Как-то везло мне в жизни на генералов.

Родился племянником генерала Карина — правда, уже расстрелянного.

В восемь лет вселился в квартиру генерала Черняева — правда, уже превращённую в коммуналку.

В школе учился с сыновьями генералов — правда, только таких, которые не появляются на полях сражений, а правят нашими судьбами из своих кабинетов.

А в тридцать лет оказался обитателем двухэтажной каменной дачи генерала Куприянова — правда, всего лишь в должности истопника.

У генерал-лейтенанта Петра Андреевича Куприянова, в прошлом главного хирурга Ленинградского и Северного фронтов во время Второй мировой войны, кавалера многих орденов, академика, лауреата разных премий, было две дочери. Одна из них, очаровательная и добрейшая Ирина Петровна, вышла замуж за Владимира Дмитриевича Савицкого, который в 1964 году стал членом Союза писателей по секции перевода (он переводил на русский произведения чешских и словацких драматургов, был даже лично знаком с Вацлавом Ѓавелом). Загадочным образом новоиспечённый член союза был тут же назначен председателем Иностранной комиссии Ленинградского отделения. Мы догадывались, что на этом посту мог быть утверждён только представитель КГБ, но вслух обсуждать это было не принято.

Ко мне Савицкий с первых же дней знакомства проявлял неизменную доброжелательность. Это он включил меня в список участников конференции с финскими писателями, он рекомендовал для поездки в Югославию. И он же устроил меня истопником на генеральскую дачу, похожую на маленький особнячок.

Сам генерал Куприянов умер в 1963 году. Его дочери, с мужьями и детьми, жили и работали в Ленинграде. Но им очень хотелось иметь возможность приезжать на дачу и зимой тоже. Катанье на лыжах, снежные бабы для детей, с горки на санках — такое удовольствие в выходные и каникулы! Увы, отапливалась дача-особняк не дровяными печами, а водяными батареями. В кухне был установлен небольшой котёл, который нужно было кормить торфом круглосуточно — иначе вода замёрзла бы и разорвала трубы. Сливать воду, каждый раз уезжая с дачи? И в следующую субботу приезжать с детьми в промерзший дом? Да какая же мать согласилась бы на такой вариант?

Видимо, в разговоре с Савицким я как-то упомянул, что из-за тесноты нашей коммунальной квартиры вынужден снимать для литературных занятий комнатку в Павловске. И в голове его родился этот несложный план: я поселяюсь на генеральской даче бесплатно, но с обязательством топить её всю неделю, до приезда куприяновского потомства. Зимой 1966-67 года я заступил на вахту и честно нёс её все зимние месяцы почти три года.

Посёлок Солнечное (бывшее Ollila), в котором находилась дача, располагался на северном берегу Финского залива, в сорока минутах езды от Ленинграда. Дальше по железной дороге следовала станция Репино (бывшее Куóккала) с Домом творчества художников, потом Комарово (бывшее Келломяки), с Домом творчества писателей, потом — Зеленогорск (бывшее Териоки), и далее железная дорога уходила на Выборг. Граница между Финляндией и Россией до войны 1939-40 годов проходила по реке Сестре, протекавшей к югу от Солнечного. Даже во времена империи мера независимости Великого княжества Финляндского была такова, что на пограничной станции действовала таможня, а многие русские революционеры (включая Ленина) находили в Финляндии убежище, и царская полиция не могла там до них добраться.

Генерал Куприянов кончал Военно-медицинскую академию ещё до революции 1917 года, и, хотя дача строилась, скорее всего, после войны, в неё перекочевало множество примет и предметов «из мирного времени»: бронзовые часы с боем, фарфоровые расписные тарелки на стенах, табакерки, медные подсвечники, малахитовый письменный прибор. Особенную радость доставляла мне превосходная домашняя библиотека — я накинулся на неё с жадностью.

За два года, благодаря этой библиотеке, я смог заполнить много пробелов в своей читательской биографии. Но случилось и несколько разочарований. Помню, с каким наслаждением я прочёл драму Гюго «Рюи Блаз». На следующую ночь, предвкушая продолжение удовольствия, устроился под одеялом с тем же томиком в руках, открыл следующую драму и вдруг — что такое?! Стихотворные строчки будто заскрежетали, ломаясь рифмами и размерами. Только после этого я догадался взглянуть на имена переводчиков в оглавлении. «Рюи Блаз» был переведён Ахматовой, а следующая драма — Всеволодом Рождественским.

Другое разочарование случилось, когда я начал читать в томике Лермонтова роман «Вадим». Опять: первые страницы — наслаждение и предвкушение, а с четвёртой вдруг началось что-то неуклюжее и беспомощное, на уровне тех графоманских рукописей, что мне приходилось рецензировать в «Звезде». Впоследствии я полез в работы исследователей и выяснил, что существует только одно упоминание современника об этом произведении: да, девятнадцатилетний Лермонтов начинал роман из Пугачёвских времён, но потом оставил. Можно было бы ещё поверить в подлинность, если бы весь роман был одинаково бездарен — в юности такое возможно. Но так не бывает, чтобы автор написал первые три страницы блистательно, а потом пошёл бы строчить позорную чушь. Видный исследователь творчества Лермонтова, Ираклий Андроников, деликатно обходит вопрос об авторстве этого романа. В хранящейся в Пушкинском доме рукописи только титульный лист с рисунками и первая глава — с блёстками стиля и иронии — подлинные. Дальше идёт беспомощная тягомотина, накатанная фальсификатором к 1873 году — моменту первой публикации. Очень надеюсь, что рано или поздно какой-нибудь спектральный анализ бумаги страниц рукописи подтвердит моё убеждение и снимет с Лермонтова незаслуженное им пятно.

Дрова и торф, заготовленные на зиму, находились в десяти шагах от крыльца. Приезжая на дежурство, я сразу разжигал котёл и первые два-три часа должен был двигаться по дому, не снимая шубы и шапки. Однажды, в особенно холодный день, дела задержали меня в Ленинграде настолько, что температура в доме успела упасть до нуля. В отопительной трубе, ведущей на второй этаж, образовалась ледяная пробка, и мне пришлось растапливать её, поливая трубу кипятком из чайника. Как удачно, что Творец дал нам здесь поблажку и велел льду расширяться не сразу при нуле градусов по Цельсию, а при минус двух-четырёх!

Куприяновы-Савицкие обычно приезжали на дачу в конце недели, и я уезжал, чтобы провести выходные с семьёй. Но вечер пятницы обычно посвящался священодейству, имя которому было БРИДЖ!

Савицкий преподал нам основные правила игры и за это получил прозвище «учила». Бывшие преферансисты переучивались легко, и новая игра так увлекала их, что старый добрый преферанс бывал заброшен бесповоротно. Даже известные российские шахматисты Семён Фурман (тренер Карпова), Ирина Левитина (гроссмейстер) сделались страстными бриджистами.

Поначалу мы играли по маленькой в тот домашний бридж, за которым проводили вечера наши предки, называя его «винтом». В дневниках Льва Толстого «винт» упоминается часто, обычно с раскаянием, что вот мол опять поддался соблазну. Но вскоре мы узнали, что весь мир давно уже играет в бридж по-другому: не каждый за себя, а пара против пары или команда из двух пар против другой команды-четвёрки. И называется это «спортивный бридж» или «дупликат-бридж». Устраиваются национальные и международные соревнования, выходят журналы и книги-руководства, есть свои чемпионы и герои, гигантские лайнеры принимают на борт сотни бриджистов и везут их в круиз от острова к острову, давая возможность по дороге играть до полного изнеможения.

Игра оказалась настолько увлекательной, что денежные ставки исчезли из неё, были заброшены как нечто презренное и недостойное чистого наслаждения спортивным противоборством. Выяснилось, что даже в Советском Союзе, в каждом крупном городе есть тайные клубы энтузиастов, которые регулярно устраивают игры-состязания, а раз или два в год съезжаются в каком-нибудь из прибалтийских городов на всесоюзный турнир.

Почему «прибалтийских»? Да потому, что в Прибалтике бриджистам нет нужды прятаться от полицейских ищеек, вынюхивающих «незаконные организации» («больше трёх не собираться!»). Там в бридж играют даже министры, директора заводов, председатели парткомов-исполкомов. Им ничего не стоит арендовать на несколько дней какой-нибудь спортивный зал или кафе и гостеприимно предоставить его фанатикам, съезжающимся со всей страны. Они не боялись, что их обвинят в организации подпольного игорного дома, как это случилось впоследствии с бриджистами Ленинграда. Все наши попытки получить от Центрального комитета по физкультуре и спорту разрешение на легальное проведение всесоюзных турниров не увенчались успехом.

«За что!? За какие грехи нам такая напасть?», было написано на лицах пассажиров автобуса «Ленинград-Таллин», оглядывавшихся на шумную компанию, заполнившую задние сиденья. Нет, молодые люди не выпивали, не ругались, не горланили песни. Но они с жаром и смехом обсуждали свои дела, используя не русский язык, а какой-то тарабарский жаргон: «сел без двух на дубле», «шлем бескозырный», «ходит в двойной ренонс», «очки раскладные», «голая дама в червях», «повалил контракт», «прорезал валета», «косой расклад, а оба в зоне». Бедным пассажирам досталось ехать восемь часов с тремя командами ленинградских бриджистов, направлявшихся на очередной подпольно-всесоюзный турнир.

Марина провела эти дни, гуляя по старому Таллину, заглядывая в магазинчики сувениров, наслаждаясь нежарким балтийским солнцем. Но время от времени заходила в ресторан, где шла игра, и потом объясняла:

— Не то ужасно, что столько умственной энергии растрачивается впустую, а то, что из сотни высоколобых мужчин ни один не повернул головы в мою сторону. Думаю, войди в зал голая Мэрилин Монро, вы всё равно так же тупо глядели бы в свои карты.

Когда сладкое наваждение игры выпускало меня из своего капкана, я пытался анализировать эту страсть. Что заставляет всех их — москвичей, киевлян, таллинцев, рижан, харьковчан, тбилисцев — раз за разом съезжаться, садиться за игорные столы и впиваться глазами в карты, напрягая все умственные силы в спортивном противоборстве? Не сродни ли это тому азарту, с которым я в школьные годы кидался решать геометрические задачи? Ведь в нашем увлечении нет никакой награды, нет денежного стимула, нет даже тщеславия, ибо про полузапрещённые состязания по бриджу не напишут в газетах, победителей не прославят в кинохронике. Конечно, мне было приятно в какой-то момент стать чемпионом Ленинграда и потом целый год любоваться блестящим кубком, выставленным на книжной полке. Но о моей «славе» знали хорошо если пять десятков бриджевых фанатиков. Нет, природа игрового волнения была необъяснима мотивом тщеславия. Что это вообще за манящий феномен такой — игра?

Думаю, именно размышления о бескорыстном, безденежном бридже, соединившись с размышлениями о массовых зрелищах, помогли мне нащупать те выводы, которые легли в основание постройки под названием «Практическая метафизика». Потребность игры как общечеловеческое свойство — вот главная путеводная нить, главная предпосылка, направлявшая ход размышлений в этой книге.

В мире огромном ни вспять, ни впредь,

Который незримому дал смотреть.

Иосиф Бродский

В веках минувших, когда большинство человечества было занято борьбой за существование, игру можно было считать детской забавой или придурью богачей. Но нынче, в машинный век, когда не только дети и богачи оказались избавленными от этой борьбы, когда кусок хлеба и кров над головой перестают быть проблемой, а счастья всё нет, а дух томится всё так же, если не больше, и среди возможных средств утоления всё чаще прибегает к игре, мы получаем полное право рассматривать игру как некое чистое обнаружение — проявление — человеческой воли, в котором она странным образом находит удовлетворение, не достигая никаких объектов своих обычных желаний.

Чтобы отрицать правомочность этой посылки, пришлось бы закрыть глаза на целые отрасли промышленности, обслуживающие игры взрослых, на тысячи мужчин, гоняющих в поте лица невзрачный мяч по зелёному полю, на тысячи других, с ещё бóльшим остервенением носящихся по льду за ещё более невзрачной шайбой, на миллионы зрителей, жадно следящих за каждым движением игроков и приветствующих удачный удар дружным восторгом. Пришлось бы не видеть на верандах и пляжах, в поездах и беседках мелькания карточных колод, не слышать стука домино и кеглей, ударов городошных бит и клюшек для гольфа, пришлось бы отвернуться от миллионов наморщенных лбов, склонённых над шахматами и нардами, маджонгом и рулеткой. А треск выстрелов над озёрами и лесами, и одна окровавленная пичужка как результат всей пальбы? А зимние и летние армии рыболовов, увешанные снаряжением, стóящим дороже всех возможных уловов? А те, кто гоняется наперегонки на всём, что может ехать, плыть, летать, не жалеющие ни машин, ни голов своих ради десятой доли секунды?

Homo Ludens — «Человек играющий» — так назвал свою книгу знаменитый историк мировой культуры, Йохан Хёйзинга (1938). Но этот труд мне ещё не был известен, когда я, с дерзостью вечного российского школяра, взялся за изложение своей философской системы.

Главными событиями моей жизни в 1961-62 годах я назвал Сэлинджера, Бродского, Солженицына. Пять лет спустя, в годы 1966-67, «со мной случились» три других события, тоже вызвавших душевное потрясение, тоже разбивших жизнь на «до» и «после»: Шопенгауэр, Кант, Кьеркегор (перечисляю не по хронологии их жизни, а по порядку прочтения).

Кант и Шопенгауэр подробно описаны во вступительных главах к «Практической метафизике» — отсылаю читателя туда, в надежде, что, идя по моим стопам, он преодолеет естественный страх перед канонизированным многотомьем и чудесные метафизические царства откроются ему, как они открылись мне. Кьеркегор открылся для меня — случился со мною — несколько позже, подробнее это событие описано в следующей книге, «Метаполитике» (закончена примерно в 1974).

Число людей, знающих датский язык, в России всегда было невелико. Но так уж случилось, что Ирина Петровна Куприянова-Савицкая по профессии была переводчиком с датского, преподавала датский язык в Ленинградском университете. Узнав о моём интересе к Кьеркегору, она дала мне телефон и адрес старушки Ганзен — дочери известных переводчиков скандинавской литературы, Петра и Анны Ганзен, в чьих переводах русский читатель знакомился с произведениями Ибсена, Гамсуна, Стриндберга. Оказалось, что к 1917 году они перевели несколько книг Кьеркегора, но опубликовать их не удалось из-за начавшейся революции. Сам Пётр Гофридович уехал обратно в Данию, Анна Васильевна Ганзен осталась в России и погибла в блокаду, но их дочь каким-то чудом сохранила рукописи переводов. Поверив рекомендации Ирины Петровны, она одолжила их мне для перепечатки. Так Сёрен Кьеркегор начал своё существование в российском Самиздате. Может, и правда — рукописи не горят?

Из полученных датских сокровищ самой ошеломительной для меня оказалась книга «Страх и трепет». Она впервые открыла мне глаза на пугающую истину, которая до сих пор остаётся скрытой от большинства людей: доброе (этика) и высокое (вера, религия) не только не всегда совпадают, но могут придти в мучительное противоречие и противоборство. В критериях Веры, Авраѓам — величайший основатель мировых религий. В критериях Добра, он изувер, собиравшийся убить своего сына без всякой вины. Прикосновение к этому противоречию повергает в страх всякого человека, стремящегося к нравственному или религиозному усовершенствованию. Он как бы теряет последний ориентир в своих блужданиях между добром и злом и спешит захлопнуть окошко, из которого пахнуло столь пронзительным сквозняком.

Если бы какое-нибудь электронно-энциклопедическое издательство заказало мне изложить в трёх-четырёх строчках суть самых важных для меня открытий в истории философской мысли, я написал бы примерно следующее:

Аристотель вгляделся в правила, которым следуют все разумные люди в своих рассуждениях, и создал свою знаменитую «Логику».

В XVIII веке Кант вгляделся в науку математику, основы которой находятся в сознании всех людей до всякого опыта (априори) и пришёл к выводу, что наше представление о мире есть лишь комбинация наших априорных форм познания, представлений о времени и пространстве, поэтому необходимо допустить некое непостижимое основание всякой познавательной деятельности, её объект — вещь в себе.

В XIX веке Шопенгауэр вгляделся в то, что является средоточием всякого человека, в волю, и выдвинул тезис, что воля в мире и является кантовой вещью в себе — чем-то безусловно существующим, но неразложимым на составляющие никакими усилиями разума.

Современник Шопенгауэра, Кьеркегор, вгляделся в духовные искания всего человечества, и нарисовал картину нашей духовной устремлённости вверх, которая может приводить к трагическим столкновениям высокого с высочайшим, то есть доброго с божественным.

Склоняясь перед требованиями кодекса скромности, я попросил бы кого-нибудь из друзей-читателей завершить этот ряд за меня и написать: в ХХ веке Ефимов вгляделся в необъяснимую радость игры, испытываемую всеми людьми, и предложил рассматривать боль и удовольствие как важнейшие формы познания, дарованные нашей воле: боль — физическая или душевная — всегда говорит о сужении нашей свободы, нашего царства я — могу; удовольствие, радость — всегда о расширении границ этого царства.

С самого начала мне было ясно, что моё увлечение метафизикой не может никоим образом реализоваться в подцензурной печати, что даже показать рукопись «Практической метафизики» редакторам советских издательств было бы слишком опасным шагом. Идеологический зажим в стране всё крепчал, независимое мышление каралось лагерными сроками и ссылкой.

В 1965 году в Ленинграде были арестованы члены группы, издававшей самиздатский общественно-политический журнал «Колокол». Их руководитель, Валерий Ронкин, получил по статье 70 уголовного кодекса семь лет лагеря и три года ссылки.

В феврале 1966 в Москве закончился судебный процесс над Синявским и Даниэлем. Приговоры: Синявскому — семь лет лагеря, Даниэлю — пять. Началась, было, кампания протеста, но на её участников тут же обрушились кары, инициаторов — Юрия Галанскова и Александра Гинзбурга — отправили в лагерь.

Год спустя в Ленинграде арестовали 20 человек, входивших в тайную организацию ВСХСОН — Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа. Руководитель, Игорь Огурцов, получил 15 лет лагеря, остальные члены группы — от 4 до 10 лет. Был среди них и наш приятель, бывший член литкружка Эди Александровны Мóдель, Михаил Коносов.

Мы принимали какие-то меры предосторожности, не говорили о важном по телефону, не писали в письмах, прятали рукописи и зарубежные издания, хотя понимали, что, если им очень понадобится — найдут. Пущенную в Самиздат «Практическую метафизику» я приписал неизвестному автору, Андрею Московиту. (Такой хитрец — пусть ищут меня в Москве!) Один из экземпляров рукописи мой друг — сосед по квартире — партнёр по бриджу — Марк Подгурский хранил на дне корзины с грязным бельём. В записной книжке я использовал нехитрый шифр. Например, запись Averbahil, Munich, Podrez 5-11, 333-3787 означала на самом деле: Илья Авербах, Ленинград, переулок Подрезова, дом 5, кв. 11, тел. 33-37-87 (первую цифру в семизначном номере следовало отбросить). Chum, Roma, Svetly, 35-239 означало Володя и Майя Чумак (друзья с Ленфильма), Светлановский проспект, дом 35, кв. 239. Опять же, понимал, что и про друзей разнюхают. Но, по крайней мере, оттянуть, дать им время подготовиться в случае моего ареста — вот что казалось важным. Последняя записная книжка пересекла со мной границу СССР, хранится у меня до сих пор.

Вызов в Ленинградский «Большой дом» последовал летом 1967 года — и по совершенно неожиданному поводу. Всех участников литобъединения Бакинского опрашивали в качестве свидетелей по делу «изменника родины», Юрия Ветохина — того самого, который попытался уплыть в Турцию из Крыма. Приехавший из Симферополя следователь, лейтенант Коваль, объяснял мне, что они ещё не решили, как покарать неудачливого беглеца: предъявить ли ему обвинение в измене или объявить сумасшедшим и отправить в психлечебницу. Страха я не испытывал, обвинить меня в содействии беглецу КГБ явно не собиралось. Я даже не испугался явно провокационного вопроса следователя: «А как бы вы поступили с Ветохиным на нашем месте?» и дерзко ответил:

— Отпустил бы немедленно в Турцию или куда там он рвался.

— Как «отпустил бы»? Он, понимаете, бегит (sic) за границу, выдаёт там наши военные тайны. Его же допускали ко всяким секретным проектам — это как?

— Да какие там «проекты»! Он последние годы преподавал себе в Инженерно-экономическом институте, ничем военным не занимался. То, что он знал когда-то, за десять лет безнадёжно устарело. Наша оборонная промышленность, знаете ли, не стоит на месте. А представляете, какой вред может причинить человек с такими настроениями, оставаясь внутри страны?

Всё же один вопрос следователя поставил меня в тупик. Сам Ветохин выдвинул при задержании такую версию: он намеревался в случае ареста отсидеть в лагере полученный срок, а потом выйти и написать об этом роман в духе Солженицына.

— Так вот, как вы считаете, Игорь Маркович, — спросил лейтенант Коваль, — способен Ветохин написать талантливый роман или нет?

И тут я растерялся. Скажешь «неспособен» — они будут смотреть на него с пренебрежением и третировать, как обычного зэка. Скажешь «способен» — они засунут его в психушку на всю жизнь, чтобы он никогда не смог осуществить свои планы. После долгого молчания я извернулся примерно такой демагогией:

— Видите ли, гражданин следователь, по моим наблюдениям, культурный уровень советского человека необычайно вырос за последние годы. Мне часто приходится рецензировать рукописи, присылаемые в журналы простыми людьми. Я почти уверен, что сегодня каждый человек в нашей стране способен написать неплохой роман о своей жизни. ДАЖЕ ВЫ!

Дальнейшая судьба Ветохина заслуживает отдельного большого рассказа, и этот рассказ существует. Боясь потерять потом из вида столь замечательного человека, я нарушу хронологический порядок повествования, перепрыгну на двенадцать лет вперёд и вкратце расскажу конец его эпопеи, его «заплыва длиною в жизнь».

Ленинград, 1979 год. Отбыв десять лет лагерей, психушек, тюрьмы, бывший зэк Ветохин влачит нищенское существование, прирабатывает к пенсии случайными заработками — грузчиком в ресторане, продажей собранных грибов и клюквы на рынке. Но мечты о побеге не оставляет. И вот в очередной визит в Ленинградское бюро путешествий вдруг видит новое объявление: «Поступили в продажу путёвки на круиз "Из зимы в лето"». Теплоход «Ильич» отправлялся из Владивостока на юг, достигал экватора и возвращался обратно. Всё путешествие занимало месяц. Так как теплоход не заходил в иностранные порты, виза для поездки не требовалась. Стоимость путёвки, включая перелёт Ленинград-Владивосток, — 580 рублей.

Как Ветохин наскребал эти деньги, как просиживал ночи над картами южных морей и архипелагов, над книгами об акулах и ядовитых медузах, как, к своему изумлению, получил разрешение на въезд в пограничный город Владивосток, как, уже с борта теплохода, вглядывался в проплывающие вдали силуэты филиппинских и индонезийских островов — это дивная тема для телесериала, для Голливудского триллера. Достигнув экватора, теплоход повернул обратно на север. Ветохин понял, что дальше откладывать нельзя. В ночь с 9 на 10 декабря от открыл иллюминатор в своей каюте и прыгнул с восьмиметровой высоты в волны Молуккского моря.

До ближайшего острова Бацан было около 25 километров. Но когда закалённый пловец-марафонец преодолел это расстояние, коварные прибрежные течения начали раз за разом относить его от манящей полоски прибоя. Из-за солёной воды глаза превратились в две пылающие раны, взошедшее экваториальное солнце сжигало кожу лица, мучительная судорога стянула икру правой ноги так, что она сделалась камнем, наполненным болью, жажда раздирала горло. По оценкам самого Ветохина, заплыв занял 20 часов, что, при средней скорости 2 км/час, составит 40 километров. Индонезийцы в моторной лодке были изумлены, увидев в прибрежных джунглях ободранного белого человека с седой шевелюрой, с трудом махавшего одной рукой (другая отказывалась служить) и выкрикавшего единственное всем понятное слово: SOS! SOS!

Четыре года спустя, оказавшись в Америке, Ветохин сумел написать свою книгу, которой так опасался симферопольский лейтенант Коваль. Православные русские американцы взяли под своё покровительство смелого собрата по вере и помогли ему издать по-русски и по-английски подробные мемуары, которые он назвал словами из своего психиатрического диагноза: «Склонен к побегу».

В 1983 году я, находясь в Мичигане, получил эту книгу с дарственной надписью от автора. Читал с волнением, с полным доверием, с радостью за героя-пловца. Но лучше бы я оставил чтение, не открывая последнюю часть — «Размышления советского политзаключённого». Там, в главе 65, под названием «О будущем устройстве свободной России» можно прочесть такие рекомендации:

Будущее устройство России должно основываться на принципе «Никто не забыт и ничто не забыто!»… Нельзя допустить, чтобы люди, потерявшие здоровье в борьбе с коммунизмом, влачили бы жалкое существование из-за недостатка средств. Средства на все эти цели можно получить за счёт конфискации имущества у коммунистов и за счёт неоплачиваемой принудительной работы коммунистических преступников.

Главные коммунистические преступники или их кровные родственники, если эти кровные родственники пользовались при коммунизме особыми льготами, должны понести более суровое наказание. Никто из коммунистических преступников не должен избежать наказания… Мы… должны искать своих врагов во всех странах мира, потом привозить их в Россию и казнить публично — и без всякого срока давности… Россия с первых дней своего освобождения должна заявить о своей силе, чтобы никаким западным либералам и недобитым коммунистам не пришла мысль помешать русскому народу совершить правосудие. Эта сила должна быть и военной и политической.

То есть, лагеря с «неоплачиваемым трудом» остаются, карать будем не за конкретные преступления, а просто за принадлежность к коммунистической партии, родственникам осуждённых тоже не уйти от нового — антикоммунистического! — правосудия. Читая такие лозунги в годы «перестройки» многие читатели в СССР могли задуматься: не лучше ли терпеть власть недалёкого лейтенанта Коваля, чем попасть под власть его умного и непримиримого арестанта, Юрия Ветохина?

Первая моя «взрослая» книга вышла в 1965 году, следующая выйдет лишь в 1975. Погоню за литературными заработками в течение этих десяти лет можно сравнить с блужданиями героев Джека Лондона по снежной пустыне в поисках чего-нибудь съедобного, с охотничьими и рыболовными усилиями Робинзона Крузо. Нельзя было гнушаться никакой работёнкой, никакими крохами, падавшими со столов пирующего Массолита.

Меньше всего платили за внутренние рецензии на рукописи графоманов, присылаемые в редакции журналов, — кажется, три рубля, независимо от объёма присланного произведения. Но добрая «Звезда» подбрасывала мне, Довлатову и ещё нескольким нашим сверстникам этот приработок довольно регулярно. На Западе мы узнали, что почти все журналы и издательства включают в свою рекламу фразу: «Рукописи не возвращаются и в обсуждение их редакция не вступает». В СССР такой подход был бы недопустим. Он означал бы скрытое признание того, что не все люди одарены талантом, то есть подрывал бы самые основы эгалитарной ментальности.

«Народное творчество» оставалось «священной коровой» коммунистической идеологии, и ему следовало оказывать поддержку во всех сферах культурной жизни. Я уже упоминал создателя медицинских препаратов, отрéзавшего голову неотзывчивому министерскому чиновнику, не оценившему его талант. Во время работы в ЦКТИ мне много раз приходилось писать подробные отклики на «изобретения» доморощенных Ползуновых, пересылавшиеся нам министерством энергетики (как правило, они сгущались по весне), объясняя, почему придуманные ими газотурбинные установки не будут работать. (И порой это было нелегко.)

Но поток литературной самодеятельности, так называемый «самотёк», превосходил по объёму все прочие. Попадались ли там талантливые произведения? Хорошо, если одно на десять тысяч. Случались и курьёзы. Один рецензент в «Литературной газете» подробно объяснил в своём отклике, почему присланное стихотворение находится ниже всякой критики и напечатано быть не может. Оказалось, что он не прочёл письмо, предпосланное стихам. Там автор честно объяснял, что он посылает не своё, а малоизвестное стихотворение Маяковского, с просьбой напечатать его в газете.

Мне запомнился один «раман», написанный от руки на тридцати тетрадных страницах, под названием «Эх, хороша ты, жизнь!». Начинался он с детства героя, который уже в дошкольные годы ухитрился изобретательно прикончить своего сверстника: столкнул его в колодец, предварительно укрепив на дне финский нож остриём кверху. Через две страницы нож снова всплывал — теперь уже в драке подростков. «"За что? За что он меня обидел?", — думал Николай, поворачивая финку в животе Ивана». В таком же духе действие развивалось до конца, завершаясь массовым отравлением детского сада. Герой высыпал яд в котёл с супом, но вы никогда не догадаетесь, дорогой читатель, какой ёмкостью он воспользовался для этой цели. Нет, не кружкой, не миской, не чашкой, не стаканом, не пригоршней, не бутылкой. Николай высыпал в суп полную кепку яда! В конце умиротворённый герой произносит загадочную сентенцию: «Эх, хороша ты жизнь простая, рабочая, если верно тебя понимать».

Примечательно, что даже наши короткие отклики графоманам подвергались проверке и цензуре. Осуществлял эту проверку заместитель главного редактора Пётр Жур. Про этого «литератора» сегодня можно найти такую справку на сайте радио «Свобода»: «Настоящая фамилия [писателя-эмигранта] Юрасова, — рассказывает Иван Толстой, — была Жабинский. И вот под фамилией Жабинский он и был в 37-м году арестован и приговорен к семи или к восьми годам лагерей…У Жабинского, арестованного в 37-м году, следователем был некто Пётр Владимирович Жур, журналист и писатель ленинградский, который впоследствии много десятилетий работал в журнале "Звезда"».

И вот однажды Пётр Владимирович потребовал, чтобы я переделал свой отклик на повесть одной дамы, явно автобиографическую. Она описала, как они с мужем-энкаведешником в конце 1930-х получили новую квартиру и как она «пролетала по просторным чистым комнатам, точно юная фея». Дальше говорилось, что раньше квартира принадлежала «каким-то Рабиновичам, которые в чём-то провинились и их куда-то выслали». Бывшему следователю Журу не понравился сарказм, с которым я разъяснял «юной фее», куда выслали Рабиновичей, и он потребовал убрать эту фразу.

— А что, Пётр Владимирович, — спросил поднаторевший в демагогии рецензент, — я вот газеты нерегулярно читаю — неужели пропустил? Неужели постановления XXII и XXIII съездов коммунистической партии о культе личности уже отменены?

Жур налился кровью и посмотрел на меня так, словно хотел сказать: «Эх, попался бы ты мне в конце тридцатых!». Рецензию поручили написать кому-то другому, и я лишился своих честно заработанных трёх рублей.

Марина тоже понемногу подрабатывала пером — её поприщем была журналистика. Детская редакция Ленинградского радио, в лице Лии Абрамовны Флитт, сумела оценить её таланты и поручила ей серию радиопередач об истории разных районов города на Неве. Идея была в том, чтобы в какой-нибудь школе выбрать полдюжины способных шести-семиклассников, устраивать с ними экскурсии по историческим местам, встречаться с интересными людьми, брать у них интервью под магнитофон, и потом монтировать всё это в часовую программу. Если делать халтурно, можно было бы уложиться в две недели, но халтурить Марина никогда не умела, поэтому с трудом укладывалась — под стоны и поторапливания Лии Абрамовны — в два месяца.

Гораздо более серьёзным заработком были инсценировки для радио- и телеспектаклей. Однако здесь всё зависело от милости редакторов: кому-то дадут, а кого-то обойдут. Например, Яшу Гордина редакторы ценили, но в конце 1960-х он подписал открытое письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова, и на него, как и на других подписантов, обрушились всевозможные кары, в том числе и запрет на какие бы то ни было публикации. Что было делать? Так надо же, нашлось несколько смелых редакторов, не побоявшихся принять участие в несложном заговоре: Гордин писал инсценировку, объявлял автором кого-то из литературных друзей, ещё не попавших в чёрные списки, студия запускала материал в работу, гонорар выписывали на имя подставного автора, тот получал его в кассе и передавал настоящему автору. Так тянулось несколько лет, пока запрет не то чтобы был отменён, а как-то растворился сам собой. На первый же гонорар, полученный под собственное имя, Гордин созвал всех нас — помогавших — к себе домой на вечеринку, которая получила название «Бал двойников».

Потом в головах литературных подёнщиков родилась удачная мысль: почему бы не написать популярно для детей про какие-нибудь технические чудеса нашей эпохи? Зря что ли в столах у нас лежат инженерные дипломы? Бывший инженер Марамзин написал книжку о городском транспорте и очень гордился придуманным названием «с секретом для посвящённых»: «Кто развозит горожан». Я решил воспользоваться своим знанием аэродинамики и описал чудо XX века: полёт человека в машине тяжелее воздуха. Книга «Сильнее ветра, быстрее звука» оплатила примерно полгода жизни нашей семьи, а потом ещё немного добавилось за её издание в переводе на молдавский язык. Тебе интересно, читатель, как звучит название по-молдавски, то есть на самом деле по-румынски? «Май путерник на вынтул, май рапид на сунетул».

Получить путёвку на оплаченное выступление перед читателями мне удалось только два или три раза. То ли репутация у меня была подмочена, то ли просто дамы, ведавшие в Союзе писателей распределением этих выступлений, имели своих любимчиков. Запомнилась такая сцена — я стою в зале ремесленного училища, перед аудиторией будущих ткачих, форменные платья пятнадцатилетних женщин готовы лопнуть под напором весенних соков, и мне вдруг становится нестерпимо стыдно за то, что я морочу им голову какой-то историей про никому ненужную старуху (рассказ «Телевизор задаром»), вместо того чтобы крикнуть: «Все свободны! В сад, в поле, в луга, в озёра! Исполняйте завет Творца — плодитесь, размножайтесь и наполняйте землю!».

Иерархия документального кино имела свои строгие градации и ступени. Женя Рейн, например, сумел даже завоевать прочную позицию на студии Леннаучфильм, научился придумывать и пробивать интересную и «проходную» тему (например, «Чуккокола», 1972), заключать договор, добиваться утверждения в плане, дожидаться выхода на экраны. Нет, мне такое не удалось ни разу. Меня отнесло вниз, на Ленинградскую студию документальных фильмов, причём, на самую нижнюю палубу галеры: писание текстов для ежемесячной кинохроники, но не городской — чином не вышел! — а для областной.

Допустим, студия получала известие о каких-то трудовых свершениях и успехах в Луге, Приозёрске, Волхове, Тихвине, Ивангороде или другом отдалённом уголке Ленинградской области. Туда посылался кинооператор с помощником, они снимали отличившихся производственников, их машины и станки, их комбайны и экскаваторы, прилагали краткое описание, фамилии и имена героев и присылали всё это на студию. Режиссёр монтировал киноматериал и только после этого вызывали литературного негра, который должен был сочинить текст для диктора за кадром.

Я довольно быстро набил руку на этом деле и безотказно мчался на вызов. Одна беда: на даче Куприянова телефона не было, а ждать ежемесячная хроника не могла, поэтому часто работа доставалась другому. На студии в те годы работали два талантливых режиссёра, с которыми у меня завязалась долгая дружба: Павел Коган и Пётр Мостовой. К сожалению, мои литературные способности им были не нужны: они сочиняли такие фильмы, в которых текст играл ничтожную роль. Например, Коган сделал фильм о блокаде — целиком на документальных фотографиях. Единственным «движущимся» элементом была кинокамера. Вот рота солдат идёт по ленинградской улице на фоне разбомбленного дома. Камера медленно наезжает на фотографию, за кадром — марш и стук сапог, разом ударяющих о мостовую. У зрителя — полное ощущение, что мёртвое изображение «ожило» и превратилось в киноплёнку, и рота идёт в окопы прямо на передовую, проходящую где-нибудь не дальше Пулкова.

Вдвоём Коган и Мостовой придумали и сняли десятиминутный фильм «Взгляните на лицо». Они установили в Эрмитажном зале, рядом с картиной Леонардо да Винчи «Мадонна Литта» полотняную будку, Мостовой спрятался в ней с камерой на штативе и снимал посетителей музея, останавливавшихся перед картиной: школьница; пожилая работница в косынке; молодой солдатик; мужчина с заснувшим ребёнком на руках; старый интеллигент в галстуке бабочкой; иностранный турист с фотоаппаратом. За кадром — звуки клавесина и голос экскурсовода: «Взгляните на лицо мадонны. Оно прекрасно. В нём видны те чудесные качества, которые свойственны всем матерям». А мы не можем оторвать глаз от человеческих лиц, схваченных в момент серьёзной и почтительной сосредоточенности. Каждое — как шедевр искусства фотопортрета. Какое многообразие чувств, какой парад! Феллини мог бы позавидовать.

Всё же один раз мне удалось оказать помощь моим друзьям. Я сидел в студийной библиотеке, проверял понадобившиеся мне цитаты из Блока, когда меня отыскал там Паша Коган и, с криком «Игорь, спасай!» потащил к себе в просмотровый зал. По дороге он объяснил, чтó произошло. Они уже смонтировали очередной киножурнал, его нужно было на следующий день везти на цензуру в Ленинградский обком, и вдруг выяснилось, что к одному из присланных и уже вмонтированных кусков нет никаких разъяснений: то ли оператор забыл приложить, то ли они потерялись по дороге. В кадрах двигались лесорубы с бензиновыми пилами, клонились и падали деревья, их кроны стукались о землю — и всё. Ни имён героев труда, ни размеров перевыполнения нормы, не было даже названия местности, где происходило дело. И выбросить сюжет было невозможно, потому что каждый киножурнал должен был иметь стандартную длину: десять минут.

Что было делать?

Я посидел минут пять, глядя на экран с падающими деревьями. Потом вернулся в библиотеку, отыскал на полках том Льва Толстого с рассказом «Три смерти» и через полчаса подал Паше листок с таким примерно текстом:

Русский читатель знает и помнит чудесное описание гибели дерева в одном из рассказов Льва Толстого: «Дерево вздрогнуло всем телом, погнулось и быстро выпрямилось, испуганно колеблясь на своём корне. На мгновение всё затихло, но снова погнулось дерево, послышался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось макушкой на сырую землю».

Великий писатель часто задумывался над загадками бытия. Зачем умирает человек? Зачем умирает дерево? Но сегодня на последний вопрос мы знаем ответ. Из деревьев, срубленных этими героями-лесорубами, будет изготовлена отличная бумага, на ней напечатают новое издание произведений Льва Толстого, и каждый житель нашей страны сможет насладиться бессмертными строками: «Первые лучи солнца, пробив сквозившую тучу, блеснули в небе и пробежали по земле и небу. Туман волнами стал переливаться в лощинах, роса, блестя, заиграла на зелени, прозрачные побелевшие тучки, спеша, разбегались по синевшему своду. Птицы гомозились в чаще и щебетали что-то счастливое, а сочные листья радостно и спокойно шептались на вершинах».

— Спаситель ты мой! — возопил Коган. — Я руки тебе готов целовать!

И убежал доделывать журнал.

На киностудии Ленфильм отделом дублирования иностранных фильмов заведовала добрая душа, Алла Михайлова, и она часто подбрасывала нам работу по укладке текста на губы актёров. Припоминаю, что, кроме меня, эта подёнщина перепадала Бродскому, Косцинскому, Кушнеру, Лосеву, Марамзину, Уфлянду (он впоследствии женился на Алле). Делался дубляж таким образом: кинолента разрезалась на куски с диалогами, эти куски склеивались в кольца, и проекционный аппарат начинал гонять по экрану очередной фрагмент. Актёр-укладчик вглядывался в губы персонажей и говорил литобработчику, где ему нужны звуки, открывавшие рот — «а», «у», «я», а где губные — «п», «б», «в». Задача состояла в том, чтобы переделать русский перевод отрывка по возможности близко к тому, как это произносилось на экране. Заключительный этап, озвучивание, делался профессиональными актёрами, мы в нём не участвовали.

Обычно европейские и американские фильмы доставались Кириллу Косцинскому — всё же он и по возрасту был старше всех нас, и знал несколько иностранных языков. Мне же чаще приходилось работать с фильмами союзных республик. Но страсть к лингвистике обернулась у Косцинского тем, что он уже в лагере начал собирать коллекцию жаргонных и блатных слов, которая потом вылилась в его «Словарь ненормативного русского языка». Граница между цензурными и бранными словами в его сознании постепенно размывалась, и однажды это привело к микро-скандалу на студии дубляжа.

Я сидел в просмотровом зале и уныло подбирал слова для латышских крестьян XIX века, чьи страдания под гнётом царизма были чёрно-бело воссозданы Рижской киностудией. Вдруг из соседнего зала появляется режиссёрша и — да, читатель, я люблю вспоминать себя в роли спасителя! — кричит точно, как Павел Коган:

— Игорь, спасай! Кирилл, злодей, смену кончил и смылся, и погляди, что он мне оставил!

На экране начинает крутиться полуминутное кольцо из «Майерлинга». Снова и снова император Франц-Йозеф (актёр Джеймс Мейсон) уговаривает своего сына, кронпринца Рудольфа (актёр Омар Шариф), не жениться на незнатной чешке, снова и снова повторяет, что их дети будут не Габсбурги, а какие-то bastards! Эта губная «б» и следующая за ней «а» видны так отчётливо под усами Мейсона, что обойти их невозможно. И что же сделал злодей Косцинский? Вписал в текст слово из своего словаря: «выБльАдки».

— Я не могу выпустить ленту с таким словом! — стенает режиссёрша.

А и правда — что тут можно придумать? Сказать «бастарды»? Многомиллионный советский кинозритель не знает этого слова. «Незнатные, незаконнорожденные»? Не вмещается по длине, нет губных звуков. Поломав голову я совершаю очередную трусливую уступку цензуре и предлагаю слово «пàрии». Осчастливленная режиссёрша убегает. Кирилл при встрече обливает меня презрением и насмешками. Я принимаю их покорно. Разве могу я сердиться на человека, который, с риском для себя, месяц назад переправил на Запад с заезжим иностранцем рукопись «Практической метафизики»?

Все мои попытки продать киностудиям — Мосфильму или Ленфильму — роман «Смотрите, кто пришёл!» провалились. С трудом мне удалось заключить договор на экранизацию детской повести «Таврический сад», но не на полнометражный фильм, а на сорокаминутную четырёхчастёвку. И потянулись месяцы и годы бесконечных переделок сценария по требованиям редакторов. Эпизод противоборства с «дамской кинопромышленностью», описанный выше в письме в литовскую деревню, был только одним из многих. Завет Ленина — «из всех искусств для нас важнейшим является кино» — соблюдался свято. А это означало, что цензурный зажим в кинематографии был самым свирепым. Но и кассовые сборы фильмов постепенно приобретали статус важного показателя. Директор киностудии Ленфильм, бывший актёр цыганского театра Киселёв, учил режиссёров и сценаристов, как обеспечивать высокие кассовые сборы без ущерба для идейности фильмов:

— Вот, допустим, у вас картина на девяносто минут. Так нужно, чтобы 85 минут шли танцы, драки, блядки, погони, грабежи, любовь всякая, пьяные оргии — чтобы зритель валом валил. А в последние пять минут входят милиция и дружинники и всю лавочку разгоняют. «Такого не должно быть в нашей стране!» Неужели непонятно?

В ожидании очередного заседания редсовета я слонялся по студии, заводил знакомства, развлекал себя всей экзотикой большого иллюзиона. Пятнадцать лет спустя какие-то из врезавшихся в память сцен всплывут в романе «Архивы Страшного суда»:

«Запомнились потом крепче всего только самые маскарадные картинки: стрелец с бердышом, звонящий по телефону-автомату; выставленные во дворе в один ряд карета, полевая кухня, скорострельная пушка, катафалк, оргàн, гильотина, тачанка (для фильма о вечной революции?); или две дамы в кринолинах, несущие из буфета связки сосисок; или просмотр какого-то фигурно-конькобежного мюзикла, где все приглашённые и пробравшиеся тайком ютились в рядах, а для директора кресло было поставлено на возвышении, и он сидел там, толстый и курчавый, как какой-нибудь новый хан, взирающий на проносящихся по овальной стене неземных гурий, сжимая пальцами не плётку, а карандаш, которым он время от времени чиркал в блокноте».

На студии меня не покидало ощущение, что все были придавлены тревогой и напряжённым желанием то ли не упустить что-то, то ли, наоборот, быть замеченными, не упущенными из виду (кинокамерой? зрителем? режиссёром?). Это чувство тревоги в коридорах киношного мира висело гуще и тяжелее, чем в любых других лабиринтах, подчинённых Министерству культуры. Писатели и поэты всё же могли «писать в стол», художники — терпеливо накапливать дома отвергнутые выставками полотна, композиторы и барды — доверять свои произведения магнитофонным лентам. А что оставалось киношникам? Их выход к зрителю был намертво перекрыт многослойной, многократной цензурой. Это изматывало, напрягало нервы, мучило унижением и беспомощностью. Я уверен, что все ранние смерти наших лучших режиссёров той поры были прямым результатом этого неравного противоборства. Илья Авербах умер в 52 года, Динара Асанова — в 43, Андрей Тарковский — в 54, Лариса Шепитько — в 41, Василий Шукшин — в 45.

«Таврический сад» наконец вышел на экраны в паре с какой-то другой короткометражкой, мелькнул несколько раз в окраинных кинотеатрах и исчез. Моя карьера киносценариста была на этом закончена. А что впереди? Слабыми огоньками надежды мелькали какие-то отклики из провинциальных театров, потихоньку продвигалась вперёд очередная детская повесть. Но общее настроение было невесёлым, борьба за выживание для генеральского истопника делалась всё труднее. «О бедность, заучил я, наконец, урок твой горький».

Единственной отрадой оставались летние каникулы в деревне.

Русская природа в стихах Пушкина — это почти всегда природа Псковщины. Здесь он провёл детство, здесь томился в ссылке. «В багрец и золото одетые леса» — это леса по берегам рек Великой, Сороти, Алоли, Шелони, Псковы. Но псковское лето он оклеветал. «…Когда б не пыль, не зной, не комары да мухи» — неужели ничего другого не замечал? Неужели — как и Онегина — «…на третий роща, холм и поле / его не занимали боле»?

Игорь Ефимов в 1970-е. Фото Бориса Шварцмана

«Деревня, где скучал Евгений…»

«Прелестный уголок» — да, это про нас, про наши Усохи, приютившие нас на многие годы. Но «скучал»? Вот уж чего не было, так это скуки. Да и как можно заскучать с такими славными, такими талантливыми, такими остроумными, такими начитанными друзьями?

Ядро колонии составляли три семейства: Ефимовы, Гордины и Петровы. Про Гордина уже было рассказано выше. Его жена, Наталья Леонидовна Рахманова, Тата — для друзей и родных, дочь известного киносценариста и писателя, Леонида Николаевича Рахманова, — прекрасная переводчица с английского. Как раз в 1970-е она работала над первым полным переводом «Хоббита», и наши дети имели возможность читать эту книгу прямо с машинописных листов.

Михаил Петрович Петров был уже тогда профессором, занимался физикой плазмы. Но порой отвлекался и на литературные труды. «Огонёк» напечатал несколько его рассказов. Однако зов науки оказался сильнее. Свой литературный дар Михаил использовал для устных историй. Несколько из них я впоследствии украл для своих романов — пора, наконец, выразить ему за них благодарность. Жена его, Мия Гильо, Мика, играла в литературе самую важную роль — была талантливым читателем.

Собирались по вечерам чаще всего у нас. Нам с Мариной досталась маленькая бревенчатая пристройка к хозяйской избе, состоявшая из комнаты размером в шестнадцать метров и кухоньки в три раза меньше. Наши дочери спали в комнате, а в кухоньке шестеро человек могли усесться лицом к стене перед полкой-столом, на которой теснились тарелки и стаканы. Электричество часто отключалось — тогда сидели при свечах. Но какие это были весёлые застолья!

Кроме постоянных членов колонии, часто наезжали гости из обеих столиц. В кухоньке места им не хватило бы, с ними общались при дневном свете, на берегу Великой. Рассматриваю старинные фотографии, вглядываюсь в дорогие лица, ворошу воспоминания.

Вот нагрянули Штерны — Люда, Витя и их дочь Катя, привезли баранье мясо. Шашлык дымится над углями костра, в золе печётся картошка, а рядом с огнём томится завёрнутая в листья кувшинок щука, только что подстреленная охотником Ефимовым. Поляна, получит название Первая шашлычная, в отличие от последовавших Второй, Третьей, Четвёртой. («Где встречаемся завтра?» — «На Третьей шашлычной!»)

Удачливый охотник

Вот Пётр Грязневич, арабист, только что вернулся из Южного Йемена, где он давно ведёт историко-этнографические исследования. Работая в качестве переводчика с группой советских врачей, он смог заглянуть в недоступный для посторонних мир: домашнюю жизнь мусульманского семейства. Марине нравятся его рассказы о тайном могуществе арабской женщины. Днём она покорно семенит по улице за мужем, который важно шествует, украшенный чалмой и кинжалом. Но вечером дома может распоясаться, распоряжаться и орать, как какая-нибудь русская бой-баба.

Ещё Грязневич описывал усилия советских дипломатов оседлать военный переворот в стране и затянуть её в орбиту своих сателлитов. Начинать они собирались с раскулачивания. «Как по-арабски будет кулак?» — «По-арабски кулак будет кулак, — отвечал Грязневич. — У них нет такого явления, нет и слова для него». Южный Йемен остался независимым, нераскулаченным, опасным, непредсказуемым, в чём впоследствии могли убедиться моряки американского крейсера «Коул», взорванного джихадистами в порту Адена в октябре 2000 года.

Время от времени приезжает отдохнуть главный режиссёр Ленинградского театра комедии, Вадим Голиков. Он дружит с Гординым, они вместе работают над разными театральными затеями. Управлять труппой, привыкшей подчиняться авторитету Николая Акимова, ох, как нелегко! И всё же Вадиму удалось поставить на сцене театра несколько великолепных спектаклей: «Село Степанчиково и его обитатели», «Тележка с яблоками», «Троянской войны не будет».

Семья Ефимовых на берегу реки Великой

Один летний сезон в соседней деревне провели Найманы. Наша Лена в свои одиннадцать лет уже «ставила спектакли» с местными детьми, и семилетняя Аня Найман, конечно, получала в них роли, так же, как и сын Гординых, Алёша. Дорога к Найманам занимала минут пятнадцать и проходила по пешеходному мостику через речку Алоль. Этот мостик мы пересекали в обе стороны много раз, и потом он всплывёт в чудесном Наймановском стихотворении, посвящённом Ефимовым, которое кончается строфой:

Что же привязанности все наши — благо ль, иго ль? День каждый живя, мы умираем, Марина, Игорь! Кому из Жеймяны, за берег держась, сказать: «Холодина!»? Через Алоль где-то был к вам мост, Игорь, Марина.

Добирался до нас и враг всего банального, Серёжа Вольф, самим фактом своего появления, молчаливо признавая за нами — так мне казалось — хоть какую-то меру оригинальности. Впрочем, не исключено, что его просто влекли рыболовные загадки реки Великой. Стоя в резиновых сапогах по колено в воде, посреди листьев кувшинок, осенённый кустами бересклета, он прекрасно вписывался в псковские пейзажи. Казалось, и рыбы узнавали в нём знатока и пытались ошеломить полной непредсказуемостью: клевали в неправильное время дня, при неправильной погоде, на неправильную наживку, а чаще отказывались клевать совсем — на любую.

Друзья в квартире Ефимовых на канале Грибоедова № 9: Стоят Яков Гордин и Анатолий Найман, сидят Александр Кушнер, Тата Рахманова, Михаил Петров и Мика Петрова

Делиться старыми друзьями с новыми — дело деликатное, волнующее: примут или нет? Сашу и Тамару Нильва полюбили и Гордины, и Петровы. С Тамарой я был знаком с детства, с Раифской колонии, где её мать, Элла Иосифовна Гинзбург, учила малолетних преступников английскому. Совсем молодой Тамара заболела какой-то неизвестной болезнью позвоночника, которая не давала ей возможности сидеть. «Но зато как я лежу!», говорила она. Фамилию «Нильва» склонять нелегко, однако выход подсказала надпись на статуэтке Будды, увиденная ими в комиссионном магазине: «Будда, одна, подержанная». Так вот, однажды поездка в Усохи у Нильвов сорвалась из-за несчастного случая, в котором Сашин характер отразился, как в капле воды. По своей доброте он позволил приятелю поставить мотороллер в тесном гараже рядом со своим «запорожцем». Когда пришла пора выводить автомобиль, Саша выкатил мотороллер, но из-за неисправной подпорки оставленный мотороллер начал падать. Ни секунды не задумываясь, суперответственный Саша попытался удержать его, подставив колено. Острый фронтовой щиток перерубил мышцы до кости. Поистине, «ни одно доброе дело не останется безнаказанным». Наша дружба с Сашей Нильва (Нильвой?) продолжалась и в Америке, куда его с семьёй выпустили после шестилетнего отказа, но Тамара умерла в Ленинграде в год нашего отъезда.

В свою очередь, от Гординых мы «получили» Валентина Певцова. По профессии он — преподаватель английского, по страсти — книгочей и меломан. Это в его доме я впервые услышал «Бранденбургские ворота» Брубека и остался в плену этой симфонии на всю жизнь. Обаяние Певцова описать невозможно, единственное свидетельство ему — множество заполонённых сердец — мужских и женских. Он навещал нас несколько раз в Америке, в последний приезд помог Марине посадить дерево около нашего дома. Теперь оно так и называется: «клён Валечки Певцова».

Когда нас навещал Марк Подгурский, партнёров на бридж в деревне найти мы не пытались. Зато могли предаться другой общей с ним страсти: подводной охоте. Подводный мир реки Великой не уступал по своей красоте миру, открытому нам Жаком Кусто. Вода была довольно холодной, через двадцать минут очень хотелось вылезти из неё и погреться. Тогда ружьё и маску брал напарник, и охота продолжалась. Число язей, голавлей, щук, окуней, попадавших на стол Усошской колонии, заметно увеличивалось в эти дни. Иногда удавалось побаловать друзей и свежими раками. А однажды мы с ним увидели печальное зрелище: песчаное дно одной излучины, усыпанное сотнями дохлых рыбёшек — жертв браконьерского глушения. Ведь после взрыва хорошо если одна десятая погибших рыб всплывает на поверхность — остальные опускаются на дно. Если бы браконьеры были поумнее, они должны были бы взять в дело ныряльщиков — тогда их добыча возросла бы раз в десять. Но мы бы на такое грязное дело не пошли — правда, Марк?

Из Москвы приезжал Александр Грибанов, конечно, с каким-нибудь запрещённо-подсудным чтением в портфеле, с новостями про общих друзей и про общих врагов, про обыски, допросы, очные ставки. После высылки Солженицына в 1974 году, КГБ взялось за тех, кто помогал ему хранить, перепечатывать и пересылать на запад его рукописи. Друг Грибановых, Вадим Борисов, участвовал в сборнике статей «Из-под глыб», составленном Солженицыным, и за это ему запретили защиту диссертации, закрыли все пути профессионально заниматься историей России. Других друзей, сына и дочь Елены Боннэр, исключили из института.

А вот снова Штерны — около своего автомобиля. Это 1975 год, они приезжали проститься перед эмиграцией. «Стра-а-а-ашно — аж жуть!» Первые в нашем кругу, отчаянные. Они рассказали, что мать Люды, Надежда Филипповна Крамова, начинает каждый день с того, что садится в постели, раскачивается и воет: «Не хочу жить! Не хочу жить!». Сама Люда с тревогой спрашивала у приезжей американки: «А мы там не пропадём?». Та успокаивала её: «Если вы здесь не пропали… Вы — как это? — закалонные». По поводу их отъезда подруга Гординых, переводчица Аза Стависская, обронила ставшее знаменитым восклицание: «Как хорошо было при Сталине! Никто никуда не уезжал!».

Со всеми уезжавшими мы, конечно, прощались навсегда. Даже и мысли не было о том, что когда-нибудь и нашей семье может достаться эмигрантская судьба.

Сельчане

К нам, ко всей нашей компании и к гостям, они относятся по-доброму, но между собой говорят: «В чём сила евреев? Вот в этом самом: если один найдёт хорошее место, всех за собой тянет».

Другой эпизод на эту же тему. Я собрался в поселковый магазин за продуктами, остановился под окном Гординской избы, спрашиваю у Таты, что купить для них. Потом иду дальше. Вдруг меня догоняет деревенская женщина и говорит взволнованно:

— Вы меня извините, ради Бога… Я ничего… Я просто давно хотела вам сказать, как я вас всех уважаю! За то, что вы так помогаете друг другу… А мы… А у нас, русских… Буханки хлеба не допросишься купить!

Я предложил купить продуктов и для неё, благо рюкзак был большой — армейский, «абалаковский». Но оказалось, что ей ничего не нужно, — просто хотела облегчить душу, высказать наболевшее.

За деревней была ложбинка, в которой сельчанам выделили полоски земли для личных огородов. Воду для поливки приходилось носить в вёдрах либо из реки, либо из колодца — тоже не близко. Я спросил старика, у которого мы снимали избушку-пристройку:

— Савелий Иванович, почему бы вам не сложиться и не купить насос — один на всех? Вот Фёдоровы в одиночку купили, и теперь у них и сад, и огород всегда политы без хлопот.

— Эх, Маркович, как ты не понимаешь! «Один на всех». Вот я услышу, что насос заработал, и буду думать: «Это, наверно, опять Ганька включила без очереди. А нам всем платить за электричество». Ведь изведусь от злости и подозрений.

Ту же тему затронул и философ Александр Зиновьев, человек подчёркнуто русский, в интервью, данном им профессору Джону Глэду в 1988 году: «Евреям свойственна гораздо большая солидарность, чем русским. Русские — не солидарный народ… русские не поддерживают друг друга. Меня и в Советском Союзе, и здесь на Западе в гораздо большей степени поддерживали евреи, чем русские».

Компания у нас была довольно смешанной по пятому пункту, примерно половина — русские или полукровки. Но сельчане всех нас отнесли к евреям, видимо, по пяти главным признакам: не напиваются, не матюгаются, не бьют жён и детей, чисто говорят по-русски, а главное — устроились так, что могут всё лето не работать. (Наше стучание на машинках они, конечно, за работу не считали.) Но враждебности в этом не было — просто такой жизненный факт. Тем более что деревня была издавна староверская, здесь умели сочувствовать гонимым. Пятидесятилетняя Ирина Андреевна говорила мне не без гордости:

— А правда ведь, Маркович, что наша вера ближе к вашей?

Я понимал, чтó она имела в виду, и соглашался.

Единственный из нас, кто не укладывался в представления деревни о еврейской нации, был Яша Гордин. По избытку сил, по доброте и сердечной отзывчивости, он всё лето тратил свою энергию на полезные дела, безвозмездно помогая сельчанам: окучивал картошку, латал крышу, рыл колодец, пилил дрова, вскапывал и поливал огород, чинил ограду, а умирал кто — помогал и могилу выкопать. Деревня его боготворила. И вот однажды, во время совместного с сельчанами застолья, жена Тата проговорилась, что она-то как раз русская, а муж вот у неё случился евреем.

Мёртвая тишина установилась за столом.

— Нет! — грохнул кулаком по столу тракторист Витя. — Не может того быть.

— Правда, правда.

— Аркадьевич — еврей? Такой человек?! — Витя обвёл всех налившимися пьяной слезой глазами, понял, что его не разыгрывают, и с непередаваемой горечью человека, у которого отнимают веру всей жизни, произнёс: — Не говорите этого больше… Не расстраивайте меня…

Говор у сельчан характерно псковский. В нём нет местоимений «что», «чем», «чего» — только «кто», «кем», «кого». «Пойду морковки куплять, а то суп не из кого варить». «Михайловна (это к Марине), ты кого это — книжку читаешь? Ну, читай, читай — кого тебе ещё делать». Зато слова произносятся целиком, буква за буквой. Встречаем на улице старого Феоктиста, я роняю по-городскому скомканное «здрасть». «Здравствуйте, добрые люди» отвечает чисто и ясно Феоктист.

Если заходит разговор о политике, обе стороны осторожничают, выбирают слова и предметы для обсуждения.

— По радио передавали, — роняет Савелий Иванович, — в Финляндии — сплошь дожди. Всё сено у фермеров сгнило.

Я вижу: ему приятно услышать, что где-то крестьяне бедствуют хуже, чем он. И не пытаюсь ему объяснить, что дожди или нет, а маленькая страна исправно снабжает пятимиллионный Ленинград финскими яйцами и сливочным маслом.

Приезжаем летом 1972 года — Савелий Иванович встречает нас взволнованный.

— Маркович, мы так тебя ждали! Ты должен нам объяснить. А то мы уже ничего не понимаем. Пойдём, я уже и баню истопил для разговора.

Наши политические дебаты, как правило, протекают в полумраке парной.

— Что случилось, Савелий Иванович? О чём тревога?

— Да этот вот… Приехал и разглагольствует… А ему даже цветы подносят и оркестры играют…

— Да кто приехал-то?

— «Кто, кто…» Никсон ихний — кто же ещё…

Было начало детанта, и простые советские граждане не поспевали за быстрыми извивами высокой политики. Особенно трудно было понять происходящее староверам, для которых имя американского президента было так созвучно имени их самого страшного врага, инициатора церковных реформ XVII века — патриарха Никона.

— И чего он такого сказал?

— А того… Тут, понимаешь, они зверствуют во Вьетнаме, у себя в Америке негров линчуют, Анджелу Дэвис мучают. А президент ихний приехал — и нате ему, оркестры и улыбки, и флажками машут… Не понимаем мы этого… Ты уж объясни нам тёмным…

Он в сердцах выплёскивает ковш воды на горячую каменку, исчезает в облаке шипящего пара.

— Видите ли, Савелий Иванович, — осторожно начинаю я, — очевидно, наше правительство, приглашая в гости американского президента, руководствовалось экономическими соображениями. Возможно, оно решило, что хватит нам дружить только с нищими палестинцами, кубинцами, йеменцами. Не пора ли завести дружбу и с богатой Америкой?

— Америка — богатая?! Да ты что? Ты, наверное, радио совсем не слушаешь. Там нищета, голод, забастовки, безработица. — И, подняв мокрый палец к чёрному потолку: — Доллар всё время падает.

Я смотрю на его мослы, обтянутые старческой кожей, на покрасневшую лысину, но всклокоченную бороду. Ему 75 лет. Он прошёл Первую мировую войну, гражданскую, Вторую мировую. В 1920-е выделился на хутор — и как он вспоминает эти годы, своё цветущее хозяйство единоличника! Но звериную суть раскулачивания распознал раньше других — всё бросил и явился с семьёй к брату: «Пусти жить в амбар». Так и стал в один день бедняком, спас себя и детей от наганов нагульновых и зениных. Теперь, на восьмом десятке, он должен летом трудиться 12–14 часов в день, чтобы заготовить себе на зиму картошки, дров, свиного сала. Но всё равно, несмотря на все труды, в его зимних письмах к нам проскакивают строчки: «Снегу навалило так, что до посёлка не доехать, не дойти. Сидим без хлеба голодом».

И что же его волнует больше всего?

Приезд злого американского президента, страдания заморских безработных, разорение финских фермеров. Я понимаю, что спорить бесполезно, и только говорю устало:

— Доллар, действительно, иногда падает, Савелий Иванович. Но он падает потому, что очень высоко стоит. А рубль — не падает. Ему падать некуда. Он тихо и послушно лежит на таком дне, что вы на него даже зерна для кур купить не можете.

Старик машет на меня рукой как на безнадёжного.

Всё же постепенно он проникался ко мне доверием и время от времени решался критиковать власти предержащие — но с какого-то неожиданного — не того — бока.

— Я тебе, Маркович, честно скажу: на Ленина я в обиде. Вот у меня ноги так болят, так болят — а отчего? От того, что в двадцатые надрывался, себя не жалел. Зачем Ленин мужикам землю дал? Бери, говорит, сколько тебе по силам обработать. Вот я и взял через меру. А то, думал, дети вырастут и скажут: «Ты чего земли мало взял, когда давали? Хуже других что ли?».

Нельзя сказать, что сельчане верят каждому слову, вылетающему из репродуктора на стене. Если им не нравится — не верят.

Летом 1971 года вся деревня очень переживала гибель трёх советских космонавтов при разгерметизации корабля «Союз-11», спускавшегося на Землю после долгого полёта. Жена Савелия Ивановича, Ирина Ивановна, причитала:

— Ну, кого летают, куды? Разве мыслимое это дело — до Луны долететь?!

— Американцы, вот, долетели, — говорит Марина.

Старуха смотрит на неё и качает головой.

— Взрослая ты вроде женщина, а повторяешь такую ерунду. Не были они там никогда — и весь сказ.

— Да как же? Ведь и фотографии сделали, и киносъёмки показывали…

— Эва, фотографии! В пустыне своей наснимали и морочат дурачков. Наш Серёжка не хуже может наснимать — на пустыре за домом.

Не станут верить и собственным глазам, если увидят что-то обидное для себя. Лучший пример — история про спасение коня, провалившегося на мосту. Возьму её целиком так, как она запечатлелась в моём романе «Седьмая жена». И тысячи извинений, любезный читатель, за неизбежный оттенок хвастовства — уж очень я горжусь проявленной в этой операции смекалкой.

— Помогитё… Помогитё…

Голос снова приближался.

Антон вышел на крыльцо, окликнул незнакомую тётку, бредущую по улице и зовущую на помощь.

— Эй, мамаша! В чём, кажется, быть беде?

Тётка глянула на него из-под ладони.

— Да вот, родителька ты мой, ехали мы, слава Богу, в посёлок, в магазин, слух прошёл, что спички завезли и курево, и песок у нас кончился, мы и поехали из наших Чаловниц напрямки, но вода, вишь ты, поднялась, вброд лошади не перейти, мой-то и говорит: «Давай да давай, через мост, одновà живём», такой рисковый, я ему говорю, на этом мосту ещё о прошлом годе племянник на мотоцикле чуть не провалился, а с той поры никто его не чинил, а только ледоходом весной ещё хуже расшатало, а он своё, давай да давай, вот и поехали, вот и провалился конь, а он у нас последний, один на всю деревню…

— Разбивался? До смерти?

— Не-а, висит ещё… Передние ноги на мосту, а зад весь над водой свесился. Мужики ваши уже почитай второй час над ним бьются… Да не осилить им впятером… Вот послали меня ещё подмогу звать… А где она, подмога? Все ваши с утра на вырубках, сухостой валят, одни детки да старухи вроде меня по домам сидят. Уж ты не откажи, кормилец, приложи ручку свою… Глядишь, вшестером-то и сладите, где пятерым — невподым.

…Дорога перевалила через холм, и взгляду открылась река. Деревянные сваи моста вколочены в дно под углом, расползаются, как ноги пьяницы, покрыты ссадинами от весенних льдин. Сверху — дощатый настил, сквозь который поблескивает вода. Конь сидел посредине, в нелепой собачьей позе, выставив передние ноги. Задние, вместе с крупом, провалились в дыру между разъехавшимися досками. Они болтались там в одном метре над несущейся отяжелевшей водой, судорожно искали опоры. На лошадиной морде — выражение виноватой тоски. Отпряженная телега стояла в прибрежных кустах.

Антон ускорил шаг, перешёл на бег. С первого взгляда ему было ясно: если доски раздвинутся дальше, конь рухнет всей тяжестью на камни внизу. Но собравшиеся мужики не допустят этого. Наверное, им не впервой вытаскивать провалившихся лошадей, наверное, они знают, с какого конца браться за такое дело. Всё, что требуется от него, Антона, — предоставить в их распоряжение пару своих рук…

Но, добежав до группы спасателей, Антон почувствовал — что-то неладно. Мужики явно устали и закручинились от тщетных усилий. Они бестолково хлопали коня по шее, гладили по морде, тянули за сбрую. Они вспоминали похожие случаи, хвастались, спорили, обижались, бились об заклад. Вот два умника сняли доску из настила, подсунули под лошадиное бедро, собрались нажать, как на рычаг. Ещё минута — и лошадиная кость хрустнула бы, порвав мясо. Антон едва успел оттолкнуть новоявленных Архимедов.

Теперь все уставились на незваного помощника с недоверием и насмешкой. «Этот откуда взялся?.. Кого он может знать о вытаскивании коней?.. У них, небось, в заморских краях и забыли, куда хомут надевать, куда — седло».

Антон размышлял лихорадочно.

«Нужен подъёмный кран… Но его не достать… Забудь о всякой технике… В скаутском лагере учили вытягивать завязшую машину: привязать верёвку одним концом к бамперу, другим — к дереву и навалиться посредине… Нет, это тоже не пройдёт — только искалечишь несчастное животное… Вот если бы сверху нависала прочная ветка, можно было бы перебросить верёвку и поднять, как лебёдкой. Но ветки нет. А если быстренько сколотить раму из брёвен? Этакую спасательную виселицу?.. Но хватит ли у нас силёнок — у шестерых — подтянуть наверх?.. А почему шестерых?.. Ведь есть ещё сам конь… Одна лошадиная сила… Одна большая лошадиная сила… Конь — сильнее нас всех… "

И тут Антон хлопнул себя по лбу и просиял.

— Толик! Будешь помогай?

Толик Сухумин с готовностью взялся за другой конец доски. Вдвоём они спустились под мост. Антон упёр один конец доски в береговой скат, знаками объяснил помощнику свою затею. Тот с готовностью подставил крепкую спину. Антон оседлал его и въехал в воду, держа второй конец доски. В полуметре под настилом, между сваями была прибита горизонтальная укрепляющая балка. Антон положил на неё конец доски. Попробовал — прочно. Толик, по пояс в воде, подвёз своего всадника под брыкающиеся лошадиные ноги. Антон крепко ухватил одно копыто и поставил его на доску. Конь перестал брыкаться, замер, словно не веря своему счастью. Потом замахал вторым копытом, чуть не разбив Антону голову, нащупал доску, упёрся.

Жилы его вздулись под дрожащей кожей. Ещё минута, и он не шагнул, а с грохотом взмыл вверх.

В опустевшую дыру хлынул дневной свет.

Ликующие крики спасателей слились с лошадиным ржанием и топотом копыт по доскам.

Толик вернулся на берег, спустил Антона на землю и начал прочувствовано трясти ему руку.

Распираемые гордостью, обняв друг друга за плечи, они выбрались из-под моста и замерли в картинной позе, ожидая поздравлений, дубовых венков, благодарственных грамот или хотя бы приветливого кивка.

Но никто не обратил на них внимания. Мужики уже перевели коня на другой берег, впрягали его обратно в телегу. Мимоезжая тётка кланялась в пояс каждому по очереди и осеняла крестным знамением. Мужики хлопали друг друга по плечам, отирали пот, передавали по кругу бутылку с водой.

Антон не мог смириться с происходящим. Он перебежал через мост, приблизился к запряжённой телеге.

— Всем теперь ясно, как извлекать коней? — весело крикнул он. — Если кто не запоминал, можно повторять.

Мужики посмотрели на него с молчаливым недоумением. Переглянулись. Им явно было неловко за перемазанного, назойливого иностранца. «Кого он хочет от нас? — было написано на их лицах. — Мы долго и честно трудились, вытаскивали провалившегося на мосту коня. Наконец, с Божьей помощью, одолели всем миром это нелегкое дело. А этот прибежал на готовенькое и хочет теперь примазаться… Нет, не знают заграничные, как вести себя, нету у них правильной манеры».

Они молча расселись по краям телеги и поехали в сторону деревни. Даже Толик Сухумин обогнал Антона и присоединился к своим.

Антон, как оплёванный, потащился следом, пытаясь уложить в своей непривычной, тщеславной, заграничной голове трудный, но — видимо — очень важный урок.

Хлеб насущный

Мы не видим всходов из наших пашен…

Иосиф Бродский

Добыча пропитания в нашей любимой деревне была делом серьёзным, трудоёмким, но порой и азартным, как рулетка. Из города привозили с собой запас мясных консервов — то, что удавалось поймать в магазинах зимой. (Популярная шутка тех лет: «Мясо ромали, проживавшего в Сомали».) В Алольском сельпо покупали сахар, хлеб, соль, водку. Лес щедро одаривал грибами и ягодами, река — рыбой. Картошку и овощи нам продавали сельчане, но с молоком и яйцами становилось труднее с каждым летом. «Валя, когда же будут ячки-то?» — спросила одна покупательница в сельпо. «Щас сяду класться», — ответила остроумная Валя.

Начав работу над книгой «Бедность народов» (она выйдет в Германии, в 1979 году, под названием «Без буржуев»), я пытался вглядеться в феномен этого вечного советско-российского недоедания. Кое-что прояснилось, после того как «Литературная газета» опубликовала несколько цифр из справочника «Народное хозяйство СССР за 1977 год». Оказалось, что «площадь, отведённая под личное подсобное хозяйство жителей села, составляет 1,5 % всей пахотной земли в стране. На этих полутора процентах ежегодно производится 34 % овощей (от общего объёма по Союзу), 40 % яиц, 60 % картофеля. На них же содержится 18 % общесоюзного стада овец, 18 % свиней, 33 % коров, 80 % коз («Литгазета», 11-5-77)».

Одни, прочитав, недоверчиво качали головами. Другие крякали. Третьи спрашивали, как и кто мог провести такие подсчёты, если продукция не поступает на рынок, а в основном потребляется самими производителями. Четвёртые ругали колхозы. Пятые говорили, что этого просто не может быть и они никогда ни за что такому не поверят.

Но те, кому доводилось летом бывать в деревне, — те верили сразу.

В наших Усохах, например, совхозное поле начиналось прямо за личными огородами, так что контраст был особенно разительным. Идёшь по дороге мимо аккуратных рядов окученной, прополотой, пышно кустящейся картошки, и вдруг — что такое? — видишь бесконечное поле бурьяна. «Да нет, — уверяют вновь приехавших те, кто жил с самого начала лета. — Там под бурьяном тоже картошка. Только совхозная. Вон в одном месте её цветочки пробились. Приедет трактор окучивать, тогда сами убедитесь».

Действительно, через несколько дней приезжает трактор. Конечно, разглядеть междурядья в буйном море зелени тракторист не может, ведёт машину почти наугад. Да и некогда ему разглядывать. У него план — обработать столько-то гектаров, а как — не его забота. Срезанные плугом картофельные стебли валятся в борозды вперемешку с бурьяном, но что-то все-таки остаётся стоять. Так что осенью картофелеуборочный комбайн выскребет из земли несколько мешков, да бригада работниц, бредя за ним, наберёт с поверхности ещё столько же. Сколько картошки остаётся в земле — никому неизвестно. Однажды к концу октября наши старики пришли на убранное поле и, что было силёнок, ковыряли его лопатами и наковыряли ещё мешков десять. Но не было подводы сразу отвезти по домам, оставили до удобного случая. А тут, как назло, проезжал директор совхоза и увидел.

— Что за мешки?

— Да вот, старички добрали, что в земле осталось.

— Как?! Государственное добро грабить? Не допущу! Забрать на склад.

И забрали. Ну, на следующий год никто уже не пошёл добирать ту картошку — пусть себе гниёт в земле.

Каким же чудом появлялись на свет те пышные, зелёные ряды, которые покрывали личные участки крестьян? Да просто люди работали на них от зари до темна — только и всего. Работали старики, старухи, подростки, пенсионеры, инвалиды. Приезжала помогать в выходные и отпуска городская родня. Мужики после рабочего дня в совхозе или в близлежащем городе тоже заступали «во вторую смену», делали, что малым и старым не под силу. Техники никакой не было, лошадь хорошо если дадут на один день на всю деревню — на вспашку, потом на окучивание. Но многим не достанется и лошади, обходились тяпкой. С удобрениями и семенами тоже выкручивались, кто как сумеет, в магазине не купишь.

Но хуже всего было со сбытом продукции. Урожай, известное дело, год на год не приходится. Даже если крестьянин засевал участок в расчёте только на свою семью да на городскую родню, в урожайный год у него получался излишек, который он не прочь бы продать. Тут и начиналась морока. В сёлах, даже в крупных, рынки почти повсеместно были запрещены, закрыты, разогнаны, чтобы в людях «не развивался нездоровый дух наживы». Везти в районный центр? На чём? Насчёт дров из леса с шофёром договориться ещё можно, но соваться в город с «частным» товаром на казённой машине — слишком рискованно.

Понятие «торгует» сделалось синонимом понятия «спекулирует». Торговать стало стыдно. Стыднее, чем пьянствовать или красть. Поэтому каждый поневоле старался ничего лишнего не выращивать. Мимо нашей деревни плыли на байдарках туристы, останавливались, просили продать картошки, молока, яиц. «Нету, родимые, только-только на себя хватает». Туристы из Прибалтийских республик не верили, обиженно поджимали губы. «Вот они, эти русские. К нам приедут — все прилавки опустошат, а как мы к ним — даже картошки не продадут».

Конечно, трудно поверить.

Трудно поверить, что в августе, я, пытаясь купить яблок для детей, ходил из дома в дом и брал младшую, Наташу, с собой — «для жалости». Тогда удавалось кого-нибудь из хозяев растрогать, уговорить, и мы уносили полведёрка мелких, траченных червём яблочек. Сады стояли без ухода, стволы не белёные, не окопанные. Кому охота зря надрываться? А свиньи опадышами и так наедятся, они неразборчивые.

Псковская область снабжалась по 3-й категории. Это включало крупу, рыбные консервы, соль и хлеб. Хлеб привозили в больших количествах и продавали в магазинах. А мясо — нет. Весь скот, которые животноводческие хозяйства области сдавали государству, увозился на мясокомбинаты городов 1-й категории снабжения: Москва, Ленинград, столицы союзных республик. Но сельскому жителю прожить долгую зиму без мяса и жиров (масла в поселковых магазинах тоже почти не бывало) очень трудно. Поэтому каждый деревенский дом старался весной купить поросёнка (цена на рынке — 50–70 рублей), за лето выкормить его в кабана, осенью заколоть, сало засолить, мясо закатать в банки и тем салом и мясом всю зиму питаться.

Возникал вопрос: чем откармливать кабана?

Конечно, собирали объедки, варили картошку, мешали всё с рубленой травой. Но кабан ел это плохо, медленно набирал вес. А вот если добавлять хлеба, ел вовсю. И добавляли. Покупали в магазине по десять, пятнадцать буханок свежевыпеченного хлеба и скармливали его борову. Хлеб дешёвый — 14 копеек буханка. Это делалось и в те годы, когда пшеница закупалась за границей за золото и валюту. Словно в страшном сне: стоят в своих тёмных хлевах у корыт кабаны и хряпают зелёные долларовые бумажки.

А птица? Чем откармливать кур? Зерна на Псковщине тоже было не достать. Иногда продавалась сырая рожь, но стоила она «по сложившимся ценам» 42 копейки килограмм. Кому это по карману? Так что и сюда шла та же варёная картошка и крошеный хлеб. Но хлебно-картофельная диета курам вовсе не нравилась. Начиналась нехватка кальция, скорлупа не образовывалась, и, вместо твёрдого яйца, несчастные птицы изливали посреди двора жидкую кашицу с желтком посредине, которую вся стая тут же расклёвывала.

Подкармливали хлебом и коров. Пастухи жаловались, что коровы в поле траву стали есть плохо, ждали, когда погонят домой, чтобы там полакомиться хлебом. С молоком в Усохах становилось тоже труднее и труднее. Чтобы заготовить на зиму две тонны сена на одну корову, крестьянину нужно было заготовить не меньше десяти тонн травы. Но где?

Из лета в лето доводилось нам наблюдать эту великую эпопею — борьбу крестьянина за сено для своей коровы. Ещё по ранней весне обходили совхозные бригадиры луга и всюду, где только сможет развернуться совхозная сенокосилка, втыкали свежесрубленную берёзку, завязывали её маковку узлом. Через несколько дней листочки забуреют, и завязанная березка превратится в издалека видный знак, предупреждение для селянина — это государственное, тронуть не моги. Но на государственное крестьянин и не посягает и старается, по возможности, с ним не связываться.

Нет, не из общественного котла черпал 65-летний Анисим, окашивая скаты старого овощехранилища. И наш Савелий Иванович, махая косой от зари до зари на дальних прогалинах, тоже к тому котлу не прикасался. А Ермолаич, который возил на своей лодке скошенную осоку с дальнего озера? А Феоктист, который по двадцать раз в дождливое лето то рассыпал скошенную траву на каждый проблеск солнца, то трусил наперегонки с тучей, чтобы успеть сгрести всё обратно в стожки? А высохший до размеров десятилетнего мальчика Мокей, которого не видно, когда он наваливал копну на свою тачку, слаженную из досок и велосипедных колёс, и впрягался в неё спереди вместо лошади? А согнутый пополам Фёдоровский дед, выползавший ворошить клюкой сено, пока главный кормилец семьи вкалывал в городских мастерских? И, наконец, тот незнакомый седой, грузный дядька, проносившийся мимо наших окон на мотоцикле в сторону леса, каждый раз под вечер, после рабочего дня, так и не сняв мазутной спецовки, и возвращавшийся уже к ночи, с коляской, заполненной горой свежескошенной травы, — где, в какой чащобе находил он свой заветный лужок? Откуда брал силы так надрываться?

А в газетах писали: «Намечается тенденция к свёртыванию личных хозяйств колхозников».

Свернёшься тут, если тебя столько лет бьют по голове рукояткой классового нагана.

Языком метафизики — о страстях истории

«Спокойствие» и «труды» я описал — время коснуться «вдохновенья».

Годы 1971-74 были отданы книге, которая в окончательном виде получила название «Метаполитика». Основные идеи её всплывают уже в четвёртой части «Практической метафизики». Но желание развить их, довести до большей ясности и убедительности, подкрепить цепью исторических примеров — не оставляло.

Впоследствии Револьт Пименов напишет в своей самиздатской рецензии на «Метаполитику»: «Ни один критик марксизма не дал удобной альтернативы ему… Московит же (не занимаясь критикой) эту альтернативу даёт» (самиздатский журнал «Сумма», стр. 557, опубликован в 2002 году, издательством «Звезда»). Мне было отрадно узнать, что эрудированный и талантливый мыслитель подметил — угадал — оценил стержневой момент моего исследования.

И действительно: нам смешно сейчас смотреть на карту мира, которой оперировал Марко Поло; но другой у него не было и, худо-бедно, пользуясь ею, он доехал до Китая и вернулся назад. То же самое и с марксизмом — в течение ста лет он был единственной «сеткой координат» мировой истории, по которой можно было перемещаться в века минувшие и возвращаться обратно.

Однако бурные события ХХ века категорически отказывались втиснуться в марксову схему: первобытнообщинный строй, рабовладельческий, феодализм, капитализм, социализм. Когда социализм, восторжествовавший в России, Китае, Вьетнаме, Кубе, Камбодже, глазом не моргнув, возродил рабство, превзошедшее по своей жестокости все древние деспотии, схема выпустила воздух и рухнула на землю, как простреленный дирижабль. Для плаваний в океане мировой истории нужно было вычертить другие карты, изобрести другую сетку координат. Именно этот замысел лежал в основе работы над «Метаполитикой».

Не смена политических формаций, но неуклонный — и необратимый — переход с одной технологической ступени на другую — вот рисунок развития мировой цивилизации, проступавший передо мной.

Первая видимая ступень: человек живёт охотой и собирательством; именно на этой стадии приехавшие в Америку европейцы застали американских индейцев.

Вторая: приручено животное, начинается скотоводчески-кочевая эра, длившаяся тысячелетия для многих народов — скифов, галлов-кельтов, гуннов, готов, монголов.

Третья ступень: осёдло-земледельческая, непременно включавшая в себя «приручение» камня и металла для обороны от кочевников и от соседей, а также возникновение письменности; используемая энергия — ветер, вода, мускульная сила людей и животных.

Четвёртая: машинно-индустриальный век, начавшийся с овладения энергией пороха, пара, электричества.

Пятая стадия-ступень начинается на наших глазах, скорее всего ей подойдёт название «электронная эра».

Поразительный факт: даже сегодня мы можем найти на земле — и изучать — племена и народы, находящиеся на всех пяти ступенях. Ушедшие вперёд стараются помочь отставшим совершить необходимый прыжок, и то, что усилия эти часто не приводят к успеху, показывает нам, как труден для каждого этноса путь наверх.

Коренной вопрос, на который мне хотелось найти ответ: какие силы движут народом, поднимающимся первым на следующую ступень цивилизации? Почему одни народы обгоняют на этом пути другие? Какие внутренние потрясения переживает каждый народ в переходный период? В конце предисловия эта задача была сформулирована так: «как, каким образом народы достигали жизни свободной, цветущей, могущественной и как, из-за чего они эту свободу, силу, процветание утрачивали?».

Исторические события представлялись мне макроявлениями, которые можно понять, только связав их со свойствами микроклетки этих явлений — индивидуальной человеческой воли. Об этом писал уже Толстой во Втором эпилоге к «Войне и миру»: «Движение народов производит не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимавших участие в событии».

Принципиальная трудность этого подхода состояла в том, что микроатом исторических событий — человек — представал перед нами в пугающем и обескураживающем многообразии. Разве позволительно было ставить знак равенства между строителем египетской пирамиды, скифским конником, американским ирокезом, китайским хунвейбином, варяжским мореходом, флорентийским суконщиком, русским казаком, испанским конквистадором? Здесь-то и приходила на помощь формула, созревшая в «Практической метафизике»: всякий человек есть воля, стремящаяся к расширению своего личного и социального я-могу. Подобное абстрагирование от историко-географических и этнических частностей позволяло сделать объектом наблюдений всю мировую историю и довести ход рассуждений до важных обобщающих выводов.

То же самое относилось и к политико-социальным структурам в доступных нашему взору пяти тысячелетиях. При всём фантастическом многообразии форм, в каждой из них кто-то должен был трудиться, кто-то — заниматься организацией труда и распределением продукции, кто-то — воевать и управлять, кто-то хранить важную информацию и постигать мироздание. Эти четыре необходимые функции государственной жизни один к одному воспроизводили четыре главные функции любого животного организма: мышцы, кости, хрящи осуществляют перемещение в пространстве; желудок, лёгкие, кишечник, кровеносные сосуды обеспечивают обмен веществ; волевое начало «принимает решения», когда бежать, а когда пускать в дело зубы и когти; органы чувств и память инстинкта поставляют информацию необходимую для ориентирования в пространстве и времени. Абстрагируясь от частностей, мы получали возможность сравнивать различные государства по устройству в них четырёх главных функций общественной жизнедеятельности.

Во время плаваний по океану мировой истории особый сочувственный интерес вызывали у меня эпизоды успешного противоборства маленьких республик с огромными деспотиями. Навуходоносор в VI веке до н. э завоевал весь Ближний Восток, но не смог взять крошечную столицу финикийцев — портовый город Тир; Афинская республика в V веке устояла перед страшным персидским нашествием; Римская отбилась от галлов-кельтов, покоривших в IV веке всю Северную Италию; Венеция в течение XV–XVII веков н. э противостояла в Средиземном море турецкому гиганту; Голландия не дала себя покорить ни Испании Филиппа Второго, ни Франции Людовика Четырнадцатого (XVI–XVII века); Финляндия отбилась от Сталинских полчищ в веке XX; и в наши дни шесть миллионов израильтян выстаивают против напора 100-миллионного арабского мира.

В этом ряду история Псковской республики XIII–XV веков занимает своё почётное место. Как — каким чудом — отбивали псковские ратники раз за разом нашествия немцев, ливонцев, поляков, литовцев? Кто были те зодчие, что возвели неприступные стены Псковского кремля и купола собора Святой Троицы? Каким земледельческим талантом должны были обладать псковские крестьяне, чтобы извлекать обильные урожаи из этой небогатой земли, по которой я топаю в Алольский магазин и обратно? Летописи сообщают, что и в неурожайные годы голодающие со всей России тянулись на Псковщину, где хлеба всегда хватало. В том ли был их секрет, что никогда псковичи в своей республике не допускали холопства и крепостничества? Или в том, что их нравы отличались, по свидетельству заезжих иностранцев, честностью и человечностью? Или в том, что было на этих землях какое-то изначальное благословение, которое ощущали наши языческие предки, выбирая места для своих поселений и установки идолов?

Во всяком случае, наша компания горожан-дачников так прикипела сердцем к этим краям, что в течение семи лет никакие знаменитые курорты, никакой Крым, Сочи, Пицунда, не могли нас выманить с берегов Алоли и Великой.

1974 год был заполнен атаками властей на непокорных литераторов. В январе из Союза писателей исключили Лидию Чуковскую, в феврале — Владимира Войновича. 11 февраля восемь человек ворвались в квартиру Солженицына, лауреата Нобелевской премии по литературе 1970 года, и увезли его в тюрьму Лефортово. Там, в одиночной камере, ему был зачитан указ, объявлявший его изменником родины, лишавший советского гражданства, и 13 февраля он был посажен в самолёт и вывезен в Западную Германию. В том же году, после исключения из Союза писателей, был вынужден эмигрировать Владимир Максимов.

В Ленинграде главным объектом для атак и травли был выбран профессор Ефим Григорьевич Эткинд. В домах шести его близких знакомых были проведены обыски, нацеленные на обнаружение материалов, связанных с подготовкой самиздатского собрания сочинений Иосифа Бродского. Из показаний семидесятилетней машинистки Воронянской КГБ уже знало, что Эткинд хранил у себя машинописные экземпляры книги «Архипелаг ГУЛАГ» и, возможно, способствовал их переправке за границу. Не выдержав пятидневных допросов, в августе 1973 году Воронянская покончила с собой, и после этого Солженицын дал своим зарубежным издателям разрешение опубликовать эту самую взрывную свою книгу осенью того же года.

Моё знакомство с Эткиндом началось во время дела Бродского. Перед отправкой на Запад стенограммы Вигдоровой он попросил меня и Бориса Вахтина как свидетелей, присутствовавших в зале суда, письменно подтвердить верность этих записей. Мы с симпатией относились друг к другу, но общение, по большей части, сводилось к случайным встречам в Союзе писателей. Годы 1971-73 я провёл в Москве и деревне, так что практически не принимал никакого участия в собирании стихов Бродского, осуществлявшегося Марамзиным и другими нашими общими друзьями: Борисом Вахтиным, Яковом Виньковецким, Яковом Гординым, Львом Лосевым, Михаилом Мейлахом, Людмилой Штерн и другими. Я даже не смог проститься с Бродским, когда его внезапно вынудили к эмиграции в июне 1972 года. Тем не менее, обыск у Марамзина (1 апреля, 1974) и последовавший за ним арест в июле — это уже было так близко ко мне, что пришлось срочно унести из дома и перепрятать часть моей подпольной библиотеки.

По возвращении из Чехословакии в сентябре 1974 друзья быстро ввели меня в курс событий, «обрисовали положение дел на фронте».

Во время апрельских обысков у Михаила Хейфеца обнаружили написанное им предисловие к самиздатскому собранию Бродского. На этом предисловии оказались пометки, сделанные читавшим его Эткиндом, — факт «хранения и распространения антисоветских материалов» налицо.

Следствие по делу Хейфеца тянулось пять месяцев, многих друзей и знакомых вызывали в качестве свидетелей, устраивали очные ставки с арестованным. В своих воспоминаниях Хейфец не без гордости описывает, как он «переигрывал» следователя, но потом признаёт, что тот «правил игры» не признавал и, проиграв, просто «хватал короля рукой, как Остап Бендер, или бил противника шахматной доской по голове». Суд проходил в сентябре 1974 года. Свидетеля Марамзина доставили в судебное заседание из внутренней тюрьмы Большого дома. Он попросил разъяснить ему, какие кары полагаются за ложные показания и какие — за отказ от дачи показаний. Судья Карлов во всеуслышание солгал: до семи лет и за то, и за другое. Марамзин заявил, что в Уголовном кодексе за отказ от дачи показаний указан максимальный срок — полгода. Судья промолчал.

Видимо, адвокат уговорил Хейфеца признать на суде свою вину, чтобы у него были основания просить об условном сроке. Но прокурор и судья заявили, что раскаянию подсудимого они не верят, и дали ему четыре года лагерей строгого режима и два года ссылки.

Дело Хейфеца оказалось для нас поучительным во многих смыслах. Главное: проступили некие правила, которым КГБ старается следовать при подготовке дела к слушанию в суде. Оказалось, что все данные, полученные путём тайной слежки, перлюстрации писем, прослушивания разговоров в квартирах или по телефону, предъявлять на суде не разрешалось — не столько потому, что это незаконно, сколько для того, чтобы скрыть своих агентов и методы слежки. Необходимо было найти живого свидетеля, который подтвердит полученную оперативную информацию, на их жаргоне — «закроет». К этому и сводилось по большей части противоборство следователя со свидетелем.

— Вы же видите, Михаил Рувимович, — говорил следователь Хейфецу, — нам доподлинно известно, что вы не сами передали свою статью Эткинду, а сделали это через его дочь Марию, вашу соседку по дому. Почему вы вдруг упёрлись и не хотите это подтвердить? Мне же просто нужно «закрыть» этот пункт.

— Потому что такое показание превратит Машу в распространительницу антисоветских материалов.

— Помилуйте, она могла передать рукопись, не читая, не зная, что в ней. И неужели вы думаете, что мы станем привлекать к суду молодую женщину с годовалым ребёнком? Тем более что принято решение разрешить Эткинду с семьёй выезд за границу. Но пока дело не закрыто, они будут сидеть на чемоданах. Ваше упорство только осложняет их ситуацию.

«Логика паразитирования на нашей порядочности действовала на меня», — признаётся Хейфец в своих мемуарах.

На арест Эткинда Москва не дала разрешения — с ним расправились по-другому. КГБ отправило «справку» с подробным описанием его «антисоветской деятельности» (от защиты Бродского на суде до дружбы с Солженицыным) по месту работы — в Педагогический институт имени Герцена и в Союз писателей. И там, и там были немедленно проведены собрания, на которых выступавшие клеймили «скрытого антисоветчика и политического двурушника». Результат — исключение, расторжение всех договоров с издательствами, требование покинуть страну, но не по приглашению от французских университетов, а по обычной израильской визе.

Марамзин после проведённого у него обыска уехал в Москву и три месяца скрывался там у друзей. Его арестовали в июле, после чего начались допросы друзей и знакомых. Уже вызывали Вахтина, который взбесил кагебешников отказом давать показания. Все считали, что мне следует ожидать вызова в Большой дом со дня на день. Но так случилось, что в дело Марамзина я оказался втянут не повесткой с печатью, а неожиданным полуночным звонком. Звонила

С супружеской парой Чумаков мы с Мариной сдружились в годы моих мытарств на киностудии Ленфильм. Володя Чумак был известным кинооператором, снимавшим такие фильмы как «Мальчик и девочка», «Миссия в Кабуле», «Премия» (1974). Майя занимала скромную редакторскую должность на студии, но её кабинетик всегда был бурлящим центром обмена новостями, сплетнями, рукописями, книгами — в том числе и Тамиздатскими. Многократно появлялся в этом кабинетике и Марамзин, не раз приносивший туда «запрещёнку» всякого рода.

В доме Чумаков тоже постоянно толпились гости. И это при том, что телефона у них не было и каждый появлялся без предупреждения и мог оказаться в самой неожиданной компании. Помню, однажды мы попали на сборище актёров, среди которых был и знаменитый Павел Луспекаев. Чем-то мы ему понравились, и он сразу стал объяснять Марине, что она явно не понимает, как ей повезло с мужем, а вот если бы она была его женой, то каждый день её начинался бы с воплей: «Паша! Паша! Только не по лицу — у меня сегодня съёмка!».

Общительность и радушие Майи Чумак поразительным образом сочеталось с предельной ранимостью и неуверенностью в себе. Принимать гостей у себя — сколько угодно. Но пойти к кому-то в гости — об этом не могло быть и речи. Вне своей квартиры она чувствовала себя, как улитка, лишившаяся раковины. На каждый телефонный звонок из кабинетика ей нужно было собирать все душевные силы, как на прыжок в прорубь. Что могло заставить её выйти из дома к телефону-автомату в половине двенадцатого?

— Игорь, простите, что так поздно… Но вот… Володя в отъезде, на съёмках в Риге… А я только что вернулась домой и нашла в ящике повестку… На завтра…

Она не сказала, что за повестка, но и так было ясно.

— Я сейчас приеду, — сказал я.

Троллейбус, метро, снова троллейбус — около часа ночи я звонил в дверь Чумаков. Майя была внешне спокойна, но говорила сбивчиво и всё время соскальзывала на тему прощания.

— Как хорошо, что вы приехали… Спасибо вам… Эти годы нашей дружбы были такими славными… Володе я написала подробную записку, где что лежит, что надо будет сделать в первую очередь… Но на словах передайте ему, когда он вернётся, что я прошу прощения за то, что втянула его во всё это… У него и так нервы на пределе, а тут из-за меня на него накинутся все наши драконы и гидры…

Она явно не верила, что её выпустят после допроса. Спрашивала, разрешат ли ей взять в камеру её успокаивающие лекарства. Наверное, не разрешат — ведь им выгодно, чтобы человек не мог владеть собой. Ей и в обычной-то жизни трудно было соврать кому-нибудь в глаза, а тут… «Они умеют играть на нашей порядочности». Если она предстанет перед следователем в таком состоянии, он сумеет извлечь из неё всё: имена посетителей её кабинетика, названия книг и рукописей, приносившихся Марамзиным, адрес машинистки, тайно печатавшей для нас всё неподцензурное. Этого нельзя было допустить.

— Майя, покажите мне эту повестку, — сказал я. — Она ведь не была вручена вам под расписку, как положено. Вы просто извлекли её из почтового ящика, так? Вы могли не найти её, потерять, случайно выбросить. Нет свидетелей тому, что она была у вас в руках.

— После звонка вам я позвонила одной подруге, тоже сказала о повестке.

— Это неважно. В уголовном кодексе нет статьи, карающей за неявку по вызову. Заболела, перепутала дату, послали в командировку. Можно соврать что угодно.

Майя смотрела на меня с печальной укоризной. «Хорошо вам, умеющим соврать глазом не моргнув». Разумнее всего было бы опустить повестку обратно в ящик — да, мол, забыла проверить почту. Но это опять означало бы, что она должна врать и изворачиваться. Нет, на неё, человека театра, мог подействовать только какой-то сильный театральный жест.

— Пойдите сюда, — я открыл дверь ванной, поманил её внутрь. — Вот что мы сделаем с этой бумажкой. Рвём на мелкие куски — раз. Бросаем обрывки в унитаз — два. Аккуратно спускаем воду — три. Всё. Её не было, вы её в руках не держали.

Майя смотрела на меня с испугом, но и слабая благодарная улыбка вдруг проступила на её губах.

— Дальше я предлагаю такой план действий. Вы сейчас собираете чемодан — всё, что взяли бы с собой в двухнедельную командировку. С этим чемоданом мы выходим на улицу, ловим такси и едем к нам. Это на тот случай, если нашим пинкертонам вздумается прислать за вами утром машину. Вы ночуете у нас, а завтра утром я везу вас на Рижский вокзал и отправляю к Володе. Да, съёмочной группе срочно понадобилась помощь редактора Майи Чумак на месте. Все друзья подтвердят это. Если пинкертонам вы очень нужны, они рано или поздно найдут вас и там. Но у вас будет время придти в себя, всё обдумать, выработать линию поведения. Завтра я подробно расскажу вам то, что мне удалось разузнать — понять — про методы обработки свидетелей в КГБ. Но в нынешнем состоянии идти к ним в логово вам нельзя, невозможно.

И к моему изумлению, Майя Чумак — Майя, которую никогда, никому из друзей не удавалось выманить в гости, — согласилась ехать ночевать в чужом доме! Мы поставили ей раскладушку в столовой, и наутро полуторагодовалая Наташа с любопытством разглядывала чужую тётю, которая — вот глупышка! — не сумела за завтраком проглотить ни одной оладьи с вареньем.

Дальше началась эпопея, восстановить — описать — которую подробно можно было бы, лишь имея доступ к секретным архивам КГБ. Краткая версия сводится к следующему. Как мы и опасались, через две или три недели на съёмочную площадку в Риге явились два вежливых агента — латыш и русский — и заявили, что им поручено Ленинградским отделением Комитета государственной безопасности отвезти гражданку Майю Чумак обратно по месту жительства. Нет, это не арест — она просто затребована как важный свидетель по важному государственному делу. В поезде сопровождающий агент обращался с задержанной почтительно — видимо, получил соответствующую накачку.

Допросы в Большом доме тянулись три или четыре дня, с двухчасовым перерывом на обед. Майя приходила к нам измотанная, и мы с Мариной кидались к ней, как ассистенты кидаются к боксёру, отпущенному на минуту на стульчик в углу ринга. Что было? Устали? Хотите ванну? Массаж, поесть? Ну, хоть тарелочку куриного супа с лапшой?

Майя поспешно пересказывала очередную порцию вопросов, свои ответы, и самозваный «тренер» Ефимов тут же сыпал свои комментарии и наставления. Я с радостью видел, что три недели отсрочки — передышки — сделали своё дело: страх почти исчез, появилась уверенность в том, что противник ей по силам и что слухи о пресловутом всеведении КГБ сильно преувеличены: многие её «грехи» остались им неизвестны, сведения о знакомых сплошь да рядом неверны — оперативные данные — подслушивание, перлюстрация, слежка — так перепутаны, что многое она могла без труда опровергнуть. Получение и передача рукописей? Но ведь в этом и состоит работа редактора на киностудии: знакомиться с предлагаемыми рукописями и передавать отобранное режиссёрам и сценаристам. В конце третьего дня усталый следователь даже сказал ей с упрёком: «Эх, Майя Залмановна, со мной можно быть более откровенной. Знали бы вы, скольким людям я помог в этих стенах, а некоторых даже и спас!».

В общем, того, чего мы больше всего опасались, не произошло: Майю Чумак не стали превращать из свидетельницы в обвиняемую. Может быть, этому помог неожиданный поворот, который приняло дело Марамзина.

В «Хронике текущих событий» № 35 от 31 марта, 1975 года был опубликован подробный отчёт о суде над Марамзиным, состоявшемся 19–21 февраля. Приведу отрывки из этого документа:

«Владимир Марамзин обвинялся по статье 70, часть 1, Уголовного кодекса РСФСР. Ему инкриминировано изготовление и распространение материалов, названных в обвинительном заключении (а затем и в приговоре) антисоветскими. (Далее перечисляются авторы инкриминируемых книг и статей: Милован Джилас, Александр Солженицын, Генрих Бёлль, Григорий Свирский, Пётр Григоренко, Николай Бердяев, Георгий Федотов, Осип Мандельштам, Александр Воронель, Анри Волохонский).

Значительную часть «антисоветских материалов», инкриминируемых Марамзину, составили его собственные «клеветнические произведения»: «Человек, который верил в своё особое назначение», «Блондин обеего цвета», «Кадры», «Секреты», «Смешнее, чем прежде», «Тянитолкай».

В те дни, когда Марамзин находился под угрозой ареста и после того, как он был арестован, на Западе прошла широкая компания поддержки и защиты его.

За несколько дней до судебного процесса отдел печати МИД СССР передал корреспонденту газеты «Монд» письмо Владимира Марамзина (немедленно опубликованное газетой), в котором Марамзин выражает огорчение по поводу того, что его имя «используется сейчас за границей в антисоветских целях»…

На суде Марамзин полностью признал себя виновным и сделал суду такое заявление: «Я глубоко сожалею об ущербе, причинённом моими действиями советскому государству, и искренне раскаиваюсь в содеянном. Особое возмущение у меня вызывают те, кто поспешил представить меня диссидентом и антисоветчиком, приписывая мне несуществующие связи с какими-то неизвестными для меня, враждебными нашей стране организациями».

Суд приговорил Владимира Марамзина к пяти годам лагерей строгого режима условно. Марамзин был освобождён из-под стражи в зале суда».

Я присутствовал на судебном заседании первые два дня. На третий не пошёл — не хотелось смотреть на унижение товарища, которого вынудили выступить в такой жалкой роли. Осуждал ли я его за сделанный выбор? Пожалуй, нет. Даже защищал потом от нападок друзей, снова и снова указывал на то, что Марамзин не дал следствию никаких показаний, которые можно было бы использовать против других собирателей стихов Бродского, против распространителей Самиздата и просто знакомых.

Атмосфера в зале суда была почти такой же напряжённой, как в суде над Бродским, а дружинников было ещё больше. Один из них заметил, что Михаил Мейлах делает записи, и грозно прикрикнул:

— Эй, там! Ну-ка дайте сюда блокнот.

С неподражаемой невозмутимостью Мейлах окинул его взглядом и вежливо заявил:

— Нам с вами абсолютно не о чем разговаривать.

Ошеломлённый подобной дерзостью страж порядка побежал узнавать у начальства — «кто такой? Может быть, ему позволено так нагличать?» Он отсутствовал всего пять минут, вернулся с подкреплением — «брать наглеца». Но Мейлах, закинув за плечо свой театрально заметный шарф, уже успел удалиться из зала.

В марте или апреле я навестил Марамзина перед его отъездом во Францию. Опять внимательно слушал подробности: слежка, арест, условия жизни в камере (он успел прочесть там полное собрание сочинений Лескова), следствие, торг с прокурором. Он сознался, что был огорчён моим отсутствием в зале в последний день суда. Потом обсуждали пути пересылки рукописей за границу, обменивались адресами и телефонами зарубежных знакомых. К тому времени на Западе действовали три главных центра русского литературного зарубежья: издательство «Посев» во Франкфурте, издательство ИМКА-Пресс в Париже и издательство «Ардис» в Мичигане.

Владельцы «Ардиса», молодые красивые американцы, Карл и Эллендея Проффер, уже не раз приезжали в Россию и сделались для многих главным «каналом за бугор».

Меня познакомил с ними Бродский, в начале мая 1972, когда я заскочил к нему проститься перед отъездом в деревню на лето. Не знал я тогда, что расставание получится таким долгим — на шесть лет. Ибо 10 мая его вызвали в ОВИР и решительно предложили выбор: ехать на Запад или в Мордовию. А Профферы стали нашими друзьями на многие годы. Они или их посланцы приезжали в Россию довольно часто, и тогда наша квартира в Ленинграде становилась их «штабом», местом, где они встречались с литераторами, критиками, фотографами, получали рукописи и архивные материалы и потом отправляли в Америку через знакомых дипломатов и журналистов.

Сергей Довлатов в шаржевой зарисовке смешно описал, как это происходило.

Я не просто волновался. Я вибрировал. Я перестал есть. И более того — пить… Я ждал.

Ведь это был мой первый издатель. После шестнадцати лет ожидания.

Я готовился. Я репетировал. Я просто-таки слышал его низкий доброжелательный голос:

— Ах, вот вы какой! Ну прямо вылитый Хемингуэй!..

Встреча состоялась. Он ждал меня. И я вошел…

— Вы издаете мою книгу? — спросил я.

Проффер кивнул. Точнее, слегка качнулся в мою сторону. И снова замер, обессилев полностью.

— Когда она выйдет? — спросил я.

— Не знаю, — сказал он.

— От чего это зависит?

Ответ прозвучал туманно, но компетентно:

— В России так много неопубликованных книг…

Наступила тягостная пауза.

Внезапно Проффер чуть напрягся и спросил:

— Вы — Ерофеев?

— К сожалению, нет, — ответил я.

— А кто? — слегка удивился Проффер.

Я назвал себя. Я сказал:

— Моя фамилия — такая-то. Я узнал, что вы хотите издать мою книгу. Меня интересуют сроки.

Тогда он наклонился и еле слышно произнес:

— Я очень много пью. В России меня без конца заставляют пить. Где я ни окажусь, все кричат: «Пей!» Я пил ужасное вино. Она называется: «Семь, семь, семь». Я не могу больше говорить. Еще три фразы, и я упаду на пол…

Карл не упал на пол, а увёз с собой рукопись «Невидимой книги» — первой опубликованной книги Довлатова, вышедшей в Америке в 1977 году в издательстве «Ардис». Увозили Профферы и рукописи Марамзина и впоследствии издали самое полное собрание его прозы под названием «Тянитолкай» («Ардис», 1981). А мне дружба с Бродским и Марамзиным откликнулась осенью 1975 года, когда пришла моя очередь отвечать на вопросы следователя в кабинете Большого дома.

«Count your blessings — напоминай себе о подарках судьбы», любят повторять американцы. И если оглянуться сегодня на середину 1970-х, справедливость требует снова вознести благодарственные молитвы за выпавшие тогда удачи. «Звезда» опубликовала несколько больших рассказов. «Советский писатель» соединил их с повестью «Лаборантка» и выпустил сборник прозы Ефимова (1975). Ирме Кудровой удалось опубликовать положительную рецензию на эту повесть в журнале «Новый мир». В Варшаве одна за другой выходили детские повести в переводе на польский. Гонорары за них выплачивали в специальной валюте для привилегированных — «сертификатных рублях». Эти рубли открывали вход в сертификатные магазины, куда простым гражданам вход был заказан. Я объездил несколько таких магазинов в Москве и, с помощью Иры Грибановой, накупил одежды для детей и Марины. На семейных фотографиях трёхлетняя Наташа щеголяет в пушистой белой шубке — явно «сертификатной».

Союз писателей оказывал знаки внимания, чехословацкое самовольство осталось безнаказанным. Путёвку в Комарово с семьёй — пожалуйста. Билеты на поезд, на самолёт — только закажите. Приглашали участвовать во встречах с делегациями иностранных писателей (из Югославии, из Бангладеша), в семинарах-конференциях молодых писателей Северо-запада — уже в качестве одного из руководителей. И поэтому, когда осенью 1975 года раздался очередной звонок из канцелярии, я сначала даже не понял, о чём это, и должен был переспросить:

— Куда-куда?

— Вас вызывают на беседу в Большой дом. Завтра, в десять утра.

Вот так всегда: ждёшь беды, готовишься, но когда она нагрянет, стоишь как обухом стукнутый. А в голове — лихорадочная давка вопросов.

По какому делу?

Свидетелем или обвиняемым?

И почему звонком, а не повесткой?

Узнали, как я обращаюсь с их повестками?

Идти или заартачиться?

Кого ещё вызывали?

Но звонивший уже повесил трубку.

Подумав хорошенько, я решил идти. Иначе погрузишься в тоскливое ожидание новых звонков или визита агентов, или внезапного обыска. Остаток дня ушёл на расчистку подпольной библиотеки, на перевозку всего недозволенного надёжным друзьям, заранее предлагавшим помощь в хранении. С Мариной обсудили срочные дела, которые лягут на неё, если я не вернусь с беседы. Утром обнялись на прощанье, и я отправился навстречу неизвестности.

Большое помещение бюро пропусков напоминало зал ожидания железнодорожного вокзала. Я сдал паспорт в окошечко, объяснил, что был вызван звонком, а не повесткой. Дежурный попросил подождать, стал звонить по внутреннему телефону. Потом заявил, что меня просят придти два часа спустя — в двенадцать. Чтобы убить эти два часа, отправился к жившему неподалёку Вахтину.

Борис был встревожен моими новостями. К тому времени КГБ уже отомстило ему за строптивость в деле Марамзина: направило ябеду-справку по месту работы, в Институт востоковеденья. Такие «сигналы-доносы» из бессонного учреждения срабатывали безотказно. Защита докторской диссертации политически неблагонадёжного соискателя была отменена, любое продвижение по службе стало невозможным, доступ к научным конференциям закрыт. Человек превращался в изгоя, прежние знакомые и сослуживцы спешили свернуть за угол коридора, перебежать на другую сторону улицы. Борис считал, что мой вызов через Союз писателей был нацелен на то, чтобы заранее заклеймить меня неугодным, так сказать, наказать авансом. Но за что именно? И какие материалы на меня у них могут быть?

К тому времени мы уже прочли — проштудировали — ходившие в Самиздате инструкции «Как вести себя на допросе»: Якова Виньковецкого, Александра Есенина-Вольпина. Вахтин добавил к ним кое-что из своего опыта. Обнимая меня на прощанье, вдруг сказал:

— А знаешь, ты сильно побледнел.

— Побледнеешь тут, — вздохнул я.

Помню, что путь от бюро пропусков до кабинета следователя занял чуть ли не четверть часа. Провожатый вёл меня длинными коридорами, делавшими многочисленные повороты, вверх-вниз по разным лестницам, и вдруг на одной лестничной площадке…

Нет, тут необходимо отступление.

Как я уже упоминал в первых главах, моя мать, Анна Васильевна Ефимова, в Ленинграде сделала своей профессией изготовление мягких игрушек. Вернее, она вела кружки, в которых учила детей, как превращать старые кофты, изношенные шляпы, меховые обрезки в смешных медвежат, обезьянок, ёжиков, верблюжат, лисят. Весёлые и печальные мордочки зверят заполняли всё моё детство. К середине 1970-х Анна Васильевна стала своего рода знаменитостью в городе. Она публиковала альбомы с фотографиями своих игрушек и с выкройками-чертежами, объяснявшими, как можно их сделать самим. Постоянная выставка-зверинец красовалась на Невском во всех шести окнах Книжной лавки писателей, рядом с Аничковым мостом. Лица людей безотказно расплывались, когда в руках у них оказывалось доброе пушистое существо. Если какой-нибудь важный деятель Обкома партии отправлялся за границу, в кружок мягкой игрушки во Дворце пионеров поступал заказ: изготовить столько-то слонят, пингвинов, тигрят для подарков. По слухам, сердца зарубежных мэров, сенаторов, конгрессменов безотказно размягчались от таких сувениров, и они уже не смотрели на представителя Страны Советов как на посланца «Империи зла».

И что же я увидел на лестничной площадке зловещего Большого дома?

Большой застеклённый шкаф, заполненный сверху донизу знакомыми мне с детства игрушками. Крупная табличка разъясняла: «Работы детей наших сотрудников». Сияющие звериные глазки, видимо, должны были охранять — спасать — сердца чекистов от полного задубения на трудной работе.

Случайно ли меня провели этим маршрутом? Или хотели показать, что «ничто человеческое им не чуждо»? Знали ли они, по чьим чертежам маленькие кагебешники мастерили очаровательных зверюшек?

Раздумывать над этим мне не пришлось. Ибо провожатый, наконец, открыл дверь и впустил меня в кабинет, где за столом сидел человек в штатском — лысый, плотный, с заметным шрамом над бровью. Не помню, под каким именем он представился. Помню, что раза два в кабинет заходил сотрудник помоложе и обращался к хозяину с какими-то пустяковыми вопросами, вроде: «Товарищ майор, у вас спички есть?»

Разговор наш начался издалека, в интонациях задумчиво-загадочных, но одновременно и скрыто-угрожающих. Тридцать лет спустя я попытался воспроизвести его в своём интервью Алексею Митаеву.

«Да, Игорь Маркович, возникла необходимость с вами побеседовать. Сами-то вы не догадываетесь, почему?» — «Нет, не догадываюсь». — «Скажите, как вам нравятся произведения Марамзина, Бродского? Как вы относитесь к тому, что произошло с Бродским и Марамзиным?» — «В их жизни произошла трагедия». — «Ага, значит советская власть устроила им трагедию». — «Этого я не сказал. В жизни, кроме советской власти есть еще и судьба. В их судьбе произошло нечто трагическое для всякого пишущего человека — отрыв от родного языка. Только это я и имел в виду». — «А как вы относитесь к их произведениям?» — «Мне нравятся их произведения». — «Да? А что вам там нравится?»

Тут мне вспомнился популярный в те годы анекдот. Еврея вызывают в КГБ. «Рабинович, мы знаем, что у вас есть брат за границей. А вы уже много лет не отвечаете на его письма. Это нехорошо. Вот вам бумага и конверт, пишите прямо сейчас». Рабинович послушно склоняется к листу и начинает писать: «Дорогой брат! Наконец я нашёл время и место написать тебе…» Так и я: наконец-то нашёл время и место сформулировать свои критерии оценки литературных произведений. Напрягся и выдал формулу, от которой не откажусь и сегодня:

«Как в любом литературном произведении, мне нравится, когда богатый эмоциональный мир пишущего воплощен в ярких образах и выражен стилистически и лексически богатыми новыми формами».

Майор решил сменить тему.

«Ну а знаете ли вы, что в письме из-за границы, которое мы обнаружили при обыске у Марамзина, в письме от врага нашей родины, эмигранта Эмиля Когана, который написал книгу о Солженицыне, на полях этого письма ваше имя и телефон?». Я говорю: «Но мой телефон не является государственной тайной. Никто мне не звонил по этому поводу. Вы, наверное, это знаете не хуже меня».

Я говорю медленно, спокойно, но мысленно твержу себе: «Не расслабляйся. Это ведь всё пристрелка, отвлекающие манёвры. Жди, когда он выложит свои главные козыри». Разговор продолжается, но «козырей» всё нет. Ни слова о визитах Профферов, ни слова о подпольной библиотеке, ни слова об Андрее Московите. Вместо этого — примитивный и откровенный блеф.

«Да, материала у меня на вас много. Если я сейчас этот ящик открою, у нас по-другому разговор пойдет. Ну что, открыть? Открыть?» И вот тут я растерялся. Скажешь — открывайте, не боюсь! Вранье. Очень боюсь. Скажешь — нет, не открывайте, окажется, что прошу о чем-то. И вдруг до меня буквально в этот момент дошло: есть еще третий вариант. Не отвечать. Молчать. И я молчу. Тут он начинает нервничать. Долго разговор тянулся. Три часа. И в заключение фраза: «Да, Игорь Маркович, вы человек осторожный, даже, извините, скользкий. Но я хочу вам сказать: в этом здании надо быть более откровенным».

Вернувшись домой, я застал Марину, окружённую примчавшимися друзьями. Начались расспросы, поздравления, вздохи и ахи. Один только Саша Кушнер никак не мог выдавить из себя улыбки. Он чувствовал себя ужасно виноватым. В чём? Чтобы объяснить это, потребуется ещё одно отступление.

Был в нашей компании один литературный критик — назовём его В.С.К. Оживлённый, приветливый, увлекающийся. Очень маленького роста, но очень подвижный. Запойный читатель классики и современной литературы, как разрешённой, так и неподцензурной. Страстный собиратель и знаток бабочек. С очаровательной женой, которая вскоре получила место редактора в литературном журнале.

Нельзя сказать, что мы были просто знакомы. Что греха таить — мы дружили. Ходили к ним в гости, а они — к нам. Саше Кушнеру не раз доводилось проводить дни с В.С.К. в совместных литературных командировках. Бывали у них и Бродский, и Довлатов. Я доверял им настолько, что давал читать рукопись «Метаполитики». Они знали, кто скрывается за псевдонимом Андрей Московит.

Критические статьи В.С.К. печатались во всех журналах и газетах. Восторга у нас они не вызывали. Но мы слишком хорошо знали, как умело редакторские ножницы вырезали всё самое живое и небанальное из публикуемых литературоведческих работ. Примеры Хмельницкой, Ерёмина, того же Эткинда были у нас перед глазами.

Иногда в поведении и репликах В.С.К. мелькали провокационные ходы и интонации. Но я относил их в разряд озорства. Низкорослые мужчины часто ведут себя вызывающе — им это необходимо для самоутверждения. Однажды мы столкнулись — вернее издали увидели друг друга — в коридоре общежития Литературного института, переполненном студентами и слушателями ВЛК.

— Господин Московит, приветствую вас! — прокричал мне издали В.С.К.

Видимо, ему хотелось увидеть мой испуг. Но я разочаровал его — только помахал в ответ рукой.

Разрыв наш произошёл лишь после того, как он опубликовал — то ли в «Известиях», то ли в «Правде» — разносную статью о стихах Саши Кушнера. Пастернак где-то написал: «Неумение отыскать и высказать правду нельзя заменить никаким умением говорить неправду». Вот этим умением В.С.К. обладал вполне. Когда ему нужно было вознести Евтушенко, он брал за начало отсчёта, скажем, поэзию Асадова. А когда ему захотелось — понадобилось — принизить Кушнера, он пустил в дело шкалу Пушкин-Лермонтов-Блок. В условиях постоянной травли нашего поколения силами Массолита печатать такую статью в официальной газете было очевидной гнусностью. Я позвонил В.С.К. и сказал, что в дальнейших наших встречах и контактах смысла не вижу.

После разрыва сведения о В.С.К. долетали до меня от общих знакомых. Я слышал, что многие отшатнулись от него за статью, что в Ленинграде вокруг него образовался вакуум. Что вскоре он — а затем и семья — переехали в Москву. Дружбы, как и браки, не длятся вечно. Люди меняются, соблазны Массолитовского пряника действуют на них с разной силой. К этому мы привыкли. Но история, рассказанная Сашей Кушнером, ошеломила всех собравшихся в нашей квартире после моего допроса.

Оказалось, что где-то в начале 1970-х, во время очередной литературной командировки, хорошо выпив в номере гостиницы, в порыве пьяной откровенности В.С.К. сознался, что он давно, уже со студенческих лет, является тайным осведомителем КГБ. То есть стукачом. Что они обработали его, поймав на чтении какой-то запрещёнки, запугали арестом и лагерем и предложили альтернативу: «стучать». И он согласился. Он говорил себе, что будет использовать свою роль для борьбы с антисемитами. И что, по возможности, не доносил ни на кого из друзей — только на плохих людей. (Впоследствии, уже будучи в эмиграции, он повторил все эти признания в своих мемуарах.)

Наутро, протрезвев, В.С.К. горько сожалел о своей откровенности. Умолял Кушнера никому не рассказывать — ведь все друзья отшатнутся от него. Обещал исправиться, по возможности вырваться из кагебешных лап. Кушнер поверил ему. Согласился оставить всё в тайне. И держал слово до сегодняшнего дня. А теперь страшно раскаивается, что не предупредил друзей — включая меня — об опасности.

Поистине, как написал Хейфец: «они умеют спекулировать на нашей порядочности». Подобную же дилемму рассматривает в одном из своих писем Достоевский. Представьте себе, пишет он, что вы случайно подслушали на улице или в кафе разговор двух революционеров, обсуждавших запланированное на следующий день убийство. Что делать? Побежать донести в полицию? Явная гнусность, по понятиям образованных людей. Промолчать и дать совершиться злодеянию? Не простишь себе всю жизнь.

Я заверил Сашу, что вполне понимаю его колебания. Не дай Бог оказаться перед таким выбором. Почём знать: может быть, В.С.К. и правда далеко не всё рассказывал своему «куму». Если главной целью майора со шрамом было запугать меня, неужели он не воспользовался бы именем Андрей Московит? Может, действительно, не знал?

Несколько дней спустя мы узнали, что на такой же «беседе» только что довелось побывать писателю Давиду Дару. Мы встретились с Давидом Яковлевичем в каком-то скверике, сравнили наши впечатления. Тот факт, что обоих вызвали через Союз писателей, был очень странным и необычным. Он явно указывал на то, что КГБ действовало здесь не столько по своей инициативе, сколько выполняло чью-то просьбу-заказ. Давать заказы Ленинградскому отделению КГБ мог только Ленинградский обком партии. То, что меня заставили ждать два часа, могло быть приёмом психологического давления. Но могло быть и знаком небрежного отношения ко всей затее. Я готов был даже принять такое объяснение: не ждали, что я послушаюсь и приду. Не потому ли мой «собеседник» не имел времени просмотреть моё досье (мы знали уже, что обмен внутренней информацией в КГБ был крайне затруднён правилами секретности) и явился на встречу практически с пустыми руками. Номер телефона на полях письма Марамзину — не густо.

В конце концов, мы с Даром пришли к выводу, что нас обоих — двух литературных смутьянов — хотели просто припугнуть, чтобы мы вели себя тихо на предстоявшем отчётно-перевыборном собрании в Союзе писателей. Ибо на предыдущих выборах тайным и явным «контрикам» удалось провалить обкомовского кандидата на пост первого секретаря Союза, Олега Шестинского. И Обкому партии очень не хотелось, чтобы подобная история повторилась.

На Западе меня потом с недоверием расспрашивали: как такое было возможно? Неужели в зале собрания нашлось достаточно смельчаков, чтобы поднять руку против ставленника Обкома? Нет, объяснял я, такого не случалось. Но каким-то чудом в уставе Союза писателей — сохранился — уцелел — «буржуазный пережиток»: тайное голосование на одном из этапов выборов. Собрание не выбирало первого секретаря — оно выбирало правление числом 50 членов, и правление уже потом открытым голосованием выбирало из своей среды главу организации. Но для этого кандидат на высокий пост должен был хотя бы быть избранным в правление, а эти выборы проходили путём подачи закрытых бюллетеней. Задача оппозиционеров была — провалить обкомовского ставленника на этапе тайного голосования, не дать ему пройти даже в правление.

Решающую роль в том памятном собрании сыграл переводчик, балетовед и социолог Поэль Карп. Он вышел на трибуну и с невинным видом «дал математическую справку»:

— В списке кандидатов сейчас 60 человек. Правление должно насчитывать 50 членов. Если каждый из нас вычеркнет только десять человек, то, по законам математической теории вероятности, все 60 наберут необходимые 75 % голосов. Так что, дорогие друзья — вычёркивайте, не стесняйтесь.

После этого разъяснения обкомовский кандидат не прошёл в правление, и партийному начальству пришлось, скрепя сердце, выбирать ставленника из прошедших. (Кажется, на этот пост тогда поставили Георгия Холопова).

Давид Яковлевич был смутьян со стажем: в 1967 году он написал открытое письмо к 4-у Всесоюзному съезду писателей, в 1969 — письмо протеста против исключения Солженицына из Союза писателей. Я же, насколько мне помнится, вылез на трибуну в Союзе писателей только один раз — чтобы отвести кандидатуру детского писателя Вильяма Козлова. Про него мне стало известно, что он, мстя редакторам радио за отвергнутую повесть, написал донос в Обком, смешивая с грязью всех литераторов, сотрудничавших с радиовещанием для детей: Виктора Голявкина, Сергея Вольфа, Якова Длуголенского, Радия Погодина. Зал проголосовал за «отвести», после чего приятель Козлова, поэт Аквилёв, прокричал с рыданием — «Так продают Россию!» — и убежал обратно в буфет. Вскоре Козлова вознаградили за перенесённое унижение местом редактора в журнале «Аврора». По слухам, он начал с того, что выбросил из шкафа все рукописи Довлатова, спрятанные там Еленой Клепиковой до лучших времён.

Новое отчётно-перевыборное собрание прошло гладко. И не потому, что запуганные смутьяны притихли. Какая-то общая апатия повисла над литературным миром. Открывшаяся щель эмиграции тоже делала своё дело, выпускала пар недовольства. В 1975 году на Запад уехали, кроме упомянутых выше, Николай Боков, Александр Глейзер, Вадим Делоне, Зиновий Зинник, Константин Кузминский, Рафаил Нудельман, Саша Соколов, Александр Суслов, Алексей Цветков, Геннадий Шмаков. Дар тоже планировал отъезд в Израиль (уедет в 1977).

Для меня же потянулись дни, недели и месяцы элементарной борьбы за выживание. Клеймо «вызывавшегося в КГБ» незримо легло на меня, как жёлтая звезда, как метка неприкасаемого на лбу. Двери всех ленинградских редакций не то чтобы закрылись для меня, но явно открывались в пустоту. «Ах, знаете, портфель нашего журнала уже переполнен на этот год». «К сожалению, по финансовым соображениям, нам пока запрещено подписывать новые договоры». «Рассказ ваш мне понравился, но наш главный редактор… Вы должны понять ситуацию как умный человек».

«А можно я на годик-другой перестану быть умным?!» — хотелось крикнуть мне.

Единственный слабый ветерок надежды тянул из Москвы. Но я долго не позволял себе относиться к нему всерьёз. Ефимов в «Политиздате» — разве такое возможно?