нём — сразу по выходе книги: в неё не попал — по нашему недосмотру — наш друг, эмигрант третьей волны, замечательный журналист и историк науки Марк Александрович Поповский, автор таких книг, как «Дело академика Вавилова», «Жизнь и житие Войно-Ясенецкого, архиепископа и хирурга», «Управляемая наука» и многих других. Призыв к российским издателям: если кто-то из вас задумает издать книгу профессора Глэда по-русски, исправьте нашу ошибку.

ЕЛЕНА АЛЕКСАНДРОВНА ЯКОБСОН - к какой волне российской эмиграции следует отнести её? К первой? Ко второй? К «полуторной»? Её отец, врач Александр Жемчужный, служил в белой армии, но сумел скрыть этот факт, обосновался с семьёй в Москве и в конце 1920-х был послан советскими властями в Харбин заведовать больницей КВЖД — Китайско-Восточной железной дороги. В 1930-х годах семья решила отказаться от советского гражданства и остаться в Китае, а в 1937-м Елена Александровна вышла замуж за американца, Абрама Бейтса, и уехала с ним в Америку. Там родила дочку, развелась и впоследствии вышла замуж за Сергея Якобсона, историка, брата знаменитого филолога.

Когда мы познакомились с ней в 1980-м, она была пожизненным профессором университета Джорджа Вашингтона и активным участником жизни русской общины в столице. Нам казалось, что все русские знали и любили её, и она была готова принимать всех в своём гостеприимном доме. Но с годами истинная картина скрытых интриг и противоборства между различными кланами приоткрывалась для нас, и мы смогли оценить, как много такта и знания людей требовалось профессору Якобсон для лавирования в этих бурлящих быстринах и воронках.

Нет, она отнюдь не была соглашательницей, стремившейся к миру любой ценой. Могла возмутиться по неожиданному поводу. Вспоминаю, как одна её приятельница, примкнувшая к какому-то оккультно-христианскому кружку, жаловалась ей, что новое помещение для собраний обходится им слишком дорого.

— А чем вас не устраивало старое? — спросила Елена Александровна.

— Оно находилось в полуподвале, и оттуда наши молитвы плохо достигали Всевышнего. Новое же размещается на третьем этаже пятиэтажного дома, что гораздо лучше.

Православная христианка Якобсон замолчала, потом сказала ледяным тоном:

— Повторите то, что вы только что сказали.

Приятельница не расслышала металла в голосе собеседницы и спокойно повторила.

— Думаю, после такого заявления нам с вами больше не о чем говорить, — отчеканила Елена Александровна и удалилась.

В 1986 году она нашла в бумагах покойных родителей, присланных ей сестрой из Австралии, рукопись воспоминаний своей матери и предложила «Эрмитажу» опубликовать их. Из аннотации к книге Зинаиды Жемчужной «Пути изгнания» (1987): «Счастливое детство на Урале, в семье заводского врача; студенческие годы в Москве; учительница в кубанской станице; страшные годы революции и Гражданской войны, бесчинства красных, белых, зелёных; тягостная жизнь под большевиками, когда семье бывшего белого офицера любое неосторожное слово грозило гибелью; затем Харбин, служба на КВЖД, наконец — твёрдое решение не возвращаться в СССР. Шанхай, Тяньцзин, Сидней — путь, которым прошли тысячи русских беглецов, описан Зинаидой Жемчужной с тем соединением простоты, правдивости и литературного мастерства, которое даётся только человеку, выросшему в атмосфере высокой нравственной культуры, накопленной поколениями интеллигентов».

Видимо, талант рассказчицы был унаследован Еленой Александровной от матери. Мы любили слушать её истории и во время визитов в её вашингтонский дом, и в совместных поездках, и на приморской даче в штате Делавер, куда она часто приглашала нас. И не только мы. Однажды, во время ланча в Вашингтоне, одна молодая американка была так увлечена беседой с нею, что воскликнула:

— Знаете что? Я хорошая слушательница, я умею слушать. Давайте сделаем так: мы станем встречаться, вы будете рассказывать мне свою жизнь, а я запишу всё на магнитофон.

В результате появились те двадцать шесть кассет, которые были затем превращены в книгу «Пересекая границы»[51]. В двух книгах мать и дочь запечатлели судьбу трёх поколений семьи Жемчужных — горькой и достойной судьбы типичных русских интеллигентов XX века.

Над кроваткой новорожденной дочки Лены я напевал не «Спи, моя радость, усни», а «Встань пораньше, встань пораньше, встань пораньше, когда дворники маячат у ворот». И «Бумажного солдата». И «Последний троллейбус». А двадцать лет спустя мне довелось впечатывать знакомые строчки, слог за слогом, под нотными значками в альбоме песен Булата Окуджавы, готовившемся к печати в издательстве «Ардис». Составителем сборника был давнишний друг знаменитого барда, музыковед ВЛАДИМИР ФРУМКИН.

Тогда он преподавал в Оберлинском колледже (штат Огайо), и мы любили навещать его семейство в доме, из открытых окон которого неслись то звуки рояля (это жена Лида, профессор консерватории), то гитара и пенье (сам Фрумкин или кто-то из его студентов). Потом нас унесло под Нью-Йорк, а семью Фрумкиных ветры американских служб разорвали буквально пополам: Володя получил работу в Вашингтоне, на «Голосе Америки», а Лида осталась профессорствовать в знаменитой музыкальной школе Оберлина. В течение четверти века супругов разделяло шесть часов езды — нередкая ситуация в американских семьях. И никто ещё не пытался провести статистическое исследование: ослабляет ли она брачные связи или укрепляет?

Время от времени Фрумкин звонил мне из студии, приглашая принять участие в очередной литературной передаче. Многие годы он вёл цикл «Вашингтонские встречи», где сводил собеседников, которым было что сказать друг другу. Но главная его тема — история советской песни, как официальной, так и «магнитиздатской», то есть всей плеяды бардов, возникшей в начале 1960-х. И здесь он непревзойдён. Его ухо остро ловит все оттенки музыкальной темы и строчек стихов, и он умеет увлекательно рассказать о волнующем диалоге нот и слов. В предисловии к его книге «Певцы и вожди» поэт и бард Александр Городницкий писал:

«Фрумкин — автор многих статей и интервью, посвящённых авторской песне... Только из его статьи, которая вошла в состав этой книги, я с запоздалым ужасом узнал, например, что песня, которую мы дружно пели в пионерах — “Мы шли под грохот канонады”, — не что иное, как перевод на русский язык знаменитой фашистской “Песни о Хорсте Весселе”, а не менее популярная у нас песня “Всё выше, и выше, и выше” вошла в обойму самых популярных песен нацистской Германии»[52].

Ко дню рождения Фрумкина Городницкий написал шуточное четверостишие от имени российских бардов:

Имя МИХАЙЛО МИХАЙЛОВА мне впервые довелось услышать в радиопередаче Би-би-си в 1966 году. Сообщалось, что это югославский литературовед русского происхождения (родился в семье белоэмигрантов), который опубликовал книгу «Лето московское», содержавшую критику советского режима, и был за это брошен в тюрьму на семь лет. Вскоре судьба занесла меня в Югославию в составе делегации советских писателей. В одном колледже студенты после выступления стали корить нас за то, что было проделано с Пастернаком. Во мне вдруг взыграл советский патриот (откуда бы ему взяться?!), и я заявил, что по крайней мере его не бросили в тюрьму, как ваши правители только что бросили Михайло Михайлова. Студенты притихли, но самый сварливый правдолюбец не отставал:

— Почему ваше правительство не дало Пастернаку получить Нобелевскую премию? Почему исключили из Союза писателей? Почему...

Я уже устыдился своей реплики и, невзирая на присутствие партийного наблюдателя Гурешидзе, заявил, что за правительство отвечать не могу, но сам считаю, что с Пастернаком поступили жестоко, несправедливо и даже политически недальновидно. Ошеломлённый скандалист застыл с открытым ртом. Потом схватил мою руку и долго молча тряс её.

И вот пятнадцать лет спустя судьба свела нас в Америке. Не было на свете человека меньше похожего на героя и мученика, чем Миша Михайлов. При встрече с ним одно слово безотказно вспыхивало в уме: «мячик». Такой же подвижный, кругленький, весёлый. Жизнелюбие его смело шло на бой с любыми ограничениями доступных нам удовольствий. В том числе и с медицинскими рекомендациями. «Нет, нет, не срезайте с ветчины поджаренную корочку! — взывал он к официанту на нашей серебряной свадьбе. — Это же самое вкусное!» Считал злодеем изобретателя джоггинга (оздоровительного бега) Джона Фикса и почти торжествовал, когда тот умер во время утренней пробежки: «Вот, изобрел мучения для миллионов людей — и поплатился!» Почти при каждой нашей встрече Михайлова сопровождала новая дама.

Дом он смог купить близко к центру Вашингтона только потому, что этот район считался самым опасным и цена была ему по карману. «Да ничего страшного, всё сильно преувеличено. Ну, стреляли ночью на улице иногда, бывало. Подхожу однажды утром к автомобилю, вижу — в капоте дыра от пули. Ох я потом морочил голову приятелям, сочинил историю, как удирал от полиции, — смех!»

Всякие розыгрыши обожал. Однажды приехал к нам, когда традиционный ежегодный пикник авторов и друзей «Эрмитажа» был в разгаре. Перед домом моя мать, сидя в раскладном кресле, наслаждалась вечерней прохладой. Он подошёл к ней и спросил, нет ли в доме йода. После этого показал «окровавленную» ладонь, из которой торчал большой ржавый «гвоздь», сделанный весьма искусно из пластмассы. Мать чуть не упала в обморок.

Полемические баталии в эмигрантской среде сблизили Михайлова с супругами Синявскими, с Копелевым, Эткиндом, Чалидзе. Противники, группировавшиеся вокруг Солженицына и Максимова, окрестили этот лагерь словом, похожим на плевок: плюралисты. Михайлов же обвинял Солженицына в авторитаризме и национализме, написал про него большую статью под названием «Возвращение Великого инквизитора». В результате идейной борьбы произошёл полный разрыв между лагерями, и непокорного плюралиста изгнали из редколлегии журнала «Континент».

Свои любимые идеи, изложенные им в книге «Планетарное сознание», он вкратце сформулировал в интервью, данном журналистке Белле Езерской: «Я думаю, что возникнет религиозное сознание в чистом виде, не связанное ни с христианской, ни с какой другой религией. Я условно называю это сознание планетарным. Этот термин кажется мне наиболее подходящим потому, что через максимум сто лет Земля превратится в одно государство. Поэтому и религиозное сознание может быть только мировым, планетарным»[53].

К моим статьям и трактатам Михайлов всегда относился одобрительно, порой даже восторженно. Но в разговорах мы подсознательно обходили наше глубинное расхождение во взглядах на природу человека. Взгляды — и чувства — Михайлова были сродни взглядам и чувствам Жан Жака Руссо, Льва Толстого, Ганди. «Вот это доверие, что люди свободные не будут делать зло, а только в обстоятельствах, когда они к этому принуждены, — это, по-моему, является основой всякой демократии и всякого плюрализма», — писал он в статье «Мир свободы и плюрализм»[54].

Если человек не имеет в душе своей злых порывов, если он не получает никакого удовольствия от подавления ближнего своего — как вы можете убедить его, что огромная часть человечества устроена иначе? Что есть миллионы людей, которые станут совершать злодейства без всякого принуждения, а с азартом и увлечением, если их не будет удерживать страх перед осуждением и наказанием? Что безудержная свобода, доставшаяся политически незрелому народу, уже тысячи раз оборачивалась кровавым хаосом? Добрый гуманист никогда не сможет разделить такой взгляд, ибо он лишает его главной жизненной устремлённости: спасать человечество. Если человечество изначально несёт в себе бациллу зла, стоит ли его спасать?

Примечательно, что такой же культ гуманизма и демократии позднее будет проповедовать другой героический узник коммунистических тюрем — Натан Щаранский. Не может ли оказаться, что долгие часы, дни, месяцы заключения в одиночной камере только укрепляют добронравную душу в её главном убеждении: «по доброй воле мой ближний не мог бы так поступить со мной»? Хотя, с другой стороны, Достоевский именно на каторге разглядел скрытого зверя, живущего в душе человека.

Идолопоклонство перед демократией всегда было мне чуждо, и с годами я только укреплялся в этом чувстве. Михайлов-мыслитель навсегда остался для меня прежде всего автором сборника афоризмов, рождённых в титовской тюрьме: «Ненаучные мысли»[55].

«Наука и жизнь. Как, плавая по разным океанам, мы не узнаём морских глубин, так и всевозможные науки совершенно ничего не говорят о сущности жизни».

«Внутренний компас. Единственный критерий: чувство счастья или несчастья».

«Сознание бессмертия рождает веру в Бога, а не наоборот».

«Невозможно устать от жизни. Душевная усталость — от отсутствия жизни».

«Церковь редко кается, хотя она более грешна перед Богом, чем люди перед ней».

Перечитывая недавно эту книгу, я наткнулся на запись, которая подошла бы в качестве эпиграфа моему трактату «Стыдная тайна неравенства»: «Равноправие и равенство. Равноправие ведёт как раз к органическому неравенству. Равные права для глупых и умных, одарённых и неодарённых, слабых и сильных как раз и способствуют возникновению величайшего неравенства. Равенство достижимо только путём искоренения всего талантливого, одухотворённого, красивого, всего того, что выше среднего».

Нет, недаром два знаменитых затворника, Сэлинджер и Солженицын, выбрали местом своего отшельничества зелёные вермонтские горы. Есть в этих краях какая-то неброская величавость, какое-то несуетное протестантское доверие Создателю всех растущих здесь трав, берёз, мхов, колокольчиков, ромашек. И каждая наша поездка на традиционный июльский симпозиум в летней русской школе Норвичского университета была окрашена предвкушением недолгого отдыха от «жизни мышьей беготни», предчувствием встречи с чем-то талантливо небанальным.

По неизвестным причинам Норвичский университет расположен не в городе Норвич, штат Вермонт, а в часе езды от него, рядом с городком Нортфильд. Зимой университет — военное училище, украшенное старинной пушкой, танком на постаменте, флагами на мачтах. Корпуса общежития выстроены вокруг прямоугольной площади лицом друг к другу. Зимой они заполнены курсантами, летом — студентами из всех американских штатов, выбравшими это экстравагантное занятие: изучать русский язык, да ещё платить за это немалые деньги.

Жена нашего автора, Леонида Денисовича Ржевского, была среди преподавателей школы — так мы попали в первый раз на симпозиум ещё в 1983 году, и это стало традицией. Мы устраивали выставку-продажу наших книг, плюс я готовил очередной доклад на заданную организаторами тему. По представленным здесь докладам были мною впоследствии написаны статьи о Набокове и Кафке (1984), Чехове (1985), Владимире Соловьёве (1986), Пушкине (1987), Бродском (1988), Лермонтове (1989), Пастернаке (1990), Цветаевой (1991), Хлебникове и Платонове (1993), Державине (1994), Грибоедове (1995), Зощенко (1996). Сборники докладов, представленных на симпозиуме, потом печатались под маркой «Русская школа Норвичского университета», что рассматривалось как дополнительная реклама школе, поднимало в какой-то мере её престиж.

Почему многие предпочитали ездить на эти скромные литературные бдения, а не на большие конференции американских славистов? Наверное, потому, что на больших конференциях постепенно — буквально на моих глазах — исчезал самый волнующий элемент: дискуссия. Докладчики один за другим зачитывали подготовленную статью, потом заранее назначенный участник семинара давал десятиминутный анализ их — и всё. В полуторачасовом регламенте едва оставалось пять минут на вопросы слушателей. Причём докладчик мог срезать смельчака репликой: «Это ещё вопрос или уже комментарий?»

Не то на симпозиумах в Норвиче. Там дискуссии цвели пышным цветом и порой оказывались интереснее самого доклада. Особенно оживилась атмосфера, когда руководить симпозиумом пригласили ЕФИМА ГРИГОРЬЕВИЧА ЭТКИНДА. К тому моменту он уже был признанной звездой в мировой славистике. Профессор, лекции которого слушали тысячи студентов и аспирантов в России, Франции, Германии, Америке. Редактор, подготовивший и выпустивший в свет десятки томов стихов, статей, переводов. Переводчик, знакомивший русского читателя с творчеством многих европейских поэтов и писателей. Автор множества книг, критических статей, научных докладов, мемуаров. Ветеран Второй мировой войны, активный участник диссидентского движения.

Открыть новый литературный талант — большая удача для каждого литературоведа. Но выделить и, невзирая на опасность, с первых шагов поддерживать и защищать двух авторов, которым в будущем было суждено получить Нобелевскую премию по литературе — Солженицына и Бродского, — это рекорд, который побить невозможно.

Все, кто участвовал в норвичских симпозиумах, навсегда запомнили дружелюбное обаяние Эткинда, невероятную эрудицию в самых разных областях истории культуры, умение выбирать тему и участников для научных дискуссий. Но не дай Бог, если кто-то из приглашённых пытался прочесть доклад, сделанный наспех, с приблизительными посылками и скороспелыми выводами. Вежливо и безжалостно мог профессор Эткинд перечислить все огрехи работы, иронично прокомментировать ляпсусы, выставить убийственный «неуд».

Не всё радовало его на процветающем Западе. Он сознавался в письме ко мне: «Здесь меня часто берёт тоска, хоть мне и не свойственно впадать в уныние. Культура всё больше становится предлогом для сетования на мир, сама же она улетучивается на глазах. Нынешние мои студенты уже вообще ничего не читали, если не считать местных газет. Раньше было чуть лучше. Компьютерно-телевизионное поколение меня пугает, хотя наверняка все скоро повернутся в сторону возврата к Средним векам».

Другим заметным и неизменным участником симпозиумов был НАУМ КОРЖАВИН. Не существовало такого писателя или произведения, по поводу которого Коржавин не имел бы собственного мнения — как правило, решительного и определённого. В очередном нашем споре о Бродском он однажды сформулировал своё кредо: «Шкала хорошего и плохого в искусстве существует как абсолютная данность. Я готов допустить, что могу ошибаться в оценке Бродского или кого-то другого. Но я никогда не соглашусь с мнением, что одному нравится одно, другому — другое, и всё имеет право на существование».

В разговоре с Джоном Глэдом Коржавин сознавался, что в молодости верил в коммунизм. «Разуверился я в коммунизме... после ареста и возвращения из ссылки, уже после Венгрии... Но я верил в правильный коммунизм, так сказать, в коммунизм с человеческим лицом. На самом деле коммунизма с человеческим лицом нет... Я не делю литературу на тамошнюю и здешнюю... Я надеюсь, что не удастся задушить русскую литературу, хотя сейчас очень дурной период — не потому, что люди не пишут, а ввиду безнадёжности настроения... Литература и искусство не терпят отсутствия будущего. Будущее входит органической частью в каждый замысел...»[56]

Разговор с Коржавиным очень скоро превращался в его монолог. Регламента он не признавал, и его комментарии к докладам часто растягивались так, что народ начинал потихоньку расходиться. Но ему всё прощали за его несомненную, бесхитростную, непревзойдённую искренность. В упорстве, с каким он отстаивал свою картину мира, не оставалось места лицемерию или двуличию. Настоящих недругов у него не было. Несколько раз он выражал мне огорчение по поводу того, что я уходил от серьёзной полемики с ним. В конце концов я сказал ему: «Наум, когда замрёшь перед чем-нибудь непостижимым, — позвони. Тогда и поговорим».

Марине, защищавшей в разговоре Бродского, Коржавин сказал:

— Ты девочка хорошая, милая. Ты только слов не говори. Слова я сам все знаю.

Чувство юмора часто изменяло Коржавину, и было странно замечать это в человеке, когда-то написавшем строчки: «Какая сука разбудила Ленина? Кому мешало, что ребёнок спит?»

Бывали на симпозиумах и другие светила: Вячеслав Иванов, Фазиль Искандер, Лев Лосев, Михаил Эпштейн, Александр Эткинд. Так как автомобиль у нас был большой, мы могли часто подвозить в Норвич друзей. И сколько чудесных дискуссий и смеха отзвенело в уютной кабине нашего «сайтейшена», а потом — «мёркури сэйбела»! В роли пассажиров здесь побывали Серманы и Вайли, писательницы Ирина Муравьёва и Ольга Исаева, поэты Владимир Гандельсман и Ирина Машинская, критики-литературоведы Лиля Панн и Ирина Служевская, переводчица Белла Мизрахи и много, много других.

Однажды ехали вместе с БОРИСОМ ПАРАМОНОВЫМ и его женой Таней. Пять часов мы с Борисом самозабвенно плавали в океанах мировой философии и литературы. Лишь на подъезде к Норвичу снизошли до бытовых мелочей прожитой жизни: кто где рос, где учился. И тут с изумлением выяснили, что целый год мы проучились в одном и том же 4 «А» классе 203-й школы Дзержинского района, бывшей Анненшуле, рядом с кинотеатром «Спартак».

— Как?! — не мог успокоиться Парамонов. — Вы знали Борьку Австрейха, Гарьку Шикторова, Котьку Бравого, Лёньку Эйдлина, Борьку Барласова? Да ведь это были мои лучшие приятели.

— И мои тоже!

Сомнений быть не могло: вернувшись домой, я отыскал групповую фотографию 4 «А» — мы стоим там с Борисом в одном ряду, между нами только Леонид Слуцкер.

Парамонов всё горячился по поводу обнаружившегося совпадения. Но вдруг помрачнел и сказал с укором:

— Нет, Игорь, я всё же не понимаю: как вы могли меня не запомнить.

Мы как раз съехали с шоссе и проезжали мимо странного сооружения: крутой отросток дороги, задранный вверх и обрывающийся в небо. В своё время мне объяснили, что это предназначено для грузовиков, у которых — не дай Бог! — на горной дороге отказали бы тормоза. Будто несущийся под уклон грузовик мог бы съехать с шоссе, сманеврировать к этой спасительной горке, взлетев на неё, погасить скорость и тихо скатиться обратно в неподвижность. Этот трамплин в небеса каждый раз поражал меня как символ страстной и бесплодной погони американцев за тотальной безопасностью. От всех несчастных случайностей человек должен был иметь заготовленную защиту, страховку, подстеленную охапку сена для любого падения. А Парамонов всё повторял с неподражаемой грустью:

— Как вы могли меня не запомнить...

Нет, я не стал спрашивать его, как он мог не запомнить меня. Я только сказал:

— Борис, какая чудесная эпитафия на могилу каждого из нас. КАК ВЫ МОГЛИ МЕНЯ НЕ ЗАПОМНИТЬ! Если вы не возьмёте её для себя, я краду её у вас — хорошо?

Когда в СССР начались горбачёвские реформы, американцы снова бросились засыпать вопросами эмигрантов третьей волны: «Что вы об этом думаете? Они всерьёз или очередная показуха? Гласность — но до какой степени? Неужели номенклатура дошла до того, что готова поделиться с кем-то властью? Явно начинается борьба — но кого с кем? Партократии с интеллигенцией?»

Мы честно вглядывались издалека, пытались понять, делились своими впечатлениями. Скептики утверждали, что всё — дымовая завеса, чтобы скрыть делёжку власти в Кремле, оптимисты выражали робкие надежды на перемены — ведь пора уже! Труднее всего было объяснить американцам психологическую суть советского партократа, ибо в американской жизни практически не было аналога этому персонажу. Если не инстинкт власти движет им, не жадность — то что же? Осуществившаяся мечта посредственности — всем распоряжаться, но при этом ни за что не отвечать — вот что было трудно понять жителям страны, в которой даже президент порой должен был извиняться, оправдываться, признавать свою вину, даже миллионер мог в какой-то момент разориться дотла.

Кажется, лучше других вылепил в своих воспоминаниях портрет номенклатурщика не литератор, а скульптор — Эрнст Неизвестный. «Хорошие костюмы сидят на них нелепо; пенсне, очки — всё как будто маскарадное, украденное, чужое. Они как-то странно и неестественно откормлены... Всего у них много — щёк, бровей, ушей, животов, ляжек, ягодиц... По всему видно, что они-то и есть — начальство... Он потому так победно красен и спокоен, что он создан для того, чтобы принимать всегда безупречные решения. Он принадлежит к той породе советских ненаказуемых, которая может всё: сгноить урожай, закупить никому не нужную продукцию, проиграть всюду и везде, но они всегда невозмутимы, ибо они — не ошибаются. Эта беспрецедентная в истории безответственность целого социального слоя есть самое крупное его завоевание, и совершенно ясно, что они скорее пустят под откос всю землю, чем поступятся хоть долей этой удивительной и сладостной безответственности»[57].

Ветераны диссидентского движения, появлявшиеся в нашем доме, приносили свежие новости из России, слухи, быстро сменявшие друг друга, письма от друзей и близких. Доктор физических наук, соратник Сахарова Валентин Турчин рассказывал, что его бывшие аспиранты отбросили страх и звонят ему по телефону, шлют поздравления ко дню рождения. Людмиле Алексеевой тоже удалось восстановить многие оборванные связи. Приезжавший из Израиля Мелик Агурский утверждал, что число эмигрантов, отпускаемых Москвой, растёт день ото дня.

В 1978 году, уезжая, мы были уверены, что расстаёмся с друзьями навсегда. И вот — о чудо! — десять лет спустя мы встречаем их одного за другим в нью-йоркском аэропорту, везём к себе в дом, угощаем, катаем по стране. За одно это можно было прославлять перестройку и гласность с утра до вечера.

Первыми промелькнули и умчались дальше отпущенные, наконец, отказники: семейство Нильва на пути в Сан-Франциско, семейство Грибановых — в Бостон.

В ноябре 1987 года у нас неделю прожил поэт Виктор Соснора. Он совсем оглох, общаться с ним приходилось записками, но всё равно очарование юности витало над ним, как и прежде. В Манхэттене он в ошеломлении задирал голову на небоскрёбы, бормоча: «И вы видите это каждый день?» Я возил его на выступления и к друзьям, порой служил переводчиком для американцев, искавших встречи с ним. Довлатов тоже опекал его, в письме назвал «умным и хорошим человеком, который умудрился не преуспеть официально, несмотря на всех своих Арагонов и Лихачёвых с Асеевыми» (все они поддержали юного поэта ещё в начале 1960-х).

Кушнер был больше всего поражён нью-йоркской погодой. Выбежав навстречу нам из отеля под тёплое октябрьское солнце, он воскликнул:

— Всё! Я буду просить здесь климатического убежища. Вы не представляете, из какой мерзкой слякоти я улетал сюда.

По его просьбе мы организовали для него встречу со вдовой почитаемого им поэта Ходасевича, Ниной Берберовой, отвезли его к ней в Принстонский университет, где она профессорствовала.

Найману мне удалось устроить несколько выступлений в университетах, и мы совершили великолепный рейд по золотым лесам Новой Англии. Местный профессор представлял его аудитории, и, пока Найман читал стихи, отвечал на вопросы об Ахматовой и Бродском, я устраивал у дверей выставку-продажу книг «Эрмитажа», чтобы компенсировать хотя бы расходы на бензин. Веселясь в дороге, мы сочиняли описание нашей поездки, которое могло бы появиться в советской газете под названием: «Окололитературные ушкуйники».

В одном из университетов группа благообразных старичков и старушек вдруг покинула зал посреди выступления Наймана. Проходя мимо меня, один из них сказал с тихим упрёком:

— Вы должны были предупредить в объявлении, что выступать будет антисоветский поэт.

Да, розовый туман и не думал рассеиваться над американскими университетами, несмотря ни на какие разоблачения эпохи гласности. Бродского один голландский журналист спросил: «Что вы думаете о тех на Западе, кто симпатизирует советской системе?» Бродский ответил: «Всякий, кто симпатизирует политической системе, уничтожившей шестьдесят миллионов подданных ради укрепления своей стабильности, должен быть признан законченным идиотом... Россия слишком велика, и признать, что правящий там режим отвратителен, — значит признать, что зло имеет куда большую власть над миром, чем могут допустить все эти господа, не рискуя расстройством пищеварения»’".

Публикация россиянами своих произведений за рубежом больше не считалась в СССР преступлением, и мне вскоре удалось выпустить сборник стихотворений Наймана — первый сборник поэта, писавшего в стол больше тридцати лет. В послесловии к нему Бродский перечислял тех, кто оказал влияние на поэзию его старинного друга — Анненский, Ахматова, Блок, Мандельштам, Пастернак, Заболоцкий, — и дальше писал: «Найман, может быть, единственный в современной русской поэзии, кто действительно научился поэтическому этикету у великого Данте и знает, с чем можно и с чем нельзя рифмовать слово Бог... Тон его поэзии — преимущественно медитативно-элегический, сторонящийся лобовой патетики и часто окрашенный сардонической иронией»[58].

Конечно, в беседах с приезжавшими вскипали и горячие обсуждения российских перемен, шёл обмен краткосрочными прогнозами и пророчествами, окрашенными всеми возможными тут эмоциями, в диапазоне от кассандровских до маниловских. Мои прожекты строительства грубого экономического плота из обломков рушащегося социалистического хозяйства не вызывали энтузиазма у друзей. Большинство их тянулось к модным тогда витиям — Явлинскому, Шмелёву, Пияшевой, обещавшим достигнуть спасительного рынка за пятьсот дней. Я пытался доказывать, что рыночное управление экономикой возможно только там, где в народной душе веками созревало уважение к священному праву собственности. В стране, где идея частной собственности проклиналась и выжигалась в течение семидесяти лет, учредить так сразу эффективный рынок невозможно.

— В России нет уважения к собственности?! — воскликнул Кушнер. — Игорь, ты, наверное, за десять лет просто забыл, какие у нас люди жадные!

Что тут можно было возразить? Для моего друга уважение к собственности — как для Цветаевой, Блока, Маяковского, Есенина и сотен других поэтов — равнялось жадности. Недаром в своё время он восстал против дедушки Крылова и принял сторону басенной стрекозы в её споре с муравьём: «Не копила ведь, а пела...»

С Гординым ехали в автомобиле из Бостона в Нью-Джерси четыре часа. Он увлечённо развивал различные проекты возможных реформ в сфере социальной жизни, образования, сельского хозяйства, науки, законодательства. В какой-то момент я сказал:

— Заметил ли ты, Яша, что за последний час из твоих уст раз пять вылетела оговорка: «И тогда всё пойдёт нормально — если только глупостей не делать». Как можно выдвигать такое невыполнимое условие, обсуждая судьбу такой страны, как Россия? Можешь быть уверен, что все глупости, которых ты опасаешься, будут совершены, а вдобавок ещё и тысячи таких, какие ты сейчас даже вообразить не можешь.

Американские знакомые, видя искреннюю радость, с которой мы встречали друзей из России, спросили меня:

— Игорь, вы по-прежнему так близки, так солидарны друг с другом. Что же в своё время предопределяло решение, ехать или не ехать в эмиграцию? Почему одни уезжали, а другие оставались?

Так как большинство собравшихся были славистами, я позволил себе призвать на помощь персонажей из русской классики.

— Значит так: уехали все Чичиковы, Штольцы, Рогожины. Оставались Маниловы, Обломовы, Мышкины.

Не откажусь от этой формулы и сегодня.

Миллионам людей перестройка и гласность несли надежды на перемены к лучшему. Мы тоже вглядывались в российский туман, уповая на здравый смысл поколения, рождённого после смерти Сталина. И вдруг — как оглоблей по затылку — получили удар с той стороны, откуда ничто, казалось бы, не могло предвещать беды. Ну хорошо: ослабление идеологических зажимов позволило художнику-эмигранту Михаилу Шемякину устроить несколько выставок своих картин в России, начать переговоры о проектировании городских памятников и скульптур. Но при чём тут мы? Каким образом это могло ударить по издательству «Эрмитаж»?

Был славный майский день, сад полон роз, на кортах постукивали теннисные мячи. Раздался телефонный звонок. Я взял трубку и произнёс привычное «Хёрмитаж паблишере».

— Это говорят из подарочного магазина в городе Бергенфильд. Мы получили заказ на отправку корзины для вас, но не имеем уличного адреса, только номер почтового ящика. Не дадите ли нам улицу и номер дома?

Как-то этот звонок мне не понравился. Остерегаясь непредсказуемых графоманов, я предпочитал все дела вести через почтовый ящик, а доступ к своему дому по возможности затруднить для всяких нежелательных элементов. Тем более что моё документальное расследование убийства президента Кеннеди, в котором я объявил заказчиком убийства никого иного, как Фиделя Кастро, вышло совсем недавно. А как Кастро добирался до неприятных ему людей и что с ними делал, мне было слишком хорошо известно.

— Я не жду ни от кого никаких подарков, — сказал я. — Пошлите на почтовый ящик.

— К сожалению, с портящимися продуктами почта посылки не принимает. А это корзина с фруктами.

И женский голос такой мягкий, любезный, приветливый, что мне стало стыдно. После двенадцати лет жизни в Америке не позорно ли оставаться тем же параноиком, который привык опасаться КГБ с утра до вечера и прятаться то ли в чулане, то ли под кроватью? И я дал свой уличный адрес.

Но тревога не уходила. Я расхаживал по дому, и вдруг меня осенило. Телефонная книга! Ну-ка, где там этот подарочный магазин в Бергенфильде? Ага, вот. Позвонил туда. Ответил усталый мужской голос:

— Звонили? От нас? Пятнадцать минут назад? Извините, сэр, боюсь, тут какая-то ошибка. Я никуда не отлучался и от нас вам никто не звонил.

Тут мне стало совсем муторно. Кто-то нехороший до меня добирается — это ясно. Но кто? День померк, розы поникли, теннисные мячики перестали летать. А вместо этого я вижу за окном: у дома останавливается машина с двумя мужчинами внутри. Они сидят там и не выходят. И у меня одна мысль в голове: «Если кастровцы будут взрывать, как хорошо, что ни Марины, ни детей нет дома».

Всё же машина постояла-постояла и уехала. Мне нужно было съездить по делам, вернулся затемно. Позвонила соседка Кэрол и сказала, что меня спрашивал какой-то человек. Нет, послания не оставил, сказал, что заедет в другой раз.

Потянулись томительные часы. Ночь, утро субботы, день. И только в начале двенадцатого вечером над дверью задребезжал звонок.

Урча животом от страха, но собрав все уроки героев Хемингуэя и Джека Лондона, я пошёл к дверям. Остановился в крошечной прихожей перед стеклянной дверью. За ней увидел вполне благообразного молодого человека, в пиджаке, галстуке и кипе.

— Вы Игорь Ефимов? (По-английски.)

— А кто его спрашивает?

— Мне поручено передать ему важные бумаги.

— Ничего себе вы выбрали время для передачи бумаг.

— Другого времени у меня не было, — отвечает ночной визитёр и вдруг рывком открывает хлипкую стеклянную дверь. После этого наглец достал толстый конверт и швырнул мне под ноги. Потом повернулся и пошёл к своему автомобилю.

Ничего умнее ошеломлённый Ефимов придумать не мог, как схватить конверт и швырнуть его вслед уходящему. А тот, не поворачивая головы, поднимает палец, качает им и говорит со спокойной уверенностью: «Нет, на вашем месте я бы этого не делал».

Автомобиль уезжает. Я смотрю на конверт, лежащий в траве, словно это свернувшаяся кобра. Наконец подхожу, поднимаю, открываю. И в свете уличного фонаря читаю на первой странице толстой пачки бумаг: «Дело № 90-CIV-3400KC. Федеральный суд Южного района штата Нью-Йорк. Шемякин против Ефимова».

«Ага, — подумал тут догадливый автор детективных расследований. — Кипа. От заката в пятницу до заката в субботу верующий еврей не мог совершить своё гнусное дело». Которое на ихнем юридическом жаргоне называется «вручение иска». Те, кто смотрел фильм «Вердикт», вспомнят, на какие трюки пускаются американские адвокаты, чтобы заполучить нужный адрес или номер телефона.

Итак, машина адвокатского посланца уехала в ночь. Я возвращаюсь в дом, открываю конверт, начинаю читать вложенные в него документы. И постепенно до меня доходит смысл происходящего. Хотя смысла — не больше, чем в романе Кафки «Процесс».

Издательство «Эрмитаж» опубликовало два сборника интервью журналистки Беллы Езерской, которые она брала в 1980-е годы у различных деятелей культуры — русских эмигрантов. Среди её собеседников: Аксёнов, Бродский, Вишневская, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Михайло Михайлов, Эрнст Неизвестный — всего двадцать два человека. Включая Михаила Шемякина. Естественно, все мастера представлены в самом благоприятном свете. Но Шемякину не понравились два абзаца в восхвалениях журналистки. Он посчитал, что они бросают тень на его репутацию. И он просит суд наказать автора и издателя книги «Мастера» штрафом в десять миллионов долларов каждого.

Какие же это абзацы?

А) Приведя отрывок из интервью Шемякина советской журналистке, в котором он с любовью и гордостью говорит о своём отце — офицере советской армии, Белла Езерская пишет: «Портрет отца действительно висит на стене в студии, раньше его вроде не было». Шемякин утверждает, что портрет висел всегда.

Б) В 1987 году десять виднейших деятелей российской культуры за рубежом обратились к Горбачёву с призывом доверять своему народу и способствовать культурному диалогу на основе свободного обмена и уважения к правам человека. Езерская посмела утверждать, что Шемякин был среди десяти подписавших, а на самом деле его там не было. (Подписали обращение: Василий Аксёнов, Владимир Буковский, Эдуард Кузнецов, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный, Юрий Орлов, Леонид Плющ, Александр Зиновьев и его жена Ольга.)

То есть Шемякин всегда любил отца-героя, а злая журналистка представляет дело таким образом, будто он только недавно стал демонстрировать эту любовь, пытаясь привлечь благорасположение советских властей, чтобы они разрешили ему выставку в Москве. То же самое и с «Письмом десяти»: она хочет клеветнически приписать ему единомыслие с группой убеждённых антисоветчиков. За такую клевету меньше десяти миллионов требовать как-то даже смешно.

Я вспомнил, что год назад Шемякин уже пытался затеять эту свару. Мы получили письмо от его адвоката, перечислявшие те же отрывки из книги Езерской как обидные. В ответном письме я разъяснил неосновательность обвинений, и адвокат умолк. Мне казалось, что дело на этом закончилось. Что же заставило Шемякина возобновить эту нелепую тяжбу?

На счастье, у Езерской сохранилась магнитофонная запись интервью с Шемякиным, взятого ещё в 1982 году, где он объясняет, как оказался с семьёй (отец — осетин, мать — русская) в Восточной Германии, где офицер Шемякин-старший служил комендантом оккупированного городка, и говорит следующее: «У меня не было детства. Кровавое месиво. Пьяные дебоши отца, крушившего кавалерийской шашкой всё вокруг, — вот всё, что я помню. Детство началось в отрочестве, когда родители развелись, и я с матерью вернулся в Россию»[59].

По поводу второго «пункта обвинения» можно было сказать — спросить — только одно: «Так вы считаете, что сообщение — пусть даже ошибочное — о солидарности с такими людьми, как Василий Аксёнов, Владимир Буковский, Александр Зиновьев, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный и другими участниками “Письма десяти”, покрывает человека несмываемым позором?»

Но нелепость предъявленных обвинений не принесла мне облегчения. Ибо двенадцать лет жизни в Америке меня кое-чему научили. Я уже знал, что влиятельный адвокат может так повернуть любое дело, что добьётся победы для своего нанимателя мыслимыми или немыслимыми трюками. И если мощная нью-йоркская фирма «Маллой, Констан, Хагер и Фишер» взялась вести дело «оклеветанного» художника, она сделает всё возможное, чтобы виновные понесли суровое наказание.

Потянулись тягостные дни. Испуганная Езерская наняла русского адвоката Дранова, потому что английский язык был у неё явно недостаточным для судебных баталий. Я решил отбиваться в одиночку, выступать в роли defendant pro se («ответчик за себя»). Писал какие-то бумаги и запросы, ездил в здание Федерального суда в Нью-Йорке ставить какие-то подписи. Оказалось, нелепо задранная сумма компенсации была необходима адвокатам для того, чтобы живущий в штате Нью-Йорк Шемякин мог предъявить гражданский иск живущему в штате Нью-Джерси Ефимову — так сказать, «цена пересечения границы».

Судебная контора, занимавшаяся бедняками pro se, находилась в тесном подвальном помещении. Клерк заставил ответчика ждать минут пятнадцать у барьера.

Вдобавок у моих очков отломалась дужка. Я выпросил у клерка скрепку, но потом понял, что чинить очки, не имея очков на носу, не смогу. Пришлось, заполняя бланки, держать очки у глаз, как лорнет.

Трагикомизм ситуации усугублялся тем, что до эмиграции мы были знакомы в Ленинграде с Шемякиным. Посещали его в бедной комнате-мастерской в те дни, когда им интересовались только кагэбэшники и психиатры. На последние инженерные деньги купили у него картину (она до сих пор у нас). Благодарный Шемякин тогда был очень дружелюбен, подарил Марине несколько своих иллюстраций к Достоевскому. Что должно было случиться, чтобы двадцать пять лет спустя прославленный богач-художник решил отравить нам жизнь? Загадка.

Наконец настал день суда. Судья Кеннет Конбой был явно чем-то сильно недоволен. «Где ваш клиент?» — спросил он шемякинского адвоката. «К сожалению, он не здоров и приехать не сможет». — «Я даю вам час времени. Позвоните ему и скажите, что суд требует его присутствия». Испуганный адвокат побежал звонить. Час прошёл, Шемякин не появился. Суд начался без него.

Шемякинский адвокат изложил суть иска. Судья слушал его с саркастической миной, часто перебивал репликами «неужели?», «вы это серьёзно?», «с каких это пор?». Потом выяснилось, что ярость судьи объяснялась просто: он чувствовал себя гнусно обманутым. Фирма, нанятая Шемякиным, уверила его, что судьба оклеветанного художника висит на волоске, что нужно срочно спасать его от наветов злых врагов и поэтому необходимо провести судебное заседание в срочном порядке, отложив все прочие запланированные дела. Но когда Кеннет Конбой вчитался в материалы иска, он быстро понял вздорность и безосновательность обвинений.

Инкриминируемые куски из книги Езерской лежали перед судьёй, переведённые на английский. Судья спросил у меня, адекватен ли перевод. Я признал, что перевод точно передаёт смысл русского оригинала. Тогда судья усадил меня в свидетельское кресло, велел присягнуть, что буду говорить только правду, и начал задавать вопросы, которые должен был бы задавать мой адвокат, если бы он у меня был. Допрос ответчика длился часа два-три. Судью Конбоя интересовало всё: как живёт русская интеллигенция в изгнании? Где люди встречаются? Если происходит сбор подписей под письмом, должен ли человек приехать в указанное место и подписаться или это делается по телефону? Как отбираются рукописи для публикации? Как реагировало советское правительство на «Письмо десяти»? И так далее.

Потом вопросы стал задавать адвокат Шемякина. Большинство их звучало как патетическая мольба: «Неужели вы не чувствуете, какую тень бросает на репутацию художника процитированное заявление? Неужели не видите, как оно может быть интерпретировано неинформированным читателем?» — «Нет. Не вижу. Даже в микроскоп никто не разглядит ничего порочащего или обидного», — говорил жестокий ответчик.

После перерыва судья Конбой огласил своё заключение. Он не только отверг иск, предъявленный фирмой «Маллой, Констан, Хагер и Фишер», но и применил так называемое «Правило 11» и наказал их штрафом в десять тысяч за необоснованный иск.

Те подали апелляцию. Верховный суд штата Нью-Йорк добавил к штрафу ещё две с половиной тысячи. Но, видимо, Шемякин заверил своих адвокатов, что он покроет все расходы. Облегчение ответчиков не поддавалось описанию. Штрафные деньги пошли на оплату услуг адвоката Дранова. Но когда мы попытались поместить отчёт о происшедшем в какой-нибудь из русских эмигрантских газет, ни одна не согласилась вступать в конфликт с таким богатым и непредсказуемым художником.

Друзья потом спрашивали меня: «Ну хоть приблизительно ты можешь представить себе, зачем он это проделал?» Я отшучивался так:

— Вы должны понять разницу между нами — простыми эмигрантами — и знаменитым художником Михаилом Шемякиным. Вот мы просыпаемся утром, за завтраком просматриваем газету «Нью-Йорк Таймс», ничуть не удивляемся тому, что нет никаких заметок про нас, и бежим по своим делам. Теперь представьте себе, каково Шемякину, которому перестройка дала надежду занять место главного художника всея России, каждое утро убеждаться, что в газете опять про него ни слова. С этим жить нельзя, стерпеть это невозможно. А иск на десять миллионов — это явно новость, заслуживающая упоминания.

Другого объяснения у меня до сих пор нет.

В каталогах «Эрмитажа» на 1987—1991 годы появлялось всё больше произведений, написанных в России, но отвергнутых советскими редакциями: стихи Владимира Гандельсмана, Анатолия Наймана, Евгения Рейна, повести Виктории Беломлинской-Платовой и Михаила Эпштейна, солидное исследование разгрома генетики в СССР, подготовленное Валерием Сойфером. Начиналось и обратное движение: книги, изданные в «Эрмитаже», переиздавались в России. Особый успех выпал на долю маленькой повести Марины «Через не могу» — про бабушку, про Ленинградскую блокаду и про жизнь в эмиграции. Найман писал в рецензии на эту книгу:

«В довоенных, ленинградских эпизодах внучке три года, бабушке — пятьдесят с небольшим; в последних, американских, — пятьдесят уже внучке, бабушке — сто... Парадоксально, но террор, голод и прочее пережиты бабушкой нормально, а её внучкой — американский комфорт с приходящей на дом медсестрой — через не могу. И повесть намекает, если не даёт ответ, почему так случилось. Бабушка проживала что свои пятьдесят, что свои сто лет — инстинктами, внучка — чувствами; у внучки были установки, у бабушки — чистый прагматизм... В этом смысле повесть... такая же безвыходная, как жизнь. И такая же подлинная, и такая же талантливая. Сердце щемит, когда читаешь её, и сперва кажется, что это потому, что написана с сердцем. Потом видишь, что она написана с искусством, что сердечное письмо преобразовалось в стиль, в литературу».

Из моих книг первой — уже в конце 1990 года — была перепечатана «Кеннеди, Освальд, Кастро, Хрущёв»[60]. За ней последовало первое российское издание романа «Седьмая жена» — репринтным способом (то есть с сохранением всех опечаток «эрмитажного» издания), в мягкой обложке, на дешёвой бумаге, но зато тиражом сто тысяч экземпляров.

Но, конечно, из всех книг «Эрмитажа» наибольшего успеха добились книги Довлатова. Его популярность стремительно росла, издатели боролись за право их публикации. Кажется, проживи он ещё несколько месяцев — и волна славы докатилась бы до него, вырвала из капкана депрессии и тоски. Но он умер внезапно в августе 1990 года, не дожив нескольких дней до своего сорокадевятилетия.

Американские друзья поздравляли нас с российскими публикациями, шутливо просили не забывать их на вершинах успеха и богатства. Увы, мы-то знали, что со всех стотысячных тиражей нам не перепадёт ни доллара, ни даже рубля. Ибо экономическое положение России делалось хуже с каждым днём. Нужно было всё туже натягивать паруса «эрмитажного» кораблика и параллельно искать какие-то новые источники заработка.

Живя в Советской России, сколько часов в день мы тратили на охоту за передачами западного радио! Какие приёмчики искали и находили, чтобы прорываться сквозь глушилки! Как радовались, когда удавалось выудить из волн эфира обрывок новостей, беседу с уехавшим писателем, новую песню Галича, отрывок из книги Солженицына! «Всем рта не заткнёте! Все волны не заглушите!» — хотелось воскликнуть с торжеством.

Было ли это опасно? Грозил ли лагерный срок за слушание «враждебной пропаганды»? Вспоминаю, что в «Хронике текущих событий» однажды мелькнуло сообщение об аресте такого радиослушателя: «Суд приговорил Корольчука к четырём годам лагерей строгого режима с конфискацией приёмника “Спидола” как орудия преступления». Скорее всего так: знали, что опасно, побаивались, но всё равно слушали. И если даже смельчаков было не очень много, услышанное ими мгновенно перелетало из уст в уста, от одной компании единомышленников к другой.

Вспоминаю эпизод: я сижу у себя в кабинете-спальне на канале Грибоедова, беседую с посетителем «не из своих». Вдруг в коридоре раздаётся топот детских ног и звонкий голос трёхлетней Наташи сообщает: «Папа, папа! Иди — твоё Би-би-си началось!» Бросаю смущённый взгляд на гостя. Он делает вид, что не расслышал.

«Голос Америки», «Немецкая волна», Би-би-си прорывались довольно часто. Но «Свободу» удавалось слушать только в деревне. Оказавшись на Западе, мы обнаружили, что какую-то меру самоцензуры радиостанции применяли. «Может быть, если мы смягчим тон, не будем дразнить советских гусей, нас перестанут глушить?» — такой аргумент всплывал в редакционных обсуждениях стратегии радиовещания, и отмахнуться от него было нелегко. Саркастичный Бахчанян по этому поводу выдвинул «предложение»: идя навстречу духу разрядки и кооперации, готовить радиопередачи с заранее записанным глушением.

Много представителей третьей волны сумели получить работу в русских отделах западных радиостанций. Неизбежно возникали конфликты со старшим поколением, набиравшимся из Второй волны. Илья Левин рассказывал, что на «Голосе Америки» он бодро начал делать одну десятиминутную передачу в день. Старшие коллеги отвели его в сторону и объяснили, что это не по-товарищески, что он должен придерживаться их темпа: одна десятиминутка в неделю.

Возникали и разногласия по чисто идейным мотивам. Писатель и философ Нодар Джин, работавший на том же «Голосе», обратил внимание на то, что при трансляции на Россию отрывков из солженицынского «Красного колеса» упорно выбирались куски с антисемитским душком. Он подал начальству соответствующую докладную, но встретил такой отпор, что вынужден был оставить службу, переехать в Лондон, поступить там на Би-би-си.

Часто вновь прибывшие работали на правах внештатных сотрудников, а администрация требовала, чтобы для экономии основной объём работы выполнялся штатниками, которым и так шла зарплата. Довлатов жаловался в письме от 2.8.86: «Работа на “Либерти”, я уверен, кончится в течение года-двух, то есть с внештатниками будет покончено. Беда с американскими хозяевами в том, что они не понимают, какие гениальные Довлатов и Парамонов. Они говорят: должны писать те, у кого большая зарплата. А те, у кого большая зарплата, — в основном, бывшие власовцы с шестью классами образования».

Рецензирование книг «Эрмитажа» для радио сделалось прерогативой Довлатова. Я посылал ему каждую нашу новую книгу и уговаривал отправлять эти рецензии также и в газеты, но он отказывался, потому что считал их стиль ниже своего обычного уровня. Рекламный эффект быстро истаивал в эфире, но я был доволен и этим. Правда, однажды испустил вопль протеста по поводу одной его передачи:

«Спасибо за неустанную пропаганду “Эрмитажа” по радио. Но одно я прошу, прошу, прошу исключить навсегда, даже если вам удобно вырезать из старого текста этот абзац и вставлять в новый: любые упоминания о вэнити-пресс, об “издательстве тщеславия”. Вы ведь знаете, что множество книг, включая Ваши, печатаются за наш счёт, что первой у нас вышла книга Аверинцева — при всей нашей нищете. Вы знаете, что за деньги авторов печатают и все остальные, включая “Ардис”. У вас же получается, будто это отличительная черта “Эрмитажа”. Вы знаете, сколько денежных книг мы отвергли, включая Вашего Сагаловского, Игоря Бирмана и многих других. Самое ужасное: Вы начинаете перечислять, кто издавался за свои деньги, кто — за наши. Это убийственно для наших авторов. Я категорически запрещаю себе и Марине говорить с чужими на эти темы и теперь жалею, что под рюмку проговорился в разговоре с Вами, — но мы просто не привыкли держать что-то в секрете от Вас» (письмо от 24.12.84).

Довлатов извинился и обещал больше не касаться темы финансирования наших изданий.

Русский отдел нью-йоркского филиала «Свободы» возглавил к тому времени Юрий Гендлер — ленинградский диссидент, отсидевший в ГУЛАГе за протест против оккупации Чехословакии в 1968 году. Ему удалось привлечь к работе группу талантливых внештатников: Петра Вайля, его бывшую жену Раю, Александра Гениса, Сергея Довлатова, Аркадия Львова, Владимира Морозова, Бориса Парамонова, Александра Сиротина. Ко мне он отнёсся дружелюбно, но без большого энтузиазма. Из предлагаемых мною скриптов принимал примерно половину. Мотивы отказов часто оставались для меня загадкой.

Почему, например, его не устроила подробная рецензия на книгу Юзефа Мацкевича «Катынь»? Ведь американский Конгресс в 1952 году провёл независимое расследование этой трагедии и пришёл к выводу, что убийство пяти тысяч польских пленных офицеров было осуществлено НКВД в апреле 1940 года, а не гитлеровцами в 1942-м, как утверждала советская пропаганда. Книга во всех главных пунктах совпадала с расследованием Конгресса, так что у Гендлера — пламенного защитника американской политики во всех её извивах — не могло быть претензий с этой стороны. Неужели просто предубеждение против поляков?

Другой необъяснимый отказ: рецензия на книгу академика Аганбегяна «Экономические задачи перестройки»[61]. С трудами этого непотопляемого пустослова мне довелось иметь дело ещё в период работы над книгой «Без буржуев». Аганбегян принимал активное участие во всех провалившихся реформах — косыгинской, брежневской, теперь вторгался с рекомендациями в горбачёвскую. Я писал о нём: «Представим себе врача, которого пригласили бы лечить больного с разбитой головой, сломанной рукой, приступом желудочной язвы и водой в колене и который ограничился бы заявлением, что необходимо вылечить больному голову, руку, желудок и колено. Заплатили бы вы такому врачу гонорар? Но именно такова всегда суть экономических советов Аганбегяна, и гонорар он исправно получает. В советской экономической науке он так же вечен, как вечен был Микоян в политике». Может быть, в глазах юриста Гендлера этот «корифей экономики» всё ещё выглядел значительной фигурой?

И, наконец, радиостанция совершенно игнорировала мою книгу об убийстве президента Кеннеди. Они подготовили передачу к двадцать пятой годовщине далласской трагедии, не включив меня в число участников, ни разу не сославшись на моё расследование. Правда, эта книга была отвергнута и «Голосом Америки». Горячая сторонница моей версии, известная радиожурналистка Людмила Фостер пыталась сделать по ней большую передачу, но дирекция «Голоса» наложила вето. Видимо, в верхних эшелонах чиновничьей иерархии тема всё ещё была табуирована. И действительно: кому приятно вспоминать, что американский президент, любимец миллионов, подсылал убийц к лидеру соседней страны? Не лучше ли замести всю эту историю под ковёр? Убил одинокий психопат Освальд — и дело с концом. Мне запомнилось возражение одного американского читателя, написавшего мне: «Кастро не мог этого сделать, потому что он человек чести, или по крайней мере так говорят все, кого я знаю».

Большинство отвергнутых скриптов я посылал в Германию, на радиостанцию «Немецкая волна». Там их принимали безотказно. Директор радиостанции, мистер Кирш, подбадривал меня дружескими письмами, просил ещё и ещё. И платили они не сто сорок долларов, как на «Либерти», а двести и больше. Конечно, печатались эти материалы и в зарубежной прессе: газетах «Новое русское слово», «Панорама» (редактор Александр Половец), журналах «Континент» (Владимир Максимов), «Страна и мир» (Кронид Любарский), «Синтаксис» (Мария Синявская-Розанова). Однако, ведя издательство, я не мог уделять много времени журналистике. Зато мои контакты с нью-йоркским отделением «Либерти» вдруг обернулись для нас неожиданной удачей.

Чтобы получить работу в Америке, вы непременно должны пройти так называемое интервью — собеседование. Представители фирмы усаживают вас перед собой и начинают расспрашивать о полученных вами дипломах, о прошлых службах, о семейных обстоятельствах, о планах и амбициях. Для русских эмигрантов чаще всего камнем преткновения оказывался язык. Рассказывали про одного инженера, который, закончив трудное интервью, судорожно искал подходящую прощальную фразу и сказал, уже стоя в дверях: I will keep you in mind («Я буду иметь вас в виду»). Другая эмигрантка прошла интервью так успешно, что наниматели тут же приняли её и пригласили отпраздновать это событие в их любимом ресторане. «Только до него около часа езды — не хотите ли сначала воспользоваться туалетом?» И счастливая соискательница, у которой от напряжения плыли круги перед глазами, ляпнула: О, that’s up to you! («О, это на ваше усмотрение!»)

По счастью, судьба избавила Марину от подобных процедур. С ней всё решилось в пять минут и без всякого предупреждения. Просто Юрий Гендлер позвонил мне, чтобы обсудить очередной скрипт, меня не было дома, трубку взяла Марина. Они обменялись несколькими фразами, Марина удачно пошутила — и этого оказалось довольно. Как и редакторы детских передач Ленинградского радио в своё время, Гендлер был мгновенно пленён тембром её голоса, богатыми и красочными интонациями. И так уж совпало, что русское отделение «Либерти» в тот момент искало журналистку, которая могла бы вести часовую передачу об американской культуре в паре с журналистом-мужчиной. Последовало предложение попробовать свои силы на новом поприще, оно было принято, и с осени 1989 года началась — или возобновилась — карьера радиожурналистки Марины Ефимовой, которая длится до сих пор.

Ей очень помогло то, что она сразу оказалась среди друзей: Вайль, Генис и Довлатов, который, порвав со мной, к ней был по-прежнему расположен. Он стал её напарником-ведущим, а потом его сменил журналист-перебежчик Владимир Морозов, и с ним тоже отношения сложились самые дружеские. Их часовая передача выходила в эфир раз в неделю и покрывала огромный спектр тем: новые американские фильмы и книги, юбилеи заметных событий, гости из России, музыкальные и театральные новости, причуды американской политики, традиционные праздники, нью-йоркские сплетни и так далее. В качестве названия передачи они взяли просто адрес студии: «Бродвей 1775». Двадцать лет спустя, вспоминая впечатление, произведённое на него первыми передачами Марины, Александр Генис писал:

«На радио Соловьёв хватает, но и среди них Марина — Шахерезада. Её истории и впрямь напоминают сказки, ибо всех персонажей отличает ум, красота и ослепительное благородство. Это потому, что Марина в жизни никогда ни о ком не сказала плохого слова... Сплетая повествование из долгих нитей и узорных прядей, она умеет приподнять случай до словесности. Это не анекдот, не байка с драматической или смешной концовкой. Это — именно рассказ, полный чудных импрессионистских деталей».

Естественно, поступление Марины на постоянную службу внесло большие перемены в жизнь семейства Ефимовых.

Во-первых, весь объём наборной и редакторской работы, выполнявшийся Мариной, мне пришлось распределять по-новому, искать сотрудников среди друзей, в том числе и иногородних, рассылать им задания по почте.

Во-вторых, хотя поездки по магазинам за продуктами и раньше лежали на мне, теперь пришлось взять на себя и кухонные труды. Утром, уезжая в Нью-Йорк, Марина доставала из холодильника заготовленный мною пакет с ланчем, вечером её ждал обед. Эти занятия не были мне в тягость, но я старался не распространяться о них перед гостями из России, которые ещё держались строгих представлений о том, как должны распределяться роли в семейной жизни, и могли бы объявить меня штрейкбрехером.

В-третьих, на меня легли обязанности редактора-ассистента. Марина просила, чтобы я вычитывал все подготовленные ею тексты на предмет фактических ошибок и стилистических огрехов. Кроме того, к каждой передаче нужно было быстро находить книги, журнальные статьи, ленты с кинофильмами. Для этого мне часто приходилось мчаться в библиотеки других городков, теряя порой по полдня на эти поездки и поиски. За пятнадцать лет я сжился с библиотечным царством графства Берген, как охотник сживается со всеми норами, тропами, лежбищами своих угодий.

Бабушка Марины, Олимпиада Николаевна Рачко, к тому времени практически утратила контакт с окружающим миром, её пришлось поместить в дом для престарелых, где через два месяца она тихо умерла на сто втором году жизни, пережив двенадцать российских правителей.

Работа радиожурналиста сводила Марину со многими заметными людьми — американцами и заезжими россиянами. Ей довелось брать интервью у Михаила Жванецкого, Евгения Калмановского, Роберта Конквеста, Ричарда Пайпса, Кристофера Рива, Томаса Соуэла, Сергея Хрущёва и многих других. Гласность практически покончила с глушением, так что друзья в России теперь слушали «Бродвей 1775» без помех, слали Марине тёплые отклики. Она делалась всё увереннее в себе, настроение повышалось. Я тоже с увлечением кончал роман «Седьмая жена», был полон всяких несбыточных мечтаний (Голливуд! Голливуд!). Поэтому трагедия, случившаяся в августе 1990 года, поразила нас своей внезапностью, снова — в который раз! — обнажила бесхитростную обыденность смерти.

В письме ко мне от 16 апреля 1986 года он перечислил главные горести, отравлявшие ему жизнь уже тогда:

«Я много лет был алкоголиком, а когда меня вылечили, то стало ясно, что ушёл из жизни могучий стимулирующий фактор общения, даже если это общение интеллектуальное и творческое.

Я понял, что не осуществится моя мечта стать профессиональным писателем, жить на литературные заработки.

От радиохалтуры у меня, мне кажется, выступает гниловатая плесень на щеках. И конца этому не видно. Спасибо ещё, что дают заработать.

Я также убедился, что у меня нет настоящего таланта, и это меня довольно сильно обескуражило. Пока меня не печатали, я имел возможность произвольно конструировать масштабы своих дарований... Сейчас всё лучшее, что я написал, опубликовано, но сенсации не произошло и не произойдёт.

На меня, как выясняется, очень сильно подействовала неудача с “Новым американцем” и роль в этом деле людей, в отношения с которыми я вложил массу душевных сил.

Мне смертельно надоела бедность.

Я переживаю так называемый “кризис среднего возраста”, то есть начало всяких болезней, разрушение кишечника, суставы и прочая мерзость. И я никогда не думал, что самым трудным с годами для меня будет преодоление жизни как таковой — подняться утром, звонить, писать всякую чушь и обделывать постылые делишки».

Есть фотография Довлатова, сделанная в радиостудии «Либерти» примерно за год до его смерти: по-настоящему трагическое лицо, бесконечная усталость, прорвавшаяся седина. Впоследствии выплыло одно обстоятельство, которое должно было подтолкнуть его к отчаянию. Друзья и родственники, пытаясь отпугнуть его от пьянства, подговорили знакомого русского врача объявить ему диагноз: цирроз печени в последней стадии. Вскрытие, однако, не обнаружило никаких серьёзных недугов в организме покойного.

Зал большого похоронного дома в Квинсе был набит до отказа. Мы с Мариной постояли около открытого гроба, потом с трудом нашли места в последнем ряду. Наш разрыв с Довлатовым был известен многим, и я, честно говоря, опасался каких-нибудь истерик и обвинений в мой адрес со стороны родных и поклонников. Вдруг ко мне подбежал Пётр Вайль и сообщил, что мне следует первым произнести надгробное слово.

— Да-да, Довлатов оставил записку с такой просьбой.

Я не мог этому поверить.

— Пусть подтвердит Нора Сергеевна.

Он исчез и через минуту вернулся с разрешением-просьбой от матери покойного. Мне пришлось подняться на возвышение рядом с гробом. Вспоминаю, что умолкал несколько раз, чтобы подавить слёзы в голосе. Что говорил — не помню. Но сорок дней спустя сказал подготовленную на поминках речь, которая кончалась так:

«Можно сказать, что Серёжа Довлатов искренне хотел любить нас всех — своих друзей и близких, — но неизбежная предсказуемость, повторяемость, рутина, обыденность проступали в каждом из нас — и его любовь, так нацеленная только на талантливость, умирала.

Он очень хотел любить себя, но и в себе обнаруживал те же черты — и не мог полюбить себя таким, каким видел, каким знал.

Поэтому, что бы ни было написано в свидетельстве о его смерти, литературный диагноз должен быть таков: “Умер от безутешной и незаслуженной нелюбви к себе”»[62].

Колонна машин, направлявшихся из похоронного дома на кладбище, была такой длинной, что в какой-то момент красный свет светофора перерубил её. Наш «сайтейшен», в котором, кроме нас с Мариной, ехали ещё Люда Штерн и Вика Беломлинская, остался в отрубленном хвосте, и я потом проскочил нужный поворот. Пришлось долго сверяться с картой, возвращаться назад, искать правильный съезд с шоссе.

Между тем на город надвинулась гроза — такая символически чёрная и сверкающая, что поневоле вспомнилась гроза над Иерусалимом, описанная Булгаковым... Когда мы, наконец, отыскали кладбище и нужный проезд, ливень уже кончился. Красная глина свежей могилы сверкала, как киноварь. Кругом стояли люди с лицами влажными от дождя и слёз. Мать, Нора Сергеевна, негромко причитала одно и то же: «Дружочек ты мой весёлый...»

Первая жена, Ася Пекуровская, прилетела из Калифорнии с дочерью, которая только в эти дни узнала, кто её отец. Дочь от второго брака, Катя, была на несколько лет старше дочери от первой жены (только Довлатов мог устроить такое) и стояла неподалёку, рядом с матерью, Леной, и восьмилетним братом Колей, родившимся уже в Америке. Громко рыдала последняя возлюбленная Довлатова, из чьей квартиры его увезла скорая помощь. На фоне её рыданий Роман Каплан читал наизусть стихи Бродского «Письма римскому другу»:

Могилу засыпали, машины начали разъезжаться. Подавая наш «сайтейшен» задом в узком проезде, я задел ограду какого-то памятника и разбил боковое зеркало. Примета? Знак свыше? Но примета — чего? Оторванные от прежних поколений, мы оторвались и от языка, которым наши предки объяснялись с неведомым.

Впоследствии Людмила Штерн в своих воспоминаниях дала очень точный психологический портрет Довлатова, с которым она дружила двадцать пять лет: «Его достоинства и недостатки сплелись в прихотливый узор удивительного характера. Сергей был добр и несправедлив, вспыльчив и терпелив, раним и бесчувственен, деликатен и груб, мнителен и простодушен, доверчив и подозрителен, коварен, злопамятен и сентиментален, неуверен в себе и высокомерен, жесток, трогателен, щедр и великодушен. Он мог быть надёжным товарищем и преданным другом, но ради укола словесной рапирой мог унизить и оскорбить. И делал это весьма искусно... Он обидел стольких друзей и знакомых, что не только пальцев на руках и ногах, но и волос на голове недостаточно. Кажется, только Бродского пощадил, и то из страха, что последствия будут непредсказуемы»[63].

После смерти Довлатова работа на радио «Либерти» возобновилась обычным порядком. Маринин заработок, плюс доход от «Эрмитажа», плюс мои скромные журнально-газетные гонорары покрывали наши повседневные расходы, но не оставляли никакой возможности откладывать что-то на чёрный день. Будучи внештатным сотрудником, Марина не имела права на медицинскую страховку от своего нанимателя. Когда Наташа упала с велосипеда и повредила себе нос и губу, мы заплатили из своего кармана семьсот долларов за пластическую операцию.

Конечно, ситуация тревожила нас, и когда пришло известие, что «Голос Америки» ищет новых сотрудников, мы с Мариной оба подали заявления. Нужно было пройти тесты на скорость перевода с английского, на чтение текста в микрофон, на знание американской истории и конституции. Нам объявили, что результаты наших тестов были ниже требуемого уровня. Но я подозреваю, что новые сотрудники были подобраны заранее и остальных кандидатов тестировали ради соблюдения формальностей.

Наш чёрный день грянул в декабре 1992 года. Марина, как обычно, отправилась на работу, невзирая на начавшуюся с утра бурю. Ветер был такой, что в нью-йоркских небоскрёбах вылетали стёкла в верхних этажах и сыпались вниз на прохожих. Между стенами домов он ускорялся, как в аэродинамической трубе. Марина уже подходила к дому 1775 на Бродвее, когда очередной порыв подхватил её вместе с зонтиком, поднял в воздух и затем бросил на чугунную решётку, окружавшую ствол дерева.

Она почувствовала боль в бедре, но, воображая, что это просто ушиб, поднялась в радиостудию. Там её усадили в кресло и катали от компьютера к микрофону и обратно. Прибежала встревоженная администраторша и настоятельно расспрашивала, где произошло падение: на улице или внутри здания? Марина честно призналась, что на улице. Администраторша вздохнула с облегчением.

Только после полудня Марина согласилась, чтобы я приехал за ней к пяти часам и повёз к врачу. Многие улицы нашего городка были завалены упавшими деревьями, так что мы не сразу добрались до рентгеновского кабинета. Снимки показали перелом бедра, и мы отправились в больницу. Навстречу вышел санитар с креслом. Марина вылезла из машины и захромала ко входу.

— Что вы делаете! — испуганно воскликнул санитар. Перехватил её, усадил в кресло, вкатил в приёмный покой.

— Где женщина со сломанным бедром? — спросила медсестра.

— Вот женщина со сломанным бедром, — сказал санитар. — Or at least they say so! (Или по крайней мере так они говорят.)

Дальнейшее я описал в письме Найманам:

«Врач смотрел на снимки и с недоверием качал головой. Бормотал себе под нос нечто американское, что в вольном переводе на русский должно было бы звучать как “есть женщины в русских селеньях... да разве найдутся на свете такие огни и такая сила, чтобы пересилила русскую силу?”. Не выпуская из больницы, уговорил нас на операцию, которая и была произведена на следующий день. А на четвёртый Мариночку уже выписали из больницы, и она была доставлена домой, вся окружённая цветами.

Теперь она бодро ковыляет по комнатам, опираясь на костыли, но и на работу я её вожу, потому что иными путями выплатить эскулапам десять тысяч долларов не представляется возможным. Настроение между тем хорошее, а взаимная нежность в семье достигла того, что дерёмся за “кому мьггь посуду?”... Бедро заживает, только внутри металлические штыри, которых не видать».

Марина тоже описала происшедшее в весьма бодрых тонах: «Я действительно уже в порядке, и доктор Уайнстин, проверив рентгеном состояние сращённого им бедра, протянул “It’s beau-u-u-tilul!” («Оно прекрасно!»). В больнице один медбрат сказал: “Вы у нас самая молодая леди со сломанным бедром...” Игорёк — Геракл, чьи подвиги без калькулятора не сосчитать. Возит меня туда и обратно, готовит, издаёт, перекраивает как-то финансы, которые поют романсы... Просто хочется найти на дороге миллион для него, а не бёдра ломать. Я всё ругаю себя за две вещи: зачем не выпустила зонтик (на нём-то меня и понесло) и зачем вовремя не ела кальций... Оба эти самообвинения Игоря ужасно смешат».

В какой-то момент вдруг позвонил Бродский и, не здороваясь, прокричал:

— Что с Маришей?!

Я как мог успокоил автора строчки «только с горем я чувствую солидарность», заверил, что выздоровление займёт каких-то два месяца.

Мы бодрились, но мурашки страха ползли по спине. И когда в больничной бухгалтерии мне вручили счёт, я начал тихо сползать по стене. Вдобавок к восьми тысячам за операцию мы должны были заплатить дополнительно не две тысячи, как я надеялся, а десять тысяч: это за три ночи в обычной двухместной палате, где кровати были не из серебра, кран над раковиной — не из золота, а за пользование телефоном счёт был выписан отдельно.

Встревоженная бухгалтерша подбежала ко мне со стаканом воды и начала шептать над моим ухом:

— Ну что вы? Зачем?.. Не нужно так расстраиваться... Это же не для вас — для страховой компании.

— У нас нет никакой страховки.

— Да? Но как же?.. Вы выглядите культурным человеком... Как же можно жить без медицинской страховки?

Этот рефрен нам доводилось потом слышать десятки и сотни раз. Ответственный и разумный гражданин либо находит работу в фирме, которая обеспечивает своих сотрудников медицинской страховкой, либо покупает страховку у какой-нибудь частной компании. Расценки слишком высоки, вашему семейному бюджету они не по силам? Так они потому и высоки, что миллионы таких вот безответственных граждан пытаются увернуться, перекладывают эти необходимые траты на других.

В те дни я ещё не успел вчитаться и вдуматься в механизм раздувания цен на медицинское обслуживание в Америке и мне нечем было ответить на эту демагогию. Выходя из больничной бухгалтерии тем декабрьским утром, я только пытался утешать себя напоминанием: никогда мы не слыхали, чтобы врачи смогли разорить человека, довести до банкротства, потащить в суд, отнять дом. Да, выражение «семья была разорена медицинскими счетами» слышать доводилось. Но, может быть, она разорилась, потому что пыталась оплачивать их? А если просто взять и отказаться платить — что они могут нам сделать? Судить? И тем самым в очередной раз привлечь внимание прессы к своим безумным расценкам?

Несколько лет спустя, когда я работал над книгой «Стыдная тайна неравенства», истина приоткрылась мне. С середины 1960-х годов добрые законодатели, не желая портить себе репутацию введением нового налога для покрытия расходов на медицинское обслуживание, проталкивали тезис: «Мы заставим нанимателей-работодателей покупать медицинскую страховку для своих работников». Нанимателей людям не жалко — «пусть раскошелятся!» — и как-то все проглядели, что выражение «заставить покупать» звучит так же нелепо, как «заставить играть», «заставить любить». Рынок — это место, где свободный покупатель встречается со свободным продавцом. Недаром в английском языке понятия «справедливый», «красивый» и «ярмарка» обозначаются одним и тем же словом: fair. Но когда меня заставляют покупать законодательным постановлением, моя свобода уничтожена, я оказываюсь в полной зависимости от продающего — в данном случае от страховых компаний, и цены будут лететь только вверх, как воздушные шары.

Дальше — больше. Тысячи людей попадают каждый год в автомобильные аварии, их привозят в больницы с различными травмами и ранениями. И среди этих пациентов непременно будут такие, у которых нет медицинской страховки. Кто оплатит их лечение? Государство? Штат? Опять новое налогообложение? Но зачем? Мы выпустим закон, обязывающий каждого автомобилиста покупать страховку на лечение тех неудачников, которых он когда-нибудь может сбить своим автомобилем.

И самих врачей мы заставим покупать страховку против иска за неправильное лечение.

И владельцев маленьких бизнесов обяжем иметь страховки от несчастных случаев, которые могут случиться с их клиентами. Старушка облила себя горячим кофе в ресторанчике, и добрые присяжные присудили ресторанную корпорацию выплатить ей сколько-то миллионов — от этого тоже нужна теперь страховка. Другая упала в супермаркете, сломала бедро — плати страховая! (Сказала бы Марина, что упала в здании, — возможно, платить пришлось бы радио «Либерти».)

Для нас потянулись дни и недели мучительного противоборства на разных фронтах. Для начала я прямо заявил администрации больницы, что денег у нас нет, но мы готовы платить в рассрочку по сто долларов в месяц. К моему удивлению, они согласились на этот вариант почти без возражений. На другом фронте нужно было вступить в переговоры с организацией, носившей нежное одесское имя «Фима» (FEMA — Federal Emergency Management Agency). Она оказывала помощь жертвам наводнений, землетрясений, ураганов, лесных пожаров. На наше счастье, ветер, поваливший Марину в Нью-Йорке, был признан достаточно серьёзным стихийным бедствием, и «Фима» пришла на помощь пострадавшим от него. Мы послали соответствующее заявление, копии медицинских счетов, описание наших финансов, и вскоре получили от доброй «Фимы» чек для больницы на восемь тысяч долларов. Ещё какую-то часть долга срезала организация нью-джерсийских хирургов. Потом мы выплачивали остаток в течение нескольких лет. Но такой роскоши, как заболеть, не позволяли себе после этого долгие годы. А радиослушатели в России так и не узнали, что ведущая передачи «Бродвей 1775», Марина Ефимова, в течение двух месяцев перемещалась от редакторского стола до микрофона на костылях или в кресле на колёсиках...

В середине 1980-х годов Людмила Штерн познакомила нас со своим родственником, профессором Александром Штромасом. Среди западных советологов он пользовался уважением как лучший знаток ситуации в странах Восточной Европы. Рос в Литве, чуть не погиб в гетто, потом окончил Московский университет, но в 1974 году эмигрировал в Англию, где уже жила его старшая сестра. Там он стал членом международного объединения «Профессора за мир» — Professors World Peace Academy (PWPA). Эта организация возникла в 1983 году по инициативе и при финансировании известного южнокорейского богача, пастора Сон Мён Муна — страстного антикоммуниста.

Штромас предложил мне принять участие в большом сборнике, посвящённом настоящему и будущему Советского Союза, состоявшем из четырёх томов, примерно по семьсот страниц каждый: 1-й — «Советская система: статика и перемены»; 2-й — «Экономика и общество»; 3-й — «Идеология, культура и нации»; 4-й — «Россия и мир». Основной объём сборника составили доклады, представленные на международной конференции в Женеве (август 1985 года), проходившей под названием: «Падение советской империи: перспективы перехода к постсоветскому периоду».

Примечательно, что многие американские советологи отказались принимать участие в конференции с таким названием. Кто-то, как водится, боялся озлобить советские власти, но у кого-то нашлись и серьёзные возражения. «Наука изучает факты, — объяснял Роберт Конквест, — а падение СССР фактом ещё не стало». Учтя эти возражения, редакторы сборника, Алекс Штромас и Мортон Каплан, к неудовольствию пастора Муна, убрали из названия слово «падение». Он был опубликован в 1989 году под названием «Советский Союз перед лицом будущего»[64].

Моя статья попала во второй том. Называлась она: «Интеллигенция и советская власть: сотрудничество и противоборство». Нет, я не предсказывал в ней близкое крушение советской империи. Но я, среди прочего, отмечал сходство между сегодняшней ситуацией в СССР и предреволюционными ситуациями в Англии Карла I Стюарта (1640), Франции Людовика XVI Бурбона (1789) и Российской империи Николая II Романова (1917). Во всех четырёх исторических коллизиях аппарат абсолютной верховной власти пришёл к осознанию того, что он не сможет дальше осуществлять свои политические и военные амбиции, если не заручится активной поддержкой тех, кто управлял хозяйственной жизнью страны. Карл I созвал парламент, Людовик XVI — Генеральные штаты (оба — после большого перерыва), Николай II разрешил политические дебаты в Думе, Горбачёв провозгласил политику гласности. Судьба первых троих была памятна всем, и вывод напрашивался сам собой.

Двадцатому веку суждено было стать веком распада великих многонациональных империй. В 1900-м последние заморские владения потеряла Испанская империя. В 1918-м закончилась история империи Австрийской, в 1923-м — Турецкой, в 1945-м — после короткого взлёта — рухнули империи Германская и Японская, в 1947-м распалась Британская. В 1960-е последние африканские колонии утратили Франция, Португалия, Бельгия. Следует отметить, что распад происходил без серьёзного сопротивления метрополий. Возможно, это было связано с тем, что страны Европы одна за другой переходили из аграрной эры производства в индустриальную, и земля переставала быть для них главным источником богатства и процветания. Так или иначе неизбежность распада политических гигантов проступала так же ясно, как неизбежность исчезновения ящеров и динозавров.

В эти дни у нас, в доме под Нью-Йорком, гостили приехавшие из России Толя и Галя Найманы. А их дочь Аня и её муж Денис Федосов оставались в Москве. Телефонная связь то прерывалась, то снова восстанавливалась. Было трудно понять, что там происходит. В какой-то момент дети сознались, что они участвовали в демонстрации у Белого дома. Родители умирали от беспокойства, мы с Мариной тоже. Через несколько дней пришли известия, что путч провалился. Тревога сменилась радостным возбуждением. Что же будет дальше с Россией?

В самом конце августа раздался телефонный звонок. Звонил Иосиф Бродский. Мы обсудили какие-то издательские дела, связанные с выпуском у нас в «Эрмитаже» сборника стихов Евгения Рейна, к которому он писал предисловие. Вдруг он сказал:

— А что, Игорёк, ведь правда — впервые за отечество не стыдно.

Я от души согласился с ним.

Но потом мне довелось слышать другие комментарии. Приехала из Москвы светская дама, уверенно комментировала происходившее. Я в застольном разговоре выразил восхищение мужеством военных, отказавшихся выполнять приказы путчистов. Дама облила меня презрением.

— Неужели вы не понимаете, что всё у них там было с самого начала сговорено? Кто куда идёт, кто что говорит, кому что достанется после делёжки. Нельзя быть таким наивным в наши дни.

— Там четверо участников путча покончили с собой, — сказал я. — Они тоже заранее договорились: «Ты прыгаешь из окна, ты стреляешься, ты принимаешь яд»?

Дама только фыркнула и осталась при своём.

С подобным высокомерным пренебрежением доводилось сталкиваться и на более высоком интеллектуальном уровне. Весьма уважаемый мною израильский публицист, Дора Штурман, писала в своей статье: «В роковые дни августа Ельцин мог узнать достаточно рано об отсутствии угрозы атаки». Отвечая ей, я написал: «В такой мешанине ничего невозможно знать наверняка. Он мог погибнуть каждую минуту — вот всё, что он знал. А это, скорее всего, означало бы и гибель всех близких ему людей».

Мне врезались в память слова одного американца, с которым я и приехавший в гости Яков Гордин встретились на рыболовном молу на реке Гудзон. Услышав русскую речь, он подошёл к нам и, извинившись, произнёс настоящий панегирик русскому народу.

— Вы ведь русские, да? Знаете, по нашим газетам и телепередачам у меня создаётся впечатление, что вы сами не понимаете, что вы совершили. Вот представьте себе мою жизнь, жизнь среднего американца. Сорок сознательных лет я жил в постоянном страхе, жил под угрозой термоядерной войны, под угрозой гибели моих детей, моего дома, моей страны. Да, мы боролись, пытались противостоять коммунизму, воевали с ним в Корее, во Вьетнаме, наращивали свой ядерный арсенал. Но в глубине души знали, что это не спасёт. Не могу передать вам чувства обречённости, которое это порождало. Где искать спасения? И тут вдруг вы сами — изнутри — поднялись всей своей многомиллионной силой и сбросили это наваждение! Нет, вы не можете себе представить, что это значило для нас. Спасибо вам, и да благословит вас Бог.

Я согласился тогда с этим американцем, согласен с ним и сейчас. В августе 2011-го Россия отмечала не двадцатилетие путча, а двадцатилетие Второй Великой русской революции XX века. Первая произошла в феврале 1917 года. Есть между ними огромная разница, но есть и одно важное сходство: и та и другая может быть истолкована в силовых категориях как военный переворот. Совершённый армией. Только не армией, поднявшей оружие против существующей власти, а армией, опустившей его. Отказавшейся в 1917 году защищать монархию, а в 1991 — партократию. Отказавшейся стрелять в свой народ. В 1917 году от каждого из десяти генералов, командовавших фронтами Первой мировой войны, требовалось огромное мужество, чтобы в ответ на запрос царя, разосланный 1 марта, послать телеграмму: «Отрекитесь от престола». Каждый мог пойти под суд за измену законному монарху. И от советских маршалов, генералов, полковников, рядовых требовалась немалая решимость, когда они отказались выполнять приказы путчистов. Повернись дела по-другому — они пошли бы под трибунал.

Всякая революция есть разрушение социального здания. Возведение новой постройки на месте разрушенной есть труднейшая задача, стоящая перед народом, совершившим революцию. Сквозь кровавый туман XX века проступает одна пугающая закономерность, явившая себя в истории многих государств. Ровно через двадцать лет после крушения старого здания по стране прокатывается волна иррационального террора. В Германии от революции 1918 года до гитлеровской «хрустальной ночи» — двадцать лет. В Китае от победы коммунистов в 1946—1949 до «культурной революции» председателя Мао в 1966—1968 — опять двадцать. В России от 1917-го до 1937-го — те же двадцать. С небольшими отклонениями то же самое мы видим в Камбодже, Ираке, Пакистане и многих других развивающихся странах.

Что же это за роковая цифра — двадцать лет?

Мне думается, за это время вырастает поколение, лишённое почвы моральных устоев, всегда имеющейся в стабильном обществе. Те, кому в момент революции было восемь, десять, двенадцать лет, вдруг оказываются лицом к лицу с родителями, у которых они не могут найти ответа на главные вопросы социального бытия: что такое хорошо и что такое плохо? Как я должен уживаться с соотечественниками и они — со мной? Советская власть была пронизана ложью, коррупцией, лицемерием, но в школах и книгах детей учили быть честными, смелыми, трудолюбивыми, отзывчивыми, бескорыстными. «Мы полны отваги, презираем лесть, обнажаем шпаги за любовь и честь» — пели знаменитые капитаны в самой популярной детской передаче двух десятилетий. У сегодняшней российской молодёжи эти слова вызовут только насмешку. Сила, деньги, власть, успех — любой ценой — вот их идеалы. И это из них могут вырасти новые хунвейбины, гитлерюгенд, раскулачники и пушкиноведы с наганами. Это их разрушительную энергию всякий деспот сможет оседлать и использовать для достижения абсолютной власти.

Именно поэтому меня страшит двадцатилетняя годовщина Второй Великой русской революции. Она может совпасть с непредсказуемым политическим катаклизмом, при котором на поверхность выпрыгнет новый фюрер, имени которого сегодня никто не знает точно так же, как не знали в России в феврале 1917-го имён Ленина, Троцкого, Сталина.

В истории нет ничего неизбежного. Нет неизбежности и в назревающем кризисе. Всегда остаётся возможность — надежда, — что у русского народа достанет сегодня политической зрелости, чтобы сплотиться перед приблизившейся угрозой, осознать серьёзность опасности, найти в себе силы распутать комок слепой вражды, вырывающейся уже на улицы городов предвестием бессмысленных погромов.

У политического мыслителя нет и не может быть рецептов спасения, ибо никому не дано оценить заряд накопившегося возмущения и скрытую силу морального сопротивления хаосу и насилию. Он только может восклицать, как вахтенный на носу корабля или на мачте: «Впереди шторм! Тайфун! Цунами!». А дальше всё зависит от того, с какой решимостью команда корабля бросится к вёслам, к помпам, к парусам, к якорям.

Выше я написал о молодом поколении в России, на чьё отрочество и юность упал революционный разруб 1991 года. Но дети эмигрантов, уезжавших в 1970-е, пережили похожий разруб уже в момент пересечения границы. Позади вдруг осталось всё привычное, понятное, обжитое, завоёванное. А впереди — неведомая земля, непонятные сверстники, в состязании с которыми ты отброшен на нулевую отметку. У них здесь свои кумиры, свои словечки-пароли, свои любимые певцы, фильмы, книги. А ты, с твоим акцентом, с бедными родителями, в немодной одежде, с багажом прочитанных русских — никому здесь не известных — романов и стихов, часто должен довольствоваться положением недоучки, парии, безнадёжно отставшего от настоящей жизни.

Для многих эта встряска обернулась трагедией. Оглядывая известные мне эмигрантские семьи, я часто испытываю чувство сострадания и беспомощности. В трёх дети-подростки убежали от родителей, в двух — попали в тюрьму, а число самоубийств среди молодых, кажется, перевалило за десять.

Наших дочерей на ухабе эмиграции тоже встряхнуло изрядно.

Лена, закончив колледж, получила работу в книготорговой фирме в Энн-Арборе. Её трудовая деятельность сводилась к упаковке-рассылке книжных посылок. Для девушки, зачитывавшейся русской и мировой классикой, знавшей наизусть километры стихов, общавшейся с Бродским, Гординым, Кушнером, Найманом, Рейном, конечно, это было унылым уделом. В какой-то момент она впала в такую тоску, что даже обращалась за помощью к психотерапевту.

Её спас возврат к главной любви её детства — театру. Она стала участвовать в любительских спектаклях, потом брала уроки сценического мастерства у профессионалов. Однажды позвонила нам в Нью-Джерси и сказала: «Кажется, у нас получилась неплохая постановка». Мы с Мариной прыгнули в машину и помчались в Энн-Арбор смотреть пьесу Кэрол Чёрчилль Top Girls («Успешные дамочки»). Действительно, получили огромное удовольствие. Узнав о нашем двенадцатичасовом вояже, Лев Лосев сказал уважительно: «Вот это театралы!»

А Лена, выслушав наши восторги, заявила: «Я знаю теперь, кто я. Я — актриса. Никем другим быть не хочу и не буду».

Так для неё началась «жизнь на подмостках». Десятки тысяч молодых американцев ступают на этот манящий путь, кочуют от одного маленького театрика к другому, берутся за любую подвернувшуюся роль в рекламе или массовке, подрабатывают, ведя театральные классы в школах и колледжах (Лена преподавала даже в тюрьме!), выступают на свадьбах и ярмарках. Конечно, в какой-то мере родительское тщеславие подогревало нас, когда мы ездили смотреть нашу дочь на сцене. Но был в этих спектаклях всегда и некий живительный фермент, который исчезал для меня в бродвейских театрах. Там выступали порой замечательные профессиональные актёры, но на сцене они всегда именно «выступали, работали». Тревога «а что напишет обо мне этот противный критик? а получу ли я следующий контракт? а раздастся ли завтра звонок от агента?» лежала на них невидимым грузом. Наши же именно играли — самозабвенно, непредсказуемо, с полной отдачей.

Однажды Лена получила роль в «Укрощении строптивой» в маленьком пенсильванском театре, и мы поехали посмотреть её на сцене. И что же? Прошло полчаса, прежде чем мы узнали её в согнутом, бородатом, пылком старичке — женихе младшей дочери Бьянки. Видимо, ей понравилось удивлять нас, потому что неделю спустя она позвонила и сообщила, что её мичиганский поклонник, Эрик Олсон, приехал к ней и они поженились в церкви. Венчал их священник, который так любил театр, что бесплатно — сам! — шил все костюмы к спектаклям. Вскоре молодые прибыли к нам, и мы устроили микросвадьбу (от настоящей они отказались).

Другая внучка актрисы Ани Ефимовой тоже пробовала свои силы на сцене. В семейных альбомах хранятся фотографии Наташи, участвующей в школьных спектаклях: то в длинном красном платье, то в белом брючном костюме на палубе теплохода, то в форме медсестры. Но для неё театр не стал делом жизни. Обычные муки созревания, поисков себя в её судьбе усугублялись тем, что она оказалась в двух мирах, плохо понимавших друг друга.

В мире родителей и их друзей больше всего ценили книги, стихи, классическую музыку, европейские фильмы и умные разговоры обо всём на свете. В этом мире ей было трудно почувствовать себя вполне принятой, своей, потому что её русский язык годился лишь для бытового общения, тонкостей и многих шуток она не улавливала. В школьном мире она блистала как лучшая ученица, как остроумная собеседница, как щедрый и надёжный товарищ. Но там у неё был один неодолимый «недостаток», врождённый порок: она была белой. А 80% учеников в штатной — не частной — школе Энгелвуда были чёрными.

На что только Наташа ни шла, чтобы преодолеть границу между двумя расами! Она освоила язык чёрных, так называемый black english, в такой степени, что по телефону они принимали её за свою. Она стала прятать волосы под плотную косынку, почти отказалась от косметики. Как русская курсистка в конце XIX века переполнялась состраданием к угнетённому народу и рвалась прийти ему на помощь, так и Наташа принимала близко к сердцу все несправедливости, совершённые по отношению к неграм на протяжении американской истории, и рвалась искупить их. Возненавидела все формы неравенства, не признавала даже врождённое неравенство талантов. «Я учусь лучше своих друзей только потому, что в нашем доме я уже в детстве могла пользоваться энциклопедией “Британника”, а у них на книжных полках нет ничего, кроме спортивных журналов».

Наташин порыв к самостоятельности и независимости часто оборачивался тем, что она застревала после вечеринки или концерта в ночном Нью-Йорке, не возвращалась к обещанному сроку. Мы умирали от страха, но понимали, что запретами и скандалами делу не поможешь, только оттолкнёшь дочь от себя. Поэтому я сказал ей: «Если такое случится, позвони мне в любое время ночи. Я приеду за тобой и заберу без слова упрёка». И не раз мне случалось выполнять своё обещание — мчаться в ночной город и везти её домой, тут же засыпающую на автомобильном сиденье.

Мы не спорили с ней по расовому вопросу, лишь осторожно пытались указать на то, что в других странах белые умели зверствовать над белыми соотечественниками ничуть не меньше, чем расисты в Америке — над чёрными, что русские помещики могли быть страшнее плантаторов-южан. Но наши исторические экскурсы плохо помогали. Общаясь со своими чёрными друзьями, Наташа поневоле заражалась их вечно тлеющей враждебностью к миру белых — то есть, по сути, к нашему миру.

И вот, когда Наташа уже закончила школу первой ученицей и благодаря этому поступила в престижный Барнардский колледж, мы с Мариной подумали: а не пора ли ей взглянуть на её историческую родину? Раз уж эта родина так вовремя перестала быть «империей зла», не воспользоваться ли этим в корыстно-воспитательных целях?

Предложение съездить в Россию Наташа приняла настороженно, но одновременно разволновалась. Успокаивая её в аэропорту, Марина пустила в ход довольно смелое сравнение: «Не бойся, ты увидишь, что русские по характеру больше похожи на чёрных американцев, чем на белых».

В России друзья и родственники встретили Наташу с восторгом, передавали её из рук в руки, из дома в дом. Они помнили её пятилетней, а теперь перед ними предстала девятнадцатилетняя американка, полная очарования и жадного любопытства ко всему в новой для неё стране. Москва и Ленинград-Петербург поразили её своими дворцами, театрами, храмами, она впервые смогла воочию увидеть блеск имперской культуры, которую её родители впитывали с детства. Вернувшись в Америку, она объявила:

— Мать, ты не представляешь, как мне помогло сделанное тобою сравнение русских с неграми. «Всё через чувство» — это было так привычно и понятно мне. Общение сразу стало лёгким и радостным. Так что я теперь точно знаю, кто я и откуда. Я — русская.

Со следующего семестра Наташа записалась в колледже на курсы русского языка, русской литературы, русской истории. Её профессорами оказались многие наши друзья из академического мира: Ирина Рейфман, Мара Кашпер, Марина Викторовна Ледковская. Хорошие отметки дочери очень помогали нам выбивать в университетской бухгалтерии разные гранты на её учёбу, оплатить которую полностью мы бы никогда не могли.

Мы были счастливы возвращением дочери в прямом и переносном смысле — в страну, в семью. Однако её рассказы об общей бедности в России, упадке духа, нехватке самого необходимого снова наполнили нас тревогой, желанием как-то вмешаться, помочь. Но что мы могли предпринять? У нас был только один вечный инструмент интеллигента: слова, слова, слова.

С ними средний американец чаще всего сталкивается, когда едет в своём автомобиле. Трудно найти человека, который ни разу в жизни не был бы оштрафован за какое-нибудь нарушение правил или превышение скорости. Обычно основной поток машин катит по шоссе с превышением допустимого предела миль на пять — можно останавливать любого и выписывать штраф. Но полицейские предпочитают охотиться за теми, кто нарушает всерьёз — миль на двадцать-тридцать: эти и опасны по-настоящему, и штрафы с них гораздо выше.

В середине 1980-х меня раза два останавливали за превышение скорости, но, заглянув в машину, увидев мирного гражданина с женой и дочерью, ограничивались устным предупреждением и отпускали. Эти буколические времена ушли в прошлое. Теперь для многих полицейских участков в небольших городках штрафы стали важной статьёй их бюджета. В конце месяца, чтобы свести баланс с плюсом, полицейские выезжают на дороги, как рыбаки в путину. Если настоящих нарушителей будет недостаточно, можно остановить и невинного — финансы важнее.

Однажды, поздно вечером в Вашингтоне, услышал за собой короткое би-би полицейской сирены. Остановился. «В чём дело?» — «У вас не горит левая фара». — «Спасибо, что сказали, завтра же исправлю». — «Нет, придётся уплатить штраф». — «Но я только что приехал в город из другого штата, как я мог заметить?» — «Нас не касается. Вот штрафной билет на сорок долларов».

В другой раз мне нужно было в Нью-Йорке везти мать к врачу. Вдруг сзади засверкали красно-синие огни. Я затормозил. Подошедший полицейский заявил, что я проехал перекрёсток, не остановившись перед знаком «стоп», выписал штрафную квитанцию. Я точно помнил, что никаких правил не нарушал, и решил побороться. Деньги были небольшие, но не хотелось добавлять штрафные очки в своё водительское досье. В назначенный день и час явился в здание суда в Манхэттене. Передо мной судья рассматривал протест другого водителя. Тот же полицейский остановил его на том же перекрёстке, предъявил то же обвинение.

— Но у меня есть свидетель, — сказал оштрафованный. — Вот здесь, в зале, сидит моя мать — она ехала со мной и может подтвердить, что я аккуратно остановился перед знаком «стоп».

— Показания близкого родственника суд не может принять во внимание, — ответил судья. — Вам придётся уплатить штраф.

Естественно, и мой протест был отклонён. Видимо, ловкач в полицейском мундире выбирал именно такие автомобили, в которых водитель ехал один или явно с близким родственником. Судья смотрел на него с неприязнью, похоже, видел его перед собой не первый раз и знал его трюки, но сделать ничего не мог. Впоследствии я пытался оспаривать штрафы раза два или три и не выиграл ни разу. Однако враждебного чувства к полиции у меня не возникло. Я всё время помнил о том, как опасна их служба в стране, где народ непредсказуем, вооружён до зубов и готов открывать стрельбу просто так, для забавы.

Кого я возненавидел — это стражей порядка в общественных парках, охотничьих и рыболовных инспекторов — рейнджеров. Казалось, на эту работу выносит людей особого склада, получающих наслаждение от мелкого тиранства над ближним, особенно в ситуации, когда можно не опасаться отпора. Ведь люди богатые и власть имущие наслаждаются природой в своих частных владениях. Общественный парк, рыболовный мол — это прибежище рядового человека, и там его можно безнаказанно мордовать в своё удовольствие.

Начать с такого простого удовольствия, как купание. Для русского человека, привыкшего плескаться в любом озерце или речке, на берега которых его вынесло в выходной, мучительно и дико подчиняться правилам американских парков, где из всей водной глади пробковыми поплавками выгорожен прямоугольник размером с волейбольную площадку, и две сотни взрослых и детей обязаны тереться друг о друга в этом затоне. Попробуешь выплыть наружу — свистки, грозные предупреждения, угрозы штрафа, даже ареста. А в шесть вечера купание вообще кончается, потому что это конец рабочего дня спасателей на вышках. Купаться на свой страх и риск? Чтобы потом утонуть и дать родственникам высудить с парка миллион долларов за небрежность? Нет уж, дудки.

Хотите устроить пикник? Вот вам ряды столов со скамьями, тут же врытые в землю жаровни — чего лучше? Ах, вам не хочется слышать громкую болтовню рядом, детский плач, буханье барабана из радиоприёмника соседей, вам хочется уединения и тишины в этой вот приятной роще? Нет уж, так у нас не положено — все должны быть у нас на виду и под контролем. Одна женщина в Харриман-парке взяла раскладной стул и уселась с книжкой и бутербродом на берегу озера, метрах в тридцати от толпы. Немедленно нашёлся рьяный блюститель парковых порядков, пошёл за ней, прогнал обратно в стадо.

Ну и конечно охота на рыбака-любителя идёт круглосуточно на реках, озёрах и в океане. Пока он следит с надеждой за своим поплавком, недремлющий инспектор следит за ним, поглаживая в кармане пачку бланков штрафных квитанций. Попалась тебе форелька? А есть на твоей рыболовной лицензии специальная десятидолларовая марка, разрешающая ловлю форели? Попалась щука? А ты измерил её длину? Нет, восемнадцать дюймов разрешалось в прошлом году, а с этого года разрешено ловить только двадцать дюймов и больше, остальных обязан отпускать. Да и басс у тебя в ведёрке меньше положенного размера — плати семьдесят долларов штрафа.

Если рыбак ловит с лодки в озере или океане, он должен быть готов к тому, что в любой момент к нему может подлететь моторка с инспектором. Американская конституция запрещает обыск без судебного постановления, но при встрече с рейнджером человек утрачивает это конституционное право. Что-нибудь незаконное непременно отыщется: запрещённая снасть, запрещённая новым постановлением рыбёшка, запрещённая наживка. В одном из калифорнийских парков мы только приступили к пикнику, как подкативший страж порядка полез в наш кулер, извлёк оттуда початую фляжку водки и любезно предложил нам выбор: самим вылить драгоценный напиток на землю или подвергнуться аресту и штрафу.

Раньше я любил ловить с мола, уходящего далеко в океан, потому что меня радостно возбуждали и удачи соседей. Теперь этот дух взаимного рыбацкого дружелюбия совершенно исчез, люди косятся на добычу соседа и, если им покажется, что она выпадает из вечно сужающихся рамок разрешённого, могут достать мобильник и донести в инспекцию.

Всё это проделывается под лозунгом защиты рыбных богатств. Да, мы знаем, что где-то там, за горизонтом, японский траулер волочит за собой многомильную капроновую сеть, которая, помимо улова, губит всё живое, подвернувшееся ей. С траулером мы ничего поделать не можем, он ведёт лов в нейтральных водах. Но нельзя же сидеть сложа руки и ничего не предпринимать? Мы отыграемся на любителях. Что? Отравляем бедным людям их последнее удовольствие? Ну а если для нас травить их — вообще единственное удовольствие, доступное в этой жизни?

Однажды мне удалось вырваться на рыбалку в Харриман-парк в будний день. Раннее солнце заливало озёрную гладь, зелёные пустынные берега отражались в зеркальной воде. Но моё наслаждение красотами природы длилось недолго. Уже минут через двадцать неведомо откуда рядом со мной возник рейнджер в зелёной форменной шляпе с полями. Первым делом он направился к моему ведёрку и выплеснул его содержимое на землю. Три пойманные рыбёшки размером с ладонь забились на траве. Он аккуратно замерил одну из них и достал штрафную квитанцию.

— Да, это краппи. В Нью-Джерси на них нет ограничений, но вы пересекли границу и сейчас находитесь в штате Нью-Йорк. А здесь у нас эта рыба под охраной и пойманную можно оставлять только длиной десять дюймов и больше. То же самое и число удочек: у вас заброшено в воду две, а здесь разрешена только одна. Но, так и быть, за два нарушения я выпишу только пятьдесят долларов. О’кей?

Всё это говорилось вежливо, почти приветливо. Похоже, он искренне ждал благодарности от нарушителя. Но старый хрыч не оценил доброты стража порядка. Он заявил, что всё это совсем не «о’кей». Он практически стал орать на лицо, находящееся при исполнении служебных обязанностей. Он обзывал его мелким тираном, отравляющим жизнь честных граждан. Он кричал, что, если даже всё население Америки выйдет с удочками на берега рек и озёр, это и на одну тысячную не уменьшит число костлявой мелочи, которую вы объявляете нуждающейся в защите. Что никакой нормальный человек не может запомнить все правила, меняющиеся от года к году и от штата к штату. Что разжиревшие, никем не избранные бюрократы сидят в своих кабинетах и выдумывают всё новые и новые запреты, чтобы оправдать своё существование. А вы, молодые и здоровые люди, рвётесь на тёплую и безопасную работу — штрафовать детей и пенсионеров, вместо того чтобы заняться охотой за преступниками и террористами.

Ошеломлённый рейнджер дописал свой штрафной билетик, положил его на пустое ведёрко и молча удалился. Конечно, рыбалка была безнадёжно испорчена. Дома я жирно написал на квитанции «не виновен» и отправил по указанному адресу, приложив письмо, в котором излил свой клокочущий гнев. На вызов в суд не ответил, штраф платить не стал. И ничего — весь конфликт истаял без всяких последствий. Если не считать комка в горле, безотказно набухающего у меня при виде любого «защитника окружающей среды» в зелёной шляпе с полями.

Большинство американцев давно смирилось с этим террором и предпочитают сразу выбрасывать пойманное обратно в воду без разбору. Если крючок засел слишком глубоко, его просто отрезают. Я мог бы перестать покупать крючки — столько раз извлекал их из брюха потрошимых рыбёшек. Кажется, к обществам защиты пушных зверей уже добавились группы борцов с мучителями-рыболовами. Но для русского человека отказ от вековой традиции поедания улова невозможен. Это священный завершающий ритуал. Уберите его — и всё счастье рыбалки испарится. С годами я отработал целый набор приёмов, как прятать «незаконную» добычу в кустах и потом незаметно уносить её в автомобиль, где обыск пока запрещён даже рейнджерам. Но в последние годы решил перейти на ловлю исключительно в частных прудах, где ты платишь за вход и куда рейнджерам путь заказан.

Вообще законопослушность американцев поразительна. Страна покрыта лесами, но вход в них практически закрыт. В грибной сезон мы постоянно наталкивались либо на проволочные ограды, либо на плакаты с надписью «Не входить», прибитые к каждому пятому стволу на опушке. Ни у кого это не вызывает протеста. А что там делать — в лесу? Только обожжёшься ядовитым плющом или подхватишь смертельно опасного энцефалитного клеща. Мы уж лучше проведём выходной около собственного, хорошо продезинфицированного бассейна — как славно!

Наконец, третья армия стражей порядка не так многочисленна, как две первые, её война менее заметна, но она порой представляет для маленького человека даже большую опасность, чем полиция и рейнджеры. Называются они «контролёры строительного кодекса» или «инспекторы городских строений». О них я расскажу подробнее, когда повествование дойдёт до страшной эпопеи продажи нашего дома в Нью-Джерси перед переездом семьи в Пенсильванию.

Столица графства Берген, город Хакенсак. Здание суда возвышается над ним, как средневековый замок возвышался над домиками подданных всевластного феодала. Я вызван сюда повесткой, чтобы исполнить священный долг американского гражданина — выступить в роли присяжного в суде. Запарковав автомобиль на огромной стоянке, вхожу в вестибюль, приближаюсь к рамке метал-лодетектора. Дзинь-дзинь-дзинь! Так и есть — я забыл в кармане перочинный ножик. Нет, у судебных охранников нет шкафов для хранения запрещённых предметов. Но не тащится же обратно к автомобилю с ноющей от подагры ногой? Я выхожу наружу, присаживаюсь на скамейку. Потом незаметно опускаю руку, прячу ножик в траву газона. Возвращаюсь в вестибюль, прохожу через рамку. Звоночек молчит, меня пропускают. Ах, смешные охранники! Не знают они, какая бомба спрятана у меня в голове. На такую бомбу рамки ещё не придуманы.

Да, глухой протест давно назревал в моей душе. Когда я читал статьи или романы, описывавшие отбор присяжных в сегодняшних американских судах, меня изумляло, как цивилизованные люди могли дойти до такого извращения изначально разумного и справедливого установления. Например, история ареста Скотта Питерсона, убившего свою жену на восьмом месяце беременности и бросившего ящик с её трупом в океан, ещё долго заполняла страницы газет и экраны телевизоров. И всё равно при отборе присяжных кандидатов спрашивали, слыхали они что-нибудь об этом деле. Если ответ был да, считалось, что у кандидата могло заранее сложиться предвзятое мнение о вине подсудимого, и адвокаты получали право отвести его. То, что ответить нет мог бы только какой-то житель лесной пещеры или неграмотный дебил, спрашивавших не смущало.

Гигантские этнографические перемены, принесённые двадцатым веком, заполнившие страну миллионами иммигрантов, не имевших понятия о жизни в правовом государстве, тоже не принимались во внимание. По конституции, каждый американский гражданин имеет право на суд присяжных, на встречу со своим обвинителем лицом к лицу, на допрос свидетелей. Принципы эти вырабатывались в те времена, когда отцы-основатели слыхом не слыхали о таком явлении, как организованная преступность. Все их мысли были направлены на защиту рядового гражданина от произвола верховной власти. В XX веке всё изменилось. Мафия превратила американское судопроизводство в фарс. Она может убивать свидетелей, терроризировать присяжных, грозить судьям — но законодатели не спешат вносить какие бы то ни было изменения в правила двухсотлетней давности. Чтобы осудить мафиозного босса Джона Готти, его помощнику Сэму Гравано, сознавшемуся в девятнадцати убийствах, предлагают сделку: вы выступите свидетелем, и за это мы снимем с вас все обвинения, вы получите новое имя, новый адрес, свободу, безопасность, средства к существованию — и всё это на деньги американских налогоплательщиков.

Ничего не поделаешь, говорят нам юристы и адвокаты, наживающиеся на этих нелепостях, таковы правила игры. Но каким же образом в XXI веке им удалось расширить эти правила и на не-граждан? Почему и заезжих террористов тоже нужно судить судом присяжных? Почему прокурор обязан представлять не только документы и улики, но и свидетелей, каждый из которых рискует жизнью, давая показания против таких опасных обвиняемых?

Суд над заговорщиками, осуществившими первый взрыв Всемирного торгового центра в Нью-Йорке (1993), тянулся пять месяцев, в нём давали показания двести семь свидетелей. Выслушав обвинительный вердикт, подсудимые стали кричать «Победу исламу! Аллах велик!». Спрашивается: почему люди, не имеющие американского гражданства, получают право на суд присяжных? Почему с ними не может управиться коллегия из трёх военных судей, как это делается в Израиле? Идёт война, они взяты во время боевых действий, они обещают продолжать свою борьбу до победного конца. Военный трибунал — разве не правомочное это решение юридической проблемы в данных обстоятельствах?

В уголовном кодексе есть статья, предусматривающая наказание за «сговор об убийстве» — conspiracy to murder. Несколько лет назад в каком-то баре в Южной Дакоте один собутыльник сказал другому: «Наш президент? Сжечь бы живьём такого президента!» Его арестовали и предъявили обвинение по этой статье. Но в тысяче мечетей Америки и Европы призывы к убийствам звучат каждый день открыто и безнаказанно.

Институт суда присяжных строился на предпосылке, что все граждане в государстве одинаково понимают принципы справедливости и будут придерживаться их в принятии судебных решений. Однако подавляющее большинство чёрных и латиноамериканцев в Америке до сих пор находятся в подчинении не у государственной, а у племенной ментальности. «Мы — против них! Наши — против ваших!» Идеи какой-то общечеловеческой гуманности и абстрактной справедливости известны им, они умело оперируют ими в речах и газетной демагогии, но когда доходит до конфликта, на первое место выходит всё то же: «наш или не наш?» Вслух говорить об этом нельзя (политически некорректно), и судопроизводство вынуждено изворачиваться как только может, чтобы хоть как-то покарать убийц, выпускаемых на волю присяжными-соплеменниками.

Двенадцатого июня 1994 года бывшая жена актёра и футболиста Симпсона, Николь Браун Симпсон, и её друг, Рональд Голдман, были найдены зарезанными во дворе дома, где она снимала квартиру. Семнадцатого июня главный подозреваемый, Симпсон, проезжает по улицам Лос-Анджелеса в белом автомобиле марки «бронко», держа заряженный пистолет у подбородка, грозя полицейским покончить с собой, если они попытаются его арестовать. Полицейские машины, а также вертолёты и фургоны с тележурналистами медленно следуют позади, вся страна упивается этим живым театром. Вдоль улиц стоят зрители, подбадривают Симпсона приветственными криками.

Двадцать второго июля Симпсону предъявлены обвинения, он категорически отрицает свою вину. Третьего ноября заканчивается отбор присяжных. Так как в этом деле чёрный обвиняется в убийстве двух белых, суд, боясь упрёков в расизме и повторения уличных бунтов, которые бушевали в городе за два года до этого, когда были оправданы полицейские, избившие чёрного бандита Родни Кинга, создаёт жюри, в которое вошли восемь чёрных, один белый, один латиноамериканец и двое смешанной расы. Восемь женщин, четверо мужчин. Судья — японец.

По правилам американского судопроизводства, этих людей нужно полностью изолировать от остального мира. Их запирают в гостинице, где им запрещено пользоваться телевизором и телефоном, читать газеты, обсуждать процесс. Ничто постороннее не должно повлиять на их решение — только то, что они услышат в зале суда! В погоне за недостижимой иллюзорной объективностью присяжных американский суд гарантированно отбирает на эту роль самых отсталых и тёмных — ведь только они не слыхали ничего заранее о деле, волновавшем страну вот уже полгода. Кроме того, кто может себе позволить отдать год жизни судебному разбирательству? Только люди, не имеющие постоянной работы, не обременённые семейными обязанностями.

С точки зрения белых американцев, следивших за процессом, обвинение доказало вину Симпсона без всяких сомнений. Следы крови на руле его автомобиля и в доме, окровавленная перчатка во дворе его дома, анализ найденных волос на ДНК — всё изобличало убийцу. Но 2 октября 1995 года присяжные, посовещавшись всего лишь четыре часа, вынесли приговор: невиновен. Адвокаты обвиняемого бросились обнимать его и друг друга. Телекамеры показали ликование чёрных учеников в школах — оно было сравнимо только с ликованием на улицах палестинских городов после очередного Успешного теракта в Израиле. Вскоре двое детей супругов Симпсонов (десяти и тринадцати лет) были отданы отцу, избивавшему, а потом и зарезавшему их мать.

«Что же произошло? — ломали голову юристы и журналисты. — В чём была ошибка обвинения? Плохо подготовлены материалы следствия? Нерешительно вёл себя судья? Утратил доверие детектив Марк Фурман, нашедший окровавленную перчатку?» Известный прокурор Буглиози даже разразился целой книгой: «Надругательство. Пять причин, из-за которых Симпсон увернулся от наказания за убийство»[65]. На самом деле, причина была всего лишь одна — именно та, которую мистер Буглиози упорно отказывается видеть и назвать в своих писаниях. Её без затей назвала чёрная присяжная, которую журналистка спросила, что заставило их так быстро объявить Симпсона невиновным. «Да если бы мы объявили его виновным, никто из нас не смог бы вернуться в свои дома, к своим семьям», — сказала она.

Бессильная ярость вскипала у меня в сердце, когда я читал эти истории. «Нужно что-то сделать, нужно что-то сделать!» — стучало в голове. Но что? Писать статьи? Кто их станет читать? Нужен какой-то сильный жест, поступок. Вот если мне доведётся проходить процедуру отбора, я возьму и откажусь отвечать на дурацкие вопросы адвокатов. Были вы когда-нибудь жертвой преступления? Как вы относитесь к смертной казни? Каковы ваши взгляды на использование психиатрии в суде? Не ваше собачье дело! Меня зовут так-то и так-то, живу там-то, профессия такая-то, английским владею. Всё! Остальное вас не касается. Я отказался отвечать на вопросы майора КГБ — неужели испугаюсь американского судью? Что он может мне сделать? Отправить в тюрьму «за неуважение к суду»? Ну и плевать! Русский писатель, не сидевший за решёткой, — это всё равно анахронизм, пробел в биографии.

И вот мой час настал. Сегодня я осуществлю задуманное — и будь что будет. Просторный зал был уже заполнен тихо гудящей толпой. В повестке разъяснялась новая система вызова присяжных: каждый день в здание суда приглашались сотни потенциальных кандидатов, но отобраны из них для участия в процессах будут только несколько десятков. Остальные проведут день, как рыбы в переполненном садке, из которого любой судья в нужный момент сможет мгновенно выловить сачком нужное ему число вершителей правосудия. Да, вы потеряете на эту процедуру один бесценный — неповторимый — день своей жизни. Но есть ведь и долг перед государством, перед Фемидой? После этого дня вас на несколько лет оставят в покое. Кроме того, в возмещение расходов вам выплатят пять долларов. Да, именно такую сумму постановили платить наши предки сто пятьдесят лет назад. Никаких постановлений об учёте инфляции с тех пор принято не было. Если вы живёте далеко от здания суда, вам дополнительно будет выплачено по десять центов за каждую милю проезда. Также нужно помнить, что стоянка для вашего автомобиля — абсолютно бесплатно. По окончании рабочего дня не забудьте получить специальный жетончик, который вы предъявите контролёру на выезде.

Вскоре всех пригласили в зрительный зал. Я уселся в дальнем ряду. На экране большого телевизора появилась женщина в судейской мантии и поблагодарила собравшихся за их готовность исполнить гражданский долг. Она выразила уверенность в том, что именно их здравый смысл и способность отличать добро от зла, правду от лжи, помогут в очередной раз победе справедливости и закона. «Вы должны будете внимательно выслушивать аргументы обвинения и защиты, показания свидетелей и экспертов, но если в какой-то момент судья объявит, что такое-то свидетельство было представлено незаконно, вы должны будете напрячь свою способность забывать — да-да, такая способность есть у каждого человека! — и начисто смыть из памяти прозвучавшие слова. Также в перерывах между судебными заседаниями и в выходные дни вы ни в коем случае не должны обсуждать между собой или с родственниками и знакомыми обстоятельства дела. Ваше сознание должно оставаться закрытым для всяких посторонних влияний. Недавно был случай, когда суду пришлось выпустить на свободу явного убийцу только потому, что присяжный в выходной день прочёл статью о нём в местной газете. Также вам не следует...»

После окончания киноинструктажа в зал вошёл бейлиф и огласил состав первого десантного отряда вершителей правосудия. Я попал в третий. С колотящимся сердцем шёл в шеренге из тридцати человек вверх-вниз по лестницам, вправо-влево по коридорам, всё глубже и глубже в чертоги Закона. Приветливый судья оглядел кандидатов, рассевшихся на скамьях, и произнёс короткую речь:

— Дорогие сограждане, — начал он. — Позвольте мне выразить искреннюю благодарность и одобрение в ваш адрес. У каждого из вас — я уверен — так много неотложных дел и забот, важных для вас, для вашей судьбы, для ваших близких. И тем не менее вы согласились — вы готовы — отдать бесценные часы — а может быть, и недели, и даже месяцы — ради выполнения своего гражданского долга. В последние годы приходится слышать много критики в адрес суда присяжных как института. Говорят, что он стал непосильно громоздким, дорогостоящим, что искусственно осложняет и затягивает судопроизводство. Многое в этой критике справедливо. Но есть на свете одна бесценная вещь, которой не все умеют дорожить: традиция. Наши отцы и деды видели в суде присяжных главный инструмент достижения их главного кумира: идеи справедливости. И я очень надеюсь, что при моей жизни весь скепсис человеческого ума не успеет испепелить этого кумира, эту традицию, как он испепелил уже многое другое.

Началась процедура отбора. Рассматриваться должно было гражданское дело, не уголовное, поэтому достаточно было отобрать шесть кандидатов. Когда дошла очередь до меня, на отдельной скамье уже сидели трое утверждённых. Я встал и уверенно ответил на первые вопросы о возрасте, адресе и профессии. Напрягся, ожидая момента решительной схватки. Но, видимо, что-то было в моём лице или интонациях, что насторожило вершителей правосудия. Головы адвоката, прокурора и судьи склонились друг к другу для короткого совещания. Потом судья улыбнулся мне, поблагодарил и сказал, что я получил отвод и могу вернуться в зал ожидания, в толпу других кандидатов.

Сознаюсь, облегчение, испытанное мною, было огромным. Да, я готов был выйти на арену, сразиться с быком несправедливости, но судьба решила иначе. Кроме того, речь судьи произвела на меня впечатление. Может быть, действительно, соблюдение традиции важнее поспешных реформ и улучшений? В отряды, уводимые бейлифом, больше не попал ни разу. После окончания «рабочего дня» получил талончик для оплаты парковки и вышел из здания суда. Ножик дожидался меня в траве на том самом месте, где я его оставил.

Статистика обнаружила, что в США проживают 80% адвокатов мира (примерно семьсот тысяч) и проводится около 75% судов присяжных. Может ли Америка последовать примеру Европы и уменьшить роль суда присяжных в системе правосудия? Вряд ли. Представим себе кандидата в президенты, который призвал бы к отмене или ограничению этой формы осуществления правосудия. Представим себе, что он выставил бы все исторические и логические аргументы, указал бы на то, что отбор присяжных недопустимо затягивает судопроизводство; что в присяжные заведомо могут попасть только люди или старые, или отсталые, или плохо осведомлённые; что присяжный всегда остаётся уязвимым для давления со стороны преступного мира; что страна стала многонациональной, и племенная ментальность мусульман, католиков, негров, китайцев, индусов делает вынесение справедливых приговоров таким же невозможным, каким оно всегда было, например, в Сицилии, или — сегодня — в Ираке, Чечне, Дагестане, Ингушетии, в китайских кварталах американских городов. Против такого кандидата восстали бы не только все юристы страны, которые получают огромные деньги именно за судебную волокиту; не только все полицейские и тюремщики, которым подобные реформы грозили бы безработицей; но и миллионы простых людей, которым приверженность почтенным юридическим традициям даёт сладкую иллюзию разрешимости социальных бед чисто законодательными мерами.

Чудесный августовский день, 1993 год. Наш «мёркури сэйбел» медленно ползёт в густой толпе автомобилей, заполнивших дорогу № 1 в штате Делавер. Впереди — два чудесных дня в гостях у Елены Александровны Якобсон. В подарок ей мы везём своих друзей: Аллу Зейде и её мужа, профессора Симура Беккера, специалиста по русской истории XIX века. Покойный муж Елены Александровны тоже был историком, им будет о чём поговорить. А когда все улягутся спать, я рвану на ночную рыбалку с мола. Каких плотненьких чёрных бассов я вытаскивал из подсвеченной фонарями воды в прошлом году, каких морских форелей! Концы удилищ торчат на фоне заднего окна автомобиля.

Но почему же так медленно движется поток машин? Какая-нибудь авария впереди? Нет, причина другая. Вот знак, предупреждающий, что вскоре будет поворот в сторону парома, идущего из Делавера к южной оконечности штата Нью-Джерси. Действительно, все автомобили в обоих рядах впереди меня мигают левыми фонариками. Видимо, готовятся свернуть к парому. А справа, по обочине, один за другим проносятся нетерпеливые, которым ехать прямо. Чем я хуже них? При таком темпе езды у Елены Александровны баранина пересохнет в духовке. Я дожидаюсь просвета и вливаюсь в цепочку нетерпеливых.

Дальше всё происходит стремительно.

Слева от меня вдруг открывается пустое пространство, просвет в шеренге автомобилей.

Краем глаза я замечаю что-то большое и белое, несущееся оттуда на меня.

Удар, треск, скрежет.

Наш «сэйбел» сильно отброшен вправо.

И тишина.

Я пробую шевелить руками. Кажется, целы. Ноги? Раз мне удалось затормозить, наверное, целы и они. Скашиваю глаза на Марину. Она смотрит на меня, кивает. Но сзади слышится жалобный голос Аллы:

— Симур... Симур...

Мне удаётся с трудом открыть покорёженную дверцу, выйти наружу. Теперь я могу взглянуть на моих пассажиров на заднем сиденье. Я вижу окровавленную голову Симура. Он без сознания. Алла беспомощно гладит его по щекам. Потом сама сгибается от боли, держась за рёбра.

Ещё до приезда скорой помощи какой-то сердобольный водитель подбежал к нам, зажал рану Симура бумажным полотенцем и держал его там, пока подъехавшие санитары не начали накладывать настоящую повязку.

В больнице раненый пришёл в себя, ему поспешно сделали рентген. Да, имеется трещина в черепе. Обломок косточки застрял в мозгу — необходима операция. Но в этой больнице нет достаточно квалифицированного хирурга, нужно ехать в столицу штата. Там уже оповещены и готовы принять пациента. У Аллы обнаружили перелом ребра, ей тоже необходима помощь. Скорая умчала обоих на север.

Я плохо понимал, что мне говорил полицейский в вестибюле больницы. Меня объявляют виновником аварии? Разбитый «сэйбел» увезён в местную ремонтную мастерскую? Ах, плевать, на всё плевать! Только бы Симур остался жив, только бы врачи сумели спасти его! Нужно подписать протокол? Где? Всё подпишу не читая, без всяких споров-разговоров.

К Елене Александровне мы добрались к вечеру на такси, ночь провели в тревоге. Но утром Алла позвонила из хирургического отделения и сказала, что операция прошла успешно, врачи обещают выздоровление. Только после этого способность соображать вернулась ко мне полностью.

Елена Александровна отвезла меня в местную контору проката автомобилей, где я арендовал на целый Месяц уютный красненький «кавалер», на котором мы с Мариной уехали домой. Там я попытался вчитаться в бумаги, вручённые мне полицейским, понять, что же произошло на дороге №1, вблизи поворота к парому.

Оказывается, нас ударил крупный джип, развозящий пиццу. Он долго стоял на встречной полосе шоссе, выжидая просвета в потоке машин, ползущих на юг. Наконец, двое водителей заметили его просительно мигающий сигнал левого поворота и остановились. Водитель джипа ринулся в образовавшийся просвет с такой поспешностью, словно ему не пиццу надо было доставить, а вывезти раненого с поля боя. От этого удар получился таким сильным. Не было сомнения в том, что при нормальной скорости поворота водитель успел бы заметить наш «сэйбел» и затормозить. Но так как я ехал по обочине, полицейский объявил виновным меня.

Такое решение имело для нас последствия катастрофические. Дело в том, что из экономии я никогда не покупал страховку от повреждений, нанесённых автомобилю при столкновении, так называемую collision insurance. Исходил из того, что я водитель законопослушный и виноват всегда будет другой — пусть его страховая и платит за причинённый ущерб. Хочешь не хочешь, нужно было вступать в борьбу. Хотя я уже знал, что суд лишь в редчайших случаях отменял приговор полицейского.

Всё же, вчитавшись в правила дорожного движения, я обнаружил в них спасительную лазейку: выезд на обочину разрешался в том случае, если тебе нужно было объехать автомобиль, остановившийся на перекрёстке для левого поворота и пропускавший встречный транспорт. Именно такова была ситуация, предшествовавшая аварии: передо мной остановился автомобиль, мигавший левым сигналом, я стал объезжать его справа по обочине. Ободрённый, я извлёк из полицейских протоколов имя и телефон свидетеля, который был за рулём автомобиля впереди меня. Если бы он согласился подтвердить на суде, что так всё и было, мои шансы очень возросли бы.

Увы, видимо, полицейский тоже прекрасно понимал этот возможный ход моей защиты. Когда я набрал указанный номер, трубку взяла мать водителя-свидетеля. Она заявила, что делаверская полиция уже звонила им, разговаривала крайне враждебно и даже грозила объявить её сына виновником аварии. Поэтому никакого касательства к этому делу он иметь не желает, а уж тем более выступать на суде в качестве свидетеля.

Что мне оставалось делать? Я всё же написал на штрафном билете, что не признаю своей вины и приехал в назначенный день на суд в Делавер. Там я впервые увидел водителя джипа — мальчишку лет восемнадцати, видимо, подрабатывавшего развозкой пиццы в летние каникулы. Впоследствии я увидел документальную телепередачу, в которой полицейский объяснял, что нет страшнее водителей, чем пиццевозы. Ибо их хозяева в своей рекламе обещают доставить вкусное блюдо к столу горячим за рекордное время, и, соответственно, их развозчики носятся по дорогам как безумные.

Если бы я не был в момент аварии так выбит из колеи раной Симура, я бы непременно потребовал, чтобы мальчишку проверили на алкоголь и наркотики. Если бы у меня был адвокат, он сумел бы добиться от полиции доступа к его водительскому досье. Не факт, что у него были водительские права — такое случается, если настоящих водителей не хватает. Моего свидетеля полицейский запугал, а привёл своего, который заявил, что мой «сэйбел» мчался по обочине на большой скорости. Я спросил его, как он оказался на перекрёстке двух шоссе, где пешеходов практически не бывает. Он заявил, что как раз в тот момент вышел покурить на улицу с места своей работы. «Кем же вы работаете?» — спросил я. Оказалось, официантом в той же самой пиццерии, что и мальчишка, и что она располагается в аккурат на том же злополучном перекрёстке. А что — всякие бывают совпадения! Почему бы нет?

Судье не оставалось ничего другого, как объявить меня виновным. Лицо полицейского выразило полное удовлетворение. Он успешно защитил своего земляка от проезжего иностранца и, видимо, будет теперь получать бесплатную пиццу до конца дней своих. Единственным отрадным впечатлением от всей поездки явилось то, что я увидел на месте аварии: на шоссе был выстроен разделительный бетонный барьер, исключавший возможность левого поворота на малозаметном опасном перекрёстке.

Но улучшение транспортных магистралей штата Делавер никак не облегчало моё положение. Ремонтная мастерская объявила, что починка разбитого «сэйбела» будет стоить около шести тысяч. Но опытные друзья предупредили, что при таком ударе в несущей раме автомобиля обычно возникает перекос, который исправить невозможно. Ремонтники заменят разбитые узлы, подлатают, покрасят, но вскоре начнутся новые неполадки, необъяснимые вибрации, требующие новых ремонтов. Значит уже не джипом, а тяжёлым танком наезжала на нас необходимость покупки новой машины.

«Шемякин суд», описанный выше, в главе десятой, дал мне некоторый опыт судебных баталий. Я был готов ринуться в новую схватку, опять не прибегая к услугам адвокатов. За разбитую машину я ещё был должен кредитной компании «Форд Мотор Кредит» около десяти тысяч долларов, и это было пострашнее, чем мифические десять миллионов шемякинского иска. Борьба предстояла долгая, и надежды на победный исход едва-едва светились сквозь мрак юридической безнадёжности.

Бессердечный читатель, которому ничуть не жаль бедного автомобилиста, попавшего в безнадёжную ситуацию, может данную подглавку пропустить. Но читатель с отзывчивым сердцем, я уверен, найдёт в ней много поучительного и обогатит свои представления о финансово-юридических джунглях сегодняшней Америки.

Главное спасительное окошко, из которого шёл тонкий лучик надежды для меня, называлось «Страховая контора “Лексингтон”». Дело в том, что при покупке «сэйбела» я торговался с упорством Собакевича, требовал десятипроцентной скидки и твёрдо стоял на своём. Тогда хитрый продавец заявил:

— Снизить продажную цену я не могу. Но я готов бесплатно включить в сделку лексингтонскую страховку, обычная стоимость которой — тысяча долларов.

Дальше он объяснил, что эта страховка не покрывает ремонт повреждённого при столкновении автомобиля, но берётся покрыть долг кредитной компании, если автомобиль будет разрушен полностью. Большого смысла в этой страховке я не видел, но всё же дал себя уговорить — уж очень хотелось заполучить просторный и мощный «сэйбел». И надо же, чтобы беда обрушилась на нас именно в той разновидности, которую лексингтонский вариант и предвидел: автомобиль разрушен полностью, и всё, что нам нужно, — чтобы кто-то уплатил наш десятитысячный долг компании «Форд Мотор Кредит».

Я отыскал в бумагах страховой полис, позвонил по указанному телефону. Увы, приятный женский голос объявил, что лексингтонская страховка работает только в том случае, если у человека есть обычная страховка против столкновения.

— Не морочьте мне голову! — заорал я. — Никто не предупредил меня о таком условии покупки полиса. Наоборот, продавец заверил, что я смогу сэкономить на обычной страховке. Да и на чёрта вы были бы мне нужны, если бы у меня была страховка против столкновений? Я бы отремонтировал автомобиль и продолжал ездить на нём.

— Сорри, ничем не могу помочь вам, — приветливо заявила лексингтонская дама и повесила трубку.

Ехать в Массачусетс бить стёкла в конторе лексингтонских жуликов было слишком далеко. Я помчался в автосалон, где был куплен злополучный «сэйбел». Новый удар: оказалось, что за прошедшие три года он успел разориться и закрылся. А «Форд Мотор Кредит» тем временем слал письмо за письмом, напоминая, что они очень встревожены и очень тоскуют, не получая уже — один, два, три — ежемесячных платежа от меня. Мои объяснения, что я стал жертвой обмана и мне нужно время, чтобы добиться правды, их не интересовали. И под новый 1994 год я нашёл в почтовом ящике послание от нью-джерсийской адвокатской конторы «Фарр, Бёрке, Гамбакорта и Райт», сообщавшее, что ей поручено выбить из меня причитающийся должок судебным порядком, со всеми набежавшими процентами. Мне понадобилась вся сила воли и даже какие-то театральные приёмы, чтобы за праздничным столом скрыть от домашних и друзей накатившее уныние.

Правда, я знал уже, что выколачивание денег из должников в Америке является делом нелёгким. Только мафия справляется с ними шутя: ломает им пальцы один за другим, а потом и руку, а потом и глаз может выбить или поджечь дом. Автосалоны же просто нанимали профессиональных автомобильных воров, чтобы те возвращали в их гаражи машины, не оплаченные нерадивыми покупателями.

В ящиках моего стола тоже хранилась папка с надписью «Задолжали “Эрмитажу”», которая никогда не оставалась пустой. Особенно трудно было добиться оплаты накладных от зарубежных заказчиков. Японская книготорговая фирма «Наука», закупавшая наши и российские книги для японских библиотек, задолжала нам почти тысячу долларов, но в ответ на мои напоминания только слала и слала новые пачки заказов. Однако адвокатская фирма была от нас всего лишь в двух часах езды. Поэтому, когда суд графства Берген известил меня, что к ним поступил иск «Ford Motor Credit versus Igor Yefimov», я счёл за лучшее явиться в знакомое мне здание.

Дальше началась эпопея, похожая на ловлю щурёнка в мелком затоне голыми руками. Могучая четырёхголовая адвокатская гидра раз за разом отряжала крючкотвора по имени Лэйси Холли в город Хакенсак, где ему надлежало загнать скользкого мистера Ефимова в мережу, вершу, сачок, поставить его перед судьёй Юджином Остином и добиться судебного постановления в пользу финансового гиганта «Форд Мотор Кредит». Однако очередь дел, дожидавшихся внимания досточтимого судьи, была так длинна, что раз за разом мистер Холли и мистер Ефимов должны были проводить в судебном зале весь день и уезжать ни с чем. Также в эти недели враг по имени подагра набирал силу, и я брёл от стоянки до здания суда, сильно хромая.

В промежутках между визитами в суд продолжалась и эпистолярная война между тяжущимися. Мистер Ефимов, закалённый в схватках с адвокатами Шемякина и имеющий доступ к хорошей печатной технике, насобачился сооружать вполне импозантные юридические бумаги и заявления, нацеленные на то, чтобы повернуть судебное преследование от нищего себя на богатую лексингтонскую страховую контору. Четырёхголовая гидра отвечала, что она не находит ничего незаконного или обманного в действиях лексингтонских прохвостов, а мистера Ефимова заставит раскошелиться, как бы он ни вертелся. Копии этой переписки отсылались в суд и там приобщались к делу.

При суде существовала небольшая юридическая консультация, в которой бесплатно работали отставные судьи и адвокаты на пенсии. Три волхва судебной премудрости выслушали мою печальную повесть, вздыхая и качая головами. «Мистер Ефимов, у вас нет шансов выиграть это дело», — заявили они. В отчаянии я записался на консультацию к адвокату, который брал двести пятьдесят долларов за час. Он просмотрел положенную ему на стол папку с документами и перепиской, смахнул в ящик мой чек и подтвердил приговор трёх волхвов: «Надежды нет».

Наконец настал день, когда молодая помощница судьи Остина объявила мне и мистеру Холли, что её босс устал видеть наши рожи в зале неделю за неделей и постарается выделить сегодня полчаса для нашей тяжбы. Она задала мне несколько вопросов, из которых мне стало ясно, что моя переписка с четырёхголовой гидрой не отбрасывалась в папку механически, а была ею внимательно прочитана и, может быть, даже вкратце представлена судье.

— Всем встать! — объявил бейлиф.

Огромный вершитель судеб, в чёрной развевающейся мантии, прошествовал на своё место. Он полистал нашу папку, потом упёрся грозным взглядом в меня.

— Мистер Ефимов, когда передо мной оказывается ответчик, пытающийся защищать себя сам, без адвоката, я всегда привожу такое сравнение: вот у вас в доме испортилось электричество; вы воображаете, что можете как-то исправить его сами, соединяете какие-то проводочки, устраиваете короткое замыкание, и дом сгорает дотла. Не лучше ли было с самого начала пригласить профессионального электрика?

Видимо, со мной произошло то, что Борис Слуцкий описал в строчках про евреев: «И мы, прижатые к стене, в ней точку обрели опоры». Я выдержал грозный взгляд и ответил громко, но без истерики:

— Проведя в этом зале несколько дней, ваша честь, я имел возможность услышать, как вы привели это сравнение другому ответчику без адвоката. И подумал: «А что же делать бедному человеку, если все профессиональные электрики в округе взвинтили цены на свои услуги так, что, и продав несгоревший дом, он не сможет расплатиться с ними»?

Судья Остин сделал паузу, обкатывая в голове дерзкий ответ. Потом взмахом руки запустил судебный конвейер.

Адвокат Холли, высокий, розовый, пухлый, представляя суть конфликта, использовал те же интонации, что и адвокат Шемякина: недоумение, жалоба, усталость от необходимости втолковывать туповатым и юридически безграмотным нарушителям закона элементарные истины и правила поведения в цивилизованном обществе, уважающем право частной собственности. В какой-то момент он сказал:

— Мистер Ефимов никак не хочет понять, что продавец в автосалоне, оформлявший покупку автомобиля с лексингтонской страховкой в придачу, не имел никакого отношения к моему клиенту, финансовой корпорации «Форд Мотор Кредит». Он не являлся её служащим, не получал от неё зарплаты, поэтому мой клиент никак не может отвечать за сделку, совершённую этим продавцом, даже если в ней были допущены какие-то нарушения.

И тут произошло чудо.

Судья Остин начал как будто вырастать над своим столом. Чернота его мантии словно бы переливалась в его глаза. Он упёр их в онемевшего адвоката и почти закричал:

— Что за чушь вы несёте?! Конечно, в момент продажи он являлся сотрудником вашего клиента. Хорошенькое дело! Покупатель входит в магазин, присматривается к автомобилю, подбежавший продавец предлагает ему устроить кредит на покупку, за пять минут получает по телефону от мощной корпорации пятнадцать тысяч долларов в долг для неизвестного ей человека, и при этом он не является её полномочным представителем? Он, видите ли, посторонний, просто попросивший в долг кругленькую сумму, которую добрые финансисты тут же ему отвалили. Где угодно — но в моём суде такие трюки, такая демагогия не пройдут!

Как описать поток восторга, который прихлынул из моей груди к горлу, глазам, щекам? С чем его можно сравнить? Разве что с тем всплеском счастья, который я испытал, когда капитан милиции Пилина объявила мне по телефону, что ОВИР разрешает нашей семье отъезд в эмиграцию. Как я любил в этот момент разгневанного судью Остина, его скромную старательную помощницу, полного достоинства бейлифа и даже — извращённо — поникшего и испуганного толстяка адвоката.

Однако битва на этом не кончилась. Обеим тяжущимся сторонам было предписано совершить такие-то и такие-то ритуально-юридические действия и вернуться пред очи судьи через полтора месяца. Примерно месяц спустя раздался звонок от мистера Холли:

— Мистер Ефимов? У меня есть хорошие новости для вас. Я связался с лексингтонской страховой конторой, оказал на них определённое давление, и они признали, что с самого начала должны были уплатить вам какую-то сумму. Что-то около двенадцати сотен. Они готовы уплатить их и сейчас. Надеюсь, это облегчит ваше положение и поможет рассчитаться с «Форд Мотор Кредит».

— Действительно, новости обнадёживающие. А не могли бы вы изложить эту информацию в письменном виде и прислать мне формальное письмо?

— Конечно, никаких проблем. Оно будет отправлено сегодня же.

Бедный, бедный мистер Холли! Не знал он, что этот русский эмигрант не только скользок, как щурёнок (правильно подметил товарищ майор в здании на Литейном!), но может быть и опасным, как мурена. Нет, он не ухватился с благодарностью за эти выбитые для него двенадцать сотен, не побежал докладывать к ним остальные девять тысяч. Он сел к своему композеру и начал отстукивать на нём обвинительный документ, по внешнему виду неотличимый от документов, производимых матёрыми адвокатскими конторами.

«Пункт 1. Представитель истца в лице фирмы “Фарр, Бёрке, Гамбакорта и Райт” обнаружил и подтвердил, что страховая контора “Лексингтон” совершила по отношению к ответчику, мистеру Ефимову, жульнический акт, обманно утверждая, будто ему не полагается никаких выплат по условиям страховки. (См. прилагаемую копию письма от такого-то числа.)

Пункт 2. Три месяца назад в своём письме от такого-то числа (см. прилагаемую копию) представитель истца, фирма “Фарр, Бёрке, Гамбакорта и Райт”, подтвердила вышеуказанную ложь, таким образом присоединившись к жульничеству или войдя с жуликами в сговор.

Пункт 3. На основании вышесказанного прошу иск решить в пользу ответчика, Игоря Ефимова, и дело закрыть».

Если внимательный и сердобольный читатель ещё следит за моим рассказом (герой!), я должен пощадить его и избавить от описания дальнейших юридических ухабов и волокиты. Пора достать магнитофон, поставить плёнку с победным маршем Бетховена и огласить финал, наступивший в конце 1995 года: письмо от четырёхголовой гидры извещало ответчика о том, что под её нажимом страховая компания «Лексингтон» полностью оплатила его задолженность фирме «Форд Мотор Кредит», что дело закрыто и кредитная история мистера Ефимова остаётся чистой и незапятнанной.

Только теперь, увернувшись от всех сетей, сачков и острог, позволил себе вёрткий щурёнок поведать близким о войне, которую он вёл полтора года, об опасности, висевшей над их головами, о которой они не имели понятия. Семья расселась вокруг обеденного стола и слушала затаив дыхание. Рассказчик пустил в ход все приёмы, отработанные ещё в палате пионерского лагеря: паузы, придыхания, неожиданные вскрики. Когда он кончил, дочь Лена сказала:

— Отец, ты сошёл с ума! Так можно довести до инфаркта. Мы все ждали, что в конце будет объявлено о полном разорении, необходимости продать дом и идти по свету с протянутой рукой.

Наш дом в Энгелвуде находился в трёх минутах ходьбы от всех необходимых лавок и заведений: большой аптеки-универмага, парикмахерской (её держали шведка и афганка), винного магазина (японцы), закусочной с газетами и журналами (корейцы), китайской кухни, итальянской пиццерии и даже хорватской авторемонтной мастерской. Так вот, именно владелец этой мастерской, хорват по имени Антон, был первым, кто присвоил мне титул профессора. Мы с ним много беседовали об истории и политике, о славянских и балканских раздорах, и, видимо, мои познания в этой области произвели на него сильное впечатление. Не исключено также, что когда-нибудь в разговоре я обронил «был вчера в Колумбийском университете» или что-то в этом роде. Так или иначе, обращаться ко мне по имени он отказывался — только «профессор».

А в Колумбийском университете мне действительно доводилось бывать не реже одного раза в месяц для участия в заседаниях семинара «Славянская история и культура». Друзьям и близким я говорил, что извлекаю из этих поездок деловую пользу, расширяю контакты со славистами и библиотекарями, посещавшими семинар, но от себя не скрывал, что мне просто доставляло удовольствие провести вечер в разговорах на самые интересные для меня темы: русская история и русская литература.

Среди участников было много друзей, с которыми мы встречались и помимо семинара: Генрих Баран, Симур Беккер, Алла Зейде, Мара Кашпер, Марина Ледковская, Марк Раев, Ирина Рейфман, Марго Розен. Но в домашних встречах разговоры растекались, как яичница на сковородке. Семинарская же атмосфера поневоле дисциплинировала, требовала сосредоточиться на обсуждавшейся теме.

Каких только докладов ни довелось мне услышать за эти годы!

«Екатерина Великая и искусство коллекционирования».

«Феномен беспредела в советской культуре».

«Телесные наказания, честь и возрождение через танец: ответ Лескова Достоевскому».

«Гоголь, Готорн и тревоги авторства».

«Литература и империя: дело Анны Карениной».

«Почти порнография: Серебряный век и художественное самовыражение женщин».

«Новая мифологизация декабристов в романе Тынянова “Кюхля”».

«Подданный и гражданин: идеология налогообложения в России 1860—1924».

После заседания все отправлялись в ресторан, где разговорное бурление распадалось на маленькие ручейки, водопадики, воронки. Как и большие конференции, семинар представлял собой некий полигон, на котором докладчики и дискутанты демонстрировали свои знания и таланты, набирали невидимые очки, необходимые для успешной карьеры. Полагаю, что это набирание баллов продолжалось и в ресторанной болтовне.

Не имея ни учёной степени, ни диплома, не имея шансов на продвижение по академической лестнице, я оставался фигурой нетипичной. Мог позволить себе дерзкие комментарии, не боясь нажить скрытых врагов, которые где-то когда-то могли зарезать мою кандидатуру на преподавательское место. Я не злоупотреблял своей «безнаказанностью», но, видимо, некоторые докладчики бывали ранены моим сарказмом. С другой стороны, Ирина Рейфман после одного заседания сказала мне с шутливой укоризной:

— Игорь, на вас сегодня была последняя надежда. Но вы промолчали и оставили нас всех в море скуки.

Видимо, я много раз нарушал границы принятого и дозволенного, сам того не замечая, не понимая. Слушался доклад о произведениях знаменитого Захер-Мазоха. Каким образом этот писатель проник в тематику славянского семинара, я не очень понимал. Но мне захотелось поделиться со слушателем интересным, как мне казалось, соображением. «Любовное переживание, — говорил я, — как правило, бывает окрашено тремя чувствами: сердечной болью, страхом и стыдом. Не может ли оказаться, что мазохизм является попыткой обратного хода — вызвать любовное переживание, подвергнув себя боли, страху и стыду?»

Не успел я начать развивать свою мысль, как председательствовавшая дама начала громко говорить что-то, не относящееся к теме, явно пытаясь заглушить мои слова не хуже советской глушилки.

Мне запомнился диспут, загоревшийся у меня с авторитетным историком Марком фон Хагеном. В разгар чеченской войны он сделал доклад об истории наступления России на Северный Кавказ. Схема его взглядов была традиционной схемой либерального западного интеллектуала: Россия — безжалостный агрессор, империалистическая держава, а кавказские племена — народ, доблестно защищающий свою свободу и независимость. Свой комментарий я начал с того, что напомнил собравшимся эпизод из романа Достоевского «Записки из Мёртвого дома». Там герой знакомится на каторге с Аким Акимовичем, офицером, осуждённым за убийство «мирного» кавказского князька. Этот князёк, пишет Достоевский, «зажёг его крепость и сделал на неё ночное нападение; оно не удалось. Аким Акимыч схитрил и не показал даже виду, что знает, кто злоумышленник. Дело свалили на немирных, а через месяц Аким Акимыч зазвал князька к себе по-дружески в гости. Тот приехал, ничего не подозревая. Аким Акимович выстроил свой отряд; уличал и укорял князька всенародно; и в заключение расстрелял его, о чём немедленно и донёс начальству со всеми подробностями».

Моя аргументация сводилась к тому, что на Кавказе сила России была не только в пушках и штыках. Племенам, уставшим от многовековой взаимной вражды и кровавых раздоров, империя несла нечто небывалое: власть закона вместо власти ружья и кинжала. Каждый горец должен был задуматься: «Если эти русские могут отправить на каторгу собственного офицера за бессудное убийство иноплеменника, не значит ли это, что у них и я смогу найти защиту от безжалостного соседа?» Как и следовало ожидать, моя интерпретация кавказского конфликта была докладчиком сердито отвергнута. Но час спустя, в ресторане, несколько слушателей шёпотом выразили согласие с моим тезисом.

Колумбийский университет поддерживал большую сеть подобных семинаров самых разных направлений. Число их участников оценивалось в две тысячи или больше. Раз в год устраивалось общее собрание, открывавшееся докладом какой-нибудь крупной академической фигуры и завершавшееся большим банкетом. Членский билет семинара также давал бесценную привилегию: право пользоваться двухмиллионной библиотекой, с возможностью получать книги на дом. Если собрать все тома, которые я уносил домой в течение двадцати лет, их вес будет измеряться не килограммами, а тоннами. Благодарность этому книжному собранию следовало бы напечатать крупными буквами на всех книгах, написанных мною с 1986-го по 2005 год.

Посещая колумбийский семинар, я не забывал рассылать заявления-запросы на русские кафедры других университетов, расспрашивал знакомых профессоров о намечавшихся вакансиях. Среди славистов было очень много людей с русско-еврейскими корнями, потомков беглецов от российских погромов. Эти беглецы перед отъездом должны были получать если не паспорт, то хоть какой-то официальный документ, и полицейские чиновники изгалялись, придумывая им дурацкие фамилии. В списке моих корреспондентов был профессор Пирог, профессор Творог, два Барана и даже один Врун. Мои запросы тонули бесследно, ибо с исчезновением коммунистической угрозы интерес к России стал падать, приток студентов уменьшался и вакансий становилось всё меньше. Всё, что удавалось, — прочесть одну-две лекции перед студентами различных университетов, которые по тем или иным причинам решали пригласить писателя и издателя Ефимова, чтобы он нарушил монотонность их провинциального существования.

Цепочка этих приглашений тянулась с первых же лет нашей жизни в Америке. Как я писал в первом томе воспоминаний, в России мне редко доставалось получить путёвку на выступление перед читателями. Там соответствующая тётка в соответствующем кабинете Ленинградского отделения Союза писателей получала запрос-заказ от школы, клуба, института, Дома культуры, и уже она решала, кого из трёхсот ленинградских литераторов осчастливить дополнительным заработком. В Америке же всё решали личные контакты.

Вот переводчик Бунина, профессор Роберт Бови, увлёкся романом Ефимова «Архивы Страшного суда» — и Ефимов получает приглашение приехать и выступить в его Оксфордском университете (нет, не в Англии — в скромном городке Майами, штат Огайо).

Старый приятель, Лев Лосев, устраивает мне выступление у себя в Мичиганском университете, в городе Лансинг, а потом и в престижном Дартмутском колледже.

Автор «Эрмитажа», профессор Поль Дебрецени, пригласил меня к себе в Университет Северной Каролины в Чапел Хилл как раз в октябре 1987 года, так что мне пришлось, кроме запланированной лекции, откликнуться на просьбы его коллег и рассказать всему факультету о только что объявленном лауреате Нобелевской премии — Иосифе Бродском.

Дружим с Ксаной Бланк — и я получаю приглашение выступить перед её студентами в Хантер-колледже.

Выпускаем антологию прозы с Жанной Долгополовой — и я приглашён её кафедрой прочесть лекцию для студентов в Университете Вашингтона и Ли, в Вирджинии. (Любопытная деталь: ленинградка Долгополова, составляя антологию, отобрала двенадцать авторов — все ленинградцы; но когда мы готовили антологию «Избранная проза семидесятых», составитель её, москвичка Елена Краснощёкова, предложила список из двадцати пяти имён — одни москвичи.)

Очень интересной оказалась поездка с лекцией в колледж Брин Эфин в окрестностях Филадельфии. В 1990 году организация «Фонд Сведенборга» обратилась к издательству «Эрмитаж» с предложением перевести на русский язык и издать компиляцию трудов и статей Эммануэля Сведенборга. Завязались деловые отношения, в результате которых я узнал, что последователи шведского мистика образовали ответвление христианства, которое назвали «Новая Церковь», что они рассыпаны по всему свету, но главный храм их находится в городке Брин Эфин и рядом с ним существуют и активно работают колледж, библиотека и издательство, нацеленное на пропаганду идей Сведенборга.

Работая над переводом книги «Сведенборг. Основы учения»[66], я с интересом знакомился с мыслями и судьбой прославленного шведа. И конечно, мне запомнился знаменитый эпизод, продемонстрировавший его способность к ясновиденью, с которого и началась его всемирная слава. Вот как этот случай описан во вступлении к книге:

«Сведенборг обедал у состоятельного купца в городе Гётеборг, приблизительно в трёхстах милях от Стокгольма. Вдруг он побледнел, пришёл в смятение и уединился на какое-то время в саду. Позднее он вернулся к обедающим и сообщил, что неподалёку от его дома в Стокгольме случился большой пожар. Он добавил, что огонь распространяется стремительно и ему уже страшно за его рукописи. Наконец, в восемь вечера он с облегчением объявил, что пожар погасили... Через два дня прибыл гонец от Стокгольмской торговой палаты с подробностями о пожаре в столице... Его рассказ полностью совпал с видением Сведенборга, и всеобщее внимание в один День сделало философа знаменитостью».

Собор в Брин Эфине соединяет в себе черты романского и готического стилей. Однако есть одна особенность, которую поверхностный взгляд может легко пропустить. Сопровождавший меня профессор объяснил, что Сведенборг верил в неповторимость каждого создания Творца. (Не таилось ли здесь предвиденье феномена ДНК?) В соответствии с этим все архитектурные детали выполнены с небольшими отличиями друг от друга. Например, окна в стене храма выглядят одинаковыми, но, если присмотреться, в каждом обнаружится какое-то своеобразие. То же самое и колонны внутри: каждая чем-то отличается от остальных. Можно себе представить, какое отвращение вызвали бы у Сведенборга посёлки отштампованных домов, вырастающие сейчас на окраинах крупных городов Америки.

Приглашения выступить с лекцией продолжали поступать от разных университетов, и благодаря им мы смогли посетить много интересных мест. Например, приглашение от Университета Бригама Янга, в городе Прово, штат Юта, перенесло нас с Мариной в царство мормонов. Есть сведения, что основатель мормонской церкви, Джозеф Смит, был знаком с писаниями Сведенборга, историки находят общие черты в учении обоих. Главный собор мормонов в городе Солт-Лэйк-Сити поражает воображение не меньше, чем собор последователей Сведенборга в Брин Эфин. Неподалёку от него выстроен великолепный концертно-лекционный зал на четырнадцать тысяч человек. Но на меня наиболее сильное впечатление произвела «Библиотека семейной истории», основанная мормонами больше ста лет назад. (Другое название: «Всемирный центр генеалогии».)

Полное название мормонской религии: «Церковь Иисуса Христа святых Последнего дня». Последний день мира занимает очень большое место в верованиях мормонов. Поэтому они поставили перед собой, казалось бы, невыполнимую задачу: к этому дню собрать сведения обо всех людях, когда-либо живших на земле. Все члены этой церкви, помимо непосредственной миссионерской работы, постоянно заняты поисками имён когда-то живших людей и данных для заочного или посмертного «омормонивания» их. Специальные команды мормонов изучают государственные архивы, музейные и университетские коллекции документов, старинные фолианты городских управ, записи актов гражданского состояния и церковных приходов по всему миру, включая Россию. Все отснятые микрофильмы попадают в мормонское хранилище для вечного содержания, становясь мормонской собственностью.

Это хранилище расположено в огромных скальных пещерах, где поддерживается нужая температура и влажность. Но компьютеризованные материалы доступны любому человеку, посещающему «Библиотеку семейной истории». Множество людей, не дожидаясь Последнего дня, обращаются ежедневно в этот уникальный архив, чтобы разыскать пропавших родственников или получить сведения о предках, необходимые для оформления прав наследства. Марине было интересно, имеются ли там уже сведения о её предках, и она поместила запрос о своём деде. Через некоторое время пришёл ответ: Рачко (Рачковский), Антон Иосифович, даты рождения и смерти такие-то, дворянин, жил в С.-Петербурге, по адресу ул. Разъезжая, дом 13/2. Но помимо утилитарной пользы, мне чудится в этом мормонском проекте то, что Бродский назвал бы «величием замысла».

Об обычаях и нравах мормонов ходит много легенд, интересующиеся рискуют утонуть в волнах Интернета, доискиваясь до правды. Я могу лишь засвидетельствовать, что чистота на улицах их городов была образцовой, студенты на кампусе — приветливы и услужливы до неловкости («Вы ищете корпус В? Я провожу вас!»), что ни одного многожёнца мне встретить не довелось, а бутылки со спиртным в двух винных магазинах города Прово имелись в том же фантастическом многообразии, как и во всей остальной Америке.

Американские писатели часто принимают участие в рекламных турне по стране, которые они совершают по просьбе своих издателей. Мне тоже довелось кочевать с выступлениями из одного книжного магазина в другой, когда мой роман «Седьмая жена» был опубликован по-английски в 1994 году.

Первое русское издание этого романа, осуществлённое «Эрмитажем» в 1990 году, пришлось на конец перестройки. Буквально через два-три месяца объявился заезжий издатель из России и объявил, что жаждет переиздать эту книгу в Ленинграде. Соотношение доллара и рубля в тот момент было катастрофическим, так что о гонораре речи не шло. Но я был рад возможности вернуться к российскому читателю, да ещё тиражом сто тысяч. Любопытная деталь: на титульном листе отпечатанной книги место издания — Ленинград, а в выходных данных, датированных маем 1991 года, адрес типографии — уже Санкт-Петербург, Измайловский проспект, дом 29.

Я радовался успеху книги, радовался рецензиям и откликам читателей. Но ещё больше меня порадовало то, что замечательный переводчик, Энтони Олкотт, переводивший в своё время для «Ардиса» Платонова и других русских авторов, согласился — а скорее сам выразил желание — перевести «Седьмую жену» на английский. Через год перевод был готов и начал свои блуждания по литературным агентствам и издательствам. Описав витиеватую, но не очень длинную траекторию, он приземлился в недавно возникшем в Техасе «Баскервилле», на столе главного редактора, Джефа Путнама.

Этот человек заслуживает отдельного рассказа. Впрочем, рассказ этот уже существует в виде отличного автобиографического романа «По обочине»[67]. Его герой порывает со своими богатыми родителями, оставляет жену с ребёнком, бежит в смутной тоске куда глаза глядят и оказывается в Европе. Там он пытается пустить в дело свой прекрасный баритон и устроиться в какой-нибудь из оперных театров Франции или Испании, но кончает тем, что становится уличным певцом в Барселоне. А это занятие нелёгкое и даже опасное: приходится сражаться за выгодные перекрёстки с другими уличными артистами и с особенно зловредной гадалкой, которая не раз ухитрялась подкрасться и треснуть нашего певца посреди арии зонтиком по голове. Приют он находит в семье анархистов, где спит в одной постели со своей любовницей, её мужем и их детьми. Одну из дочек берёт с собой на свои «концерты» для пробуждения порывов щедрости в суровых барселонцах.

И вот в таком виде находит его приехавшая из Америки жена. «Мне невыносима мысль, что наш сын будет расти без отца, — говорит она. — Есть что-нибудь на свете, чем я могу заманить тебя обратно в Америку?» — «Да, — вдруг отвечает беглый певец. — Я хотел бы стать издателем». — «Будет тебе издательство», — ответила богатая жена.

Так возник в техасском городке Форт Ворт независимый «Баскервилль» с Джефом Путнамом в качестве главного редактора и его женой Джейн Хоул в качестве директора.

Нет, никогда больше не получить мне от моих издателей таких восторженных и длинных писем, какие писал мне Путнам. «Давно уже не доводилось мне читать столь насыщенную и духовно богатую книгу, как “Седьмая жена”... Я восхищаюсь смелостью вашего воображения и вашего дара сарказма, которые чередуются непредсказуемо и очаровательно... Снова и снова я должен был откладывать книгу, чтобы смаковать ваши метафоры... Роман насыщен крупицами золота и должен читаться медленно...»

Узнав о моей дружбе с Бродским, Путнам послал нобелевскому лауреату гранки, умоляя дать отклик для обложки. Бродский читал в своё время русское издание, хвалил и откликнулся такими строчками: «“Седьмая жена” — абсолютно блистательный плутовской роман, переполненный сатирой, лиризмом, напряжённым действием, который мчится на ошеломительной скорости через Америку и Россию».

Весной 1994 года начались мои рекламные поездки по магазинам. Издательство договаривалось с «Бордерс», с «Барнс энд Ноубл» или с другими книготоргующими гигантами о дате моего выступления, высылало им заранее ящики книг. Я приезжал, выступал перед кучкой читателей, которым некуда было девать время, зачитывал отрывки, надписывал купленные экземпляры. Но несмотря на все рекламные усилия, несмотря на множество положительных рецензий в американской прессе (сравнивали даже с Набоковым и Булгаковым!), бестселлером роман не стал. Американские друзья, гордившиеся своим бунтарским прошлым 1960-х годов, сознавались мне, что при чтении им трудно было проглотить мои сарказмы в адрес либерально-эгалитарного энтузиазма — свобода! равенство! братство! — которым была пронизана и освещена их юность. А ведь это именно их поколение в 1990-е заняло командные посты в книжном бизнесе, журналистике, кинематографе.

Мне оставалось утешаться тем, что в России роман набирал популярность, новые издания выходили и расходились так же быстро, как первое. Кроме того, осенью 1994 года загорелись светляки надежды и на преподавательской тропинке.

Среди участников колумбийского семинара было несколько профессоров из не самого престижного, но всё же заметного нью-йоркского вуза — Хантер Колледжа: Алекс Александр, Элизабет Бижу, Эмиль Дрейцер. Имея возможность присматриваться ко мне в течение восьми лет, они, видимо, сочли меня подходящей кандидатурой на должность временно приглашённого лектора. Последовало предложение прочесть курс лекций по русской литературе русскоязычным студентам в 1995 году. Плата была очень скромной, что-то около двух тысяч за курс, но я с радостью согласился. Ведь это, наверное, только начало! Я покажу себя, и вскоре последуют новые приглашения.

Десантник, идущий на опасное задание, так не готовится к решительному прыжку, как я готовился к роли настоящего профессора.

Прежде всего надо было соблюсти формальности: собрать и послать копии своих дипломов (Политехнический в Ленинграде и Литературный институт в Москве), список опубликованных книг и статей, резюме, рекомендации авторитетных профессоров. Ради последнего пересилил неловкость и обратился с просьбой к Бродскому:

«Дорогой Иосиф!

То ли молитвами моих бедных авторов, то ли проклятьями моих неведомых врагов судьба была подвигнута на странный ход: я получил скромную преподавательскую работу в Hunter College на весенний семестр — читать курс по русской литературе XIX века. Немного помогло этому то, что я собрал свои доклады на эту тему (от Пушкина до Бродского) и издал их под одной обложкой, назвав сборник “Бремя добра”.

Вкладываю копию твоей рекомендации, написанной про меня одиннадцать лет назад. Если твое отношение за эти годы не изменилось, могу я тебя попросить возобновить этот лестный текст, но уже адресовав его to Prof. Tamara Green, Dean of Classical and Oriental Studies, Hunter College, 695 ParkAve., New York, N.Y. 10021. Совестно оказаться в толпе, отъедающей у тебя бесконечными просьбами секунды, минуты, часы, но... — что мы говорим в таких случаях? Молчи, совесть, а то в глаз дам!»

Бродский сразу позвонил, сказал, что всё сделает, только сначала нужно — тут он употребил выражение, которым любил заменять слова «улучшить текст» — «сначала нужно устервитъ». Не могу не привести эту рекомендацию в «устервлённом виде» — уж очень лестная.

«Мистер Ефимов продолжает традицию русских писателей-философов, ведущую своё начало от Герцена. Мне посчастливилось быть знакомым с ним в течение тридцати лет, и я уверен, что он обладает всеми качествами, чтобы стать превосходным преподавателем. Его замечательно активный ум сочетается с невероятным, поистине библейским терпением. Его познания в сфере русской литературы XIX—XX веков весьма обширны и глубоки. Мне также представляется желательным, чтобы ему была предоставлена возможность прочесть курс по истории русской политической и философской мысли, базирующийся на его великолепной книге “Метаполитика”. Кроме того, он обладает замечательным чувством юмора, что должно оживить его отношения со студентами и коллегами».

На другом фронте подготовки я занялся изготовлением учебного пособия для студентов. «Эрмитаж» уже выпустил несколько антологий — «ридеров», которыми пользовались профессора, преподававшие русский язык американцам. Но так как мне предстояло читать лекции русскоязычной аудитории, отпадала нужда в расстановке ударений, в переводе трудных слов и т.д. Имея в виду интересы и вкусы двадцатилетних, я составил антологию, включавшую рассказы и повести о любви: «Пиковая дама», «Тамань», «Белые ночи», «Первая любовь», «Дама с собачкой» и так далее. Название соорудил из лермонтовской строчки: «Любви безумное томленье», а на обложку поместил его же очаровательный женский портрет, выполненный карандашом. На трехсотстраничном томе поставил цену двенадцать долларов — посильная плата для студентов.

Также нужно было составить план-расписание лекций и семинаров, так называемый «силлабус». Занятия должны были проходить два раза в неделю. Мой список обсуждаемых авторов не претендовал на оригинальность, в него входили имена всех признанных русских классиков — от Пушкина до Бунина. Было, правда, и несколько фигур, не упоминавшихся в советских учебниках: Владимир Соловьёв, Дмитрий Мережковский, Василий Розанов.

К середине января всё было готово, я с нетерпением ожидал встречи со студентами. Вдруг за неделю до начала занятий раздался телефонный звонок. Звонил член славянской кафедры, профессор Александр.

— Профессор Ефимов? Здравствуйте. Боюсь, у меня для вас плохие новости. Мы вынуждены были передать ваш курс другому преподавателю.

— Да? А что случилось?

— К сожалению, наш пожизненный профессор, Эмиль Дрейцер, не набрал достаточного числа студентов. К вам на курс записалось тридцать человек, а к нему — только три. Мы вынуждены передать ваших студентов ему.

С профессором Дрейцером мы приятельствовали, бывали друг у друга в гостях. Прекрасно образованный, с приятными манерами, автор нескольких книг, он обладал одним свойством, которое делало его бичом студентов: все свои мнения, знания и убеждения он считал настолько очевидными, что отсутствие их в голове другого человека воспринимал как знак глубочайшего невежества. Жалуясь мне на плохую подготовку первокурсников, он приводил в пример разбор стихотворения Лермонтова «Парус»:

— Представляешь, доходим до строчки «под ним струя синей лазури, над ним луч солнца золотой». Я спрашиваю, что в данном контексте означают эти два цвета — синий и золотой? Ты не поверишь — ни один не смог ответить!

Смутившись и оробев, я всё же сознался, что и мне неизвестен правильный ответ на этот вопрос.

— Ну как же! Это же основные цвета любой русской иконы.

Мне рассказывали на кафедре, что профессор Дрейцер так щедро ставил двойки на экзамене, что студенты боялись записываться к нему на курс. Видимо, недобрая слава строгого преподавателя распугала последних смельчаков, и все бросились записываться к новенькому — авось он окажется помягче.

Положив трубку, я посидел пригорюнившись полчаса, а потом перешёл к компьютеру и стал сочинять письмо декану факультета, профессору Тамаре Грин. В нём я писал, что затратил много труда на подготовку курса, на выпуск антологии, поэтому считаю решение славянской кафедры порвать отношения со мной на этом этапе в высшей степени несправедливым. Но, даже оставляя в стороне соображения справедливости, придуманная перестановка представляется мне ошибочной и в чисто прагматическом плане. Ведь студенты имеют право изменить своё решение в течение первой недели занятий. Вот они увидят перед собой вместо незнакомого Ефимова, всё того же грозного Дрейцера, который успел нагнать на них такого страха. Они бросятся записываться на Другие курсы, возможно, и на другие факультеты. Дело кончится тем, что профессор Дрейцер снова останется без аудитории, а факультет и кафедра вдобавок лишатся десятка-другого студентов, что всегда бросает тень на работу администрации.

Отпечатав это письмо на бланке издательства «Эрмитаж», я тут же отправил его факсом в Хантер Колледж. Учитывая возможность того, что рекомендация Бродского не была в своё время показана профессору Тамаре Грин, приложил и её тоже. Потом вернулся к текущим издательским делам.

Часа через три снова задребезжал телефон. Звонил всё тот же профессор Александр.

— Знаете, у меня есть хорошие новости для вас. Решено было восстановить договор с вами и вернуть вам курс.

— Правда? Это действительно приятная новость.

— Профессор Ефимов, я как-то не слышу энтузиазма в вашем голосе.

— Профессор Александр, если бы я позволил себе эмоционально и адекватно реагировать на звонки, подобные вашим, я бы скоро превратился в нервную развалину.

Одолев этот ухаб на въезде, коляска моей преподавательской карьеры дальше покатилась довольно гладко. Студенты были славные, слушали меня с интересом. Конечно, случались и перешёптывания — их я легко гасил, сделав многозначительную паузу. Были и моменты, когда чья-то юная головка падала на руки, сложенные на столе, — этим я, вспоминая свои бессонные мучения в студенческие годы, давал урвать спасительную полоску сна. На семинарах быстро выделилось шесть-семь способных ребят, умевших говорить о прочитанном внятно и с увлечением. Я оказался перед дилеммой, знакомой любому преподавателю: учить способных или снизить уровень дискуссии, чтобы вовлечь всех. Сознаюсь, что далеко не всегда выполнял требования администрации вовлекать всех на равных началах. Зато строго выполнял другое правило: даёшь консультацию студентке — держи дверь кабинета открытой.

Профессор Элизабет Бижу пару раз заходила послушать мои лекции и выразила своё отношение к услышанному лестным эпитетом spectacular (захватывающе). Так что на осенний семестр мне было поручено вести уже два курса. Кафедра одобрила предложенные мною темы: «Русский роман» и «Толстой и Достоевский». На оба курса записалось примерно по двадцать пять человек, некоторые — на оба. Теперь приходилось приезжать в колледж не два, а три раза в неделю.

Оценки за экзаменационные работы я ставил снисходительно, но не потому, что боялся утратить популярность у студентов, а потому, что всей душой сочувствовал судьбе этих ребят: вырванные эмиграцией из родной почвы, отброшенные почти на стартовую линию в состязании с американскими сверстниками, они имели право прыгать на подножку любого попутного трамвая. Хантер Колледж организовал для них курсы на русском языке, облегчил набор «кредитов», необходимых для получения дипломов. Вот и прекрасно — пусть пользуются.

Конечно, не удержался и выписал самые смешные перлы из их контрольных работ.

«Достоевский был приговорён к смертной казни за участие в антисоветских кружках».

«Эта скука, овладевшая Онегина бегать с корабля на бал, не показывается во втором герое — Ленский».

«Оба (Печорин и Онегин) хотели видеть в женщине породу: Онегин — ноги, Печорин — нос».

«Андрей Болконский высунул голову в окно и увидел Наташу, которая сидела на подоконнике и тужилась, пытаясь взлететь».

Увы, ко Дню благодарения выяснилось, что финансовые обстоятельства не дадут колледжу возможности возобновить договор со мной на 1996 год. Чтобы вернуться к преподаванию, мне пришлось впоследствии перенестись с берегов Атлантического океана на берега Тихого.

Весной 1996 года мы с Мариной совершили турне по Западному берегу, навещая живших там друзей: сначала Цейтлиных, Нильвов, Лемхиных, Штейнбергов, Гринбергов в Калифорнии, а потом, на арендованной машине, отправились на север, в город Юджин, где Сергей Юзвинский получил место профессора математики в штатном университете. В эти же дни там жил Лев Лосев, приглашённый на один семестр Фондом Марджори Линдхолм. Он-то и рассказал мне об этом фонде и заявил, что будет рекомендовать им пригласить меня в ближайшем будущем.

Оказалось, что богатая местная дама, Марджори Линдхолм, прониклась таким интересом к русской истории и культуре, что пожертвовала славянской кафедре изрядную сумму на приглашение русских писателей и литературоведов. Начиная с 1989 года здесь уже побывали в качестве приглашённых лекторов Эрнст Неизвестный, Владимир Войнович, Татьяна Толстая, Руфь Зернова, Андрей Синявский, Владимир Уфлянд. В какой-то момент Юзвинские познакомили меня с миссис Линдхолм, и после нашего отъезда где-то, в невидимых для меня кулуарах и кабинетах, начали вращаться неслышные колёсики, подниматься и падать акции Игоря Ефимова, и в результате весной 2000 года я получил официальное приглашение от университетской администрации занять пост приглашённого профессора на апрель—июнь 2001 года.

Мне предлагалось вознаграждение в двадцать две тысячи долларов, плюс оплаченный перелёт, плюс оплаченная квартира. О такой удаче можно было только мечтать. Впоследствии выяснилось, что среди кандидатур на 2001 год рассматривались Василий Аксёнов, Джон Болт, Виктор Ерофеев, Вячеслав Иванов, Михаил Эпштейн. Неслабая команда соперников — я был польщён.

Приглашение было принято, и началось дотошное эпистолярное обсуждение деталей: где снимать жильё, какая там будет мебель, посуда, бельё, телевизор, кто оплачивает телефон, будет ли медицинская страховка, кто покупает билеты на самолёт, на какой адрес мне можно выслать компьютер, а главное — какие темы выбрать для двух курсов профессора Ефимова. Декан, Элан Кимбал, предложил две: а) «Русский роман: литература и идеология»; б) «Постсоветская литература и культура».

Первая тема меня вполне устраивала, но вторая посеяла в душе лёгкую панику. Ведь это пришлось бы читать всю поросль скороспелого модернизма, заполнившую страницы российских журналов в 1990-е: Сорокина, Пелевина, Лимонова, Пьецуха и других. В подробном письме декану я объяснял, что за оставшиеся месяцы просто не успею охватить этот обширный материал, а если бы даже и успел, я никогда не сумею адекватно передать атмосферу новой культуры, в которой мне жить не довелось. Взамен я предложил курс под названием «Реабилитированная литература», включавший писателей и поэтов, возвращённых русскому читателю после 1990 года: от Мережковского, Цветаевой, Набокова до Мандельштама, Солженицына, Бродского. Моё предложение было принято, и соответствующие плакаты-листовки с описанием курсов литературного визитёра появились на стенах коридоров в здании славянского факультета.

У Сергея Юзвинского был полугодовой отпуск («саббатикал»), и они с женой Алей разъезжали по свету, поэтому в аэропорту меня встречала сотрудница кафедры Елена Крипкова. Она же отвезла меня в снятую квартирку, показав по дороге нужные гастрономы, аптеки, автобусные остановки, почтовые отделения. Дом Крипковых стал для меня на три месяца не только главным дружеским приютом, но и главной калиткой в царство мирового кинематографа: мать Лены, Ольга Михайловна, собрала фантастическую коллекцию лент, и благодаря ей я имел доступ к ещё не виденным мною шедеврам Антониони, Бергмана, Бертоллучи, Буньюэля, Годара, Пазолини, Эриха Ромера, Трюффо, Феллини и прочих европейских гигантов.

Вспоминая сейчас этот весенний семестр моего орегонского профессорства, я пытаюсь извлечь из памяти какие-нибудь кризисные моменты, болезненные коллизии, чтобы придать рассказу необходимый драматизм.

И не могу вспомнить решительно ничего тёмного. Вся картинка залита светом, и меня безнадёжно сносит в какой-то оптимистический соцреализм, в атмосферу полотен Лактионова, музыки Дунаевского, фильмов «Весёлые ребята» или даже «Кубанские казаки», поэмы Маяковского «Хорошо».

Как хорошо было проезжать утром на автобусе мимо зелёных орегонских холмов, входить в аудиторию, видеть перед собой молодые оживлённые лица, увлекать их за собой в путешествие по страницам любимых книг.

А после лекции отправляться в соседний библиотечный корпус и рыться там в книжных богатствах, как граф Монте-Кристо рылся в сокровищах своей пещеры.

Как хорошо было в субботу влезать в автомобиль, оставленный мне Юзвинскими, и мчаться на нём, орудуя ручной передачей, — вспомнил! овладел! — на берег реки с непроизносимым названием Умпукуа, в волнах которой леска вдруг наполнялась сладостной дрожью и небольшой хариус казался на струе могучим лососем.

Как хорошо было на следующий день зазвать кого-нибудь из новых друзей на уху, за которой следовала индейка из духовки и прочие кулинарные радости.

Или, наоборот, отправиться в гостеприимный дом Немировских, где и хозяева — математик Аркадий и писательница Юля, — и их гости с удовольствием слушали заезжего краснобая, высыпавшего на новых слушателей запасы своих историй, баек, анекдотов.

А по четвергам — непременно — в местный бридж-клуб, где можно было отдаться любимой страсти и зарядиться адреналином на всю неделю.

Нет, находились, конечно, и печальные пятна на этом солнечном пейзаже. Выяснилось, например, что деятельность славянской кафедры была в значительной мере парализована смертельной ссорой двух главных профессоров. «Вотчиной» профессора Альберта Леонга была фигура и творчество Эрнста Неизвестного, в своё время мы даже обсуждали с ним возможность издания в «Эрмитаже» его книги о знаменитом скульпторе. «Вотчиной» Джима Райса была тема «Фрейд и русская литература XX века». Причина ссоры таилась в годах минувших, и я так и не узнал, на чём разошлись орегонские Иван Иванович с Иваном Никифоровичем.

На кафедре математики было довольно много представителей третьей волны. С некоторыми я познакомился, бывал у них в домах. Ко мне они относились вполне дружелюбно, но между собой уживались плохо. Косые взгляды, язвительные реплики, снобистские комментарии, скрытая борьба за престиж пронизывали окружавшую их атмосферу и омрачали общение.

В конце семестра вернулись из вояжей Юзвинские и привезли с собой свои медицинские горести. Двадцать лет назад, родив в сорок два года сына Тома, Аля Юзвинская заболела раком щитовидной железы, и врачи давали ей от силы шесть месяцев жизни, но только при условии, что она согласится ампутировать плечо и грудь. «Нет, — сказала себе Аля, — я не могу допустить, чтобы мой сын рос без матери». Имея медицинское образование, она засела за книги и вступила в упорную войну с болезнью, пробуя то одни, то другие альтернативные способы лечения. Четыре года шли бои, победы сменялись поражениями, но в конце концов она одолела врага. Врач проделал все необходимые тесты и с изумлением объявил, что неизлечимый рак исчез, излечён.

— Я знаю, что вы не станете оповещать коллег об этом результате или описывать его в статье, — сказала Аля, — потому что он ставит под сомнение диагноз, поставленный вами четыре года назад. Но, скажите, если моя болезнь случится с кем-то из членов вашей семьи, вы поделитесь с ними моим опытом?

Врач промолчал.

А вот теперь смертельная опасность подступила к ней с другой стороны. Медленно и неуклонно враг по имени Альцгеймер гасил огоньки её сознания, и душа как будто испарялась на наших глазах из всё ещё прелестной телесной оболочки...

Русские поэты не попадали в программу курса, но однажды, когда речь шла о Пушкине-прозаике, я поделился со студентами своими мыслями о колдовстве поэзии. Есть такая метафора, сказал я: река времени. Используя её, мы обычно имеем в виду то время, которое измеряется нашими секундомерами, будильниками, календарями, датами сражений и революций. Но есть ещё две другие реки — такого времени, для измерения которого у нас нет приборов. В одной из них создаются предания и язык твоего народа, меняются нравы, вызревают религии, вскипают океаны вражды или вспыхивает непостижимый творческий подъём. В другой, ещё более далёкой от нашей способности понимания, расползаются континенты, появляются новые породы деревьев, зажигаются новые звёзды, исчезают динозавры. Искусство поэзии, мне кажется, состоит в том, что поэт смутно ощущает свою причастность всем трём рекам и умеет словесной игрой, чудесным прорывом слить их в одну. Очищающее погружение в воды этой слившейся реки и рождает в нашей душе чувство приобщения чуду.

По установившейся традиции каждая лекция линд-холмовского визитёра фиксировалась телевизионной камерой. Если бы такая техника существовала, когда Набоков читал свои лекции в Корнельском университете, не пришлось бы Вере Евсеевне просиживать часы в аудитории, стенографируя их. Просматривая ленты потом, я мысленно взывал к лектору на экране: «Эй, профессор, нельзя ли поживее?!» Но студенты, кажется, не были разочарованы, некоторые даже приводили на мои лекции своих друзей. Отзывы, оставленные ими на кафедре, были лестными, прощание — тёплым. Многие просили дать им список современных русских авторов, которых стоит прочесть в первую очередь.

Прощаясь с деканом Кимбалом и другими членами славянской кафедры, я настоятельно рекомендовал им в ближайшие годы пригласить на семестр Владимира Гандельсмана, расписывал его таланты и преподавательский опыт. Увы, вскоре после отъезда я узнал, что миссис Линдхолм охладела к проекту и прекратила финансовую поддержку. После меня на этом посту побывал Михаил Эпштейн, и на нём всё закончилось.

Тщеславные мечты — неизменная и простительная слабость всякого пишущего. Почём знать: может быть, сто лет спустя, какой-нибудь аспирант разыщет ленты моих лекций на полках Бахметьевского архива в Колумбийском университете, сдует с них пыль и напишет диссертацию на тему «Русская классика глазами последнего метафизика». Но всерьёз я мечтаю лишь об одном: чтобы безжалостный Альцгеймер не успел добраться до той ленты моей памяти, на которой отпечаталась счастливая орегонская весна 2001 года.

Не помню, где и когда я впервые услышал это имя — Пелагий. Оно упоминается в моей «Метаполитике» — значит, в начале 1970-х я уже что-то знал о нём. Знал, что в религиозной борьбе V века он противостоял святому Августину. Но подробнее мне удалось прочесть о Пелагии уже в Америке, в статье Владимира Соловьёва, написанной для Энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Вот как там излагаются взгляды пелагианцев, осуждённые несколькими соборами как ересь:

«Адам умер бы, если бы и не согрешил; его грех есть его собственное дело и не может быть вменяем всему человечеству; младенцы рождаются в том состоянии, в каком Адам был до падения, и не нуждаются в крещении для вечного блаженства; до Христа и после Него были люди безгрешные; Закон так же ведёт к Царствию Небесному, как и Евангелие; как грехопадение Адама не было причиною смерти, так воскресение Христа не есть причина нашего воскресения»[68].

Во всех религиозных и философских диспутах меня всегда в первую очередь интересовало отношение спорящих к свободе воли. Те, кто отстаивал идею предопределённости каждого человеческого поступка психологическими мотивами или Божественной волей, вскоре теряли для меня интерес. Привлекательность этой позиции, этого умственного настроя для миллионов людей вытекала, мне кажется, из того душевного комфорта, который она несла с собой. Если всё предопределено, если свобода воли есть иллюзия, значит, я могу не стыдиться своих гнусностей, могу не бояться осуждения ближних или наказания за грехи и подличать в своё удовольствие.

В пелагианстве мне чудилась надежда на преодоление этого вечного противоречия, описанного Кантом как «третья антиномия чистого разума». В письме юной девственнице, решившей принять обет безбрачия, Пелагий разъяснял, что Евангелие злые поступки запрещает, добрые повелевает, а к совершенству призывает. Но коли «призывает», значит, допускает свободу человека откликнуться на призыв или остаться равнодушным к нему?

Драматизм религиозно-философской борьбы начала пятого века усугублялся для меня драматизмом военно-политическим. Почему произошёл раскол великой Римской империи на Восточную и Западную? Что двигало племенами вандалов, готов, аланов, гуннов, даков, маркоманов, бриттов, вторгавшихся на территорию обеих половин распавшейся империи? Откуда бралась их необъяснимая военная мощь? Случайно ли, что богословские споры между Блаженным Августином и Пелагием совпадают по времени с последним сокрушительным наплывом варваров на Рим? Не связана ли победа Августина в религиозной борьбе с победой варварства в реальной жизни?

Сливаясь, эти два потока вопросов и умственных исканий превращались в исток реки, обещавшей излиться большим романом. В 1993 году началось предварительное чтение, заплыв в далёкую эпоху, попытки проникнуться её голосами, красками, запахами. По счастью, Принстонский университет находился всего в полутора часах езды от нас, и мне удалось вступить в переписку, а потом и встретиться с профессором Питером Брауном — самым крупным, самым талантливым специалистом по эпохе заката, чьи книги я штудировал и к которому у меня накопился длинный список вопросов.

Однако можно ли в таком деле ограничиться только книгами и альбомами? Работая в России над романом о кромвелевской революции, я не имел возможности поехать в Англию, увидеть Лондон своими глазами. («Нельзя, Игорь Маркович, ведь у вас нет опыта поездок в капиталистические страны!») Но теперь — свободный человек в свободной стране — неужели я не доберусь до Италии? Не знаю, кто услышал мои безмолвные призывы — проповедник Пелагий на христианских небесах или языческая Клио у себя на Парнасе, — но весной 1994 года я получил приглашение принять участие в международной конференции, посвящённой Владимиру Соловьёву и проходившей в Бергамо. Конечно, я с радостью согласился.

Народ, слетевшийся на эту конференцию, представлял собой пёструю смесь национальностей, верований, языков, убеждений. Среди американцев было два участника, с которыми у меня завязались дружеские отношения. Кэрол Эмерсон (тоже Принстонский университет) умела владеть даром точного слова и изящно лавировать в лабиринтах метафизики, как слаломист умеет обходить флажки и западни на трудной трассе, чтобы примчаться к финишу, не сбив ни одного из них и не упав. Джордж Клайн (Университет Брин Мор) был другом и первым переводчиком Бродского на английский, а также автором отличной книги «Религиозная и антирелигиозная мысль в России»[69]. Мне выпало жить с ним в одном номере в гостинице, и потом он присвоил мне титул «лучшего соседа по койке».

Подготовленный мною доклад назывался «Конфликт идей и крушение империй»[70]. Отталкиваясь от энциклопедических статей Соловьёва «Свобода воли», «Пелагий», «Предопределение», я дальше делился со слушателями тем, что мне удалось разузнать к тому времени о судьбе племени визиготов (вестготов), взявших Рим штурмом в 410 году, то есть именно в то время, когда бушевали споры между пелагианцами и августинцами. Разницу их взглядов можно отобразить в таком воображаемом диалоге:

Верующий спрашивает себя: «Да есть ли на свете что-то, чем бы я — слабый человек — мог послужить Всемогущему и Всеведающему Богу?»

«Нет, — отвечает на это Августин, — ты предопределён к спасению или погибели ещё до рождения, а воображать, что ты можешь что-то изменить в своей вечной судьбе, — это кощунственное умаление величия Господа».

«Да, — отвечает Пелагий, — Господь дал тебе бесценный дар — свободу воли, и с помощью Его благодати ты можешь улучшить собственную душу и мир вокруг себя».

Ответ Августина скорее дарует душе верующего покой, ибо снимает с него тревогу ответственности перед Богом. Принять ответ Пелагия труднее, ибо он делает душу открытой всем видам тревоги и неуверенности в себе, открытой страху поражения, страху греха. Соответственно, ответ Августина пользуется большей популярностью, ответ Пелагия — всегда удел меньшинства.

Всю эту апологию «еретику» Пелагию я смело разворачивал перед аудиторией, в которой, как мне сказали, присутствовало шесть членов Ордена иезуитов. В воздухе запахло костром. Но нет, иезуиты остались в рамках вежливости и стали уверять меня, что и Августин никогда свободу воли не отрицал.

На заключительном банкете, вместо тоста, я прочитал наизусть стихотворение Соловьёва (большинство собравшихся знало русский):

Сидевший рядом со мной иезуит из Германии начал расспрашивать, каким образом евангельские тексты стали известны мне в безбожной стране. Я рассказал ему о промашке наших идеологических надсмотрщиков, разрешивших нам смотреть полотна великих мастеров в музеях и даже печатавших каталоги с разъяснениями библейских сюжетов картин. Потом сознался, что порог между философией и теологией, на котором спотыкается каждый рациональный ум, мне удалось преодолеть только после чтения трудов Кьеркегора и Тиллиха. Иезуита ничуть не испугали имена знаменитых протестантов, и он повторил несколько раз:

— You had good teachers! (У вас были хорошие учителя.)

Из Бергамо я полетел в Рим, и там меня на четыре дня приютила семья Наташиной подруги по Барнардскому колледжу, Ионы Фридман. Мистер Фридман, отправляясь с утра на работу в свой стоматологический кабинет, подвозил меня в центр города, при этом порой забывал о данной им клятве Гиппократа и комментировал по дороге поведение непредсказуемых итальянских водителей репликами «Such people should not exist!» («Таких людей не должно быть на свете!»). Колизей, Форум, развалины языческих храмов и раннехристианских базилик — всё впитывалось памятью, ложилось на фотоплёнку и впоследствии всплывало на страницах романа «Не мир, но меч».

В нём главный герой, Альбий Паулинус, отправляется в путешествие по Италии в 419 году, с опасностью для жизни собирая материалы к жизнеописанию своего учителя Пелагия — к тому времени уже осуждённого католической церковью и гонимого еретика. Разыскивая бывшую невесту Пелагия, он идёт по тем самым улицам Остии, по которым пятнадцать веков спустя — прекрасно отреставрированным для туристов — довелось пройти и мне. Мне легко было вести его по Декумано Массимо, мимо «Таверны рыбников», «Бань шести колонн», казармы пожарников, Святилища Митры, театра, а потом по Виа делла Цистерна подвести к жилому дому, называвшемуся инсула «Младенец Геркулес», в котором я поселил разыскиваемую невесту.

Во время работы над романом я, конечно, делился с друзьями и близкими всплывавшими передо мной картинами и драмами давно минувших дней. Рассказывал им о Галле Плацидии, дочери императора Феодосия Великого, которая вышла замуж за короля визиготов. Об Иоанне Златоусте и о пожаре храма в Константинополе. О гибели Гипатии, женщины-философа, растерзанной в Александрии толпой христианских фанатиков. О празднике Луперкалий в Древнем Риме, когда по улицам носились танцующие луперки с ремнями из свежесрезанной кожи жертвенных козлов, а девушки и матроны сбегались им навстречу и подставляли под удары ремней голые плечи, спины, груди, потому что всякий ведь знал, что это был лучший способ забеременеть в ближайшем будущем.

Однажды во время телефонного разговора с Бродским я сказал ему:

— А знаешь ли ты, знаток и любитель античности, что на закате Рима был момент, когда вся власть в обеих половинах империи принадлежала трём молодым, прелестным женщинам?

Он оживился необычайно.

— Где? Когда? Как звали?

— Так я тебе и сказал.

— А что? Думаешь — украду?

Интонация была насмешливой, но мелькнула и тень обиды.

— Не украдёшь, но напишешь по двадцать сонетов всем троим. И потом читатели моего романа будут говорить: «Это мы всё давно знаем из Бродского».

Как я жалел потом, как корил себя за то, что пожадничал, не назвал ему имена трёх женщин, собравшихся на совет в маленьком Зале Четырёх Грифонов Константинопольского дворца августовским днём 421 года. Может быть, он успел бы написать чудесные стихи или даже поэму, в который всплыли ли бы имена Галлы, Пульхерии, Евдокии. Но нет — разговор происходил поздней осенью 1995 года. Значит, времени у него оставалось в обрез.

Многие современные поэты, высоко ценившие Бродского, недоумевали и даже впадали в некоторую растерянность, когда сталкивались с его страстным интересом к царству Клио. «Игорь, неужели Бродский действительно интересовался историей и политикой?» — спрашивал у меня Владимир Гандельсман. Лев Лосев пишет в мемуарных записках, комментируя горький стыд Бродского за вторжение советских войск в Чехословакию в 1968 году: «Я удивлялся, может быть, в глубине души завидовал таким чувствам, но сам их никогда не испытывал»[72]. Полемический запал на ту же тему слышен в строчках Яны Джин — большой поклонницы Бродского:

Бродскому история никогда не казалась «пустою чередой событий». Для него она вся была пронизана живыми звенящими струнами, протянутыми от царицы Дидоны к рушащемуся Карфагену, от крещения Руси к сносу греческой церкви в Ленинграде, от Марии Стюарт и Елизаветы Тюдор к сегодняшней Англии, от Ганнибала, Помпея и Велизария — к маршалу Жукову. Римская трирема, шотландский замок, собор Святого Павла в Лондоне, Люксембургский сад в Париже, питерская окраина, шатры израильских племён — Бродский всему чувствует себя причастным, он всюду — дома. А вместе с ним — и мы.

«Спешить за метафорой в древний мир» было его любимым занятием. Недаром в стихотворении, посвящённом его памяти, Кушнер использовал такой же перелёт — прыжок — в далёкое прошлое: «Заплачет горько над тобой Овидий, первый тунеядец».

И живые политические события, ещё не успевшие окаменеть в исторических скрижалях, волновали его до глубины души. В одном интервью 1982 года он говорил: «“Стихи о зимней кампании 1980 года” написаны по поводу вторжения в Афганистан. Вторжение меня очень взволновало. Я тогда был в Нью-Йорке, а по телевизору показывали, как русские входят в Афганистан. Танковые войска против пастухов. Танки катились по возвышенностям, которых никогда даже плуг не касался... Ужас, антропологическое насилие. Я ночами не мог спать»[74].

В похоронное бюро я попал, когда ещё не было толпы. Постоять минуту над покойным, близко-близко, оказалось ужасно важным. И, совестно сознаться, принесло какое-то облегчение, хотя и сильно окрашенное горечью. Как будто мог сказать себе: «Ну вот, теперь можно любить его вовсю, от души, по-настоящему, не подозревая себя в корысти, в надежде что-то урвать у него за эту любовь».

Рассказывали, что на второй день народ повалил гуще. А к вечеру ворвалась толпа корреспондентов, окружавшая Черномырдина и Евтушенко. Тут уж начался некий паноптикум. Из соседней залы выглядывали испуганные члены итальянской семьи, хоронившей своего старика. Но когда им объяснили, что происходит, один из итальянцев спросил распорядителя: «Как вы думаете, могу я обратиться к русскому премьеру и попросить его помолиться за моего дядюшку?» Соседка и приятельница Бродского, Маша Воробьёва, потом говорила: «То-то Иосиф смеялся бы».

Сорок дней спустя, 8 марта, было устроено грандиозное прощание — поминовение — в соборе Святого Иоанна Богослова, в Манхэттене. Гордин так описал это событие в мемуарах:

«В огромном соборе — освещена только центральная часть — были установлены две высокие кафедры. После величественного молебна на эти кафедры в чётком порядке стали приглашать друзей Иосифа. Чтобы не было никаких заминок, каждого из нас до самой кафедры сопровождал служитель собора. Читались стихи Иосифа — по-русски и по-английски. Читали все удивительно хорошо — торжественно и сдержанно.

В интервалах между чтением была музыка... Всё вместе — огромное пространство собора, неярко освещённое, с полумраком, клубившимся по углам и под куполом, строгая речь священника, глубокий и гулкий звук органа, чтение стихов как продолжение молебна... производило впечатление, описать которое невозможно. Это было достойно его.

Потом мы поехали к Энн Шелберг — верной помощнице Бродского при жизни и тщательной душеприказчице после его ухода»[75].

Снежная буря, налетевшая на Нью-Йорк в тот вечер, была пострашнее грозы, разразившейся в день похорон Довлатова. Мой автомобиль был припаркован довольно далеко от собора, и мы шли к нему с Гординым и ещё одной парой, ослеплённые ледяным ветром, наугад ступая по быстро растущим сугробам. На полпути я затолкал своих пассажиров в какое-то парадное и велел ждать меня с машиной.

До квартиры Энн Шелберг ехали сквозь сплошной буран чуть ли не час, я едва различал огни светофоров. Но когда вошли в помещение, когда увидели оживлённые лица, красные от мороза и выпитого вина, печаль и торжественность начали быстро испаряться. Это было так похоже на празднование очередного дня рождения Бродского. Только к обычному кругу гостей добавились друзья, прилетевшие из России, — Гордин, Найман, Уфлянд — и десятка два незнакомых американцев.

Посредине комнаты-зала стояли со стаканами в руках четверо самых знаменитых поэтов: Дерек Уолкот, Шеймас Хини, Марк Стрэнд, Чеслав Милош. Они весело болтали между собой без всяких надменных улыбок, обещанных Блоком. Я вдруг подумал: «А ведь все они старше Иосифа». Нет, не живут русские поэты долго. Если бы не вмешательство американских кардиологов и хирургов, Бродский исчез бы из мира живых в возрасте Пушкина, Есенина, Маяковского, Мандельштама, Высоцкого. Он предвидел свою судьбу, болезнь не оставляла места для иллюзий. Уже в 1989 году были написаны строчки «Век кончится, но раньше кончусь я». А в 1994 году появилось очаровательное, откровенно прощальное стихотворение:

«Мерцать в проводах лейтенантом неба» — такую судьбу Бродский выбрал себе вместо памятника с «главою непокорной».

Роман о Пелагии и визиготах был отправлен в «Звезду» и напечатан там в номерах 9 и 10 за 1996 год под названием «Не мир, но меч». Читатели и критики приняли его тепло, было много взволнованных откликов. Найман в статье, напечатанной в «Новом мире» (№11, 1996 г.), объявил, что эта книга — «из разряда “Мартовских ид” Торнтона Уайлдера или романов Мережковского». Андрей Немзер отметил «превосходное знание Далёких реалий, как материальных, так и духовных, не только вкуса, аромата и цвета далёкой эпохи, но и её страждущей мысли». Председатель жюри Букеровского комитета 1997 года, Игорь Шайтанов, выражал сожаление, что роман не прошёл в список финалистов Премии, писал, что «он представляет собой растущее и достигающее завершённости художественное целое». Лиля Панн, описывая две главные страсти героя — любовь и веру, отбрасывала стандартный эпитет «слепые» и подчёркивала, что в данном сюжете они приводили, наоборот, к обострённому зрению героя.

Не обошлось и без религиозной полемики. Свою обширную рецензию в «Новом мире» (№11, 1997 г.) Алексей Козырев так и назвал: «Оправдан ли Пелагий?» Он упрекал автора в том, что тот создаёт «исполненный горечи шарж на церковь, богословское и догматическое развитие которой будто бы было подчинено тому, как бы священникам потуже набить свои кошельки», что превращается в обличителя, «не только подмечающего и даже бичующего просчёты и прямо-таки прискорбные злодеяния, содеянные людьми в рясах, но пишущего об этом с чувством внешнего по отношению к христианству наблюдателя».

Я написал рецензенту дружеское письмо, в котором благодарил «за интересный и содержательный разговор о романе. Мне было очень важно увидеть, услышать, убедиться, что голос не повисает в эмигрантском Зазеркалье, достигает уха и сердца соотечественников в России».

Да, мой читатель обитал в России, и в душе нарастало желание встретиться с ним лицом к лицу. Были и другие стимулы для поездки на родину. Дочь Наташа в те годы работала в редакции газеты Moscow News — было бы славно провести с ней несколько дней. Журнал «Звезда» звал принять участие в конференции, посвящённой Бродскому. Андрей Битов готовился отметить своё шестидесятилетие, и мне хотелось вручить ему только что опубликованный «Эрмитажем» сборник его статей «Новый Гулливер». Издательство «Терра» проявило интерес к роману о Пелагии, а весь мой опыт отношений с российскими редакциями учил меня, что письмами и телефонными звонками добиться в них ничего нельзя — нужно появляться во плоти, и не один раз. И мы решились: в мае 1997 года Марина взяла отпуск на три недели, и «Боинг» финской авиакомпании бережно перенёс нас через океан обратно к Балтийским берегам.

Конечно, мы были готовы к тому, что облик города как-то изменится за прошедшие двадцать лет. При первом взгляде на знакомые улицы и дома возникало впечатление, будто был затеян большой-большой ремонт, но где-то посредине запал у ремонтников остыл, и двери остались недокрашенными, трамвайные рельсы незарытыми, стены неоштукатуренными, водостоки поржавевшими, дыры в асфальте незаделанными, а заготовленные водопроводные трубы не сумели докатиться последние два метра до вырытой для них траншеи. На бывшем кинотеатре «Спартак» (бывшей протестантской кирхе) вместо афиш с рекламой новых фильмов висело от руки сделанное цветными фломастерами объявление, извещавшее публику о приезде знаменитой пророчицы, бабы Нюры, которая проведёт несколько сеансов ясновидения, семейных консультаций и процедур излечения от алкоголизма. Единственное, что было сделано основательно и надёжно — крепкие железные решётки на всех-всех окнах первых и подвальных этажей.

Из рассказов друзей, навещавших нас в Америке, мы уже знали, что воровство и грабежи стали явлением повальным. Слово «наехали» употреблялось теперь так же часто, как раньше слово «замели». У Ирмы Кудровой рэкетиры сильно избили дочь, отказавшуюся платить им. Одного частного предпринимателя — знакомого Валентина Певцова — бандиты похитили, увезли в лес и заставили копать себе могилу, в которой он будет зарыт, если родственники не заплатят выкуп. Мать Михаила Петрова хотела продать несколько картин из своей коллекции — «покупатели», позвонившие в дверь, убили её ударом молотка на пороге квартиры и получили картины бесплатно.

Я тоже подвергся попытке ограбления в первые же дни. Солнечным утром шёл по каналу Грибоедова, с ностальгическим умилением смотрел на наш бывший дом №9, который глядел немытыми окнами через канал на пункт обмена валюты.

«Вот хорошо, — подумал я. — Мне как раз пора обменять пару сотен долларов на рубли».

У входа в контору милиционер дружески беседовал с остролицым пареньком лет двадцати пяти, сидевшим на краю тротуара и попивавшим кока-колу из бутылки. Я читал, что в современных боевых самолётах есть прибор, мгновенно обнаруживающий луч радара, направленный на них. Именно такое чувство возникло у меня, когда я встретился взглядом с пареньком: меня засветили лучом и ведут. Вошёл в контору, обменял деньги, вышел на улицу. И снова напоролся на цепкий радарный взгляд. С недобрым чувством пошёл дальше по каналу в сторону Невского.

Через двадцать шагов оглянулся.

Так и есть — остролицый шёл за мной. Уже в сопровождении напарника.

Что было делать?

Я не придумал ничего умнее, как повернуться и пойти им навстречу, глядя прямо в глаза.

Они делали вид, что мирно беседуют между собой, разминулись, не взглянув на меня.

Так — что дальше?

Я свернул на пешеходный мостик через канал. Дошёл до конца, оглянулся.

Они шли за мной теперь уже втроём — к ним добавилась ещё девица. «Всё отработано, как в кино про профессиональных воров, — подумал я. — Девица “натыкается” на намеченную жертву, может быть, даже падает, ты бросаешься её поднимать, один член шайки, “помогая тебе”, вытаскивает бумажник, другой, проходя мимо, перехватывает добычу, исчезает в толпе. Даже если ты сразу заметишь кражу и завопишь, даже если рядом окажется милиционер, перед ним будут двое “невинных” — “Нате, обыскивайте!”».

Я снова повернулся и пошёл им навстречу второй раз — обратно через мостик.

«Задумали щипануть приезжего? Давайте прямо здесь, посреди толпы!»

Они опять сделали вид, что не смотрят на меня, прошли мимо.

С колотящимся сердцем я дошёл до площади Искусств, оглянулся.

Никого.

«Вот так, — сказал я себе. — Здравствуй, родной город, по которому я когда-то не боялся бродить ночами. Город, освобождённый от коммунистов. Теперь здесь тоже каждому позволена погоня за счастьем. Даже если это счастье — облегчить карман ближнего. А интересно, какой процент с их бизнеса получает милиционер, дежурящий у обменного пункта?»

В остальном пребывание в Ленинграде было приятным, часто даже радостным. Побывали в гостях у Богачковых, Вершиков, Гординых, Кушнеров, Петровых, Поповых, Романковых, Шварцманов, на юбилее Битова. Гуляли по набережным и площадям, по аллеям Таврического сада, слышали живую русскую речь, текущую над уличной толпой, — всё казалось одновременно и родным, и чуточку незнакомым, иностранным.

Такое же двойственное ощущение осталось от посещения Публичной библиотеки, в залах которой я провёл в своё время тысячи часов. Так совпало, что как раз в те дни в вестибюле второго этажа была устроена выставка книг зарубежных русских издательств. Приятно было увидеть под стеклом витрин и издания «Эрмитажа», которые я посылал библиотеке в подарок. В отделе рукописей меня приветливо встретил Валерий Сажин, предложивший в 1978 году мне и Довлатову спрятать здесь те материалы, которые мы не могли увезти с собой. Он помог отыскать копии моих писем в защиту Бродского, посланные в 1963-м в газеты, снял ксероксы с них.

В завершение у меня состоялась встреча с чиновниками, ведавшими комплектованием, то есть закупкой книг для библиотеки. И тут на меня вдруг пахнуло мертвящей атмосферой типичного советского учреждения: каменные улыбки с торчащим золотым зубом, замедленная осторожная речь, уклончивые ответы на простейшие вопросы, подозрительные взгляды. Я понимал, что, при тогдашнем состоянии экономики, денег на покупку наших книг у библиотеки не будет ещё долго. Но меня интересовало, нельзя ли наладить обмен: наши издания — за библиографические справочники Публички, которые я мог бы продавать в Америке, включив их в каталоге в раздел «Книги других издательств»? О чём-то договориться удалось, впоследствии мы получали пакеты со справочниками, но спроса на них не было, и я вернулся к прежней практике — время от времени посылать книги в подарок.

В Москве Найманы устроили нам жильё неподалёку от себя, в доме, где жила Галина сестра. Начались вечерние посиделки со старыми друзьями, заводились новые знакомства, в том числе и с друзьями и сверстниками Наташи. Несколько визитов в издательство «Терра» завершились подписанием договора на издание романа «Не мир, но меч» в серии «Тайны истории». Роман действительно был опубликован полтора года спустя под названием «Пелагий Британец», но лишь после долгой и мучительной переписки, пересылки взад-вперёд гранок, телефонных звонков в пустоту. О выходе книги из печати я узнал лишь полгода спустя (возможно, издатели хотели оттянуть выплату гонорара) и потом столько же ждал присылки положенных мне авторских экземпляров.

При всех разительных переменах в постсоветской России одна российская черта осталась неизменной: презрение к диктату будильника. В новой российской конституции была бы уместна статья: «Считать священным правом каждого гражданина не заканчивать заказанную работу в срок, не приходить вовремя к месту встречи, не отвечать на письма, не откликаться на телефонные звонки, не выполнять обещаний, держать часами посетителей у дверей своего кабинета».

Журналистка, приятельница Гординых, умоляет меня об интервью для газеты. С трудом вырезаю для неё два часа, раздвинув другие запланированные встречи. Она не появляется и даже не находит нужным позвонить и извиниться.

Журнал «Новый мир» напечатает две мои большие статьи: про то, как Солженицын читал Бродского (№5, 2000 г.), и про то, как Найман беседовал с Исаей Берлином (№4, 2000 г.). Заведующая отделом критики Ирина Роднянская не известит меня ни о том, что статьи приняты, ни о том, что они опубликованы, вообще не удостоит ни запиской, ни телефонным звонком.

Знаменитая специалистка по Булгакову, Мариэтта Чудакова, делает доклад на конференции в Америке. Через двадцать минут председательствующий говорит, что отпущенное ей время истекло, необходимо дать выступить другим участникам панели. Чудакова смотрит на него с презрительной усмешкой:

— Не хотите ли вы сказать, что не станете слушать вторую половину моего доклада?

Наталья Виардо, устраивавшая музыкальные вечера в своём доме в Нью-Джерси, пригласила выступить перед её слушателями Татьяну Толстую. Собралось человек сто, заплатили, кажется, по сорок долларов за билет. Толстая опоздала на полтора часа и тоже не нашла нужным извиниться.

В «Звезде» милая редакторша просит меня уделить ей время — у неё есть несколько замечаний-вопросов по гранкам романа «Зрелища», готовящегося к публикации в седьмом номере (1997).

— Завтра первая половина дня у меня свободна, — говорю я. — Когда мне придти? В девять? В десять?

— Ой, что вы! У нас в редакции никто раньше двенадцати не приходит.

Пока я плавал в веках минувших, дочь Лена успела развестись с первым мужем, полюбить второго, Гришу Эйдинова, такого же страстного служителя Мельпомены, как она сама, и вместе с ним, в феврале 1997 года, родить сына Андрюшу. Они поселились в маленьком пенсильванском городке, в трёх часах езды от нас, организовали небольшой театр. Поездки в гости к внуку и на новые спектакли, подготовленные «семейной труппой», стали нашим регулярным удовольствием.

Клио между тем не выпустила меня из своего царства, только перенесла из античности в век двадцатый.

Я уже говорил выше, что всякое исследование начинается с тревожащего сердце «почему?».

Три загадки XX века, три больших почему? влекли меня уже со времён работы над «Метаполитикой». Мысль возвращалась к ним снова и снова с таким же упорством, с каким белка возвращается к птичьим кормушкам, подвешенным на гладком шесте, и ищет способа допрыгнуть до них, вскарабкаться на шест или на ветку соседнего дерева и уже оттуда совершить победный скачок.

Первая загадка: почему во всех демократических странах произошло разделение на две основные политические партии? И почему люди так упрямо отстаивают свои политические взгляды и отказываются менять их даже под напором, казалось бы, неопровержимых аргументов и фактов?

Пока нет настоящей бури, мы только спорим — но спорим порой очень ожесточенно. И люди, не разделяющие наших политических убеждений, кажутся нам опасными недоумками.

«Каким идиотом надо быть, чтобы голосовать за Картера, Киннока, Дукакиса, Рабина, Клинтона, Гайдара, Обаму!» — восклицают одни.

«Только одураченные болваны могут голосовать за Рейгана, Тэтчер, Буша, Бегина, Доула, Черномырдина, Путина, Нетаньяху!» — возражают другие.

Пока наш политический оппонент предстаёт перед нами лишь в виде безликих цифр избирательной статистики, нам легко объяснить его взгляды глупостью, бездушием, невежеством, корыстолюбием, коварством, продажностью, пассивностью. Хуже — когда мы обнаруживаем его в кругу близких друзей, родственников, сослуживцев. Мы смотрим на такого и впадаем в тоскливую растерянность. «Нет, не глуп, нет, знает историю и политику не хуже меня, нет, честен, нет, отзывчив, нет, энергичен и деятелен. В чём же дело? Почему все мои лучшие аргументы, все ярчайшие примеры, все логические построения не в силах пробить его упорства?»

Что действительно поражает — это устойчивость политических убеждений. Казалось бы, поток газетных новостей обрушивает на сознание каждого человека десятки и сотни событий, которые должны были бы в корне переворачивать наши представления, приводить к полной перемене взглядов — настолько порой они неожиданны и непредсказуемы. Но нет — каждый уверенно и спокойно сортирует их в отведенные ячейки, находит приемлемые истолкования, прицепляет друг к другу причинно-следственными крючками. Дайте одну и ту же кучу досок людям разного ремесла — и плотник выстроит вам из них сарай, столяр — буфет, а лодочник — шлюпку. Так и мы обращаемся с историческими фактами: строим из них привычную нам политическую интерпретацию.

Победа в политической борьбе в США, Англии, Израиле часто даётся ничтожным перевесом голосов. Как это может случиться? Откуда вырастает столь устойчивая система наших политических убеждений? Если ни логика, ни красноречие ораторов, ни язык фактов не могут поколебать её, не значит ли это, что корни её уходят куда-то очень глубоко?

Вторая загадка: Почему демократический способ правления, опробованный многими странами и принёсший им процветание, не смог укорениться ни в одной из стран, освободившихся от колониальной зависимости? Удержалась демократия, кажется, в одной только Индии. Да и там за шестьдесят лет её существования не удалось покончить с кастовым неравенством, а межнациональные и религиозные раздоры унесли уже миллионы жизней. Все же остальные государства через год, два, три оказывались под властью единоличной диктатуры или военной хунты.

Почти все новые страны провозгласили своей целью построение социализма. Бен Белла в Алжире, Насер в Египте, Асад в Сирии, Саддам Хусейн в Ираке, Секу Туре в Гвинее, Кваме Нкрума в Гане, Сукарно в Индонезии, Бургиба в Тунисе — все приступили к национализации предприятий, к жёсткому регулированию рыночных отношений, к той или иной форме коллективизации сельского хозяйства. Запрет на финансовую деятельность сохраняется почти во всех мусульманских странах, взимание процента по-прежнему объявляется смертным грехом.

Третья загадка: Какие силы движут массовым террором, в котором государственная машина обрушивается всей своей силой на миллионы лояльных, полезных, беззащитных подданных?

Случаи массового террора в далёком прошлом имели хотя бы видимость объяснения: Иван Грозный казнил «изменников-бояр», инквизиция уничтожала ведьм и еретиков, Людовик XIV Бурбон — гугенотов. Когда в нашем веке в Турции убивали армян, а в Германии уничтожали евреев, круг жертв был очерчен хотя бы расовой или религиозной принадлежностью. Когда же мы смотрим на коммунистический террор в России, Китае, Вьетнаме, Камбодже, нас ошеломляют не только масштабы, но и полная иррациональность происходившего.

Во всех этих странах террор случался примерно двадцать лет спустя после крушения старого режима, охранявшего ту или иную систему неравенства социального. То есть в то время, когда «класс угнетателей» был уже полностью уничтожен и изгнан. Жертвами террора становились люди, росшие при новом режиме, не владевшие никакой собственностью, ни словом ни делом не выступавшие против новой власти. Все существующие на сегодня объяснения массового террора в двадцатом веке представляются неадекватно мелкими, несовместимыми с громадностью и беспощадностью этих катастроф.

Из века в век главным источником вражды и зла провозглашалось неравенство — сословное, расовое, имущественное. И что же? Именно в странах, где все эти виды неравенства были уничтожены, где даже был отменён институт собственности, кровавый разгул вражды пронёсся, как средневековая чума. Нашествия безжалостного врага не уносили столько жизней, сколько унесло правление коммунистов, объявивших себя борцами с неравенством.

Последняя загадка томила не только абстрактную любознательность. Мне важно было понять, как и из-за чего погибли мой отец и его старший брат, генерал Карин, заместитель начальника разведки Красной армии, репрессированные в 1937 году.

Описанные здесь загадки относились к макромиру политики и истории. Но одновременно не давала покоя и загадка из микромира человеческих отношений, которые мы наблюдали — и от которых страдали — в подсоветской жизни: откуда текла на нас эта иррациональная злоба вахтёров, проводников, гардеробщиков, официантов, дворников, банщиков, продавцов, таксистов, соседей по коммунальной квартире? Оказавшись на Западе, мы с облегчением обнаружили, что эта злоба не является всеобщим и обязательным условием совместного существования людей на Земле. В чём же дело? Откуда она бралась в таких количествах в Советской России?

Чуть ли не два десятилетия мысль колотилась об эти загадки, пока не обнаружила, что все они начинают проясняться, если приблизиться к ним с одним и тем же кодом расшифровки, одним и тем же ключиком. Ключик этот всем известен, лежит на виду, но окружён стыдливым умолчанием, как в веке девятнадцатом стыдливой тайной были окружены вопросы пола. Называется этот дешифрирующий ключ: врождённое неравенство людей.

Результаты моих многолетних поисков отлились в книгу «Стыдная тайна неравенства». В ней люди, родившиеся с повышенным зарядом жизненной энергии, с «пятью талантами» из притчи Христа, обозначены термином высоковольтные. Люди, родившиеся с одним-двумя талантами, — термином низковольтные. И вся социальная история человечества — древняя и новая — рассматривается как история противоборства между людьми с разными уровнями заложенной в них энергии. В сфере социально-политической эта борьба реализовалась бунтами, революциями и контрреволюциями; в сфере идейно-интеллектуальной — бесконечными спорами между теми, кто защищал высоковольтных от вечно тлеющей ненависти низковольтных, пытался дать им возможность пустить свои таланты в обогащение жизни (их я назвал состязателями), и теми, кто видел в неравенстве — врождённом и социальном — только источник зла и страданий {уравнители).

В истории политико-философской мысли состязательный склад мышления помечен именами Аристотеля, Макиавелли, Фрэнсиса Бэкона, Гоббса, Монтескье, Адама Смита, Алексиса Токвиля, Джона Стюарта Милля, Фридриха Хайека, Томаса Соуэлла. Уравнительный взгляд наиболее ярко отразился в трудах Платона, Томаса Мора, Кампанеллы, Руссо, Прудона, Маркса, Бертрана Рассела, Кеннета Гэлбрейта, Фрэнсиса Фукуямы. Российская ветвь философии также продемонстрирует нам полярную разницу убеждений Державина и Радищева, Чаадаева и Белинского, Достоевского и Чернышевского, Леонтьева и Соловьёва, Ключевского и Кропоткина, Бердяева и Плеханова. Фельдмаршал армии уравнителей, Лев Толстой, в 1907 году обменялся письмами с фельдмаршалом армии состязателей, Петром Столыпиным, и эту переписку можно считать последней попыткой мирных переговоров в России между двумя лагерями, перед тем как вечная вражда выплеснулась из умозрительной сферы на поля сражений Гражданской войны 1918—1921 годов.

Глубинное расхождение взглядов состязателей и уравнителей таится в разнице их представлений о природе человека.

«Неравенство материальное, так же как неравенство интеллектуальное, причиняет людям огромные страдания и не имеет никакого морального оправдания, ибо люди по природе равны, — считают уравнители. — Если один имеет больше или знает больше, значит нужно помочь другому обрести такие же материальные блага и такие же знания. Нужно заставить богатых и образованных делиться со всеми своими богатствами и знаниями». «Люди не равны по своим способностям, талантам и энергии, — утверждают состязатели. — Уравнять их можно только насильственно, ценой отнятия свободы и с катастрофическими последствиями для общества, которое лишится плодов деятельности наиболее активных своих членов».

«Человек по своей природе добр и полон любви к ближнему, — считают уравнители. — Если он совершает жестокие поступки, если нападает на других, значит он был чем-то доведен до отчаяния. Нужно устранять социальные причины отчаяния, а не увеличивать число тюрем и полицейских. Нужно устранять международные конфликты путем переговоров, а не путем наращивания вооружений». «Агрессивность является врожденным свойством человеческой натуры и может прорваться сквозь любые наслоения цивилизованности, — утверждают состязатели. — До тех пор пока существует государство, оно будет состоять из управляющих и управляемых, в нём будет существовать социальное неравенство, которое наверняка будет приводить кого-то в бешенство. Власть обязана вооруженной силой защищать подданных от индивидуальных вспышек агрессивности, то есть от преступников, и от массовых, то есть от бунтов и от нападений внешнего врага».

В 2011 году были опубликованы результаты исследования мозга людей с различными политическими взглядами, проведённые в Лондоне над девятью десятками молодых англичан. Оказалось, что мозг либерала (уравнителя) отличается от мозга консерватора (состязателя) по своей структуре, по размещению серого вещества в разных секторах черепной коробки. Исследователи, возглавленные профессором Рота Канаи, пришли к выводу, что структура мозга либерала помогает ему легче справляться с ситуациями конфликта и неопределённости, в то время как консерватор острее реагирует на каждую угрозу.

Интеллектуальное возвышение над средним уровнем обычно воспринимается нами как знак принадлежности к высоковольтному меньшинству. Однако при всей остроте своего ума, при всей вооружённости знаниями, высоковольтный человек не в силах понять страстей, которыми часто обуреваем низковольтаый. Зловещая исключительность таких высоковольтаых, как Дантон, Сталин, Гитлер, Мао Цзэдун, Пол Пот, заключается в том, что, пройдя в юности школу унижений, они поняли эти страста и сумели возглавить низковольтаое большинство для завоевания абсолютной власти.

Именно в этом мне видится разгадка Больших чисток в России, Культурной революции в Китае, уничтожения горожан в Камбодже и прочих эпидемий иррационального террора в XX веке.

Возьмём того же Сталина.

В школе унижений он прошёл все классы, все ступени. Сын пьяницы-сапожника, избивавшего его по любому поводу. Беднейший ученик в церковной школе. Недоучившийся семинарист. Несостоявшийся поэт. Революционер, которого используют для уголовных дел. Среди блистательных ораторов и борзописцев — косноязычный нацмен, не владеющий по-настоящему ни одним языком. Бездарный военачальник среди прославленных красных полководцев Гражданской войны.

Как он должен был ненавидеть других высоковольтных, продемонстрировавших более высокую одарённость!

С какой затаённой метательной страстью шаг за шагом продвигался к моменту торжества над ними. И как он был понятен и близок в этой главной страста тёмной массе рядовых большевиков!

Дочь Сталина, Светлана Аллилуева, в своих мемуарах рассказывает, как ей довелось подслушать застольный разговор отца с соратниками о том, что доставляет человеку самое большое счастье. «Самое большое счастье, — сказал разомлевший от вина Сталин, — это хорошо отомстить — и пойти спать».

Конечно, Сталина никак не устраивала ситуация, в которой таланту воздавалось бы должное. На что он мог тогда надеяться? Недоучка, с тёмным прошлым, раскритикованный самим Лениным, не имеющий никаких особых заслуг перед партией?

Но в одной сфере он был гениален. И знал это.

Он был гением посредственности.

Чувства, которые низковольтный испытывает к высоковольтному, бушевали в нём с такой силой, что тысячи и миллионы низковольтных инстинктом, нутром опознавали в нём своего природного вождя. И шаг за шагом проталкивали его к вершине власти. Власти над партией — а значит и над всей страной.

И он не обманул их надежд. Он возглавил армию низковольтных и повёл их на самоубийственное, иррациональное, мстительное уничтожение высоковольтного меньшинства.

Во всех главных кампаниях, проводившихся Сталиным за время его двадцатипятилетнего правления, мы видим его безжалостно преследующим лучших: лучших крестьян, лучших инженеров, лучших учёных, лучших командиров, лучших композиторов, лучших писателей и даже — самоубийственно! — лучших врачей.

В подвалы Лубянки и котлованы ГУЛАГа хлынул поток инженеров, профессоров, писателей, учителей, врачей, офицеров, прорабов, завмагов, а также профессиональных партийцев, имевших какой-то опыт и знания ещё с дореволюционных времён. То есть мы ясно видим, что удар был направлен не в диком ослеплении, а по точному прицелу: на хозяев знаний и хозяев вещей.

Патологичной бьша ненависть Сталина к офицерству. Накануне войны с Гитлером он уничтожил сорок три тысячи своих офицеров и пятнадцать тысяч пленных польских, которые очень пригодились бы ему, когда он — спохватившись — начал формировать польский корпус.

Ещё один важный и часто опускаемый элемент террора против высоковольтных: пытки перед казнью. И в России, и в Китае, и в Камбодже, и на Кубе низковольтным мало было просто расстрелять — им нужно было сначала раздавить волю более высокого порядка, упиться её унижением, превратить человека в воющее и окровавленное животное. Известно, что сталинские приспешники ставили обречённого на колени и мочились ему в лицо.

Катастрофу революции многие интерпретировали как расплату за социальное неравенство.

Катастрофу Большого террора следует интерпретировать как расплату за неравенство врождённое.

— За что?! Мы служили своей стране верой и правдой! Приносили огромную пользу! Мы ни в чём, ни в чём не виноваты! Убивая нас, вы сами себе наносите страшный вред и ущерб! — кричали изумлённые жертвы террора.

«Для нас нет худшего вреда и ущерба, чем терпеть вас — догадливых, прытких, быстроумных, рядом с собой, а особенно — над собой», — могли бы ответить низковольтные, если бы обладали даром красноречия и аналитического мышления.

Первый тираж книги «Стыдная тайна неравенства» разошёлся довольно быстро, через два года пришлось допечатать второй. Известный публицист, Игорь Весел ер, сумел собрать среди читателей средства, которые пошли на оплату английского издания[76]. В России книга была перепечатана в 2006 году и тоже получила тёплый приём[77].

Кто-то мечтает посетить Париж, кто-то рвётся хоть раз в жизни припасть к Стене плача в Иерусалиме, кого-то манят снежные просторы Аляски. А я долгие годы был одержим желанием совершить путешествие по царству Клио в Псковскую республику XV века.

Опять манила загадка — и не одна.

Откуда брались богатства торгового города, не имевшего выхода к морю?

Что давало ему силы отбивать нападения литовцев, поляков, ливонцев, немцев, шведов?

Каким чудесным вдохновением были созданы псковские храмы, крепости, церкви, иконы?

Что позволяло псковским крестьянам выращивать на этой скудной земле столько зерна, что его хватало и для своих, и на продажу, и для приблудных голодных?

После отправки в печать «Стыдной тайны неравенства» я сказал себе: «Хватит откладывать — пора».

Конечно, первый этап путешествия пролёг по книжным страницам. В библиотеки Колумбийского и Орегонского университетов я входил, как охотник входит в бескрайний лес, кишащий разнообразной дичью. Домашние собрания друзей тоже сделались объектом постоянных налётов. Симур Беккер и Алла Зейде сделали мне бесценный подарок — восьмитомник Ключевского. Новые англоязычные исследования разыскивались по Интернету, и кредитная карточка выполняла роль охотничьего сокола, приносящего в клюве нужный том прямо на письменный стол. Однако опыт прогулок по Римскому форуму и улицам Остии научил меня: ничто не может заменить прикосновения к старинным камням, статуям, решёткам, ступеням, колоннам. Да и с российскими друзьями тянуло повидаться. Хотя в 1990-е нас в Энгелвуде посетили — вдобавок к упоминавшимся выше — Валерий Попов, Лев Аннинский, Станислав Джимбинов и многие другие, нам всё было мало. И в августе 2001 года мы с Мариной снова отправились в Россию.

В Пскове я бывал несколько раз до эмиграции. Но писать о Псковской республике, не касаясь её могучего соседа, Господина Великого Новгорода, было невозможно. И, оказавшись в Петербурге, я первым делом купил билет на автобусную экскурсию, отправлявшуюся на берега озера Ильмень. Новгородский храм, перед которым собиралось вече, крепостные стены и уложенные под ними огромные каменные ядра, мост через Волхов, на котором происходили побоища враждующих партий, — всё западало в копилку памяти, ложилось на плёнку фотоаппарата. В обширном открытом музее деревянного зодчества я снялся на фоне большого деревянного дома, обозначенного в каталоге как «Изба Ефимова». Альбомы и календари с цветными иллюстрациями, исторические справочники, карты, своды древних летописей закупались в таких количествах, что угроза приобретения дополнительного чемодана надвигалась неумолимо.

Задуманный роман должен был кончаться судьбоносным для истории России событием: в конце XV века сначала Новгород, а потом и Псков покорились Московскому княжеству. Это было самое огромное почему?. Каким образом Иван Третий, плативший дань татарам вплоть до 1480 года, набрал такую силу, что смог подчинить своей власти две богатые и славные республики, успешно отбивавшиеся от врагов в течение трёх веков? Приехав в Москву, я искал ответа на этот вопрос, бродя по Красной площади вокруг собора Василия Блаженного, входя в ворота Кремля, вглядываясь во фрески на стенах Успенского собора, в окна Грановитой палаты. И, конечно, надеялся приблизиться к разгадке, расспрашивая историков Московского университета — специалистов по средневековой России.

Превосходную книгу Николая Борисова «Иван Третий»[78] я успел купить и проштудировать ещё в Америке. Заранее написал автору письмо, прося о встрече в Москве. На разговор в Университете явился с подробным списком вопросов и получил ответы почти на все. Расставаясь, мы надписали друг другу книги: я — «Кеннеди, Освальд, Кастро, Хрущёв», он — только что вышедшую в той же серии ЖЗЛ биографию святого Сергия Радонежского.

Другая важная встреча с московскими историками произошла благодаря помощи Кушнера. Ещё в Петербурге, узнав о моих плаваниях в новгородском пятнадцатом веке, он сказал, что среди его поклонниц есть известный историк этой эпохи, Елена Александровна Рыбина. Тут же позвонил ей, и она любезно пригласила заезжего американца нанести ей визит в Москве. Что я и сделал.

Оказалось, что мне повезло вдвойне. К тому времени Рыбина вышла замуж за знаменитого исследователя Древней Руси Валентина Лаврентьевича Янина. Многие годы они вместе занимались раскопками в Новгороде и публиковали результаты в журналах и книгах. Наиболее интересными находками были хорошо сохранившиеся полоски берёзовой коры, на которых новгородцы писали деловые и личные записки друг другу, так называемые берестяные грамоты. Во вступлении к книге Янина «Я послал тебе бересту» говорится: «Чем больше будут раскопки, тем больше они дадут драгоценных свитков берёзовой коры, которые станут такими же источниками для истории Новгорода Великого, какими для истории эллинистического и римского Египта являются папирусы»[79].

Я покинул дом гостеприимных хозяев нагруженный подаренными книгами и впоследствии засыпал их вопросами уже из Америки:

«В перечне находок довольно редко упоминается оружие. Почему? Потому что не всякому новгородцу разрешалось иметь дома оружие?

Насколько широко применялись судебные поединки?

Есть ли какие-нибудь упоминания многожёнства среди язычников?

Существовали ли ганзейские конторы в каких-нибудь прибрежных городах Ливонии и Литвы?»

Но в день встречи мы больше говорили о судьбах сегодняшней России, о том, что ждёт её впереди. Елена Александровна хлопотала с ужином, ушла в столовую накрывать на стол. Вдруг оттуда раздался её взволнованный голос:

— Игорь Маркович, идите скорее! Новости из Нью-Йорка. Там произошло что-то ужасное!

Я поспешил на её зов и увидел на экране телевизора дымящиеся башни Всемирного торгового центра. Внизу мерцала дата: 11 сентября 2001. Клио закрывала том под названием «Век двадцатый» и открывала «Век двадцать первый».

Дни, проведённые с Наташей в Москве летом 1997 года, оставили такой светлый след в душе у всех троих, что решено было — или как-то сложилось само собой — проводить каждый отпуск вместе в каком-нибудь из городов Старого Света. К тому времени штаб-квартира радиостанции «Свобода» была переведена из Мюнхена в Прагу. Встретиться со своим работодателями, обсудить характер радиопередач, нацеленных на освободившуюся от коммунистов Россию, — это ли не повод для деловой поездки радиожурналистки Марины Ефимовой? Да и издатель Ефимов намеревался повидать в Праге авторов «Эрмитажа» — прежних и будущих. Нет, даже самый вредный и въедливый контролёр налогового управления не смог бы поставить под сомнение наше право списать все расходы на поездку как деловые.

Принимали нас старые друзья — и принимали необычайно радушно. Владимир Морозов встретил в аэропорту и привёз в бесплатную квартиру, принадлежавшую радиостанции и использовавшуюся для приезжавших гостей. Начальник русской редакции, Юрий Гендлер, повёз показывать Собор Святого Витта, гулял с нами в Ботаническом саду, водил в свою любимую пивную. Домашними обедами угощали Пётр Вайль и Иван Толстой. Последний в те годы затеял собирать эмигрантские издания, хотел получать каждую новую книгу, выпускаемую «Эрмитажем». Он также устроил большое радиоинтервью со мной, которое транслировалось на Россию и было тут же оплачено.

С Игорем Померанцевым мы были знакомы по переписке, посылали друг другу книги. Теперь довелось встретиться. Если бы в литературе была учреждена премия «За небанальность», у Померанцева были бы все шансы получить её одним из первых. Откроешь наугад любой сборник его рассказов — и сразу наткнёшься на какую-нибудь строчку — фразу, — которая врежется в память надолго. «Маленькая страна, усыпанная апельсинами, как ребёнок корью». «Буханка хлеба в рытвинах, рубцах, шрамах». «Когда я прохожу сквозь галереи и арки Сен-Себастьяна, стены за мной смыкаются, чтобы сберечь мои следы».

Всё, что жизнь может предложить человеку, — пейзажи, женщин, стихи, вина (последовательность варьируется), — Померанцев с упоением подвергал дегустации. Особенно вина. Повёл нас в ресторан и заставил попробовать пять или шесть сортов. Добродушно простил нам неспособность оценить оттенки вкусовой палитры. Впоследствии написал и опубликовал книгу для невежд вроде нас: «Красное сухое».

Вина мы не смогли оценить, но зато оценили талант Померанцева — дегустатора поэзии. В Пушкине, с его поклонением фалерну, бордо, клико, лафиту, он нашёл единоверца. У Кушнера тонко отметил доминирование вопросительного знака в поэтике и закончил эссе очередной превосходной метафорой: «Поэзия подсвечивает язык». В Бродском ему оказался больше всего по душе «оскал одиночки». «Значит, одиночки не так уж одиноки. Значит, не ты один бормочешь: “Каждый за себя; избегать контактов; никто никому не может помочь”».

В 1974 году я побывал в Праге «незаконно», сбежав от писательской делегации, посланной в Словакию на конгресс писателей-антифашистов. В этот раз времени было достаточно, чтобы отдать дань всем памятным местам. Мы погуляли по Карлову мосту под взглядом каменного рыцаря, воспетого Цветаевой. Проплыли на туристском кораблике по Влтаве. В великолепной Пражской опере слушали «Пиковую даму», поставленную Вениамином Смеховым в незабываемых декорациях и костюмах. Сфотографировались у церковной стены, испещрённой следами пуль, — здесь летом 1942 года приняли последний бой два чешских парашютиста, убившие гитлеровского наместника Гейдриха.

Добрались и до мемориального кладбища в Вышеграде. Гуляя по тропинкам между могилами, читая надписи на памятниках, я поражался количеству знакомых имён. Композиторы Сметана и Дворжак, поэты Неруда и Незвал, писатели Карел Чапек, Вожена Немцова, Мария Пуйманова — все они были частью нашей жизни с юности. Может быть, прав был закоренелый космополит — даже лагерь не исправил! — Илья Захарович Серман, воскликнувший однажды: «Да какие мы эмигранты? Наше отечество — мировая культура. А значит, мы всюду дома!»

После Праги мы подумывали о том, чтобы совершить вместе плавание по Дунаю. Как славно было бы навестить в Вене семейство Маркштейнов, в Братиславе — переводчицу Соню Чехову, в Будапеште — институтского друга Ваню Поллака, в Белграде — Михайло Михайлова и актрису Раду Джуричич, с которой я познакомился ещё во время поездки в Югославию в 1966-м.

Но в марте произошли трагические события, заставившие нас отказаться от этих планов. Организация НАТО начала «гуманитарные бомбёжки» Югославии...

Пока гуманисты с ракетами не добрались до гнезда сионистов, нужно посетить Землю обетованную, решили мы. И полетели в Иерусалим. Приют нам дала семья школьного товарища Яни Финкеля: жена Лина — врач, сам он — владелец книжного магазина. Встретились и с другими друзьями российской молодости. Одноклассник Костя Бравый к тому времени возглавлял центр по разработкам искусственного интеллекта. Тамара Рудницкая с мужем создали и вели кукольный театр. Их дом был заполнен куклами в человеческий рост, я сфотографировался в обнимку с жаркой поролоновой Кармен. Ефрем Баух показывал свои новые книги, кинодокументалист Пётр Мостовой — свои новые фильмы, в том числе «Чёрный террор», в котором мне — среди прочих участников — было отведено двадцать минут для рассказа об убийстве президента Кеннеди. Конечно, побывали и у Серманов, продолжили наш вечный разговор с того места, на котором он оборвался за год до этого в Катскильских горах.

После многих лет общения по книгам, статьям и переписке мне удалось встретиться с Дорой Моисеевной Штурман. Перед отъездом я послал ей только что опубликованную «Стыдную тайну неравенства». Встретив меня, она сказала:

— Игорь, я прочла «Тайну» и написала длинный отзыв на неё. Вы прочтёте его дома, и мы продолжим обсуждение в переписке. А сегодняшний день давайте проведём в разговорах — когда ещё нам доведётся поговорить с глазу на глаз.

Так мы и сделали: говорили до позднего вечера и с каждым часом всё больше нравились друг другу. Отзыв её я читал, уже пролетая над Атлантическим океаном. Он начинался и кончался лестными словами в мой адрес, признанием того, что поставленные в книге «вопросы занимают человечество испокон веков». Полемическая часть состояла главным образом из призывов уточнить те или иные формулировки и положения. С чем она была совсем не согласна — с тем, что главный удар Большого террора был обрушен на высоковольтных, и в опровержение привела интересный документ: один из её коллег раскопал в архивах Ленинградского КГБ и опубликовал список людей с фамилией Иванов, расстрелянных в августе-сентябре 1937 года в Ленинграде. В этом списке из семидесяти двух человек были люди самых разных профессий, в основном имевшие низкий социальный статус, что представлялось Доре Штурман опровержением моего тезиса.

«Нет среди этих Ивановых ни маршалов, ни командармов, ни наркомов и их заместителей, ни даже завалящего какого-нибудь начальника главка или директора завода. Все сплошь колхозники, крестьяне-единоличники Да сборщики утиля», — писала она.

Я внимательно вчитался в список и обнаружил в нём много интересных особенностей. Всё же из 72 семеро занимали те или иные руководящие посты. 11 крестъян-единоличников — это те же кулаки, то есть явно высоковольтные. Далее следует 13 человек без определённых занятий и 14 чернорабочих — это наверняка так называемые лишенцы, то есть люди, лишённые избирательных прав за своё неправильное «эксплуататорское» происхождение, которым если и удавалось получить работу, то только на самых нижних ступенях. Итого 7+11 + 13+14 = 45 человек, то есть 62% имели явные приметы высоковольтности. Но самое поразительное: в списке нет ни одного токаря, сварщика, сталевара, калильщика, крановщика, сверловщика, фрезеровщика. То есть класс-гегемон был неприкасаем. По законам статистики случайность здесь исключается. Это ли не указание на то, что террор имел свой прицел? И другой момент: в стране бушевал террор против армии, но в списке нет ни одного военнослужащего. А если бы мы получили такой список, то сразу стало бы ясно, что уничтожали командный состав — не рядовых.

Познакомился я и с двумя авторами «Эрмитажа», жившими в Израиле: прозаиком Марком Зайчиком и поэтом Региной Дериевой. Семья Дериевых нашла приют в Международном культурном центре в получасе езды от Иерусалима. Мы договорились с Александром Дериевым встретиться неподалёку от арабского базара в центре города. Этот базар оказался совсем не похож на бурлящие базары Востока, показанные нам в десятках фильмов — от «Багдадского вора» до «Лоуренса Аравийского». На лотках не было видно ни цветов, ни свежих овощей, ни фруктов — одни орехи и сушеные абрикосы. Почему? Апрель, слишком рано? Не умеют выращивать в теплицах? Но ведь полки в иерусалимских супермаркетах заполнены многоцветными дарами земли, выращенными в Израиле?

Большинство торговцев восседает на ковриках или на низких табуретах, перед кучками разложенного перед ними скарба. Старая посуда, видавшие виды радиоприёмники, подгоревшие тостеры, стоптанные башмаки, потрёпанные книжки, ношеная одежда, кувшин с отбитым носиком. На лице продавца — равнодушие, высокомерие, скука. Он не унизится до ожидания покупателей. Он отстаивает своё место на земле, свою роль в жизни. Да, он купец, торговец, у него СВОЯ лавка в Иерусалиме. А о еде для детей как-нибудь позаботится жена.

Пройдя через базар, мы садимся в арабское маршрутное такси на восемь пассажиров. Александр говорит, что нам ехать полчаса, и я с тревогой спрашиваю, сколько же это будет стоить. Оказывается, пустяки — цена автобусного билета. В арабском мире всё обслуживание — в три-четыре раза дешевле. Но редкие израильтяне теперь решаются воспользоваться им. Свежа память первой интифады. Две экономики — богатая и нищая — существуют бок о бок, соприкасаясь многими точками, но не сливаясь.

На следующий день мы с Наташей совершили туристическую поездку на север: Назарет, Капернаум, Тиверия. Автобус катил по правому берегу Иордана. Один за другим проезжали палестинские городки, расположенные на так называемой оккупированной территории. В глаза бросалось множество недостроенных домов. Стены первого этажа закончены, зияют дверные и оконные проёмы, а наверху — заросли железной арматуры, уже поржавевшей в ожидании бетона. «Почему?» — спрашиваю у нашего гида. «Иногда израильская администрация запрещает строительство, потому что проект нарушал строительные коды, правила безопасности. Но чаще — не умеют рассчитать свои средства до конца. Получат ссуду на начало строительства, построят первый этаж, потом деньги кончаются, и коробка остаётся торчать. Такова воля Аллаха».

На другом берегу реки — тоже палестинцы, но иорданские. Зеленеют аккуратно засаженные поля, переливаются по склонам оливковые сады. И вдруг видим нечто неожиданное — по всему полю вырастают белые конусы бьющей в небо воды. Поливальные установки! В Израиле я их не видел, от них уже давно отказались, перешли на орошение при помощи проложенных под землёй перфорированных пластиковых шлангов. Каждая капля воды достигает корней растения или дерева. При традиционной же поливке половина влаги успевает испариться в горячем воздухе. Сколько же воды из принадлежащего обеим странам Иордана улетает паром над палестинскими полями?

В Назарете туристам были показаны священные для христианских паломников места: «Грот Благовещения», плотницкая мастерская Иосифа, источник Марии, развалины синагоги, в которой, по преданию, молился и учил Христос. Гуляя в развалинах Капернаума, мы увидели остатки старинного пресса для оливок, мельничные жернова, модели рыбацких лодок. Новая церковь возвышалась на том месте, где — предположительно — стоял дом апостола Петра, тот самый, где Христос излечил его тёщу. Но раз была тёща, значит была и жена? Значит, Пётр поступил по призыву Христа: оставил семью и пошёл за Ним?

Паломники, желающие принять крещение в Иордане, обычно приезжают в местечко Ярденим, расположенное в том месте, где река вытекает из Генисаретского (Тивериадского) озера. Мы попали туда как раз в тот момент, когда группа немолодых американцев, некрасиво облепленных мокрыми белыми рубахами, выходила из воды. Другие стояли у перил, бросали в воду куски хлеба, и усатые чёрные налимы поднимались к поверхности, чтобы с достоинством принять подношения.

Самым волнующим из всех показанных нам памятных мест было само озеро. Подлинность его была такой несомненной, такой изумрудно-мерцающей. Таким его видели две тысячи лет назад братья Пётр и Андрей и сыновья Зеведеевы, Иаков и Иоанн, когда забрасывали в него свои сети. Так же круглились на противоположном берегу Голанские высоты, с таким же бульканьем мелкий прибой лизал прибрежный песок, такие же ящерицы грелись на розоватых камнях. И в сети рыбаков попадалась та же самая рыба, которую нам подали под открытыми навесами кафе в Тиверии. В меню она была обозначена как «Рыба Святого Петра», но оказалась обыкновенной тилапией, столь успешно разводимой в сегодняшней Америке.

Две тысячи лет назад на этих берегах были впервые произнесены слова, которые продолжают находить отклик в миллиардах сердец. Но так и не найден ответ на вопрос, каким злым наваждением люди сумели так извратить проповедь Христа, что ею оправдывались пытки и костры, крестовые походы детей и уничтожение целых народов, Варфоломеевские ночи и сжигания раскольников в церквях. Да и в наш век цивилизации и прогресса, в тот самый день, когда мы гуляли по библейским местам, добрые христиане Клинтон и Блэр засыпали бомбами добрых христиан Белграда с твёрдой верой в то, что именно так можно научить людей доброму обращению друг с другом.

Как я и предчувствовал тогда, «гуманитарные бомбёжки» прочно вошли в практику международных отношений. Христианский президент Буш-младший применял их в Ираке и Афганистане, христианский премьер-министр Дэвид Кэмерон бомбит сегодня независимое государство Ливию, чтобы помочь «хорошим» мусульманам перерезать или изгнать всех «плохих», французский президент Саркози обрушил мощь своих истребителей на жителей Берега Слоновой Кости — о, только для того, чтобы они помирились между собой. А философ Фрэнсис Фукуяма продолжает при этом заверять нас, что кровавый период мировой истории закончен и весь мир вот-вот станет цветущим раем, с демократическими правительствами, неподкупными судьями, полными холодильниками и всеобщей медицинской страховкой.

Ни слова про Лувр!

Ни слова про Собор Парижской Богоматери!

Ни слова про Люксембургский сад!

Эйфелева башня, мосты через Сену, Пантеон, Елисейские поля — мы побывали всюду, но ничего нового сказать про это я не смогу. А значит и не стану. Разве что упомянуть: на набережной Сены я внезапно нанёс Марине контрольный поцелуй в губы.

Жить втроём в отеле, питаться в ресторанах — это было бы слишком разорительно для нас. Поэтому все наши зарубежные поездки начинались с поиска пристанища. В Париже роль благодетеля-квартирмейстера взяла на себя Вероника Константиновна Лосская — профессор Сорбонны, автор замечательной книги «Марина Цветаева в жизни», выпущенной «Эрмитажем» в 1989 году. Её приятельница, Генриэтта Кватре-Барбе, жила одна в большой двухэтажной квартире на улице Одеон и согласилась приютить семью писателя Ефимова из одной любви к русской литературе.

Мадам Кватре-Барбе не знала ни русского, ни английского, мы не знали французского, и тем не менее прожили в мире и согласии две недели. Марина даже ездила вместе с нею в Версаль. Фамилия Генриэтты в переводе на русский язык означала «четыре бороды» и принадлежала знатному роду, ведущему начало из Средних веков. Оказалось, что, в отличие от американских индейцев, щеголявших содранными скальпами врагов, французские крестоносцы вывешивали на поясе бороды убитых ими «мусульманских шевалье». Предок бывшего мужа Генриэтты щеголял четырьмя бородами — отсюда и прозвище, превращённое впоследствии в фамилию.

Троих бывших россиян мне хотелось повидать в Париже непременно.

Нашему знакомству и дружбе с МАРАМЗИНЫМ исполнилось в том году без малого сорок лет. Он жил с четвёртой женой — Викой — в небольшой квартирке, где они встретили нас с искренним радушием, а потом мы принимали их в квартире Кватре-Барбе. Ко времени нашего визита имя Марамзина почти не всплывало в печати. В прошлом осталось и издание журнала «Эхо», и успешная фирма технического перевода, которая долгие годы была главным источником дохода для него. В какой-то момент он вынужден был объявить себя банкротом и теперь жил как бы под финансовым надзором французских властей, обязан был испрашивать разрешение на каждую зарубежную поездку. Тем не менее не позволял жене поступить на работу, ибо верил, что Париж полон таких же опасных и ненасытных ловеласов-соблазнителей, каким он сам был в Ленинграде. Однажды в молодости он похвастался мне, что каждое утро — в отличие от Довлатова — просыпается в отличном настроении. Мне показалось, что этот счастливый дар в нём сохранился, несмотря на все тяготы эмигрантского неустройства.

Не исчез и литературный дар. Вскоре стали появляться в печати новые рассказы, и три года спустя вышел превосходный сборник под названием «Сын отечества». В нём сверкал тот же гротеск, снова в бурном танце сплетались слова, яркие и непредсказуемые, как персонажи на картинах Босха и Брейгеля.

Полное собрание сочинений Марамзина, если оно будет когда-нибудь издано, скорее всего, уместится в двух-трёх томах. Но в истории русской литературы место ему обеспечено. Он останется там как составитель первого — самиздатского — собрания сочинений Бродского, отсидевший за это семь месяцев во внутренней тюрьме Лениградского КГБ и потом высланный из страны. Марамзин также собрал — ещё в советские времена — исчерпывающую библиографию другого своего литературного кумира — Андрея Платонова. Совсем не мало для литератора, который занимался всем этим из чистой любви, не получая за свои труды ни рубля, ни франка, ни доллара.

Как и Михайло Михайлов, НАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ — ещё один пример абсолютно героической личности, ни обликом, ни поведением не соответствовавшей ореолу своей судьбы. Когда мы в Ленинграде занимались перепечаткой и распространением в самиздате её книги «Полдень» (о демонстрации семи смельчаков на Красной площади в августе 1968-го), стихи её только-только начали долетать на крылышках из папиросной — четвертый-пятый экземпляр — бумаги до любителей русской поэзии. Но вскоре я уже гонялся за ними, как энтомолог гоняется за редкими бабочками, просил у друзей-самиздатчиков всегда делать для меня лишнюю копию стихов Горбаневской, заучивал наизусть.

Очарование их было загадочным, всегда неожиданным, труднообъяснимым.

Познакомился я с Горбаневской на дне рождения Наймана, в 1972 году, когда она была только-только выпущена из психушки, куда её посадили на два года за участие в демонстрации на Красной площади. Потом встречались у Грибановых, у Наташи Червинской (художница, писательница, режиссёр мультфильмов). После моей поездки в Чехословакию в 1974 году я рассказал Горбаневской, как читал наизусть её стихи благодарным и помнящим её чехам. Оказавшись в эмиграции, гуляли полдня по Парижу, встречались в «Ардисе», на конференции в Милане. В 1993 году мне, наконец, удалось наскрести денег, чтобы выпустить в «Эрмитаже» сборник её стихов «Цвет вереска». На заднюю обложку была вынесена аннотация со словами: «...неброская, грустная зачарованность тайной повседневного бытия».

В конце 1990-х я послал Горбаневской сборник своих афоризмов-евфимизмов, в котором был такой: «Торговля произведениями искусства превратилась в самую азартную игру XX века. На картине, романе, песне, кинофильме можно сорвать такой выигрыш, какого не выкинет никакая рулетка. Ну а проигрыши? Они, как всегда, остаются на долю художника. Он ставит на кон свою жизнь и с удивлением проигрывает». Наташа в ответном письме прокомментировала многие евфимизмы, а на этот откликнулась всего двумя словами: «Без удивления».

И вот год 2000-й, семейство Ефимовых сидит в гостях у Горбаневской в Париже. Квартирка на первом этаже, район не очень благополучный, но окно — настежь. «Да, я когда засиживаюсь за машинкой допоздна, прохожие иногда заглядывают, просят закурить». Не боялась кагэбэшников, не боится и парижских клошаров. Совсем как Михайло Михайлов, не боится и медицинских угроз: не только курит, но и с гордостью угощает нас наваристым мясным супом, хотя кардиологи ей настрого запретили и то и другое. (Мы с Мариной трусливо отказываемся.)

В какой-то момент Горбаневская рассказала нам о своих препирательствах с французской иммиграционной службой по поводу поездки в Россию. Те говорят: «Примите французское гражданство и поезжайте на здоровье». — «Нет, я хочу сохранить статус беженца». — «Этот статус полагается только людям из стран, запрещающих своим гражданам свободный выезд. Россия перестала быть такой страной. Если вы поедете туда, по нашим законам мы не сможем впустить вас обратно». Спор буксовал уже не первый год.

Старший сын Горбаневской, Иосиф, жил с матерью, помог накрыть на стол. Это был тот самый Осик, который в возрасте одного года оказался восьмым участником демонстрации: в его коляске были спрятаны плакаты с лозунгами против вторжения в Чехословакию. Вскоре появился и младший, Ярослав — он подарил мне переведённую им на русский язык книгу Алена Безансона «Бедствие века».

И конечно, хозяйка читала новые стихи. Запомнилось восьмистишие на смерть Бродского:

В XX веке многие русские поэты бежали от советской власти. В Париже мы нанесли визит поэту, который сбежал от поэзии. Вот объяснение случившегося, данное самим МИХАИЛОМ ДЕЗА, математиком и мудрецом, в предисловии к единственной выпущенной им тогда книжечке — тоненькому сборнику разрозненных мыслей:

«В мои двадцать—двадцать два года, то есть 1959— 1962, у меня появился голос, но ещё не было души. Короче, я писал стихи и начал было жить этой второй жизнью в приручаемых словах. Но что-то во мне просилось из воды на сушу, в застекольный хруст необратимых процессов, в жабрыраздирающее пение и кисло-сладкое беззаконие “реальной жизни”, приютившее Рембо... Я запретил себе-ему записывать чувства, образы, etc. Возможно было лишь произнести, то есть только в несправедливом окружении собеседника, на милость его памяти и корысти, для защиты и соблазна. Так стали мои слова евреями слов, страхорождённые и без страха смертные... Так напрыгал я себе, как лягушка в молоке, маслице души. А ценою этому явилась моя неслучившаяся карьера малого московского поэта»[80].

Эту маленькую книжку в сорок восемь страниц, выпущенную в Париже супругами Синявскими, мне подарила Лиля Панн. Когда я начал читать её — с чем сравнить? Наверное, так: поднёс ко рту привычную стопку водки, опрокинул — и вдруг задохнулся от обжигающей струи чистого спирта.

«Люблю слова любовью чистой и запретной. Осязаю их, как поверхности веществ, неловкими пальцами. В молекулах слов мерцают, как на запылённой лампе, контуры иных предметов — совокупление контуров — точная наука шаманства. Пальцы трогают уголки губ и глаз. Не торгую словами, но не способен в одиночку есть блюдо из собственного мяса».

«Познание — учёные ползут друг за другом по запаху».

«Допустим, Бог решил всё объяснить людям — но было плохо со средствами связи. Он, скажем, сообщает по одной букве в тысячу лет... Пока мы просто беспокоимся между двумя буквами. Прошло шесть тысяч лет, а Бог начал с длинного слова».

«Психоанализ — отыскивать в себе самом трепещущее дитя, чтобы раздавить его раз и навсегда».

«Шоссе ночью. Жемчужные лампочки прокусывают воздух до жёлтой крови. Ночь зализывает укусы влажным языком. Как кошки, перебегают дорогу чёрные автомобили. Проходят облака, как усталые воины после тяжёлой победы».

Деза навестил нас в Америке в 1995 году, и мы проговорили далеко за полночь. Вскоре я послал ему какую-то из своих книг с дружеским, даже восторженным, посвящением. В ответном письме он написал: «Большое спасибо за такие тёплые (незаслуженные) строчки мне. Первый раз за многие годы я почувствовал начало стыда, что не пишу, что убежал от законной Поэзии с красавицей наукой».

Когда мы встретились в Париже, он всё ещё был в бегах от Поэзии, вёл запутанную судебную борьбу с колледжем, в котором был профессором математики. Опять у нас начались словесные танцы в метафизическом тумане, где ладошки метафор вслепую легко находили друг друга и испускали радостный хлопок узнавания. Потом связь прервалась на десять лет, и только дойдя до этой главы, я полез в Интернет узнать, что сталось с Михаилом Деза.

Оказалось, что он жив-здоров, достиг значительных высот в царстве математики, женат в четвёртый или пятый раз. Его веб-сайт представляет собой электронный музей отсылок ко всему, что ему довелось полюбить в прожитой жизни: к любимым стихам и песням, полотнам и книгам, друзьям и родителям, фильмам и формулам, племянникам и внукам (числом одиннадцать). Собственная жизнь как главное поэтическое произведение! В таком душевном настрое должен в какой-то мере гнездиться и страх (а вдруг провал?!), и дух захватывающие надежды.

Марамзин, Горбаневская, Деза — три беглеца из пролетарского рая — такие непохожие друг на друга — как могло случиться, что и в свободной Франции все трое ухитрились вступить в конфликт с государственными учреждениями? Один должен скрывать свои доходы от налогового управления, другая спорит с иммиграционным ведомством, третий судится с администрацией колледжа. Не может ли оказаться, что есть люди, в душе которых протест тлеет вечно, от рождения заложена некая бацилла непокорности, этакие вечные неслухи-диссиденты? Если это так, то карательной психиатрии пора обратить на них внимание и заклеймить каким-нибудь подходящим Диагнозом, например: синдром непослушания властям предержащим.

Незадолго до отлёта из Парижа я решил нанести визит магазину русской книги. Печальный книготорговец одиноко сидел в пустом зале. Я поздоровался с ним и двинулся вдоль книжных полок. Он немного оживился.

— Не могу ли я чем-то помочь?

— Да, пожалуйста. Я ищу книгу, которая называется «Столетие Мандельштама». Это сборник докладов, представленных на конференции, проходившей под председательством Бродского в Лондоне в 1991 году.

— Да, вспоминаю. У нас была эта книга, но она, к сожалению, распродана.

— Неужели не осталось ни одного экземпляра? Может быть, где-нибудь на складе?

— Нет, я точно знаю, что не осталось. На книгу был хороший спрос, но потом он кончился.

— В этом случае...

Тут сын актрисы Ефимовой смахнул с лица жалостно-просительное выражение и на смену ему выпустил мину грозной неумолимости. Рука моя ринулась в карман, но извлекла не пистолет и не полицейский значок, а три листка жёлтой бумаги.

— В таком случае не пора ли, наконец, оплатить наши накладные, сопровождавшие ящики с этими книгами, посылавшиеся вам один за другим по вашим заказам в течение нескольких лет?

Бедный книготорговец отшатнулся от меня, как от кобры или удава. Он начал что-то лепетать об ошибке, о необходимости проверить бухгалтерские документы. Но я наседал, не давая ему передышки, сыпал именами известных русских парижан, которые должны были произвести на него впечатление:

— Профессор Струве, профессор Лосская, редакторы в газете «Русская мысль» говорили мне о вас как о честном бизнесмене. Вы же не захотите, чтобы им стал известен этот печальный инцидент?

Препирательство наше длилось минут пятнадцать и кончилось тем, что растерянный хозяин магазина извлёк из кассы тысячу двести франков и вручил их мне в покрытие двух просроченных накладных из трёх. Я был доволен и этим. Добыча пошла на покупку брючного летнего костюма для Марины — в Америке этот парижский костюм имел немалый успех.

Возвращение из Парижа было окрашено большой семейной печалью: странности поведения внука Андрюши отлились в бесповоротный диагноз-приговор: аутизм. Не вспомнить, когда я плакал в последний раз, но тут — лбом в стенку — с подвывом — отслезился и за прошлые годы, и на десять лет вперёд. Утешая себя и близких, говорил: зато он не попадёт ни в шайку, ни в армию, не убежит из дома, не заторчит на наркотиках, не покончит с собой. И можно любить его без тщеславных тревог об отметках, о поступлении в университет, о карьерных успехах. Просто любить и всё-всё прощать — как легко!

Отпуск 2001 года мы провели в России — он описан в предыдущей главе. А в Испанию в следующем году попали потому, что завязалась переписка с профессором Барселонского университета РИКАРДО САН-ВИСЕНТЕ. В его переводе уже выходили книги Пушкина, Чехова, Бродского. Теперь дошла очередь до Довлатова, и он, получив мой адрес у Ирмы Кудровой, хотел задать мне несколько вопросов. Я охотно ответил на них и в конце письма намекнул, что очень бы хотелось посетить Испанию. Профессор Сан-Висенте тут же откликнулся, сообщил, что у его жены есть пустующая квартира в получасе езды от Барселоны и они готовы предоставить её семейству Ефимовых на несколько недель в апреле 2002 года. Курортный городок Виланова, с ресторанами и базарами, пятый этаж, вид на Средиземное море и маяк. Мы пришли в полный восторг и с благодарностью приняли приглашение.

Какие это были недели!

Горы, покрытые цветущими маками. Огоньки рыбацких корабликов, бесшумно покидающих порт в полночь. Их добыча на базарных прилавках наутро и разноцветные сети, разложенные на набережной для просушки. Поездки в другие прибрежные городки, старинная крепость в Таррагоне, башни, с которых арабские воины с ужасом смотрели на приближающиеся ладьи викингов, укреплённый замок в горах, имевший каменный бассейн, со стен которого утренняя роса стекала в выдолбленные желоба и утоляла жажду защитников.

Родители Рикардо были среди тех испанских республиканцев, которых унесло в СССР после гражданской войны. Отец там получил образование, стал инженером-геодезистом и смог работать по профессии, вернувшись на родину после объявленной Франко амнистии всем политическим эмигрантам. В детстве и юности Рикардо жил в Москве. Он познакомил нас со своими родителями, и мы провели чудесный день в их доме, окружённом садом и огородом. Политических тем не касались, но взаимопонимание вырастало из общности судеб обеих семей: и для Ефимовых, и для Сан-Висенте в какой-то момент жизнь на родине стала невыносимой, и ветер раздора унёс и тех и других на чужбину.

Пока Марина и Наташа ездили осматривать Мадрид и Толедо, мне была устроена лекция в университете. Темой я выбрал несовместимость душевных миров Толстого и Достоевского, а исходным пунктом взял важную разницу их жизненного опыта: один не сидел в тюрьме, другой не воевал[81]. Рикардо переводил меня, и, если мне удавалось вставить в рассказ какую-нибудь шутку, аудитория смеялась в два приёма: сначала — та половина, которая знала русский, и лишь потом — услышав испанский перевод — другая половина.

Я был приятно удивлён и польщён тем, что на лекцию собралось человек сорок. Дело в том, что дата моего выступления совпала с новым каталонским праздником — Днём книги. В этот день каждый мужчина должен получить от женщины книгу в подарок и в ответ подарить ей розу. Говорят, что книжные и цветочные магазины накануне праздника делают половину своего годового оборота. Если наступление электронной эры на империю Гутенберга будет продолжаться тем же темпом, Барселона имеет шанс остаться последним островом, где люди ещё будут читать слова, напечатанные на бумаге.

Видимо, я никогда бы не смог стать профессиональным историком — не способен к объективности. Во всяком случае религиозные войны в Европе описывал бы с жутким перекосом в пользу протестантов, лютеран, пресвитериан и при всяком удобном случае чернил бы католиков. Казалось бы, приехав в Женеву, должен был я первым делом побежать осматривать исторические святыни в этом оплоте средневековой реформации, давшем приют тысячам беглецов-изгнанников из Франции, Испании, Германии, Италии, искавшим спасения от инквизиции. Но нет — слишком свежи в моей памяти были картины, воссозданные Мережковским в его жизнеописании Кальвина. Кальвинистская Женева была так похожа на нашу советскую родину!

«Стоя у церковной кафедры, с которой Кальвин проповедует, сыщики наблюдают, как люди слушают проповедь. Двое схвачены за то, что усмехнулись, когда кто-то, заснув, упал со скамьи, а двое других — за то, что нюхали табак. Кто-то посажен в тюрьму за то, что сказал: “Церковь, слава Богу, не вся ещё за пазушкой у мэтра Кальвина...” Кто-то сказал во время сильной грозы: “Ладно, греми, греми, а мы всё-таки в поле пойдём, и ничего нам не будет!” За это сначала хотели его обезглавить, а потом, наказав плетьми, изгнали... Людей хватали за лишнее блюдо, кроме двух, разрешённых по закону — мяса и овощей; за модные туфли с разрезами и дутые на плечах и локтях рукава; за слишком замысловатое плетение женских волос; за катанье на коньках; за то, что люди плясали или только смотрели, как другие пляшут»[82].

Нет уж, будем лучше любить Женеву сегодняшнюю — нейтральную, терпимую, международную. Приют мы нашли в семействе САРУХАНЯНОВ — книголюбов и книгочеев, «подаренных» нам Гордиными. Глава семейства, Эдуард Иосифович, бывший полярник, работал во Всемирной метеорологической организации, сын Иосиф — в швейцарской финансовой фирме. Со службы они возвращались поздно, но все выходные посвящали нам. Возили по окрестностям, показали Шильонский замок, замок Грюйер, Лозанну, Берн, Вивье. В местечке Монтрё я сфотографировался рядом с бронзовым человеком, скромно сидящим на стуле посреди газона, — Владимиром Набоковым.

В одном месте шоссе шло вдоль крутого горного склона, и Иосиф Саруханян указал нам на длинную, едва заметную щель в каменной породе. Оказалось, что это одно из многочисленных оборонных сооружений, помогающих Швейцарии сохранять свой нейтралитет. При нужде часть горного склона отъедет в сторону, и из открывшейся огромной пещеры начнут вылетать боевые вертолёты или высунутся стволы пушек, нацеленных на Женевское озеро.

Меня всегда интересовало: почему такой маниакальный агрессор, как Гитлер, не оккупировал во время Второй мировой войны маленькую Швейцарию, зажатую между Германией, Австрией и Италией? Оказалось, что такая операция готовилась — план «Танненбаум». Летом 1940 года начались воздушные бои между швейцарскими и немецкими самолётами, причём чаще побеждали швейцарцы. В июле к швейцарской границе была стянута 12-я армия Вермахта. Против десяти швейцарских пехотных дивизий, насчитывавших около четырехсот тысяч солдат, было сосредоточено две горнострелковые, шесть танковых и моторизованных и восемь пехотных немецких. Причём любой из немецких танковых полков имел в три раза больше танков, чем вся швейцарская армия.

Фронтальное противостояние немцам было явно невозможным. И тогда швейцарское командование разработало систему обороны — «Национальный редут». Линия обороны заранее переносилась с равнин в горы, где спешно строились различные фортификационные сооружения, способные противостоять пехоте и танкам противника. Тоннели и дороги минировались. Местным командирам был отдан приказ продолжать сопротивление, даже если из центра, захваченного врагом, поступит приказ сдаваться. Оккупация горной страны, в которой каждый житель стал бы партизаном, потребовала бы такого количества войск, что немцы заколебались и решили отложить выполнение плана «Танненбаум». Тем более что в августе 1940 года вся немецкая авиация была брошена на безуспешные попытки завоевать воздушное пространство над Англией. Так что традиционный швейцарский нейтралитет на поверку оказался весьма «зубастым».

В последний день перед отъездом мы с Мариной решили совершить туристическую поездку по Женевскому озеру на кораблике. Апрельское небо было затянуто лёгкой дымкой, мы ждали отплытия, сидя в полупустом кафе. Вдали синел южный берег — территория многовековых врагов: савойцев.

Вдруг тишину прорезал истошный птичий крик. Небольшая уточка выскочила на открытую водную гладь и понеслась по ней, колотя крыльями и вопя так, будто у неё только что похитили всех утят или щука вцепилась ей в лапку, не давая взлететь. Тут же неведомо откуда вынырнул синеватый селезень и помчался ей наперерез. Он лучше нас понял причину тревоги. Догнал, взгромоздился, оказал срочную сексуальную помощь — и утешенная страдалица тут же умолкла и тихо поплыла обратно к своему невидимому обиталищу. А мы пошли по сходням на кораблик, обсуждая историко-философский вопрос: простил бы Кальвин беспутную парочку или присудил к изгнанию? А то и к поджариванию на вертеле?

В моей коллекции репродукций музеи Флоренции были представлены неплохо. Так что в залах Уффици я легко находил свои любимые картины: Боттичелли, Гирландайо, Липпи, Мазаччо, Учелло. Площадь и Дворец Синьории, микеланджеловский Давид с пращой, собор, построенный ди Камбио и Брунеллески, двери Баптистерия со знаменитыми барельефами Гиберти — всё оказалось в жизни ещё более величавым, чем обещанное фотографиями.

В своё время, вчитываясь в историю Флоренции, я пытался понять, откуда вырастал этот блеск богатства, мощи, художественных свершений. Через толщу семи веков так трудно было разглядеть, из-за чего ненавидели и убивали друг друга гвельфы и гибеллины, а потом — белые и чёрные гвельфы. Хотелось встать на сторону белых — ведь к ним принадлежал сам Данте. Но один факт поразил меня и показался ключевым в судьбе средневековой республики: в 1289—1290-х годах городская община постановила выкупить и отпустить на свободу всех крепостных. Не этот ли уникальный всенародный порыв к свободе создал атмосферу, в которой смогли появиться и творить Боккаччо, Гадди, Джотто, Петрарка, Пизано и сотни им подобных?

Можно, конечно, говорить, что рост богатства автоматически вызывал рост культуры или, наоборот, что расцвет культуры способствовал интенсификации производства и вёл к обогащению. Однако подобный ход рассуждений никогда не вырвется из порочного круга. Пышный ли цветок требует мощного стебля, или благодаря мощному стеблю растение могло произвести столь пышный цветок?

В своей книге «Гений места» Пётр Вайль, водя читателя по улицам Флоренции, выбирает в качестве ключевой фигуры Никколо Макиавелли[83]. Он восхищается цинизмом знаменитого трактата «Князь», сексуальной откровенностью пьесы «Мандрагора», но укоряет писателя за то, что в своей «Истории Флоренции» тот не упомянул ни одного художника. Как всякий убеждённый эстет, Вайль полагает искусство главнейшим, если не единственно важным, проявлением творческого духа в человеке. Читателю не сообщается, что у Макиавелли были десятки современников, бравших на себя задачу описания и восхваления художников — Альберти, Вазари, Бенвенуто Челлини среди них. Будучи политиком, воином, администратором, Макиавелли ищет ответа на другие вопросы и в первую очередь: почему его страну так часто терзали кровавые раздоры?

Сравнивая Флорентийскую республику с Римской, он описывает силы, подтачивавшие республиканский строй в его родном городе:

«Противоречия, возникавшие с самого начала в Риме между народом и нобилями, приводили к спорам; во Флоренции они выливались в уличные схватки... В Риме спорам ставило предел издание нового закона, во Флоренции они оканчивались лишь смертью и изгнанием многих граждан...»[84]

Будучи до мозга костей учёным и интеллектуалом, Макиавелли, тем не менее, не возводит умственную деятельность на пьедестал. Образованность, знания — прекрасные вещи, но выше них он ставит мужество, гражданскую доблесть. Наличие или отсутствие доблести — вот главное отличие людей друг от друга, вот в чём они неравны. И горе государству, в котором доблестные будут задавлены или изгнаны. «Когда во Флоренции побеждали пополаны (незнатные), нобили не допускались к должностям, и если они желали быть снова допущенными к ним, им приходилось не только уподобиться простому народу в поведении своём и в чувствах, и во внешнем обиходе, но и казаться всем такими. Отсюда — изменение фамильных гербов, отречение от титулов... чтобы их можно было принять за людей простого звания. Так и получилось, что воинская доблесть и душевное величие, свойственное вообще нобильскому сословию, постепенно угасали»[85].

В этих рассуждениях ясно виден мыслитель, ощущающий разницу между низковольтными и высоковольтными и сознающий, что подавление высоковольтного меньшинства чревато обеднением и ослаблением государства. В своей книге «Комментарии к Ливию» Макиавелли явно демонстрирует свои республиканские пристрастия. Люди, читавшие его книгу «Князь» своими глазами, легко разглядят, что она вовсе не является циничной инструкцией безжалостному правителю, а скорее сатирой на тиранию, которой подошёл бы подзаголовок «Похвала деспотизму» — по аналогии с вышедшей в те же годы «Похвалой глупости» Эразма Роттердамского.

Если во Флоренции всё казалось мне знакомым, изученным по книгам и альбомам, то вечная её соперница — Сиена — просто ошеломила своим величием, о котором я не имел представления. Да, в моей коллекции папка с надписью «Сиенская школа» — Дуччо, Сассетга, Симоне Мартини, братья Лоренцетти и другие — была одной из самых любимых. Но эти могучие крепостные стены, этот собор, пронзающий небо полосатой колокольней, эта квадратная площадь для конных ристалищ, эти мощёные улицы, впитавшие в себя романтику Средневековья, — всё это останется в памяти теперь уже до конца дней.

Приютила нас в своей квартире во Флоренции старинная ленинградская приятельница ГАЛИНА ДАЗМАРОВА. Она же возила по окрестным городкам — Прато, Лукка, Пиза, Фьезоле. Она же представила меня русским флорентийцам и преподавателям университета. В обществе любителей поэзии я сделал доклад о влиянии Бродского на поколение, которое свергло коммунизм в 1991 году. Студентам университета рассказал, как в XV веке в далёкой России процветали Псков и Новгород, столь похожие на итальянские города-республики. Но не удержался и в конце лекции заверил их, что серпы и молоты, которыми они украшают стены своих аудиторий, никого ещё не доводили до добра.

Единственным разочарованием во Флоренции оказалась река Арно. Мелкая, порожистая — ни выкупаться, ни порыбачить, ни на кораблике прокатиться. Но при этом гибельно скандальная. На стене одного дома Дазмарова показала нам отметку уровня воды во время знаменитого наводнения 1966 года. Меня бы накрыло с головой и, скорее всего, понесло бы, колотя об опоры всех знаменитых флорентийских мостов, в сторону Лигурийского моря.

В лето нашего путешествия во Флоренцию, на девяносто шестом году жизни, закончила свой земной путь моя мать, Анна Васильевна Ефимова. Последние семь лет она провела в русском доме престарелых на Толстовской ферме (город Вэлли Коттедж, штат Нью-Йорк), где я регулярно навещал её, привозя всякие гостинцы, кормя с ложечки ухой собственного изготовления. В последние два года врач попросил меня не привозить ничего съедобного — она уже не могла жевать, только глотала жидкие пюре. Отпевание совершал православный священник, и после этого мы похоронили её на русском кладбище. Её надгробье оказалось в нескольких метрах от надгробия Марка Поповского (1922—2004), с которым они сдружились, будучи прихожанами одной и той же церкви в Нью-Йорке.

Последняя Nota Bene взята не из записных книжек Ефимова, как все остальные, а из знаменитой книги Марка Блока «Апология истории», которую я читал и штудировал ещё в России. Я вспомнил её автора, получив в 2002 году письмо на бланке Страсбургского университета, носившего имя этого прославленного французского историка. Писал мне давнишний ленинградский приятель, Михаил Мейлах, получивший должность профессора на кафедре славянских литератур:

«Дорогой Игорь! У нас в Страсбургском университете есть докторант, один из наших преподавателей и очень приятный человек, который решил написать о тебе диссертацию. Он сам напишет тебе о своём плане, но туда должны войти разные аспекты твоей многообразной литературной деятельности. Я надеюсь, ты не оставишь его советом, а по возможности, может быть, и некоторой практической помощью, потому что не все материалы можно во Франции найти. Несомненно, у тебя также есть какие-то материалы по истории издательства — так или иначе, буду очень благодарен тебе... за содействие».

Нечего и говорить — я был польщён и выразил готовность всячески помогать докторанту. У нас с АЛЕКСЕЕМ МИТАЕВЫМ завязалась переписка, я послал ему пакет со своими книгами и статьями. Он жил в Штутгарте, а на работу в университет ездил на поезде, пересекая франко-германскую границу взад-вперёд. Когда мы гостили в Женеве, он приехал туда и взял у меня первое большое интервью. Узнав, что мы каждый год ездим в Европу, звал навестить его в Штутгарте. И в 2005 году нам удалось выкроить две недели на эту поездку.

В уже упомянутой книге «Гений места» Пётр Вайль, навещая Прагу, встречается там с Ярославом Гашеком, в Париже — с Александром Дюма, в Барселоне — с Антонио Гауди. Если бы он решил дополнить свою книгу посещением Штутгарта, ему пришлось бы выбирать между Фердинандом Порше, Готлибом Даймлером и Карлом Бенцем. Заводы, носящие имена этих прославленных немецких автомобилестроителей, до сих пор являются главной промышленностью города. Недавно там был построен даже автомобильный музей. Марина с Наташей посетили его и купили там игрушечный грузовик, от которого сын Митаева, Миша, просто онемел.

Я же провёл довольно много времени в Государственной галерее, где простаивал перед картинами Ганса Гольбейна Старшего. Он был не так знаменит, как его сын, поэтому российские вельможные коллекционеры обходили его стороной и в русских музеях он почти не представлен. А между тем это художник поразительного мастерства. Характерная черта его полотен на библейские темы: все злые персонажи на них представлены в облачениях цвета стали, остальные — в ярком многоцветьи.

Интересной темой для искусствоведа могла бы оказаться попытка ответить на вопрос: почему в Германии XVI века блистала плеяда таких художников, как Дюрер, оба Кранаха, оба Гольбейна, Матиас Грюнвальд, а в XVII — и вспомнить некого? Неужели причина — победа протестантизма и запрещение церковных роспи сей и икон? Но в протестантской Голландии живопись продолжала победно блистать. Загадки, кругом загадки.

Митаевы жили на окраине, но нам нашли квартиру в центре города — семья русских эмигрантов как раз уехала на весь май в Россию. Алексей возил нас на автомобиле по старинным немецким городкам: Эйслинген, Тюбинген, Баден-Баден. Там мы посетили дом-музей Тургенева, в котором он ставил любительские спектакли совместно с семейством Виардо, жившим неподалёку. Сын Виардо, Поль, так описал эти представления:

«Из актёров-мужчин нас было только двое: Тургенев и я. Для меня писались роли, подходящие моему росту... Король Вильгельм смеялся до слёз политическим намёкам, которыми Тургенев пересыпал свой текст».

Но у самого Тургенева в воспоминаниях об этом периоде прорывались нотки горечи: «Должен сознаться, что когда я в роли паши лежал на земле и видел, как на неподвижных губах немецкой надменной кронпринцессы играло лёгкое отвращение холодной насмешки, что-то во мне дрогнуло! Даже при моём слабом уважении к собственной персоне мне представилось, что дело зашло уж слишком далеко».

Мы провели много часов в беседах с Алексеем Митаевым о мире литературного Ленинграда I960—1970-х, о группе «Горожане», об издательстве «Ардис», о возникновении и деятельности «Эрмитажа». Впоследствии он сумел раскопать столько публикаций И.Ефимова, забытых им самим, что я должен признать составленную им библиографию моих произведений наиболее полной на сегодняшний день. Хотелось бы прочесть и остальные двести пятьдесят страниц его диссертации — хоть учи французский. Она была успешно защищена в Страсбургском университете в 2006 году. Дружеские письма Митаева и его неизменно тёплые и проницательные отклики на мои новые писания дают мне надежду на то, что и в его диссертации французский читатель не найдёт ничего, бросающего тень на itineraire d’écrivain, de publiciste et d’éditeur[86].

Поездка в Штутгарт не была нашим последним посещением Старого света. Придёт время — расскажу и о других.

На экране телевизора — небольшая квартира, заполненная кошками. Рыжие, чёрные, пятнистые, серые, полосатые кошки расхаживают по коридору, спят на кушетке, едят из мисок, сидят на обеденном столе. Во всех углах — грязные поддоны с песком и какашками. В кресле — хозяйка квартиры, женщина лет шестидесяти, давно махнувшая на себя рукой, располневшая, непричёсанная. Одна кошка у неё на коленях, другая — на руках, третья — на плече.

— Да, я люблю их, — говорит она. — В них вся моя жизнь. Дочь и внуки иногда заходят, затыкают нос, уговаривают меня отдать в кошачий приют хотя бы половину. Но как я могу? Расстаться вот с такой чудной мордочкой? (Подносит кошку к лицу, трётся о неё носом.) Страшно боюсь заболеть. Если меня положат в больницу, что с ними станет? Кто их будет кормить? Наверное, воспользуются случаем, увезут всех в приют, и я вернусь в пустую квартиру.

Марк Поповский в своей книге «На другой стороне планеты» рассказывает как раз о старушке, которая из-за болезни лишилась всех своих мурлыкающих друзей. «Поместили её в дом для престарелых, но она убежала оттуда и каким-то образом сняла квартиру в городе... Навестивший её сотрудник соцобеспечения обнаружил, что стены в квартире были разрушены. Старушка разбивала штукатурку и вкладывала в дырки куски хлеба: кормила крыс. Их было великое множество. Но о кошках она тоже не забывала — покупала банки с кошачьей едой, открывала их, вываливала содержимое на газету, а затем выбрасывала в окно — в надежде, что кошечки её подарок разыщут и голодными не останутся»[87].

Канал «Планета животных» не стал бы показывать передачи на эту тему чуть ли не каждый день, если бы они не привлекали массового зрителя. Видимо, проблема достигла масштабов эпидемии. Люди заполняют своё жильё собаками, попугаями, черепахами, обезьянами. И не обязательно одинокие. Показали молодую супружескую пару, дошедшую до грани развода, потому что муж загромоздил квартиру клетками с курами, уверяя всех, что проводит какой-то важный эксперимент. В другой семье пятнадцатилетняя дочь убежала из дома к добрым соседям, потому что мать заполнила квартиру десятками кошек и при этом, со слезами на глазах, объясняла мужу и психиатру, что жить без любимых тварей она не может, хотя бегство дочери терзает ей сердце.

Мания эта получила название «хординг» (от слова hoard — запасаться). Параллельно идёт серия передач под названием «Фатальная привязанность». Это про тех, кто выбрал объектом любви опасных представителей животного мира. У одного в джакузи живёт крокодил длиной два метра, у другого — удав. Один фермер завёл себе в качестве домашнего любимца взрослого бизона — ему пришлось расширять двери в доме, чтобы четвероногий друг мог свободно переходить из комнаты в комнату. Нью-джерсийская дама в своём загородном поместье завела тигровый питомник, в какой-то момент у неё скопилось двадцать пять зверей. Соседи были в ужасе, потому что тигры иногда ускользали из загонов, бродили по округе. Муниципалитет пытался принять какие-то меры, но соответствующих законов в штате ещё нет, а хозяйка питомника настаивает на полной безобидности своих любимцев. «Но вот в Канаде недавно такой же любитель полосатых хищников был загрызен одним из них», — говорят ей. «Наверное, он повёл себя как-то недобро, агрессивно. Сам виноват».

Другой фронт войны американцев с одиночеством развернулся в бескрайних недрах Интернета. Блоги, фэйсбуки, эсэмэс оказались идеальным, ни к чему не обязывающим суррогатом общения. Межчеловеческие связи возникают и рвутся с лёгкостью утренней паутины, покрытой росой. Однако есть чувствительные души, пытающиеся превратить эти ниточки в серьёзные отношения. Таких, как правило, ждёт горькое разочарование. Растёт число покончивших с собой из-за «интернетных измен».

Раньше иллюзия общения цвела в пивной, баре, кабаке, кафе. Человек входил никем не званый, заговаривал с кем угодно, никто не мог его отвергнуть, все были обязаны принимать всех и каждого, никто никому ничем не был обязан, никто не был ни в чём виноват. «Почему у вас так громко играет музыка? — спросил я однажды у владельца бара в Новом Орлеане. — Невозможно разговаривать». Владелец был знакомым профессором и сказал с усмешкой: «Для того и играет так громко, чтобы не было нужды в разговорах».

Бар быв самым естественным местом пребывания для одиноких героев Хемингуэя, Керуака, Чивера, Сэлинджера. С горькой иронией Саймон и Гарфанкель пели о том, что «дружба не нужна, она причинит боль, поэтому следует быть одиноким, как скала». А как одиноки персонажи на полотнах Эдварда Хоппера и Эндрю Вайета, в фильмах Джима Джармуша и Роберта Альтмана, в стихах Томаса Элиота, Алена Гинзберга, Уистена Одена!

В веке XIX одиночеством мучились только богачи, живущие в просторных апартаментах или поместьях. Удел Онегина, Печорина, Алеко не грозил обитателям шахтёрских посёлков или доходных домов. Но после Второй мировой войны жилищные условия и благосостояние в Америке стали стремительно улучшаться. Мы приехали в страну, в которой у большинства людей уже не было необходимости тесниться в одном доме с родителями, с престарелыми родственниками, с подросшими детьми, с беспомощными инвалидами. Каждый ребёнок претендовал на отдельную комнату и часто запирался в ней наедине с проигрывателем или компьютером. Жизненное пространство быстро расширялось, и в него бесшумно заползали сонмы змей одиночества, которые умели жалить прямо в сердце.

И конечно — автомобиль!

Он открывал бескрайние поля свободы друг от друга. В десятках фильмов герой мчался с развевающимися волосами в машине или на мотоцикле — прочь от всех! — один, гордый, свободный. Даже когда Дастин Хоффман в фильме «Выпускник» летит на красненьком «фольксвагене», чтобы отвоевать свою возлюбленную у соперника, что-то говорит зрителю, что он не станет мирно растить с ней детишек и являться каждый день на службу в фирму, производящую пластмассу, а через год-другой снова умчится, влекомый неодолимым зовом новизны.

Десятки миллионов одиноких жаждали избавления от своей тоски и готовы были отдать последние деньги тем, кто обещал им помощь и спасение. Уверен, что именно они обеспечили неслыханный массовый успех проповедникам-евангелистам на телевидении. Когда ты сидишь в огромном зрительном зале, окружённый тысячами единоверцев, и слушаешь самозабвенные призывы нового апостола и сливаешься с ним, с Христом, с миллионами телезрителей — о каком одиночестве может идти речь?! Ты принят, растворён в пульсирующем океане веры и любви. И неважно, если через месяц окажется, что новый апостол разворовывал пожертвованные тобою деньги, напивался, блудил направо и налево. Нажатием кнопки ты можешь перейти на другой канал и влиться в новое ликующее братство.

На помощь людям неверующим пришли армии психоаналитиков, захлестнувшие под знаменем Святого Зигмунда Америку от океана до океана. Фигура «шринка» стала такой же привычной и обязательной, какой в веке XIX была фигура священника, пастора, попа. Фильмы, романы, статьи часто изображают шринков иронично, Даже карикатурно, но это никак не уменьшает ни числа их пациентов, ни их доходов. Тот же Марк Поповский описал супружескую пару, в которой жена может промолчать все четыре часа совместной поездки с мужем в автомобиле, но уже много лет исправно платит своему шринку пятьсот долларов в месяц за право говорить о себе, лёжа на кушетке в его кабинете[88].

Конечно, остаются в силе — да ещё как! — и традиционные способы бегства от одиночества: пьянство, наркотики. Примечательная деталь: большинство людей любят выпивать в компании, в застолье, потому что алкоголь облегчает общение, взаимное доброжелательство, даже любовь. Напиваться в одиночку — тревожный знак, приближение края пропасти. «Ведь я же, Зин, не пью один», — гордо заявляет герой песни Высоцкого. Любителям марихуаны тоже нравится собираться вместе и передавать самокрутку по кругу. Да и лечение запойных в группах «анонимных алкоголиков» тоже начинается (а, возможно, и кончается) разрушением проклятия одиночества: они собираются вместе, в одной комнате и делятся своим печальным опытом с оправданной уверенностью, что и остальным это важно и интересно.

Не могла остаться в стороне от такой гигантской эпидемии и армия фармацевтов. Новые и новые лекарства от депрессии выбрасываются на рынок каждый год, и цены на них взлетают под потолок, под небеса. Пикантность заключается в том, что испытывать их можно только на людях, давших своё согласие на это, то есть признавших себя больными. Те же, в ком тоска одиночества проявляется вспышками неконтролируемой злобы или, наоборот, параличом воли и полной апатией, выпадают из рамок проводимых экспериментов.

Ну а что же происходит в Америке с главным — веками проверенным! — защитником от одиночества — семьёй?

«Нет, — сказали ученики. — Ты просто болен. Мы пойдём и достанем Тебе зелье под названием лрозак».

Отношения между мужчиной и женщиной остаются главнейшим строительным материалом любой цивилизации и одновременно — главнейшей мистической тайной той части Творения, которая именуется Человечество Земли. Десятки и сотни раз я пытался приблизиться к ней в своих романах и трактатах, но не для того, чтобы раскрыть её — этим до скончания веков пусть занимается музыка, — но чтобы заглянуть хотя бы в доступные нам просветы. Как безбилетник, бродящий вокруг концертного зала, я вслушивался в обрывки песен и арий, и всё подслушанное и подсмотренное в преображённом виде потом всплывало в моих книгах.

Американская статистика в начале 1990-х безжалостно подсчитала: каждый второй брак, заключённый в стране, кончался разводом. Но эта статистика не учитывала те союзы, в которые молодые — и не очень молодые — пары вступали без благословения церкви или муниципалитета. Такие «пробные» браки кончались разрывом ещё чаще. Сегодня в жизнь вступает поколение, половина которого росла в разрушенных семьях. Что порождало этот океан горечи и страданий? Какие силы отбрасывали друг от друга людей, ещё вчера искренне влюблённых?

В своё время Леонид Зорин рассказал мне, что новая пьеса рождается у него не с придумывания сюжета, а с накапливания драматических деталей, сценок, коллизий. Как живописец, постоянно делающий в блокноте наброски лиц, поз, нарядов, ещё не знает, каким образом они вольются в будущую картину, так и литератор должен вносить в записную книжку мозаику душевных движений, ловимых его глазом и слухом в окружающей жизни, отбирая их только за яркость и своеобразие, а не за пригодность смутно зреющему замыслу. Думаю, я бессознательно подражал зоринскому приёму, когда собирал материалы к роману, впоследствии появившемуся на свет под названием «Суд да дело».

В какой-то мере он подхватывал и развивал главную тему романа «Седьмая жена», так же вглядывался в чехарду влюблённостей и разрывов. Но если герой «Седьмой жены», Антон Себеж, подчинялся правилам перехода от одной возлюбленной к другой, то есть каждый раз послушно проходил процедуру развода (в Америке это называют «серийный моногамист» — по аналогии с «серийным убийцей»), герой романа «Суд да дело», Кипер Райфилд, влюбляется в замужнюю женщину, отчаявшуюся найти счастье внутри сложившихся правил брачных отношений. И она не одинока в этом порыве. Из-за неё Киперу приходится встречаться, общаться, диспутировать и бороться с десятками экстравагантных противников традиционной моногамии, ищущих новые варианты устройства семьи.

Мне почти не было нужды напрягать фантазию в этом плане. Купив несколько экземпляров журнала «Больше любви», я мог просто выписывать оттуда красочные объявления:

«Счастливая пара, женаты двадцать лет, открыли границы восемь лет назад. Наши дети выросли, теперь у нас больше свободного времени для дружбы, поиска, романтики. Предлагаем — и ищем — любовь, надёжность, веселье, интеллект. Возраст, пол, раса не имеют значения. Пишите...»

«Мечтаю о тройственном союзе! Интеллигентная, успешная, амбициозная, кудрявая львица тридцати пяти лет, с двумя львятами (14 и 7), ищет пару, умеющую обращаться с людьми и миром на высоком уровне. Ревности — нет! Равенству — да!»

«Очаровательный, живой, спортивный, преподаю музыку, питаю неизменную слабость к музыкантам, художникам, танцорам, обожаю остроумную беседу (даже с примесью дурачества), люблю путешествовать, танцевать, целоваться — но! и в этом главная моя трудность! — целоваться непременно с двумя женщинами сразу. Пишите...»

Папка с надписью «Новый роман» быстро наполнялась газетными и журнальными вырезками, конспектами телевизионных передач, историями из жизни, интернетовскими призывами. Поиски альтернативных форм супружества бурлили столь же активно, сколь и поиски альтернативных способов лечения болезней. За пятьдесят лет рамки общепринятого и разрешённого раздвинулись, впустив легитимность отношений бойфренд-гёрлфренд, в некоторых штатах признали однополые браки, в других смотрели сквозь пальцы на полигамистов. Что такого страшного, если какие-то люди захотят построить семью из трёх, четырёх, пяти участников?

Дерзкий сюжетный ход пришёл позднее, когда поле романа уже было вспахано для посева, семена запасены и обработаны. Если спрятать подзаголовок «Лолита и Холден двадцать лет спустя», читатель может и не заметить, что в образах главных героев автор воскресил двух самых знаменитых подростков начала 1950-х, похитив их у Набокова и Сэлинджера. В журнальной публикации подзаголовок потерялся, и многие рецензенты не обратили внимания на связующие ниточки, рассыпанные в тексте, проглядели факт воровства у классиков. Но и для меня это воскрешение знаменитых героев было не несущей частью конструкции, а скорее литературной игрой, забавлявшей в процессе писания. Здание романа должно было стоять само по себе, без подпорок, даже если бы героев звали Джон и Мэри, Иван да Марья.

Роман кончается поражением Кипера — он теряет возлюбленную, не сумев найти в душе отклика на её антимоногамные искания. Непримиримые различия — наиболее частая причина разводов, объявляемая в суде. Другая часто упоминаемая причина: супружеская неверность. Ревность, желание мести за измену признаются повсеместно чувствами естественными, законными, оправданными. Ещё Достоевский в «Дневнике писателя» рассказывает об адвокате, заявившем на суде, что, если бы его подзащитная не полоснула бритвой по горлу жену своего любовника, она бы тем самым обнаружила отсутствие нормальных человеческих эмоций. Сто лет спустя миллионы женщин в Америке приветствовали Лорену Боббит, отрезавшую кухонным ножом член своему мужу, посмевшему изменить ей. Но меня всегда занимал вопрос: каким же образом миллионы ловеласов всех времён соблазняли чужих жён и ничуть не страдали при этом от ревности к мужьям? Не может ли оказаться, что страдания ревности вызваны не ущемлением маленького «люблю», а утратой раздутого и гордого «владею»?

Другой вопрос, другое большое почему? окрашивало феномен непостоянства. Да, за измены в цивилизованном мире больше не побивали камнями, не клеймили алой буквой на лбу. Но угроза быть наказанным потерей семьи и детей остаётся вполне реальной. А для профессионального политика дело может кончиться и концом карьеры. Почему же с таким упорством мужчины и женщины, рядовые граждане и столпы общества, ищут любовных утех на стороне? Даже те, кто продолжает любить своих супругов и страшится утратить их? Загадка эта казалась мне столь многозначительной, что вскоре после выхода книжного издания «Суд да дело» папка с надписью «Новый роман» снова начала быстро заполняться «строительным материалом».

Неодолима тяга нашей души вверх, к тому, что мы потом на разных языках назовём Богом.

Непостижимы взрывы страстей, которые превратят эту тягу в массовые убийства, пытки, грабежи.

Про это Ефимовым были написаны романы «Свергнуть всякое иго», «Невеста императора», «Новгородский толмач», все философско-исторические трактаты.

Неодолима тяга мужчины и женщины друг к другу.

Непостижимы силы раздора, отбрасывающие их друг от друга в попытках совместной жизни, превращающие часто в смертельных врагов.

Про это были написаны — сочинились — случились романы «Смотрите, кто пришёл!», «Зрелища», «Как одна плоть», «Седьмая жена», «Суд да дело».

Казалось бы, ты сказал всё, что мог, тысячи людей услышали тебя, откликнулись, но это никак не изменило их жизни. По-прежнему им остаётся выбирать между двумя видами утраты любви, между двумя океанами горя. Один называется Одиночество, другой — охлаждение, раздражение, вражда. И по-прежнему в душе вскипает сострадание и протест. Нет, не может быть, чтобы это было так безнадёжно и неизбежно! Тут какая-то ошибка, куда-то мы не туда пошли!

Но как трудно касаться этой темы, как трудно сохранить мину бесстрастного исследователя. С какой стороны ни подойди, так и ждёшь, что из зала раздадутся крики: «А сам ты? К чему ты нас призываешь? Уж не хочешь ли ты, чтобы все запреты были сняты, чтобы каждому было позволено проделывать это с каждой?» И вот уже мелькают в воздухе тухлые яйца, гнилые помидоры, а там, глядишь, дойдёт дело и до камней, а за дверью уже маячит ведро со смолой и мешок с перьями.

Видимо, не обойтись здесь без литературных хитростей. В эти мемуары уже были включены десятки отрывков из написанных мною книг. Почему нельзя использовать отрывок из книги, ещё не написанной? Из книги, замысел которой пока лишь смутно зреет, пускает корешки в тёмной и тёплой ямке воображения? Давайте представим, что на Землю явился инопланетный путешественник. Его послали к нам, чтобы он написал отчёт о жизни землян. И выберем из этого отчёта главу об устройстве брачных отношений у разных народов. Вся ответственность за нижеследующий текст — на инопланетном Гулливере, который — по неизвестным причинам — выбрал явиться к нам в женском обличье. Он/она обращается к инопланетному профессору, пославшему его/её на задание.

Дорогой профессор! Вы просили отдел экипировки сделать мой скафандр по возможности привлекательным для землян, и художник честно сидел над картинками и фотографиями из их газет и журналов. Но добился лишь того, что теперь на кампусе я не могу пройти от общежития до библиотеки, без того чтобы за мной не увязались два-три студента. Мне приходится быть крайне осторожной. Если я буду всем говорить «нет», это — по их нынешним нравам — может вызвать подозрения.

Если выбрать одного и стать тем, что у них называется бой/гёрл-френд, этот избранник, проводя со мной каждый день, очень скоро начнёт замечать некие странности моего телосложения и поведения. По тонкой, по звенящей струне мне приходится ступать, дорогой профессор.

Но если бы вы видели, с какой несоразмерной страстью они накидываются на все мягкие округлости моего скафандра! А все отверстия в нём вызывают в них почти животный экстаз. Я порой опасаюсь даже за ноздри и уши. И, конечно, с трудом удерживаюсь от смеха. Но рассмеяться — недопустимая роскошь. Уже и без того мне доводилось слышать реплики в свой адрес: «колд бич», то есть «холодная сука».

Ещё мне приходится скрывать мою способность усваивать содержание любой книги за пять минут перелистывания. Земляне до сих пор читают букву за буквой и слово за словом — вы можете себе представить, сколько времени у них уходит, чтобы заучить какую-нибудь знаменитую поэму вроде «Илиады» или «Фауста», о которых я вам писала в предыдущих письмах. Я же, после месяца занятий в библиотеке, проштудировав тысячи томов, могу представить вам краткий отчёт по интересующему нас предмету.

На сегодняшний день на этой Голубой планете брачные отношения существуют в трёх основных формах, связанных с религиозными различиями разных народов:

а) Мусульмане, у которых мужчине разрешено иметь несколько жён и разрешено разводиться с ними.

б) Католики, у которых жена должна быть только одна и развод с ней запрещён.

в) Все остальные христиане, а также индусы, китайцы, японцы: жена одна, но развод с ней разрешён.

Конечно, все три формы считают свои обычаи наилучшими и смотрят с презрением и осуждением на других.

Во всех известных нациях и религиях осуждаются или запрещены кровосмесительные связи. Видимо, несколько тысяч лет назад земляне заметили, что от брачных отношений между близкими родственниками потомство получается довольно хилым. Зато у многих народов до сих пор не наступило осознание того, что и браки по принуждению приводят к таким же результатам. Все народы, у которых молодые люди были лишены свободы в выборе супруга, у которых браки совершались по сговору родителей, вскоре приходили в упадок, отставали на пути прогресса, даже если до этого они находились на вершине культуры и процветания. Примеры: Древний Египет, Китайская империя, Индия, Древняя Греция, Иудейское царство, Арабский халифат.

В Европе и Америке эта проблема была замечена двести-триста лет назад, и началось мощное движение в защиту права молодых людей на свободный выбор. Писатели, поэты, драматурги, философы прославляли избирательный инстинкт юношей и девушек, который они обозначили неудачным термином «любовь». (Изначально этим термином обозначались отношения между родителями и детьми.) Движение это достигло такой силы, что на сегодняшний день любовь считается единственно правомочным поводом — стимулом — для вступления в брак. Родителей, которые по каким-то причинам попытаются разрушить наметившийся союз, будут считать жестокими тиранами, отсталыми людьми.

Однако при этом никакой народ не может снять с вступающих в брачный союз обязанность производить и растить потомство и с этой целью понуждает их сохранять свой союз хотя бы пятнадцать—двадцать лет. Для этого раздувается культ так называемой верности, сурово осуждается любая попытка одного из супругов вступить в любовную связь на стороне. После того как приманка свободной влюблённости сделала своё дело и ловушка захлопнулась, ты должен оставаться с раз избранным партнёром до конца дней своих.

Что же мы имеем на сегодняшний день?

Оказалось, что для большинства американских и европейских землян соблюдение моногамного идеала — задача абсолютно непосильная. Я прочла сотни, если не тысячи биографий их знаменитых художников и музыкантов, королей и генералов, политиков и философов, поэтов и писателей — хорошо, если один из ста мог бы похвастать соблюдением супружеской верности. Причём все любовные связи, всплывающие посмертно, ничуть не замутняют ореола знаменитости. Да и при жизни никто уже не станет осуждать прелюбодея или порывать с ним отношения. Опасность не в том, что кто-нибудь один узнает, а в том, что это будет предано огласке. Если ты не попался, можешь грешить дальше.

Знаете ли вы, дорогой профессор, что у землян можно прославиться, метко посылая пластмассовый шарик ударом клюшки в вырытую в земле ямку? Так вот недавно самый знаменитый забиватель шариков был вынесен на экран всемирного позора за то, что во время своих поездок на состязания он не упускал случая загнать шарик-другой в ямку какой-нибудь поклонницы, без ведома жены.

В течение XX века несколько громких скандалов сотрясли британский королевский дом. Наследные принцы и принцессы заводили романы на стороне, ссорились, разводились. Только что вся Голубая планета праздновала бракосочетание внука правящей королевы. А я смотрела на прелестное лицо молодого жениха и думала: «Господи, неужели никто из взрослых не предупредит, что ты поставлен перед заданием невыполнимым? Что жить без огонька влюблённости землянин не может, а огонёк, горящий у тебя сейчас по отношению к невесте, не может растянуться на годы? Что, пытаясь соответствовать тому, чего от тебя ждут, ты впадёшь в такое же отчаяние, в какое впала твоя мать, и можешь так же погибнуть в развороченной утробе дымящегося автомобиля?»

Список американских политиков, вынужденных покинуть свой пост из-за любовного скандала, наверное уже измеряется сотнями. Несколько лет назад всенародно избранный на второй срок президент чуть не лишился власта, когда вскрылись его любовные похождения. Причём он уважал и ценил жену, любил дочь, боялся потерять семью, но ничего не мог с собой поделать. Боясь огласки, он перестал встречаться со своей возлюбленной — прелестной сотрудницей — в президентском дворце, и они перешли на то, что здесь называют «любовь по телефону». (Да-да, профессор, бывает здесь и такое. Есть даже платные специалистки этого ремесла, которые могут по тонким телефонным проводам довести мужчину до спермоизвержения.) Но не спасло: любовников поймали, и позорное расследование заполняло страницы газет и экраны телевизоров в течение многих месяцев.

Вы, конечно, можете предположить, что любовным разгулом охвачена только верхушка общества. Я тоже допускала такую возможность, пока не окончила юридический факультет (с отличием, профессор! гордитесь!) и не попала на работу в адвокатскую контору, специализирующуюся на разводах. Вы не можете себе представить, сколько разбитых судеб прошло перед моими глазами, какое море глухой вражды, раздражения, даже ненависти плещется каждый день за дверьми кабинетов в нашей конторе. Горечь разочарования друг в друге усугубляется для наших клиентов тем, что они воображают свой случай исключительным и винят в развале своего брака либо себя, либо партнёра. Ведь их уверили, что миллионы других пар доживают до старости в мире и согласии — поглядите на их счастливые лица, сияющие на рекламных плакатах, на поздравительных открытках, в кинокадрах комедий.

С чем можно сравнить гнусность этого обмана? Вот если бы птицы обещали своим птенцам, только что научившимся летать, что и строить гнёзда, и высиживать яички можно будет, не прерывая счастья полёта, — тогда это было бы похоже на то, что местные земляне проделывают со своими молодыми.

Далеко не все разводы кончаются мирно. Бывают случаи, когда один из супругов впадает в слепое бешенство и может совершить преступление, даже убийство. Причём часто всё объясняющий мотив ревности оказывается неприменим, ибо жена или муж рвутся уйти не к кому-то определённому, а просто убежать куда глаза глядят. Отвергнутый порой мстит страшнее, чем обычный ревнивец. Недавно судья наложил на разведённого им мужа такие тяжёлые алименты, что тот вышел из здания суда, прокрался в дом напротив со снайперской винтовкой и через два окна застрелил не только жену, но и судью. После этого случая наша контора сочла необходимым нанять вооружённого охранника.

Наконец, пришёл тяжёлый момент признания. Дорогой профессор, я нарушила вашу инструкцию и завела роман с одним из землян. Поверьте, у меня не было другого способа довести исследование до конца, понять, что движет ими, когда они снова и снова идут на нарушение одной из важнейших заповедей их моральных устоев.

Мой избранник оказался инженером-конструктором, которому часто приходится приезжать в наш город, чтобы надзирать за возведением большого алюминиевого завода, строящегося здесь по проекту его фирмы. После рабочего дня мы идём с ним в какой-нибудь ресторан, потом уединяемся в номере гостиницы. Все округлости моего скафандра приводят его в волнение, он покрывает их поцелуями, а порой и слезами. Насытившись друг другом, мы усаживаемся в постели, подложив под спины подушки с кресел, и включаем очередной фильм, привезённый им с собой. Ему нравятся истории про треугольные любовные драмы, и мы уже посмотрели «Пристрели луну», «В следующем году, на том же месте», «Незамужняя женщина», «Сцены из супружеской жизни», «Кит и кальмар», «Восемь с половиной», «Плотская любовь», «Мужья и жёны» и многое другое.

Как вы могли догадаться, выбор этот связан с тем, что сам он женат, имеет трёх сыновей и семья остаётся важнейшей частью его жизни. В таких ситуациях героиня в американском фильме может спросить: «Если ты любишь свою жену, что же ты делаешь в моей постели?» Я, конечно, не позволяю себе спрашивать так грубо, но всё же обиняками подталкиваю его к ответу на этот вопрос. И вот однажды он сказал мне вещь, которая меня поразила. Мы смотрели фильм под названием «Очарованный луной» (Moonstruck). Там одна немолодая дама, узнавшая, что муж ей изменяет, спрашивает у незнакомца в баре:

— Почему, почему мужчины так гоняются за бабами и не могут успокоиться даже в старости?

— Не знаю, — многозначительно отвечает незнакомец, про которого нам известно, что он и сам очень, очень не прочь. — Может быть, потому что они боятся смерти.

Этот ответ приводит его собеседницу в восторг. Но мой инженер только процедил сквозь зубы: «Какая чушь!»

После конца фильма я спросила его, как бы ответил он. Ведь у него были любовницы до меня, будут после. Зачем мы ему нужны, если он так счастлив с женой и семьёй?

— Ты не поверишь, — сказал он. — Это может прозвучать дико, но вы все нужны мне именно для того, чтобы сберечь мою любовь к жене и семье.

И дальше он разразился длинным монологом, рассказал мне историю своей жизни, которая вкратце сводилась к следующему. В первый раз он женился, как здесь женятся все молодые люди: потому что рвался к независимости, прочь из родительского дома, потому что девушка была обворожительна, потому что вожделение не давало спать по ночам. Они оба были полны веры в святыню постоянства и презирали «изменников и изменниц». Никто не предупредил их о разнице между «влюблён» и «люблю». (Кстати, он потом придумал неплохое сравнение: «влюблён» — это как огонь в печи — красивый, жаркий, недолгий; «люблю» — как согретая печь, всю ночь наполняющая дом теплом.) Никто не объяснил, что электрическая дуга влюблённости загорается только там, где есть свобода выбора, что брачные узы гасят её неумолимо. Брак живёт и дышит любовью, и самое опасное заблуждение, в которое впадают земляне: мерить тепло любви жаром влюблённости, сравнивать их между собой, принижать любовь за то, что она не пылает, как влюблённость.

Как водится, у молодых началась цепь мелких разочарований друг в друге, тайных обид, тревожных предчувствий. Он вдруг осознал, что вожделение отдавало его в полное подчинение жене. Так как проституция у них запрещена, мужчина часто испытывает такие же мучения, как не доенная корова. А женщина, нащупав этот рычаг своей власти над мужем, начинает пользоваться им, порой без всякой корысти прячется за «устала, болит голова, нет настроения». С другой стороны, и мой инженер начал подозревать себя в неискренности, в том, что все его проявления нежности и любви к жене есть на самом деле только стратегические ходы, нацеленные на получение ночных ласк.

Жизнь тем временем текла своим чередом. Они оба ходили в свои конторы, на вечеринки к друзьям, на торжественные юбилеи к родителям. И, поскольку он был хорош собой (я выбрала его не зря), он всюду ловил многозначительные взгляды других женщин, их прелестные лица и стройные фигурки загорались потом в его воображении манящими витражами. К некоторым подругам жены он испытывал такую нежность, что таить её казалось ему позорным лицемерием. Нет, он не поддавался соблазну, не отвечал на заигрывания, не откликался на телефонные звонки. Но тоска по новой влюблённости, по этой жаркой дуге, загорающейся между двумя свободно выбравшими друг друга, томила его не переставая. Она убивала его любовь к жене. Ведь ради кого он держал себя в узде, ради кого так обеднял свою жизнь? Он начинал смотреть на жену как на тюремщицу, поставленную держать под замком золотую ленточку свободы, без которой жизнь теряла волшебный аромат тайны и непредсказуемости.

Их брак продержался меньше двух лет. Слава Богу, не успели завести детей, разошлись без злобы. Но урок, усвоенный из первого брака, мой инженер заучил крепко. На устои он не покушался, не собирался бороться с моральными канонами. Он просто понял, что для него они невыполнимы. Что для него отказ от новых влюблённостей был равносилен отказу от любви вообще. И, вступая во второй брак, он твёрдо знал, что будет изменять новой жене, ибо только так он может сохранить свою любовь к ней — любовь свободного человека.

Потом, вглядываясь в жизненные драмы клиентов нашей адвокатской конторы, я не раз вспоминала исповедь моего инженера. Они не умели высказать свои чувства так откровенно и внятно, как он, но весь запутанный клубок их страданий вырастал, мне кажется, из того же корня. Воспитанные в идолопоклонстве перед свободой любовного выбора, они оказываются совершенно не готовы к неизбежному исчезновению золотой ниточки свободы из брачного каната и начинают винить себя, друг друга, родителей, судей — и браки рушатся один за друшм, оставляя позади растерянные, заплаканные глаза детей, у которых ни за что, ни про что отаяли самое главное: безопасность надёжного домашнего пристанища. И сколько раз уже мне доводилось видеть, как люди, созданные друг для друга, считали своим долгом расстаться только потому, что одного из них опалила мимолётная новая влюблённость.

Культ свободы и равенства между полами доведён у сегодняшних американских землян до гротеска. Я не понимаю, откуда ещё берутся смельчаки мужчины, готовые взваливать на себя брачное ярмо. Не пришлось бы им вернуться к обычаям древнегреческой Спарты, где на холостяков накладывали штрафы и водили обнажёнными по базару как товар, предлагаемый на продажу. По их нынешним правилам жена может в любое время оставить мужа, без всякой вины с его стороны, забрать детей, и суд приговорит оставленного отца оплачивать содержание жены и детей до достижения ими совершеннолетия. Обломки этих семейных корабликов заполняют города и посёлки, трагические истории всплывают в фильмах и книгах, но мечта иметь семью и детей не умирает и манит — толкает — гонит доверчивых под венец снова и снова.

Я не знаю, дорогой профессор, как американские земляне вывернутся из тупика, в который их загнало безудержное прославление двух несовместимых вещей: любви и свободы. Может быть, им следует признать, что выращивание потомства есть важнейший вид трудовой деятельности и потому заслуживает того же, что уже имеют все остальные виды труда: узаконенный ежегодный отпуск. Буду посылать вам дальнейшие отчёты об устройстве их семейных отношений, которое медленно, но неуклонно продолжает меняться у нас на глазах.

Спрашивается: может ли средний американец, который порой не знает имён Гитлера и Сталина, загружать свою память сведениями о семейной жизни и нравах других народов? Да ещё тех, которые живут в неведомых краях? В диких горах, в полярной ночи? Или жили сто, двести, тысячу лет назад? Какое ему дело до того, что когда-то был матриархат и женщина — продолжательница рода — была естественной руководительницей семейного клана? Или до тех племён, у которых до сих пор существует полиандрия, то есть многомужество? Или до тех, у которых священный закон гостеприимства включает в себя обязательный визит хозяйки дома в постель гостя? Для среднего американца это всё вынесено за границу дикости и может вызывать только любопытство, как жизнь странных существ на дне океана.

Даже если он старательно изучал Библию в воскресных классах церковной школы, он может очень удивиться, если ему напомнить, что все первые пророки и цари иудейские были многожёнцами. Или что и среди первых христиан многожёнство было так распространено, что апостол Павел должен был призывать диаконов «оставаться мужем одной жены» (1 Тим. 3,12). Или, что легенда о грехопадении говорит вовсе не о совокуплении Адама и Евы — это Господь только приветствовал, говорил им «плодитесь и размножайтесь и наполняйте Землю» (Быт. 1,28), — а о непослушании, о нарушении запрета не есть с Древа познания добра и зла, то есть о проявлении самовольства, сделавшего Адама знающим добро и зло, «как один из Нас» (Быт. 3,22).

Нет, то, что другие народы и племена жили и живут по другим правилам, среднего американца мало волнует. Но океан семейных страданий, горя, раздоров плещет у него перед глазами, порой омывает слёзно-солёной водой его самого, и он не может не искать спасительную бухту хотя бы для одного себя. В какой-то момент он обнаруживает, что выполнение существующих правил брачной жизни ему совершенно не по силам, и решается на открытое нарушение их.

Последние десятилетия были заполнены отчаянной борьбой гомосексуалистов и лесбиянок за право создавать устойчивые семейные союзы, которые регулировались бы теми же законами, что и обычный моногамный брак. Их война идёт с переменным успехом, различные штаты то разрешают подобные союзы, то запрещают их. Но всё равно достигнутая мера признания их прав показалась бы невероятной и невозможной современникам Болдуина, Чивера, Теннеси Уильямса.

Гораздо труднее приходится адептам традиционной полигамии, но и они не прекращают борьбы. Три года назад вся страна была захвачена новостями из маленького техасского городка Эльдорадо. Ранним апрельским утром отряды полиции и части спецназа, вооружённые автоматическими и снайперскими винтовками, поддержанные с воздуха вертолётами, вторглись в жилой комплекс, окружавший четырёхэтажный белый храм, принадлежавший радикальной секте полигамистов FLDS (Fundamentalist Church of Jesus Christ of Latter Day Saints — Фундаменталистская церковь Иисуса Христа и святых Последнего дня). Поводом для рейда послужил телефонный звонок (впоследствии оказавшийся ложным), извещавший власти о том, что в этом жилом комплексе регулярно совершаются сексуальные насилия над детьми. Полиция не обнаружила ни оружия, ни наркотиков, дети выглядели весёлыми и здоровыми, их матери в строгих платьях до земли никак не походили ни на преступниц, ни на жертв преступления. Тем не менее все дети моложе семнадцати лет (их оказалось несколько сотен) были погружены в автобусы и увезены в военные казармы и приюты.

Общественное мнение было возмущено такими массовыми насилиями, вторжением в частную жизнь. Десятки адвокатов кинулись защищать матерей, разлучённых с детьми, знаменитый телеобозреватель Ларри Кинг пригласил нескольких из них выступить в его программе. Верховный суд Техаса объявил рейд незаконным и приказал вернуть всех детей матерям. К суду были привлечены только несколько мужчин, вступивших в брачные отношения с несовершеннолетними и имевших от них детей. Эти получили тюремные сроки от восьми лет до пожизненного.

Не меньший шум вызвал документальный телесериал из семи частей «Жёны-сёстры» — о семействе некоего Коди Брауна, имевшего трёх жён, тринадцать детей и по ходу фильма добавившего к своему клану ещё одну жену с двумя детьми. Интернет заполнился возмущёнными протестами. «У нас есть законы против двоежёнства. Почему этот человек ещё на свободе?». «Брак может существовать только между одним мужчиной и одной женщиной — так сказано в моей Библии, и отступление от этого правила есть нарушение Божьего завета». «Они могут называть себя мормонами, но они не являются таковыми, ибо мормонская церковь запретила полигамию и отлучает тех, кто продолжает её практиковать». «Жёны полигамистов объявляют, что не знают отца своего ребёнка и получают от государства чеки как матери-одиночки. Они живут за наш счёт, за счёт налогоплательщиков».

В другом документальном фильме было рассказано о том, как под общей крышей, укрывавшей мужа с тремя жёнами, появилась четвёртая. Одна жительница Нью-Йорка — полная, сильно за тридцать, малопривлекательная внешне — так устала от тщетных попыток обрести семью, что сама прислала им письмо с просьбой принять её четвёртой. Муж обсудил просьбу со своими жёнами, и были устроены «смотрины». Женщина показалась разумной, доброй, работящей, но совершенно не приспособленной для самостоятельной жизни. Её приняли и сами совершили дома положенный обряд бракосочетания — со свечами и распеванием гимнов.

В последние десять лет всё чаще доводится слышать об одной странной форме взаимоотношений между полами, получившей название «стокинг» (от английского to stalk — караулить, выслеживать). Стокер не пытается овладеть объектом своего любовного влечения, но начинает как бы кружить вокруг него, постепенно сжимая круги: посылает письма, звонит по телефону, торчит под окнами, оставляет подарки на ступенях дома, фотографирует, собирает сведения о личной жизни, о работе, об отношениях с другими людьми. В какой-то момент может перейти к таинственным намёкам на какую-то якобы грозящую опасность, даже к прямым угрозам.

В прежние времена жертвами такого назойливого внимания обычно становились звёзды театра, кино, концертных залов. Но нынче явление стало массовым. По приблизительным оценкам, около трёх миллионов американцев ощущают себя под душным колпаком вездесущего стокера. Полиция и законодатели не знают, как бороться с этим. Вы жалуетесь, что этот человек постоянно попадается вам на глаза, засыпает посланиями, лишает покоя? Но под какое нарушение общественного порядка можно подвести подобное поведение? Мы не можем арестовывать людей за слишком частые телефонные звонки или отправляемые имейлы. В них нет ни угроз, ни оскорблений, ни шантажа. Если бы у нас существовали законы против назойливости, пришлось бы запретить всю рекламу по почте и телефону — никаких тюрем бы не хватило.

Вспоминая своё отрочество и юность, я вдруг подумал, что и во мне были сильные задатки к тому, чтобы сделаться стокером. Тоненькая ниточка сладкой печали, рождавшаяся в груди при виде лица очередной прелестницы, конечно, манила приблизиться к ней, завоевать, покорить. Порой я не поддавался этому порыву просто потому, что она была намного старше, или уже имела избранника, или принадлежала к компании, куда мне вход был закрыт. Однако порой случалось, что и при самых благоприятных обстоятельствах я предпочитал держаться в стороне от неё, обожать издалека. Будто какое-то предчувствие говорило мне, что это таинственное сердечное трепыхание испарится, если покров тайны будет снят с него.

Мы с ней уже были соединены таинственной пульсирующей нитью, она бьша моя избранная, и тот факт, что она об этом не подозревала, ничего не менял. Мне было довольно того, что, усевшись на бульварной скамейке, я с замиранием сердца ждал её прохода домой из школы. Или мог подняться на ту лестничную площадку, с которой было видно окно спортивного зала, где её команда играла в волейбол, и когда она выходила на заднюю линию для подачи, я в течение нескольких секунд видел её близко-близко. В этот момент она была моя, и никто-никто не мог отнять её у меня.

Реальный союз двух сердец злая судьба может разрушить в любой момент. Иллюзия же обладания останется всегда неуязвимой, и человек может наслаждаться ею всю жизнь. Не здесь ли таится разгадка того, почему стокеры всех времён и народов предпочитали обожать издалека? Разве французские трубадуры, воспевавшие недоступных прекрасных дам, разве Данте с его Беатриче и Петрарка с его Лаурой не были такими же стокерами?

Порой я спрашивал себя: почему меня так занимают именно вариации на тему любовных отношений? Должен ли я стыдиться этого интереса? Но в какой-то момент понял: нет, не должен. Просто когда ты видишь, что тысячи людей идут на риск всеобщего осуждения, остракизма, даже ареста и тюрьмы, пытаясь осуществить — сохранить — доставшуюся им любовь, это может говорить только об одном: о глубине и подлинности чувств, движущих ими.

Инопланетный путешественник уже рассказал нам о том, как знаменитые земляне теряют свою репутацию, будучи пойманными на супружеских изменах. Этот разряд отступлений от существующих правил нельзя назвать «вариациями», потому что он слишком распространён. В своём цинизме я полагаю, что девять браков из десяти таят в себе нарушения седьмой заповеди. Редкостью можно считать случай, когда влюблённость, пронзившая сердце одного из супругов, не смогла пересилить его/её любовь к законному спутнику жизни, и все трое поняли, что у них нет другого выхода, кроме как попытаться — в нарушение всех писаных и неписаных законов — устроить себе тайное прибежище для жизни втроём.

А что случится, если какая-нибудь вариация приобретёт силу неодолимой страсти? Захватит душу человека целиком? И потом вдруг пересечётся с другой вариацией, столь же напряжённой и неодолимой? То есть соединит дугой влюблённости двух людей абсолютао несовместимых по свойствам доставшегося им дара любви? Тема казалась такой эмоционально насыщенной и сюжетно непредсказуемой, что требовала для своего освещения романа страниц на триста — не меньше.

Замысел нового романа — это кипение переживаний по поводу своей жизни, чужих судеб, людских страданий, надежд, отчаяния. Кипение это происходит в виде таких эмоциональных импульсов, маленьких вихрей, похожих на те бродячие смерчи, которые иногда доводится видеть в грозовую погоду над морем или над широкой степью. Они движутся в твоей памяти, в твоей душе, часто не подчиняясь твоей воле. Ты всматриваешься в них, пытаешься как-то подталкивать их. И вдруг замечаешь, что вот эти вихри сгустились и вот-вот готовы перерасти в настоящую бурю. Или, наоборот, превратиться в цветущие деревья и образовать прекрасную аллею, сад, рощу.

Примерно так созревал, расправлял ветви и пускал корни роман «Неверная». В краткой аннотации он описан следующим образом: «Героиня этого романа с юных лет должна была таить от всех свой душевный надлом, свой порок, свою болезнь: неспособность сохранять верность в любви. Любовь вспыхивала и отгорала в ней, как свечка, как факел, как ночной костёр. Даже выйдя замуж и родив ребёнка, даже эмигрировав из России в Америку, она не смогла заставить себя соблюдать седьмую заповедь. Но одна неизменная любовь цвела в ней всю жизнь: к русской речи, к русским книгам, к литературе. И время от времени она прорывалась страстными письмами к тем русским классикам, которые — как ей казалось — страдали тем же недугом, что и она. Письма эти вплетены в ткань исповедального повествования — к Панаевой, Герцену, Тютчеву, Тургеневу, Блоку, Бунину, Маяковскому. Утешение, просветление, надежду — всё что угодно могут подарить нам книги, но они не сумеют защитить нас от реальной жизни. И когда очередная влюблённость втягивает героиню в неразрешимую драму, только преданно любящий друг находит способ спасти её от смертельной опасности».

Начиная с 1996 года журнал «Звезда» безотказно печатал всё, что выходило из-под моего пера, включая четыре предыдущих романа. Естественно, и рукопись «Неверной» была отправлена в первую очередь им. Ответа пришлось ждать три месяца. В нём старый друг, Яков Гордин, писал: «Нет надобности убеждать тебя — как мы ценим и почитаем романиста Ефимова... Но сбои бывают и у авторов, и у издателей. Мы с Андреем [Арьевым] по очереди — дважды! — читали рукопись, потому что сказать тебе нет нам весьма нелегко. Может быть, это наш сбой. Но, думаю, что-то тут не прочитано тобой. Какая-то ошибка в замысле. Особенно это относится к филологическим письмам... На душе тяжело. Понимаю, как ты огорчён... Если можешь, не обижайся. Не хотелось бы, чтобы издательские дела как-то повлияли на наши человеческие отношения».

К тому времени я уже был ободрён восторженными откликами читавших друзей, поэтому отказ, полученный от «Звезды», явился для меня полной неожиданностью. Причины отказа не были чётко сформулированы, но весьма многозначительным представлялось выдвинутое предложение: напечатать в виде повести только сюжетную часть романа, без писем героини к русским классикам. Выражение «копаться в грязном белье знаменитостей» не было употреблено, но я догадывался, что в устных обсуждениях оно должно было прозвучать.

Мне казалось: чтобы решиться так огорчить старого приятеля, Гордин должен бьш сам сильно-сильно огорчиться этим романом. Но почему? Что могло вызвать такое огорчение? Неужели образы любимых классиков, представленные в письмах моей героини, настолько расходились с образами, которые он лелеял в душе? А возразить было нечего, потому что все главные моменты их судеб были документированы беспощадно? Или он до сих пор презирал «изменниц» и не мог смириться с тем, что моя героиня была изображена чуткой, привлекательной, любвеобильной? Но нет — ведь он был готов напечатать роман без её писем.

В ответном письме я заверил Гордина, что обиды не держу, но поделился горестным наблюдением: «Моя книга о советской экономике была отвергнута профессиональными экономистами, философские — профессиональными философами, исследование об убийстве Кеннеди — профессиональными историками. Видимо, пришло время, чтобы мой “филологический роман” был отвергнут профессиональными филологами. А так как они заправляют всеми журналами в России, надо готовиться к тому, что журнальная судьба этого детища будет нелегка».

Начались скитания рукописи по другим редакциям. Из «Нового мира» — отказ, из «Знамени» — отказ. Размышляя о причинах редакторских отказов, я склонялся к такому истолкованию: душа человека больше всего жаждет любви и свободы; а в романе исподволь, под разными углами, на разных драматических судьбах всплывает идея несовместимости этих двух вещей. Читатель, предчувствовавший — из жизни догадавшийся об этой несовместимости, жадно читает дальше; а читатель, живший в иллюзии, что всё можно было бы упорядочить, утрясти, договориться, одолеть неизбежность, впадает в грусть и хочет забросить рукопись подальше.

Журналом «Нева» тогда заведовал Борис Никольский, который печатал меня ещё в «Костре». Он отнёсся к роману одобрительно, но сообщил, что они взяли за правило не печатать вещи с продолжением, а в один номер роман не влезал. Я уже совсем приуныл, но вдруг от него пришло новое письмо, извещавшее меня, что остальные члены редакции тоже прочли и единодушно решили сделать исключение — нарушить принятое правило.

«Неверная» была опубликована в февральском и мартовском номерах «Невы» за 2006 год, и с этого момента началось довольно бурное плавание романа в океане российской словесности. В 2006 году издательство «Азбука» выпустило роман отдельным изданием и выдвинуло его на соискание премии «Большая книга». Я был польщён, роман, одолев первые ухабы, явно завоёвывал признание читателя. Но что меня радовало больше всего — чуть ли не в каждом втором отзыве мелькало признание: «Дочитал вашу “Неверную” и сразу кинулся к книжной полке — перечитывать Тургенева, Герцена, Тютчева, Бунина, Блока. Вы будто оживили их для меня заново».

Отзывы рецензентов распределялись в широком диапазоне — от возмущённо-презрительных до восторженно-благодарных, но ни в одном из попавшихся мне на глаза не мелькнул эпитет «скучно». Возмущённо-презрительные отклики пусть разыскивают в пожелтевших газетах мои недруги. Я же лучше приду на помощь тем, кто захочет переиздать роман, и подберу для них цитаты на заднюю обложку, попавшиеся мне в Интернете:

«Автор этого романа совершил невозможное. Взрослый мужчина Ефимов втиснулся в хрупкую оболочку юной героини, натуральной попрыгуньи-стрекозы, от лица которой написана книга. И совместил в одном увлекательном произведении житейскую драму и серьёзные историко-литературные эссе...

Ни один учебник литературы не даёт столь живого представления о писателях прошлого, как эти письма-очерки. Страсть, измены, свадьбы, муки ревности, скандалы, самоубийства тех, кого давно и надёжно приварили к чугунным пьедесталам, плавно сливаются с душевными метаниями самой героини». (Журнал Time-Out)

«Героиня Ефимова — не столько даже молодая женщина, носящая явно литературную фамилию Денисьева и не мыслящая ни одного дня своей жизни без любви, сколько сама по себе Любовь. Любовь, как изображена она в этом романе, — несомненно живой, одушевлённый предмет, нечто прекрасное само по себе.

Роман, сюжет которого как бы ходит по острому краешку, нигде тем не менее не срывается в обывательщину, в житейскую трясину. Он, напротив, обыденность поднимает — до уровня высоких человеческих чувств, душевной щедрости и широты». («Континент», 2006, №128) «[Литературное] расследование» ведется столь бережно и с таким вниманием к чувствам давно умерших, что исчезает всякое искушение обвинить автора в стремлении рьггься в чужом грязном белье... Напротив, по прочтении возникает желание вновь открыть для себя основательно забытых классиков. («Московская правда», 2007, 7 августа)

Журналистка Анна Кузминская раззадорила меня на подробный разговор о романе, и я рискнул выглянуть из-за спин своих героев и сказать что-то от себя про их судьбы и чувства. Отвечая на вопрос о выборе темы романа, я говорил, что это в традициях русской литературы — откликаться на горе, которое писатель видит вокруг себя. В советское время горя было полно, причём настоящего — война, террор, голод, нищета, но писать об этом было нельзя. Эмигрировав в Америку, я оказался в стране, которая сумела защитить себя от террора, голода и нищеты. И здесь, мне кажется, драма личных, семейных отношений выступила на первое место. Главное горе здесь — одиночество. Каждый второй брак кончается разводом, поколение за поколением вырастает в разрушенных семьях. Это какой-то океан горя — взрослого и детского — порой невидимого, не отлитого в слова протеста. Причём оно плодит само себя, потому что в человеке, росшем без любви и заботы родителей, умеющих создать тепло семейного очага, созревает ожесточение, чреватое — снова и снова — одиночеством.

Обо всём этом невозможно не думать, нельзя не писать. Ведь и моя героиня, до её эми1рации в Америку, росла в разрушенной семье. Предлагать рецепты спасения — не дело писателя, но его персонажи, мучаясь своими личными переживаниями, имеют право искать какой-то выход. И их часто выносит к этой больной теме: как людям — мужчинам и женщинам — жить друг с другом, чтобы стать источником радости и любви, а не подозрений и ненависти? Они страдают, мучаются, ищут — а я только вглядываюсь в их метания с бесконечным сочувствием и интересом. И если они находят какой-то новый — пусть даже не одобренный господствующей моралью — способ рытья туннеля из камеры своего одиночества, это не может не увлечь меня, это непременно будет вплетено в ткань повествования.

Кузминская спросила, не считаю ли я ложным традиционное представление о единственной и верной любви, воспеваемое классиками в последние пару веков.

Я уточнил: не ложное, нет, — но неоправданно расширенное. В романе приводятся отрывки из переписки Андрея Белого с Блоком, в котором оба поэта признают — и словами выражают — различие между влюблён и люблю. Вот эта-то важнейшая разница между двумя эмоциональными состояниями ускользала и ускользает от многих пишущих и читающих до сих пор.

Есть любовь и есть влюблённость. Нам привычно, когда сначала случается влюблённость, кидает двоих друг к другу, а потом — если повезёт — начинается любовь. Но миллионы раз происходит и в обратной последовательности: в дружеской или служебной или даже родственной компании между мужчиной и женщиной зарождается любовь — сначала почти неотличимая от дружбы, но потом — под ветерком вынужденной тайны — этот уголёк разгорается в костёр влюблённости. И дальше: измены, разводы, «аморалки».

Любить кого-то одного можно всю жизнь. Влюблённость же по самой сути своей не может длиться вечно, как не может вечно гореть костёр. Опасность этого неразличения состоит в том, что любви предъявляют невыполнимое требование: пылать, манить и волновать, как это по силам только влюблённости. Когда молодые люди, влюблённые друг в друга, вступают в брак и обнаруживают, что влюблённость сходит на нет — а их никто не предупреждал, что это неизбежно! — они впадают в растерянность, в разочарование, ищут причины разочарования в супруге — и, конечно, находят их. А после этого начинают подсознательно и жадно искать новую любовь-влюблённость.

Как защитить семью — столь необходимую для жизни общественного организма — от пожара новой влюблённости? Человечество бьётся над этим тысячелетия и выработало два принципиально разных решения. Были общества, в которых женщину — живой соблазн — просто запирали под замок. Древние греки прятали её в гинекей (женская половина дома), русские — в терем, мусульмане — в гарем, под чадру. В обществах с более свободным укладом, где мужчинам и женщинам разрешено встречаться друг с другом и чаровать, необходимым условием сделалось право на развод. Насколько остро этот вопрос стоял уже в древности, видно из того, как часто развод упоминается в Библии. И когда Христос выдвигает своё требование «не разводиться», ученики его говорят: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф. 19,10). На что Он отвечает им: «Не все вмещают слово сие, но кому дано». А те, «кому не дано», пополняют и будут пополнять многомиллионные армии холостяков во всём мире.

Мне хочется думать, что мои герои, мечущиеся в поисках возможности реализовать свой дар любви, вовсе не сластолюбцы, а этакие новые аргонавты, готовые плыть в неведомые страны и, если понадобится, сразиться там с главным своим — и всех наших современников — врагом: драконом одиночества.

Дом в Энгелвуде служил нам верным пристанищем в течение двадцати лет. Десятки наших друзей находили ночлег и гостеприимство под его крышей, сотни авторов и читателей «Эрмитажа» побывали за накрытыми столами, расставленными в саду, поднимали бокалы, желая «мира и процветания дому сему». Однажды, в подпитии, я даже самоуверенно заявил, что покину любимое жилище только ногами вперёд. Однако ветры финансовой непогоды всё крепчали, и стоимость жизни вблизи «Большого яблока» Нью-Йорка росла неумолимо. Мы с Мариной оба работали не сбавляя темпа, но на седьмом десятке силы были уже не те, продолжать гонку было всё труднее. Пришлось задуматься о переезде.

Вопрос «куда?» даже не возникал. Конечно, поближе к дочери Лене и её семейству. Навещая их в пенсильванской глубинке, мы успели полюбить бескрайние зелёные холмы, расступающиеся перед урчащим автомобилем, белые шпили деревенских церквей, задумчивых лошадок в просторных загонах, парадные шествия цветущих яблонь по весне. Нам несказанно повезло с зятем: муж Лены, Гриша Эйдинов, оказался таким своим, будто рос вместе с нею в гуще нашей компании на берегах реки Великой. Наши семейные встречи и застолья всегда были окрашены радостным оживлением, а если ещё, оторвавшись от своих игр, появлялся внук Андрюша и удостаивал внимания, садясь дедушке или бабушке на колени, сердца «гранпа и гранма» таяли от нежности.

Жалко ли было расставаться с Нью-Йорком?

Мне — ничуть.

За двадцать лет я так и не сумел полюбить этот город. Он казался мне ослеплённым собственной многоэтажностью. За вздымающимися стенами небоскрёбов людям было уже невозможно разглядеть простые чудеса Творения, хотя они мелькали тут же, рядом — цветочками на уличных клумбах, чайками на Гудзоне, блеском прудов в Центральном парке. Культ успеха пронизывал воздух и души. И если ты не имел квартиры на Пятой авеню, не посылал детей в Стайвессон и Джулиард, не состоял членом закрытого клуба, не носил на запястье золотой «ролекс», ты обязан был считать себя несчастнейшим человеком и прилагать все силы к тому, чтобы изменить эту невыносимую ситуацию.

Иерархическая лестница уходила под небеса, но каким-то диковинным образом снобизм ухитрялся устраивать состязания и на ниве извращённого, гипертрофированного демократизма. Скамейки в парках? Облик города омрачён бездомными, спящими на них? A-а, вы предлагаете поставить скамейки с разделительными поручнями, так, чтобы на них можно было сидеть, но нельзя было разлечься? О нет, бездомные могут подумать, что мера направлена специально против них, и это нанесёт удар по их самолюбию. Мы лучше уберём все скамейки в двенадцатимиллионном городе — чтобы никому не было обидно.

Общественные туалеты? Конечно, мы за. Но вы понимаете, что каждый такой туалет должен иметь въезд для инвалидной коляски? Ах, это слишком удорожает строительство, займёт слишком много бесценного городского пространства? Но наша гуманная забота об инвалидах важнее ваших мелочных расчётов. И город, принимающий каждый день миллион приезжих, стоит без скамеек и без общественных туалетов.

Оставалась слабая надежда на то, что в городском муниципалитете заседают всё же не чувствительные идиоты, а хитрые дельцы, подкупленные владельцами городских кафе и ресторанов. «Уберём скамейки и туалеты — и визитёру поневоле придётся лишний раз зайти в наше заведение. А сколько несчастных стариков не успеют отыскать на незнакомых улицах какой-нибудь «Макдоналдс», чтобы облегчить себя, — то не наша забота».

И эти наглые вездесущие граффити на стенах домов и вагонов метро.

И назойливые мойщики автомобильных окон, кидающиеся к тебе у каждого светофора.

И пробки, пробки на всех шоссе и проездах.

И сонмы машин, тщетно кружащих по улицам в поисках местечка для парковки.

И полицейские, азартно выписывающие штрафной билет в ту самую секунду, когда счётчик выбросил красный флажок.

Чужой, враждебный, презрительный город — с ним я готов был расстаться без сожалений.

Другое дело — Марина. В отличие от меня — раифской деревенщины, она была насквозь горожанкой из Петербурга. Для неё остаться без театров, музеев, манящих огоньков кафе, оживлённой толпы на улице — жертва нешуточная. Но и она готова была принести её на алтарь семейного благополучия. Тем более что чудеса компьютерной эры уже позволили ей не ездить на студию, готовить радиопередачи не выходя из дома. А для радиоволн — что десять миль от дома в Нью-Джерси, что сто пятьдесят миль от городка в Пенсильвании — разницы никакой.

Прежде чем выставить наше жилище на продажу, необходимо было его подремонтировать. Всё же за шестьдесят лет, прошедших со времени его постройки, какие-то черты одряхления неизбежно появлялись в нём. Время от времени начинала протекать крыша, и мы либо вызывали ремонтников, либо я сам лез наверх и замазывал щели специальной смолой. На белых наружных стенах возникали тёмные потёки — мне пришлось овладеть ремеслом маляра, часами стоять на приставной лестнице, орудуя кистью и валиком. Палая листва каждую осень забивала водостоки, и её приходилось выгребать вручную, одновременно сдирая и отростки вьющихся кустов, успевшие вскарабкаться на черепицу.

Серьёзную проблему представляли регулярные наводнения в подвале. Ящики с книгами стояли там на деревянных подставках-поддонах, но если вода поднималась выше десяти сантиметров, нижнему слою грозила гибель. Для откачки воды, в специальном углублении в полу, был установлен насос, который автоматически включался уже при наводнении в два сантиметра. Но однажды ночная буря не только принесла ливни, но и оборвала электрические провода в городке. Мне пришлось вынуть насос из углубления и всю ночь вычёрпывать оттуда воду ведром.

Однако самой опасной хворью нашего домика оказались термиты. Мы обнаружили их довольно рано, вызвали команду профессиональных борцов с этими тварями уже в 1997 году. Нежные беленькие существа, не выносящие дневного света, они строили на стенах закрытые туннели, по которым добирались из своего гнезда в глубине земли до любой древесины, находящейся в доме. Несущие балки в нашем подвале выглядели целыми и крепкими, но внутри оказались изъеденными до кружевного состояния. Причём инстинкт позволяет термитам предвидеть момент катастрофы и покинуть изъеденную конструкцию раньше, чем она обрушится.

Приехавший ремонтник отколупнул коричневую полоску на стене подвала, и моим глазам открылась вереница беленьких древоедов, ползущих к месту бесплатных обедов.

— Вот они, мои кормильцы, — с нежностью сказал ремонтник. — Что бы я без них делал? Остался бы без работы.

— Но я надеюсь, что на место изъеденной балки вы поставите новую не из обычной сосны, а обработанную специальными химикалиями? — спросил я.

— Не имею права. Недавно были приняты изменения строительного кода, запрещающие использовать пропитанную древесину внутри домов. Потому что, если случится пожар, она начнёт выпускать ядовитые пары, и люди могут погибнуть.

— Люди погибнут и так, если наглотаются даже обычного дыма. А то, что мудрецы, сочиняющие строительные коды, заранее отдают меня термитам на поедание — это как?

— Да вы не волнуйтесь. Вот я дам вам телефон одной конторы — они приедут и всех моих кормильцев изведут.

Действительно, из конторы по борьбе с домашними насекомыми и грызунами прислали бойкого паренька, который тут же насверлил дырок вдоль опасной стены и вогнал туда несколько литров боевых отравляющих веществ. Мы заключили с конторой контракт, и паренёк исправно приезжал раз в год, повторял свои антитермитные манипуляции и уезжал с чеком на шестьсот долларов в кармане.

Увы, то ли их яды были слабоваты, то ли контора боялась по-настоящему победить врага и остаться без заказов, но оказалось, что все эти годы термиты продолжали тайно делать своё чёрное дело. Мы узнали об этом лишь по тому, что осел пол в углу гостиной и штукатурка рядом с входной дверью украсилась трещиной. Приехавший ремонтник спустился в подвал, достал отвёртку и начал тыкать ею в гладкую поверхность несущих балок. В каких-то местах древесина откликалась уверенным стуком, но в других отвёртка протыкала её, будто она была сделана не из дерева, а из голландского сыра. Игла страха начала свой ход в моей груди с такой неумолимостью, словно цепочка термитов каким-то образом добралась прямо до сердца и начала орудовать своими крошечными челюстями.

Нет, дорогой читатель, я не буду тебя мучить подробным описанием эпопеи ремонта. Не буду живописать вереницу строительных подрядчиков, спускавшихся в наш подвал, качавших головами и называвших приблизительную цену необходимых работ, от которой у нас темнело в глазах. Упомяну лишь контрактора, который явился вместе с инспектором жилых зданий. И когда я заявил, что названная цена ремонта нам совершенно не по силам, инспектор негромко сказал:

— А вы знаете, что я могу объявить ваш дом опасно непригодным для жилья? И вас выселят из него в двадцать четыре часа?

В полумраке подвала глаза его отсвечивали стальным блеском. Я понял, что передо мной типичный представитель третьей армии стражей порядка, о которой я упоминал в главе тринадцатой, — малочисленной, но самой неумолимой. Кто может оспорить его решение? Другой инспектор? Который посмеет заявить, что дом безопасен? И пойдёт под суд, если что-нибудь случится? Ищите дурака.

Что нам оставалось делать? Мы подписали договор с контрактором, уплатили ему за проделанные работы сколько-то тысяч долларов, но и на этом дело не кончилось. После него приходили другие, мы платили и платили, залезая в долги, и только через полгода довели дом до такого состояния, что его можно было выставить на продажу.

Теперь вставал вопрос о выборе агентства, которое взяло бы на себя хлопоты по рекламированию нашего жилища, переговорам с потенциальными покупателями, оформлению необходимых документов. В те годы на севере штата Нью-Джерси начало оперировать агентство «Фокстонс». Его реклама мелькала в газетах и по телевизору, его фирменные таблички были воткнуты на лужайках перед сотнями продающихся домов, его агенты разъезжали в легко узнаваемых зелёных автомобильчиках, на дверцах которых красовалась огромная цветущая ромашка. Но главная новация: вместо обычных шести процентов комиссионных, принятых в наших краях, «Фокстонс» предлагал провернуть всю продажу за три процента. А при продажной цене дома в триста тысяч долларов это означало подарок владельцу в девять тысяч. Ну как тут было не согласиться? И мы отдали нашу судьбу в руки щедрого «Фокстонса».

Какой красивый рекламный буклет напечатало напористое агентство! Как маняще белел наш домик на снимке в тени деревьев! Как сияли лампы и окна на цветных фотографиях спален, столовой, гостиной! «Этот чудесный дом в Энгелвуде был недавно приведён в порядок, крыша настлана заново, — гласил текст. — Входя в дверь, вы оказываетесь в просторной гостиной, залитой светом из трёх окон. Две уютные спальни расположены на первом этаже, две поменьше — на втором. Столовая находится в задней части дома, из её широких окон открывается прекрасный вид на сад с цветущими кустами».

И за всю эту несказанную красоту и уют добрый «Фокстонс» хотел получить какие-то несчастные триста двадцать тысяч.

Покупатели хлынули толпой. Телефон звонил не переставая, и я, как заправский диспетчер, назначал им время визитов. Но всё равно бывали случаи, когда я показывал дом одной семье, а другая уже дожидалась в автомобиле на улице. Рекламный буклет был размещён и в Интернете, поэтому появлялись люди и из других штатов. Если не удавалось выбрать удобное время, я разрешал агенту показать дом клиенту в наше отсутствие.

Всё предвещало лёгкую и успешную продажу. Ободрённые, мы связались с торговцами недвижимостью в пенсильванском графстве Скулкил и в очередной визит к дочери Лене, в столицу графства город Потгсвиль, легко сменили роль продавцов дома на роль покупателей. Нашим агентом оказалась молодая прелестная женщина по имени Роз Картрайт. Неутомимо и приветливо она возила нас по округе от одного дома к другому, а потом предложила взглянуть на дом, ещё только строившийся, но уже выставленный на продажу. Он стоял на склоне холма, глядел окнами на проезжую дорогу, но сразу за дорогой открывалась узкая полоска деревьев, великолепное озеро блестело между стволами, а за ним опять ползли вверх холмы, усыпанные пёстрыми домиками посёлка Вайнона, утопавшими в цветущих кустах.

Марина была пленена этим пейзажем. Её воображение легко улетало вперёд, поверх недостроенного крыльца, непокрытых полов, неподключённого водопровода. За домом простирался луг, на котором она уже видела будущие ряды азалий, гортензий, шиповника, рододендронов, грядки с луком, огурцами, кабачками, качели для внука Андрюши. До города Поттсвиля, где жила Лена с семьёй, было полчаса езды. Строители обещали закончить все работы в августе-сентябре. Вселиться в обиталище, в котором никто до нас не жил, — такого в нашей жизни ещё не бывало. «Берём!» — воскликнули мы и подписали контракт на покупку с осчастливленной Роз.

За новое жильё вместе с участком нам предстояло уплатить около 150 тысяч. Это означало, что в случае удачной продажи дома в Энгелвуде, после уплаты долга банку (около 120 тысяч), комиссионных «Фокстонсу» (10 тысяч), долгов за проведённые ремонты (ещё 10 тысяч), нам светил остаток в 30 тысяч, которые можно будет положить в банковскую кубышку на покрытие всяких старческих хворей и прочих неожиданностей. Две пенсии, плюс заработок Марины на радио, плюс мои скромные гонорары за книги, издававшиеся в России, плюс ручеёк с продолжавшихся продаж книг «Эрмитажа» — неужели не проживём? Неужели мы дожили до момента, когда можно будет перестать трястись из-за денег?

В конце мая 2005 года «Фокстонс», как это водится в их бизнесе, объявил день открытых дверей. Это означало, что любой потенциальный покупатель вместе со своим агентом может явиться по указанному адресу без предварительной договорённости с продавцом. Толпа на нашей лужайке и в доме порой достигала двух-трёх десятков человек. Мы с Мариной бродили среди них, отвечали на вопросы и изо всех сил изображали ответственных домовладельцев, которые никогда-никогда не потерпели бы — не проглядели — серьёзных недостатков в своём жилище.

Один из покупателей отвёл меня в сторону и заявил, что 320 тысяч многовато, но если мы не найдём покупателя за такую цену, он готов уплатить 300 тысяч. Оставил свою визитную карточку.

Молчаливая семья — муж, жена, двое взрослых сыновей — после осмотра долго стояла в стороне от толпы, о чём-то тихо переговариваясь.

Ещё мне запомнились два высоких солидных негра, приветливо улыбавшихся нам, одобрительно кивавших головами. И вот клянусь — я, никогда не веривший в мистику предчувствий, отходя от них, испытал нечто вроде короткой вспышки в мозгу: «От них придёт беда».

День открытых дверей закончился, и на следующее утро раздался звонок из «Фокстонса», известивший нас, что один из визитёров сделал заявку на покупку. За какую цену? Нет, не за 320 тысяч, а за 330. Да, так бывает, когда покупатель хочет заранее обойти всех конкурентов и закрепить дом за собой.

— Фамилия покупателя? Сейчас посмотрю. Она совершенно непроизносима. Он приехал откуда-то из Африки. Да, вот: Олувехьюдж.

Это был один из двух запомнившихся мне негров. Второй был его местный агент, мистер Холл. Ну и что ж, что из Африки, ну и что ж, что предчувствие! Если человек готов уплатить 330 тысяч, когда у него просят только 320, это заранее украшает его, перевешивает все возможные недостатки и опасения. Мы заявили, что готовы подписать контракт с непроизносимым африканцем.

Мы уже привыкли к тому, что все финансовые операции, связанные с арендой, покупкой, продажей дома, проходили при участии адвоката. Каким образом — когда — американским крючкотворам удалось установить это правило, приносившее им по 700—900 долларов за два часа потраченного времени, мы не спрашивали. Раз так заведено — не нам — иммигрантам — протестовать, не нам менять. И на этот раз «Фокстонс» рекомендовал нам воспользоваться услугами известного им адвоката, миссис Гарнет. Мы, не пискнув, выложили ещё семьсот пятьдесят кровных долларов, и машина завертелась.

Сложность заключалась в том, что нам некуда было переезжать, пока дом в Пенсильвании не был достроен. С другой стороны, пенсильванская Роз торопила нас подписать акт на покупку, потому что, как ей стало известно, к дому уже присматривались другие покупатели. Мы, в свою очередь, стали торопить африканского покупателя — будем для краткости называть его мистер Олу — завершить сделку поскорее, но так, чтобы нам было оставлено право пожить в проданном доме ещё два-три месяца. Агент покупателя, мистер Холл, предложил всем собраться 11 июля для подписания необходимых документов и чеков, и мы согласились на эту дату.

Увы, 11-го июля никто из участников сделки не явился на процедуру завершения. Их телефоны отвечали механическими голосами ответчиков, на электронные послания они не откликались. Восемнадцатого июля я писал нашему адвокату: «Нас очень тревожит то, что сделка откладывается на неопределённое время. Адвокат покупателя, мистер Гэйл ер, практически недостижим и не подготовил необходимые документы. Он может быть в отпуске, в больнице, в другом штате... Дальнейшие отсрочки могут сорвать нашу покупку дома в Пенсильвании».

Девятнадцатого пришла записка от агента мистера Олу: «Игорь, я получил ваше письмо. Пытаюсь назначить дату. Мой клиент тоже торопит меня завершить сделку».

Двадцать пятого мы получили письмо от пенсильванской Роз: «Я только что говорила с адвокатом Гэйлером... Он объяснил, что банк не даёт заём его клиенту, мистеру Олу. Если это препятствие удастся преодолеть, оформление вашей покупки можно будет завершить в четверг, а нашей — в пятницу. Строители обещают закончить все работы в доме к этому времени».

Примечательно, что адвокат Гэйлер сам снимал трубку, когда звонила Роз (надеялся заполучить нового клиента?), а наши звонки игнорировал упорно.

Двадцать седьмого июля наша миссис Гарнет прислала мне копию письма, отправленного ею команде покупателей. Этот документ заставил меня усомниться не только в её профессионализме, но и просто в умственных способностях. Письмо было адресовано мистеру Олу, начиналось обращением «Мистер Олу», но в первой же строчке стояло «Ваш клиент, мистер Олу...» Датированное 27 июля письмо категорически-ультимативно требовало провести завершение сделки 27 июля в офисе миссис Гарнет.

Её способ общения с нами также не укладывался в рамки нормального поведения. Если мой звонок заставал миссис Гарнет в её офисе (что случалось крайне редко), трубку всё равно брала секретарша, и разговор происходил через неё. То есть она не переключала телефон на свою хозяйку, а криком передавала ей мои слова в соседний кабинет и потом пересказывала мне то, что ей кричала оттуда хозяйка. Был ли какой-то смысл в этой методе? Может быть, миссис Гарнет таким образом защищала себя от собеседников, которые попытались бы записать её слова на магнитофон? Но такая попытка была бы нарушением законов штата Нью-Джерси и не могла представлять для неё никакой угрозы.

В отчаянии, не зная, что предпринять, я на следующий день отправил адвокату Гэйлеру письмо с угрозами. Нет, я не обещал поджечь его дом, взорвать автомобиль, отравить собаку — всего лишь сообщал, что буду жаловаться на него в адвокатскую ассоциацию штата Нью-Джерси. Мистер Гэйл ер немедленно откликнулся на это послание письмом на адрес миссис Гарнет, в котором извещал её, что её клиент, мистер Ефимов, совершил по отношению к нему уголовное деяние, квалифицируемое словом «шантаж», и он немедленно отправляется в суд, чтобы вчинить официальный иск против правонарушителя. Впоследствии три адвоката не моргнув глазом подтвердили мне, что да, обещание пожаловаться на них в их собственную организацию квалифицируется ими как шантаж.

Завершение сделки не состоялось ни 30 июля (предельный срок, указанный в договоре), ни 1 августа, и на следующий день я отправил в «Фокстонс» отчаянное письмо:

«Мы в полном недоумении, смятении, растерянности. Вчера мы получили имейл от рекомендованного вами адвоката, миссис Гарнет, в котором она извещала нас, что покупатели предлагают устроить завершение сделки 12 августа. Я позвонил ей и задал вполне естественный вопрос: если они опять обманут и не явятся с деньгами, можем ли мы снова выставить дом на продажу? “Нет, — отвечала миссис Гарнет, — вы не можете выставить на продажу дом, который уже был продан”.

Я был ошеломлён. Что она имела в виду, произнося слово “продан”? Если деньги не уплачены продающей стороне, как можно считать дом проданным? “Какая предельная дата завершения сделки стоит в контракте?” — “Такая дата не указана”. — “Вы хотите сказать, что подписали за нас контракт, не указав даты? И они могут держать нас в подвешенном состоянии сколько им вздумается?” — “Вы можете подать на них в суд”. — “Я не хочу идти ни в какой суд! Я просто хочу продать наш дом!” Ответом мне было молчание».

Мистер Олу и его адвокат то исчезали, то появлялись снова и требовали, чтобы дом был продан только им и никому другому. В противном случае они грозили наложить на дом — тут я впервые услышал это страшное слово: lien (арест). Один из наших соседей в своё время попался в эту юридическую ловушку и объяснил, как это делается. Адвокат подаёт в суд заявление о том, что в финансовой истории какой-то недвижимости обнаружилась серьёзная недоплата и требуется время, чтобы провести необходимое расследование. Суд немедленно удовлетворяет ходатайство, и на дом накладывается временный арест. Он может длиться и год, и два. И всё это время компания-покупатель имеет право объявлять этот арестованный дом своей собственностью, тем самым раздувая видимость своего финансового могущества. Создав двадцать-тридцать фальшивых «линов», жулики могут представлять себя владельцами многомиллионного состояния.

Мера моего ужаса и отчаяния отразилась в письме, отправленном в «Фокстонс» 14 августа: «Хелло, миссис Кауфман! Скажите ради Бога: чем я заслужил такое обращение? Неужели я, с моим иностранным акцентом, Действительно выгляжу таким дураком, что вы в своём письме могли потребовать от меня сначала подписать контракт с мистером и миссис Энгельгардт, а потом уже приступить к его обсуждению и исправлению?

В Советском Союзе я несколько раз был на допросах в КГБ. В США дважды сражался в судах, отбивая гражданские иски, предъявленные видными адвокатскими фирмами, и победил оба раза. Но никогда ещё я не ощущал себя настолько униженным, пренебрегаемым, оскорблённым, как в течение трёх последних месяцев. На мои звонки и письма не отвечают, мои требования игнорируют, мои ясно выраженные просьбы выполняются в диаметрально противоположном направлении. Но у нас нет иного выхода, кроме как продолжать борьбу. В связи с этим я прошу — я требую: а) представить нам подробный список предложений от всех покупателей, поступивших к вам в течение прошедшего месяца; б) снова установить на нашей лужайке ваш фирменный плакат “Дом продаётся”».

И вдруг — о счастье! — в этом безнадёжном мраке мелькнул лучик надежды. Агент из «Фокстонса» по имени Майкл позвонил и сказал, что у него есть отличный покупатель на наш дом, готовый приобрести его за наличные. Мистер Лейбовиц и его жена видели буклет, видели наш дом снаружи и пришли в полный восторг. Их устраивает всё: местоположение, вид из окон, теннисные корты перед домом, цена. И они очень спешат: жена беременна, на седьмом месяце, и они хотели бы, чтобы ребёнок родился уже в новом жилище. Когда им можно приехать и посмотреть дом внутри?

— Да хоть сейчас! — завопил я. — В любое время — сегодня, завтра, днём, вечером, ночью!

Мистер и миссис Лейбовиц появились в тот же день. Толстуха-жена блистала голым черепом, как это положено ортодоксальной еврейке, муж был сгустком энергии и, казалось, радовался любому препятствию, возникавшему на его пути и дававшему ему возможность снова продемонстрировать перед женой свой задор и всемогущество.

— Что? Другие покупатели? Грозят наложить лин? Я сам адвокат! Я им покажу такой лин, что они уползут в свою конуру, поджав хвост.

В доме всё приводило их в восторг. Деревянные панели в столовой, книжные полки в гостиной, застеклённая веранда, георгины и пионы, выращенные Мариной в саду. Договорились, что два дня спустя они придут с инспектором и, получив его одобрение, завершат сделку без лишних формальностей.

Я не знал, можно ли верить такому счастью. «А почему бы и нет? Судьба — причудница, ей нравится пугать нас, но нравится и радовать иногда неожиданным подарком». Инспектора я не очень боялся. Та молчаливая семья, которая осматривала дом во время дня открытых дверей, оказалась семьёй профессиональных домостроителей. Фамилия — Энгельгардт. Они тоже подали в «Фокстонс» заявку на покупку нашего дома, но пока вели переговоры с банком о получении кредита. Уж если профессиональные строители не нашли в нашем жилище серьёзных недостатков, чего тут можно опасаться? Но, Боже мой, неужели возможен конец нашим трёхмесячным страхам и мучениям?

Инспектор, нанятый и приведённый супругами Лейбовиц, имел такой же заострённый профиль и такой же стальной блеск в глазах, как тот, которого приводил с собой ремонтник. В руках у него был чемоданчик с какими-то приборами, которые он стал прикладывать к стенам, к полу, к оконным рамам. Сердце моё сжалось дурным предчувствием. Я пытался быть любезным, предложил беременной жене отдохнуть в кресле или даже прилечь на кушетке, но она отказалась. Потом вся троица спустилась в подвал. Их не было минут пятнадцать. Наконец, появились и, не говоря мне ни слова, они не пошли, а помчались к дверям.

Конечно, даже после всех наших ремонтов где-то на балках в подвале оставались следы термитных атак — скрыть их было невозможно. Но что должен был сказать инспектор супругам Лейбовиц, чтобы нагнать на них такого страха? Только одно: «Дом может в любую минуту обрушиться вам на голову».

Две машины, одна за другой, отъехали от нашего «обречённого» дома, а в голове у меня колотились только две мысли. Первая: «Какое счастье, что Марины не было дома и она не видела этого панического бегства». Вторая: «Какой ужас, если инспектор напишет в городскую управу донос, извещая, что дом 27 на Кэмбридж-авеню представляет опасность для проживающих в нём».

Мне вдруг стало ясно-ясно: в этом доме вложено всё, что нам удалось накопить за двадцать пять лет трудовой жизни в Америке. Если бы он сгорел, мы хотя бы получили страховку. Но если остролицый чужой человек со стальными глазами захочет стукнуть по рекламной фотографии нашего жилища штампом со словом CONDEMNED (осуждено), мы лишимся всего.

Мировая история пестрит примерами войны на два фронта. И все они оборачивались либо поражениями, либо тяжёлыми потерями — вспомнить только Карла Двенадцатого шведского, Наполеона Первого французского, Адольфа Первого немецкого. Вот и нам пришлось одновременно вести бои и в Нью-Джерси — продажа старого дома, и в Пенсильвании — покупка нового. И на Пенсильванском фронте в какой-то момент всё тоже повисло на волоске.

Строители нового дома на берегу озера Вайнона торопили нас заключить сделку. Им необходимо было получить деньги, чтобы тут же перейти к следующему объекту. «Вам не удаётся продать старый дом? Очень сожалеем, но тогда нам придётся искать других покупателей».

К середине июля наши надежды на быструю и успешную продажу потускнели настолько, что мы начали искать в Пенсильвании жильё подешевле. В самом Поттсвиле и в радиусе пятнадцати миль от него мы осмотрели дюжину домов, но ни один из них не мог сравниться с маленьким особнячком, выраставшим на приозёрном склоне. В провинции слухи разлетаются быстро, и наша пенсильванская Роз вскоре узнала о смотринах, устроенных для нас другими агентствами. Обиженная и встревоженная, она объявила, что строители не могут ждать дольше. И тогда мы решились пойти на риск, на авантюру: занять денег в долг на короткий срок и купить новый дом, не дожидаясь продажи старого.

Легко сказать — «занять». Но у кого? Среди наших друзей не было богачей, способных выложить сто пятьдесят тысяч наличными. Значит, нужно было устраивать складчину. И тут вдруг оказалось, что наши дочери успели сделать кое-какие сбережения и готовы придти нам на помощь. Мы не верили своим ушам. «Сколько, сколько? Вы можете ссудить нам каждая по пятьдесят тысяч? Но это же всё меняет!» Недостающие пятьдесят для нас собрали друзья: Лёва и Таня Гордон, Виктор и Лиля Пан, Эдик и Ирина Служевские, Виктор и Люда Штерн. Слава! Слава домашним банкирам — щедрым, добрым, беспроцентным!

Одиннадцатого августа в скромной деловой конторе скромного пенсильванского городка была по всем правилам заключена сделка по приобретению: пара эмигрантов-пенсионеров приобрела себе на чужие деньги недостроенный дом, мечтая провести в нём остаток дней своих. И на следующий день мы вступили во владение. В конторе жилищного товарищества Лэйк Вайнона нам вручили карточки с фотографиями, подтверждающие, что мы стали полноправными членами. Подъехали к калитке-шлагбауму, показали карточку электронному глазу — и барьер поднялся перед нами. Впервые отперли дверь нового дома своим ключом. Быстро переоделись и рванули — куда? Конечно, на озеро купаться. Вода — бархат и нежность. А потом поехали в страховую контору и быстро-быстро застраховали домик на полную его стоимость.

Но ликование было недолгим. По возвращении в Нью-Джерси мы обнаружили на ответчике тревожный звонок из нашего банка. Нас извещали, что из семи внесённых нами чеков, составивших нужные сто пятьдесят тысяч, один был оспорен: нью-йоркское отделение банка «Чэйз-Манхэттен» объявило, что подпись на чеке Натальи Ефимовой не внушает им доверия.

Их попытки связаться с владелицей счёта для проверки не увенчались успехом.

Утром следующего дня я помчался в банк отводить новую беду. Объяснил, что наша дочь живёт и работает в Москве, что связаться с ней можно по такому-то телефону, такому-то факсу, такому-то имейлу.

— Мы ничего этого сделать не можем. Ваша дочь должна связаться со своим банком и подтвердить подлинность своей подписи.

— Я уже известил её об этом. Но вы же понимаете, что на перекличку между двумя полушариями уйдёт какое-то время, может быть, несколько дней. Чем это чревато для нас?

— На сегодняшний день у вас на счету отрицательный баланс в сорок пять тысяч долларов. Это означает, что все чеки, выписанные вами за прошедшую неделю, мы будем вынуждены возвращать как необеспеченные. Соответственно накладывать штраф за каждый необеспеченный чек.

— Но что будет с тем чеком на сто пятьдесят тысяч, который вы выписали мне для покупки дома в Пенсильвании?

— Какое-то время я постараюсь потянуть и не останавливать его. Но не смогу предоставить вам больше двух-трёх дней.

Банкирша смотрела на меня сочувственно. Я смутно помнил, что в таких ситуациях человеку положено покрываться холодным потом. Но, видимо, моя физиология была устроена нестандартно: на меня напала дикая, мучительная икота. Плюс бешеное сердцебиение. Плюс нехватка дыхания. Банкирша бросилась к аппарату с питьевой водой, стоявшему в углу её кабинета, поднесла мне бумажный стаканчик.

К вечеру я пришёл в себя и снова обзванивал добрых друзей. На пересылку денег по почте времени не оставалось — помочь могли только те, кто жил неподалёку. Весь вечер я носился на машине по округе. На этот раз чековые книжки нам открыли Миша и Алла Бланк, Марк и Люда Копелевы, Виталий и Рита Левенталь. Когда я примчался на второй день с собранными пожертвованиями, банкирша посмотрела на меня с подозрением.

Уж не подделывает ли чеки этот эмигрант с непроизносимой фамилией? Откуда у человека может быть столько друзей, готовых ссужать его десятками тысяч по первой просьбе?

У Наташи ушла целая неделя на то, чтобы убедить свой нью-йоркский банк в подлинности её подписи на чеке. Финансовая пробоина была заделана, и я смог снова объездить друзей-банкиров «второго эшелона», возвращая им срочные пожертвования.

Теперь можно было вернуться на главную линию боёв — возобновить попытки продажи дома на Кембридж-авеню.

Все фильмы и романы про американский рэкет 1920—1930-х годов, вся реальность дикого капитализма в новой России учили одному: ты не найдёшь защиты от гангстеров у полицейских и судей — только у других гангстеров. «Разве тебе не ясно, — говорил я себе, — что круговая порука у американских адвокатов превратила их на сегодняшний день в крупнейшую ассоциацию рэкетиров? Когда нанятая тобою миссис Гарнет подталкивает тебя подавать в суд на нечестных покупателей, разве не подсчитывает она в уме, сколько тысяч перепадёт с этого суда ей и мистеру Гэйлеру? Выхода нет — нужно найти и нанять крепкого адвоката, умеющего сражаться, как Юл Бриннер в “Великолепной семёрке”, как Тосиро Мифуне в “Семи самураях”».

Марк Подгурский продал свой дом в Энгелвуде за год до нас. У него были похожие трудности, и ему пришёл на помощь адвокат по имени Джоэл Сасман, показавшийся Марку толковым и порядочным человеком. Мы решили последовать примеру Подгурских и в середине сентября подписали контракт на ведение наших дел с конторой мистера Сасмана. Был внесён аванс в тысячу долларов, а полностью счёт за услуги должен был быть оплачен потом, но только в случае удачной продажи.

В письме от 16 сентября я описал нашему нанятому самураю ситуацию в том виде, как это виделось мне.

«Мы с женой — два пенсионера, скоро нам стукнет по семьдесят. Мы воображали, что дом, который является нашим единственным достоянием, будучи продан, даст нам возможность иметь относительно мирную старость.

Внезапно выяснилось, что это не так.

Что покупатель, который держал нас в подвешенном состоянии при помощи обманов и отсрочек в течение трёх месяцев, который нарушил все условия подписанного договора, тем не менее имеет право держать нас за горло и дальше и не давать нам возможности продать дом никому другому.

И всё это время мы должны будем продолжать ежемесячные выплаты банку и уплачивать налоги.

И трое адвокатов, вовлечённых в переговоры, заверили нас, что именно таковы правила игры на сегодня и в них нет ничего возмутительного. И даже попытка пожаловаться на кого-нибудь из них в их собственную ассоциацию будет рассматриваться как криминальное деяние.

И вы просите меня “не беспокоиться”.

Я и не беспокоюсь. Я В ПОЛНОМ ОТЧАЯНИИ!

Умоляю вас использовать весь ваш опыт и авторитет, чтобы спасти нас из этой западни, дать нам возможность продать дом следующему покупателю в очереди, семейству Энгельгардт. И пожалуйста, если будете звонить и трубку возьмёт жена, не объясняйте ей ничего — просто передайте, что вы звонили. У меня до сих пор не хватает духу сказать ей, насколько наше положение критично».

Наш самурай сразу взялся за работу, и дело сдвинулось с мёртвой точки. Те же самые мучители, неделями не отвечавшие на наши вопли и призывы, не посмели так вести себя со своим коллегой. Миссис Гарнет без слова протеста переправила все нужные бумаги в контору мистера Сасмана. Девятнадцатого сентября злодей Гэйлер известил его, что мистер Олу не смог получить у банка требуемый заём и поэтому должен отказаться от покупки дома на Кембридж-авеню. Челюсти африканского крокодила разжались — какое это было облегчение! Но тут же началась новая эпопея, новые тревоги: получит ли семейство Энгельгардт от своего банка ссуду на покупку?

Всё же, не дожидаясь завершения сделки, в середине октября мы решились переехать в купленный дом. Ведь всё равно пути назад не было.

«Материя не исчезает и не появляется вновь» — гласила важнейшая заповедь диалектического материализма. Теперь мы могли на личном опыте убедиться в её ошибочности. Конечно, все эти горы вещей, заполнявшие наш дом, выползавшие друг из-под друга, могли появиться только в результате их спонтанного и загадочного размножения. Неужели все эти башни книг «Эрмитажа» выросли в подвале только потому, что мы сами заказывали в типографиях неоправданно завышенные тиражи? Не замечая, что цифры продаж неуклонно ползли вниз, потому что в России отменили цензуру и наше главное преимущество исчезло?

Избавляться от огромного бумажного балласта приходилось четырьмя путями. Домашняя библиотека и книги «Эрмитажа», ещё пользовавшиеся спросом, увозились на склад, арендованный в графстве Скулкил. Множество английских изданий и альбомов достались бесплатно букинистическому магазину в городе Тинек. Редактор «Голоса Америки» в Вашингтоне Людмила Оболенская давно создала организацию, отправлявшую контейнеры пожертвованных русских книг в российские библиотеки, — десятки ящиков были посланы им. Всё остальное безжалостно сдавалось в утиль.

Количество ненужных домашних вещей, выживавших под лозунгом «а вдруг пригодится», оказалось ошеломительным. Мусорщики, увозившие их на городскую свалку, должны были нарастить борта своего грузовика фанерными щитами, чтобы увезти всё за один раз. (Свалка взимала с них плату не по весу, а по числу завозов.) И всё равно в доме оставалась такая гора мебели, чемоданов и ящиков, что пригнанный перевозчиками мебельный фургон казался рядом с ней беспомощной игрушкой.

Погрузка началась. И опять на наших глазах произошло попрание — опровержение — марксистского тезиса. Теперь материя исчезала у нас на глазах. Стулья будто сжимались и находили себе место между тумбами письменного стола. Матрасы расплющивались по стенам и потолку фургона. Книжные полки входили одна в другую, как гребёнки. Каждый кубический сантиметр полезного пространства был использован. И в этом стиснутом виде весь наш нехитрый скарб благополучно перенёсся за сто пятьдесят миль и разместился в сияющих незапятнанной чистотой комнатах почти достроенного особнячка.

Тем временем нанятый нами самурай Сасман сражался за нас на новых фронтах. И в какой-то момент известил нас, что — о чудо! — завершение сделки запланировано на 1 ноября. Нам следовало прибыть в такой-то городок Нью-Джерси, по такому-то адресу, в три часа дня. Мы заранее сняли номер в гостинице, чтобы иметь возможность отдохнуть перед последней битвой. Но не успел я прилечь на кровать, как зазвонил телефон. Встревоженная секретарша Сасмана сообщила, что у покупателей Энгельгардтов возникли новые возражения и они настоятельно просят нас срочно прибыть к нашему бывшему жилищу на Кембридж-авеню.

Боже мой — что?! Что ещё они могли обнаружить в нашем опустевшем домике? Трещины в фундаменте? Радоновое заражение? Они — опытные строители — осматривали дом двадцать раз и не нашли ничего опасного. Что теперь?

Видимо, четыре месяца мучительной нервотрёпки сделали своё дело. Холодный пот, икота, сердцебиение, тёмные круги перед глазами... Запомнилось: Марина прижимает мою голову к груди, гладит по волосам, обещает, что всё уладится, пройдёт, мы одолеем. И действительно: мы уже собирались покорно идти к машине, когда снова зазвонил телефон и секретарша сообщила, что Сасману удалось сговориться с адвокатом покупателей и совместными усилиями они уговорили Энгельгардтов не поднимать волны.

Мы так и не узнали, в чём была загвоздка, какая опасность нависала над нами. К тому моменту нам уже было известно, что Энгельгардты покупают дом не для себя, а для того, чтобы улучшить его и перепродать с выгодой. В последующие годы, бывая в Нью-Джерси, мы иногда проезжали мимо нашего домика. Он был перекрашен из белого в серый, стоял неузнаваемый, неприветливый, необитаемый. В 2006 году бурный рост цен на недвижимость вдруг оборвался — мы вовремя успели выскочить из-под падавшего топора.

А 1 ноября 2005 года, в три часа дня, за овальным столом адвокатской конторы уселись семеро: Ефимовы, Энгельгардты, оба адвоката и представитель компании «Фокстонс». Цена продаваемого дома, указанная в контракте, — 320 000 долларов. Из них 110 000 уходили на покрытие нашего долга банку, державшему закладную, 9600 — «Фокстонсу», контора Сасмана получала 3000, ещё 10 000 — всевозможные налоги и мелкие сборы. Я смотрел на лежавший передо мной чек на 185 000 долларов и не верил своим глазам.

Неужели это нам?

Неужели пришёл конец мучениям?

Неужели завтра можно будет проснуться в новом доме и не вздрагивать от каждого телефонного звонка?

А месяц спустя на берегах озера Вайнона был устроен «Пир банкиров». Тем друзьям, которые смогли приехать, чеки были поданы на «блюдцах с золотой каёмкой», остальным — посланы по почте. И я никогда, никогда не мог бы вообразить, что расставание со ста пятьюдесятью тысячами долларов может наполнить сердце отдающего таким счастьем.

Начало нашей жизни на Пенсильванщине я описал в письме Дине Рубиной, отправленном в январе 2006 года: «После трёхмесячных страхов, терзаний, нервных экзем на руках, носу, шее продажа старого дома состоялась. И мы переехали в только что построенный особнячок-котгедж в пенсильванской глубинке. От дверей которого склон спускается к дороге и к озеру, поблескивающему сквозь деревья. А сзади склон поднимается к лесу, принадлежащему Богу, то есть церкви, обещавшей никому его не продавать, чтобы мы могли гулять в нём и наслаждаться каждой веточкой. На первом этаже — гараж на две машины, половина которого превращена в склад и упаковочную комнату издательства “Эрмитаж”. Рядом с ним — большая комната, ставшая библиотекой и компьютерным центром, где мы с Мариной, спина к спине, барабаним на двух клавиатурах, рассылая “слова, слова, слова” во все концы света. На втором этаже — три спальни, многократно восхвалявшиеся гостями, уже ночевавшими в них, и большая гостиная-столовая-кухня, видевшая уже немало пиров, застолий и литературных посиделок. Каждое утро и вечер в окна вливаются такие потоки разноцветного неба, что хочется воскликнуть: “На свете счастья нет, но есть чудесный домик!” Плюс впервые — жизнь без долгов. Плюс — дочь Лена с мужем и внуком в получасе езды. Плюс время от времени залетающая в гости Наташа. Плюс — дружелюбные и славные соседи, с которыми мы обмениваемся визитами и обедами. Плюс новейшее чудо эпохи электричества — центральная система отопления-охлаждения всего дома до заданной температуры. Можно ли требовать от судьбы ещё каких-нибудь даров?»

Американская провинция считается бедной по сравнению с мегаполисами вроде Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса. Но это справедливо лишь до тех пор, пока мы сравниваем стоимость домов и среднюю зарплату жителей. Да, цена нашего нового жилища была вдвое ниже цены прежнего, но оно превосходило его просторностью, комфортом, количеством света в комнатах, красотой окрестных пейзажей.

То же самое можно было сказать и о других материальных благах. Те же горы свежайших фруктов и овощей украшали полки супермаркетов, но цены на них были заметно ниже. Те же прекрасные дороги извивались вверх-вниз по зелёным холмам, такие же чистые и приветливые ресторанчики манили путешественников на каждом перекрёстке, такие же цветочные магазины вскипали кустами роз, азалий, рододендронов, форзиций, так же сверкали боками и ярлыками парады винных и водочных бутылей всех стран и сортов. Но налоги были вдвое ниже, поэтому позволить себе мы могли гораздо больше, чем в Нью-Джерси.

Диск, укреплённый на крыше нашего дома, снабжал оба наших телевизора сотней программ на разных языках, включая русский, антенная нашлёпка на крыше автомобиля заполняла кабину музыкой и новостями на любой вкус. Для утоления картёжной страсти нашлись два бридж-клуба, для утоления страсти рыбацкой — десятки озёр. Правда, по их берегам шныряли толпами такие же настырные рейнджеры, как и в Харриман-парке. Но я в конце концов нашёл выход: стал рыбачить только в частных водоёмах, которые брали плату за вход, но рейнджеров не впускали. И ещё: купил коптильню и начал вызывать восторги гостей копчёными налимами, форелями, окунями.

Рост благополучия семейства Ефимовых в течение их жизни можно было бы наглядно измерять ростом числа доступных им унитазов. В первом пристанище, в коммуналке на Разъезжей, к нашим услугам был один на двадцать жильцов, то есть одна двадцатая. В квартире на канале Грибоедова — один на пятерых.

В Энн-Арборе — два на пятерых. В Энгелвуде, когда дети разлетелись, а бабушка Марины умерла, — один на двоих. И наконец, в пятом пристанище мы стали обладателями трех унитазов на двоих.

Летом 2006 года мы устроили себе «лондонские каникулы». Старинный знакомый Джон Чаленко и его жена как раз собирались лететь в Москву на свадьбу сына. Первую неделю весь их дом был в нашем распоряжении. А потом они возвращались, захватив с собой Наташу, и остаток «каникул» мы предполагали провести все вместе.

Национальная галерея, Вестминстер и Тауэр были нами осмотрены в предыдущие визиты, так что в этот раз мы могли отдать дань нескольким музеям на окраине. Были вознаграждены десятком очаровательных полотен. Побывали также в Гринвичской обсерватории, осмотрели знаменитую шхуну «Катти Сарк», изображённую на миллионах бутылок шотландского виски, проплыли на кораблике по Темзе. Конечно, повидали ленинградских друзей: Поэля Карпа с семейством, Ефима Славинского, Таню Чэмберс, Нину Серман-Ставискую. Русская редакция Би-би-си пригласила меня выступить в популярной часовой программе «Севооборот», и мы славно побеседовали с Севой Новгородцевым о русской литературе за рубежом.

Вернувшиеся хозяева дома красочно описали свадьбу, на которой Наташа, дружившая с их сыном, сыграла роль переводчика, капельмейстера, тамады, распорядителя. Джон Чаленко сменил много профессий за свою жизнь: был профессором геологии, кинодокументалистом, историком-любителем, фотографом. С ним всегда было о чём поговорить, но одной темы касаться не следовало ни в коем случае: конфликта между Израилем и арабским миром.

Детство Джона прошло в Ливане, и уже с тех лет он проникся искренним сочувствием к бедствиям коренного населения Ближнего Востока. Его политические страсти вовсе не были данью антиизраильской истерии, захлестнувшей в последнее десятилетие английскую интеллектуальную элиту. Скорее они вырастали из чувства вины образованного либерала за колониальное прошлое Британской империи. Раньше в страданиях арабов и палестинцев были виноваты колонизаторы, а кто сегодня? Конечно, захватчики-израильтяне — это же так очевидно.

Джон Чаленко чем-то напомнил мне лорда Дарлингтона из фильма «Остаток дня», который так глубоко к сердцу принял «несправедливость» Версальского договора (1919) по отношению к Германии, что в 1930-е стал поддерживать Гитлера. Даже внешне Джон был похож на актёра Джеймса Фокса, исполнявшего роль злополучного лорда. Я слишком хорошо уже знал безнадёжность споров с убеждёнными уравнителями, поэтому просто старался обходить острые темы. Мы расстались с супругами Чаленко на дружеской ноте, но переписка наша с тех пор увяла.

В начале сентября, в День труда, по установившейся традиции был устроен пикник для авторов и друзей издательства «Эрмитаж». Так получилось, что в 2006 году он совпал с двадцать пятой годовщиной нашего детища. Мы арендовали пикниковую площадку на берегу озера, уставленную деревянными столами и скамьями. Полсотни приехавших гостей выпивали, закусывали, купались, произносили тосты, танцевали. Традиционный фотолетописец этих пикников, Марк Копелев, пополнил свою коллекцию новыми снимками, многие наши гости потом увидели себя в великолепном альбоме, выпущенном им в Москве. Владимир Гандельсман приехать не смог, но прислал очередное поздравление в стихах:

На отдельном столе была устроена выставка последних изданий, плюс разложили стопки нового каталога на 2006—2007 годы. В нём был напечатан полный список книг, выпущенных издательством за четверть века. Получилось около двух с половиной сотен наименований. Некоторые авторы были представлены не одной, а двумя, а некоторые даже тремя книгами: Ина Близнецова, Диана Виньковецкая, Александр Генис, Сергей Довлатов, Юрий Дружников, Анна Левина, Лев Лосев, Виктория Платова, Леонид Ржевский, Илья Суслов.

Электронная эра поднесла нам в провинции дар, которого мы не имели, живя вблизи Нью-Йорка. Оказалось, что все библиотеки штата Пенсильвания к моменту нашего переезда были соединены общим компьютерным каталогом. Это открывало нам доступ к книжным сокровищам в три—четыре миллиона томов. Отыскав нужную книгу, я посылал заказ на неё в библиотеку города Поттсвиль, и через несколько дней оттуда раздавался телефонный звонок: «Приходите и получите». Это относилось не только к печатным изданиям, но и к фильмам на плёнках и дисках и к аудиокассетам. Журнальные статьи два наших компьютера, жужжа, высасывали из Интернета, как нектар из цветов.

В длинном списке книг, приплывавших ко мне со всех концов Пенсильвании в 2006 году, примерно половина была посвящена истории и современному состоянию мусульманских стран. Новое большое почему? прорастало в мозгу, пускало ветви и корни уже со страшного сентября 2001 года. Но только теперь, закончив один за другим три романа, приземлившись в уютном и спокойном гнезде, смог я целиком отдаться попыткам ответить на вопрос: за что они убивают нас сегодня? Откуда извергается вулкан их ненависти? Ненависти столь сильной, что ради утоления её они так легко превращают себя в живые бомбы?

Новый историко-философский трактат набирал разгон издалека, погрузившись в царство Клио аж на три тысячи лет назад, отыскивая истоки терроризма в веках минувших.

Период с IV по VII век в исторической науке принято обозначать как Великое переселение народов. Действительно, в эти века десятки племён поднимаются в военные походы и перемещаются на гигантских просторах Европы и Азии, сея смерть и разорение на своём пути. Германцы, готы, гунны, франки, вандалы, аланы, свевы, авары, булгары, славяне, арабы не только отчаянно дерутся между собой, но не боятся нападать на великие империи — Рим, Индию, Китай, Византию.

К сожалению, слою «переселение» делает главный упор на перемещение этих народов в географическом пространстве. В тени остаётся более важный факт: в начале завоевательного пути мы имеем дело с народом-кочевником, в конце подавляющее большинство их превращается в жителей осёдлых земледельческих государств. Поэтому правильнее было бы назвать этот период «Великое оседание народов». Но при этом необходимо помнить, что IV—VII века от Р.Х. представляют собой лишь хронологическое сгущение переходов из кочевого состояния в осёдлое. За полторы тысячи лет до этого в земледельческое состояние переходили иудеи, гиксосы, халдеи, затем мидяне, персы, кельты, галлы и десятки других племён. А в VIII веке начнётся оседание варягов-норманнов, затем монголов, турок-сельджуков, турок-османов и прочих.

Мне довелось вглядываться в эти исторические катаклизмы уже при работе над «Практической метафизикой» и «Метаполитикой». И уже тогда меня поражала иррациональная свирепость нашествий кочевников и мигрантов.

На пальцах одной руки можно перечислить племена, которые с самого начала завоёвывали земледельческие государства для того, чтобы воцариться и управлять ими: персы, македонцы, вестготы, арабы. Остальные поначалу предавали огню и мечу всё на своём пути. Скифы, кельты, германцы, гунны, вандалы, норманны, монголы демонстрируют ненависть именно к укладу жизни народов-земледельцев, не только уничтожают население, но тратят время и силы на разрушение городов, дорог, оросительных каналов.

Сходство этой ненависти кочевников к земледельцам с ненавистью сегодняшних земледельцев-мусульман к индустриальному миру казалось мне необычайно многозначительным. Недаром пик ненависти арабского мира направлен на Израиль — государство, прыжком вошедшее в индустриальную эру, хотя при своём образовании оно имело те же начальные ресурсы, что и его арабские соседи. Однако три тысячи лет назад иудеи-кочевники демонстрировали такую же иррациональную ненависть к осёдлым народам Земли обетованной.

Из Пятикнижия совершенно ясно видно: чужой, иноплеменник не значил для наступающих иудеев ничего. Заповеди «не убий», «не лги», «не бери чужого», «не прелюбодействуй» и прочие определяли только отношения со своими, с соплеменниками. Все остальные подлежали поголовному уничтожению. Когда иудейская армия вернулась в стан после победы над мадианитянами, Моисей страшно рассердился на своих командиров за то, что они убивали только мужчин вражеского племени.

«И прогневался Моисей на военачальников, тысяченачальников и стоначальников, пришедших с войны, и сказал им Моисей: “Для чего вы оставили в живых всех женщин?.. Убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте; а всех детей женского пола, которые не познали мужеского ложа, оставьте в живых для себя”» (Чис. 31,14—17).

Эго поголовное истребление местного населения продолжается и в Земле Ханаанской. При взятии Иерихона иудеи «предали заклятию всё, что в городе, и мужей и жён, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, всё истребили мечом» (И.Нав. 6,20). Город Гай иудеям удалось захватить при помощи хитрости. «Когда израильтяне перебили всех жителей Гая на поле, в пустыне, куда они преследовали их, и когда все они до последнего пали от острия меча, тогда все израильтяне обратились к Гаю, и поразили его острием меча. Падших в тот день мужей и жён, всех жителей Гая, было двенадцать тысяч. Иисус [Навин] не опускал руки своей, которую простёр с копьём, доколе не предал заклятию всех жителей Гая... И сожёг Иисус Гай, и обратил его в вечные развалины, в пустыню, до сего дня» (И.Нав. 8,24—28).

Подобная тактика выжженной земли ясно показывает, что поначалу иудеи не имели намерения покорить земледельческие народы в Ханаане и господствовать над ними. Нет — выжечь дотла, уничтожить чуждый уклад, чтобы не было соблазна для кочевника, чтобы комфорт городской жизни не приманил его оставить своих богов и поклониться чужим. Иерихон был не просто разрушен — всякая попытка восстановить его объявлена преступлением: «Проклят перед Господом тот, кто восстановит и построит город сей Иерихон; на первенце своём он положит основание его, и на младшем своём поставит врата его».

Не сумев покорить осёдлые народы в долине Иордана, иудеи впадают в полную зависимость от них. В какой-то момент доминирование филистимлян над иудеями доходит до того, что им удаётся полностью обезоружить непокорного противника. «Кузнецов не было во всей земле Израильской, ибо филистимляне опасались, чтобы евреи не сделали меча или копья» (1 Цар. 13,19). В Книге Судей почти нет упоминаний об открытых сражениях с земледельческими народами. Кажется, в этот период евреи враждуют только между собой — но враждуют кроваво.

Враждебность же по отношению к местным сохраняется на протяжении чуть ли не трёх веков, но проявляется она чаще отдельными нападениями и убийствами, которые очень напоминают современный терроризм. Некий Аод был послан иудеями к царю Моавитскому Еглону с дарами. Вручив дары, он попросил царя о свидании с глазу на глаз, чтобы сообщить ему важное послание от Господа. Когда же они остались наедине, «Аод простёр левую руку свою, и взял меч с правого бедра своего, и вонзил его в чрево его» (Суд. 3,21). Аод стал судьёй Израиля, а после него был судьёй другой «герой», Самегор, который шестьсот филистимлян побил воловьим плугом (Суд. 3,31).

Филистимляне всё ещё — не люди. Перебить тысячу из них ослиной челюстью (Суд. 15,15) — подвиг. А почему челюстью? И почему Самегар сражался плугом? Да потому что мечей иудеям жестокие филистимляне не дают. Ослиная челюсть или плуг — такое же вынужденное оружие, как камни интифады три тысячи лет спустя.

Самым знаменитым иудейским террористом переходного периода нужно признать Самсона. Нет, мы не обязаны верить в то, что он перебил тысячу филистимлян ослиной челюстью. Не верим и в триста лисиц, пойманных им для поджога посевов филистимских. В лисиц, несущих привязанные факелы, да ещё связанных попарно хвостами, мы не верим. Но то, что иудеи совершали поджоги полей филистимлян, что сжигали «и копны, и несжатый хлеб, и виноградные сады и масличные» (Суд. 15,5), подтверждается тем, что память об этих деяниях бережно хранилась и исполнитель предстаёт перед нами в ореоле героя.

Наконец, Далиде удалось выведать секрет силы Самсона и предать его в руки филистимлян. Но гуманные филистимляне, заражённые, видимо, исправительно-трудовыми идеями, и тут не казнят своего врага — только ослепляют и пытаются приставить к полезному труду: крутить жернова в тюремной мельнице. Увы! Расплата за либерализм не заставила долго ждать себя. Первый террорист-самоубийца ощупью прошёл в дом, где пировали филистимляне, сдвинул «с места два средних столба, на которых был утверждён дом... и сказал: умри, душа моя, с филистимлянами! И упёрся всею силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нём. И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей».

Если бы гунны, вандалы, франки, норманны, монголы и прочие оседающие народы оставили нам истории своего перехода из кочевого состояния в осёдло-земледельческое, они были бы так же насыщены кровью, как первые книги Ветхого Завета. И если тысячу лет спустя к священному Корану добавится летопись перехода мусульман в индустриальную эру, фигура Бен Ладена имеет все шансы занять в ней такое же место, какое занимает Самсон в легендах иудеев.

Когда мы жили в Нью-Джерси, нам нравилось время от времени покупать какие-то русские деликатесы в небольшом магазинчике, специализировавшемся на продуктах из Восточной Европы: красную икру, воблу, солёные и сушёные грибы, пастилу и прочее. Находясь рядом с прекрасной французской пекарней, корейским супермаркетом и японским рестораном, магазинчик выживал с трудом, переходил из рук в руки. Однажды, зайдя в него, я обнаружил очередных новых владельцев: трое или четверо красивых молодых людей арабской внешности прервали свою беседу и уставились на меня с недоумением и, как мне показалось, неудовольствием. Я попытался выяснить у них, будут ли они продолжать торговлю продуктами из России. Выяснилось, что по-английски они едва-едва могут связать несколько слов. Единственное, что мне удалось узнать: новый хозяин — сириец, а сами они — из Ливана и Иордании.

Внешность молодых людей запала мне в память. Гордость, высокомерие, никаких улыбок зашедшему покупателю. С таким выражением лица идут на опасное задание, на самопожертвование, а не торчат за прилавком с пирожками и квашеной капустой. Чем-то они напомнили мне портреты Желябова, Рысакова, Гриневицкого, Каляева. Я понял, что русские деликатесы нам придётся искать где-то в другом месте.

А вскоре грянуло одиннадцатое сентября. И я не удержался: послал в местное отделение ФБР описание подозрительной арабской компании под вывеской русской продовольственной лавки. Не знаю, сыграло ли оно какую-то роль. Но полгода спустя в газетах появились статьи, описывавшие раскрытие сети террористов в нашем графстве Берген. К сожалению, расследование тянулось слишком долго, злоумышленников что-то спугнуло, и большинству их удалось скрыться. Русская лавка опять опустела.

Я вспомнил этот эпизод, когда поттсвильская библиотека прислала мне заказанный мною замечательный труд Стивена Эмерсона «Джихад в Америке»[89]. Автор его — американский журналист и кинодокументалист, вот уже два десятилетия ведущий независимое исследование проникновения террористов в западный мир. За один из его фильмов джихадисты вынесли ему смертный приговор, и ФБР известило его, что посланная команда убийц уже прибыла в США. К счастью, Эмерсон до сих пор жив и продолжает свою борьбу: публикует статьи и книги, участвует в конференциях, даёт показания различным правительственным комиссиям по борьбе с терроризмом.

Много любопытного и тоску нагоняющего узнает читатель из книги Эмерсона. Западный мир отделил церковь от государства? Но мусульманская церковь не желает отделяться — она видит свой долг в том, чтобы господствовать над государством. И этот свой долг мечети выполняют страстно, изобретательно, неутомимо. Так как доходы религиозных учреждений не облагаются налогом, никто не может узнать, какие суммы собираются в виде пожертвований, сколько сотен миллионов течёт и течёт непрерывно из мечетей Европы и Америки на поддержку террористов Палестины, Алжира, Египта, Чечни, Афганистана, Пакистана. Пропаганда ненависти и джихада подхватывается на магнитофонные ленты и разлетается по всему мусульманскому миру. На прилавках рядом с мечетями вы можете купить тренировочные видео для военной подготовки джихадистов. На других будет показано, как палестинские «предатели» под пытками сознаются в своих преступлениях. Продаются и детские книжки для раскрашивания, использующие в качестве сюжета инструкцию «Как убить неверного»[90].

Строгие правила, регулирующие возможности расследования религиозных учреждений, запрещают сотрудникам ФБР даже собирать брошюры и журналы исламистов, открыто продающиеся в киосках и продуктовых магазинах. Против отдельных агентов, нарушивших эти правила, могут быть — и неоднократно были — возбуждены судебные иски со стороны мечетей и «благотворительных фондов»[91].

Многими чертами террор джихадистов напоминает террор анархистов-социалистов в XIX веке. Тогда так же бомбы взрывались в кафе и скверах, так же лилась кровь невинных людей на улицах Парижа и Лиона, Лондона и Манчестера, Чикаго и Нью-Йорка, Москвы и Санкт-Петербурга, Вены и Сараева. Существующие формы государств, вступавших в индустриальную эру, объявлялись преступными, а всем сотрудникам административного и судебного управления заранее и заочно выносился смертный приговор. От пуль, бомб и кинжалов анархистов гибли не только рядовые защитники права и порядка, не только министры, губернаторы, полицеймейстеры, но и главы государств и члены их семей: русский царь Александр Второй (1881), французский президент Сади Карно (1894), премьер-министр Испании Антонио Канова (1897), австрийская императрица Елизавета (1898), король Италии Умберто Первый (1900), президент США Мак-Кинли (1901), король Португалии Карлуш Первый и его сын Луиш Филипе (1908), российский премьер-министр Пётр Столыпин (1911), наследник австрийского престола эрцгерцог Фердинанд (1914).

Лидеры джихадистов неустанно повторяют свой лозунг: «Никаких переговоров с врагами ислама. Только джихад и автомат».

Лидер анархистов князь Кропоткин писал: «Необходим постоянный бунт — кинжалом, ружьём, динамитом. Для нас годится всё, что выходит за пределы законности».

Во многих странах идеи анархизма-социализма смогли победить под знаменем коммунизма, и оказалось, что программа безбожников-коммунистов совпадает с программой фанатично верующих исламистов во всех десяти главных заповедях.

1. Полное подчинение человека воцарившейся догме и властям предержащим.

2. За попытку отступничества — бегство за границу, переход в другую веру — смерть.

3. За критическое или просто ироничное замечание в адрес живых или мёртвых святых — смерть.

4. Последовательное подавление свободной рыночной и финансовой деятельности.

5. Строжайший контроль за искусством и наукой, уничтожение неугодных произведений или открытий.

6. Как коммунистическая партия в её ленинской конструкции, ислам стремится контролировать государство, не подчиняясь ему и не неся никакой ответственности[92].

7. Отсутствие законной и зримой оппозиции, которая могла бы корректировать действия властей.

8. Коммунистическая партия всегда права, ибо опирается на священное учение Маркса — Ленина; и так же всегда прав господствующий мусульманский улем, ибо он опирается на священные заветы пророка.

9. Весь окружающий мир населён сатанинскими силами — капиталистами, неверными, главная задача которых — уничтожить «светлое царство» коммунизма, ислама.

10. Смерть в бою с врагами — величайшее жизненное свершение, открытое каждому подданному «светлого царства».

В истории мировой культуры трудно найти две книги более далёкие друг от друга, чем Коран и «Капитал».

Каким же образом могло случиться, что два гигантских исторических движения, превратившие их в свои священные писания, оказались столь похожими друг на друга по объявленным целям, по применяемой стратегии борьбы, по силе иррациональной ненависти, пылающей в сердцах тех, кто идёт на смерть за святыни коммунизма или ислама?

Всякий честный исследователь, дошедший до этого грозного почему?, должен будет обратить внимание на одно важнейшее совпадение: эпицентрами террора оказывались страны и народы, вступавшие в стадию перехода от аграрной эры производства к эре индустриальной. Неизбежная ломка социальных, моральных, религиозных устоев, связанная с этим переходом, вызывала такое смятение в умах, такую волну страданий, так калечила судьбы людей, что возмущение против неё принимало самые яростные и иррациональные формы. Попробуем поставить себя на место сегодняшнего мусульманина, живущего в аграрной стране, и вообразить, чем грозит ему любой сдвиг в сторону вступления в индустриальную эру.

Первое: он безусловно утратит гордое сознание своего превосходства над людьми других вероисповеданий; если он захочет, чтобы машиностроители приехали помогать его стране, ему придётся терпеть на улицах своих городов церкви, костёлы, синагоги и даже буддистские храмы.

Второе: он должен будет — стиснув зубы — смириться с тем, что он привык считать пределом падения в бездну порока: женщин с открытыми ногами, плечами, мужчин, поднимающих бокалы с вином, кинотеатры и телевизоры, музыку из репродукторов, танцы на площадках ресторанов и прочие мерзости.

Третье: страшное сомнение будет терзать его — почему Аллах не карает неверных за их порочность? Почему сделал их богаче и сильнее него — блюдущего заветы пророка, отказавшегося от наслаждений, даруемых языческими богами, Бахусом и Эросом? Что если не все заветы несут в себе абсолютную истину?

Четвёртое: он утратит абсолютную власть над женой и детьми, должен будет позволить им свободный выбор собственной судьбы, и потом ему придётся глотать день за днём позор, которым его единоверцы и соплеменники окружают человека, настолько утратившего честь и достоинство отца и господина.

Но кроме этих горестно очевидных утрат, он смутно предчувствует и другие поля своей несовместимости с миром машиностроителей.

Кочевнику, для того чтобы войти в земледельческую эру, нужно было расстаться со свободой перемещения в пространстве — и это было для него мучительно.

Сегодняшнему земледельцу для вступления в эру индустриальную необходимо расстаться со свободой перемещения во времени — и он подсознательно сопротивляется этому, порой с отчаянием, кажущимся нам смехотворным. Привычка человека индустриальной эры просыпаться по звонку будильника, вовремя являться на службу, чётко выполнять рабочие операции в ритме конвейера представляется нам настолько естественной, что мы забываем, как трудно было привыкать к этому в процессе школьного обучения. Российское презрение к диктату хронометра, описанное выше в главе пятнадцатой, есть яркое свидетельство того, что далеко не все ещё россияне завершили переход в индустриальную эру.

Другое необходимое условие успешного перехода: человек должен подчинить свой ум дисциплине мышления. Эта дисциплина создаётся и поддерживается самым страшным для многих элементом — участником — духовной жизни человека: сомнением.

Сомнение есть некий полицейский, добровольно впущенный нами в сознание, который призван проверять правомочность каждой мысли, каждого утверждения, каждого верования. Индустриальная эра началась не с изобретения паровой машины, а с великих носителей — и защитников — фермента сомнения: Коперника, Лютера, Эразма Роттердамского, Томаса Мора, Монтеня, Спинозы, Декарта, Гоббса, Галилея, Джордано Бруно, Локка, Монтескье, Канта. Выращенные в атмосфере почитания этого ключевого элемента, мы забываем, какой мукой сомнение может обернуться в душе человека, ищущей цельности и единства картины мира.

Слепая вера в пророка, Аллаха, Коран, Сунну потому так и дорога мусульманину-земледельцу, что она защищает его от этого опаснейшего червя, которым изгрызаны души машиностроителей. Ни в речах шейхов, ни в проповедях мулл, ни в заявлениях джихадистов, ни в интервью террористов не обнаружим мы этого — столь естественного для нас — микроба-искусителя. Понятно, что всякое движение науки давно остановилось в мусульманских странах: её рост и развитие возможны только при условии, что каждый новый шаг, новая формула, новая гипотеза беспощадно проверяется и испытывается этим универсальным инструментом. Но что важнее: развитие какой-то абстрактной науки или возможность прожить жизнь без мук сомнения?

Ни кочевники, ни земледельцы не могли совершить скачок в следующую эру единодушно, всем народом. Страшные междуусобия раздирали в переходный период племена иудеев, македонцев, галлов, готов, гуннов, норманнов, монголов и прочих. Точно так же и при переходе в индустриальную эру каждый народ проходил и проходит через кровавые революции и гражданские войны. В XVII веке они полыхали в Англии, Германии, Франции (религиозные войны), в XVIII—XIX — в США, Италии, Мексике, в XX — в России, Испании, Китае, в XXI настал черёд арабского мира, впереди — уже начавшиеся — страшные кровопролития на африканском континенте. Этот переход будет происходить с разной скоростью, может растянуться на века, и всё это время глухая ненависть отставших народов к народам, ушедшим вперёд, будет бурлить неостановимо и опалять нас новыми атаками и терактами.

Весь накопленный запас наблюдений и размышлений над связью между иррациональным террором и историческими переходами племён и народов с одной ступени технологического развития на другую отлился, в конце концов, в книгу «Грядущий Аттила»[93]. Главный её вывод: мучительное противоборство между народами-земледельцами и народами-машиностроителями будет таким же долгим и кровавым, каким было противоборство между кочевниками-мигрантами и оседлыми земледельцами в минувших тысячелетиях. Любой политик, обещающий избирателям установление «прочного и справедливого мира» между враждующими лагерями, есть просто очередной Чемберлен, не понимающий иррациональной ненависти, горящей в душах Аттилы, Чингисхана, Тамерлана, Гитлера, Сталина, Пол Пота, Бен Ладена.

Во вступлении к книге «Стыдная тайна неравенства» я заранее предупредил читателей: если вы верите, что люди от рождения равны по своим талантам и энергии, дальше можете не читать. Во вступлении к книге «Грядущий Аттила» я заранее простился с читателем добрым, сострадательным, благоразумным — то есть с лучшей частью человечества, которая не верит — не знает, — что ненавистью можно наслаждаться, убийством — упиваться, разрушением — гордиться, которая воображает, что все кровавые извержения человеческой злобы в XX веке можно объяснить ошибками политиков, жадностью эксплуататоров, бедностью и невежеством масс, натравливанием, пропагандой.

Моя книга честно обращалась только к тем, кто готов защищаться от очередной чумы, накатывающей на мир под зелёным знаменем пророка Мухаммеда. В эпилоге, названном «Защищая Фермопилы», были перечислены оборонительные ходы и мероприятия, которые казались мне выполнимыми и необходимыми уже сегодня.

Каким-то чудом мой роман «Неверная» протиснулся в короткий список двенадцати финалистов этой премии. Организаторы пригласили автора прилететь в Москву на церемонию вручения. Плюс издательство «Азбука», в лице Алёши Гордина, звало приехать и совершить рекламное турне, включавшее встречи с читателями в книжных магазинах, выступления на радио и телевидении, интервью газетам и журналам. Мой авиабилет оплачивала «Большая книга». Мы с Мариной решили не упускать такой возможности и в ноябре 2007 года полетели в Россию третий раз.

Кроме того, летом этого года мне исполнялось семьдесят лет. Журнал «Звезда» отметил это событие большой статьёй, написанной поэтом и эссеистом Ларисой Шушуновой[94]. В статье подробно и хвалебно были описаны не только романы, но и философские труды юбиляра. Я был польщён, хотя конец статьи таил свою ложку дёгтя: юношеская повесть «Смотрите, кто пришёл!» была объявлена лучшим прозаическим произведением Ефимова, ибо в ней он предстаёт «большим поэтом со своей метафизикой, со своей экзистенциальной темой, со своим неповторимым голосом». Тут же, как бы извиняясь, поэт Шушунова сознавалась, что для неё «настоящая литература есть поэзия, неважно, в столбик она написана или в строчку, с рифмой или без».

Каждый день двухнедельной поездки оказался расписан чуть ли не по минутам. В Москве нас приютила семья Ирины Машленко (дочь покойного друга), в Петербурге — Гордины. В назначенный час у дверей нашего пристанища останавливался автомобиль, и очередная сотрудница издательства «Азбука» (одна другой краше) везла меня на телестудию, в книжный магазин, на пресс-конференцию. Писатель Виктор Ерофеев пригласил меня принять участие в телешоу «Апокриф», поэт Дмитрий Быков целый час беседовал со мной в радиоэфире для полуночников, журналист Николай Александров расспрашивал о зарубежной русской литературе под объективом телекамеры, Майя Пешкова взяла двухчасовое интервью для радиостанции «Эхо Москвы».

Сама церемония вручения премии проходила в только что отремонтированном Доме Пашкова. Вокруг каждого финалиста клубились теле- и фотожурналисты, их лампы и вспышки слепили глаза. Два литератора, любящих эпатировать публику, не упустили своего шанса и здесь: финалист Виктор Пелевин вообще не пришёл на церемонию, а финалист Дмитрий Быков опоздал на сорок минут и появился в футболке с огромным портретом Че Гевары.

Наконец нас всех усадили на сцене, зрители расселись в зале. Начались речи устроителей. Они тянулись долго, а члены комиссии всё не появлялись. Двое телеведущих импровизировали диалоги между собой, к микрофону выходили незапланированные ораторы. Прошло больше часа, прежде чем комиссия появилась и объявила победителей.

Третья премия — тридцать тысяч долларов — Дине Рубиной за роман «На солнечной стороне улицы». Я был ужасно рад за неё, выбежал поцеловать, когда она — ошеломлённая — возвращалась на место.

Вторая — пятьдесят тысяч — Алексею Варламову за книгу «Алексей Толстой» в серии «Жизнь замечательных людей».

Первая — сто тысяч — Людмиле Улицкой за роман «Даниэль Штайн, переводчик».

Вручить премии — две из трёх! — двум дамам сомнительной национальности — это ли не яркое опровержение любимого тезиса циников о том, что «всё у них там заранее затасовано, всё решено в закулисных переговорах»? Председателем комиссии в том году был Владимир Маканин. В конце вечера, когда премии уже были объявлены и меня нельзя было заподозрить в попытке подмазаться к председателю, я поймал его где-то на лестничной площадке и выразил свои запоздалые, но горячие читательские восторги в адрес филигранной прозы его ранних повестей.

На выступлениях перед читателями в книжных магазинах Петербурга порадовали встречи с бывшими одноклассниками и однокурсниками: Игорем Архангельским, Гариком Сегалом, Цилей Червонной. Протягивали для подписи не только новые, только что купленные книги, но и сохранившиеся с советских времён. Один даже протянул синенький томик «Без буржуев» — не боялся хранить тамиздат целых двенадцать лет.

В советские времена нам не раз доводилось слышать от деревенских, что они сразу отличают дачников из Ленинграда от дачников из Москвы. «По какому же признаку?» — спрашивали мы. «Ленинградские повежливее будут», — отвечали селяне. Я вспомнил этот комментарий, когда обратил внимание на любопытную деталь: во всех ленинградских книжных магазинах для встречи было выделено специальное пространство, расставлены рядами несколько десятков стульев для собравшейся публики; во всех московских стул был только для выступавшего, а слушателям приходилось стоять, опустив на пол портфели и кошёлки с покупками, и то и дело тесниться, пропуская покупателей, бродивших по магазину.

На книжной ярмарке в московском Центральном доме художника произошла короткая, но радостная встреча с Василием Аксёновым. Увы, ей суждено было оказаться последней — через два года его не стало.

К Найманам удалось вырваться на целый день. Анатолий отмечал своё семидесятилетие на год раньше меня, но я всё же произнёс за столом свой запоздалый тост примерно такого содержания:

— История театрального искусства содержит много рассказов о монархах, имевших собственный театр. У Елизаветы Английской был «Глобус», возглавляемый Шекспиром, у Людовика Четырнадцатого — «Комеди Франсез» с Мольером, у Николая Первого — императорский театр с Гоголем, у Иосифа Первого — МХАТ со Станиславским и Булгаковым. Так что иметь собственный театр — это безусловно привилегия королей.

К чему это вступление? А к тому, что наш юбиляр проявляет свою одарённость в разных жанрах. Сегодня один за другим выходят сборники стихов Наймана-поэта — и этому можно только радоваться. Сотни тысяч читателей зачитываются его романами — и это прекрасно. Критик, мемуарист, переводчик — он всюду оставил след своего талантливого пера. Но есть один жанр, в котором он неподражаем, но известен только нам — его друзьям и близким. Да, великолепный, блистательный театр Наймана принадлежал только нам — а это означает, что он одарил нас королевской привилегией!

Сколько чудесных часов мы провели в этом театре! Как замирали в ожидании каждой новой сцены! Как обливались слезами от смеха! Как разворовывали по кускам его искромётные импровизации и разносили их, порой забывая сослаться на автора. В отличие от Райкина, Жванецкого, Раневской, его талант мог сверкать перед нами — за нашими столами — без оглядки на цензуру. Живи же много-много лет, дорогой юбиляр, и не лишай нас бесценной контрамарки на новые спектакли.

В лекциях студентам я пытался описать один скрытый фермент литературного произведения очень для меня важный. Назвал его «оправдание полившейся речи». Например, поэт может взяться за перо, чтобы воспеть возлюбленную, воззвать к современникам или к Богу, заклеймить порок, послать привет ушедшим в мир иной — Наполеону, Барклаю-де-Толли, Джону Донну, Марии Стюарт, Роберту Фросту. «А вы, надменные потомки», «Мой милый, что тебе я сделала?», «Губ шевелящихся отнять вы не могли» — это всё кусочки яростных диалогов, которые кипят в душе поэта и выплёскиваются на современников естественно и оправданно, как буря с градом и молниями. Если же мы не ощущаем внутреннего порыва за строчками стихов, у нас возникает тягостное подозрение, что поэт заговорил лишь для того, чтобы покрасоваться мастерством рифмоплётства.

Прозаикам легче. Открыть рот, чтобы рассказать историю, — дело всегда заведомо оправданное. Отгого-то так часто возникает неловкость при чтении писателей «бессюжетных», даже таких талантливых, как Пруст или Джойс. Но самый выигрышный, самый «оправданный» жанр — семейная хроника, эпопея с многими героями. «Форсайты», «Будценброки», «Семья Тибо», да и наши «Господа Головлёвы», «Детство, отрочество, юность», даже какой-нибудь «Клим Самгин» или «Хождение по мукам» содержат этот оправдательный фермент: автор не просто пишет, а как бы возрождает почётную традицию летописания.

Мне тоже всегда хотелось написать семейную эпопею. Зарубленный — и разрубленный на две части — роман «Зрелища» по сути представлял собой первую такую попытку. Его герои и персонажи потом всплывали в отдельных рассказах и повестях («Телевизор задаром», «Переписка», «Миллион», «По дороге с работы»), и я был бы рад, если бы какой-нибудь смелый издатель в будущем опубликовал всю эту прозу под одной обложкой, назвав том «Квартира Соболевских». Однако войны, террор, эмиграция рвали семейные связи так безжалостно у меня на глазах, что на большой семейный эпос перо просто не поднималось.

Зато меня увлекла игра, нащупанная в романе «Суд да дело». Я воскресил там чужих героев: Лолиту и Холдена. Почему бы не проделать то же самое с героями моих собственных книг? Многие из них были мне всё ещё дороги и интересны, многие были несправедливо обойдены, остались едва намеченными двумя-тремя чертами. В романе «Архивы Страшного суда» подробно был выписан сын героини, Илья, но его младшая сестра, Оля, осталась просто пятиклассницей в форменном школьном платье и с поджатыми губами. Разве не увлекательно было бы дать ей расцвести во взрослую женщину, полную надежд и нерастраченной любви? Герой романа «Седьмая жена» на протяжении пятисот страниц разыскивает любимую дочь Голду в загадочной «перевёрнутой» России, но сама она остаётся всё время «за кадром» и — найденная — едва мелькает перед глазами читателя. Разве не славно было бы извлечь Олю и Голду и свести их с сыном Долли-Лолиты из романа «Суд да дело»?

Сюжет нового романа, конечно, должен был быть напряжённым. Марина давно с неодобрением относилась к моему увлечению криминальной хроникой, показываемой по американскому телевидению. В оправдание я Ссылался на русскую классику. Четыре главных романа Достоевского построены вокруг убийств, отчёты «Из зала суда» переполняют «Дневник писателя», не говоря уже о каторжных воспоминаниях в «Записках из Мёртвого дома». Толстой служил присяжным заседателем в суде, зачитывался газетными статьями о судах, и всё это потом всплывало в таких его вещах, как «Власть тьмы», «Живой труп», «Крейцерова соната», «Дьявол», «Воскресенье». Даже у Чехова самое длинное произведение — описание сахалинской каторги.

Криминальная тематика не зря захлестнула мировую литературу, кино, телевидение. Читатель-зритель подсознательно уверен: там, где человек решился на опасное преступление, страсть, двигавшая им, была сильной и подлинной. Не зря ведь Бродский писал: «Ди кунст гехапт потребность в правде чувства». Цветаева шла ещё дальше и отчеканила в статье о Пугачёве: «Нет страсти к преступившему — не поэт».

Вглядываясь в себя, я должен был с грустью признать, что, по цветаевским критериям, в орден поэтов мне ходу не было. В отличие от неё, московской барышни из благополучной семьи, моё детство и отрочество проходило в гуще «преступивших», то есть шпаны и ворья всякого рода, и никакой страсти к их миру во мне не осталось — только страх, отвращение, презрение.

Достоевский мог создать Раскольникова, Рогожина, Свидригайлова, Ставрогина потому, что находил отзвуки их страстей и порывов в собственной душе. Что же оставалось бедному мне, если душевный строй преступника был мне совершенно чужд? А вот что, догадался я: моего героя унесёт в тюремный мир ложное обвинение.

Но как же я смогу воссоздать тюрьму, не проведя за решёткой ни одного дня в своей жизни? Ведь даже мой шанс попасть в камеру «за неуважение к суду» при отборе присяжных — и тот не осуществился. «Ну ничего, — утешал я себя. — Если ты сумел по книгам и альбомам воспроизвести Древний Рим V века, Новгород XV и Лондон XVII, как-нибудь справишься с американскими тюрьмами века двадцатого».

Библиография к новому роману насчитывала более ста наименований, и одна книга так и называлась: «Путешествие по стране Тюрьма»[95]. Бесценным источником оказалась книга Теда Конновера «Новый надзиратель. Охраняя Синг-Синг»[96]. Этот американский журналист подошёл к своей задаче всерьёз: поступил в школу тюремных надзирателей, проучился в ней положенные полгода и потом год работал в знаменитой тюрьме, расположенной на берегу Гудзона. В какой-то мере с него я писал персонаж, носящий в романе имя си-о Кормер. (Си-о — от английского С.О. — correctional officer.)

В «Звезде» роман был принят на ура и немедленно вставлен в план 2009 года[97]. То же самое и в издательстве «Азбука»: в сентябре того же года там не только опубликовали «Обвиняемого», но и переиздали три предыдущих романа, юные персонажи которых повзрослели и перекочевали в новый. Таким образом мой замысел о создании тетралогии «Новый Вавилон» осуществился, чему я был очень рад.

Большинство рецензентов отнеслось к «Обвиняемому» благосклонно. В статьях мелькали фразы: «Культурологическое исследование, упакованное в цветную обёртку образцового триллера»; «Роман только маскируется под детектив... на самом деле он о свободе воли и о тех рамках, которые на человека накладывает современное общество»; «При всей виртуозной лёгкости и увлекательности текста, это и редкостное для детективного жанра интеллектуальное чтение».

Как водится, раздавались и голоса, окрашенные сарказмом, даже прямой злобой. Но я утешал себя тем, что сленг, используемый авторами отрицательных рецензий, выдавал в них представителей нового поколения «пушкиноведов с наганами»: «любить безбашенно», «герой типа бунтарь», «неплохой чувак, которого подставили», «влюбляться вусмерть». Были ещё переговоры об экранизации с телекомпанией Star Media, но они закончились ничем.

Однако ни огорчаться, ни радоваться по поводу реакций на опубликованный роман душевных сил не хватало. Потому что уже за год до его выхода, с января 2009 года, новый большой проект захватил меня властно и безраздельно — всё внимание, все поиски, все чувства теперь были отданы ему.

После нашего переезда в Пенсильванию Эдик и Ирина Служевские завели славную традицию: время от времени собирать в своей квартире под Нью-Йорком (городок Хобокен, штат Нью-Джерси) тех друзей, с которыми они раньше встречались у Ефимовых. И если нам удавалось вырваться на эти посиделки, мы получали шанс снова повидать там Володю и Аллу Гандельсман, Лёву и Таню Гордон, Ирину Машинскую, Беллу Мизрахи, Виктора и Лилю Пан, Валерия Черешню и многих других.

А ещё я каждый раз пользовался случаем просмотреть новые поступления в домашнюю библиотеку Служевских, которая уже оккупировала стены, полки, шкафы и даже холодную пещеру камина. И однажды, среди новинок, мне попалось переиздание книги Владимира Жданова «Любовь в жизни Льва Толстого»[98]. Она представляла собой огромную коллекцию отрывков из дневников и писем Льва Николаевича и Софьи Андреевны, соединённых краткими авторскими пояснениями и комментариями, выполненными с большим тактом, пониманием, сочувствием.

Чтение этой книги захватило меня на несколько недель. Со школьных лет Толстой занимал огромное место в моей душе. Я зачитывался им, учился у него, спорил, бунтовал, возмущался, заучивал наизусть, цитировал.

Живя в Америке, написал две большие статьи о нём: «Вера и неверие Льва Толстого»[99] и «Несовместимые миры. Достоевский и Толстой»[100]. И всё равно книга Жданова с каждой новой главой открывала передо мной новые черты этого человеческого вулкана.

По своей привычке я составлял список страниц, которые надо будет потом ксерокопировать, чтобы сделать нужные выписки-вырезки. Но вскоре понял, что мне придётся снять полный ксерокс трёхсотстраничного тома. Накал и подлинность чувств, вскипавших на каждой странице, неразрешимость эмоциональных коллизий, страстность взаимных призывов и упрёков заставляли вспомнить греческие трагедии, пьесы Шекспира, поэзию Цветаевой. И в какой-то момент меня осенило: да ведь здесь спрятан готовый киносценарий! Остаётся только взять ножницы и распределить диалоги, реплики, монологи между различными участниками этой пламенной семейной драмы.

Я приступил к работе, но с первых же шагов осознал, что жанр киносценария слишком тесен для этого огромного материала. Со всех сторон в действие вторгались новые персонажи, сыгравшие свою роль в судьбе Толстых: их дочери и сыновья, оставившие свои мемуары, родные и соседи, издатели и литераторы, переписка с которыми занимает много томов в собрании сочинений Толстого. Чтобы вместить полвека супружеской жизни, требовалось не два часа экранного времени, а восемь—десять часов полнометражного телесериала.

Религиозно-философский переворот, случившийся с Толстым где-то в 1879 году, был мною достаточно изучен при работе над статьями о нём. В пятьдесят лет этот страстный богоискатель, наконец, уверовал в Бога — Отца, Хозяина, который послал нас в этот мир и ждёт исполнения Его заветов, переданных нам Христом: любить ближнего как самого себя и не противиться злу насилием. Бог всемогущ, всеблаг, всеведущ, а источник всех страданий на Земле — людская глупость и непослушание воле Пославшего. Чтобы оправдать во всём Бога, надо всю вину перенести на человека. Это и есть главный стержень проповеди Толстого. Все несообразности, противоречия и парадоксы его учения подчинены этой сизифовой задаче.

«Не так живём, не так живём, не так живём» — и в этом только наша вина, за это нам и наказание.

Плоха наша наука — гора ненужных сведений и прямых обманов.

Плохо наше искусство — набор развлекательных или развращающих пустяков.

Ужасно наше общество — тюрьма, охраняющая штыками и виселицами грех неравенства.

Чудовищна наша религия — сознательное и корыстное извращение Слова Божия.

Бог — это Добро. Лев Толстой был идолопоклонником добра. Понятно, что, с точки зрения Добра, безразлично, вращается ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли, — значит «долой науку». Понятно, что искусство, не служащее Добру, подлежит строжайшему осуждению. А уж все человеческие законы и государственные учреждения есть просто апофеоз не-Добра и бесчеловечности.

Бог создал вас наделёнными всем необходимым для счастья, дал вам заповеди жизни, но вы не хотите исполнять их и за это расплачиваетесь. А то, что заповеди исполнимы, я докажу вам на собственном примере. Но оказывается, что мало отказаться от собственности, от привилегий, от насилия и мясоедства. Надо ещё научиться полюбить нелюбимых и разлюбить любимых. Ибо стоит допустить индивидуальную, избирательную любовь, и в жизнь вторгнется не-Добро — страдание тех, кого не любят.

Так же, как Добро, Толстой боготворил Правду. Служа идолу Правды, он дал своей восемнадцатилетней невесте читать его холостяцкий дневник. И она, несмотря на испытанный шок, не убежала, не повесилась, а приняла этот способ псевдочестных отношений: давать друг другу читать все дневниковые записи и все личные письма. Из книги Жданова мне стало очевидно, что именно бурлящий мир эмоций Софьи Андреевны, отражённый в её дневниках и письмах, стал для кита Толстого тем питательным планктоном, которым наполнилось его творчество зрелой поры. Это у Софьи Андреевны он научился верить — придавать значение — каждому мимолётному порыву сердца, каждой вспышке надежды, страха, любви и не испепелять их полицейско-рациональным вопросом: «Настоящее или нет?» Недаром начало работы над «Войной и миром» совпадает по дате с женитьбой — 1862 год.

Другое «открытие»: я впервые понял, как горячи были чувства Льва Николаевича к младшей сестре Софьи Андреевны, Татьяне, ставшей прототипом Наташи Ростовой. Биографы выдвигают на первый план роман Татьяны с братом Толстого, Сергеем Николаевичем, из-за которого она даже пыталась отравиться, когда узнала, что тот уже давно живёт с цыганкой из хора и имеет от неё четверых детей. Но в письмах и дневниках рассыпано так много ярких примет взаимного увлечения «Лёвочки и Танюши», включая ревнивые признания Софьи Андреевны, что усомниться в полыхавшем костре невозможно. Недаром Толстой позволил своей любимой героине, обручённой с князем Андреем, поддаться обольщениям Анатоля Курагина.

Глубинная суть конфликта Толстого с женой чем-то напоминала мне вечный конфликт между евангельскими сёстрами — Марией и Мартой. Также просилось сравнение его с христианскими самоистязателями. Те мучили себя столпничеством, веригами, постом, членовредительством, то есть терзали плоть. А этот погружался в мир собственных чувств и выжигал одно за другим: любовь к близким, любовь к музыке, страсть к охоте, страсть к женщине.

История супружества Толстых снова и снова возвращала меня к трудному вопросу: по силам ли современным людям институт брака в том виде, в каком он сложился к нашей эпохе? Лёва и Соня верили, что страдания, которые они причиняли друг другу, могут послужить уроком — компасом — для других людей. Оттого и заносили их на бумагу, отправляли эти послания вдаль, по реке времени. И что мы можем извлечь сегодня из этих «писем в бутылке»?

Если бы мы были способны учиться на ошибках своих родителей, мы бы первым делом убрали из празднества бракосочетания элемент весёлого карнавала. До тех пор пока мы обещаем молодожёнам счастье и веселье впереди, их разочарование в реальности — и друг в друге — будет неизбежным и мучительным. «Вы отправляетесь в трудное и героическое плавание, — должны были бы мы сказать им. — Бурные пороги, водовороты, подводные камни, водопады, стремнины и мели — вот что подкарауливает вас на пути. Мы восхищаемся вашей смелостью. Цель важна и прекрасна — создание семейного гнезда-очага, воспитание детей, продолжение рода человеческого. Для этого плавания нужны двое в лодке. Приготовьтесь к тому, что ради достижения цели вам придётся много — очень много — прощать друг другу. Не какие-нибудь скрытые пороки и проступки, но неизбежную глубинную разницу между людьми. И уж, конечно, будьте готовы к тому, что вечно тлеющая в человеке жажда большей свободы не умрёт и станет отрывать ваши сердца друг от друга. Прощайте и это и не требуйте друг от друга невозможного: подавления жажды свободы».

Телесценарий длиной в двести страниц бьш закончен в начале 2010-го. Я дал ему подзаголовок «Роман в диалогах». Без больших надежд начал рассылку рукописи всё с той же «Звезды», сопроводив её письмом, в котором предупреждал Гордина, что не удивлюсь отказу. «Каковы мои шансы, что тебе понравится и ты захочешь печатать это в журнале? Кажется, невелики. Во-первых, ты сам всю свою жизнь тоже боролся с медведем по имени Лев Толстой, и у тебя должен был отлиться и затвердеть его образ так отчётливо, что любой чужой будет казаться неадекватным. Во-вторых, печальный опыт с “Неверной” показал, что мой способ переживания судеб и драм российских классиков тебе совершенно чужд».

Опасения мои оправдались: Гордин не ограничился простым и лёгким «мы сценариев не печатаем», но добавил — «читается тяжело». Отвергли также один за другим «Новый мир», «Знамя», «Октябрь». В «Неве» Александр Мелихов пришёл от «Ясной Поляны» в восторг, но не смог преодолеть сопротивление главного редактора. Зато Евгений Беркович с готовностью начал публикацию романа-сценария в своём интернетовском журнале «Семь искусств»[101] уже в апреле, да ещё снабдив текст множеством иллюстраций.

Вскоре пошли отклики от читателей и друзей. Знаю, знаю, дорогой читатель, что скромность украшает человека, правила хорошего тона требуют от нас давить в себе порывы тщеславия. Но радость, испытываемая пишущим от читательского «слышу! взволнован!», есть часть его жизни. Как я могу не поделиться ею с тобой?

«Меня поразил масштаб Вашей работы... Вам удалось сжать грандиозную драму жизни (вернее, трагедию) в живые картины». (Критик Лиля Панн)

«Потрясающе! Замечательная книга! После прочтения хочется перечесть и Ефимова, и Толстого». (Художник Анатолий Чернышёв)

«Какой вокруг героев славный густопсовый быт. Какие детали — колесо с телеги не подходит для кареты. А второй план — Фет и прочие — какие чистые люди, какие нормальные». (Журналист Владимир Морозов)

«Я прочла её за один день. Я не могла оторваться от восьми актов, восьми узлов... Результатом становится зримый образ Толстого, железной уздой тянущего себя и всех, кто попадает в орбиту близости, на вершины, где существовать невозможно». (Литературовед Ирина Служевская)

«В вашем сценарии все получились такими осязаемыми, такими живыми и бедными, что мне хотелось то их обнять и плакать (долго и горько), то взять котомку и уехать от всего этого за тридевять земель». (Профессор Валентина Пичугина)

«Бесконечно интересный вопрос — талант и личность... Должен отдать должное Вашей смелости: в России по сей день боятся открыто касаться этой темы... Российская традиция... предписывает говорить о классиках только в восторженном тоне и стоя по стойке смирно. Кто отступит от этого правила — негодяй и русофоб». (Писатель Владимир Матлин)

Неужели Матлин окажется прав? Неужели моей «Ясной Поляне» предстоит остаться в царстве тамиздата?

Во всяком случае на сегодняшний день ей нашлось место только в эмигрантском журнале «Мосты», выпускаемым Владимиром Батшевым во Франкфурте (№№ 28—32, 2010—2011). Ни экранизация в России, ни опубликование отдельной книгой моему детищу пока не светит.

Странное совпадение: именно начав жизнеописание проповедника, пытавшегося спасти человечество, я сам оказался захвачен идеей спасения, не имевшей, правда, никакого отношения ни к религии, ни к морали, ни к политике, лежавшей в сфере чисто технической. На спасение человечества я не замахивался. Но мне очень хотелось спасти несколько сотен, а может быть и тысяч авиапассажиров и пилотов, которым предстояло погибнуть в загадочных авиакатастрофах, случавшихся без всяких видимых причин каждый год.

Как хорошо, как бережно наша родная советская власть охраняла нас в СССР от ужаса новостей! Мы ничего не знали о наводнениях, лесных пожарах, смерчах, землетрясениях, затонувших подводных лодках, взрывах на шахтах в нашей родной стране. А в Америке?! Любое крупное несчастье сразу попадает в заголовки газет, на экраны телевизоров, в новости Интернета. Так и стоят до сих пор перед глазами кадры тридцатилетней давности: прихваченная льдом поверхность реки Потомак в Вашингтоне, отломившийся хвост гигантского авиалайнера, рухнувшего на взлёте, фигурки нескольких чудом выживших пассажиров, барахтающихся в ледяной воде, и случайный прохожий, бегущий на помощь, срывающий с себя на ходу пальто, кидающийся вплавь.

Потом к этому привыкаешь. Да, жизнь полна непредвиденных катастроф. Сострадание притупляется, страх за себя и близких слабеет. Но как-то откладывалось в подсознании, что большинство авиационных катастроф, которым не было найдено удовлетворительного объяснения, происходили на взлёте или посадке и непременно — в заморозки с дождём и туманом. Каждый раз дымящиеся обломки на экране были окружены либо пятнами подтаявшего снега, либо подмёрзшими лужами. Однако всегда думалось: умные люди, знающие специалисты, конечно, занимаются этим, рано или поздно они разберутся, уяснят, что происходит, и примут необходимые меры.

Мой опыт инженера-газотурбинщика подсказывал мне, что самая вероятная причина всех этих загадочных аварий — образование льда на входе в компрессор авиационного турбореактивного двигателя. Если лёд появился на крыльях, он не мог не появиться на входе в компрессор, детали которого имеют ту же температуру и обтекаются тем же наружным воздухом. Заинтересованный читатель может ознакомиться с моей теорией в статье, опубликованной журналом «Нева», в №1 за 2011 год, или в Интернете, набрав её название: «Лёд — террорист номер один».

Моя уверенность в мудрости специалистов пошатнулась в январе 2009 года. Напомню: 15 января у самолёта компании US Airways, марки А320-214 (изготовлен американо-французской компанией во Франции в 1999 году) через шесть минут после взлёта из аэропорта Ла-Гвардия в Нью-Йорке внезапно отказали оба мотора, и герой-капитан Салленбергер сумел посадить огромный авиалайнер на поверхность реки Гудзон. Пока самолёт медленно погружался, пассажиры и команда выбрались на крылья, и все сто пятьдесят человек были спасены.

Причиной аварии было объявлено столкновение со стаей канадских гусей на высоте примерно девятьсот восемьдесят метров. Неделю спустя обломки самолёта удалось поднять со дна реки, и в правом моторе, действительно, нашли одно птичье перо. В левом моторе никаких следов птиц обнаружено не было, но разрушения были серьёзнее, чем в правом[102].

Быть записным скептиком вообще очень соблазнительно. Скепсис так похож на мудрость, а усилий требует так мало, что нужно постоянно одергивать себя и уклоняться от этого соблазна. Я был готов допустить, что столкновение с птицами имело место. (Один из пилотов доложил, что он видел птиц, слышал удар, после которого на ветровом стекле самолёта появилось что-то бурое.) Вполне возможно, что никакие птичьи останки не могли сохраниться в моторах, погрузившихся в воды Гудзона. (Но так же возможно и то, что единственное найденное перо — это просто часть грязи, плавающей в этой не самой чистой реке.) Во что я не могу поверить: что комочек птичьей плоти при столкновении со стальной решёткой на входе в компрессор не превратился в разлетевшийся фарш, а разрушил мотор, сделанный из закалённой стали; и ещё — в то, что два гуся-террориста договорились одновременно залететь в два мотора. А чёрный ящик, извлечённый со дна реки после аварии, бесстрастно доложил, что оба мотора остановились именно одновременно.

Посреди всеобщего ликования по поводу чудесного спасения ста пятидесяти человек, посреди торжественных вручений наград герою-пилоту и всей команде, на фоне простого, как в сказке, объяснения катастрофы (гуси-лебеди нагадили!) почти никто не заметил самую важную деталь расследования: представители компании признались, что ровно за два дня до «чуда на Гудзоне» в таком же А320, вылетавшем тем же рейсом в тот же город Шарлот, что в Северной Каролине, без всяких гусей, точно так же заглох один из моторов. Пассажирам было приказано приготовиться к аварийной посадке. Но — о чудо! — мотор удалось снова запустить. Полёт закончится благополучно. Причиной остановки была объявлена неисправность температурного датчика. Датчик заменили, и самолёт вернулся к полётам. Сто пятьдесят человек в течение нескольких минут прощались с жизнью, но в новости это не попало.

Я склонен был думать, что и 13-го, и 15 января причина остановки была одна и та же: образование льда в компрессоре. Просто 13-го слой его был тоньше или он быстро растаял, и мотор удалось перезапустить. Удары в моторах, которые слышали пассажиры и пилоты 15 января, были, скорее всего, скрежетом лопаток о лёд. Отключение камер сгорания (оно происходит автоматически при остановке ротора) тоже должно было сопровождаться звуком удара или серии ударов.

Жизнь вернулась в своё русло, и время от времени продолжала подбрасывать в заголовки новостей новые сообщения о таинственных катастрофах, случавшихся в морозно-мокрую погоду. В январе «Боинг-777» Британских авиалиний «не долетел» триста метров до посадочной полосы в Лондоне. В марте без всяких видимых причин рухнул турецкий авиалайнер, подлетавший к Амстердаму. Двенадцатого февраля упал самолёт, подлетавший к городу Баффало в штате Нью-Йорк, погибли все пятьдесят человек, находившихся на борту. Последнее сообщение пилотов: «Мы видим лёд на крыльях». Проведённое расследование пришло к выводу, что причиной аварии явилась усталость второго пилота, Ребекки Шоу, которая якобы совершила ошибку при посадке. Семья Ребекки с возмущением отвергала это заключение, газеты публиковали их протесты.

Встревоженный тем, что ни в каких новостях ни разу не упоминалась гипотеза «образование льда внутри компрессора», я полез в отчёты Американского Национального бюро по безопасности транспорта, созданного после трагедии 11 сентября. Обнаружилось, что это учреждение считает лёд опасностью номер один. Но только лёд, образующийся на крыльях и корпусе самолётов. Принимаются всё новые и новые меры по снятию его перед вылетом, изобретены пневматические полосы на крыльях, которые, раздувшись, могут взломать лёд, образовавшийся во время полёта; ведутся специальные исследования атмосферы, нацеленные на уяснение процесса образования льда при различных температурах, влажности, давлении. Однако никакого упоминания о возможности образования льда внутри компрессора я не нашёл.

Когда я делился своими тревогами со знакомыми русскими учёными, они смотрели на меня с недоумением. Как всякому человеку, не знакомому детально с внутренним устройством турбореактивного двигателя, им казалось нелепостью допустить, что внутри пышащего пламенем мотора (мы все видели огненные языки, вырывающиеся из заднего сопла на взлёте) может в какой-то момент образоваться лёд. И конечно, при расследовании катастроф никаких следов этого опаснейшего «террориста» мы не найдём.

«Всё это даёт мне право хотя бы забить тревогу», — решил я и послал соответствующие письма в Федеральное управление авиацией, в Бюро по безопасности транспорта и в Международную ассоциацию по безопасности полётов. Обычно бюрократы просто выбрасывают такие письма в корзину, но, к моему удивлению, из последней организации вскоре пришёл ответ. Директор австралийского отделения, мистер Джон Сэмпсон, бывший пилот, выражал полное несогласие с моей теорией, но по крайней мере удостоил меня подробными объяснениями, почему образование льда в компрессоре кажется ему невозможным. Главный его аргумент: температура по пути следования воздуха в компрессоре только поднимается и на последних ступенях превышает уже 100° С. Я согласился с этим, но указал ему на то, что на входе в компрессор образуется вакуум, давление падает, а вместе с ним — и температура. Поэтому возможна ситуация, когда температура в атмосфере, допустим, +5° С, а температура лопаток первых ступеней компрессора будет —5° — как раз достаточные условия для оседания льда. Для самолёта же, спускающегося из верхних слоёв атмосферы, где входная часть мотора остыла до —40° С, попадание во влажный воздух нижних слоёв будет особенно опасным. Лёд, заполнивший узкую щель между вращающимися и неподвижными частями, сработает как тормоз, сделанный из камня, и замедлит или остановит вращение мотора. Ведь при определённых условиях лёд образуется в атмосфере и при плюсовой температуре воздуха и сыплется нам на головы в виде града.

Наш спор, конечно, невозможно решить без эксперимента. Простейшим представляется: установить микротелекамеру внутри мотора, направленную на лопатки первой ступени компрессора, и термопару (электрический термометр) на входной части корпуса. Когда лёд появится на крыльях, по моей гипотезе — почти уверенности — мы увидим образование льда и зарегистрируем температуру корпуса ниже нуля. Тогда канадских гусей можно будет отправить обратно в мифы и сказки.

Но для того чтобы пойти на такой эксперимент, нужно, чтобы кто-то из влиятельных людей в сфере безопасности полётов разделил мою тревогу и объявил подобное исследование необходимым. К сожалению, мой оппонент из Австралии верит, что, как он написал, «80% аварий вызваны ошибками пилотов». На это я ему ответил, что расследователи аварий выдвигают объяснение «ошибка пилота» во всех тех случаях, когда не могут найти удовлетворительного объяснения. И это трагично, потому что на погибших пилотов ложится недоказанное обвинение в гибели их пассажиров. Их детям и близким придётся всю жизнь носить это незаслуженное клеймо.

Летом 2009 года мне удалось связаться с русскими инженерами, работавшими в сфере обслуживания наземных газотурбинных двигателей (в России и в Америке), устанавливаемых на газопроводах. Эти машины используют в качестве топлива тот самый газ, который они перекачивают, и, конечно, им не нужна реактивная тяга выбрасываемых газов, поэтому она сведена к минимуму. Но в принципе конструкция их повторяет все основные элементы авиационных моторов. Старый друг, инженер Эдик Марков, рассказал мне, про свой опыт работы на теплоэлектростанции завода «Красный треугольник» в Ленинграде, использовавшей газотурбинные установки. Конструкторы никак не могли понять, почему в морозные утра машины часто начинало трясти и они в конце концов останавливались. Проблема исчезла только после того, как воздух на входе в компрессор стали подогревать специальным устройством. Другой инженер столкнулся с тем же явлением, работая на газотурбинной установке в Новгороде. «На входном патрубке компрессора, — пишет он, — были вырезаны специальные застеклённые окна в районе конструктивных рёбер жёсткости перед входным направляющим аппаратом.

Обледенение наступало примерно в четыре-пять утра в диапазоне температур наружного воздуха плюс-минус 2° С. Лёд нарастал буквально на глазах. Установку приходилось отключать».

Один американский друг, которому я рассказал о своих письмах в американские и международные организации, занимающиеся безопасностью полётов, высказал важное соображение: «Если твоя гипотеза подтвердится, представляешь, какие миллиардные убытки понесёт весь бизнес авиационных перевозок? Поэтому ты должен быть готов к тому, что гипотеза — которую наверняка выдвигали и отдельные американские инженеры — будет встречать мощнейшее противодействие самых разных сил».

И действительно: попробуем представить себе, что произойдёт, если завтра Федеральное управление авиацией объявит внутреннее обледенение компрессора главной причиной десятков таинственных аварий, случающихся каждый год.

Первым делом придётся запретить все взлёты и посадки в условиях, чреватых образованием льда на крыльях и корпусе самолёта, а это приведёт к отмене сотен рейсов и полному хаосу в расписаниях многих аэропортов.

Во-вторых, необходимо будет выработать новые стандарты на допустимое расстояние между концами лопаток компрессора и корпусом, а увеличение этого расстояния приведёт к снижению эффективности двигателя и к возрастанию расходов на топливо.

Существующие моторы придётся возвращать на заводы для уменьшения высоты лопаток и для вмонтирования специальных датчиков, которые будут оповещать пилотов о начавшемся образовании льда внутри компрессора.

В конструкциях новых моторов необходимо будет предусмотреть какую-то систему обогрева входной части мотора (электричеством или горячими газами, взятыми из выхлопной части).

Если виноваты гуси, их в суд не потащишь; но судебные иски, вчинямые авиакомпаниям родственниками погибших, могут обернуться настоящим золотым дождем для американских адвокатов.

Миллиарды и миллиарды новых трат в условиях сурового мирового финансового кризиса — легко ли пойти на это?

Тем не менее я продолжал рассылать тревожные письма, публиковал статьи, куда включил список таинственных авиакатастроф, случившихся за прошедший год:

1 ноября 2009 года. Военно-транспортный самолёт «Ил-76» упал в Якутии через минуту после взлёта, 11 членов экипажа погибли.

6 ноября 2009. Военно-транспортный самолёт российских ВВС «Ту-142» упал в Татарском проливе, не дотянув 10 км до посадки, 11 пилотов погибли.

24 января 2010. «Боинг-747» упал в Средиземное море через пять минут после вылета из Бейрута, погибли все.

24 января 2010. «Ту-154» упал, не долетев до аэропорта города Мешхеда, северный Иран, 46 раненых.

22 марта 2010. «Ту-204» упал при посадке в Домодедово, не долетев одного километра до посадочной полосы.

10 апреля 2010. «Ту-154» разбился под Смоленском, не долетев 400 метров до посадочной полосы, 97 погибших — члены польского правительства и экипаж.

4 декабря 2010. У «Ту-154» отказали все три двигателя через восемь минут после вылета по маршруту Москва — Махачкала, экипаж пытался приземлиться в аэропорту Внуково. Самолёт раскололся, 2 погибших, 80 раненых.

Из этого списка видно, что разбиваются самые разные самолёты. Единственное общее в этих катастрофах: морозно-мокрая погода, и самолёт теряет мощность в нижних слоях атмосферы, то есть при взлёте и посадке. У меня нет сомнения в том, что причина остановки двигателей — обледенение первой ступени компрессора. Обратим внимание на то, что в новости попадают только аварии с трагическим исходом. Уверен, что необъяснённых остановок моторов случается в пять—десять раз больше, но мы о них просто ничего не узнаём.

Два года я бился головой об эту стенку и сильно подустал. Больше не кидаюсь отпечатывать сообщения о новых падениях самолётов и складывать их в папку, распухшую уже до двухсот страниц. Недавно обнаружили обломки французского лайнера, упавшего по непонятным причинам в Атлантический океан два года назад, — я даже не попытался уточнить погодные условия во время катастрофы (мелькнуло сообщение о том, что самолёт приближался к грозовому фронту, что могло быть чревато резкими переменами температуры и влажности окружающего воздуха).

Но вот, как раз когда я перепечатывал эту главу, пришло сообщение о катастрофе «Ту-134», не долетевшего одного километра до аэропорта Петрозаводска. Я звонил по горячей линии в Домодедово (место вылета рейса), послал свою статью им, а также в газеты Петрозаводска. Но прочтёт ли кто-нибудь её?

В 2005 году Нобелевская премия по медицине была присуждена двум австралийским медикам, Барри Маршаллу и Робину Уоррену, за обнаружение бактерии, вызывающей язву желудка. Открытие было сделано в 1982 году и опубликовано в журнале «Ланцет». Однако тогда многие ученые отнеслись к нему с большим недоверием, поскольку считалось, что к развитию язвенной болезни ведут стресс, неправильное питание, курение, алкоголь. Признание инфекционной природы этого заболевания шло вразрез с устоявшимися представлениями. Двадцать пять лет ушло на преодоление сложившихся теорий. Чтобы доказать свою правоту, Маршалл сделал смелый шаг: попрощался с женой, инфицировал себя бактерией Helicobacter pylori, чуть не умер, и спасся, только применив антибиотики. Что остаётся мне? Сесть в самолёт, взлетающий в опасных погодных условиях, и погибнуть вместе с остальными пассажирами?

В России, где зима длится дольше и температуры воздуха ниже, чем в Америке, проблема обледенения самолётов стоит ещё острее. Я вправе надеяться на то, что российские пилоты и администраторы скорее заинтересуются моей теорией, чем американские.

Догадываюсь, что в умах многих моих знакомых и корреспондентов я просто перенесён в разряд стариканов, одержимых идеей фикс в такой же мере, как Лев Толстой. Что с Ефимова взять? Он ведь даже не верит, что Освальд убил президента Кеннеди. Не найдётся ли для него койки в палате №6?

И всё же слабая надежда ещё теплится в душе. А вдруг моя статья «Лёд — террорист номер один», опубликованная в Интернете и в «Неве», попадётся на глаза какому-нибудь новому российскому богачу. И вдруг мои аргументы подействуют на него. И вдруг он захочет сделать экстравагантный поступок — отвалить деньги на необходимый эксперимент. Ведь можно уложиться в какую-нибудь сотню тысяч долларов. Берём авиалайнер, закончивший срок службы, и, прежде чем отправить его в утиль, оснащаем двумя простыми датчиками на первой ступени компрессора: термопарой (указывает температуру металла) и миниатюрной телекамерой. Если при соответствующей погоде лёд начнёт образовываться на крыльях, включаем моторы и смотрим, появится ли лёд в тонких зазорах между вращающимися и неподвижными узлами.

Всего-то делов!

А как славно попасть в историю спасителем тысяч авиапассажиров!

Платон разделял людей на золотых, серебряных, медных, железных.

Ну — Михаил Дмитриевич Прохоров (золото), Сулейман Абусаидович Керимов (серебро), Игорь Алексеевич Алтушкин (медь), Алексей Александрович Мордашов (сталь), Владимир Сергеевич Лисин (простите, Платон не знал ничего об алюминии) — неужели упустите шанс?

Мы отпраздновали её в мае 2009 года, на той же пикниковой площадке, на которой отмечали двадцатипятилетие «Эрмитажа». Гости прибывали из Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии, Вашингтона, Атланты и из менее знаменитых городов — Энгелвуда, Хобокена, Депозита, Эджвотера. Всего собралось человек сорок. Самым старинным другом оказался мой одноклассник Леонид Слуцкер — 64 года знакомства. Потом «по старшинству» шли Подгурские (52), Штерны (47), Шварцманы (45), Беломлинский (44), Генисы (31). На роль самых «молодых», недавних, попали соседи по посёлку Вайнона: Семён и Рита Сойферман и Том и Флоренс Мэтьюс (4 года).

Рассылая приглашения, мы умоляли друзей не обременять ни себя, ни нас подарками. В богатой Америке традиция подаркообмена тяготила меня не на шутку. В нашем кругу каждая семья имела всё необходимое, поэтому придумать интересный и полезный подарок было делом, обречённым на провал. Всё сводилось к тому, что сначала дарящий должен был ломать голову, тратить время и деньги на поиски заведомо ненужной вещи, а потом одаренный должен был искать в своём доме щель, куда бы эту ненужную вещь запихнуть, да ещё так, чтобы она не попалась на глаза подарившему. Большинство друзей послушались, но Марк и Люда Копелевы коварно привезли дары, отказаться от которых было невозможно, — цветущие кусты для нашего сада, и сами же их и посадили.

Пятьдесят лет назад всё было по-другому. Наша бедность упрощала проблему выбора подарков. Любой шарф, галстук, книга, пластинка принимались с неподдельной радостью. Когда родилась Лена, друзья в складчину купили для неё коляску и кроватку. Но одной вещи — одного символа — наше бракосочетание в Ленинграде было лишено. И я решил восполнить пробел: во время праздничного обеда, с соответствующим тостом, поднёс Марине коробочку, в которой она обнаружила два золотых кольца. С запозданием на пятьдесят лет — ну и что? Зато можно было уже не сомневаться в прочности союза, скрепляемого этими кольцами.

Поздравительных телеграмм от знаменитостей мы не ждали и не получили. Но из своих архивов я извлёк стихи, посвящённые в разное время Ефимовым русскими поэтами, известными и не очень: Бродским, Гандельсманом, Гординым, Грицманом, Дериевой, Кушнером, Машинской, Найманом, Рейном, Хвостенко, Черешней. Собравшимся было предложено угадывать автора прочитанного стиха по стилю. Люда Штерн обогнала всех по числу попаданий и получила приз — бутылку водки с поэтическим названием «Пушкин».

А ты, дорогой читатель? Знаешь ли современных русских поэтов? Сможешь ли по стилю опознать автора, например, такого стихотворения?

Всё же один подарок, доставшийся мне незадолго до юбилея, принёс настоящую радость. Российское переиздание моей «Метаполитики» было осуществлено «Лениздатом» в бедном 1991 году на такой плохой бумаге, что пожелтевшие странички устраивали осенний листопад при каждом прочтении. Книга давно уже исчезла из магазинов, а читательнице Галине Звягиной, с которой у меня завязалась дружеская переписка, очень хотелось иметь её. Откликаясь на её просьбу, я послал ей свой предпоследний экземпляр, перевязав его резинками.

Героическая читательница — редактор по профессии — в течение месяца вырезала из своего напряжённого графика необходимые часы и сканировала рассыпавшиеся страницы, посылая мне главу за главой на вычитку. В конце концов у нас получился полный электронный текст, который Алексей Митаев вскоре разместил в «Библиотеке Мошкова».

В том же году, в октябре, случилась история, о которой почему-то хочется рассказать в третьем лице.

Деревья в эту осень желтели как-то неохотно. И так же неохотно заспанные школьники залезали в свои жёлтые автобусы, и его автомобиль послушно ждал, пока двери закроются, красные запретные огни погаснут и автобус двинется дальше.

Он приехал на своё любимое озеро, когда ещё не было девяти. Пусто, пасмурно, безветренно. Довольно холодно. Конечно, ни души. Расставил складное кресло, наживил крючки, забросил удочки. За его спиной располагался просторный огороженный луг, на котором паслась семья: рыжий бык с мохнатой чёлкой, чёрно-белая корова и их чёрный-чёрный бычок. Почему-то бычок ласкался больше к папе, чем к маме. Картина напоминала голландские залы Эрмитажа — Поттер, Рейсдаль, Гоббема. Перед рыбаком расстилался пейзаж из французских залов: Коро, Добиньи, Курбе. Причём повторённые в зеркальной воде.

Клёв, как это часто бывает в октябре, был вялый, только рыбья мелочь дразнила, едва шевеля поплавок. Он пошёл по берегу поискать счастья в других заветных бухточках. Заброшенная леса вилась кольцами, натягиваться не желала.

Вдруг он почувствовал лёгкое головокружение. Подумал, что если уж падать, то надо постараться не в воду.

Головокружение не проходило. Он решил вернуться к исходному месту, которое называл «Мыс Доброй Надежды». До него было метров тридцать, и в конце — короткий склон, довольно пологий.

На этом склоне его и подкосило.

Он с удивлением понял, что ноги перестали слушаться его.

Его несло по склону — вниз.

В последний момент он догадался упасть.

Он лежал у самой кромки воды, на спине, и смотрел на небо.

Как человек образованный и начитанный, он не мог не вспомнить небо Аустерлица. «Старик и море» он отбросил — явно не подходило по масштабу улова.

Страха не было. Скорее — удивление. И мысль: «Это рыбья месть за все мученья».

Кое-как поднялся на ватные ноги. Попытался собрать снасти, но таинственный недуг ясно показал: «Сейчас уроню снова». Кое-как добрёл до машины, залез внутрь, затих. Ехать домой самому? Очень легко можно слететь с откоса. «Вот для чего нужен был бы мобильный телефон», — подумал он. И ещё: «Интересно, когда меня начнут искать?»

Дальше следует поворот сюжета совершенно сказочный.

К пустынному берегу, на который и в летний сезон редко приезжают машины, тихо подкатывает крепкий коренастый пикап. Водитель не выходит, но рыбак видит, что он опускает окно, закуривает. Он явно приехал сюда с единственной целью: урвать у жизни несколько минут чистого созерцания. Или — сам того не ведая — был послан неведомой силой, которая — по неизвестным причинам — готова приходить на выручку старым рыбакам, терпящим бедствие.

Рыбак добрёл до пикапа и, держась за дверцу, рассказал, что произошло. Водитель оказался парамедиком на пенсии, в седых усах и с кардиостимулятором в сердце. Он помог рыбаку собрать снасти, погрузить их в машину и дал мобильный телефон. Рыбак позвонил друзьям-соседям, которые примчались через десять минут. Муж повёл машину рыбака, жена ехала сзади, и вскоре они уже были дома.

Конечно, Марина и дочери были испуганы не на шутку. Звонили встревоженные друзья, предлагали советы, давали телефоны знакомых и очень хороших врачей. Слабость и головокружение продолжались дня два, потом прошли сами собой. У меня даже возникло впечатление, что причиной явилось электрическое поле вокруг линии высоковольтных проводов, под которыми я стоял: года за два до этого, на том же самом месте, я неожиданно упал со стула. Но близкие продолжали упрашивать меня пойти к врачу и подвергнуться полному обследованию. Ведь теперь у вас с Мариной есть страховка по старости — она всё покроет! Устав отбиваться от этих уговоров устно, я сел к компьютеру и сочинил такую «объяснительную записку»:

Дорогие мои! Не раз уже я чувствовал, что вызываю ваше раздражение своим упорным отказом обращаться к американским врачам. В таком поведении легко увидеть черты высокомерия, легкомыслия, лени и даже мракобесия. Видимо, я должен объяснить своё поведение, если хочу сохранить ваше доброе ко мне расположение.

Человек не может обращаться за помощью к священнику, если в нём нет религиозного чувства, нет веры. То же самое и с медициной: нужно верить в неё, чтобы обратиться за помощью к врачу.

Увы, за тридцать лет жизни в Америке моя вера в эту отрасль науки испарилась. Я бесконечно почитаю невероятные достижения американской медицины в сфере диагностики, лечения, изготовления лекарственных препаратов и хирургических приспособлений. Но я не могу закрывать глаза на те ужасные условия, в которые поставлен сегодня американский врач. Ни в одной ситуации он не может действовать в соответствии со своими знаниями, опытом, чутьём, а должен следовать правилам, выработанным двумя чудищами новой эпохи: «Американской медицинской ассоциацией» и бизнесом медицинского страхования.

Историческое перерождение этих чудищ, начавшееся в середине 1960-х, я описал в своей книге «Стыдная тайна неравенства»[104]. Но, возвращаясь от историко-политических обобщений к своей скромной особе и судьбе, я легко могу предвидеть, что произойдёт, если я войду в кабинет терапевта с той или иной жалобой.

Следуя навязанным ему правилам, врач не сможет ограничиться больным местом, указанным мною. Он обязан провести все положенные замеры и процедуры: давление, анализ крови, мочи, рентген, всякие виды сканирования. Мой телесный скафандр имеет добрую дюжину известных мне — постоянно ощущаемых мною — хвороб и болячек. Новейшие методы анализа откроют ещё добрую дюжину неизвестных, каких-нибудь законсервированных опухолей, расстройств, дисбалансов. Я готов со всем этим доживать оставшиеся мне годы, но с точки зрения медицинского тоталитаризма это недопустимо. К каждой болячке должно быть применено положенное по их священным кодексам лечение. А если лечение не будет применено, врач окажется под угрозой судебного иска со стороны пациента или его родственников. Как он может пойти на такой риск?

Для меня само понятие «правильное лечение» звучит такой же нелепостью, как понятие «правильное ведение боя». К середине XVIII века британское адмиралтейство выработало правила выстраивания боевых судов для морских баталий, и флотоводец, нарушивший эти правила, отдавался под суд независимо от того, победил он или нет. Нельсон был первым адмиралом, посмевшим нарушить эти правила, и его победы открыли Англии путь к господству над мировым океаном. Но врачу, нарушившему правила АМА, пощады не будет. Отнестись к телу пациента как к лежащему перед ним полю боя с неведомым противником ему никто не позволит. И начнётся бесконечная, миллионами людей испытанная на себе волынка.

«От этих и этих симптомов вы будете принимать вот эти и эти таблетки... Для улучшения работы желудочного тракта необходимы такие-то витамины, такие-то добавки к еде, а также проглотить кишку для анализа желудочного сока... Нет, при таком кровяном давлении мы даже отказываемся удалить вам испорченный зуб — займитесь сначала улучшением кровообращения... В сердце слышится лёгкая аритмия — мы запустим туда пластиковый зонд, чтобы проверить, в чём дело... Что-что? У нескольких ваших знакомых случился инфаркт от зондирования?.. Так это же прекрасно! Инфаркт прямо на операционном столе — что может быть лучше?! А то упали бы где-нибудь в метро — и конец».

Я окажусь перед лицом человека, вооружённого огромным объёмом специальных знаний, выводы которого мне абсолютно нечем опровергнуть. Бесполезно говорить ему, что для меня чужд и неприемлем сам метод его мышления, включающий понятие «правильного-неправильного» лечения. Что задача, поставленная перед ним — «продлевать жизнь пациента любой ценой», абсолютно не совпадает с моим устремлением жить с минимумом страданий и иметь право уйти из жизни, когда страдания станут трудновыносимыми. А главное, я не могу ему сознаться, что я умираю от стыда за него при мысли, что он позволил себе оказаться в ситуации, когда ему выгодно, чтобы люди болели как можно чаще и дольше.

Слава Богу, мы ещё не дожили до эпохи принудительного и обязательного лечения. (Увы, есть опасения, что она — не за горами.) Но у врача есть большой арсенал методов давления на пациента, которым он не побрезгует воспользоваться по отношению к строптивцу. И главный из этих методов, главный его союзник в подавлении воли к сопротивлению — вы, мои дорогие родные и близкие. «Он отказывается лечиться — что я могу поделать?» И сразу кругом — укоризненные глаза, вздохи, письма с рецептами и советами, уговоры, примеры из жизни, новейшие научные статьи...

Дорогие мои! Господь сподобил меня редчайшей милости — на закате лет избавил от страха смерти. Я прожил счастливейшую жизнь и не верю, что в оставшемся сроке для меня возможно какое-то новое счастье. У меня не осталось неоконченных дел на земле. Поэтому, пожалуйста: не мучьте меня укорами, когда я отказываюсь ходить к врачам и слушаться их.

Никто не может сказать, что я небрежно отношусь к своему здоровью. Много лет я соблюдаю строгую диету в борьбе с подагрой, веду размеренный образ жизни, избегаю излишеств, давно бросил курение, довольно часто заглядываю в разные медицинские справочники, стоящие у меня на книжных полках. Если бы врач готов был смотреть на меня как на союзника в общей войне с общим врагом — болезнью, — союзника, обладающего важнейшей информацией о враге — своими внутренними ощущениями, союзника, имеющего право решать, стоит ли вообще начинать войну или лучше сдаться, чтобы избежать ненужных страданий, я готов был бы вступить с ним в переговоры. Но нет: сегодняшний член Американской медицинской ассоциации должен смотреть на меня как на кусок одушевлённой плоти, подлежащий обработке по определённым правилам и — предпочтительно — помалкивающий. (Ещё Томас Манн, попавший в американскую больницу в 1950-х, поражался тому, что врачи и медсёстры отказывались объяснять, что за таблетки они заставляют его глотать с утра до вечера.)

Конечно, если недуг обернётся невыносимой болью, я поползу к ним на животе и буду умолять избавить меня от страданий. Но не раньше того. В так называемую «превентивную медицину» уверовать не могу.

Как и следовало ожидать, «первым звоночком» дело не ограничилось. На восьмом десятке разные узлы моего организма начали требовать ремонта. Врачи, приходившие мне на помощь, показали себя отличными специалистами, отзывчивыми и внимательными людьми — жаловаться на них не могу. Но система, внутри которой им приходится трудиться, явила себя ещё более громоздкой, нелепой и жадной, чем это виделось со стороны. Ну не может — не должен! — не смеет! — флакончик с глазными каплями размером с напёрсток стоить в нормальной рыночной ситуации сто долларов — хоть вы меня режьте! И не может нормальное общество терпеть, чтобы в прилагаемых к нему инструкциях перечень побочных и нежелательных эффектов кончался утешительным обещанием: fatalities are гаге (смертельный исход случается редко).

Готовя электронное издание «Метаполитики», в какой-то момент я задумался: как оценивать тот факт, что у меня не возникло потребности изменить хотя бы фразу, абзац, формулу, вывод в книге, написанной тридцать пять лет назад? Не означает ли это, что моё сознание застыло на той точке и практически не развивалось в течение нескольких десятилетий? Каким образом промчавшаяся бурная эпоха оставила непоколебленным моё убеждение в том, что ход мировой истории определяется противоборством между выбором ведения и выбором неведения в душе каждого человека? И уж коли ты сравнил в одной из своих книг философа-историка с вахтенным на носу корабля, какие бури, воронки, цунами ты сам можешь предсказать грохочущему вокруг тебя миру?

Судьба трёх стран, трёх народов волнует меня сильнее других: Россия, Америка, Израиль. И что же может ожидать их в ближайшем будущем?

Об ИЗРАИЛЕ я знаю не так уж много, хотя жадно ловлю все новости оттуда, радуюсь всем победам израильтян, огорчаюсь по поводу промахов и поражений, ненавижу их врагов, спорю с политическими противниками, требующими от них заключить мир с людьми, имеющими их уничтожение своей единственной целью. Самым тревожным симптомом в Израиле мне видится всплывающая на поверхность национального сознания гипертрофия сострадания. Именно она питает опаснейшее движение «Мир сегодня». В условиях тяжелейшего военного конфликта, чтобы выкупить попавшего в плен капрала Гил ада Шалита, страна готова была выпустить из тюрем сотни палестинских террористов. Сколько израильтян успеют убить выпущенные, прежде чем вернутся обратно за решётку, в расчёт не принимается. Перед лицом многотысячных толп, марширующих по улицам и скандирующих имя пленника, какой политик решится проявить твёрдость и сказать нет безумному обмену?

Другая опасность: глубокий и устойчивый раскол политических сил между лейбористами и Ликудом, то есть, в моей терминологии, между уравнителями и состязателями. Выше, в главе пятнадцатой, я подробно описал универсальность этого раскола для всех демократических стран. Но, учитывая традиционную страстность евреев в отстаивании абстрактных идей, мы должны признать опасность внутреннего конфликта в государстве более серьёзной, чем все внешние угрозы.

Конечно, я принимаю близко к сердцу каждый новый теракт в Израиле, каждую перестрелку на границе. Увидев однажды ликование молодёжи на улицах палестинского городка после взрыва очередного автобуса в Иерусалиме, в бессильной ярости написал израильским друзьям: неужели не найдётся головастого еврея, который изобрёл бы газ, вызывающий рвоту и понос, чтобы все эти весельчаки через десять минут валялись на мостовой, заблёванные и обосранные? Но, поостыв, каждый раз напоминаю себе: ненависть арабско-мусульманского мира сегодня — главнейший обруч, удерживающий целостность израильского государства. Если хамасовцы и джихадисты поумнеют и для вида признают право Израиля на существование, это настолько усилит позиции либералов и «миротворцев» внутри страны, что угроза политического раскола приблизится к взрывоопасной отметке.

О РОССИИ я знаю намного больше, до сих пор связан с нею многими кровонесущими — и кровоточащими — жилами. Несовершенство молодой российской демократии не кажется мне серьёзной угрозой. Переходный период, включающий однопартийное правление, не может быть короче, чем он был, скажем, в Испании, в Чили, в Японии, а в Турции и Мексике он тянется и до сих пор. Что гнетёт и пугает — явные приметы морального упадка россиян. В письмах друзей из Москвы и Петербурга часто звучат ноты отчаяния.

«Творимые здесь мерзости неописуемы. Мать выбрасывает в мусорный бак новорожденного младенца, внук заказывает убийство бабушки, чтобы вселиться в её квартиру, врач-анестезиолог говорит больному перед операцией: “Хочешь проснуться — плати тысячу долларов”. И это не единичные случаи, а массовые явления. Беспризорных детей сейчас больше, чем после Гражданской войны... А кризис, разгар которого ещё впереди, только усугубляет всё это...

Отечество на сегодняшний день представляет собой чудовищную гремучую смесь из полуразложившихся остатков социализма, начатков дикого капитализма и исконных, вековых, неистребимых российских мерзостей: разгильдяйства, выдаваемого за широту души, презрения к законам, абсолютного пренебрежения к человеческой жизни, к человеческому достоинству».

Каждую неделю, по четвергам, я смотрю по Первому каналу передачу «Человек и закон» (ведёт Алексей Пиманов), и многие истории, всплывающие там, только подтверждают горестные впечатления моих друзей. Наследники Остапа Бендера и Корейко демонстрируют головоломную изобретательность в придумывании всё новых и новых способов «честного отнятия денег» у простых граждан. Над каждым мало-мальски успешным предприятием или даже отдельным фермером, лавочником, механиком моментально начинает виться туча рэкетиров или коррумпированных чиновников, вскоре доводящая бизнес до разорения. В такой атмосфере никому и в голову не придёт вводить систему оплаты покупок чеками, весь мелкий финансовый оборот осуществляется наличными, а это открывает бескрайние возможности для преступного мира.

В России на сегодняшний день демократические институты живут бок о бок с силовыми мафиозными структурами, которые держат под своим контролем огромную часть национальной экономики. Если раньше распорядитель целиком был подчинён партийному чиновнику, то сегодня он должен изворачиваться между вооружённым рэкетиром и налоговым инспектором. И неизвестно, кто из этих двоих страшнее для него. Ведь над ним в народном сознании до сих пор висит клеймо «эксплуататор», а значит грабить его разрешено и сверху и снизу — никто не станет вступаться. Во всяком случае, свободным предпринимателем он чувствовать себя не может и вряд ли станет защищать с искренней страстью незрелую российскую свободу.

Культ демократии в России достаточно силён в образованном слое. Но и здесь он окрашен давно укоренившимся культурным высокомерием. Обсуждать сложность демократического управления обществом просто не принято. Уровень политической зрелости народа русский интеллигент мысленно подменяет уровнем литературной и художественной образованности. «Уж если я всего Пушкина, Толстого, Достоевского прочёл, неужели я не справлюсь там, где справился америкашка, который и собственного Джека Лондона порой не читал? Быть того не может».

Поколебать это ослепляющее высокомерие крайне трудно. Бесполезно указывать, например, на тот факт, что римляне, создавшие лучшие образцы устойчивой демократии, в первые века республики вообще не интересовались искусством. И американцы XVIII века не дали миру ни великих писателей, ни великих художников, а только Декларацию независимости. И что самая долговечная демократия — швейцарская — тоже не блещет художественными достижениями. Политическая зрелость нации — нечто другое, и многие народы имеют о ней понятие весьма слабое.

В 2011 году исполнилось двадцать лет августовской революции 1991 года. Я очень надеюсь, что мои тревоги, связанные с этой годовщиной и описанные выше, в главе двенадцатой, не оправдаются и история посрамит меня, как посрамила уже многих пророков. Хочется верить, что скрытые духовные силы русского народа помогут ему преодолеть этот опасный порог без больших потерь. С другой стороны, политико-экономический кризис, обрушившийся сегодня на Белоруссию, подтверждает роковые свойства двадцатилетней отметки и должен послужить для россиян сигналом приближающейся опасности.

В АМЕРИКЕ я живу уже больше тридцати лет, её состояние хорошо видно мне изнутри, и оно внушает мне ещё большую тревогу. Главной болезнью, просто-таки общенациональной саркомой, мне видится безудержный рост страхового бизнеса. В Америке он давно приобрёл главное свойство социалистического предприятия: полную свободу от требований рынка. Однако при этом он не утратил главное свойство предприятия рыночного: стремления получать максимальный доход. Поэтому он и превратился в опасную опухоль, высасывающую здоровые соки из рыночного организма страны.

Америка — единственная страна индустриального мира (не считая ЮАР), где не существует общенациональной системы здравоохранения. Когда снова и снова вспыхивают жаркие дебаты по этому вопросу, противники кардинальных реформ извлекают жупел социализма. Но они при этом не замечают, что американская медицина давно уже сумела выстроить для себя крепкую социалистическую раковину. Одна створка этой раковины — страховой бизнес, вырвавшийся из трудной рыночной борьбы в спокойную гавань социалистической монополии, что позволяет ему благодушно смотреть на неудержимый рост цен на медицинское обслуживание (ему ведь, за исключением некоторых частных случаев, чем выше — тем лучше: будет повод обратиться в надзирающие комитеты за разрешением на очередное поднятие расценок). Другая створка — система Медикера и Медикейда, с готовностью оплачивающая огромные счета врачей и больниц социалистическими — то есть взятыми у нас — деньгами, которых чиновникам, выписывающим чеки, совсем не жалко.

В страховом бизнесе занято около двух миллионов человек. То есть, вдобавок к дорогому медицинскому обслуживанию мы должны содержать на высоких окладах два миллиона человек, не производящих никакой полезной работы.

Болезнь началась в 1965 году, когда правительство Линдона Джонсона произнесло роковые слова «заставим покупать» и страна проглотила это нелепое словосочетание, потому что поначалу оно относилось только к предпринимателям, которых жалеть не принято. Их заставили покупать медицинскую страховку для своих работников — что может быть справедливее и гуманнее? Но рынок — это место, где свободный покупатель встречается со свободным продавцом. Когда вы заставляете одного из них совершать акт купли-продажи, свободный рынок уничтожен. Под прикрытием слова покупать начинается такой же обман, который таился в СССР под словом «выборы», когда кандидат на должность был только один.

Все формы обязательного страхования — это скрытое налогообложение, которое политики не смогли бы провести обычным законодательным путём — избиратель взбунтовался бы. Когда же налогообложение оформлено в виде покупки страхового полиса, мы остаёмся при иллюзии, что происходит обычная купля-продажа на свободном рынке.

Нас обмануть нетрудно. Но не наш кошелёк. Он делается тоньше и тоньше с каждым годом. Замечено, что по уровню сбережений на человека Америка скатывается всё дальше и дальше вниз. Сорок лет назад американец, имевший работу, мог содержать семью в приличном достатке. Сегодня и двое работающих должны трудиться очень напряжённо, чтобы сводить концы с концами. В 1998 году американцы впервые потратили больше, чем заработали то есть не сделали никаких сбережений, а залезли в долги.

Под гнётом неконтролируемых налогов, вводимых по каналам принудительного страхования, первыми будут гибнуть самые трудолюбивые и самые законопослушные граждане. Ибо именно они будут стараться из последних сил честно оплачивать страшные медицинские счета и страховые полисы. То есть самые здоровые клетки общества окажутся первыми жертвами этой финансовой саркомы. Но в конечном итоге, рано или поздно, болезнь станет ощутимой и для всего общества в целом. И последствия этого процесса предсказать невозможно.

Большинство исторических катастроф приходит внезапно.

Весной 1914-го года европейцы не предчувствовали, что этот год принесёт начало войны, которая разрушит весь старый порядок и унесёт миллионы жизней.

И подданные Российской империи, встречая новый, 1917-й год, и подумать не могли, что следующий Новый год они будут встречать под властью большевиков.

И американские биржевики летом 1929-го года не поверили бы, если бы им сказали, что в ноябре—декабре многие из них пустят себе пулю в лоб или выбросятся из окна.

Скорее всего, и в этот раз надвигающийся кризис начнётся с биржевой катастрофы. И правительство, и население Соединённых Штатов так перегружены долгами, что рано или поздно тяжесть этих долгов прорвёт плотину федерального резерва и других предохранительных финансовых сооружений, выстроенных после катастрофы 1929 года.

Следующим неизбежным этапом будет вручение диктаторских полномочий правящему президенту или какому-нибудь популярному генералу. Ибо только военное положение сможет усмирить хаос, который начнётся в стране. С какой мерой жестокости будет восстанавливаться порядок, какими индивидуальными свободами придётся пожертвовать, дойдёт ли дело до отпадения отдельных штатов, до гражданской войны, или ограничится серией разрозненных бунтов — всё это в огромной мере будет зависеть от исторических случайностей, от личности диктатора, от международной обстановки. Но при всём этом угроза перерождения американской республики в американскую империю близка, реальна, психологически убедительна, исторически логична.

Мировая история не знает примеров, когда бы демократическое правление удержалось дольше трёх веков. Единственное исключение — Швейцария. Но она потому и является исключением, что с самого начала отказалась от внешнего расширения и строго ограничила иммиграцию чужеродных элементов. Все остальные знаменитые республики — Афины, Рим, Флоренция, Генуя, Венеция, Псков, Новгород — просуществовали не более двухсот пятидесяти лет, после чего они либо перерождались, либо утрачивали силу и подчинялись иноземным завоевателям.

Неизбежность этого процесса связана с тем, о чём уже было сказано выше: демократия дорога и нужна в первую очередь высоковольтным. Когда же состав населения в стране меняется, когда притекающие извне массы изменяют процентное соотношение высоковольтных и низковольтных, последние начинают использовать своё право голоса, для того чтобы любыми способами ограничивать, подавлять, унижать, даже уничтожать высоковольтных. И те оказываются перед простым выбором: спасать демократию или спасать себя, то есть искать защиты у сильной авторитарной власти.

Двенадцать лет назад я назвал предположительную дату кризиса: 2020 год. Но сегодня история, похоже, собралась перечеркнуть и это моё пророчество и готова скачком перенести её гораздо ближе. Президент Обама всерьёз заявляет о своём намерении «заставить каждого американца покупать медицинскую страховку». («Нет-нет, это вовсе не будет новый налог — только ПОКУПКА!») Федеральный резерв всерьёз требует увеличивать национальный долг до бесконечности. Конгресс всерьёз обсуждает возможность объявления общенационального банкротства. И ни один политик не смеет во всеуслышание указать на главного виновника финансового кризиса: страховой бизнес в союзе с Американской медицинской ассоциацией. Ибо, как и финансовые гиганты, которых правительство выкупало нашими деньгами два года назад, этот альянс сделался ТОО BIG ТО FAIL («Слишком велик, чтобы допустить его разорение»).

Любая историческая религия вырастает из страха человека перед Неведомым. Даже атеизм обретает свою силу и привлекательность за счёт того, что он объявляет Неведомое несуществующим, обещает, что наука рано или поздно докопается до его дна и тогда страху совсем не останется места. Но по-настоящему религиозный человек не может удовлетвориться этими розовыми обещаниями, его продолжают тревожить главные вопросы бытия: что есть мир? что есть я? что я должен? на что могу надеяться? Безрелигиозный же характеризуется равнодушием к этим вопросам, его больше волнует, почём завтра будут продавать бензин и с каким счётом сыграют «Зенит» и «Динамо». Он с готовностью принимает ответы, заготовленные для него восторжествовавшим вероисповеданием, и забывает о них.

К началу XIX века развитие естествознания сделало невозможным для рационального ума принимать ответы на эти вопросы, предлагаемые христианской догматикой и богословием. Наука подробно и уверенно отвечала на вопрос «что есть мир?», ответы на три других вопроса перешли в ведение литературы, театра, философии. «Бог умер!» — радостно воскликнул Ницше, и миллионы людей откликнулись бурными аплодисментами.

В начале XX века Николай Бердяев так описывал взаимоотношения между образованным слоем Российской империи и православной церковью: «Русская интеллигенция, религиозная по природе в лучшем смысле этого слова, долгое время была пропитана религиозным индифферентизмом... У нас обыкновенно или прикладывались к ручке высокого духовного лица и холопствовали перед ним... или не считали возможным пребывать с ним в одной комнате... Мы не привыкли даже думать, что с представителями нашего духовенства можно спорить о животрепещущих вопросах и высказывать свободно перед ними свои мысли».

Тем не менее там и здесь живой голос христианской проповеди, сохранённый в Евангелии, пробивался сквозь пирамиды и китайские стены догматического богословия, задевал сердца и манил вслушаться в слова, прозвучавшие девятнадцать веков назад в долине Иордана. Гоголь, Достоевский, Толстой, Владимир Соловьёв, тот же Бердяев и тысячи других искали своего пути к Христу и часто оказывались под угрозой обвинения в ереси со стороны Правительствующего Синода. Однако главная трудность для христианского богоискателя состояла не в преодолении официальных толкований и запретов, а в том, что проповедь Христа действительно содержала множество призывов явно недобрых, пугающих, опасных. Оставить отца и мать, не заботиться о завтрашнем дне, раздавать не только своё, но и чужое, возненавидеть жизнь свою — нужно быть безумцем, чтобы последовать такому зову, казалось многим.

Тридцать последних лет своей жизни потратил Лев Толстой, пытаясь доказать, что Христос учил добру и любви. Тем же самым был поглощён Владимир Соловьёв, особенно в своём главном труде «Оправдание добра». Бердяев пытался доказать, что проповедь Христа не противоречит творческим порывам человека. Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» рисует Христа просто добрым врачом, а все страшные слова приписывает Левию Матвею, который якобы выдумывает евангельские тексты от себя. Бог же у Булгакова предстаёт самым-самым Главным Редактором, который занят исключительно чтением наших романов и раздачей воздаяний и наказаний за прожитую нами жизнь.

Духовная среда, в которой мне довелось расти и созревать, была уже целиком безбожной, но утоляла свой страх перед Неведомым и свою смутную тягу к чему-то высокому почти религиозным преклонением перед изящной словесностью, перед литературой. Об этом же писал и Бродский в эссе «Меньше, чем единица»: «Диккенс был реальнее Сталина и Берии. Более чем что бы то ни было романы определяли характер нашего поведения и разговоров, и девяносто процентов разговоров были о романах... Отношения могли быть прерваны навеки из-за предпочтения Хемингуэя Фолкнеру; иерархия внутри этого пантеона была нашим подлинным центральным комитетом... Книги стали первой и единственной действительностью, тогда как сама действительность считалась вздором и докукой»[105].

Этот феномен, это вытеснение религии литературой в сердцах россиян я тоже пытался — не без иронии — обрисовать в романе «Седьмая жена». Там американский дипломат описывает герою, плывущему в Ленинград, особый слой советских граждан, которых он называет «словопоклонники»:

«Главная и любимейшая тема — их новое Священное Писание — изящная словесность... Иностранцу нелегко бывает понять и оценить эту часть разговорного культа, потому что он, как правило, не знает в нужной мере священных текстов. Он только может понять, что вот сейчас цитата из святого Достоевского скрестилась с цитатой из святого Лермонтова, а теперь другому собеседнику удалось несколькими строчками святого Пушкина зачеркнуть целую главу из святого Чехова. Не всегда понимаешь, о ком идёт речь, потому что главных святых принято называть не по фамилии, а по имени-отчеству: Лев Николаевич, Николай Васильевич, Анна Андреевна, Михаил Афанасьевич. Впрочем, в каких-то ситуациях это может прозвучать панибратски и неуместно. Здесь есть масса тонкостей. Кроме главных священных текстов, есть ещё километры второстепенных, есть целые библиотеки комментариев и комментариев к комментариям — всё это тоже вовлекается в разговорные бдения и питает их, как нескончаемый словесный планктон»[106].

Книги о книгах стали по сути богословием этой новой религии. В V веке от Р.Х. мой Пелагий писал большой труд о посланиях святого Павла и был проклят за это церковью. Пятнадцать веков спустя православная церковь отринула Толстого за его истолкование Евангелия. В советскую эпоху арестовывали и бросали в тюрьму не только за стихи и романы, но даже за чистое литературоведение. И не зря. Ведь если какие-то стихи или проза захватывали власть над сердцем читателя, это было явным умалением полновластия коммунистической партии. Идеологическая машина должна была присвоить себе всю русскую классику и строго следить, чтобы её истолкование оставалось в прокрустовых рамках марксизма-ленинизма.

В моей душе, уже где-то лет в тринадцать, осознание моей несовместимости с советской властью началось именно с осознания её несовместимости с Пушкиным, Гоголем, Толстым, Чеховым, которыми я зачитывался тогда. Смиряться с унизительным упрощением любимых писателей, повторять у доски примитивную чушь школьного учебника было мучительно, ощущалось как предательство первой подлинной любви. Но, вырастая, я обнаружил, что моего Пушкина я так же не могу отдать ни Лотману, ни Синявскому, ни Вайлю с Генисом, ни даже Цветаевой.

В XVI веке дух сомнения и анализа взорвал изнутри тысячелетнюю постройку католического богословия. Реформаторы кинулись создавать на развалинах новые убежища, в которых душа человека, жаждавшая единства картины мира, могла бы укрыться от леденящих вопросов, обжигающих страхов, изматывающих противоречий, ослепляющих видений. Но единства достичь не удалось. Последователи Лютера, Кальвина, Эразма Роттердамского, Джона Нокса были единодушны только в своей ненависти к католической церкви. Не так ли и российская интеллигенция могла лелеять иллюзию своей солидарности только до тех пор, пока она была теснима монархическим, церковным или коммунистическим полновластием? По крайней мере сегодня мы видим, что люди и в России, и в эмиграции отстаивают свои литературные вкусы и пристрастия с такой страстью, будто от них зависит спасение души и жизнь вечная.

Давид Юм в своей книге «Естественная история религии», цитируя Фрэнсиса Бэкона говорит: «Философия в малой дозе приводит людей к атеизму... Но погружение в философские чтения возвращает их к религии». Нечто похожее произошло и со мной. Зачитываясь Кантом, Шопенгауэром и другими метафизиками, я понял, что не могу утолить свой страх перед Неведомым, свою тоску по высокому нашим обожествлением литературы. Мироздание было неизмеримо громаднее написанных на бумаге слов, даже самых прекрасных. Мореплаватели в океане духа оставили столько подробных описаний своих плаваний — вдруг я найду в них карту проливов, выводящих к новому свету, новым просторам?

Именно в этот момент мне в руки приплыл труд Кьеркегора «Страх и трепет». Как сказано у Гоголя: «Вдруг стало видно далеко во все концы света». Доброе и высокое не совпадают — вот главная ослепившая меня мысль этой книги. С точки зрения Высокого, Авраам — создатель величайших мировых религий. С точки зрения Доброго — он изувер, собравшийся зарезать своего единственного сына без всякой вины. Доброе и Высокое могут сливаться, но могут и вступить в мучительное противоборство. Вооружённый этим фонарём, этим компасом, я кинулся перечитывать Евангелие — и вдруг все пугающие противоречия исчезли, растворились, нашли своё ясное и простое объяснение.

Христос не учил нас новым правилам жизни, как это казалось Льву Толстому. Исполнение Его призывов всеми людьми не могло бы привести ни к чему иному, кроме гибели мировой цивилизации, да и всего человечества. Вслушиваясь в движения собственного рвущегося ввысь сердца, Он пытался показать нам, как отличать Высокое от Низкого, Божественное от Земного. Его зов был обращён к той гвардии избранных, к чемпионам святости, которые решатся расстаться с обычными земными радостями и посвятить себя только служению Высокому. Апостолы, отшельники, монахи — вот те «избранные» среди многих «званых», кто услышал зов и «вместил».

Учение Христа, понимаемое как правило жизни, как закон, оборачивается вздором и бессмыслицей. С другой стороны, слово Его миллиардам людей представлялось и представляется пронизанным светом небывалой истины. Обычному разуму оказывается не по силам преодолеть это противоречие; ему остается либо слепо верить, либо отвергать всё от начала и до конца, как и поступали все убеждённые атеисты. Только разум, вооружённый понятиями метафизики, воспринимающий Христа как личность небывалую по уровню врождённой свободы, пронизанную сознанием своей Сыновности свободе самой высшей, то есть Божественной, может уничтожить внутри себя это величайшее из своих недоумений и увидеть всю цельность и последовательность учения Христа как чисто метафизического учения о Боге — Высшей Свободе.

Наши заурядные души, живя в тюрьме своего тела и того Мы, в котором нам довелось оказаться, имеют как бы достаточно простора для своего существования и озабочены лишь небольшими улучшениями и расширениями, то есть тем, как бы устроиться в этой жизни с минимумом неудобств. Но если в такую же тюрьму оказывается втиснутым дух необъятный и высокий, все стены, запоры и решетки давят на него с непонятной нам силой; он начинает говорить нам, какие цепи и преграды наложены на наш порыв к свободе — а мы не в силах понять его.

Так и Христос ни в одном слове своём не говорит ни о чём другом, как о самых главных цепях, наложенных на нашу свободу телесностью и принадлежностью к племени, к государству, к Мы. Сознание дарованной свыше свободы для Него — главнейшая и единственная реальность, всё же остальное — путы, подлежащие уничтожению. Мы рождаемся несвободными от желания есть и пить, от вожделения, мы страдаем от холода и жары — Ему нет никакого дела до того, что это врождённые человеческие свойства; они ограничивают свободу, и Он говорит избранным: не вожделейте, не заботьтесь о том, что вам есть и пить и во что одеться, порвите эти путы. Мы обладаем даром предвидения, мы не можем не думать о том, что будет завтра, что будет, когда начнется зима, когда придёт старость, и стремимся по возможности предотвратить грозящие нам беды; Он говорит тем, кто готов «стать Его учеником»: «не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6,34).

Можно сказать, что все эти устремления, хотя и врожденны человеку, но по сути своей эгоистичны, и что Христос требует уничтожения их во имя любви к другому, к ближнему. Однако о любви к ближнему Он говорит, лишь цитируя старый закон, когда Его спрашивают, какие из старых заповедей надо считать важнейшими (Мф. 22,39); но обычное человеколюбие не кажется Ему слишком большой добродетелью, и от себя Он выдвигает требование опять же невозможное для рядового человека — любить врагов. Индивидуальная же человеческая любовь, всякая привязанность осуждается Им неутомимо и многократно:

«Кто Матерь Моя и кто братья Мои?» (Мф. 12,48).

«Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение; ибо отныне пятеро в одном доме станут разделяться, трое против двух и двое против трёх» (Лк. 12,51—52).

«Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14,26).

И вот то, что звучало бы нелепостью в устах апостола межчеловеческой любви, кощунством в устах моралиста, оказывается выражением глубочайшего и истинного убеждения, когда мы пытаемся смотреть на Христа как на учащего новому пониманию Бога: Бог есть наивысшая свобода, дать понятие о которой в словах возможно только через отрицание главнейших несвобод, окружающих человеческую душу. Упоминавшиеся же выше несвободы от тела (от воль низшего уровня) представляются Ему не такими важными по сравнению с несвободой от всевозможных Мы — на них-то и обрушиваются главные удары в проповеди Христа.

Конечно, сами Мы как человеческие учреждения вовсе не затрагиваются. Тому, кто знает первичное, человеческую душу, нет нужды говорить о вторичном, о том, что произрастает из ее устремлений. Единственным критерием для Христа всегда остается Божественный дар свободы, который Он ощущает в себе как Божескую волю, и все, что удерживает человека от безграничной преданности только этой свободе, от абсолютной веры, от того, чтобы бросить всё и пойти за Ним, представляется злом. Богатство — зло, но еще большее зло — семейные привязанности, ибо они удерживают человека даже сильнее, чем богатство. Понятия добра и зла неприложимы к Мы государства, ибо оно существует как бы помимо человеческой воли («Отдавайте кесарево кесарю» — Мф. 22,21); но устремления человеческой души, из которых произрастают общественные связи, подлежат осуждению, ибо они-то и являются источником несвободы.

И какие же это устремления?

Страшно сказать, но на первое место по вредности Христос ставит устремление к справедливости. Откуда являются суды? Наказания и законы, ограничивающие свободу? Из человеческой потребности судить доброе и злое в ближнем своем; поэтому, избранные — «не судите, да не судимы будете» (Мф. 7,1). Откуда берётся войско и стража? Из вашей же потребности защищать себя и имущество свое от покушений. Поэтому, «слышащие и вместившие»: «не противьтесь злому, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему другую» (Мф. 5,39). Ваша хвалёная справедливость — ничто рядом с безграничностью Божественного милосердия. Поэтому прощайте брату своему до семижды семидесяти раз, прощайте блудному сыну, прощайте грешникам и мытарям, отдавайте и верхнюю одежду тому, кто захочет взять рубаху, — «будьте милосердны, как и Отец ваш небесный милосерд» (Лк. 6,36). И врагов ваших любите, благословляйте проклинающих вас ни для чего другого, как для того, чтобы стать похожими на Отца небесного, «ибо Он благ и к неблагодарным и злым» (Лк. 6,35).

А что ещё связывает людей друг с другом, отрывая от Бога?

Честность.

Все денежные, торговые, экономические несвободы, долги и расписки держатся на представлении о честности, об исполнении клятвы как о чем-то высоком; «а Я вам говорю: не клянитесь вовсе» (Мф. 5,34), не налагайте на себя сегодня цепей, которые завтра помешают вам отдать всё, что у вас есть вашего и не вашего, бедным и пойти за Мной. «Идущий за Мной»: «Просящему у тебя дай и от хотящего занять не отворачивайся» (Мф. 5,42), но не требуй долга назад; «приобретайте друзей богатством неправедным» (Лк. 16,9), то есть раздавайте чужое добро, не скупясь.

Таким образом, когда Христос говорит «что высоко у людей, то мерзость перед Богом» (Лк. 16,15), Он имеет в виду не только богатство и власть, с чем еще готовы согласиться все моралисты, не только строгость соблюдения постов, омовений и субботы, но поистине самые высокие этические ценности — любовь к близким, справедливость, честность.

Мы не можем предсказать, сколько должно пройти времени, чтобы восторжествовало понятие о сердце человеческом как главном обиталище Бога, данное Христом. Но представляется несомненным, что без ясного отделения этического содержания Моисеева закона от религиозного содержания проповеди Христа Евангелие не сможет утвердиться в критическом сознании современного человека во всей свой трансцендентальной истинности.

Для метафизического истолкования в учении Христа, как оно запечатлелось в Евангелиях, не остаётся тёмных мест. Так, слова «сберегший душу свою, потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня, сбережёт её» (Мф. 10,39) больше не нужно извращать и придавать им другой смысл — «сберегший жизнь, благополучие, здоровье»; нет, именно душу ученика требует Христос, ибо сила веры в Него должна быть такова, что даже страх греха (оставление родных) не должен удержать человека. «Блаженны нищие духом» (Мф. 5,3) — это блаженны те, чья врождённая свобода невысока и, следовательно, кому все земные обольщения меньше доступны, а посему и не отвлекают их от Слова Божия.

Учение церкви об исключительной Божественности Христа идёт вразрез с Его собственными словами о том, что каждый может и должен стать Сыном Божьим, что только от человека зависит быть сыном в доме Отца своего или рабом; будьте такими, как Отец ваш небесный, повторяет Он много раз (не Мой, а ваш). То есть свою сыновность Богу он понимает только в смысле необъятности дарованной Ему свободы, но этот же дар свободы есть и в душе каждого человека — вся разница в том, стремится ли тот развить его или зарывает свой «талант» в землю. Ни одно слово Христа о Его сыновности Богу нельзя истолковать в смысле чудесности Его земного рождения, нигде мы не находим с Его стороны выражения особого почтения к Матери своей как к избраннице Божьей, и со стороны Марии он также не слышит никакого подтверждения своего Божественного призвания, а встречает одно лишь непонимание.

Доказывать Свою Божественность чудесами — это дьявольское искушение, которое Христос отвергает в пустыне. Нет в Его проповеди ни Ада для грешников, ни Рая для праведников, эти торгашеские отношения с Всевышним глубоко чужды Его возвышенной душе. Да, Мария, усевшаяся у Его ног слушать проповедь, «избрала благую долю» (Лк. 10,40—41), но и сестра её, труженица Марта, хлопочущая по дому, не будет отвергнута Отцом Небесным. Они обе нужны небесам такими, как они есть (Ин. 11,5).

Как поздно — но с какой радостью и облегчением! — я уразумел, что не к нам — простым грешникам — обращены страшные призывы Христа — «оставить отца и мать», «не заботиться о завтрашнем дне», «раздать имущество», «возненавидеть жизнь свою», — а к «избранным», к «соли земли», к апостолам и монахам, к команде чемпионов святости, которую Он вербовал для Своего великого дела и предназначение которой — наглядно хранить шкалу высокого-низкого перед глазами людей.

Существование — и признание подлинности — этой шкалы отнюдь не означает, что все мы должны судорожно карабкаться к её вершине. Никогда мы не будем избавлены от долга выбирать свой путь, даже совершать жестокое и недоброе, когда мы уверены, что наше деяние может спасти кого-то от гибели и страданий. Главное, чтобы, помня о шкале, мы не воображали себя при этом героями и праведниками.

Компас — бесценное создание цивилизации, без которого наши корабли и самолёты не смогли бы найти верного пути. Но если бы все они послушно следовали туда, куда указывает стрелка компаса, они все застряли бы в Ледовитом океане. Так и со шкалой высоко-низко, прояснённой для нас Христом: если бы каждый из нас устремился по ней только вверх, мы все должны были бы утонуть в Океане отчаяния. Этот океан описан для нас многими мореплавателями духовного мира — от Экклезиаста, Иова, Лютера до Кьеркегора, Достоевского, Толстого, Кафки, Камю, Сэлинджера. И весь их духовный опыт учит нас одному: спастись от отчаяния может только тот, кто уверовал, что «Царствие Божие внутрь нас есть» (Лк. 17,21).