Если бы кому-нибудь пришло в голову наградить за многолетнее служение человечеству средства, позволяющие ему преодолевать огромные расстояния, то первыми претендентами на награду самого высокого достоинства были бы на суше — колесо, а на море — парус. Многие века человеческой цивилизации муссоны, пассаты, бризы и другие ветры с не менее романтическими названиями наполняли паруса упругой силой.

Наполняли… Развитие технического прогресса неумолимо, и, к сожалению, время горделиво парящих над волнами красавцев парусников миновало. На смену им пришли суда и корабли с мощными механическими двигателями: сначала паровыми машинами, затем двигателями внутреннего сгорания, потом паровыми, газовыми турбинами и даже атомными реакторами.

Правда, обращаясь к истории развития морского транспорта, справедливости ради надо сказать, что закат парусного флота начался относительно недавно. Если, конечно, иметь в виду исторические категории времени.

Не далее как в начале прошлого столетия маститый английский судостроитель доктор Ларднер, человек по тем временам весьма просвещенный, допускал возможность пересечь Атлантику на судне под машиной лишь… если есть при этом хорошие паруса. Читая в Ливерпуле публичную лекцию, доктор Ларднер заявил:

Сейчас обе части высказывания уважаемого доктора Ларднера вызывают лишь снисходительную улыбку. Теперь по бескрайним океанским дорогам ходят огромные быстроходные и комфортабельные суда, мало зависящие от капризов погоды. Они перевозят сотни тысяч тонн различных грузов, мощность их машин — десятки тысяч лошадиных сил. В жилых и служебных помещениях, вне зависимости от температуры и влажности воздуха, поддерживается заданный микроклимат.

Плавучим стальным гигантам практически не страшны океанские штормы и ураганы. И не только потому, что они стальные и огромные. Нет. Об их безопасности заботятся многие специальные службы. Например, недремлющая служба океанского ледового патруля предупреждает их о районах, где возможна встреча с айсбергами и ледовыми полями, чтобы исключить повторение трагедии «Титаника». Искусственные спутники передают на Землю данные о перемещении эпицентров циклонов, и за ними бдительно следят вплоть до их разрушения. Циклоны по-прежнему свирепы и беспощадны, но теперь они приносят значительно меньше бед, так как лишились одного из самых своих страшных качеств — внезапности.

Значит ли это, что плавание в наше время стало совершенно безопасным? К сожалению, нет. Море есть море. При тяжелых штормах волны в океане свирепы и могучи. В 1967 году ученые измерили приборами силу ударов волн в некоторых местах бельгийского побережья; она достигала 60 тонн на квадратный метр.

Стальная махина — корабль в десятки тысяч тонн водоизмещением вздрагивает при мощных ударах волн, но легко сбрасывает их со своей высоко поднятой над водой палубы. Однако ведь не все суда — великаны. И чем меньше корабль, тем тяжелее достается ему в шторм. А небольшие суда тоже нужны, ох как нужны! Например, промысловые, на которых рыбаки далеко и надолго уходят в море, плавают во всех широтах, где есть свободная ото льда вода. Рыбаки несут вахту не только в уютных рубках и машинном отделении, но и мужественно работают с орудиями лова на открытых всем ветрам и волнам палубах. Поэтому о промысловиках и говорят: «Рыбак — вдвойне моряк!»

Конечно, в самый тяжелый шторм любое современное судно может воспользоваться услугами компьютеров гидрометеорологических центров. Они быстро и достаточно точно рассчитают безопасные, наивыгоднейшие курсы и скорости, которыми следует в данных условиях идти к порту назначения.

Все суда оснащены радиолокаторами, внимательно следящими за поверхностью воды и вовремя обнаруживающими любую опасность на большом расстоянии днем и ночью, в пургу, в туман, при нулевой видимости. Вблизи от берега или на мелководье эхолоты судна непрерывно «ощупывают» дно, показывая и записывая на ленту изменения глубины под килем.

Одним словом, из года в год суда делаются все более надежными, быстроходными, комфортабельными…

И все же курсанты, будущие судоводители торгового и рыболовного флотов, свою первую морскую практику проходят на парусных судах. Читатель, конечно, может спросить: а стоит ли в наш быстробегущий век тратить драгоценное время на изучение мудреных парусных наук, если заведомо известно, что плавать-то этим ребятам на парусниках не придется? Не отдаем ли мы этой практикой просто дань моде, непонятно почему сохранившейся до наших дней?

Нет, дело здесь совсем не в моде. Спросите моряков, отплававших уже не один десяток лет, что они по этому поводу думают. И вы услышите, как они с нескрываемой любовью и нежностью вспоминают о днях, когда были практикантами на парусном судне.

Что же представляет собой парусная практика, какие черты характера появляются и закрепляются на всю жизнь у юноши за месяцы первого его плавания под парусами?

Учебное парусное судно радует глаз издалека: высокие стройные мачты, идеально выровненные реи, аккуратно обтянутый по строгим законам древней морской мудрости бегучий такелаж… Остановишься, подходя к паруснику, и какое-то ни с чем не сравнимое ощущение тревожной радости помимо воли овладевает тобой: еще немного, и ты приобщишься к тому, о чем с затаенной мечтой читал у Грина, Станюковича, Лондона, Конрада. Через несколько минут ты, поднявшись по трапу, не только прикоснешься к сказочно удивительному миру, но и будешь жить в нем. И это ощущение не проходит, не стирается временем, оно помогает переносить тяготы суровых и вместе с тем прекрасных парусных плаваний.

…На учебное парусное судно прибыли новички, курсанты, только что закончившие первый курс мореходки. На чисто вымытой деревянной палубе стоят в строю славные мальчишки, похожие друг на друга разве что одинаковой морской формой. Да еще роднит их, делает похожими такое откровенно нетерпеливое ожидание таинства в их глазах, что его невозможно скрыть никаким напускным равнодушием, показной бывалостью. И самое главное — ребята точно знают: обмануты они не будут, таинство посвящения их состоится. Это будет суровое многодневное морское ни с чем не сравнимое ПАРУСНОЕ крещение.

После долгих штормовых дней и ночей, после тяжелой работы с парусами и такелажем руки их огрубеют, мышцы нальются силой, лица загорят, обветрятся, а в глазах появится выражение спокойной уверенности в себе. Для этого и нужно парусное «крещение» — чтобы научить ребят преодолевать страх, чтобы нашли они себя в нелегкой борьбе с самими собой.

Одно из веками проверенных средств воспитания самообладания — тренировка марсовых (матросов, работающих на реях, на верху мачт) в постановке и уборке парусов. Но прежде чем курсанты поднимутся на реи, матросы-инструкторы научат их безопасно лазать на мачту, правильно ставить ноги на выбленки, держаться за ванты.

Тренировки начинаются с утренней физзарядки, во время которой все ребята друг за другом, вереницей поднимаются по вантам правого борта, переходят по салинговой площадке к вантам левого борта и спускаются по ним на палубу. Затем сначала днем, потом ночью — учения в постановке и уборке парусов. Тренировки, учения… Тренировки, учения… Пока еще в гавани, в безветренную погоду, не торопясь, оттачивая каждое движение, каждый штрих. Вырабатываются первые навыки, новое постепенно становится привычным.

И вот наконец-то первый выход в море, первая настоящая постановка парусов! В море парусам нужен ветер, но с ветром всегда «в дружбе» волны, качка. К кому-то, хочет он того или нет, подступает чувство тошноты, головная боль. Палуба кренится, уходит из-под ног. Но начинается парусный аврал и надо «через себя», превозмогая болезнь, подниматься на реи, на свое рабочее место. Все должно делаться так, как уже не раз было в гавани. Все так и все-таки все не так! Судно раскачивается на волне, мачты своими макушками пишут в небе огромные дуги, где-то внизу то вправо, то влево уходит кажущееся сверху совсем маленьким судно. Под ногами дрожит перт (трос под реем, на котором марсовые стоят при работе с парусами), чувствуешь себя точно на огромных и беспощадных качелях, так и норовящих сбросить тебя в клокочущую пучину… И вот тут-то мальчишке становится страшно.

В первый раз — всегда! В первый раз — всем!

Помимо воли появляется страх перед опасной высотой и кажущимся теперь не только ненадежным, но прямо-таки враждебным рабочим местом, где ты расписан по парусному авралу. Хочется покрепче обхватить руками рей и застыть, всем телом прильнув к нему. Когда прижмешься к этому толстому, такому массивному и надежному рею, чувствуешь себя как бы в безопасности и уже спокойнее смотришь на волны, что поочередно то с одного, то с другого борта подступают к тебе.

В основе этого страха заложен нормальный и здоровый инстинкт самосохранения. Повторяю: в первый раз страшно всем. И это чувство надо преодолеть. Нужно суметь поочередно отрывать руки, просунутые в страховочные кольца, от рея, и спокойно работать с парусами. Вокруг — и выше тебя, и ниже — все работают. Им тоже страшно, но они уже победили страх и теперь хотя бы внешне спокойно трудятся в раскачивающемся поднебесье.

И стыдно будет потом, если твои товарищи заметят, что ты безнадежно «спраздновал труса». Они не должны видеть твоей даже временной слабости. Надо переломить себя и начать работать с парусом. Как все! Человек на рее открыт не только ветру, но и взглядам товарищей. Кто-то обязательно заметит, когда у тебя вдруг предательски задрожат напряженные до боли ноги (дай бог, чтобы широкие брюки скрыли эту дрожь!), кто-то увидит, как ты на миг судорожно вцепился в рей, в складки паруса и не находишь в себе силы оторваться от них…

Но ты обязательно возьмешь себя в руки и снова начнешь работать — ведь твои товарищи работают. И страх уже почти побежден! Ты работаешь, как все, и поэтому никто не вспомнит тебе минуты слабости, ибо они были почти у каждого.

И вот паруса поставлены, звучит команда: «С реев долой!» Какой ликующей радостью наполняются сердца спустившихся из поднебесья мальчишек от сознания первой, пусть еще не окончательной, не полной победы над собой! Эту радость не спрячешь. Да и стоит ли ее прятать? Ведь не каждый день ты ощутимо ступаешь на новую ступеньку в лестнице мужания. Какой родной, большой и надежной после высоты стала качающаяся, мокрая от волн палуба, по которой ты не очень-то уверенно ходил еще полчаса назад. Теперь, после реев, на палубе качка — не та качка!

Задрав головы, ребята видят ожившие паруса, трепещущие, нетерпеливо хлопающие на ветру. Паруса прямо-таки просят, чтобы их обтянули, позволили им делать свое дело — стремительно, с небольшим креном нести по волнам судно.

А еще чуть позже всеми на палубе овладевает ни с чем не сравнимое радостное ощущение бесшумного бега судна по пенящейся воде. Только шелест ветра в снастях и несущиеся навстречу беспокойные волны.

Иногда в океане штормовая погода держится по многу дней подряд. Тогда каждый моряк, даже бывалый, начинает чувствовать вялость, слабость. Каждый, правда, внешне старается выглядеть бодрым, потому что надо, чтобы товарищи могли положиться на тебя, верили в тебя, не сомневались, что даже и сейчас у тебя хватит воли и сил делать все, чтобы судно продолжало идти заданным курсом к поставленной цели. Однако бесконечная, изнуряющая качка в конце концов делает свое недоброе дело. Люди устают, устают смертельно. Еще бы: долгие сутки они не имели никакого отдыха, так как у них нет возможности хоть на сколько-нибудь минут спокойно задремать. На раскачивающейся койке подтыкаешь под собственные бока поплотнее все, что только можно, разбрасываешь руки и ноги, чтобы хоть во что-то упереться… Но все равно судно накреняется, и ты едешь то на переборку, то за борт койки. И все-таки ты каким-то чудом задремал, вернее рухнул в какую-то черную ямину забытья и… тебя вдруг возвращают к жизни колокола громкого боя. В теплые кубрики к смертельно уставшим и разомлевшим мальчишкам врывается сигнал парусного аврала. По самому сердцу бьет из репродуктора команда, требовательная, безжалостная, не терпящая возражений. Каждый должен быть на своем месте по парусному расписанию. Заменить тебя некому! Короткое, как выстрел:

— Все наверх!!!

— Марсовые к вантам!

— По реям!..

Руки — на мокрые и холодные ванты, ноги — на скользкие выбленки, и наверх, туда, где твое рабочее место на зыбких пертах. И, собрав все оставшиеся силы, вступаешь в поединок с тяжелой, набухшей влагой парусиной, жесткой, неподатливой, никак не желающей тебя слушаться.

Опасно ли это? Да, опасность есть, несмотря на страховочные кольца, заспинники и прочее. Однако именно это чувство постоянной опасности, недопустимости самой малейшей небрежности заставляет мобилизовывать всю свою волю, заставляет учиться владеть собой, ни на миг не расслабляться и не теряться в критических ситуациях. Долгое время чувство самосохранения заставляет мозг снова и снова отдавать приказание: возьми себя в руки! Возьми себя в руки!

Со временем необходимость в подобных приказаниях возникает все реже. Происходит как бы закрепление условного рефлекса, обязывающего уметь владеть собой, своими нервами, уметь в любой ситуации работать и действовать спокойно и четко. Постепенно самообладание и уверенность в себе становится как бы второй натурой, привычкой. Привычкой, которая много раз в жизни пригодится мальчишкам, когда они взойдут на мостик корабля капитанами, когда приобщатся к великому братству моряков планеты Земля.

Ну, а из того, кто не смог в трудное время парусной практики совладать со своими нервами, кто не сумел перебороть чувства страха, вряд ли выйдет хороший моряк. Он и сам после первой же практики на паруснике не захочет остаться в стенах мореходного училища. Со временем из него может получиться хороший врач, чуткий педагог, писатель… И это хорошо, успехов ему. Это значит, что просто в годы своей юности он чуть было не совершил ошибку в выборе своего жизненного пути.

Предоставим слово известным капитанам дальнего плавания, которые по призванию выбрали для себя в жизни неспокойные морские пути.

Михаил Николаевич Малаксианов:

— Три практики провел на баркентине «Вега». На паруснике познал стихию морскую, силу волн, ярость штормовых ветров. Только под парусами можно яснее всего понять, почувствовать, как воздействует ветер на судно. Для моряка-судоводителя это очень важно.

Авенир Павлович Сухондяевский, Герой Социалистического Труда:

— Плавание на паруснике — прекрасная школа и экзамен для будущего моряка-профессионала. Там обязательно проявляются его человеческие качества.

Вилюс Ионо Пакальнишкис:

— Проходил практику на парусных судах «Меридиан», «Альбатрос», «Шквал». На них получил настоящую морскую выучку, умение владеть собой тогда, когда делать это труднее всего. Для обучения курсантов-судоводителей парусные суда очень нужны.

Глеб Николаевич Костецкий:

— Плавание на учебных парусниках закаляет волю и характер молодых людей, прививает им высокую организованность и ответственность за свои действия в коллективном труде. Ребята проходят хорошую морскую подготовку, становятся сильными и находчивыми, приобретают быструю реакцию, уверенность в своих действиях, чувство разумной осторожности и осмотрительности и, конечно, любовь к морю и к избранной профессии моряка.

В нашей стране — великой морской державе — есть несколько учебных парусных судов, в том числе и самые большие в мире красавцы барки «Крузенштерн» и «Седов», принадлежащие Министерству рыбного хозяйства СССР. На них проходят морскую практику будущие судоводители — курсанты мореходных училищ этого министерства. Так пожелаем всем учебным парусным судам нашей Родины и впредь успешно продолжать доброе и очень важное дело — воспитывать мужество и стойкость у юношей, избравших себе почетную, прекрасную и нелегкую профессию мореплавателей.

За несколько дней до отхода «Зеи» из Ванкувера палубному юнге Васе Березину исполнилось четырнадцать лет.

Утром его растормошил матрос Илья Кравцов, с которым они жили в одной каюте:

— Подъем, капитан. Сейчас торт подадут!

Вася приоткрыл один глаз и улыбнулся. В каюту через иллюминатор врывался столб солнечного света. Вася сомкнул ресницы — столб распался на желтые лучики. Стало видно, как они ударяются в небритую щеку Ильи, высвечивают его редеющие кудри, отскакивают и рассыпаются на мелкие искры.

— Илья, а у тебя лысина начинается!

— Спасибо за сообщение номер одна тысяча один. — Прихрамывая, Илья подошел к умывальнику, надел очки и взглянул на себя в зеркало. Потом он принялся намыливать кисточкой щеки.

Вася спрыгнул со своей койки на прохладный линолеум и, улыбаясь, заглянул через плечо Ильи в зеркало. Илья не удостоил его взглядом.

— Ну, Илюха, я же так, я не в обиду, — протянул Вася.

— Да нет, я не обижаюсь. Я, Вася, вообще ни на кого не обижаюсь. Так лучше. А лысина — это от папы. Наследственность. Вот видишь, какой ты большой, плотничий сын. Плечи, лапы, чуб! Чуб-то, чуб молодецкий! Ну, тянись выше, на радость маме! — Илья положил бритву на раковину и, обернувшись, схватил Васю за уши. — Расти большой, не будь лапшой…

— Пусти, Илюха, пусти! — со смехом отбивался Вася. Он был выше приятеля чуть не на голову да, наверное, и посильнее, хотя бороться с ним никогда не пробовал. С кем хотите — пожалуйста, но только не с Ильей. И придет же такое в голову! — Хватит, Илья, — взмолился он, и матрос отпустил его красные, как гребень петуха, уши.

Вася пришел на «Зею» в Николаевске-на-Амуре. Худой, нескладный, в старом отцовском ватнике и кирзовых сапогах, которыми он то и дело цеплялся за рамы и скобы на палубе, был он беспомощной мишенью для любителей «морских подначек», тем более что, отдавая направление из отдела кадров вахтенному штурману, в ответ на вопрос, долго ли он собирается проплавать, простодушно ответил, что всю жизнь и что мечтает стать капитаном. Разговор случайно подслушал матрос Серега Петькин и немедленно распространил сообщение, что отныне на судне будет два капитана — один на мостике, другой — в рабочей команде. Пока шли из Николаевска до Владивостока, успели Васю сгонять и «на клотик за чаем», и на камбуз за «жареными контрфорсами», точил он напильником огромные чугунные лапы у трехтонного запасного якоря, а когда укачался, то попробовал ила, разведенного на морской воде. Особенно усердно преподавал Васе «моряцкую науку» Серега Петькин: того хлебом не корми, лишь бы «оторвать козу» для потехи почтенной публики. Пробовали другой раз усовестить Серегу, даже боцман вмешивался, но тот лишь отмахивался.

— Ништяк, парнишка не в обиде. Капитану все положено знать назубок!

Вася и вправду не обижался; еще со школы усвоил, что надувать губы в таких случаях бесполезно, даже вредно, лучше уж глядеть во все глаза, слушать во все уши и «держать хвост морковкой», как говаривал все тот же Серега.

Нашелся, однако, человек, который молчал, молчал, а потом одним разом отрубил все подначки. Случилось это после швартовки во Владивостоке. Пока матросы убирали на корме концы, Серега Петькин, скорчив уморительную гримасу, уперся плечом в чугунный кнехт и сдавленным от натуги голосом позвал Васю:

— Эй, капитан, помоги сдвинуть.

— Зачем? — спросил настороженно Вася.

— Быстрей! — просипел красный от натуги Серега. — Не видишь: под углом стоит.

Вася безропотно приладился рядом с Серегой и что было силы стал «подвигать» намертво прикрепленные тумбы под хохот матросов. Тогда-то Илья Кравцов подошел к Петькину и похлопал его по плечу:

— Ладно, хватит. Некрасиво.

— Будущему кэпу — зачтется! — хихикнул Серега, распрямляясь.

Ни слова не говоря, Вася стал складывать в бухту разбросанный по палубе мокрый пеньковый конец. Было, конечно, обидно, но что сделаешь, если попался на таком пустяке?

А Илья в это время очень спокойно сказал Петькину кое-какие любопытные слова.

— Хохмач ты, Серега, ценный, но не пора ли и отстать от человека? Не так уж много мы и сами с тобой сечем, чтобы приставать со своей наукой. — Он так и сказал «мы», хотя всем было ясно, кого он имеет в виду.

— Что мне положено по морскому делу, то я секу, — обиделся Петькин.

— Так уж и все?

— Да с меня хватит, как-нибудь восьмой год на морях, не то что некоторые студенты. — Тут Серега, ясно, целил в Илью, который пришел плавать, бросив техникум. Илья, однако, не поддался на провокацию и продолжал все так же спокойно:

— Ну ладно, тогда какое самое глубокое место в океане?

— Да, наверное, километров… пятьдесят, — неуверенно оглянулся на остальных Серега.

— Не пятьдесят, а одиннадцать. А скажи: вода там, на глубине, крепко сжата?

Ну, уж на эту-то тему не раз были разговоры у матросов. Крепко не крепко, говорили парни, а пароход до дна не дойдет, так и будет плавать между дном и верхом, если на большой глубине потопят. А человек — полегче, он и подавно. Петькин ухмыльнулся:

— А ты что, Кравцов, нам тут экзамен устроил? Мол, народ серый, не петрит, я их по-профессорски разделаю?

— Да нет, я так, к слову, просто хотел сказать, что все мы не так уж много знаем. Вода, к примеру, имеет свойство не сжиматься, и какой бы ни была глубина, она все той же плотности. Так что можешь нырять — ударишься о самое дно. Вот так, Сергей Поликарпыч. Если хочешь, дам тебе книгу, там про это есть.

— Дык это… — Серега замялся и поскреб ногтем в густой шевелюре, — я тоже грю, мол, это… учить надо, если что…

С того раза ни он, ни другие уже не разыгрывали Васю, тем более что работал он безотказно, а таких моряки любят. Ну, а Илья с его спокойным, уступчивым, хотя и немного замкнутым характером стал для Васи главным авторитетом на пароходе.

…Убрав каюту, Вася оделся, обул «давы» — тяжелые американские ботинки из красной кожи на толстенной подошве со стальными подковами. Цокая подковами, он вышел на палубу и зажмурился от солнца.

Пароход стоял у деревянного причала американского порта Ванкувер на реке Колумбия. На палубе грохотали паровые лебедки, с причала в трюм, подхваченные гаками, плыли деревянные парашюты с мешками муки. В третий трюм грузили бочки с ацетоном, а на причале ожидали своей очереди большие ящики с разобранными «студебеккерами» — грузовыми автомобилями. Их должны были поставить на палубу, когда закроют трюмы.

Докеры, в большинстве своем пожилые, грузные мужчины в комбинезонах, кожанках и касках, работали, почти не разговаривая. Только один толстяк-лебедчик, увидев Васю, махнул ему рукой:

— Хелло, хэнсом! Стра-сту-сте!

— Здравствуйте, Билл! — весело ответил Вася.

Толстяка Билла знали все на «Зее». С первого дня погрузки он пытался говорить по-русски и каждую свободную минуту осаждал матросов, записывая в свой блокнотик новые слова. Правда, дело с учебой подвигалось у Билла туго — он никак не мог одолеть самые простые русские звуки. Вместо «хлеб» говорил «клэб», вместо «Вася» — «Вас-сиа», а уж слова «здравствуй» или «до свидания» он брал только с разгона…

Васю толстяк любил. Однажды в обеденный перерыв Билл принялся чудить, встал на четвереньки и, посадив Васю на плечи, прокатил его по палубе вокруг трюма. Вот было смеху!

Докеры работали ловко: ящики или мешки в трюме они укладывали так, что потом между ними иголки не просунешь. И ни одного разбитого места! А уложить груз — дело непростое. Перед тем как пойти на «Зее» в Америку, Вася работал на перегрузке «Либерти» на баре Амурского лимана и видел, как летели щепки от этих ящиков.

Конечно, надо учесть, что условия там, на баре, не те, что в порту. Да и питание было — не дай бог. Еще неизвестно, как стали бы американцы ворочать эти ящики и мешки после жидкой «затирухи», но все же народ они неплохой, что там говорить.

Вася взбежал по трапу на среднюю надстройку. В столовой на столе красовался торт. Кочегары, матросы и машинисты пили какао, но торт не трогали. Как только Вася вошел, раздался дружный рев из дюжины крепких глоток.

— Ымммныннику — ур-ра!

— Где ты бродишь, салага, у меня желудок раскалился докрасна!

— Бегите за Аней, пусть делит!

Среди голосов выделялся бас кочегара Молчанова. Он сидел за завтраком в одной майке. Узкие покатые плечи и длинные мускулистые руки делали его похожим на гориллу. Двумя октавами выше вторил ему Серега Петькин. Молча улыбаясь, наблюдал за ними румяный крепыш Павлик Драгула, краснофлотец из военной команды. Пока растерявшийся Вася выбирал свободное место, кто-то сбегал за пекарихой Аней Кириенко. Она вошла быстрым шагом — свежая, черноглазая, и, недолго думая, чмокнула Васю в щеку.

— Поздравляю, Василек!

Вася покраснел, а в столовой зашумели:

— Анечка, и меня!

Не обращая на шум никакого внимания, Аня быстро разрезала торт на равные куски, один из них положила на тарелку перед Васей и, потрепав мимоходом за волосы Павлика, убежала на камбуз. Красный как мак Павлик сказал Васе:

— Можно подумать, я тоже именинник.

В столовую вошел сухощавый пожилой человек — старший механик судна Вербицкий.

— Ну, кого тут красавицы целуют? — грозно спросил он привставшего при его приближении Васю. — Да садись, садись, прими и мои поздравления от имени комсостава. Работай так же старательно, будешь моряком. Торт хорош?

— Знаете, я его в первый раз в жизни ем, — признался Вася. — Дома-то у нас с самого начала войны… не очень… Сестренка у меня есть, Нинка, с сорокового года рождения, так она еще и конфет не видела.

— Переживем, победим фрицев — все будет, — сказал Вербицкий, беря и себе кусок торта. Он частенько завтракал не в кают-компании, а в столовой команды, откуда можно было сразу после завтрака спуститься в машину.

— Теперь тебе четырнадцать, пора вступать в комсомол, — сказал Павлик. — Подавай заявление, рассмотрим.

— Молодец, секретарь, бери его на гарпун, — вставил Илья.

— Кстати, и тебе давным-давно пора, — заметил Павлик. — Даже странно, что молодой парень — и не в комсомоле. С уставом, что ли, не согласен?

— А если я еще не созрел? — улыбнулся Илья.

— Ты у нас зеленый! — вставил Серега Петькин. — Небось дай тебе тачку — кверху дном будешь катать, чтоб не насыпали.

Илья смиренно вздохнул.

— Ребята, ну дайте мне пожить своим умом, я же в ваши дела не лезу! Вася, пойдем, друг, покурим.

Они поднялись на спардек. Прихрамывая, Илья подошел к леерам, распечатал пачку сигарет «Вингз» и протянул Васе. Оба задымили. Внизу плескалась о борт мутная Колумбия. По воде плыли клочья упаковочной соломы, полузатонувшие гнилые бревна, осклизлые синие доски, щепки, желтая пена. На противоположном берегу на несколько километров вверх и вниз растянулись верфи судостроительной компании Кайзера. В это утро оттуда доносились звуки оркестра — на воду спускали расцвеченный флагами очередной пароход «Либерти».

— Хорошо здесь, спокойно, как будто и войны нет, — раздумчиво протянул Вася. — Знать бы, где сейчас батя. Сапер — самая опасная специальность. Мосты, переправы, минные поля. Только бы его не убили… Илья, а твой отец — тоже на фронте?

— Нет его, — сказал Илья, затягиваясь густым дымом сигареты.

— Немцы? — спросил Вася.

Илья швырнул окурок, помолчал, отвернувшись. Вася видел только, как ходили желваки под выбритой досиня щекой. Потом Илья привычным движением снял свои очки с толстенными линзами, стал протирать их.

— Я не люблю, когда кто-то учит меня, как жить. Кому какое дело — вступил я в комсомол, или в профсоюз, или куда еще там надо? Ты хочешь — пожалуйста, не мешаю… Эх, надоело все! Если бы не проклятые очки и эта нога, убежал бы на фронт.

— Я тоже, — горячо откликнулся Вася.

— А пока слушай политинформации и папу-дракона, — сказал Илья. — Вон он, легок на помине… Здравствуйте, Анатолий Степанович.

— Привет, мужички, — сказал, подходя к ним, боцман Егоров, высокий костистый мужчина лет тридцати. — Тянешь помаленьку? — буркнул он Васе. — Не я твой отец, а то бы…

Вася было смутился, но, взглянув на стоящего рядом товарища, осмелел:

— Боцман, какой же я моряк, если мне и курить не положено?

— Пока ты не моряк, а юнга, — сказал Егоров. — А вообще дело твое, кури: скорее в ящик сыграешь.

— Анатолий Степанович, у парня сегодня день рождения, а ты ему про ящик, — вмешался Илья. — Между прочим, именинника надо бы отпустить с работы пораньше. Скоро отход, а он еще доллары свои не потратил. Скажи чифу[1], пусть нас отпустит, я ему помогу отовариться.

Егоров взглянул на часы.

— Ладно болтать, время уже восемь. Березин, иди на полубак, зачисти козырек от ржавчины, потом просуричишь. А ты, Кравцов, отдыхай. К чифу я зайду насчет увольнения, и мне сегодня надо в город. Ну, разбегайтесь! — Он шутливо растолкал Васю и Илью в разные стороны.

На полуюте у кормового орудия работали краснофлотцы во главе со старшиной Говориным, командиром военной группы на пароходе. Они протирали и смазывали механизмы пушки, приводили в порядок кранцы для снарядов. Кроме кормового орудия, на «Зее» было установлено пять скорострельных пушек системы «Эрликон» и два пулемета системы «Браунинг». Первыми номерами в расчетах были краснофлотцы, а вторыми — матросы и кочегары, в том числе и Вася. Командир «Эрликона» Павлик Драгула приветливо кивнул Васе.

— Ну как, решил? Завтра комитет, готовь заявление.

— А это обязательно? — спросил Вася.

— Не понимаю… — Павлик остановился. — По-моему, для настоящих ребят — это честь.

— Илья ведь тоже не комсомолец, — напомнил Вася.

— Ах, Илья… — протянул Павлик.

— Чем он тебе не нравится? — с вызовом спросил Вася.

— Да нет, ничего сказать о нем не могу… Ну, вот что, друг Вася. Комсомол — дело добровольное, каждый решает сам для себя. Подумай, жду. — Он шутливо толкнул Васю пальцем в живот, отчего тот так и перегнулся. — А закончишь работу, приходи, «Эрликон» будем драить. Договорились?

— Конечно! — с облегчением согласился Вася. — В рейсе постреляем, Паша?

— Да уж постараемся уговорить старшину. — Павлик легко взбежал по трапу на шлюпочную палубу.

В полдень на верфях Кайзера прерывисто и хрипло заныл гудок. Едва его звук перелетел через Колумбию и достиг палубы «Зеи», как толстяк Билл выключил лебедку и закрутил паровой вентиль. Строп с мукой, поднятый им с причала, остался висеть в воздухе, покачиваясь над квадратным люком грузового трюма, из которого уже вылезали докеры.

— Финиш, хэнсом! — весело крикнул Билл Васе и заторопился под полубак, где у докеров были составлены крашеные железные чемоданчики с ленчем. На каждом чемоданчике стояла предупреждающая надпись: «Прайвит», что значило «частный».

Докеры разбирали свои частные чемоданчики и устраивались с ними на лючинах[2], сложенных у фальшборта, на теплых от солнца кнехтах и бухтах манильского каната, доставали кефир, пиво и бутерброды и принимались сосредоточенно, деловито есть. В шестьдесят минут, отведенных фирмой для обеда, ни один из них не двинул бы и пальцем.

Все это время Вася продолжал работать под козырьком полубака. Стоя на перевернутом вверх дном ящике из-под яблок, он строгал ржавчину остро отточенной скрябкой, оставлявшей после себя широкие, блестящие полосы. Ржавчина и стружка старой краски сыпались ему на разгоряченное, потное лицо, попадали в рукава и за воротник.

Толстяк Билл, проходя мимо Васи, хлопнул его пониже спины и рявкнул:

— Финиш, бой!

Вася остановился, утирая рукавом веснушчатое от прилипшей ржавчины лицо.

— Уф-уф! — запыхтел Билл, изображая, как Вася расправляется с ржавчиной. — Тэйк ит ииз, бой!

— Бери полегче, Васек, не рви, — перевел, подходя к ним, Илья. — Наверное, наш мальчик хочет заработать медаль за свой труд, — сказал он по-английски Биллу. — И, кроме того, у него сегодня праздник, день рождения.

Билл пришел в восторг от этой новости. Он порылся в карманах комбинезона и вытащил блестящую паркеровскую авторучку. Вася стал отказываться от подарка, но Билл настаивал.

— Бери, чудак, пока дают, — сказал Илья.

Вася пожал шершавую ладонь американца и сказал «сенк’ю». Тот добродушно похлопал его по спине:

— О’кей, бой!

— Получено высочайшее разрешение отбыть в город тебе и мне, — сообщил Илья, когда они пошли в столовую. — Кстати, дракон тоже напросился с нами.

Перед тем как отправиться в город, они представились вахтенному помощнику капитана третьему штурману Понуренко, полному молодому человеку лет двадцати пяти с широким, добрым лицом.

— Как вести себя моряку за границей, вам известно, — сказал он, придав строгость взгляду своих маленьких глаз, полуприкрытых напухшими веками. — Повторяю: по городу не разбредаться, со случайными людьми зря не болтать, опасаться провокаций, вести себя, как подобает советским морякам. Ясно? — критически осмотрев всех троих, он добавил с улыбкой, которая шла к его лицу куда больше, чем строгая мина: — Отвечаете за себя каждый, а ты, Анатолий Степанович, — кивнул он боцману, — как старший — за всех. Вопросы есть? Нет. Ну, весла на воду!

От Ванкувера, тихого, утопавшего в зелени городка штата Колумбия до Портленда, «столицы» штата Орегон, расстояние всего какой-нибудь десяток миль. Автобус мчался по широкой, прямой, как линейка, магистрали, обсаженной цветущими яблонями, вишнями, абрикосами. Аромат цветов проникал через закрытые окна автомашины, смешиваясь с запахом табака и отработанных газов.

Скоро показался Портленд. Вдоль глубокой реки Вайламет, притока Колумбии, на несколько километров протянулись причалы огромного торгового порта. Там и тут стояли десятки судов, среди множества флагов Вася увидел и родные красные полотнища. Реку пересекало не меньше дюжины разводных и подъемных мостов; проскочив по одному из них, автобус вкатился в заполненные народом и автомашинами всех марок улицы. Поблуждав с полчаса по «стритам» и «авеню», моряки остановились перед двухэтажным зданием с зеркальными витринами. Это и был известный всем советским морякам магазин Белкина.

Хозяин магазина — низкорослый, с брюшком и лысиной человечек был уже немолод, но сохранил юношескую живость и энергию. Как бы ни был он занят, он всегда находил время лично поприветствовать каждого посетителя магазина, так как твердо верил, что одно приветливое слово, сказанное сегодня, может принести много долларов завтра.

Едва за Васей, Ильей и боцманом закрылась входная дверь, Белкин засеменил к ним на коротких ножках, изобразив на лице сладчайшую из своих улыбок.

— Здравствуйте, здравствуйте, — пропел он приятнейшим голосом, слегка картавя, на чистейшем русском языке. — Надеюсь, вы у нас уже не в первый раз…

— Мистер Белкин, нам надо костюм для этого юноши, — без дипломатий буркнул боцман, подтолкнув Васю.

Белкин всплеснул руками:

— Боже мой, что же вы не говорите, у меня большой выбор именно для такого парня, с красивой мужественной фигурой… Вэйт э момент![3]

С ловкостью фокусника он извлек из грозди висящих костюмов нечто серенькое. Одного взгляда Васе было достаточно, чтобы внутренне дать клятву ни в коем случае не брать этот костюм.

Но Белкин, разумеется, не слышал его клятвы, не замечал он и кислых физиономий Ильи и боцмана. Он знал свое дело.

— Вот то, что вам подходит! — торжественно объявил он, приложив пиджак к Васиному плечу. — О-о-о! Да это ж вылитый шедевр, я не знал, что у меня еще остался такой замечательный, серый в искорку костюм. Такие костюмы у нас в Америке теперь носят только доктора и конструкторы военных авианосцев…

— А сколько он стоит? — с кислой улыбкой спросил боцман.

— А то у меня всего двадцать пять долларов, — с надеждой и отчаянием признался Вася.

— Двадцать пять долларов! Да вы настоящий капиталист! — воскликнул Белкин. — Поверьте, что сейчас у меня, владельца этого магазина, в кармане всего пятнадцать долларов и тридцать пять центов. Вы видите, меня считают богачом, чуть ли не миллионером, а я всего-навсего бедный лавочник, который стремится каждую копейку пустить в дело. И тем не менее я никогда не требую с покупателей так дорого, как берут в других магазинах. Этот прекраснейший костюм стоит всего-навсего… — Белкин сделал паузу, во время которой изучал выражение Васиного лица, — девятнадцать долларов! Да, всего девятнадцать! — Не дав Васе сказать ни слова, он помог надеть ему пиджак и потащил его к окну. — Вы видите, какой у него цвет? Нет, не смотрите здесь, пойдемте ближе к свету. Ах, как жаль, что я уже не молодой красивый парень и не конструктор авианосцев, я обязательно купил бы себе такой костюм… Между прочим, товарищи, — понизив голос, с радостной улыбкой обратился он к боцману и Илье, — вы слушали сегодня радио? Так я вам сообщаю: наша армия уже бьет фрицев. Смерть немецким оккупантам! Так я заворачиваю этот костюм?

Вася не успел опомниться, как его обмерили, чтобы подогнать костюм. Еще через несколько минут Белкин доказал, что к такому замечательному костюму надо купить рубашку, галстук и полуботинки и, конечно, не где-нибудь, а именно у него.

— Не хватает двадцати центов, — краснея, признался при расплате Вася.

Белкин заулыбался:

— Какие пустяки, неужели я буду считать такой долг! Заходите к нам каждый рейс, господ… простите, товарищи, мы рады встретить вас и ваших друзей.

Когда они выходили из магазина, в кармане у каждого лежало по сувенирчику — носовому платочку с вышитым в углу якорьком: добрый мистер Белкин не мог отпустить русских моряков без подарка, тем более что цена платочку была пять центов…

— Уф-уф! — облегченно вздохнул боцман, когда они вновь вышли на улицу.

Они находились в центральной части Портленда. Нижние этажи домов здесь сплошь состояли из магазинов, кафе и ресторанов, красочная реклама зазывала поскорее приобретать одежду в магазинах Мюллера и патентованные запонки О’Нила, пить пиво Блитц-Вайнхарт и кока-колу, смотреть новый боевик по биографии Джека Лондона, читать подробности о судебном процессе, затеянном против Дюка Эллингтона его последней любовницей. По улице шли люди всех рас и цветов кожи. Тюрбан индуса покачивался рядом с турецкой феской, громадный негр вышагивал возле высохшего, как тростинка, мелкосеменящего китайца. Разноязыкий говор, гудки автомашин, джазовая музыка, вырывавшаяся из открывшихся на мгновение дверей бара, радуга рекламных щитов, запахи апельсинов и выхлопных газов, голуби на тротуарах, чистенький старичок, кормящий их орехами из прозрачного целлофанового мешочка, полицейский с тяжелым смит-вессоном в открытой, как у ковбоя, кобуре на широком поясе, оттаскивающий от таверны оборванную пьяную женщину, — все это был портовый город Портленд.

Боцман Егоров приостановился, указывая на вывеску, в углу которой был изображен адмиралтейский якорь и бородатый шкипер с поднятой в приветствии рукой.

— А ну-ка, Илья, взгляни, что это за контора?

— «Дроп энкор хир», — прочитал Илья. — Таверна «Отдай якорь».

— Есть отдать якорь! — с готовностью взял под козырек боцман. — Это как раз то, что нам сейчас требуется. За кружечкой пива легче будет и о жизни порассуждать.

В таверне, куда они вошли, за столиками и у высокой буфетной стойки сидело несколько американцев. Боцман, Илья и Вася взобрались на высокие стулья, и Илья попросил три кружки пива. Толстый бармен приоткрыл дверь в кухню и крикнул:

— Доротти!

Полная низенькая брюнетка с усиками и маленькими, острыми, как у мыши, глазками вынесла поднос, уставленный запотевшими бокалами с холодным пивом.

— О-о, вот это дело! — удовлетворенно проговорил боцман, осторожно сжимая свой бокал.

Бармен за стойкой добродушно ухмылялся, держа зал под обстрелом своих заплывших глазок. Доротти успевала и за официантку, и за уборщицу — посуда и мебель в таверне блестели, радиола-автомат выдавала одну за другой модные мелодии. Как только вошли русские, в зале зазвучало могучее шаляпинское «Эй, ухнем», его сменили «Очи черные», потом «Беса ме мучо…».

— Хорошо! — сказал боцман, поглаживая синеватый шрам на подбородке. — Будь у меня доллар, сейчас на весь набрал бы пива.

— Заказывай, шеф, у меня есть, — сказал Илья. — И виски принесут, если хочешь.

— Слушай, а ты, оказывается, свой парень, не жлоб, — повеселел боцман. — Сам не из Питера?

— Из Киева я, дорогой Анатолий Степанович, — усмехнулся Илья. — Представь себе, что и там водятся не жлобы.

— Ну, тогда за здоровье. — Боцман со вкусом опрокинул рюмочку виски и запил ее пивом. Глаза его потеплели. — Э, ребята, что за жизнь была в Питере до войны! Сам я с Лиговки, там вырос и работал. Да… была у нас компания — Ленька Баламут, Яшка Рыжий, ну и я. Все музыку любили: они на банджо играли, я — на гитаре. Соберемся, бывало, у меня на квартире, настроим инструменты и… эх! — Боцман прикрыл рот ладонью и запел хрипловатым, приятным баритоном:

Ладно, ребята, придет еще наше время! — вздохнул он, глотнув пива. — Илья, пятаки остались?

— Есть, шеф, не стесняйся! — Илья выложил на стол несколько долларовых бумажек.

— Ты не думай, я в следующем рейсе отдам, — нахмурился вдруг боцман. — Ладно, закажи еще всем пива, а мне пару рюмок этого дерьма. И пьют же, дьяволы, такую пакость — ничего похожего на нашу «Московскую»! Ну, а вам, детки, на этом конец. А ты, друг, — обратился он к Васе, — и курить бросай, пока не втянулся. Тоже мне — «моряк»…

— Анатолий Степанович, можно мы с ним выскочим на двадцать минут в магазин, он подарки хочет сестренке купить, я дам ему взаймы десяток долларов.

— Куда? Разбегаться? Нельзя.

— На двадцать минут, вы и пиво не успеете выпить…

Егоров, рассудив, решил, что в конце концов время терпит.

— Бегите, но чтоб вернулись точно! Кравцов, ты за старшего.

— Есть! — ответил Илья, слезая с высокого стула.

Оглянувшись от двери, они увидели, что боцман заговорил о чем-то с сидевшим рядом американцем в рабочем комбинезоне. Тот согласно кивал головой, конечно, не понимая ни единого слова.

— Он ему сейчас все объяснит про свою Лиговку! — засмеялся Илья, выходя на улицу. — Ну, с чего начнем?

…Минут тридцать бродили они из магазина в магазин, выбирая подарки. Сестренке Вася купил дешевые туфлишки и платьице, а матери — вязаную кофту. Илья ходил с ним, небрежно посвистывая, засунув руки в карманы, и вел переговоры с хорошенькими продавщицами. Себе он долго ничего не выбирал, пока не увидел за прилавком кожаную канадку.

— О, вот это для меня. Хау матч, бэби?[4] Тридцать пять? О’кей. — Он небрежно раскрыл свой бумажник и на глазах изумленного Васи отсчитал тридцать пять долларов. Покупку он также попросил доставить на судно.

— Удивлен? — спросил он Васю. — Не бойся, моряк, деньги не ворованы. А ну-ка, покажите мне вот этот пояс, — попросил он. — О, да и эта вещь словно для меня сработана! — Он стал примерять широкий пояс со множеством отделений, сшитый из прорезиненного материала специально для моряков.

Продавщица разъяснила, что в одно из отделений пояса можно вместить около галлона воды, в другом — хранить сигареты и спички, в третьем — сигнальные ракеты. Илья заплатил деньги, а пояс так и оставил на себе — очень уж он ему понравился.

— Ой, Илюша, опаздываем, — спохватился вдруг Вася, взглянув на уличные часы. — Бежим скорее, а то боцман…

— Сколько уже — пять? — осведомился Илья. — Не мельтеши: пока перед драконом пойло, он добрый.

— Мы же обещали через двадцать минут, — несмело возразил Вася. Его неприятно поразил тон, каким Илья отозвался о боцмане.

В таверну «Отдай якорь» они вернулись засветло, но боцмана там уже не было. Толстый бармен объяснил Илье, что «биг рашен» — большой русский ушел их искать, потом возвратился и снова куда-то убежал.

— Хи воз вери, вери иксайтид…[5] — покачала головой Доротти.

Вася стоял ни жив ни мертв. Где боцман теперь? Вернется ли еще или уже уехал в Ванкувер? Времени уже седьмой час, в восемь надо быть на судне.

— С полчасика подождем, — махнул рукой Илья. — В крайнем случае, наказывать ему нас не с руки: пил-то за мой счет…

Вася оторопело смотрел на товарища: уж не шутит ли Илья? Второй раз за вечер он произносит совершенно невозможные для Васи слова, будто кто-то другой, незнакомый говорит за него.

— Да ладно, Васек, не паникуй, все образуется. Надо здесь на всякий случай с полчасика подождать, там виднее будет. Доротти, принесите нам по рюмке виски и пива. — Илья подал хозяйке деньги, та мигом выставила, перед ними заказанное.

Потом они пили и о чем-то спорили. Вася не хотел соглашаться с Ильей, ему непременно хотелось доказать что-то очень важное, но язык у него заплетался, и Илья оказывался правым.

Наконец Илья помог ему слезть со стула и повел к двери. Они очутились на улице. Было уже совсем темно, густой туман оседал и скатывался капельками по стеклам витрин. Перед Васиными глазами пухли и расплывались огни уличных фонарей. «А боцман?» — вспомнил он, оглядываясь, словно спросонья. Шурша плащами и накидками, торопливо шли мимо него люди. Кто-то задел его — он пробормотал «извините» и вдруг сообразил, что никто здесь его не поймет. И ему стало так тяжело, что захотелось заплакать, но он только заскрипел зубами — дурная привычка, за которую ему не раз доставалось от мамы…

Павлик расчесал перед зеркалом влажные после душа волосы, тщательно заправил под ремень фланелевку и бархоткой легонько махнул по блестящим ботинкам. Старшина Говорин, наблюдавший за ним, заметил со снисходительной усмешкой:

— И куда ты, Драгула, каждый раз так начищаешься? Здесь не корабль и не учебный отряд.

— А я не для кого, я для себя, — сказал Павлик. — Привычка такая. В колхозе у себя я прицепщиком поначалу работал, а потом трактористом на СТЗ. Есть такой трактор. Бывало, на посевной выедешь в поле — а у нас там весной ветры, пыль столбом, неба не видно. К вечеру парни так уделаются — не разберешь, где Петя, а где Ваня, будто неделю в шахте вкалывали. А я и в поле, и в мастерской все равно старался привести себя в порядок. Механик у нас был. «Ты, кричит, Драгула, интеллигентских кровей человек, никакой ты не колхозник и не механизатор!» А у меня и батя, и мать коренные крестьяне. Я считаю, товарищ старшина, что рабочий должен быть как интеллигент, а то и почище.

— Ну, до этого пока далеко, — сказал Говорин.

— Далеко не далеко, а стремиться надо. Ладно, я пошел к «деду», что-то звал.

К «деду», то есть к старшему механику, Павлик попал не сразу. В коридоре возле камбуза он остановился и, оглядевшись, робко постучал в дверь. Верхняя половинка двери открылась, и он увидел прямо перед собой веселое лицо Ани Кириченко.

— А, мой миленький прибыл! — тоненько пропела она, раскинув руки, словно хотела обнять Павлика. Он невольно сделал шаг назад, и Аня улыбнулась. — А пугливенький ты, зайчик мой. Такой и в жены меня, бедную, побоится взять!

— Ладно тебе, — краснея до корней волос, пробормотал Павлик. — Вечно ты шутишь. Люди мало ли что подумают…

— И пусть думают. Пусть говорят, зря не скажут! — Аня звонко чмокнула не успевшего уклониться парня прямо в губы и расхохоталась.

Окончательно сконфуженный, Павлик отошел от двери. Ему казалось, что стоит бедовой Ане добавить еще что-нибудь, и его сердце выскочит из груди от стыда и восторга.

Раскрасневшийся и счастливый вошел он в каюту стармеха Леонида Петровича Вербицкого, который только что поднялся из машины и мыл под краном сухие, маленькие руки, щеточкой вычищая въевшуюся в кожу грязь.

— Садись, Павел, — пригласил он гостя. — Что веселый, будто сто тысяч выиграл?

— Да так… — пробормотал Павлик.

— Да, брат, в твои годы человеку легко радость дается. Не всегда он, правда, это ценит. А тут повозишься с железками три-четыре часика, и все ноет… — Стармех вытер руки и стал перебирать книги на полке, пристроенной над койкой. — То давление поднялось, то радикулит. К старости всякая зараза пристает. Садись, я тебя по комсомольским делам пригласил. — Стармех помолчал. — Чем разговор-то закончился в столовой?

— Все тем же, Леонид Петрович, — пожал плечами Павлик. — Мне его, что ли, агитировать? Он сам грамотный, не хочет — не надо.

— Ничего, терпение, терпение…

— Да Леонид Петрович! — воскликнул Павлик. — Чем я-то выше его или другого? Почему я должен воспитывать? А меня кто воспитывал?

— Наверное, кто-то был, да и сейчас, насколько я понимаю, ты не один. Одним словом, Паша, должность у тебя и трудная, и неоплачиваемая, зато нужная… Ну хорошо. У тебя ко мне что-то есть?

— Я хотел спросить… — Павлик замялся. — Если, конечно, нельзя, так вы мне сразу…

— Так, так, посмелее. — Стармех улыбнулся.

Павлик решительно сказал:

— Я в партию хотел, Леонид Петрович. Батя у меня коммунист, брат на фронте погиб, тоже был партийный, да и вообще… Только, может, мне рано?

— Ну вот, а ты еще говорил, кто тебя воспитывал. Батя, брат, работа… Партии такие люди, как ты, нужны, Павлик. Пиши заявление. Рекомендации есть?

— Одну дает старшина Говорин.

— Я тоже напишу, да и капитан, наверное, даст. А насчет Кравцова — учти, он на твоей совести…

Стук в дверь прервал стармеха. Вошел вахтенный матрос.

— Товарищ старший механик, вас срочно к капитану.

— Что случилось?

— Боцман вернулся из увольнения. Один, без Кравцова и Березина.

Прошло ровно двадцать минут после ухода Ильи и Васи. Боцман отодвинул недопитую кружку пива и решительно слез со стула.

— Мистер ботсвэйн, дринк, плиз… — пропела Доротти, поставив перед ним заказанную Ильей рюмку виски и еще два бокала пива, но Анатолий Степанович решительно отмахнулся: «Ноу, ноу!» — и вышел из бара. Он долго стоял у дверей под якорем, высматривая ребят в потоке чужих людей, потом кинулся в ближайшие магазины, обегал их снизу и доверху, затем вернулся в бар. И снова Доротти улыбнулась «большому русскому». Но он видел только часы, которые показывали, что пора было возвращаться на судно. Боцман засуетился.

Кое-как, знаками, он спросил у бармена, не было ли здесь в его отсутствие Ильи и Васи — такого низенького, прихрамывающего, и длинного, безусого, — и бармен, поняв его, ответил, что нет, не возвращались. Боцман снова оказался на улице, размышляя, что же предпринять.

Так и не найдя выхода, ругая себя последними словами, сел боцман Егоров на автобус, решив, что самое разумное сейчас как можно раньше вернуться на судно и доложить о ЧП капитану.

Не так уж хорошо знал Илья английский. Это выяснилось, когда он попытался узнать, как быстрее добраться до Ванкувера. Сначала они сели на автобус и доехали до какого-то завода. Пришлось вернуться в центр и повторить попытку.

Прошло, наверное, еще около часа, пока они оказались на окраине Портленда, у автострады, ведущей на Ванкувер. Дул холодный ветер, начинал моросить мелкий дождь, сырой асфальт отражал огни мчащихся автомашин. Вася ежился в намокшем пуловере, хмель у него начинал проходить, и самочувствие было, как у новичка во время шторма.

Вот они стоят оба далеко от своего судна, часы отсчитывают минуты. А по уставу военного времени опоздание свыше двадцати минут — уже преступление. «Батя сейчас на передовой, может, с товарищами отражает атаку фрицев и даже ранен, — бежали горькие мысли. — Мама делит пайку на себя, Гальку и бабушку; весной они едят суп из нечищеной картошки с крапивой (если она уже выросла под заборами). А мы, как господа, пили виски и пиво. И еще не пришли на судно…» Вася без обычного уважения посмотрел на худенькую фигурку товарища. С поднятым воротником пиджака, сутулый, тот метался, прихрамывая, по обочине автострады, то и дело вскидывал руки в надежде остановить машину, но автомобили мчались, не сбавляя скорости.

«Втянул меня в эту историю», — со злостью подумал Вася, но тут же ему стало стыдно. Илья казался таким беспомощным и маленьким в этом холодном мире мчащихся автомашин, дождя и ветра.

— Погоди, Илья, сейчас я их остановлю, — сказал Вася. Он вышел на автостраду и встал, подняв обе руки.

Свет приближающихся фар ослепил Васю, послышался визг тормозов, и прямо перед ним, чуть не развернувшись юзом на мокром асфальте, остановилась автомашина. Хлопнула дверца, американец сердито крикнул что-то, высунувшись из машины. Илья подбежал к нему и сказал почему-то по-русски:

— Будьте добры, мы опоздали на пароход…

— О, рашен! — совсем другим тоном заговорил американец, открывая заднюю дверцу. — Тэйк э сит, рашен![6]

— Слава богу, кажется, отмучались, — проворчал Илья, когда они с Васей втиснулись в тесный автомобильчик. — Теминел файв[7], — сказал он американцу.

— Теминел файв? О’кей!

Автомобиль помчался по уже знакомому им шоссе. В свете фар выбегали навстречу из темноты белые кроны яблонь, по стеклу и крыше били тугие струи дождя. Американец весело мурлыкал песенку. Раза два он отворачивался от руля и обращался к ним, но Илья молчал. Наверное, на душе у него было не лучше, чем у Васи.

Автомобиль свернул влево, потом вправо, колеса запрыгали по железнодорожному переезду, а впереди замелькали синие рейдовые огни — это у причалов стояли суда. На той стороне Колумбии, на верфях, вспыхивали огоньки электросварки. По мокрым доскам причала прохаживались матросы «Кост-Гард» — береговой обороны — в плащах, с автоматами.

«Зея» с набитыми трюмами осела так, что ботдек был на уровне причала. У трапа вместе с вахтенным матросом стоял Понуренко в блестящем плаще и фуражке в прозрачном непромокаемом чехле.

— Ждут нас, голубчики, — с наигранной веселостью сказал Илья, вылезая из машины. — Ну, придумывай, как изворачиваться.

— А как? — уныло пробормотал Вася. — Спасибо вам, товарищ… простите, сэр, — кивнул он американцу.

— То-ва-рис. О’кей! — Американец потряс в воздухе сжатыми руками. Фыркнул мотор, автомобиль развернулся на причале и умчался. От Колумбии тянуло гнилью.

— Проходите, не стесняйтесь! — пригласил их вахтенный помощник. — О, бедняжки мушкетеры, да вы совсем не в форме! — Он даже присвистнул, когда Вася поравнялся с ним, спускаясь по трапу.

— Боцман вернулся? — спросил Вася.

— Так точно! — Понуренко обратился к вахтенному. — Стрекачев, скажите боцману, что вернулись его антихристы. А вы ступайте в каюту. Завтра с утра будете держать ответ перед всем судном!

Был десятый час вечера, когда, прибравшись на камбузе, Аня пришла к себе в каюту, где жила с дневальной Наташей Русковой. На судно Наташа пришла в небольшом порту Аян, на побережье Охотского моря: «Зея» брала там икру и соленую кету. Попросилась Наташа работать матросом. Боцман оглядел девчонку с ног до головы — хрупкая, угловатая, совсем подросток — и махнул было рукой: куда такую!

— Иди-ка лучше к папке с мамкой, по хозяйству им помоги, — посоветовал он.

— Нет у меня папы, — всхлипнула Наташа. — Убили на фронте, с самого начала войны. А мама… замуж вышла.

Боцман в сердцах крякнул.

— Что с тобой делать, ума не приложу!

— Возьмите, дяденька, — жалобно попросила Наташа. — Я что хотите буду делать.

В конце концов боцман пошел с ней к капитану. Наташу приняли уборщицей, потом перевели в дневальные, обслуживать столовую команды.

Сейчас, когда Аня вошла в каюту, Наташа, забравшись на свою верхнюю койку, старалась со словарем перевести подписи под картинками в американском журнале.

— Продвигается учеба? — спросила Аня, сбрасывая туфли с натруженных за день ног.

— Ничего не получается. Слова подставляешь, а они без всякого смысла.

— Брось ты не свое дело. Этим в школе надо заниматься.

— А вот и выучусь! Если хочешь знать, сегодня мы с Биллом уже разговаривали. Он мне: «Ю прити гёл»[8], а я ему: «Ю вери кайнд мен»[9].

— Гляди-ка! — удивилась Аня. — Ну, догоняй, догоняй своего профессора, авось он тебя и приметит.

— Ох, счастливая ты, Анька! Любит тебя Павлик?

— А то нет! — Аня засмеялась. — Парней надо в руки брать. Возьмись-ка за своего интеллигентика — и никуда он не денется. Они же глупые, не понимают, где их счастье. Так и будут шарахаться, пока их не приберешь. Думаешь, стыдно? Ничего подобного. Если любишь, то и стыдного нет. Между прочим, опоздал твой Илья из увольнения, да и Василек с ним. Боцман один пришел. Достанется им теперь на орехи. Ты больше не читаешь? А то я устала… — Аня сладко зевнула, выключила свет и, забравшись под одеяло, почти тотчас уснула. А Наташа лежала в темноте с раскрытыми глазами и не могла уже думать ни о чем, кроме как об Илье. Где он теперь? Вдруг с ним что-нибудь случилось? Могли ведь попасть в любую неприятность и даже в драку. У американских моряков не заржавеет — напьются и пристают к каждому, лишь бы кулаки почесать. Наташа сама видела в Портленде, как трое подвыпивших матросов задели на улице индуса. Он пытался им что-то сказать, но уже через несколько секунд оказался на тротуаре…

«А Илья совсем не богатырь, и от Васи не много прока. Этот боцман — оставил их и прибежал жаловаться. Эх, если бы Илья знал, что на судне есть люди, которые относятся к нему совсем-совсем по-другому»… Наташа на мгновение представила себе, как она сказала бы Илье эти слова и прижала бы его голову к своей груди, и ей стало жарко. Дотянувшись до иллюминатора, она открутила барашки. В каюту потянуло сыростью, послышался плеск реки и монотонный шум дождя. Стало слышно, как по причалу мерно ходит часовой, а у трапа с кем-то разговаривает вахтенный матрос. Правда, слов не было слышно — каюта Наташи и Ани была метрах в двадцати от трапа.

«Тяжело ему одному, — снова стала думать Наташа. — И почему он ни с кем, кроме Васи, не подружится?» Она хорошо себе представляла, как это нелегко — быть одной, без любящих тебя людей. Когда погиб отец, мама привела в дом дядьку Егора с рыбокомбината. В доме стало холодно и неприютно, как в заброшенном сарае. И не с кем было слова сказать, поделиться горем. Только ночью Наташа плакала в подушку о счастливом довоенном времени, когда был отец и мама как будто любила его, и оба они любили Наташу. «Господи, хоть бы ничего с ними не случилось!» — думала Наташа об Илье с Васей, прижимаясь мокрым лицом к наволочке. Уже сквозь сон она услышала фырканье мотора и проснулась. Около трапа громко разговаривали. «Вернулись!» Стараясь не шуметь, Наташа спрыгнула с койки, быстро оделась и вышла из каюты. В коридоре мимо нее, сутулясь, прошел долговязый Вася, за ним, прихрамывая, тащился Илья.

— Илья! — тихо окликнула Наташа.

Он остановился, нетерпеливо спросил:

— Ну?

— Тебя ругали? Ты не бойся, ничего не будет…

— А ну их к аллаху!

— Мы тут все так беспокоились… Ты кушать не хочешь?

Илья взглянул на ручные часы.

— Одиннадцати еще нет. Слушай, если хочешь, приходи в каюту, все расскажу. И закусить что-нибудь придумай.

— Завтра рано вставать, — неуверенно сказала Наташа.

— Не бойся, время еще детское, — бросил он ей через плечо. — Впрочем, как хочешь.

— Ладно, я сейчас. — Наташа вернулась в каюту и взяла ключ от камбуза, висевший на переборке над изголовьем Ани.

Через четверть часа с подносиком, на котором стояли тарелки с нарезанной колбасой, селедкой и хлебом, она прошмыгнула по кормовой палубе и тихо постучалась в дверь их каюты.

— Проходи, — усталым голосом пригласил ее Илья. Он сидел возле маленького столика в расстегнутой рубашке навыпуск и дымил сигаретой.

Вася уже улегся на своей койке. Он приподнялся на локте и увидел поднос в руках Наташи.

— Ой, колбаска! Дай кусочка два, Наташа.

Девушка протянула ему тарелку, и Вася, схватив несколько ломтиков, сразу же отправил их в рот.

— Спускайся вниз, — сказал ему Илья. — У меня и выпить найдется.

— Не-е, не хочу… — Проглотив колбасу, Вася укрылся одеялом с головой, и блаженная усталость охватила все его тело. Спать, спать… Не хотелось думать ни о завтрашних неприятностях, ни о длинном прожитом дне. Перед глазами в плавном хороводе кружились цветущие яблони, приятное и хитрое лицо Белкина, огни реклам, отраженные в мокром асфальте, когтистый дракон раскрывал розовую пасть. Илья и Наташа о чем-то тихо говорили, но Вася уже не слышал их.

— Спит мой именинник, — сказал Илья, подавляя зевок. — Ну и напутешествовались мы сегодня, на весь рейс хватит. Как тут боцман — шумел?

— Да вроде нет… Капитан — тот в полицию звонил, наверное, вас там искал. А вы как огурчики: целехоньки. Как же все случилось, Илюша?

— А, не все ли равно, — устало сказал он. — Вот соберут экипаж, устроят нам кол-лек-тивную порку, тогда все узнаешь. А у тебя что глаза красные?

— Я боялась за вас, — призналась она тихо.

— Ах ты, добрая моя Золушка. — Он тронул ее руку. — Ничего, как видишь, не произошло. Чуточку нарушили так называемые «правила» — и только. Причем в свободное время, так?

— Ведь не разрешается по уставу…

— То-то и оно-то: туда — не смотри, сюда не наступи, то не тронь, этого не читай… Устав. Выпить не хочешь?

Он приподнял рубашку, открыв свой широкий, серебристый пояс. Одно из отделений имело трубочку с краником.

Илья подставил под трубочку стакан и повернул краник.

— Патентованный! — сказал Илья. — Специально для моряков. Твое здоровье! — Он одним духом опрокинул рюмку и руками взял с тарелки селедку. Пальцы и губы его заблестели от жира.

— Что, противно? — улыбнулся он Наташе. — А ты выпей — и все будет о’кей, как говорят наши союзники. Деловые они парни, скажу я тебе. Кстати, тебе не хочется спросить, где я взял такую уйму денег? — Не дождавшись ее ответа, он продолжал: — Видела у меня полевой бинокль? Брал его во Владивостоке за гроши — кому сейчас нужны бинокли? А здесь русская оптика ценится. Загнал я его в лавке у старьевщика и сегодня швырял долларами.

— Ты устал, Илья, ложись отдыхать, — тихо сказала Наташа.

— Эх, Натуська! — Он уронил на руки кудрявую голову. — Ты человек, Наташа. Настоящий человек. Как недостает мне иной раз простого человеческого слова! Я одинок, Наташа, понимаешь меня?

— Да, — тихо сказала она, несмело прикоснувшись к его волосам. — Не ты один такой. Мне тоже иной раз кажется, что никому я не нужна. Может, и другие такие же? Все молчат…

— И я неразговорчив, числюсь в молчунах, как ты знаешь. А с кем перемолвиться? С ним? — кивнул он на верхнюю койку, где посапывал Вася. — Что он может понять в моей душе?..

Подняв стакан, Илья продекламировал:

Знаешь, кто так умеет писать? Блок, был такой поэт.

— Представь себе — знаю! — проговорила Наташа. — Хотя больше люблю Есенина.

— Вот как? И можешь доказать?

— Сейчас, сейчас… — На секунду задумавшись, она продекламировала:

— Милый! — с чувством закончил за нее Илья.

Он замолчал, с улыбкой уставясь на Наташу.

Она тоже смотрела ему в глаза, но за стеклами очков не могла рассмотреть их выражения. Ей казалось, что тишина, установившаяся в каюте, не может закончиться просто так, и случится что-то большое и важное.

Но ничего не случилось. Качнувшись, Илья прислонился к переборке.

— Ты удивила меня, девочка… Но стихи вредны, когда идет война. Это может испортить нам характер. Лучше выпей. — Он снова нацедил стакан виски из своего пояса.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Постучав, в каюту вошел боцман. Наташа принялась складывать на свой поднос тарелки. Анатолий Степанович молча кивнул ей на дверь, она вышла.

— Выпей, ботсвэйн, — сказал Илья, назвав боцмана по-английски.

Приняв стакан, Егоров с минуту молча, с недоумением смотрел на него, потом подошел к раковине и выплеснул виски. Илья инстинктивно подался к переборке, когда боцман повернул к нему потемневшее, осунувшееся за этот день лицо.

— Философию разводишь, Кравцов?

— Почему бы нет, Анатолий Степанович? Как видите, все в порядке, мы на месте.

— А я всяко думал, но не это, нет… Что ж ты, друг, так сделал?

Илья пожал плечами.

— Анатолий Степанович, мы виноваты, но не делайте проблем из пустяков. Хорошо, я извиняюсь, что не пришел в пивную ровно через двадцать минут. Если хотите, повторю это и на собрании. Достаточно?

Боцман с интересом поглядел на Илью.

— Ишь ты, как гладко: извинился — и чист. Вроде как у попа на исповеди. Нагрешил, исповедался — и начинай по новой. — Боцман встал. — Ладно, Кравцов, не надо мне извинений.

Утром следующего дня их вызвал к себе капитан. Михаилу Кирилловичу Селиванову было под пятьдесят. Высокий, богатырского сложения человек с седой шевелюрой и мясистым, изрытым оспой лицом, он казался Васе суровым и таинственным, как капитан Немо. Михаил Кириллович редко выступал на собраниях, еще реже разговаривал с рядовыми моряками, хотя сам начал службу в парусном флоте палубным юнгой.

Даже замечания по работе не делал лично, предпочитая передавать их через своих помощников. Однажды Вася вытряхнул из ведра мусор с наветренного борта. Бумажки и щепки полетели по всей палубе. Как назло, в это время на палубу вынесло капитана. Вася даже голову втянул в плечи, ожидая грома и молнии, но Михаил Кириллович задержался возле него всего на секунду и, не сказав ни слова, проследовал дальше. Зато потом капитан вызвал старшего помощника и сказал ему, что, по всей видимости, боцман плохо приучает юнгу к порядку на работе. Чиф дал нагоняй Анатолию Степановичу, а уж тот, по своей боцманской должности, взялся потом за Васю.

И хотя Вася до сих пор не слышал от капитана ни одного сердитого слова в свой адрес, он испытывал перед ним сильнейшую робость. Теперь этот всесильный человек сидел за столиком в своей просторной каюте и слушал Илью, объяснявшего причину их прогула. Стармех и боцман были тут же.

— Так, — произнес капитан, когда Илья закончил. — Значит, Кравцов, по-вашему рассуждая, ничего особенного не произошло. Выпили мальчики по чарке, повеселились, немного запоздали, но, в общем, оба на судне и незачем поднимать шум. Так я вас понял?

— Почему? — Илья пожал плечами. — Вообще-то я признаю: мы нарушили, так сказать, дисциплину… Но, товарищ капитан, если рассуждать не по уставу и параграфу, а по совести, то ведь действительно ничего не случилось. Правда, мы заставили немного поволноваться нашего руководителя. — Илья кивнул боцману: — Я перед вами еще раз извиняюсь, Анатолий Степанович, но что еще можно нам, так сказать, инкриминировать?

— Ишь ты как славно: «инкри-ми-нировать»! — Капитан прошелся по каюте. — А у вас, Леонид Петрович, нет вопросов?

Стармех наклонил голову.

— Война еще не закончена. Сегодня каждый из нас — на фронте он или в тылу — прежде всего солдат Родины! А ты вел себя, как подгулявший купчик. И ты, Березин, тоже. — Обратился стармех к Васе. — Стыдно! Стыдно или нет? — переспросил он, уставившись на Васю.

Вася с трудом разжал челюсти:

— Да.

Все остальное он воспринимал как в тумане. Он почти не слышал, что говорили ему, что отвечал он сам, лицо его и все тело горело, как в лихорадке, холодный пот струился под рубашкой. Никогда, никогда еще в жизни ему не было так тяжело и совестно. Пусть бы лучше били, но только не это.

Заметив его состояние, капитан и стармех переглянулись.

— Наверное, все ясно, — сказал капитан. — Юнге придется на первый раз вынести выговор, а вам, Кравцов, как старшему, да плюс за пьянство в каюте — пять суток карцера. Время военное. Можете идти. Боцман, останьтесь.

Когда Илья и Вася вышли, капитан сказал:

— Мальчишка-то как будто неплохой, а, боцман?

— Молодой еще, — сказал боцман. — Так бы он не дал себя свернуть с дороги. Душа в нем рабочая.

— «Рабочая… рабочая»! — проворчал капитан. — Воспитывать их надо, а мы говорить научились слишком много. И они у нас перенимают. Вот что, боцман, завтра, с выходом в рейс, поместите Кравцова в карцер, освободите для этого какую-нибудь кладовую. Пусть там подумает на досуге. А придем во Владивосток — надо перевести его в каботаж. Пусть ума наберется, при его образовании это не повредит. Вам за всю эту историю я объявляю выговор. Ясно?

— Есть! — повернувшись по-военному, боцман вышел из каюты.

На следующий день перед обедом «Зея» уходила из Ванкувера. Было пасмурно и тихо, на причале, провожая пароход, стояли докеры, и толстяк Билл махал над головой полотняной кепкой:

— Кам бэк[10], Васиа!

— До свиданья, Билл! — крикнул Вася в ответ. Ему было очень весело, хотелось пробежаться по палубе, заставленной упакованными «студебеккерами», подняться на руках по вантине или, на худой конец, шлепнуть обрезком манилы по широкой спине Сереги Петькина, который в эту минуту обтягивал талрепами стальные тросы, крепящие груз к палубе, успевая на ходу корчить рожи выглянувшей в иллюминатор камбуза Ане Кириченко.

Этот Серега с его кривыми ногами и широким толстогубым лицом был неповоротлив, как тюлень, и валять с ним дурака было одно удовольствие. Вася принялся распускать конец на пряди. Боцман велел ему приготовить материал для плетения груши. Вася работал, искоса поглядывая на удаляющийся причал, а сам уже думал о том, как придет во Владивосток и получит деньги за весь рейс сразу и вышлет маме перевод и письмо о своем путешествии, а может быть, удастся отпроситься на неделю в отпуск, и тогда он привезет свои подарки и все узнает про батю.

На мостике руководил лоцман, слонового сложения человек, в черном, надвинутом на лоб берете с кокардой. Окинув взглядом реку, лоцман вошел в рулевую рубку и скомандовал:

— Слоу спид э хед[11].

Вахтенный штурман привычно двинул начищенный рычаг машинного телеграфа вперед-назад и поставил его на надпись «Малый вперед». За кормой желто вспенилась вода. Подрагивая от вибрации, «Зея» развернулась и побежала по течению Колумбии мимо бесконечных причалов, доков, верфей. Слева и справа потянулись гористые, покрытые густым хвойным лесом берега. Вдоль реки по шоссе в обе стороны мчались изящные лакированные машины. На склонах прилепились загородные коттеджи — словно игрушечные, с красными крышами, голубыми оградками и гаражами.

Стоявший на крыле рядом с лоцманом капитан кивнул на берег, обращаясь к штурману:

— Нравится?

Тот пожал плечами:

— Еще бы! Порохом здесь сто лет не пахло. Можно раскрашивать.

— Да-а… А у нас что десятилетие, то война… Что верно, то верно, и все-таки здесь деловой народ живет, скажу я вам.

«Зея» разошлась с большим английским транспортом, поднимавшимся вверх по реке. Слева и справа потянулись лесистые горы штата Орегон. Когда-то на берегах Колумбии, глубокой и светлой реки, жили ее хозяева — многочисленные и сильные племена индейцев. Бронзово-желтые охотники бороздили ее воды на своих быстрых каноэ, добывали рыбу, в лесах били зверя. Так было веками, пока не пришли белые люди… Теперь об индейцах напоминают только раскрашенные тотемы, оставшиеся кое-где на полях, среди скал да в музеях.

От Ванкувера до устья Колумбии шли почти три вахты. Ночью «Зея» стала на рейде небольшого порта Астории, бывшей колонии финских переселенцев, и, высадив первого лоцмана, взяли на борт второго, морского. Этого американца высадили на катер, когда прошли бар. «Зея» легла на курс, развернувшись бортом к ветру. Сразу же в скулу парохода ударила тугая волна, на кормовой палубе в темноте что-то упало, покатилось, застучало. В кают-компании с треском разбился оставленный буфетчицей незакрепленным графин; соленые брызги ворвались в неплотно прикрытый иллюминатор — океан проводил проверку готовности судна к далекому плаванию.

Илья проснулся с головной болью и тяжестью во всем теле. Пароход валяло с борта на борт, за переборкой пулеметными очередями грохотал штуртрос, должно быть, рулевой с трудом удерживал судно на курсе. Васина койка была аккуратно заправлена. «Черт с вами, работайте», — подумал Илья и протянул руку к тумбочке за сигаретами. Сладкий дым немного ослабил тупую боль в затылке.

На гвоздике покачивались его часы. Было половина двенадцатого — скоро обед. Интересно, осталось там что-нибудь в поясе? Он сел на койке, опустив на палубу худые волосатые ноги, и дотянулся до рундука. Пояс был на месте. В большом его кармане приятно булькало. Вставив в рот трубочку, Илья открыл краник. Виски горячей струйкой полились на сухой язык. Он зашвырнул пояс в рундук и снова растянулся на койке. «Подумаешь, карцером испугали! Ну, отсидел, и что? — возразил он про себя невидимому собеседнику. — За границу не пустите? Ну и аллах с вами. После войны закончу университет, будет у меня и заграница, и все, что захочу. И кое-кто из вас будет ко мне за двести метров по-пластунски подползать!» Илья усмехнулся, представив, как один за другим ползут к нему капитан, стармех, боцман… Впрочем, боцмана не надо. Ползут, чтобы вскочить перед ним, вытянуться и отрапортовать… О чем? Да не все ли равно?

Как ни приятны были эти мысли, но к ним незаметно подмешивалась странная горечь. Нехорошо, что с боцманом так получилось. Все же он порядочный мужик, этого не отнимешь.

Наедине с самим собой Илья был вполне откровенным и даже разговорчивым парнем, совсем не таким, каким знали его на пароходе. Он не любил слишком распространяться, потому что давно уже открыл для себя ту истину, что чем меньше будут люди знать о твоих мыслях и планах, тем легче их осуществить. «Язык дан не для того, чтобы высказывать намерения, а чтобы скрывать их», — прочел он в какой-то книге о тайной дипломатии и сразу же решил накрепко запомнить эту зловещую фразу. Скрытым и недоверчивым стал он еще в восьмом классе, когда заметил однажды, как здорово проигрывает по сравнению с другими мальчишками. Здоровые, краснощекие ребята интересовали девчонок куда больше, чем он со своими стихами и отличными оценками в табеле. Возможно, он преувеличивал, и большинство товарищей не замечали его недостатков, но зато сам он их ощущал слишком больно. Он стал избегать общества ровесников, старался уходить от споров даже тогда, когда легко мог доказать свое превосходство. Он научился владеть собой и был неуязвим для каждого, кто попытался бы выведать его мысли. До вчерашнего дня он как-то и не замечал, что его замкнутость порождает одиночество. Ему вполне хватало немого обожания Васи, добродушного ворчания боцмана, преданных глаз Наташи. И вот что-то изменилось. Как ни старался он уверить себя, что ничего особенного не произошло, на душе было не легче. Все из-за того, что расслабился, ругал он себя. «Черт меня дернул пить вчера с Васьком, объясняться Наташке, спорить с боцманом… Да, скверное дело, хэнсом», — невесело заключил он.

Без стука открылась дверь. И на пороге появился боцман. Илья приподнялся было на локте, но тут же снова улегся, независимо закинув руки за голову.

— Как дела? — произнес боцман отвратительно бодрым, деловым голосом. — Давай-ка, брат, выходи на палубу. После обеда пойдете с Васькой на ботдек, надо сменить снабжение в шлюпках.

— А если я болен? — Илья бросил в рот сигарету, но судно качнуло, и он промахнулся. Сигарета упала на палубу.

Боцман поднял ее и, вставив в мундштук, невозмутимо закурил.

— Работа вылечит, собирайся.

Темно-зеленая полоска американского берега посерела, потом стала голубой и, наконец, исчезла, слилась с дымкой на горизонте. Оставляя на серых холмах волн узорный шлейф пены, «Зея» шла курсом на северо-восток, к Алеутским островам. Было около одиннадцати утра.

С кормы на мостик бежал, загребая кривыми ногами, вахтенный матрос Серега Петькин. У дверей в машинное отделение он остановился и зычно крикнул вниз:

— Эй, духи черномазые, за час прошли десять миль! — и застучал сапогами по трапу на мостик.

— Держи рогаля пузатого! — крикнул ему вдогонку из коридора парень в брезентовых брюках, тельняшке и традиционном кочегарском «галстуке» — фитильной сетке, повязанной на шее. Он спустился по железному трапу в кочегарку. У топок двух котлов работали обнаженные по пояс кочегары. Отблески пламени играли на потных телах.

— Герою московской битвы — привет! — Парень хлопнул по плечу одного из кочегаров, тот обернулся, показав стальные зубы.

— Вадиму Белощацкому — наше с кисточкой. Как поживает Одесса-мама?

— Одесса жива, мальчики, — сказал Вадим. — А вот у тебя, Гаврила, хоть ты и Гвоздев, да еще и фронтовик, топочка крабами заросла. Для меня оставил? А ну, керя, дай сюда «понедельничек». — Вадим взял у второго кочегара длиннейший, тяжелый лом, по справедливости окрещенный таким прозвищем, и поволок его к топке. Конец лома загрохотал по рифленым железным плитам кочегарки. Вадим с заметным усилием поднял лом и двинул его в длинную, как туннель, раскаленную топку, подламывая «краб» — спекшийся шлак, который уже не дает жара, а только мешает горению.

— Ладно, чего там, сам почищу, дай, — сказал Гвоздев.

— Раньше надо было, сынок, а теперь отдохни, поучись, — весело наставлял его Вадим, орудуя «понедельником».

Гвоздев сконфуженно топтался рядом.

Гаврила Гвоздев пришел на «Зею» во Владивостоке, перед самым отходом в рейс. Парень только-только выписался из сибирского госпиталя, на гимнастерке его было несколько красных и желтых нашивок за ранения. В отделе кадров оформили солдата кочегаром первого класса, хотя никакого понятия ни о пароходах, ни о кочегарском ремесле он не имел. Стармех ахнул, когда после первой же вахты ему доложили, что Гвоздев не дотянул до конца и потерял сознание.

— Куда же ты поступал, солдат? — с отчаянием в голосе спросил Леонид Петрович, придя в кочегарский кубрик, где на койке с мокрым полотенцем на голове лежал бледный Гвоздев. — Хотелось плавать — пошел бы матросом, учеником в машину, в конце концов, а ты — кочегаром! Да ты знаешь, что такое кочегар на пароходе? Он выше механика, капитана — он специалист, богатырь, без которого и машина с места не тронется. Кочегар — это лицо, это сам бог! А ты полез сюда со своими тяжелыми ранениями да еще сказал в кадрах, что понимаешь дело.

— Товарищ стармех, это у меня с непривычки… Я все равно вытяну, кому-то же надо работать… Я плавать хочу. В кочегарке, и нигде больше… я здоровый, вот увидите…

Махнув рукой, Леонид Петрович ушел к себе. Судно в рейсе, обратно не завернешь. Надо думать, как обойтись целый рейс без кочегара.

Придумать он, однако, ничего не успел, потому что через несколько часов пришел старший кочегар Вадим Белощацкий и сказал, что все в порядке, Гаврила снова на вахте.

— Мы там ему немного помогаем, а так он паренек тянучий, справится. Герой, одним словом.

— Ну, смотрите мне! — Больше стармеху сказать нечего: сам к котлам не встанешь, а замену на палубе не найдешь.

Впоследствии Леонид Петрович не раз спускался в кочегарку и наблюдал, как работает «тянучий паренек». Вначале Вадим и другие кочегары по очереди стояли вахту с Гвоздевым, а потом он и вправду стал управляться сам. Где не хватало опыта и сил, брал фронтовик невероятным упорством. При всем том парнем он оказался что надо — общительным и веселым, а такие в кочегарке ценятся.

Вадим выгреб раскаленный шлак гребком на плиты, полил его морской водой из шланга. Удушливые облака пара и пыли заволокли кочегарку. Загудел включенный вентилятор — «ветрогон», нагнетая свежий воздух с палубы. За каждую вахту один кочегар несколько раз перебросает вручную не одну тонну угля — и все это в тесноте и жаре при непрерывной качке. За вахту парни выпивают почти по ведру воды. Что и говорить, не зря прозвали «богом» кочегара!

На ботдеке у спасательных шлюпок работали Илья и Вася. Надо было проверить и сменить в каждой шлюпке неприкосновенный запас продуктов, заполнить анкерки свежей пресной водой, принести из подшкиперской одеяла и другие принадлежности, которые укладываются в шлюпках на аварийный случай. Такими же запасами снабжались и спасательные плоты, закрепленные на вантах мачт.

Вася работал на шлюпке левого борта. Он расшнуровал и снял с нее жесткий брезент, выложил на палубу весла и один за другим вытащил ящики с продуктами, мешки, чехлы и анкерок. Илья лишь снял брезент со шлюпки своего борта и закурил.

— Ты что сидишь? Сейчас дракон явится, понесет по кочкам, — предупредил Вася.

— Тяжело, Васек, никак после Портленда не отойду. — Илья с отвращением сплюнул на палубу. — Ты уж извини, отец.

— Да ладно, как-нибудь управимся. — Васе стало стыдно своего тона.

Илья и в самом деле выглядел неважно. Желтизна под глазами, впалые щеки, на белом лбу росинки пота.

Закончив ревизию одной шлюпки, он взялся за вторую. Илья курил сигарету за сигаретой, притулившись в теплом закутке у дымовой трубы.

Боцман пришел часа через два: он сразу понял, в чем дело.

— Бастуешь, ковбой? — спросил он. Видно было, что на этот раз он по-настоящему осерчал.

— Отведите меня в карцер, ботсвэйн, — вяло сказал Илья. — Мне не хочется доставлять начальству удовольствие.

— Ты обязан выполнять свою работу!

— Плохо знаете устав службы на судах морского флота, боцман. Арестованного не водят на работы. Он сидит и страдает. Ведите меня, я хочу пострадать.

Илью закрыли в пустовавшей каюте под полуютом. Вечером Наташа принесла туда ужин. В коридоре у дверей она встретилась с боцманом и Павликом Драгулой.

— Неси скорее, Наташка, а то похудеет, — засмеялся Павлик. — Что там у тебя?

— Борщ, макароны по-флотски.

— Курорт! В каюте — раковина, односпальная койка! А ты удивляешься, Степаныч, что его на работу не тянет.

— Думаешь, там сладко одному, да еще взаперти? Не хотел бы я на его место.

— Он под замком? — ахнула Наташа. — Бежать-то некуда, зачем?

— Ничего, пусть хоть что-то прочувствует, — сказал Павлик. — Возьми вот ключи, потом вернешь. Пусть поразмыслит над жизнью.

Илья сидел у столика, уронив голову на руки. Он был в черном, обтягивающем свитере, отчего шея и руки у него казались особенно белыми. «Какие у него длинные пальцы!» — подумала Наташа. Она с минуту постояла у двери, потом шагнула в каюту. Илья безучастно наблюдал, как Наташа расставляет посуду. Она привела в порядок постель и полку с книгами. Он медленно ел, не теряя девушку из виду.

— Зачем ты пошла на пароход, Наташа? — спросил он наконец.

Она вздрогнула, хотя ждала начала разговора.

— Как — зачем?

— У тебя умные глаза. Такие глаза ни к чему женщинам, плавающим на пароходах.

— Вот как? — сказала она в замешательстве. — Выходит, все мы тут дурочки?

— Будто не знаешь! — Он усмехнулся. — Но не обижайся на меня, сегодня я зол. Все-таки не очень приятно сидеть под замком. Так почему же ты пошла плавать? Там, в Аяне, очень тоскливо?

— Не в этом дело, Илья… — Наташа опустила глаза и сказала тихо: — Я морячкой хочу стать… Ты только не смейся, я правда хочу. Есть же Щетинина, наверное, и другие есть.

— Романтика! — Илья отодвинул пустую тарелку. — Все это хорошо, Наташа, только в капитаны тебе не пробиться. Характер не тот. Таким, как ты и я, трудно. Тут надо зубы иметь, иначе всю жизнь проходишь с тряпкой…

— Слушай, Илья, а ты не любишь море, правда?

— Опять романтика! — Он засмеялся. — Ну, я скажу, что люблю. Ты скажешь «не люблю». Разве от этого вода перестанет быть водой, а ветер — ветром? Как можно любить или не любить воду?! Даже если ее так много? Все это придумано. Одни верят сказочкам, становятся капитанами и всю жизнь проводят взаперти на этой железной коробке. А потом они делают вид, что поступили так из-за «любви к морю». И сманивают других, вроде нас с тобой.

— Не хочу с тобой спорить, — сказала она. — Все равно я люблю эту «воду», как ты ее называешь. И другие любят. А ты не любишь. Тогда скажи, зачем стал плавать? Ты же учился в университете, правда?

— Нет, неправда, — сказал Илья. Лицо его поскучнело. — Я учился не в университете, а в техникуме, на кораблестроительном факультете. Есть такой техникум в славном городе Владивостоке.

— Закончил бы — и стал специалистом.

— Легко сказать «закончил»! Ты что, не знаешь, как там сейчас? Четыреста граммов хлеба в день и баланда. У нас парни дождутся из дому пару сотен рублей — пойдут на толчок, к барыгам. Возьмет будущий специалист булку — и до общежития не донесет, съест до последней молекулы… А есть такие, которым и из дома никто не помогает…

— Тебе мама присылала?

— Еще бы! Давай не будем вспоминать об этом.

Он замолчал, хотя мог бы многое рассказать. В студенческой столовой кормили так называемыми галушками. Применив определенную хитрость, можно было взять шесть-семь порций и слить воду, после чего оставалось полтарелки пресных темно-серых комочков теста, составляющих питательную субстанцию. Хлеба на карточке было два талона на каждый день — один на сто, другой на триста граммов. Студенты забирали норму на день-два вперед, потом переходили на «подножный корм»… Илья научился делать себе «ДП» — дополнительный паек. Цифру «100» на талоне он переделывал на «400». Для этого было два способа — дорисовать ее тушью или «печатать». У него для этой цели была таблица логарифмов Брадиса. Илья слюнявил большой палец, прижимал его к цифре «4» в таблице, затем следовал рывок — цифра с тончайшим слоем бумаги оставалась на пальце. Теперь начиналась самая сложная часть работы — пересадка цифры на талон. Илья здорово наловчился в своем деле, но однажды буфетчица заподозрила неладное и своим острым лакированным ногтем сковырнула четверку…

Очередную сессию он провалил, после чего декан факультета предложил ему в месячный срок пересдать «хвосты» или отчисляться из техникума.

Илья выбрал то, что было доступнее, тем более что он уже понял, что не в технике его будущее. С легким сердцем направился он в отдел кадров пароходства…

Да, уж он-то знал, почему пошел на море… Но не рассказывать же об этом Наташе!

— Хорошая ты девушка, — сказал он, взяв ее за руку. — Знаешь что, давай не будем трогать эту тему.

Покраснев, Наташа тихонько освободила руку и начала собирать посуду.

В столовой команды шумно. Только что ушел старший механик: он проводил политинформацию. Павлик Драгула свертывает карту Европы, где линия фронта, ежедневно отмечаемая красным карандашом, неумолимо движется на Запад. Все в столовой возбуждены: разговоры вертятся вокруг одной темы — уже завиднелся конец войне. И еще: скоро Владивосток. Там сейчас сыро, неприветливо, дома окрашены в серый военный цвет, и ночью затемнение, а днем очереди у продуктовых магазинов. Там люди бледны и плохо одеты. И все равно хочется поскорее домой.

Наташа принесла с камбуза два чайника с кофе.

— Наливай, Вадим, — попросил боцман, протягивая кочегару кружку.

— Слушай, боцман, вы так и будете держать нашего профессора в карцере?

— Дисциплина есть дисциплина, — подал голос Серега Петькин. — Заслужил — полезай в клетку.

— Ты эти шутки брось, — одернул парня боцман. — Карцер не клетка, а мера взыскания.

— Моряки, а рассказать вам, как бич в клетку попал? Не простой бич, а одессит, Степа Сероштан.

— Солнце встало выше ели, а бичи еще не ели? — подбодрил Вадима Серега. — Ну-ну, давай!

— Господи, да ведь уже рассказывали, как не надоело! — воскликнула Наташа. — Павлик, ну когда же этому придет конец? — Она присела против Драгулы, который пил кофе.

— Ты о чем? — спросил он.

— Да все о нем же, о нем. Вот вы все счастливые, травите анекдоты и думаете только о себе. А у человека — несчастье, неужели это никого не беспокоит?

— У кого «несчастье»? У твоего Илюши? — хмыкнул Серега. — Как бы не так! Он рад-радешенек, отсыпается там, да еще, как я слышал, виски посасывает. Как говорится, у всякого Гришки свои делишки.

— Знаешь, кто ты? — задыхаясь от возмущения, сказала Наташа. — Ты — чайник! — Она выбежала из столовой, хлопнув дверью.

На палубе она зябко поежилась. Туман рассеялся, на горизонте догорал закат, полная луна уже покачивалась между вантами мачты, словно фонарь, показывающий путь судну. С горки на горку, дымя тонкой трубой, шла «Зея» все дальше на север.

«Конечно, Илюша не прав, — думала Наташа. — Но неужели за такой пустяк надо обязательно наказывать, травить человека? У него хорошая чуткая душа… Неужели он не понял бы простого выговора? Какая жестокая жизнь!»

— Погодите, вы еще увидите, что он лучше многих из вас! — прошептала она.

Какой-то незнакомый, ноющий звук донесся вдруг издалека до слуха Наташи. Она прислушалась: было похоже, что где-то летит самолет. Откуда здесь, в океане, самолет? Но звук становился все громче, и через минуту у нее не оставалось сомнений: с севера навстречу «Зее» летел самолет. Скоро он пронесся совсем близко, может быть, над самыми мачтами судна, и стал удаляться. Однако пока Наташа спустилась по трапу со средней надстройки, ноющий звук стал снова приближаться. И тут к шуму мотора прибавился нарастающий визг падающей бомбы. Самолет пронесся над мачтами, а слева по борту взметнулся фонтан брызг и раздался грохот взрыва. И тотчас же по всем помещениям «Зеи» зазвенели пронзительные звонки боевой тревоги.

Сигнал тревоги застал Васю Березина в постели. Он лег спать в одежде: по распоряжению капитана с выходом в море по судну была объявлена «готовность номер один». Соскочив с койки, Вася быстро надел сапоги, стальную каску и спасательный пояс. Схватив стоявшую у него в рундуке винтовку «маузер», Вася выскочил в коридор и затопал к своему боевому посту.

Во время рейса из Владивостока в Америку учебные боевые тревоги объявлялись не один раз, Вася привык к ним и сейчас действовал без всякого беспокойства и спешки, а поэтому все у него получалось ладно и быстро, как надо при тревоге.

По коридорам и палубам «Зеи», на ходу надевая спасательные пояса, моряки в касках, с винтовками разбегались по своим боевым постам.

Когда Вася заскочил в бронированное гнездо своего «эрликона», Павлик уже успел раскрыть железный ящик и вытаскивал тяжелую «улитку» с шестьюдесятью снарядами.

— Помоги, быстрее! — сдавленно прикрикнул он на Васю. Сухо щелкнув, магазин встал на место. Павлик передернул затвор пушки и, развернув ее по ходу судна, крикнул: — Боевой пост номер три готов!

— Боевой пост номер один готов! — раздался с кормы голос старшины Говорина.

Почти одновременно отрапортовали командиры остальных «эрликонов».

— Положи винтовку на палубу, чтобы не мешала! — все тем же сдавленным и хрипловатым голосом скомандовал Павлик.

Этот голос и решительные жесты Павлика подействовали на Васю сильнее, чем грохот взрыва и сигнал тревоги. «Неужели по правде?» — с каким-то непонятным восторгом подумал он. Нет, он ничего не боялся, он давно мечтал побывать в настоящем бою. Эх, если бы удалось выпустить по врагу пару очередей из «эрликона»! Васе разрешили однажды стать к пушке и дать очередь по запущенному с кормы змею. Тогда он здорово хотел попасть, но змей нырял на ветру, и он промахнулся. А по самолету бы не промазал, нет! И тут он услышал приближающееся гудение мотора. Самолет!

— Осветить государственные флаги! — скомандовал капитан.

Тотчас яркий луч прожектора выхватил из сумерек носовую и кормовую палубы и трюмные брезенты с нарисованными во всю ширину государственными флагами Советского Союза. Теперь летчик не мог ошибиться. Невидимый самолет приближался, рев мотора нарастал с каждым мгновением.

— Товарищ капитан, он пикирует! — крикнул Вася в сторону мостика.

Но капитан и вахтенные уже поняли это.

— Выключить прожектор, лево на борт!

Сверху на судно полились густые струи трассирующих пуль.

— Огонь, огонь! — крикнул капитан.

Все пять «эрликонов» и два «браунинга» застрочили в темноту по невидимому врагу. Трассирующие снаряды и пули разноцветными пунктирами помчались вдогонку самолету, сходясь и исчезая в ночи.

Павлик Драгула, выпустив все 60 снарядов из «улитки», оторвал свои плечи от дугообразных упоров пушки и прислонился к бортику гнезда. Правой рукой он поддерживал повисшую левую.

— Ушибся? — спросил его Вася. — Можно, я буду стрелять?

— Ранили меня… Смени магазин, Вася.

— Товарищ капитан, Драгулу ранило! — крикнул Вася.

— Драгулу ранило! Драгулу!.. — Этот крик повторился на палубе и в коридорах, и, прежде чем вахтенный матрос, посланный капитаном, добежал до кают-компании, где дежурили санитарка Аня Кириченко и судовой медик Роман Ошиток, они уже кинулись наверх.

Пуля пробила руку Павлика выше локтя. Аня и фельдшер наложили ему жгут и повели вниз. Вася перезарядил пушку, встал на место первого номера.

Но самолет больше не возвращался. Через четверть часа дали отбой тревоге, капитан пригласил командный состав на совещание к себе в каюту.

Механики и штурманы молчали, находясь под впечатлением только что случившегося.

— Как там Драгула? — спросил наконец капитан.

— Неважно, — сказал фельдшер. — Надо бы скорее в госпиталь — кость задета.

— В Акутане сдадим… — Капитан обратился к старшему механику: — Как думаете, Леонид Петрович, кто нас атаковал?

— Немцев здесь нет, — буркнул Вербицкий. — С Японией мы не воюем. Гадать, одним словом, трудно…

— Какой-нибудь японец возвращался на авианосец после бомбежки Алеутов и решил нас пугнуть… — предположил Понуренко.

— Ну что ж, гадать действительно трудно, — сказал капитан. — Будем, друзья, смотреть в лицо фактам. Вполне возможно, что нападение повторится. Сейчас всем, не дожидаясь утра, проверить готовность своих объектов, предупредить людей, чтобы не теряли бдительности. Выполняйте.

— Павлик, ты спишь?

— Нет… То есть да, засыпаю, иди отдыхай.

Он улыбнулся Ане одними глазами.

— Больно тебе, миленький? — Аня осторожно притронулась кончиками пальцев к толстой от шин и бинтов руке Павлика. Он покачал головой:

— Н-нет… Не очень. Как зуб, знаешь? А ты иди, слышь? Тебе рано вставать. Я-то теперь наваляюсь… Обидно, леший его побери, — сказал он через минуту. — Днем он от нас не ушел бы!..

— Или мы от него. — Аня поправила Павлику подушку и, быстро наклонившись, поцеловала его в сухие губы. — Лежи, герой, поправляйся, сейчас фельдшер придет.

— Что, уже время перевязки?

— Время не время, а он сказал, что ночевать будет в лазарете. Пойду. — Аня чмокнула Павлика в щеку и отвернулась. — Не скучай, миленький. Поправишься — в загс пойдем. — Она засмеялась. — Не раздумаешь?

— Эх, Анюта, как я тебя люблю! — сказал он тихо.

— Слава тебе господи, наконец-то осмелился! — скрывая смущение, Аня наклонилась и прикоснулась губами к горячему лбу Павлика. — Пора, мой миленький!

Аня вышла, и он закрыл глаза, прислушиваясь к толчкам боли, расходящейся от руки по всему телу. Корму парохода подбрасывало, корпус дрожал от вибрации винта, и боль в руке тоже дрожала, то нарастая, то чуть слабея, и это мерное чередование делало ее невыносимой.

«Вот не повезло! — думал он с тоской и злостью. — Ранен — и где? Не на фронте, не в сражении, а в самом далеком тылу. И врага не было видно, некому было всыпать сдачи!» С каким наслаждением он разрядил бы весь магазин «эрликона» в пузо этого бандита, черной тенью промелькнувшего над мачтами парохода! Но что зря махать кулаками, если драка закончилась, враг ушел невредимым, а ты сбит с ног и корчишься от боли?.. «Стоп, а что ты расхныкался? — сказал он себе. — Можно подумать, только ты один на земле получил ранение. Вовку чуть не в первом бою убили, — вспомнил он о брате. — А ты забыл, как искромсаны плечи, грудь Гаврилы Гвоздева? Наверное, было побольней. А батя?» Павлик вспомнил, как отец, придя с работы, подолгу растирал изуродованные осколками японской гранаты ноги, а однажды прямо с поля его увезли в больницу — открылась рана, неважно залеченная в партизанском госпитале. Отец никогда не жаловался, только, бывало, во сне постанывал и скрипел зубами, особенно перед непогодой. Павлик как-то привык к этому, ему и в голову не приходило, что батя может страдать от ран, полученных в незапамятные времена освобождения Приморья. Ведь прошло целых двадцать лет!

Вошел фельдшер Ошиток, неся перед собой подушки, одеяло и простыни.

— Здравия желаю, молодой человек! — весело поздоровался он и с женским проворством принялся застилать свободную койку. — От сего дня будем болеть вместе, не возражаете? Между прочим, удивительные дела творятся на нашем пароходе. Сейчас прохожу мимо незанятой каюты, там, на корме, и вдруг слышу престранные звуки… М-мда. — Фельдшер с размаху сел на койку и закачался на пружинах. У него было узкое, покрытое рябинками лицо, внушительной величины нос с высокой переносицей, над которой встречались щетинистые белесые брови, из глубоких глазниц на мир с постоянным изумлением глядели маленькие голубые глазки. Такие некрасивые и в то же время симпатичные лица бывают у комиков. — М-мда, кто бы это, думаю, там? Толкнулся в дверь — заперта. Каюсь, наклонился к скважине, а там плачет мужчина. Знаете кто?

— Илья Кравцов, наверное? — сказал Павлик.

— А откуда вам это известно? — спросил Ошиток, с изумлением уставясь на краснофлотца.

— Отчего же не знать. У меня и ключ от его карцера. — Павлик кивнул на сложенную форму. — Он опоздал из увольнения, получил взыскание.

— Странно, что я не в курсе, — пробормотал фельдшер.

Павлик не сдержал улыбки. Ошиток, несомненно, обладал совершенно исключительной способностью узнавать последним обо всех событиях, происходивших вокруг него на судне, словно жил он в особом мире, отделенном от остальных непроницаемой перегородкой. Может быть, причиной была застенчивость этого пятидесятилетнего холостяка, единственного человека команды, не занятого вахтами и регулярными работами. Он тайно страдал от вынужденного безделья, но сейчас, когда на пароходе появился раненый, вдруг ожил и весь наполнился значимостью своей профессии.

— Странно, — пробормотал он себе под нос, все еще покачиваясь на пружинах. — Плач мужчины — это уже психологический срыв. Синдром неврастении, если хотите. Что же такого он сделал? Опоздал из увольнения, и все?

— Дисциплина есть дисциплина.

— Я понимаю, конечно… Но проступок отягчается последствиями, а уж коли на этот раз обошлось, то к чему такие репрессии?

— А если бы он дезертировал? — напряженным голосом сказал Павлик.

— Ну, зачем, зачем такие крайности!

— Не правда, что ли? Спросите у Гаврилы Гвоздева. Он рассказывал: командир крикнет «В атаку!», а у такого «плаксы» заболел живот. Вы еще его узнаете! — Павлик резко шевельнул плечом и застонал.

Фельдшер вскочил с койки.

— Все, все… Успокойтесь, молодой человек! Вот так, так… Эх, дети, дети, как у вас все резко!

Петр Васильевич Понуренко никак не мог заснуть. Он так удобно расклинился в койке — коленями в бортик, спиной в переборку, что никакая качка не сдвинет. В прошлую ночь он видел такой сон! Белые, голубые алданские сопки, и он, Петька, несется на лыжах туда, где чернеет драга. Около драги поселок и деревянный барак возле школы, и сейчас, наверное, в окне покажется мама, она проверяет тетради.

Увидеть бы опять Алдан и Второй Орочон, и драгу, где работает отец. И Томку Смазнову. Надо же, черт возьми, столько перевидел с тех пор красивых мест, а тянет на Алдан, где зима тринадцать месяцев в году, где нет даже настоящего леса, один стланик. Ага, кажется, засыпаю.

Он и вправду почти заснул, как вдруг мощный толчок потряс весь пароход. Раздался глухой взрыв, затряслась каюта, сорвалась с шурупов на переборке аварийная лампа, палуба под ногами поднялась и разом стала оседать.

«Что случилось?» Петр Васильевич выскочил в коридор. И здесь все стало реальным. По коридору, инстинктивно прикрываясь полотенцем, бежала обнаженная Аня.

— Судно тонет! — Одним прыжком преодолев несколько ступенек, Петр Васильевич выскочил по трапу на шлюпочную палубу.

Взрыв застал Аню в душевой. Она уже сняла платье и повернула вентиль, открывающий воду. Судно тряхнуло, и Аня едва удержалась, схватившись за горячий трубопровод. Палуба так стремительно пошла вниз, что ни сомневаться, ни раздумывать над смыслом случившегося было уже некогда, девушка выскочила в коридор. Около кают-компании она столкнулась с Понуренко, следом бежал капитан Селиванов с широким ножом в руке.

— Что делать, Михаил Кириллович? — крикнула Аня.

Капитан остановился, по лицу его скользнула мгновенная улыбка. Он быстро снял с себя меховую куртку и на ходу подал Ане.

— Быстрее к шлюпкам!

Накинув канадку, она бросилась было на шлюпочную палубу, но остановилась, пронзенная мыслью: «А Павлик?!» Госпитальная каюта была на корме — Аня побежала туда. Навстречу ей по коридору несся огненный факел.

— Наташа! — узнала подругу Аня.

Платье и волосы Наташи пылали, она бежала, ничего не видя. Аня схватила подругу за руку, и тут же девушки упали, покатились, не устояв на вздыбившейся палубе. Ане удалось встать. Она подхватила отбивавшуюся Наташу и вытолкала ее из коридора на кормовую палубу. Задрав нос и заваливаясь на правый борт, «Зея» погружалась в серые воды океана.

В полутора кабельтовых от «Зеи» всплыла среди волн серая рубка подводной лодки. Открылся верхний рубочный люк, коренастый человек в черной куртке и вязаной шапочке несколько минут бесстрастно наблюдал за тонущим судном. Он не задавал себе вопроса, правильно ли поступил, напав на судно, принадлежащее стране, с которой его страна не вела боевых действий. Не думал он и о десятках людей, обреченных им на мучительную гибель. Он просто выполнил приказ, а неуклонное выполнение приказа всегда считалось в его среде главной добродетелью военного.

Получив радиограмму с приказом уничтожить неприятельское судно, он взял курс в квадрат, указанный вернувшимся на авианосец легким бомбардировщиком. Русский пароход командир увидел вечером, в сумерках, и сразу узнал его по большому государственному флагу, нарисованному во весь борт судна. Хладнокровно выйдя на дистанцию залпа, он отдал команду. Тотчас же тяжелая стальная сигара выскользнула из тесного туннеля торпедного аппарата и, легко пронзая холодную толщу воды, помчалась вперед, в темноту. Два блестящих винта бешено вращались в корме торпеды, разгоняя ее все быстрее и быстрее; хитроумно устроенные рули точно держали рассчитанный курс, и торпеда не сбилась с него, даже когда приблизилась к изрытой волнами поверхности океана. Держась все время на заданной глубине, торпеда неслась к цели, похожая на безглазую акулу, одержимую единственным инстинктом — убивать.

Всего несколько десятков секунд понадобилось ей, чтобы настигнуть цель. На полной скорости врезался страшный снаряд в борт парохода и с грохотом взорвался, разметая и зажигая все вокруг себя. В то же мгновение в широкую, как двери гаража, пробоину с торжествующим ревом хлынул океан…

Удовлетворенно хмыкнув, командир захлопнул крышку люка. Лодка ушла под воду.

Торпеда ударила в борт третьего трюма и взорвалась среди бочек с ацетоном. Это случилось накануне смены вахты. Вадим Белощацкий, только что закончивший вирать[12] шлак, стоял у входа в кочегарку, докуривая последнюю перед вахтой сигарету, как вдруг увидел рванувшийся из трюма почти бесцветный столб пламени. До салингов мачт взлетели вырванные из гнезд бимсы, их догоняли лючины, бочки. Бочки падали и взрывались в разных местах судна, кругом лились горячие ручьи. Вадим услышал усиленный рупором голос капитана…

— Шлюпки на воду, оставить судно!

С полубака бежал боцман Егоров, за ним старшина Говорин с краснофлотцами. На корме заметалась чья-то квадратная фигура. «Петькин», — догадался Вадим. Вадим знал, что Серега не умеет плавать. Вадим бросился к двери машинного отделения. Погас свет. Кочегар побежал вниз по трапу, и вдруг огромный язык пламени прорвался через кормовую переборку и, словно струя из огнемета, пересек машинное отделение, достигнув дверей кочегарки. В его свете кроваво-красными казались лица бегающих внизу старшего механика и машиниста.

— Подорвать предохранительные клапана! — крикнул снизу Вербицкий.

Это конец. Вадим знал, что предохранительные клапана открывают, чтобы не взорвались котлы, когда на их раскаленную поверхность хлынет ледяная вода. Вадим несколько раз крутанул маховик и кинулся наверх.

Вася Березин проснулся не от взрыва, а от внезапно наступившей вслед за ним тишины. Не дрожала корма от вибрации гребного винта, замолкла трескотня штуртроса за переборкой, и самое главное — пароход больше не качало. Но откуда такой сильный крен? Вася спрыгнул с койки на покосившуюся палубу и вдруг услышал шум, от которого стало страшно.

«Тонем!» — догадался Вася, пинком раскрывая дверь. Кормовая надстройка погрузилась уже до фальшборта, и в коридор, бурля, прибывала вода. Вася шагнул в этот поток и, держась за поручни на переборках, стал пробираться к выходу. Из дверей госпитальной каюты, поддерживаемый фельдшером, пошатываясь, вылез Павлик Драгула с рукой на перевязи. Вася повернул было к ним, но Павлик тряхнул головой:

— Беги к шлюпкам!

— А ты, Павлик?

— Сейчас… Надо Илью выпустить. — И он повернул в противоположную сторону от выхода.

— Куда вы, стойте, молодой человек! — крикнул фельдшер, бросаясь за Драгулой. Палуба выскользнула у него из-под ног, и он упал, ударившись головой. Вскочил — глаза застилала розовая мгла, в ушах били молоточки. — Странные дела, — пробормотал фельдшер, оглядываясь. Павлика он не увидел и стал выбираться на вздыбившуюся палубу.

И тут на него наткнулись обгорелая Наташа и Аня.

— Доктор, доктор, помогите ей! — крикнула Аня.

Наташа вырвала у нее обожженную руку.

— Прыгай сама, я ничего не вижу. Я не вижу, доктор. Где Илья?

— Сейчас, сейчас, девушки. — Фельдшер Ошиток был спокоен и знал, что надо делать. — Быстро за борт! — скомандовал он Наташе, набросив на нее канадку и сунув ей в руки спасательный круг. — А ты тоже прыгай, — сказал он Ане. Сняв с себя пробковый пояс, он надел его на Аню, подхватил девушку на руки и перевалил за борт. Вода подступала уже к самой палубе.

Потом фельдшер бросился в лазарет. Он знал, как будут нужны там, на шлюпке и плотах, его лекарства. Через минуту с аптечкой в руках он выбежал в коридор, но был сбит с ног бешено ревущим потоком.

Вася Березин видел, как шагнул в кормовой коридор Павлик Драгула, и сразу же ясно представил себе, что произойдет через несколько секунд, когда корма погрузится в воду. А теперь и фельдшер туда же! Вася растерянно оглянулся — к нему, цепляясь руками за тросы крепления тяжеловесов, подползал мокрый с ног до головы Серега Петькин.

— Выбрался! — радостно прохрипел он. — Чо стоишь, к шлюпкам надо!

Вася помог Петькину подняться, тот, уже изрядно нахлебавшись воды, дрожал от возбуждения.

— Я плавать-то не умею, Васек… Как она хлестанула, проклятая, ну, думаю, шабаш… Ан нет, не дамся! Сюда, сюда иди!

Помогая друг другу, они выбрались на шлюпочную палубу, там у шлюпки правого борта лихорадочно работали матросы и кочегары во главе со старшим штурманом. Серега Петькин сразу же включился в дело. Надо было развернуть шлюпбалки так, чтобы шлюпка повисла над водой, потом потравить концы, на которых она висела. Из-за того, что пароход накренился на правый борт, вода была совсем близко, волны хлестали, окатывая моряков.

— Отдавай тали! — крикнул старший штурман.

Тотчас же шлюпка, повисшая над водой, неровно скользнула вниз, в нее со шлюпочной палубы стали прыгать моряки, в их числе и Серега Петькин. Вася ждал, когда шлюпка станет на воду.

— Полундра! — раздался вдруг отчаянный крик.

Вася отпрянул, увидев приближавшуюся справа огромную зеленовато-прозрачную волну. Поднявшись над бортом выше шлюпбалок, волна рухнула всей тяжестью на спущенную шлюпку и, легко перевернув ее, ударила о стальной борт. Вода порозовела, в ней плавали какие-то лохмотья… Ни один человек не вынырнул на поверхность моря. Вася, отбежавший к самому люку машинного отделения, чудом удержался, схватившись за трубу вентилятора. Волна прокатилась по нему и отхлынула…

Илья сразу понял, что судно гибнет. Он бросился к двери, ударил каблуком раз и еще раз, но дверь не поддавалась. Он налег всем телом — никакого результата. Схватился за табурет и не смог оторвать его от палубы: табурет был привинчен. Палуба накренилась. Илья поскользнулся, упал и покатился вместе с пепельницей, книгами, мыльницей. Снова вскочил, принялся бить каблуками в дверь и вдруг оторопел, остановил взгляд на иллюминаторе. За стеклом была вода! Тонкая, упругая струйка била из-под заглушки, она била все дальше, и Илья закричал, не отрывая от нее расширенных глаз.

В спину ударила открывшаяся дверь, хлынула под ноги ледяная вода. Илья услышал голос:

— Быстрей за борт!

Павлик Драгула с перебинтованной, толстой, как колода, рукой, стоял в дверях по колено в бурлящем потоке. Губы сжаты, по виску и через всю щеку широкой лентой струилась кровь. Одним прыжком Илья вымахнул мимо краснофлотца из каюты и, хватаясь за поручни, побежал по накренившейся палубе вверх, к свету, навстречу потоку.

Ему почудилось, что Павлик позвал на помощь. Не останавливаясь, он выскочил на кормовую палубу и оглянулся: Павлик не показывался. На ботдеке бегали люди в спасательных поясах, пытаясь обрезать тали у шлюпки. Оттолкнувшись от планширя, Илья бросился за борт.

Старшина Говорин рванул дверь госпиталя — там никого…

— Павлик, Павлик! — Говорин оглянулся, махнул бежавшему на мостик Понуренко.

— Третий, где Драгула?

— На корме! — прокричал Понуренко, вбегая по трапу в штурманскую рубку. Он схватил со стола карту, судовой журнал и, сунув их за пазуху, выскочил на шлюпочную палубу.

Второй штурман командовал спуском левой шлюпки. Правый борт ботдека уже погрузился, на блоках висела разбитая вдребезги пустая шлюпка. Еле удерживаясь на палубе, боцман с матросами пытались развернуть шлюпбалки.

— Руби тали, сама всплывет! — раздался голос капитана.

Кто-то немедленно застучал топором по канатам.

Капитан крикнул:

— Все за борт, отплывайте подальше!

Вася Березин прыгнул вслед за боцманом и что было силы замолотил руками по воде.

Старшина Говорин прибежал на корму в тот момент, когда Илья уже выскочил из коридора и кинулся за борт. Павлик извивался в потоке воды, она уже захлестывала его с головой.

— Держись, браток! — крикнул Говорин. Никогда прежде он не называл Павлика да и других краснофлотцев иначе как по фамилии, по уставу. Старшина помог Павлику подняться и стал подталкивать его перед собой к выходу, одновременно натягивая на него спасательный пояс.

Они уже выбрались на палубу, но в это время сорвавшийся с креплений многотонный ящик со «студебеккером» покатился сверху прямо на них. В последний миг старшина, перехватив раненого поперек туловища, бросил его через фальшборт в воду…

…Водоворот забурлил в том месте, где исчезла «Зея»; закружились выброшенные из глубины ящики, лючины, банки. Кверху килем выскочила шлюпка, к ней подплыли Егоров, Лойд, Понуренко и Вербицкий. Стали переворачивать шлюпку, вдруг раздался крик:

— Братцы, поддержите!

Кричал человек, неожиданно появившийся среди них. Это был Вадим Белощацкий. Боцман подплыл к нему, подталкивая лючину.

— Держаться сам сможешь? Откуда ты вынырнул?

— Не поверишь, с самого дна, — прохрипел Вадим. — Прыгать за борт я собрался, да не поспел, хотел Митьку снять. Пароход под воду — и меня с ним. Зацепило за борт крюком и поволокло. Там уж внизу оторвался… А полбока на крюке осталось…

— Держись, Вадим, сейчас мы устроим…

Четверо мужчин подплыли к шлюпке, нажали разом на один борт, и она медленно перевернулась. Понуренко взобрался в шлюпку и, достав из-под сиденья измятое ведерко, принялся энергично вычерпывать воду. Потом он помог выбраться из воды Вадиму. С правого бока под рукой у кочегара кровоточила рваная рана. У боцмана была повреждена голова — его сильно поцарапал вынырнувший из моря пустой бочонок. К счастью, оказалось, что перевязочных материалов на шлюпке достаточно. Фельдшер Ошиток запаковал их в непромокаемый мешок, затем, словно предвидя беду, в ящик, надежно закрепленный шинами около питьевого анкера в носу шлюпки. Понуренко и Вербицкий перевязали дрожавших от озноба товарищей, в это время Молчанов и Стрекачев подобрали разбросанные волнами весла, поставили на корме уцелевший в шлюпке руль. В наступившей темноте стали разыскивать и подбирать спасшихся моряков.

Вначале наткнулись на плот, где лежал раненый Павлик.

— Старшина погиб. И фельдшер тоже, — проговорил он слабым голосом. — А девушки где-то здесь должны быть. И остальные тоже. Надо искать, не уходите…

— Да куда нам идти, чудак, — проговорил Егоров, укрывая Павлика брезентовым парусом.

Аня открыла глаза в плотной, как студень, ледяной воде. Сбоку и сверху она была серовато-голубой, а внизу — Аня только на миг глянула туда — чернела бездонным провалом. Намокшая канадка давила на плечи. Не выплыть! Но руки работают независимо от сознания. Вынырнула. Хватила воздуха всем ртом, всей грудью вместе с солью, с туманом. Как хорошо дышать! Только надо непрерывно работать руками и ногами, иначе опять накроет волна, потушит в глазах свет этого серенького, холодного, страшного, прекрасного мира.

А Павлик? А Наташа? Отплевываясь и фыркая, Аня огляделась. Кругом покачиваются бочки, доски, разбитые ящики. Метрах в пятидесяти, черный на фоне сумеречного неба, уходит под воду пароход. Синие огни бегут там и там по обгоревшим бортам и рангоуту. Павлик! Павлика нет на палубе. О господи, неужели он там? Кто-то там еще возится около спасательных плотов. А, капитан! Но почему он не прыгает? Михаил Кириллович! Соленая пена ударила ей в рот, забила дыхание. Капитан спускается по трапу, а надо прыгать! Скорее, скорее! Две темные фигуры карабкаются по узкому трапу на мачту, погрузившуюся уже на треть высоты. Один сорвался, упал в воду, опять схватился за трап. Другой уже добрался до салинга, сейчас будет у клотика. Быстро лезет, хороший матрос. Но еще быстрее погружается мачта, и волна уже хлестнула по клотику.

Но где Павлик? Где Наташа? Господи, как тяжело плыть в этой шубе. Не взмахнуть рукой. Прямо перед глазами Ани поднялась волна, а на волне — Наташа, цепляющаяся за спасательный плот, и рядом с ней Илья.

Темными, обожженными руками держится Наташа за спасательный плот, голова ее с обгоревшими волосами то и дело падает; она вот-вот разожмет пальцы. Но почему он не поддержит ее? Аня рванулась к плоту, одной рукой подхватила Наташу.

— Илюша, ты не ранен?

— Вот и все. Доигрались, — прохрипел Илья, поворачивая к ней искаженное страхом лицо.

— Аня, отпусти, мне больно! — вскрикнула Наташа.

— Ничего, ничего, — торопясь, заговорила Аня. — Илюша, смотри, вон уже идет шлюпка. Наташа, ты ведь сильная, сильнее меня, потерпи, милая.

Илья оглянулся. И правда, с другой стороны подходила шлюпка. На руле сидел Понуренко, на носу — боцман, а гребли двое — один с перевязанной головой.

Плот подтянули. Они втащили в шлюпку девушек и прикрыли их парусом. Илья словно оцепенел. Тут его подхватили под мышки, рывком перебросили через борт. Он плюхнулся возле гребцов, как мокрая тряпка.

Через минуту он открыл глаза и оторопел: лицом к нему лежал Павлик Драгула.

— Привет, ковбой, — хрипло сказал Павлик. — Не ожидал меня встретить?

Когда в шлюпку посадили девушек и Илью, бот уже унесло далеко от места катастрофы. Наташа не подавала признаков жизни, но едва боцман попытался перевязать ее обожженные руки, она застонала.

— Ничего, ничего, Наташа, потерпи.

— Не надо, боцман, — сказала она внятно, — дайте мне воды. Воды! Я умру сейчас.

— И мне воды… — раздался из-под брезента голос Павлика.

— Ну что же, Анатолий Степанович, дайте им воды, анкерок на носу, — сказал Вербицкий. — Что ты примолк?

— Сейчас, — после паузы сказал Егоров.

Забулькала вода. Наташа жадно пила, хватая зубами край чашки. Напоив Павлика, боцман перебрался к стармеху и шепнул ему на ухо.

— В анкере воды почти нет.

— Это еще почему? — с тихим бешенством спросил Вербицкий. — Вы что, не проверяли снабжение?

— Не успели, — сказал боцман, с трудом разжимая челюсти. Глаза его сверлили кудрявый затылок Ильи, свернувшегося калачиком на дне шлюпки.

Ну конечно, «не успели». Шлюпка, которую полностью снабдил в тот день юнга, разбита вдребезги, а на этой работал Кравцов. Как он сказал тогда: «Не хочу делать приятное начальству…» Небольшое нарушение дисциплины!

— Не успели, я виноват, — повторил боцман, наклонив голову.

Васе Березину с трудом удалось отплыть от тонущего парохода. Волны, которые с палубы казались не такими уж большими, теперь закрывали полнеба. Они вырастали перед ним, как холодные горы, одна за другой, одна за другой, бесконечные, могучие, жестокие, и каждая могла поглотить его, и он, растерянно барахтаясь в воде, краешком сознания удивлялся, что все еще держится на поверхности.

Отплыв, как ему казалось, порядочное расстояние, он схватился за болтавшуюся рядом лючину и попытался отдышаться. «Зея» была от него в полусотне метров, она погрузилась до спардека, а задранный нос полностью вышел из воды. На шлюпочной палубе, с большим свертком в руках появился кочегар Молчанов. Вася видел, как он спустил сверток за борт и тот закачался на волнах. Потом Молчанов прыгнул сам, как был на вахте, в майке и брезентовых штанах, и поплыл, подталкивая свой поплавок.

И лишь теперь Вася почувствовал леденящий холод воды. Холод и страх перед этой бескрайней, бездонной, не знающей жалости пустыней. Исчез в пропасти пароход, и словно не было его никогда — все те же волны кругом, а на них какие-то едва заметные даже вблизи обломки, за которые цепляется несколько уцелевших людей.

— Мама, тону! — крикнул жалобно Вася, когда лючина выскользнула из его сведенных судорогой пальцев и голова погрузилась в воду. Он отчаянно замолотил руками, пока по боли, пронзившей руку, не почувствовал, что снова попал в лючину. Он изо всех сил ухватил ускользающую доску. «Пока есть силы, надо держаться. Держаться! Так говорил батя о тайге. А океан — та же тайга… Только не сдаться… Вот кто-то уже взобрался на плот, а вон и шлюпка. Ура! Там шлюпка! И третий штурман на руле».

— Третий, я здесь, сюда! — крикнул Вася изо всех сил.

Через несколько минут его перевалили через борт шлюпки. Молчанов сидел на веслах. Кто-то накинул на плечи Васи мокрую куртку.

— О, Павлик здесь! — обрадовался Вася. — Павлик, ты спасся?

— Садись рядом, бери весло! — прогудел Молчанов.

— А где же ваш сверток? — спросил Вася, клацая зубами. — Я видел, вы плыли рядом.

— Вон он на корме, — тихо сказал Молчанов. — Гаврила это, солдат наш.

— А почему его накрыли? — спросил Вася и сам испугался собственного вопроса.

Гвоздев был обмотан одеялом и несколькими спасательными поясами; из кокона торчали бледные босые ноги.

— Греби, Вася, — угрюмо сказал Молчанов. — Бочка с ацетоном около него рванула. Думал я, может, выживет…

До утра кружил бот возле места катастрофы. И Понуренко и Вербицкий надеялись увидеть еще кого-нибудь из команды, но постепенно становилось ясно, что если кто еще и спасся на плотах, то ветер и волны разметали всех по океану.

Васю на веслах сменил Илья. Примостившись у Молчанова в ногах, Вася сжался в комочек и засунул руки в рукава, сохраняя остатки тепла. Лица всех в шлюпке стали желто-серыми, разутые ноги распухли и посинели. «Так и замерзнуть недолго», — подумал Вася. Вообще говоря, с того момента, как его подняли на борт шлюпки, он был совершенно спокоен: «Пройдет еще несколько часов, и подберут. Даже простудиться не успеем». Но за несколько часов лица моряков так сильно изменились, что в его душе проснулась тревога. А что, если их подберут не сегодня, а завтра? Или послезавтра? Павлик потихоньку стонет под брезентом. Как же ему там с перебитой рукой? У Наташи ноги как головешки… Неужели они умрут? Господи, а скольких уже нет, и они никогда не увидят дома!

— Илюша, иди, сядь ко мне, так теплее, — позвал Вася товарища, когда тот сменился с весел. Расстегнув куртку и дрожа от холода, он принял к своей груди холодную и мокрую спину Ильи. — Ничего, проживем, дней пять-шесть запросто протерпим, — проговорил он тоном, каким, бывало, успокаивала его мать. Сейчас он инстинктивно почувствовал себя сильнее товарища. Наверное, потому, что за свою коротенькую жизнь намерзся и наголодался уже предостаточно.

Жили на прииске без особых удобств и до войны, а после ухода бати на фронт стало совсем трудно. Норму хлеба забирали на два-три дня вперед, питались всю зиму одной картошкой, а к весне и ее не хватало. Бывало, поставит мама суп, похлебают Вася с Галькой — пузо надуется, а есть бы еще ел. И пожаловаться некому — терпи. Мама незаметно подсовывала свой хлеб Гальке, сама сделалась какой-то прозрачной, ветром шатало, но все, бывало, приговаривала: «Ничего, проживем». Зимой, чтобы не пухли десны, пили настой из кедровой хвои, а когда приходила весна и появлялась зелень — оживала семья. Борщ из крапивы, суп с лебедой, потом первая редиска, капустные листья, подрытая до времени картошка. А отцу на фронт писали: «Живем хорошо, о нас не беспокойся, бей проклятых фашистов!»

«Как там они теперь! — думал Вася. — В тайгу небось сходить некому, с приварком совсем худо. Ничего, выкрутятся, мама у нас молодец. И я как-нибудь перетерплю, еще приеду повидаться, вот только Галькины подарки лежат на дне моря…»

— Согрелся? — наклонился он к Илье. Тот промолчал. — Илья, как думаешь, скоро нас подберут?

— Скоро, очень скоро, — буркнул Илья, не оборачиваясь. — А скорее всего — никогда. — Его лицо заросло синеватой щетиной, глаза нервно блестели.

«Черта с два мы все отсюда выберемся, — думал он. — Нас уже снесло с дороги течением. Шансов на то, что наткнется какой-нибудь сторожевик, мало, а проживем мы в этом холоде сутки, не больше».

— Не уйти нам отсюда, — сказал он.

Брезент зашевелился, показалась взлохмаченная голова Вадима Белощацкого. Он повертел ею туда-сюда и сказал сипло:

— А ну, кто панику давит?

— Очнулась, Одесса? — засмеялся Вербицкий, взъерошив Вадиму чуб. — Бока-то зарастают?

— Были бы кости!.. Я вас слушаю, — повернулся Вадим к поманившему его пальцем Понуренко.

Наклонившись, штурман что-то прошептал ему на ухо. Вадим с готовностью стал раздеваться. Потом он сунул под брезент руку со свертком:

— Возьмите, мадам.

Через несколько минут в канадке капитана и брюках Вадима Белощацкого Аня выкарабкалась из-под брезента. Илья встретился с ней глазами и кивнул:

— Доброе утро.

— Ты, кавалер, заткнись, — сказал Вадим. Он поднял край брезента.

Павлик и Наташа лежали рядом, вытянувшись вдоль киля шлюпки. Кто-то ночью надел на Наташу шерстяной свитер, а обожженные ноги завернул одеялом, но девушку бил сильный озноб. На глазах у нее была повязка.

— Аня, это ты? — спросила она, пытаясь дотянуться до повязки на глазах.

— Здесь я, здесь, Наташа.

— Как… Илья? Где он?

— Я тоже здесь, — сказал Илья.

«Господи, как это ужасно!» — подумал он, глядя на обезображенное ожогом лицо девушки.

— А Павлик? Аня, Павлик здесь?

— Я в порядке, Наташа. — Собрав силы, Павлик сел на дно шлюпки и замер, увидев при свете дня лицо девушки. «Что же это такое, за что ее так? Неужели это навсегда?»

— Ребята, не смотрите на меня, — тихо попросила Наташа.

— Все будет хорошо, Наташа, вот увидишь. — Поддерживая раненую руку, Павлик обратился к Вербицкому: — Леонид Петрович, поставьте меня на руль, а? Я постараюсь, увидите.

Стармех переглянулся с Понуренко, тот кивнул:

— Правильное предложение.

Павлик прикрыл брезентом Наташу и встал на качавшейся шлюпке, с трудом сохраняя равновесие. Ноги его словно задеревенели, рука стала тяжелой, и каждое движение причиняло боль. Путь до кормы превратился в невыносимую пытку, но он преодолел его и — странное дело! — почувствовал, как постепенно уходит от него состояние полуобморочного забытья, в которое он был погружен с той самой минуты, как Илья, оттолкнув его с дороги, выскочил в двери и поток воды накрыл его в коридоре. Он никак не мог теперь вспомнить, каким образом оказался на палубе и кому обязан спасением жизни, но того, кто чуть не погубил его, он знал хорошо — по-стариковски скорчившись, этот человек сидел здесь, рядом, греясь теплом товарища. «Такой ты и был, я чувствовал», — подумал Павлик, но вслух ничего не сказал — не время было сводить счеты. Да и ни к чему, надо во что бы то ни стало выкарабкаться отсюда, вот о чем только и стоит заботиться.

Вербицкий усадил Павлика рядом с собой, передал ему румпель и шлюпочный компас.

— Держи на норд-вест, сынок, там земля.

Шлюпка медленно продвигалась вперед, подталкиваемая мерными гребками весел. Вербицкий, кашлянув, поднял руку:

— Суши весла! Товарищи, нам пора поговорить! Нас торпедировали самураи. Погибли лучшие товарищи. И капитан. Он до последнего момента срезал плоты, чтобы спасти людей. Геройски погибли старшина Говорин, старпом Кривенко, фельдшер Ошиток, матрос Петькин, кочегар Гвоздев… — Стармех закашлялся и продолжал говорить, перечисляя имена тех, кого не было на шлюпке. Нас десять, товарищи, возможно, некоторые спаслись на плотах, и мы еще встретимся с ними, но для этого надо здорово держаться. Никакой паники, не хныкать. У нас есть НЗ: пеммикан и галеты — с голоду не помрем. Держаться, товарищи, вернуться на Родину, бороться во имя полной победы над фашизмом — вот наша задача.

— Без воды на пеммикане далеко не уедешь… — буркнул Илья.

— Воды мало, но она еще есть! — прервал его Вербицкий. — И прекратить всякие панические разговоры! Слушать мою команду. С этой минуты, как старший по должности, беру командование и всю полноту ответственности на себя. Всякие пререкания — запрещаю. Кириенко — вам доверяется уход за ранеными. Боцман — вы на раздаче воды. Понуренко — организуйте смену вахт. Вычерпать досуха воду!.. — Помолчав, Вербицкий сказал: — А теперь, товарищи, нам надо проститься с Гвоздевым. Молчанов, белье передайте раненым, умершего… — не договорив, он показал рукой за борт.

Молчанов развернул тело Гвоздева, снял с него шерстяное белье и как-то торопливо, словно боялся, что Понуренко передумает, перевалил за борт.

— Прощай, солдат, — сказал он.

— Весла на воду! — неестественно громко скомандовал Вербицкий.

Шлюпка то взлетала на волну, то катилась вниз, и тогда над ней вырастала прозрачная гора. Люди жались друг к другу, стараясь сохранить тепло, а море то и дело окатывало всех ледяными брызгами.

— До Датч-Харбора всего пятьдесят миль, товарищи, — сказал стармех, когда стало темнеть. — До Уналашки еще ближе. Пойдем на веслах, завтра будем у берега, если раньше не подберут наши суда.

— Пожрать бы, Леонид Петрович, — сказал Вадим.

Достали одну из запаянных банок с НЗ, раздали каждому по плитке шоколада и пеммикана. Потом боцман выдал каждому по стаканчику подсоленной воды. Он легко приподнял и потряс в руках деревянный анкерок — там чуть-чуть заплескало.

— Воды, товарищи, по триста граммов на брата, — сказал он. — Сегодня больше не будет. На шоколад нажимать не советую.

— Пить! — раздался из-под брезента голос Наташи.

…Бирюзовые, теплые, как парное молоко, волны ласково лижут ноги. Ане захотелось покупаться в этой чудесной теплой лагуне, и она зашла поглубже. Теперь вода плещет у самой груди — приятная, согревающая.

— Аня, позагораем!

На берегу, на горячем, ослепительно блестящем песке стоит Наташа. Юное бронзовое тело, голубые глаза. И волосы — длинные, золотые, развеваются ветерком, плывут в дрожащем нагретом воздухе. За спиной у Наташи — пальмовая роща и какие-то четвероногие существа бегают по глянцевитым стволам. Обезьяны? Теперь понятно, Наташа попала все-таки на Гавайские острова. А рядом кто? Да это Илья! Смеясь, Аня спешит к подруге, подгребает руками воду.

— Тише ты, людей перетопишь!

Откуда этот голос? И почему вода вдруг стала ледяной? Аня отчаянно барахтается, чтобы скорей выйти на берег к Наташе, но ее уже там нет.

Аня, застонав, рванулась из рук поддерживавшего ее Егорова и открыла мутные глаза. Она лежала на корме шлюпки, ледяная вода перекатывалась по распухшим ногам.

— Очнись, очнись, Аня, а то застынешь.

Она приподнялась на локтях. Плотный туман, как и прежде, окружал шлюпку. Около нее сидел боцман в шапке с опущенными ушами и в промокшей куртке. За рулем — Павлик Драгула. Вот его ноги, она лежала на них. А гребут Понуренко и Лойд. Сколько они гребут? Сколько продолжается этот кошмар?..

— А когда нас… боцман? — спросила она.

— Позавчера. Что, застыла? Вот, возьми мою шапку. — Егоров снял с себя и натянул ей на самые уши свою кожаную шапку. Сразу стало теплее…

— Аня, встань, разомнись, походи по шлюпке, — сказал Павлик.

С трудом разогнувшись, неуверенно перешагнула она через брезент и через банки. Потом пробралась в нос. Вася и Илья дремали, прижавшись друг к другу. Она села рядом с ними, поджав ноги и засунув руки в рукава канадки. Туман начал рассеиваться. Потом проглянуло солнце. Не жаркое, но все-таки солнце! Вода заголубела, стал открываться горизонт, и вдруг все разом закричали: прямо по курсу из моря выросла черная горбина земли.

— Ур-ра!

Зашевелился брезент. Павлик Драгула приподнялся на корме, на его посеревшем лице засветились глаза.

— Земля, ребята!

Наташа повернула голову и, не открывая глаз, произнесла это самое заветное слово — «земля».

— Навались, мужички! — сказал Вадим. За сутки лицо его успело обрасти черной щетиной, он походил на грека. — Давай, Лойд, не жалей ладоней! Эх, я тоже хочу грести!

— Лежи, гребец! — отмахнулся от него Понуренко.

— Кравцов, Березин, беритесь и вы за весла! — приказал Вербицкий. — Будем грести вчетвером, быстрее доберемся.

Илья и Вася поднялись, разгибая занемевшие от холода и неподвижности ноги.

Они сели рядом, разобрали холодные, тяжелые весла, закачались в такт гребкам. Илья греб, стиснув зубы, хотя и не особенно налегал на весло. «Надо сохранять силы, — думал он. — Еще неизвестно, сколько придется мотаться по океану: сейчас нажмешь, а потом будешь лежать под брезентом. Мне надо жить. Оттого, что я сейчас стану надрываться, ничто не изменится…»

«Что-то он стал совсем другим, — думал в это время Вася о своем приятеле. — Здорово повлиял на него этот карцер. Вот и сейчас молчит, не поймешь, то ли болен, то ли на всех обиделся. А обижаться-то ему бы не стоило. Уж если кто виноват, что в шлюпке нет воды, так это он: перекуривал, вместо того чтобы заправить анкерок… Опять сваливаешь на других, — одернул он себя. — А сам взялся все сделать — и не доделал, ушел ужинать…»

Земля, казавшаяся такой близкой, была, однако, еще очень далеко. Гребцы стали выбиваться из сил, и Вербицкий, поняв свою ошибку, оставил на веслах лишь двоих. Вася и Илья снова прикорнули, прижимаясь друг к другу. Под мерный скрип уключин и всплески воды Вася задремал, блаженное тепло разлилось по его телу, он приткнулся к борту шлюпки и безвольно уронил занемевшие руки. Илья, почувствовав неладное, отодвинулся от него.

— Леонид Петрович, что-то с ним такое!

— Шевели, шевели его, не то застынет! — Заметив нерешительность Ильи, стармех повернулся к Павлику: — Разбуди мальчишку: похолодало, как бы чего не случилось.

— Вася, Вася, проснись! Шевелись, Васек, застынешь!

Вася отталкивался, как когда-то от мамы, будившей его в школу. Мама расталкивала его совсем по-другому. Она и не толкала, а тихонько шевелила его за плечо, и голос у нее был такой нежный, а когда он просыпался, но все еще не хотел раскрывать глаза, она целовала его в щеку — и после этого вставать было совсем легко… А теперь его трясли настойчиво и грубо, и ему не хотелось просыпаться назло, лучше уж уйти в забытье, как под теплое одеяло, и когда это не получилось, он невнятно выругался последними словами, первый раз за свои четырнадцать лет. И вдруг услышал голос Павлика:

— Ну, ожил, теперь живи!

Вася разлепил веки, увидел серое лицо Павлика и что-то розовое за ним. Он стал выбираться из-под брезента — розовым оказалось небо. И океан, притихший, гладкий, блестел перед ним всеми оттенками радуги. Нестерпимо ярким был закат, отраженный в растянувшихся на сотни метров пологих волнах. Океан казался теплым и ласковым, шлюпка медленно плыла по золотому разливу, и странно было видеть в ней изможденные, почти безжизненные лица закоченевших от холода людей.

Гребцы сменялись еще два раза, берег казался таким близким… Стармех скомандовал:

— Весла по борту, боцман, раздайте воду.

— Сегодня уже пили, Леонид Петрович.

— Ничего, раздай по чарочке, берег-то вот он.

Илья подержал в руках стальной стограммовый стаканчик — несколько пар глаз жадно следили за ним. Он протянул воду Ане:

— Будь добра, поднеси Наташе.

— Для нее есть, а тебе тоже надо! — строго сказал Вербицкий.

Илья поднес стаканчик к пересохшим губам девушки, но она затрясла головой, стиснув зубы:

— Илюша, спасибо, я не хочу… Тебе надо, Илюша.

Отвернувшись, он одним глотком выпил воду, не глядя, отдал стаканчик боцману.

— А теперь — за весла, — сказал стармех, когда все приняли свою норму. — И сил не жалеть, ребята. Скоро будем на берегу, там на горах снег, натопим снега, закипятим чай…

— Не надо, товарищ стармех, спичек-то все равно нет, — сказал Стрекачев.

— Спичек нет — ракеты есть, — подал голос боцман. — Подожжем ракету — и будет огня хоть отбавляй.

— Устроим такой пожар, что на сто километров увидят! — подхватила Аня.

— Пожар… Из камней, что ли? — проговорил Илья. — На этих дурацких островах ничего не растет.

— Неправда, даже на гольцах мох найдется, а то и кусты, — сказал Вася.

— А если нет, то на берегу насобираем плавник, — сказал Вербицкий. — Главное, не унывать, ребята, поднажми!

Ребята поднажали. К острову подошли в сумерках. Это была темная, мрачная скала, лишенная какой бы то ни было растительности, без береговой линии, окаймленная кружевом океанского прибоя.

От берега доносился гул, похожий на залпы артиллерийского салюта. Ни одного заливчика, где можно подойти к берегу. По команде стармеха Павлик Драгула положил руль на борт. Но шлюпка все приближалась к страшным скалам.

— Нас несет течением! — крикнул Стрекачев.

— Все на весла! — Стармех сел на банку рядом с Васей, перед ними покачивались спины Молчанова и Стрекачева.

Понуренко, Илья и даже Вадим, схватив обломки досок, помогали им грести с обоих бортов. Шлюпку пронесло в нескольких сотнях метров от страшных каменных клыков — дальше течение ослабло, и на веслах оставили двоих.

— Павел, держи на вест, там рекомендованные курсы! — приказал стармех.

Шлюпка медленно двигалась по направлению к невидимым в океане корабельным дорогам. Лишь там теперь можно было надеяться на встречу с судном, на спасение.

— Ребята, взгляните, как там Наташа? — попросил Вербицкий.

Боцман приподнял край брезента:

— Ничего, спит.

— Я не сплю, Анатолий Степанович, — прошептала Наташа, — скажите ему: все в порядке, уже не больно.

— Все в порядке! — громко для всех сказал боцман, укрывая девушку. Никто в шлюпке, глядя на спокойное, как всегда, лицо Егорова, не догадался бы, какая страшная сумятица творилась в его душе. Перебирая события последних дней, он пришел к твердому убеждению, что единственным виновником того, что люди на шлюпке остались без питьевой воды, является именно он, боцман. Снабжением шлюпки надо было заняться еще до выхода в море — раз. Ни в коем случае не ставить на такое ответственное дело разгильдяя — два. Проверить работу — три. Конечно, шлюпку не удалось спустить не по его вине. Она нырнула, и большая часть снабжения осталась в море — это тоже не его вина. Возможно, потому и молчат люди в шлюпке. Но рано или поздно они ведь поймут, что анкерок не выпал, остался. Значит, они должны пить воду. Но анкерок пуст — и все муки людей на его, боцманской, совести. Придя к такому выводу, Анатолий Степанович хотел сразу же признаться в своей тяжелой вине, но вдруг засомневался. По опыту жизни он знал, что больше всего подрывает силы людей недоверие друг к другу. «Если мы спасемся — я расскажу все, — поклялся он себе. — Если начнем умирать от жажды, пусть первым умру я». И он, поставленный на распределение воды, сам лишил себя права даже на единственный глоток.

«Кажется, я знаю, как избежать бесполезной траты энергии, — думал в это время Илья. — Ясно, что мы гребем, лишь бы отвлечься: на веслах океан не переплывешь. Спорить нельзя: единоначалие, назовут трусом и паникером. Но я не дурачок, чтобы изображать из себя героя, боровшегося до последнего вздоха. Те, кто уцелеет, вспомянут погибших лишь затем, чтобы еще раз порадоваться, что сами уцелели. Нет, я не желаю торжественных поминок…» Поплевав на ладони, Илья стал грести с таким ожесточением, что скоро набил на ладонях водяные мозоли. Было очень больно, но он продолжал рвать, пока Павлик не заметил кровь на рукоятке весла.

— Эй, Кравцов, остановись, сдай весла! — крикнул он. — Леонид Петрович, посмотрите, что у него.

— Ничего, ничего, заживет, — бормотал Илья, когда Вербицкий приказал ему немедленно передать боцману весла, а Аню попросил перебинтовать ему ладони.

— Не очень саднит? — спросила Аня сочувственно, закончив перевязку.

— Как-нибудь перетерплю, — смиренно ответил он и придвинулся спиной к теплой Васиной груди. Ладони жгло нестерпимо, и он сунул их в грязную воду на дне шлюпки. Сразу стало легче.

К вечеру четвертых суток Вася, взглянув на море, увидел, как несколько черных кривых ножей вынырнули из глубины и, легко вспарывая гладь моря, понеслись рядом со шлюпкой, то обгоняя ее, то пересекая курс впереди и по корме.

— Илья, кто это? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Акулы, наверное, — сказал Илья, медленно поднимая голову.

— Это косатки, — определил Понуренко, каким-то глухим безжизненным голосом.

— Они нас не тронут? — спросил Вася.

— Нет. Пока мы в шлюпке — нет, — поправился Понуренко. Из-под наплывших век он внимательно следил за стремительными движениями хищников.

— Петр Матвеевич, не забывай о смене вахт, — заметил Вербицкий настороженным тоном своему помощнику.

Последние сутки Понуренко сильно сдал, в глазах его накопилось безразличие, в голосе появилась вялость.

— Молчанов, смените Стрекачева, — все тем же глухим голосом сказал Понуренко. Сам он сел вместе с кочегаром, сменив боцмана. — Чуют! — кивнул он в сторону косаток.

— Что чуют? — прохрипел Молчанов.

— Отставить разговоры! — прервал их Вербицкий. — Весла на воду!

Молчанов греб изо всех сил, напрягая могучие мышцы, но голова его свесилась на грудь. Сменившись, он привычно «скойлался» возле Стрекачева, засунул руки в рукава и как-то сразу ушел в забытье. Павлик кивнул Ане, показав глазами на кочегара. Она тотчас пододвинулась к Молчанову, тихонько потрепала его за плечо.

— Что загорюнился, друг сердешный? Ну-ка, подними головку, подними.

— Не надо, Анюта, не надо. Все понятно без слов…

— Ничего не понятно, Витенька. Ну-ка, глазки открой, а то заснешь.

— Скорей бы уж, надоело, что там говорить, — прохрипел он, еще глубже зарываясь в куртку.

— Думать даже не смей! — воскликнула Аня, принимаясь трясти его, как пьяного. — У тебя дети, Виктор Иванович! Вовка и Машка! Забыл про них?

— Машенька… — Молчанов вздрогнул, как от удара электрического тока, провел по глазам широкой ладонью, после чего открыл их и осмотрелся. Постепенно лицо его приняло осмысленное выражение, он изумленно взглянул на стоявшую перед ним на коленях Аню.

— Ты?! Ну и силища в тебе, Анька! Совсем не бабская!

— Как раз бабская, Виктор Иванович! Наша сила повыше вашей, мужской. Давай-ка встряхнись, и чтобы больше я тебя не поднимала. Понятно?

— Ладно, иди… — Он потрепал ее по плечу и встал в шлюпке во весь рост. — Эй вы там, рыбы, плывите сюда! — заорал он сиплым, срывающимся басом.

Кривые ножи плавников приотстали, словно косатки и в самом деле побоялись вызова.

…Пятые сутки бросали шлюпку волны бескрайней водяной пустыни. Наташа металась в бреду. Очнувшись на мгновение, она просила пить.

— Леонид Петрович, пить, — беспомощно оглянулась Аня, она поддерживала голову Наташи.

— Воды осталось по сто граммов, — сказал стармех.

— Но ей надо!

— А гребцам?

«Всего сто граммов, по два глотка на человека, — думал Илья, ощущая спиной биение Васиного сердца. — Кто заставит любого из нас поделиться этими последними глотками? Отдать ей — убить себя».

— Пить, дайте пить!

Павлик потянулся к анкерку в ногах боцмана:

— Степаныч, милый, я отказываюсь от своей порции.

Бросив весла, Егоров схватил анкерок и зубами стал раскачивать деревянную пробку.

— Не смейте, боцман! — крикнул ему Вербицкий. — Мы не имеем права брать воду у раненых.

— Я тоже отказываюсь от своей порции, — просипел боцман пересохшим горлом. Наклонив бочонок, он налил в подставленную кружку воды и подал ее Ане.

— Лей еще за меня, — неожиданно для всех сказал Илья.

Аня поднесла кружку Наташе. Захлебываясь, кусая зубами край кружки, она проглотила воду. И сразу очнулась, стала торопливо выбираться из-под брезента.

— Наташа, нельзя!

Рванувшись из рук Ани и Павлика, Наташа зачерпнула за бортом воды, стала пить жадными глотками. Вдруг она отбросила чашку — ее стало рвать. Потом, обессилевшую, ее уложили на дно шлюпки и укрыли брезентом.

— Я умираю, — спокойным и тусклым голосом проговорила она спустя несколько часов.

Аня и Павлик переглянулись.

— Илья! — в отчаянии воскликнула Аня.

Он не поднял головы. Спрятав руки под мышки, он скорчился под Васиной курткой.

— Больно ему, руку разнесло, — словно оправдываясь, сказал Вася.

— Илюша, я тебе хотела… — Голос Наташи прервался, она застонала, ворочая головой. Внезапно она напряглась и затихла.

Вадим Белощацкий уже второй день нес добровольную вахту на веслах. Как он ухитрялся грести одной рукой, оставалось его секретом, но он греб, сидя рядом с Лойдом. Понуренко и Молчанов отдыхали у ног стармеха, который держал румпель под мышкой и дыханьем отогревал посиневшие руки. Несколько чаек, тявкая совсем по-щенячьи, с любопытством носились над шлюпкой. Темный, как ночь, туман закрывал горизонт.

— Леонид Петрович, она умерла, — сказал Павлик.

— Закрой ее, сынок.

— Умерла! — Стрекачев выпустил весло и всхлипнул.

Сзади его обнял Белощацкий.

— Держись, корешок. Леонид Петрович, похоронить ее надо, — не то спросил, не то предложил он стармеху.

Тот кивнул.

— Свитер и одеяло оставьте.

Вася, оцепенев, смотрел, как раздели Наташу. Мужчины сняли шапки. Илья спрятал голову в колени, плечи его тряслись.

— Прощай, дочка, — глухо сказал Вербицкий, — и прости нас, не доглядели… Спускайте ее, товарищи.

Тело Наташи упало, плеснув холодными брызгами, и, смутно белея, стало погружаться в глубину. Вдруг черная тень мелькнула над ним. Вася отчетливо увидел, как раскрылась громадная хищная пасть косатки… Нет, нет, только не это, не так, не за борт! Надо жить, жить во что бы то ни стало!

Вечером усилился ветер. Весла выскальзывали из рук.

— По борту! — скомандовал Вербицкий. — Боцман, готовьте плавучий якорь, будем дрейфовать. Кравцов, около вас конец, подайте!

— Есть. — Илья потянулся к сложенному в ногах пеньковому канату и ойкнул от тягучей боли, стрельнувшей от распухшей правой ладони до подмышки. — Не могу, больно! — Сквозь застилавшие глаза слезы он видел, как боцман окоченевшими пальцами старается затянуть конец, крепящий брезентовый конус якоря, и непонятная ненависть заполнила все его существо. «Копаешься, старый дурак. А сам уже мертвец. Сегодня, в крайнем случае завтра, тебя тоже перекусит косатка. Будь покоен, я-то знаю, что с самого начала ты не выпил и капли из анкерка. Я следил за тобой, честный боцман. Подвел нас под монастырь, а теперь захотел подохнуть праведником». — Боцман, вы были нетребовательным командиром, — сказал он и хрипло засмеялся, увидев, что боцман понял его намек. — Вы меня пожалели, а видите, что вышло, а? Ничего, старик, я тебя тоже пожалею. Только не будь правильным, как… как аншпуг, — сказал он, вдруг вспомнив неизвестное для себя морское слово. — Хочешь воды, боцман? Я тебе дам, хочешь?

— У него жар, — сказал Молчанов, притронувшись ко лбу Ильи. — Э-э, да у него с рукой неладно… Не заражение ли?

— Боцман, ну, что там такое? — спросил стармех.

— Сейчас, — сказал Егоров. Он выбросил конус, потравил конец, шлюпка стала дрейфовать, развернувшись носом к ветру. Теперь волны не захлестывали через борт.

Ночью разразился шторм со снегом. Шлюпку залило, все сидели по колено в воде, сбившись в кучу под парусом. Стрекачев, молчавший почти все время, вдруг заговорил:

— От столбовой дороги сдрейфовали, теперь все.

— Эх, Лойд, рано сдаешь, день-другой — и кого-нибудь встретим, — хрипел Молчанов.

— Воды бы еще — хоть литр на всех.

— Товарищи, я сосу брезент, он от снега мокрый! — подал голос Вася.

— Перед смертью не насосешься, — пробормотал Стрекачев.

Утром он не захотел выбираться из-под брезента. Аня попыталась растормошить его — он не реагировал.

Тогда Аня достала откуда-то тряпку и повязала ею, как косынкой, голову Стрекачева, после чего извлекла из аптечки зеркало.

— Ой, какая у нас хорошенькая девочка появилась! — пропела она. — Леша, ты только раскрой глазки и взгляни, ну, пожалуйста!

Стрекачев медленно раскрыл глаза и увидел себя в зеркале. Улыбка скользнула по его посиневшим губам, он затряс головой, словно сгоняя дурной сон.

Вася вылез из-под задубевшего брезента и, схватив пустую банку, с остервенением принялся вычерпывать воду. С трудом разгибаясь, поднялся Илья. Море не унималось. Шлюпка прыгала, рвалась на привязи — конце плавучего якоря.

— Американцы! — вдруг крикнул Илья, вскакивая на банку. Он замахал обеими руками над головой. — Ура! Ага, идут! Америка!

Отбросив брезент, вскочили Аня, Павлик, Егоров, Молчанов и Белощацкий. Шлюпка взобралась на гребень волны, и все сразу увидели корабль. То был американский сторожевик, он шел навстречу шторму в нескольких милях от шлюпки. Волна встала перед людьми, и корабль скрылся. Они увидели его через несколько секунд с гребня другой волны, отчаянно закричали, замахали руками. Сторожевик уходил все дальше. Снова шлюпка скатилась в ложбину между валами, а когда взлетела вверх, сторожевик был уже совсем далеко. Илья заметался и упал с банки на брезент.

— Вот тебе и «Америка»! — сказал Вадим. — Дурной ты, ковбой, как пробка.

Илья долго лежал, закрыв лицо руками. Потом сел, обвел всех помутившимися глазами:

— Боцман, ребята, простите, не помню, что со мной было.

— Ладно уж, «Америка», — сказал Вадим. — Хотел я дать тебе пинка под зад, спасибо, сам свалился.

— Ребята, да разве я не вместе с вами? — Илья вытянул вперед раздувшиеся ладони, по лицу его текли слезы. В этот момент он физически ощутил, как что-то сломилось у него внутри. Не было ни ненависти, ни желания жить. Вербицкий поднялся со своего места.

— Ну-ка, покажи свою руку. Ого, ты с ума сошел так запускать!

— Это мое… личное дело, — прохрипел Илья.

— Нет, братец, не дадим!.. Павлик, подай-ка сюда нож.

— Вот, я за бортом сполоснул. — Павлик шагнул к ним с кормы, подав складной боцманский нож.

Стармех решительно сделал надрез на вздувшейся правой ладони Ильи. Гной залил руку. Стармех надавил на ладонь, очищая рану до тех пор, пока не пошла кровь. Илья тихо стонал.

— Хорошо, теперь высасывай, — скомандовал ему стармех.

Илья приложился к руке, но движения у него были неловкие и слабые, как у ребенка.

— Высасывай! — нетерпеливо крикнул Вербицкий.

— Да ничего он не может! — сказал Павлик. Взяв за руку Илью, он приник губами к разрезу и стал высасывать рану, сплевывая за борт кровь и гной.

Аня смотрела на Павлика, словно видела его впервые. А тот прополоскал Илье руку за бортом и кивнул ей:

— Перевязывай.

Сам он набрал в кружку забортной воды и стал полоскать рот, изо всех сил сдерживая подступавшую тошноту.

— Спасибо, ребята, — сказал Илья. В глазах его блеснули слезы. Они текли по заросшему лицу. — Я никогда, никогда не забуду… Только все равно…

— Неправда! — горячо и убежденно воскликнула Аня. — Я знаю, что нас завтра подберут. Вот увидите. И не японцы, не американцы, а наши, советские.

— Откуда ты знаешь? — поднял голову Илья.

— А я могу предчувствовать. Мне еще одна цыганка говорила, что я все вперед вижу. Да!

«Врет, конечно, — думал Илья. — А вообще — кто знает. Я, по крайней мере, неважно чувствовал себя тогда, в таверне. Не по себе мне было перед бедой. И теперь чувствую, что не спасусь. Ну да, я уверен. Со мной-то все кончено. И плевать на остальное…»

Ночью на вахте сидел Егоров. Он видел, как из-под брезента вылезла длинная фигура.

— Лойд? — окликнул боцман.

Фигура, не отвечая, легла на борт. Стрекачев жадно пил соленую воду.

— Отставить! — закричал Егоров, хватая матроса за руку. Тот рванулся, побежал по банкам, раскачивая шлюпку. Вскочили все. Стрекачев, не останавливаясь, перешагнул через борт. Раздался всплеск и короткий вскрик.

На шлюпке никто не вымолвил ни слова.

…Перед рассветом Илья выбрался из-под брезента. Согнувшись в три погибели, на корме сидел Понуренко. Илью бросало то в жар, то в холод, голова гудела, а ноги нестерпимо ломило. Он сел на банку, расшнуровал ботинки и, сняв, швырнул их за борт, а горящие жаром ноги сунул в ледяную воду на дне шлюпки. «Так-то легче. Все босиком, а я, дурак, в ботинках. Вот и схватил болезнь. А этот, толстый, хоть бы что, и без шубы. И пацан до сих пор жив. Откуда у них эта сила? Сволочи».

— Эй, третий, не замерз? — спросил он. Он старался говорить, как прежде, независимым «ковбойским» тоном, но зубы стучали и в ушах гудело. — Друг-то ваш, Лойд, там, с полушубком ускакал! — сказал он, оседая на банку.

— Переживем! — откликнулся из темноты Понуренко.

— Переживем! — Илью охватила горячая волна ненависти. «Переживем! Перетерпим! Ослиное русское терпение!» — Что «переживем»? — сварливо спросил он. — Вот такие, как вы, с толстыми шеями, «переживают», а Россия летит.

— Ну, ты, молчи, — спокойно возразил Понуренко.

— А я… Я на всех вас… — закричал Илья, хватая воздух руками. Почему-то и глаза начали подводить его. И этот гул в ушах. Он покачнулся и ударился обо что-то головой. «Что, уже нет сил? Смешно. Я здоров, здоров!» Перед ним пронеслось, как на киноленте: бар, Доротти. Сомкнутые брови Наташи. Взрыв. И мерное покачивание шлюпки посреди океана. И еще два тела, скользнувшие за борт, и черные спины косаток. Вот и все… — Скажи, третий, мы спасемся? — Он говорил, не раскрывая глаз, теперь уже было все равно.

— Да.

Илья упал под банку. В глазах завертелись разноцветные горошины, тело погружалось во что-то мягкое и теплое.

Солнце поднялось над океаном большое и холодное, волны заголубели, они катились бесконечной чередой на юг.

Павлик встал, чтобы сменить третьего штурмана. Понуренко кивком показал на свернувшегося калачиком Илью.

— Готов…

— Не шути, третий! — рассердился Павлик, торопливо подходя к Илье. Он расстегнул полушубок, кожаную куртку, поднял свитер и припал ухом к холодной груди. Выражение ожидания в его серых глазах вдруг потухло.

Из-под брезента поднялись боцман, Вадим и Вася. Дрожа всем телом, Вася смотрел на Илью.

— Раздевай, пока Аня не встала, — тихо сказал Вербицкий.

Боцман снял с Ильи полушубок, и вдруг рука его замерла на полпути. Он повернулся к штурману. Вася, Вадим, Понуренко и стармех, не отрываясь, смотрели на то, что увидел боцман, — на патентованный пояс. Нет, сигарет не было. И ракет тоже. Но зато отделение для воды было полно.

— Ну, теперь вы видите? — спросил Павлик.

— Может, виски? — предположил Понуренко.

— Какое там. — Павлик повернул краник на пластмассовой макаронине, вода струйкой пошла из нее, заливая бледный живот.

В ясный мартовский день большой морозильный траулер «Байкал» шел в двух десятках миль от острова Шумагина, держа курс на пролив Унимак. Большие, толстые, как гуси, аляскинские чайки, неторопливо взмахивая крыльями, летели над палубой. На голубой воде покачивались стайки нырков; вспугнутые судном, они прыскали из-под форштевня в, разные стороны, будоража море пропеллерными ударами крыльев. Глянцевые от жира сивучи, томно изгибаясь под водой, плыли рядом с бортами, то и дело высовывая пучеглазые кошачьи морды. Вахтенный матрос — долговязый румяный парнишка лет восемнадцати в высоких рыбацких сапогах и канадке — стоял на крыле мостика и швырял чайкам куски хлеба, они хватали хлеб на лету и разлетались, тявкая и визжа от радости, как щенята.

Вахтенный помощник склонился над картой в штурманской рубке. Отметив точку на линии курса, он поднял телефонную трубку:

— Товарищ капитан, по счислению подошли к тому месту.

Через минуту на крыле появился капитан-директор траулера Березин, высокий человек лет сорока. Он молча смотрел на расстилающийся перед ним простор.

— Здесь это было, Василий Петрович? — спросил его штурман.

— Где-то здесь. Видите остров? Это Большой Конюжий, а рядом — Касл-Рок. Замок-скала. К ней мы и подошли в тот раз, да только там не высадишься. Подобрали нас в тот день, когда умер Кравцов. Всех шестерых. А он, единственный, кто утаил воду, умер…

Над гладким морем, над спокойствием штиля разнеслись могучие звуки тифона. Длинный, протяжный гудок ревел над волнами, как штормовой сигнал, как напоминание о тех, кто больше никогда не увидит солнца.

Вторые сутки выбираемся из штормовых северных широт. Небо взлохмаченное. Обледеневшее судно продирается сквозь тугие холодные бугры. Его валяет с борта на борт, швыряет то вверх, то вниз. Мы словно находимся внутри ваньки-встаньки: то ляжем, то опять поднимемся. Качку ощущаешь всюду. Устроился в кресле — тебя швыряет вместе с ним, забрался на диван — не вздремнешь, то и дело подбрасывает. Тут уж не до сна! С непривычки мутит. Кто-то сочувствует:

— Проглотите лимон или пожуйте соленый огурец. Может, полегчает.

Я так и делаю. Съел пол-огурца, сосу лимон. Романтика!

Жилистая фигура капитана будто вросла в палубу. Запихнув руки в карманы овчины, кэп неотрывно наблюдает за морем. Стоит крепко, не сдвинется даже тогда, когда форштевень, развалив встречную волну, с протяжным стоном рушится в провал. Судно круто заваливается. Капитан принимает едва ли не горизонтальное положение, но с места не сходит, подошвы его словно привинчены. В следующую минуту траулер вылезает из воды, капитан обретает вертикальную стойку, доволен:

— Плавно встали на киль, хорошая у нашей посудины остойчивость.

С каждым днем океан меняется, делается покладистее, теплеет. Намерзшие ледяные пласты обтаивают, сваливаются с такелажа. На подветренных пятачках припекает. Матросы загомонили, копаются в рундуках, достают шорты, дымчатые очки. Сбросил овчину капитан, выбрался на крыло ходового мостика, греет старые кости.

По ночам в океане отражается небо северного полусвода. В окружении созвездий Девы, Гончих Псов и Волос Вероники лежат четыре крупные звезды. Если мысленно соединить их прямыми линиями, то получится нечто вроде серебряной серьги. Это созвездие Волопас. Изящной комбинацией ночных светил древние греки увековечили обычную профессию пастуха. Наши же современники, корабелы, в свою очередь назвали именем созвездия новый траулер. Слово «Волопас» выведено краской на его высоких бортах, спасательных кругах, даже на вымпеле, который узкой полоской вьется на кончике фокмачты.

Постепенно созвездие Волопас бледнеет, сжимается, делается неразличимей, а над форштевнем все шире распахивается южное небо. Оно совсем другое. И другие звезды — крупные, густые — поднимаются над горизонтом.

Мы в большом плавании. С океаном один на один. Кроме нас — никого. Небо сходится с водой. Мы тонем в голубом пространстве. Расстояния здесь столь великие, что даже мили не производят впечатления. Счет в океане ведется на градусы. Второй штурман так и говорит:

— Подошли к восьмой параллели, завтра пересечем третью, а там и до экватора рукой подать.

Поверхность океана на экваторе отполирована. Лишь время от времени стеклянную плоскость взламывает плавник акулы. Воздух прогрет чуть ли не до тридцати градусов. Температура забортной воды почти такая же. Ровно в полдень на судне устраивается праздник Нептуна, затем на кормовой палубе, между лебедкой и рыбными ящиками, расставляют сколоченные из досок столы, накрывают их парусиной. Угощение обильное: жареная и копченая рыба, овощи, фрукты, сухое вино. Уже и места распределены, можно браться за ножи и вилки.

Но что это? Небо вдруг быстро густеет, делается черным. В следующую минуту на палубу обрушивается ливень. Это даже не ливень. Плотная масса воды, не разделенная на струи, сваливается с неба. Под ее тяжестью промысловик оседает, кренится. Настает момент, когда представляется, что судно тонет, что оно погружается. И только огни святого Эльма[13], похожие на вспышки электросварки, рассыпанные на концах кормовых колонн, свидетельствуют о том, что мы остаемся на плаву. Траулер пыхтит, дрожит. Судно будто живое, словно напрягает мускулы, сбрасывает с себя сотни тонн воды. Клубящиеся громады то ли туч, то ли черного тумана, громоздящиеся над клотиком, прорезываются длинными молниями. Они медлительней тех, что доводилось наблюдать над сушей, словно бы задерживаются на секунду-две, и из-за отдаленности представляются совершенно беззвучными. Не доносится гром, нет даже признаков какого-либо звука! Бесшумная гроза, мертвые электрические линии. Это поразительно!

Ливень прекращается минут через десять. Взгляду открывается невеселая картина. Палуба опустошена. За бортом плавают перевернутые столы, куски жареной рыбы, винные бутылки.

— Морской царь потребовал дань! — шутят моряки.

А настроение кислое: вместо угощения пришлось глотать наспех приготовленную перловую кашу. Единственным человеком, сумевшим сохранить присутствие духа, был стармех. Его служба не дремала. Механики проявили смекалку, наполнили танки высококачественной водой — до самых горловин! «Дед» доволен:

— Вода будто из колодца. Полезно для здоровья!

Для тех, кто пересекает экватор, Южное полушарие раскрывается в виде поэтического антимира. Здесь все устроено наоборот. Месяц в ночном небе задрал рожки вверх, подует ветер северный — тепло, южный приносит прохладу. Солнце движется против часовой стрелки. Первый весенний месяц открывает осень, а исход мая знаменует начало зимы.

Свет в экваториальной части океана настолько пронзительный, его так много, что спрятаться от него не так уж просто. Перед тем как сесть за письменный стол, плотнее захлопываю дверь каюты, поднимаю филенку, привинчиваю на иллюминаторах металлические броняшки, спускаю жалюзи, сдвигаю шторки. А в каюте светло! Тогда пихаю в замочную скважину ветошь, шпаклюю щели. А от света хоть жмурься! Пытаюсь выяснить, каким же путем солнце проникает в наглухо закупоренное помещение? Обнаруживаю в верхнем углу вентиляционное отверстие. Решетка забрана, забита паутиной, но остается тонкая щелочка. Через нее, эту едва различимую ниточку, и продираются солнечные лучи, наполняя каюту ярким светом.

На мостик я обычно поднимаюсь, когда вахту несет второй штурман. Заступает на вахту он в полдень. Время с ним коротать интересно: на отвлеченные темы его не очень-то разговоришь, но стоит коснуться корабля, спросить про океан — и он готов рассказывать часами. Когда я поинтересовался, долго ли еще нам, плыть до района промысла, второй солидно поправил:

— Моряки так не говорят «плыть». Мы не плывем, а идем… — Второй штурман ко мне, новичку, относится снисходительно — салага, дескать! — и всячески просвещает в моряцком деле, растолковывает азы морской науки.

Солнце между тем зависает над клотиком. Над палубой то и дело порхают летающие рыбки. Они похожи на раскрашенные камни. Словно мальчуган набрал пригоршню камней, швырнул их по поверхности океана, и они, касаясь поверхности, брызжут, рассыпаются и снова летят над водой. Нет слов, хороши собой летающие рыбки!

Под стать им и их грациозный враг: золотая макрель. В воде ясно просматриваются их точеные, отливающие золотом тела. Двумя-тремя стремительными прыжками макрель настигает замешкавшуюся рыбку… Можно подолгу наблюдать за охотой макрели, ее повадками, свадебными играми. Происходит это так. Два самца сопровождают избранницу на расстоянии, отвечающем нормам приличия. Затем, будто сорвавшись с привязи, с большой скоростью устремляются по кругу, сталкиваются крутыми, крепкими лбами. Самка, естественно, отдает предпочтение победителю, и брачная пара, сверкнув узкими полосками тел, истаивает в теплых глубинах океана.

Любопытны и прилипалы. У них примечательная голова. Она сплющена, но не с боков, как, к примеру, у карася, а по вертикали. Будто рыбе наступили на голову. Причем наступили новой галошей, отчего на затылке отпечатались рубцы. Черный плоский затылок при прикосновении к нему оживает, на нем вертикально поднимается ряд тонких пластин, с помощью которых рыба присасывается, прилипает к предмету: будь то сапог, рука человека или доска. Живет прилипала в соседстве с акулой, питается остатками пиршества с ее стола. Когда же хищница перемещается в другой район, рыба не теряет драгоценных секунд, тотчас переворачивается, прилипает к акульему боку и лихо, точно всадник, мчится на ней.

Штурман отрывается от своих дел, приглашает меня на крыло мостика, широко ведет рукой:

— Взгляните, какой воздух! Не то что в тропиках. Там парилка, духота, туман. А здесь воздух прозрачный, горизонт отчетливый. — И менторски косится в мою сторону: — Резкий горизонт — очень важно для безопасности мореплавания.

Воздух здесь и впрямь необычайно чист, днем он сильно прогревается, приобретает редкостные оптические свойства, сродни тем, какими наделены изогнутые зеркала. Однажды, дело было ближе к вечеру, когда западная часть океана еще была лимонно-желтой, а восточная уже загустела темнотой, вдруг прямо перед «Волопасом» на быстро темнеющем небосводе вознесся сотнями этажей небоскреб. Форштевень нашего траулера был направлен в его цокольную часть — мы шли на таран. И вот когда до небоскреба осталось три-четыре кабельтова, исполинское сооружение начало сжиматься, этажи его быстро рассыпаться. Мы приближаемся к «небоскребу» вплотную и… на его месте обнаруживаем пустой бочонок, оброненный, видимо, каким-то судном. Любопытно, что все, кто находился в эти минуты на мостике, не заметили «небоскреба». Оказалось, что его может наблюдать лишь тот, кто в тот или иной момент находится в строго заданной точке. Небольшое отклонение, даже поворот головы — и вы лишаетесь возможности быть свидетелем редкой картины.

Эти места оказались богаты не только миражами. Читатель может представить себе безмерное удивление, охватившее моряков, когда на наших глазах воздушный смерч коснулся облака и в одно мгновение, будто мощный пылесос, вобрал его в себя без остатка.

Быть может, менее величественно выглядят смерчи водяные, но действие их производит гораздо большее впечатление. «Игры» этого детища природы нам довелось испытать на себе. Смерч появился в полдень. Черная клубящаяся масса, свернутая жгутом, скача и извиваясь, надвигалась на судно. Смерч приближался в абсолютной тишине. Только странный шорох раздавался над океаном. Запомнилось лицо капитана: побледневшее, с резкими морщинами на щеках. Ладонь стиснута на рычаге телеграфа. Кэп бросает траулер влево, вперед, стопорит ход, делает рывок назад, бросок вперед, стараясь избежать столкновения. Но усилия безрезультатны. Черный жгут словно бы кто привязал к нам. Он неуклонно настигает судно, заходит сбоку, сближается. Взлохмаченная черная грива, круто сломавшись, обволакивает клотик. Раздается треск. Все погружается в воющую темень. Не помню, сколько проходит времени — минута, пять или секунды. Но все кончается. Вновь сияет солнце. Воздух остается недвижим. Будто и не было смерча, словно привиделся.

Я спускаюсь на рабочую палубу и вижу картину разрушения. Боцман смывает из шланга горы ракушек, мотки водорослей. Двое матросов выворачивают черепаху, застрявшую в якорной цепи у брашпиля. По палубе разбросаны ржавая кастрюля, прогнивший сифон, банки из-под пива, даже рваный сапог, в истлевшем голенище которого, забавно шевеля усами, удобно устроился лангуст. Предметы и живность принес смерч. Он родился в океане. Все, что встречалось на его пути, засасывал в себя и, столкнувшись с траулером, вывалил содержимое на палубу.

Особое оживление вызвал дельфин, которого обнаружили в рыбном ящике, где был сооружен временный бассейн. Он-то как сюда попал?

— Свалился с неба! — шутят матросы.

Дельфин в прямом смысле упал с неба. Представляю, что испытало животное, когда неведомая сила слизнула его с гребня волны, подняла в воздух, пронесла, быть может, не один десяток метров.

Дельфина вблизи я видел впервые. В животном особенно поражало многоцветье окраски. Спина нежно-голубая с зеленым оттенком, переходящим книзу в серебристо-белый с пурпурно-золотистым отливом. На морде и боках разбросано множество синих крапинок. Верхний плавник фиолетовый, с бледными косыми полосами, брюшной — ярко-синий, а хвостовой — желтый.

Наш дельфин, совершив воздушное путешествие, отделался всего лишь легким испугом. На его лоснящемся теле не было заметно ни единой царапины. Матросы сотворили из капроновой дели сеть — получилось нечто вроде большого сачка, — подцепили незадачливое животное и вывалили его за борт.

Не знаю, во всяком случае воздержусь от выводов, но то, что произошло часа через полтора, возможно, связано с нашим спасенным дельфином. За бортом траулера на огромном пространстве синяя гладь океана запенилась. Создалось впечатление, будто на дне произошло извержение вулкана, океан буквально кипел. Среди всплесков мы увидели дельфинов. Сотни морских животных! Они шли рядами, дружно выпрыгивали из воды, падали в нее и снова взлетали в воздух. Дельфины быстро приближались к «Волопасу», ныряли под днище, стройными порядками уходили вдаль. Когда все кончилось, перед глазами еще долго стояла величественная картина ожившего океана.

С дельфинами связано немало легенд и достоверных фактов. О них еще упоминал в своей «Истории животных» древнегреческий философ Аристотель. Кай Плиний Старший, погибший при извержении Везувия в 79 году нашей эры, оставил любопытные наблюдения о привязанности дельфинов к человеку, их музыкальных наклонностях. Интересна легенда о кифареде Арионе: когда пираты, желая завладеть деньгами, заработанными Арионом благодаря его искусству, намеревались сбросить его в море, он попросил, чтобы перед смертью ему дали последний раз сыграть на кифаре. На звуки песни вокруг корабля собрались дельфины. Арион прыгнул в море, и один из дельфинов доставил легендарного музыканта на берег.

До сей поры сохранились и своеобразные обряды, связанные с дельфинами. Если, к примеру, вьетнамский рыбак находит мертвого дельфина в море, он непременно доставляет тело на берег и в течение трех месяцев и шести дней он будет носить на голове траурную повязку. Рыбаки верят, что гибель дельфина вызывает сильные дожди и ураганные ветры. Иные поверья связаны с дельфинами на берегах Амазонки. Тамошние индейцы убеждены, что они способны менять свое обличье и принимают участие в их карнавальных празднествах.

Мировую известность приобрел обитавший у берегов Новой Зеландии дельфин по прозвищу Джек из Пелоруса. Двадцать лет он встречал суда, входившие в пролив, и, словно лоцман, сопровождал их до порта. Джека объявили национальным достоянием, в 1904 году был даже издан специальный правительственный декрет, охраняющий смышленое животное.

Известны десятки достоверных случаев, когда дельфины оказывали помощь тонущим людям, спасали их от акул.

С дельфинами в море веселей. Они постоянно сопровождают судно, почти все они лакомки. Благородные животные мчатся вплотную с бортом, совершают кульбиты, с шумом распахивают дыхала, сипло втягивают воздух, ныряют, выстраиваются по носу и, будто ведущие, стремительно летят перед форштевнем судна в зеленых струях океана.

Поздно вечером приборы нащупывают рыбу. С мостика раздается:

— Отдать со стопора!

Ноздреватая дель, уложенная тяжелыми пластами, начинает шевелиться, раскручиваться, сползает по слипу в океан.

Проходит час, другой.

— Ви-ира-ай.

Надсадно гудит лебедка. Из воды с плеском выбрасываются распорные доски, всплывают кухтыли. Майор[14] стоит между вздрагивающими от натяжения ваерами, крепко уперевшись ногами в дощатую палубу. Лицо прокалено на солнце. Осипшим от просоленного ветра голосом кричит:

— Прибавь оборотов!

Дымятся стопора лебедки. Тросы на пределе: прикоснись — зазвенят.

За слипом пенятся водяные холмы, из-под них тяжело выгребает трал. Начало есть. С первого замета пошла рыбка.

Ночь. Небо звездное. Океан напоминает разрытую пашню. Невысокие волны перекатываются через пологую зыбь. Это не совсем обычно: волна бежит в одну сторону, а зыбь накатывается навстречу. Из иллюминатора виднеется кусочек ночного неба. Оно раскачивается, кренится вместе с луной и звездами. Когда иллюминатор сильно наклоняется, то в поле зрения попадают соседние траулеры. Суда похожи на светящиеся тракторы, бороздящие воду. Воистину: пахари моря!

Но рыбалка — вещь капризная. Сегодня рыба есть, завтра ее не будет. После очередного «пустыря» — подъема трала без рыбы — на мостик врывается старпом, рычит:

— Опять колеса! — Лицо от досады багровое. Неожиданно старпом стихает, скребет пятерней в затылке: — Надо бы сделать перебежку.

— Что ж, пожалуй, — соглашается капитан и почему-то тоже чешет в затылке.

Когда совершаем перебежку, «Волопас» подобен летящей птице. Ощущение полета передается через вибрацию корпуса, свист ветра, вращение локаторных антенн, взрывающуюся пену. Но вот наскочили на косяк, траулер стопорит ход, выметывает сеть и как бы замирает. Теперь «Волопас» похож на лошадь, которую запрягли в плуг. Мы тоже в упряжке. Только постромками служат ваера, а вместо плуга тащим за собою трал.

К вечеру вода вдруг быстро окрашивается. Густой оранжевый цвет наполняет волны. Это делают медузы. Огромное скопление медуз, невесть откуда взявшихся, навалилось на океан, заполонило его поверхность до краев. В оранжевое окрасились не только вода, но и воздух, даже редкие облака тронуты красным оттенком.

Рыба боится медуз, делать тут нечего. Капитан сходу проскакивает красное «пятно». На чистом месте выметываем трал. Часа через три дергаем. Сеть полная! Майор ловким движением расшнуровывает «рыбацкий штык»[15], дергает циновку, с щелчком раскрывается глаголь-гак, гайтан слабнет, скользит по кольцам-восьмеркам, куток распахивается, и на палубу выливается… белая студенистая масса, распространяющая резкий неприятный запах. Сотни, тысячи медуз!

В отличие от красных эти, глубинные, совершенно белые. Размерами медузы с очковое стекло, они правильной круглой формы, сплющены, похожи на линзы. Подобно хрустальному потоку, медузы, вытряхнутые из траловых мешков, скатываются по слипу обратно в море. Запоминающаяся картина! Пореже бы такое.

Капитан основательно «седлает» рыбу. На подвахту выходят все. Даже судовой врач! Аврал захватывает и меня в свой рабочий круговорот. Я иду к боцману, беру робу, сапоги, резиновые перчатки. Боцман одобрительно хлопает по плечу, дает шкерочный нож.

— Сталь особая, рельсовая! Долго не затупится.

Я спускаюсь на рыбофабрику, встаю за рыбодел. Прицеливаюсь, хватаю с транспортера рыбу: крупного плотного хека, отсекаю голову вместе с жаберными крышками, вспарываю брюхо, выскребаю нутро, бросаю тушку на соседний транспортер.

Вначале шкерил по три-четыре рыбины за минуту, потом достиг «потолка», обрабатывая по семь штук. Запястья к концу вахты деревенеют — будто из ледышек. Это с непривычки. Матросы, так те за минуту ошкеривают по 14—16 рыбин. Руки у них быстрые, сноровистые. Разделанные тушки направляются в морозильные камеры, глазируются, упаковываются в картонные короба и по длинным ленточным транспортерам переправляются в трюмы.

Вся прочая рыба, не представляющая промысловой ценности, называется «мусорной», сбрасывается на конвейер, ведущий в мучной цех. В прилове попадается много разных и часто любопытных экземпляров. Вот, к примеру, морские бычки. В шутку матросы прозвали их тунеядцами, так как те ухитряются проживать в брюхе более крупных рыб. Есть и рыбки-«алкоголики». Будто после изрядной попойки они трясут хвостами, осовело вращают мутными глазами, разевают рты. Всеобщее внимание привлекает нелепая рыба с головой, похожей на кувалду. На плоских торцах головы-кувалды посажены квадратные глаза с фиолетовыми зрачками. Промыслового значения рыба-молот не имеет, поэтому тоже идет на муку — вместе с головой-кувалдой и фиолетовыми глазами.

Порой рыбофабрика сотрясается от свиста и скрежета — так плохо отточенная пила вгрызается в дубовый ствол. Это означает, что на автоматические ножи, установленные перед шнеком рыбомучной установки, попала рыба мерроу, или, как ее называют еще, каменный окунь. Рыба огромная, массивная, бока темно-серые, губы раздутые, старческие. Тело у мерроу настолько твердое, что кажется, будто оно вырублено из камня. От того ножи и визжат, словно неточеные: непросто рассечь такую «мякоть».

Рыбка-парашют, напротив, легка, невесома. Внешне небольшая, в пол-ладони, она мало чем отличается от других обитателей океана. Но вот ей вздумалось порезвиться в воздухе, она расправляет спинной плавник, придает ему подобие зонтика и, подхваченная воздушным течением, высоко парит над водой. Удалось повидать нам и редкую рыбку-слоника, всю в нежных переливах, со множеством эластичных плавничков: словно в добрые старые времена вырядилась провинциальная барышня для выезда на светский бал. Наделена эта рыбка любопытной особенностью. Есть у нее лапки, убирающиеся в живот.

— Заподлицо! — уточнил судовой плотник.

Лапки у нее тонкие, хрупкие, будто одеты в модные сапожки. С точеными носками! На высоком каблучке! Венчает морскую модницу длинный с закорючкой на конце отрост, напоминающий миниатюрный хоботок, за что и прозвали ее слоником.

По красоте одежд, элегантности движений первенство в подводном царстве, несомненно, принадлежит рыбе-юнкеру, которая тоже, как и все, отправляется на муку. А вот и звездочет! Голова тяжелая, рот и глаза расположены в верхней части головы, как бы даже на затылке. Будто рыба во всякое время суток поглядывает из сумеречных глубин океана на звездное небо, изучает его. Пинагор, похожий на зеленого обстриженного ежа, славен своим упрямством: когда наталкивается на камень, лежащий на дне, то старается во что бы то ни стало спихнуть его. Пинагор трудится в поте лица до тех пор, пока не сокрушит препятствия, и только затем продолжает дальнейший путь.

Рыбы в океане много всякой, названия прямо-таки диковинные: рыба-старушка, единорог, скалозуб, луциан — черное ухо, бумпер, рыба-солдат, псевдоприакантус, хилеминтерус — последняя хоть и мудрено называется, но с виду проста, мало чем отличается от обычного прудового карася.

Особенно запомнилась встреча с рыбой-луной. В море она держится у поверхности, кажется податливой желеобразной массой. На самом же деле тверда, как железо. Лишенная чешуи, она состоит как бы из сплошного хряща, который не в состоянии пробить даже острый шкерочный нож. Два крупных плавника — на спине и брюхе — образованы из белого нитевидного хряща, необычайно ломки, при небольшом усилии крошатся. Рыба-луна по своим размерам довольно крупная. Круглый узкий рот вооружен твердыми роговыми образованиями, служащими то ли зубами, то ли клювом, спрятанным в мягкой ткани рта.

Многое в этой рыбе представляется странным. Ведя неподвижный образ жизни, питаясь случайными отбросами и падалью, рыба-луна тем не менее обладает стальными челюстями. Для чего они ей? Поймать рыбу не способна. Возможно, для защиты? Но каменный панцирь вполне надежен. Еще более странным является мощное роговое образование, нависшее над верхней губой. Не ясно, что это: лоб или боевое приспособление? Многое в рыбе-луне трудно объяснимо. Внешне она схожа с камбалой: такая же плоская. Но камбала обитает на солидной глубине. Рыба-луна всю жизнь проводит на поверхности. Глаза у нее расположены так, что один всегда направлен вниз, другой же обозревает поверхность. Глаза у нее большие и необычайно выразительные, в них есть жизнь, чувство…

Несмотря на то что луна-рыба встречается весьма редко и далеко не каждому мореплавателю доводится увидеть ее, она тем не менее является самым плодовитым существом на планете, единовременно выметывает до трехсот миллионов икринок. Случись, что икринки все выживут — не только океан, но вся земля будет задавлена массой рыбы-луны.

Вначале «мусор» сбрасывается на автоматические ножи, рассекается на мелкие кусочки. Затем сырой фарш поступает в варильники, отжимается, прессуется, рыхлится, сушится раскаленным паром, засасывается вакуумом в специальный барабан, в центре которого, подобно вихрю, вращается диск с корундовыми ножичками, дробящими случайно уцелевшие кусочки. Только после всей этой индустриальной процедуры получается продукция в виде серо-зеленой пыли. Это и есть мука.

Не раз я удивлялся и, признаться, до сих пор не могу избавиться от этого чувства, когда в муке обнаруживал рыбьи глаза. Нежные хрусталики проходили через все круги ада: иссекались, варились, спрессовывались, перемалывались вместе с рыбьей требухой, — и все же оставались нетронутыми, сохраняли первозданную сочность расцветки и хрупкость. Из рыбьих глаз моряки склеивают красочные шкатулки, достойные украшать музейные витрины.

Старшему мастеру добычи лет тридцать пять. На палубе всегда работает обнаженным по пояс. Литые плечи, крепкий торс. Тело бронзовое, с наколками якорей и шхун. Шворить порывы в сетях он поручает матросам. Сам же предпочитает сращивать стальные огоны. Тралмейстерская свайка, схожая с коротким, остро отточенным ломиком, быстро ходит в его руках. Отработанными приемами майор расщепляет конец троса, выравнивает неподатливые нити, затем сплетает их. Делает это с легкостью, будто работает не со сталью, а укладывает девичьи косы. Руки проворно и сильно расправляются с металлом. Добытчик сращивает огоны старательно, вяжет их в наиболее сложном узоре.

Добытчик в своем деле — артист. Поэтому «рисует» огоны с особым рвением, когда знает, что за ним наблюдают, входит в раж и, кажется, готов растерзать все бухты троса, имеющиеся на корабле.

В отличие от него наш кэп лишен тщеславия. Действия его всегда скупы и сдержанны, как и безошибочны. Работа с пелагическим (глубоководным) тралом требует высокого профессионального умения, сродни с подлинным искусством. И капитан владеет им в совершенстве. Об этом свидетельствует хотя бы такой эпизод. Помнится, трал только что был спущен в море, взят на стопор, когда на мостик вбежал «утиль»[16]. Весь его вид свидетельствовал о необычайной растерянности.

— Анджела за бортом!

Анджела — небольшая собачонка из породы терьеров. Матрос взял ее с собой в рейс. Анджела быстро свыклась с корабельным бытом, только плохо переносила качку, во время штормов жалобно подвывала. Шерстка у нее темная, короткая, мордочка забавно сплющена, уши торчком.

В тот раз «утиль» прогуливал Анджелу не на полубаке, как обычно, а на кормовой палубе. Здесь-то Анджела неосторожно подбежала к слипу и словно с горки соскользнула в море. На какое-то мгновение Анджела исчезла в водяных холмах. Матросы бросали за борт палки, доски, Анджела била по воде лапами, высоко задирала мордочку. Расстояние между нею и судном быстро увеличивалось.

Размазывая слезы по щекам, «утиль» просил капитана спасти Анджелу. Чтобы спустить на воду катер, нужно застопорить судно. А это значит, что трал сядет на дно. Есть и другой вариант, выбрать трал на палубу. Но на это понадобится много времени. А там пока спустишь катер, доберешься до места… Словом, участь Анджелы была решена. Матрос, кажется, это понял. Застывшими глазами он вцепился в океан, в широкий след, проложенный траулером.

Океан серый, шероховатый. След же остается зеркально-чистым. На его глади белеет доска, а над ней — мордочка и грудь Анджелы. Анджела долго борется с рябью, соскальзывает с доски, пытается догнать судно и снова бросается к доске, к крошечному зыбкому островку, дающему надежду на спасение. Пологая зыбь наискось пересекает след траулера, неторопливо поднимает Анджелу и так же плавно опускает. Рябь постепенно затягивает след корабля, сужает его, ровняет.

Капитан жестко усмехнулся:

— Жди теперь сюрпризов!

Он взял бинокль, пошарил взглядом по поверхности, спросил у вахтенного:

— Скорость?

— Четыре узла!

— Прибавьте единицу! — приказал капитан и тут же снова скомандовал: — Еще единицу! — Потом резко бросил рулевому: — Полборта вправо… Так держать…

Все, кто в эту минуту находился на мостике, не сразу догадались о намерениях капитана. «Волопас» быстро набирал ход.

— Полный вперед! — резко скомандовал кэп и вдруг приказал: — Врубай форсированный!

Вода метрах в ста пятидесяти от кормы вспенилась, выбросились распорные доски, гирлянда кухтылей, вслед за которыми на поверхность вымахнула огромная пелагическая сеть. Словно гигантским сачком капитан поддел сетью доску с Анджелой, тут же заработала лебедка. Вскоре Анджела была благополучно доставлена на борт.

Матрос принялся благодарить капитана за спасение Анджелы, за его доброту. Но тот сухо пояснил:

— Существует закон в море: взял на борт животное — обязательно доставь его обратно в порт. Тогда плавание пройдет благополучно. Иначе жди беды.

Каждое утро ровно в шесть долговязая фигура камбузника появляется на фабрике. Он роется в прилове, выискивает подходящую рыбу, бросает в ведро, потом разделывает ее, пускает в общий котел.

Как-то я бросил в ведро рыбу с оттопыренным красным плавником. Камбузник поспешно извлек ее, пояснил, что мясо у нее ядовитое, даже в жареном виде употреблять опасно. От него я узнал, что и со скатом следует обращаться осторожно. Яд, хранящийся в шипах ската, крепче змеиного. Хвостовые иглы ската использовались африканскими жителями как наконечники для стрел и копий. Действие яда настолько сильное, что даже валит слона. Мясо некоторых рыб, если их съесть, вызывает косоглазие; у человека могут онеметь губы, опуститься веки, выпасть волосы, сойти ногти на руках и ногах.

С ядовитыми рыбами связано много легенд и обычаев. В Японии, например, продолжительное время существовал обряд, по которому люди, решившие покончить с собой, устраивали торжественные тризны, отравляя себя ядовитыми рыбными блюдами. Они погибали в кругу семьи, среди друзей и близких. Для того чтобы искоренить этот обычай, в стране были изданы специальные указы, карающие не только тех, кто пытался покончить с собой, но и их ближайших родственников.

Ядовитые рыбы вместе с «мусором» отправляются в мучной цех. Но в него никогда не попадает мурена. Ее мясо обладает редкими вкусовыми качествами. Отварное мясо мурены тает во рту, оно нежнее креветок, ароматней жареного лука. Вкуснее мяса, чем мясо мурены, не знают даже самые утонченные корабельные гурманы.

Блюда из мурены славятся с давних пор. Еще в Древнем Риме, одним из главных признаков богатства патрициев считалось содержание в их домах живых мурен. Рыбы жили в специальных мраморных бассейнах, наполненных морской водой. Сохранилась легенда, что мурен кормили мясом рабов. Содержание мурен обходилось дорого, но патриции не скупились, шли на это ради того, чтобы угостить именитого гостя редким деликатесом. Патриции употребляли в пищу мурен лишь на торжествах. Мы же, рыбаки, ели этих мурен вдосталь, сколько душе угодно.

Фауна океана чрезвычайно пестра и разнообразна. Но есть у всех живых существ океана и одно общее: каждое из них вооружено каким-либо режущим инструментом — будь то клешня, шип, клюв, плавник или зубы. И почти все рыбы пожирают себе подобных, являются каннибалами. Разве только морской черт составляет исключение. Морской черт брезгует употреблять в пищу себе подобных. И это понятно: в природе, наверное, нет более безобразного существа. Будто она воплотила в морском черте идеал законченного уродства. Тело у него блинообразное, подгорелое. Желейная спина скреплена хрящевыми выпуклостями, их обволакивает темно-коричневая слизь, усыпанная шипами-бородавками. Между бородавками лежат два глаза, сражающие вас лютой враждебностью. Губы жесткие и тонкие, в их углах растут длинные усы-антенны. Играя в воде этими усами, притаившийся черт привлекает к себе беспечную жертву.

Самым же примечательным в морском черте является пасть. Когда смотришь на эту рыбу, складывается впечатление, что она вся сделана из одной сплошной пасти, снабженной многорядьем коротких иглообразных зубов. Видеть морского черта без чувства страха и брезгливости невозможно, в нем все безобразно, все отталкивает.

Полной противоположностью морскому черту является тунец. Впервые мне довелось увидеть эту рыбу в субтропиках. Ровными косяками по тридцать-сорок штук тунцы совершали круги рядом с траулером. Их серебристые тела, отразив солнце, взрывались в глубине холодным нестерпимым блеском. Тунец — образец законченности и совершенства линий. Внутри него будто натянуты пружины. Овальное рыло, нервный хвост словно обтянуты станиолевой лентой, придающей рыбе обтекаемость и какую-то особую красоту.

Когда тунца вывалили из сетей на палубу, рыба забилась о доски нервно и сильно, тело вибрировало, резкие толчки высоко подбрасывали слиток живого серебра. Было похоже, что на палубу швырнули пружину, которая, сорвавшись с зажимов, стремительно раскручивается.

На свете нет рыбы, способной обогнать тунца. Перо хвоста у тунца расположено вертикально, в одной плоскости с туловищем. В том месте, где тело сужается, постепенно переходя в хвост, с обеих сторон тянутся выпуклые острые линии. Верхний плавник во время движения убирается в продольный паз. Спина у тунца зеленая, низ и бока выложены чистыми серебряными пластинами, а над ними — цветная полоса: она словно соткана из благородных узоров, будто вышита по глади.

С каждым подъемом трала океан оживает, голосит, наполняется движением, хлопаньем крыльев. За кормой творится невообразимое. Живой птичий вихрь, переполненный пронзительным галдежом, крутится над вспененным следом траулера. Пернатые неотступно сопровождают нас в длительном плавании. Траулер сделался для них надежным кормильцем. Птицы привыкли к рабочему кораблю, умело подстраиваются к его режиму. Когда трал спущен, они подолгу и молча парят над судном или дремлют неподалеку на воде. Кто-то из старых моряков по этому поводу заметил:

— Раньше бывало так: где птица, там ищи рыбу. Теперь наоборот: где рыбаки. — там и птица.

Птицы настолько привыкли к траулеру, что знают все команды, раздающиеся с мостика. Прикажет капитан или штурман: «Готовь лебедку!» — и стая начинает шевелиться, нервничать. Когда же раздается: «Отдать со стопора!» — стая с воплями устремляется к слипу. На птичий стол попадает вся рыба, выпавшая из сетей.

Одно время много хлопот доставляли птицы боцману. Особенно допекали небольшие юркие чайки. Они рассаживались на такелаже, седлали фок-мачту, поперечные балки, антенны. Громко вереща и перелетая с места на место, чайки густо обсыпали палубу пометом. Боцман едва успевал окатывать палубу морской водой. Ведь если вовремя этого не сделать, то пятна отвердеют и с такой крепостью прикипят к настилу, что потом и ножом не отдерешь. Боцман клял чаек, всячески боролся с ними: кричал в мегафон, свистел, включал тифон — птицам все нипочем. Сидят на снастях, переругиваются между собой, ожидают подъема трала, разделывают палубу и надстройки «под орех».

Боцману помогла буфетчица. Девушка сельская, она имеет при доме огород, знает, как отгонять грачей и ворон: чучелом да тряпками. Вот и посоветовала прицепить на мачты тряпки. Боцман так и сделал. С той поры чаек будто ветром сдуло. Боцман повеселел, зачислил буфетчицу в свои друзья, снабжал ее дефицитным хозяйственным мылом, кухонными халатами, подбивал отваливающиеся каблучки на туфлях. Одним словом — услуга за услугу.

Прожорливость некоторых морских птиц не имеет предела. Так, мы приметили темно-коричневую клушу со светлым ободком на шее. Подряд она проглотила семь рыбин средней величины. Зоб у клуши раздулся, птица отяжелела, едва удерживается на крыльях. Когда же высмотрела очередную рыбу, выпавшую из ячей трала, то подсела к ней, схватила, но заглотать не смогла. Клуша конвульсивно дергала шеей, мотала головой, пыталась протолкнуть добычу внутрь, но безуспешно: свободного места там не оказалось. Рыбий хвост торчал из клюва до тех пор, пока клуша, напрягши последние силы, не сумела все-таки затолкнуть рыбу в себя. А через полчаса эта же самая клуша вновь носилась за кормой, зычно кричала и жадно глотала рыбу.

Есть в ночном южном океане что-то, что заставляет подолгу смотреть в лишенное красок пространство. Время от времени влажную мглу прорезает луч прожектора, в ответ часто заморгает клотик: это штурманы соседних траулеров вызывают друг друга на разговоры к радиотелефону, называемому в морском обиходе «кораблем».

Как-то поздно задерживаюсь на крыле, уже стравили сети, идем замедленно. После суеты, связанной со спуском трала, циркуляцией, настает тишина. Лишь монотонно гудит гирокомпас. Наш телефон настроен на рабочий канал. В нем потрескивает, затем раздается хрипловатый голос:

— Кто работал клотиком?

Наш второй штурман, только что проверявший работу огней на клотике, берет трубку телефона:

— «Волопас» слушает. Прием!

— Пошли на одиннадцатый, — хрипит трубка.

Штурман крутит регулятор, настраивает аппарат на одиннадцатый канал. «Корабль» потрескивает, шипит. Через шум пробивается тот самый, хрипловатый голос:

— Здесь «Волопас»? Как слышишь? Прием.

— Слышимость нормальная, — подтверждает штурман.

— Кто у трубки?

— Второй штурман.

— А-а… ясненько! Старпом говорит с «Северного сияния». Как понял?

— Ясно понял. Прием.

— Лихо ваш клотик работает, настоящий прожектор! Как настроение? — Вопрос задается таким тоном, будто старпом и штурман закадычные друзья.

— В норме, — сдержанно отвечает штурман.

— Попадается рыбка?

— Да так. Есть кое-что.

— Рыбка, говорю, плавает? — наседает старпом.

— А что же ей делать? Плавает — на то она и рыба.

Разговор не ладится. Штурман явно темнит. Старпом лезет напролом.

— Много ее? Прием!

— Чего?

— Ры-ы-бы-ы!

— Не понял, какие-то разряды.

— К черту заряды, — рычит старпом. — Нехорошо скрывать, не по-товарищески.

Пауза длится минуту-другую, но старпом не бросает трубку. Видно, поднаторел в рыбацком деле, решил не отступаться, переходит на дипломатические рельсы.

— Да-а, что-то голос знакомый, — говорит старпом вкрадчиво, точно ласкает голосом. — Может, ходили вместе?

— Не доводилось, — отвечает штурман.

— А на плавбазе?

— Нет.

— Ты что ж, моря еще не нюхал? Случаем, не ходил на «Маточкином Шаре»?

— Ходил.

— Так мы же кореши! — захлебывается старпом. — Неужто ты, Володя?

— А-а, — живо откликается наш штурман. — Старпом? Родион Еремеевич?

— Ну, он и есть. Вместе штормовались, льды рубали! До сих пор поясницу ломает! Кто бы подумал, что свидимся в тропиках? Рад слышать тебя, Володя! Давно из порта?

— Три месяца.

— А-а, ясненько! А мы только притопали… Поздравляю от всей души!

— С чем поздравляете? — настораживается штурман.

— Ну, как же! Помнится, был третьим. Теперь — второй, сужу по вахте!

— Спасибо, Родион Еремеевич.

— Задатки у тебя солидные, — подыгрывает старпом, — большому кораблю… сам знаешь. Не то что мы, старики. На должности бы удержаться, на том спасибо. А молодежи нужен рост! Им давай перспективу!

Володя неловко молчит. И снова длится пауза, и почему-то представляется, что первым ее прервет старпом.

Так оно и есть. Долго прокашлявшись, Родион Еремеевич признается:

— Рыбалка плохая. Глухо! — Старпом протяжно вздыхает, откашливается, хмыкает. Но звуки тотчас прекращаются, когда Володя осторожно спрашивает:

— Вы слышите меня?

— Отлично слышу! — Старпом был наготове.

— Переходите на седьмой канал.

— Ясно, понял!

— Здесь? — спросил Володя, переключив аппарат на соответствующий канал, и, получив утвердительный ответ, негромко, словно для одних ушей, называет координаты, курс, глубины и количество улова. На фоне других траулеров наши цифры выглядят внушительней. Родион Еремеевич захлебывается от переполнившего его чувства:

— Спасибо, Владимир! Друг ты настоящий!..

Дальнейшее представляю себе без труда. На «Северном сиянии» срочно сворачивают тралы, дают судну ход, делают бросок в наш район. Сворачивают удочки, конечно, и все те штурмана, кому довелось подслушать ночной диалог. Через каких-нибудь полтора-два часа мы уже тесно будем окружены группой траулеров.

На следующую ночь я также задерживаюсь в рубке. Капитан смайнал трал, сделал отметку в журнале, бросил хмурый взгляд на море, на сбортившиеся траулеры:

— Вон их сколько понабежало, сели на хвост, косатки полосатые! — хлопнул дверью, вышел.

Володя тотчас, с несвойственной ему поспешностью, отослал рулевого матроса на камбуз: готовить на время «собачьей вахты» черный кофе:

— Покрепче завари! Чтоб бодрило!

Мы остаемся на мостике вдвоем. Примечаю: Володя нервничает, бесцельно мечется между приборами, а сам то и дело бросает в мою сторону настороженные взгляды и косится на трубку «корабля»: будто его туда магнитом тянет.

Мне все ясно. Поэтому выхожу на крыло, дышу ночным воздухом, смотрю на звезды. Дверь остается полуоткрытой, я слышу, как Володя снимает трубку радиотелефона; негромко вызывает «Северное сияние».

Через некоторое время раздается баритонистый голос старпома:

— Здорово, Володя! Ты чего?

— Да так, — неуверенно отвечает штурман. — Вы, наверное, отдыхали…

— Какой там! Бодрствую. Рыба ловится штанами, строгаем на филе.

Штурман и старпом сейчас словно бы поменялись ролями. Не то что минувшей ночью. Володя спрашивает робко, зато старпом гремит в эфире:

— Что у тебя там? Выкладывай!

— Из Мурманска давно?

— Да сказал же: только-только…

— И что?

— Не понял! Прием!

— Как там в Мурманске? Что там?

— Да все то же: дома, сопки, залив.

— Видели кого-нибудь?

— Кого же это?

— Ну, знакомых… — Володя медлит, спрашивает так тихо, что едва можно разобрать слова: — Может, Ольгу видели?

— А-а… — гудит старпом. Голос его крепчает: — Как же, как же. Славная она у тебя. Тонкая! Царица! Небось скучаешь? Ну, ну, дело молодое, понимаю.

— Может, видели? — настаивает штурман.

Старпом грубовато отмахивается:

— Эк, хватанул, парень! Сам знаешь, каково приходится нашему брату на берегу. Весь в мыле.

— Понимаю, — уныло соглашается Володя. И опять за свое: — Может, где случайно встретили. В театре.

— В театре?! — Старпом даже поперхнулся. Родион Еремеевич выпалил это слово с такой экспрессией, что мне почудилось, будто он крепко выругался. — Сроду в театре не был! — гремит старпом в эфире. — Предпочитаю хорошую компанию. Хе-хе, с баночкой!

Володя падает духом, но в нем еще теплится надежда:

— Не обязательно в театре. Это я так, к слову. Может, на почте, в магазине, на улице…

— Нет, дружище, — сказал Родион Еремеевич. Голос его прозвучал неожиданно мягко, почти участливо, — не довелось встретить Ольгу. Прости, не видел.

В трубке какое-то время раздаются трески, потом и они гаснут. И делается очень понятным — Володе тоскливо, что Ольгу его не видели, ничего не сказали о ней, хотя бы слово.

Видимо, догадался об этом и старпом.

— «Волопас»! «Волопас»! — грохочет снова в трубке. — Володя, ты? Извини, обознался. Видел Ольгу. Зашли с приятелем в «Полярные зори». Отход отметить. Там и повстречал. Поговорили. Привет велела передать. Как понял?

— Ясно понял! — выпалил Володя. — В чем она была одета?

— Исправно одета, современно! — с готовностью гремит трубка.

— С подругами была?

— В компании. Наверное, с братом или с каким родственником. Представительный такой. Галстук, сорочка.

— Нет у нее родственников, — уныло произносит Володя, — и брата никакого тоже нет. Она из детдома.

— Не знаю, не знаю, — дает попятного старпом. — Может, так кто, присоседившийся. Всякое бывает. — Старпом прочистил горло, бросил: — Трал вирают! — и пропал, исчез в эфире.

За бортом темнеет океан. Огни траулеров сливаются со звездами. В разрывах облаков светит луна. В ее неверных желтых лучах мягко бликует шероховатая поверхность моря.

Не знаю, сколько прошло времени, когда корабельный радиотелефон снова зашипел. По голосу я узнал старпома. Родион Еремеевич требовал на связь Володю.

— Он отдыхает, — сказал наш третий штурман, уже сменивший Володю на вахте.

— Так разбудите! — настаивает старпом.

— Что-нибудь важное?

— Срочное! — рычит Родион Еремеевич.

Когда Володя поднялся на мостик и, протирая сонные глаза, взял трубку, в ней раздался мощный баритон старпома:

— Прости, Володя. Не встречал твою Ольгу. Пошутил. Хотел как лучше. В общем, не видел ее. Извини, дружище!

И трубка снова смолкла.

Этой ночью Володя так и не спустился в каюту досыпать. Он вышел на ходовое крыло, облокотился на планшир и, подставив лицо влажному ветру, о чем-то долго думал.

Над восточной кромкой океана брезжит рассвет. Воздух свежеет. Володя отрывается от планшира, показывает на бледнеющее небо, где среди рассыпанных звезд медленно тускнеет Центавр. В центре созвездия высвечивает Проксима.

— Это самая близкая к Земле звезда, — поясняет штурман. — Свет от нее доходит к нам за четыре года, покрывая расстояние в тридцать семь триллионов восемьсот сорок три миллиарда двести миллионов километров.

Володя долго и удивленно рассматривает Проксиму, а мне почему-то думается о том, что будь его Ольга там, на этой звезде, он, не задумываясь, преодолел бы эти триллионы и миллиарды километров, чтобы встретиться с ней.

У Володи, пожалуй, лучшая должность на судне. Штурман несет вахту на самом высоком «пятачке» — рубка словно приподнята над океаном, властвует, царит над ним. Отсюда распахивается необъятная ширь, горизонты. А вот у Йонаса Зебергса иная профессия, прямо-таки противоположная должность, Йонас работает трюмным. Перед тем как заступить на вахту, он надевает свитер, наворачивает на ноги толстые портянки, надевает сапоги, шапку-ушанку, рукавицы и по многочисленным трапам спускается в твиндек. Здесь сумрачно. Тускло светят лампочки, обтянутые проволокой. Слышно, как за обшивкой борта, где-то над головой, плещет вода. Трюм расположен под ватерлинией.

Температура здесь минусовая. Воздух крепкий, ядреный. По металлическим трубам, уложенным поперек шпангоутов, прогоняется охлажденный рассол. Трубы покрыты снежной корой. Здесь — как в зимнем лесу. Скрипит снег под сапогами, мороз щиплет уши, покалывает в кончиках пальцев. Но это продолжается недолго. До тех пор, пока Йонас не приступает к работе: подхватывает с транспортера ящик с запрессованной мороженой рыбой, вскидывает на плечо, тащит в дальний угол, кладет у основания шпангоута. Ящики поступают с рыбофабрики непрестанно. Вскоре Йонас скидывает шапку, снимает даже свитер. Жарко, Йонас парень могучий. Плечи у него крутые, фигура тяжелая, налитая силой. Работает молча, лишь иногда покрякивает.

Как-то мы разговорились, Йонас признался, что с берегом у него вышла неувязка. Девушка, с которой он дружил, неожиданно вышла замуж за другого. Поломалась личная жизнь, изменились и планы. Хотел поступать в радиотехнический техникум, но вместо этого подался в моряки: море вроде успокаивало, затягивало душевную рану.

Сам Зебергс из Латвии. На Север затащил его приятель, работавший в Мурманске слесарем. Полюбилась латышскому парню суровая природа Заполярья — с сопками, зимним свечением неба, летними солнечными ночами. Но больше всего манили корабли. Каждый день они уходили из горловины Кольского залива в синюю даль океана. Однажды Йонас решился. Стал рыбаком.

Внешне Зебергс может показаться угрюмым. Но глаза, выразительные, с какой-то мальчишеской упряминкой, делают его другим. В экипаже уважают этого рослого плечистого матроса. Уважают за душевность, ненасытность в работе. Капитан дважды объявлял ему благодарность. Боцман предлагал Зебергсу перейти под его начало: работа непыльная, много воздуха. Зебергс отказался. Профессия трюмного нелегкая, но он трудится с душой, изучил ее до тонкостей. Ящики снимает с транспортера бережно, выстраивает ряды аккуратно: не порвать бы картон, не смять рыбу. Между штабелями оставляет просветы — для циркуляции воздуха, Йонас понимает, что от этого во многом зависит сохранность рыбы.

Есть и еще у Зебергса одна хорошая черта: он всегда опрятен. Брюки выглажены, на ботинках глянец, чистая сорочка облегает ладную фигуру. В каюте у него тоже марафет: постель без складок, будто утюгом прошлись, подушка взбита, на столе — полный аккурат.

Близко познакомились мы с ним, помнится, в день рыбака. Матросы готовились к торжественному вечеру: брились, стриглись, гладились. Я извлек из рундука выходной костюм, стал примеривать галстук, вдруг он в руках у меня рассыпался. А делать узел не умею. В ту минуту мимо проходил Зебергс. Я сказал о галстуке. Зебергс тяжело потоптался за комингсом, потом зашел в каюту, разложил галстук на столе и принялся с неожиданной легкостью манипулировать пальцами. Узел получился ровный, нужного размера. Усмехнулся:

— Моряку узел связать — раз плюнуть.

В часы досуга Зебергс любит смотреть в салоне художественные фильмы. Особенно нравится ему, когда крутят психологические ленты про трудную любовь, вроде как в фильме «Соната над озером». Раз пятнадцать прокручивал он его для себя в ночное время: что-то знакомое находил в героях, в их сложном сильном чувстве.

Большую часть свободного времени Йонас проводит в судовой библиотеке, штудирует специальную литературу: готовится поступить в учебно-курсовой комбинат, мечтает стать технологом на рыболовных судах. С морем Зебергс связывает всю свою дальнейшую жизнь. Здесь все ясно, четко. Что же касается личных проблем — то в этом плане много сложного. Но горизонт как будто проясняется. В Мурманске на рыбном комбинате работает бондарщицей Клава Иванова. Девушка своенравная, с характером. Как знать: вернется из рейса Йонас — возможно, будет в порту свадьба.

Последней в судовой роли значится должность машиниста мучной установки. «Утилем» работает Феликс Георгиев. Тот самый, хозяин Анджелы. Лицо желтое, глаза неспокойные, острые, колючие. Прежде работал парикмахером: брил, стриг, пудрил, одеколонил. В море пошел, как он сам утверждает, не за романтикой, а заколачивать копейку. Сразу встал у варильных котлов — охотников на эту должность не очень-то найдешь. У котлов нестерпимая жара, острый запах. Зато хорошо платят, вроде как за вредность. С собой Георгиев прихватил целый парикмахерский набор: ножницы, зеркало, машинку, бритвы, пинцеты. Стрижет, бреет, берет с моряков по собственной таксе: подстриг под нулевку — 20 копеек. Молодежная прическа — 35 копеек. Скобка — гони все пятьдесят копеек. Дорого? Ничуть. Ведь нарастает морской коэффициент, надбавка за удаленность от берега.

Взял на себя Георгиев и обязанности артельного. Хлопотная должность, но зато прибыльная, лишняя копейка в кармане будет. Георгиев вымотался, спать ему некогда, щеки ввалились, чадит от него вареной рыбой, глаза лихорадочные, есть в них что-то скрытое, запрятанное от людей.

В экипаже отношение к нему прохладное, Георгиев не вписывается в коллектив. Моряки отпускают в его адрес: жила! И всячески сторонятся «утиля». Феликса это ничуть не смущает: звенела бы деньга в кармане.

Ночи в субтропиках душные. Облегчения не приносит даже кондиционер. В каюте — словно в парной. Воздух напитан влагой, простыни липнут к телу, попробуй-ка тут уснуть. Поэтому читаю книгу, в которой описаны морские происшествия. Страницы полны драматических событий. Особо впечатляет глава о пожарах и предупреждающий вывод: пожар — страшная стихия, в открытом море огонь чаще всего приводит к гибели судно. И следуют факты, печальная статистика. Дочитав главу, выхожу из каюты, чтобы освежиться морской водой, открываю рожок, но в струю влезть не успеваю. Инстинктивно бросаюсь в сторону: из шланга хлещет огонь!

Вначале в голове мелькнуло: «Галлюцинация! Начитался о пожарах, вот и мерещится!»

Огненная струя между тем с громким шипением растекается по палубе, горящие брызги ударяют в переборку, расплавленная масса перехлестывает через комингсы. Каждое мгновение может произойти непоправимое. Инстинктивно хватаю с пожарного щита что попадается под руку — кажется, это багор, — разбиваю им стекло пожарного сигнала, что есть силы давлю на кнопку. Тишину тотчас взламывает сирена. Судно сотрясается от топота сапог. Кто-то ищет запасные шланги, другие пытаются включить электронасос, третьи отдирают от гнезд огнетушители. Все что-то делают, но, видимо, не то, что надо.

Огонь между тем нарастает, судно вот-вот вспыхнет, превратится в факел. Сквозь мечущиеся фигуры различаю крупную фигуру капитана, слышу его громовой голос:

— Прекратить спектакль! — Он повернул вентиль, огненная жидкость иссякла. Тут же выяснилось, что я принял за огонь светящуюся от микроорганизмов морскую воду. Кэп, кажется, готов меня растерзать. Матросы же, напротив, вроде бы сочувствуют, незлобиво подтрунивают надо мной — и это несмотря на то, что я сорвал их с вахты, лишил отдыха.

Вскоре про мою «пожарную тревогу» забыли. Выручил старпом. Он в годах, моряк опытный — не чета мне, а попал в такую же смешную и нелепую историю. Утром, когда кончилась его вахта, он поднял команду по тревоге: «Человек за бортом!» Матросы спустили на воду катер, запустили двигатель, но при их приближении утопающие… нырнули в пучину. Это были дюгони, редкие морские животные. Их самки, плывя на спине, прижимают детенышей ластами. Издали дюгоней легко принять за плывущих людей. Это-то обстоятельство и ввело в заблуждение нашего старпома, который оконфузился перед всем экипажем. Капитан вставил ему фитиль[17], я же испытывал к нему глубокое чувство признательности. Ведь, что ни говори, на фоне старпомовской промашки моя казалась сущим пустяком.

«Волопас» смещается южнее. Внимание привлекают темные плоские предметы, покачивающиеся на зыби. Это — мертвые киты. Через застывшие лоснящиеся туши перекатываются волны. Мы теряемся в догадках. Одни считают, что киты погибли в шторм, по мнению других, животных раздавили антарктические льды, их отнесло в эти широты. Драму китов разгадали механики. Когда они взяли пробу забортной воды, то обнаружили в ней вязкую замазученную пленку: она-то и убила китов. Засасываемая вместе с водой, пленка забила дыхательные пути, оказалась причиной их долгой мучительной смерти. Позднее мы узнали, что неподалеку потерпел аварию греческий танкер. Топливо, вылившееся из танков, затянуло большую водную площадь, неся смерть всему живому.

Гибель исполинов необычайно подействовала на капитана. Он сделался резким, в глазах появился недобрый огонек. Кэп зачастил в машину, тщательно проверял вахтенные журналы механиков, поднимался на ходовое крыло, рассматривал что-то за бортом. Потом вызвал старшего механика. Неизвестно, о чем и как они толковали, но когда «дед» вышел от капитана, лицо его было цвета старой парусины. Через полчаса Вся машинная команда, включая токаря и слесаря, авралила. Производить профилактику сепараторов — дело хлопотное. Они так «упрятаны», что добраться к ним не просто. Механики не вылезали из машины на протяжении всей ночи, перепачкались соляром, израсходовали два тюка ветоши. «Дед» похудел, скулы заострились, но, кажется, доволен: сепараторы налажены, вода за борт уходит зеркальная. Китам раздолье.

Капитан еще долго оставался не в духе, до тех пор пока вахтенный не доложил, что на траверзе замечена группа живых китов. Стадо косаток, явно насытившись, развлекалось играми. Животные принимали вертикальную стойку, раскрывали пасти, переворачивались головами вниз, баламутили море. Шум и плеск при этом стоял невообразимый. Иногда, словно по команде, косатки разом исчезали. Проходила минута, другая… Поверхность океана выравнивалась, ничто не напоминало о том, что в этом месте недавно бушевали гиганты. Но вот океан снова приходил в движение, покрывался живыми холмами, киты снова были здесь, опять устраивали игрище.

Капитан долго наблюдал за резвящимся стадом.

— Ишь расходились! Ну, и силища! Вот это чу-у-ушшки-и…

Капитана можно понять. Радуется, что океан «живой», что плавают в нем «чу-у-шки». Когда же вахтенные обнаружили подлинного исполина — синего кита, кэп и вовсе потерял голову: приказал выбрать трал, направил судно в его сторону. Полдня мы крутились вокруг гиганта. Распластавшись всей тушей на воде, кит выбрасывал высоко в воздух струи фонтанов.

Синий кит еще недавно был одним из первых кандидатов для занесения в Красную книгу. В конце тридцатых годов численность синих китов в Антарктике упала до сорока тысяч, в начале пятидесятых годов — до десяти тысяч, в 1962 году — до тысячи. Прогресс промысловой техники, индустриализация китобойных флотилий привели к массовому истреблению животных. В 1965 году страны заключили соглашение, запрещающее охоту на синих китов. Морские исполины были спасены.

В китовой истории существует немало любопытных страниц. Так, в Японском море, например, расположен небольшой остров Сэйкай-то. Остров сам по себе непримечательный. Но есть у него одна редкая особенность: на Сэйкай-то расположено не совсем обычное захоронение — кладбище китов. Оно сооружено на средства японских рыбаков и китобоев, которых бесконечно трогала материнская нежность и любовь, проявляемые самками китов к своим детенышам.

По сложившейся традиции, при погребении детенышей, извлеченных из чрева убитых животных, китобои приносили богатые жертвы, а монахи исполняли религиозные гимны так серьезно и с таким чувством, как если бы они погребали людей. Служители храма аккуратно вели реестр, куда заносили каждого погибшего китенка, при этом нарекали его буддийским именем, регистрировали точную дату гибели.

…Наш финвал чувствовал себя свободно, словно знал, что людские законы оградили его от неприятностей. Но вот в какой-то момент, подчиняясь инстинкту, он неожиданно пришел в движение. Его мощный хвост, разделенный на две горизонтальные лопасти, ударил по воде. Кит сделал рывок, другой, посылая тяжелое тело вперед мощными ударами хвоста. Двадцатиметровый финвал с легкостью тунца уходил от нас. Капитан погнался было за ним, врубил полный ход. Но куда там! Делая по 12—14 узлов, мы быстро отстали. Синий кит развил скорость 25 узлов — полсотни верст! Огромное животное разваливало океан надвое, водяные валы расходились, словно огромные усы.

Беда одна не ходит. Сначала был пролов, то есть не было в трале рыбы. Только вышли из пролова, как судно рвануло с такой силой, что оно едва не встало «на дыбы»: сеть зацепилась за подводную скалу. Ваера при этом срезало словно бритвой. На барабанах лебедки, обнажив стальные нити, провисли обрывки тросов. Сложное траловое хозяйство осталось на дне.

Настроение — хуже некуда. Лица унылые.

Многое сейчас зависит от майора, его матросов. Добытчики стараются: вооружившись тралмейстерскими свайками, латают ваера, расщепляют концы тросов, сращивают их.

А капитан стоит на мостике. Капитан ищет рыбу. Сейчас он похож на разгоряченного погоней охотника, вперивается глазами в майора, рычит:

— Готов ли трал?

Его можно понять. Приборы наконец засекают рыбу. Экран буквально вспухает от зеленых вспышек. Под днищем ходят рыбьи стада!

— Скоро ли сработаете трал?

Ваер наконец смонтирован. Тросы, сшитые из отдельных кусков, в утолщениях и узлах дрожат от напряжения. Выдержат ли?

— Отдать со стопора!

Тросы выдержали!

Настали горячие будни. Работа идет по-черному. Подвахты сменились авралами. Минутные передышки не снимают усталости, только забрался под одеяло — уже тормошат, лицо под кран, наспех перекусил и снова к слипу, на рыбофабрику, в трюм.

Если машину называют сердцем корабля, то лебедка — его главный мускул. Ведь это она выбирает огромное траловое хозяйство. Когда работает лебедка, судно сотрясается и раскачивается. Парни из машинного отделения стараются вовсю: не подвел бы «главный мускул»! Сам «дед» несет круглосуточную вахту у лебедки. Склонив чубастую голову, чутко вслушивается — так, наверное, прослушивает врач больного: нет ли посторонних звуков, стуков, хрипов. В непродолжительных паузах, когда рыбу ссыпают в бункера, старший механик вместе со своими парнями буквально прощупывает лебедку, обласкивает ее.

— Зажмите стопора! — приказывает стармех. И громче, резче, почти в крик: — Да жмите же! Чтоб до огня!

Огня нет, но дым из-под турачек валит.

— Стоп! — говорит «дед» и как-то несвойственно для своего возраста, как-то именно по-дедовски крякает: — Отличный агрегат! — И удивленно восклицает: — Какого прогресса достигла техника! Запускаем космические корабли, изобрели сверхпрочные металлы, создали пластмассы, не уступающие по твердости металлу, а дуб все же крепче. — Он бережно трогает замазученной ладонью барабан, внутри которого вмонтированы тормозные дубовые колодки, и опять по-дедовски крякает: — Нет им замены!

У машинной команды особый характер работы, всегда в одном режиме: ловится рыба, нет ее, лежит судно в дрейфе или авралит, как сейчас, — механизмы обязаны крутиться. Механики настолько прикипели к своим агрегатам, что и говорят уже не иначе, как «по-механическому».

Которые сутки «дед» не спит, глаза запали. Спрашиваю:

— Как здоровье?

Стармех хлопает себя по груди:

— Заряжен, как новый аккумулятор!

Нашему «деду» немногим больше тридцати. В судовой роли его должность обозначена так: старший механик. А в дипломе записано и солидней и современней: инженер судовых силовых установок.

Имеется у стармеха обида на «писательскую братию». Строчат они про капитанов, штурманов, обязательно про боцманов. А машины вроде не существует. Был, правда, один представитель: кочегар! Про него говорится в песне: «Раскинулось море широко»… Грустная песня, кочегар плохо кончил, да и давно это было.

— Нехорошо получается, — сокрушается «дед», — мы же главные люди на корабле, его сердце. А нас почему-то замалчивают.

Я согласен. Поэтому как-то залезаю в комбинезон и в сопровождении стармеха опускаюсь в машину — «исправлять» досадное упущение журналистской братии. «Дед» старательно объясняет, тычет пальцем в реверс, показывает маховики, цилиндры, бесчисленные светящиеся стрелки на пультах, компрессоры, опреснители, манометры, термометры, скачущие коромысла. Но я ничего не понимаю: в машинном отделении такой грохот, что расслышать человеческую речь решительно невозможно.

Через полчаса вылезаю на палубу — тотчас меня окружает неземная тишина. Даже вибрация корпуса, даже шум взрывающейся воды за кормой не в состоянии нарушить благодать и покой, которые я испытываю после машинного грохота.

«Дед» обиженно нудит:

— Эх вы, журналисты, голубая кровь. Шума пугаетесь. А чего в нем такого? Нужно только привыкнуть. Человек ко всему приспосабливается.

Я понимаю «деда», сочувствую. Обещаю написать очерк о парнях из машины: это уже не те кочегары, которые когда-то шуровали ломами в раскаленных топках. Нынче в машине всю черновую работу выполняет автоматика. Человек стоит за пультом, нажимает кнопки. Вот только адский шум остался. И тяжелая работа с этими самыми кнопками.

Старший механик не преувеличивал, утверждая, что машина — сердце корабля. Во вторник полетели форсунки, заглох главный двигатель — и вся жизнь на судне замерла. Механики перебирают свои железки. «Волопас» между тем отдан на волю стихии, мы дрейфуем день, другой. Течение и ветер передвигают траулер на многие сотни миль, сносят нас к берегу.

На траверзе — Капский полуостров. Когда-то здесь пролегал путь знаменитого «Бигля» с Дарвином на борту. С собой он вез рукопись «Происхождение видов», сделавшую имя английского ученого всемирно известным. Побывал в этих местах и наш соотечественник, писатель Гончаров. В романе-дневнике «Фрегат «Паллада» он отвел несколько страниц природе мыса Доброй Надежды, его окрестностям.

Первое же утро приобщило и нас к живописным картинам, сделало свидетелями своеобразной красоты южной оконечности Африки. В мглистой дымке встают горы. За их острыми вершинами утренний воздух наливается светом, по небу распространяются оранжевые лучи. Цветные полосы делаются шире, сливаются, вдруг рассыпаются веером, и тогда кажется, будто огромная птица расправляет свой красочный хвост. Сама птица остается за скалистой грядой, ее не видать. Каждое перышко расправлено, брызжет красками. Потом от верхней черты гор отделяется ослепительный шар, и тотчас все вокруг золотисто вспыхивает — небо, воздух, океан.

На гладкой морской поверхности, среди солнечных разводьев, внимание привлекает предмет, похожий на обычную корягу. Предмет сближается с судном, мы едва не «наезжаем» на него, волна, с шумом выброшенная из-под форштевня, ударяет по нему. И коряга… оживает. Над водой поднимается узкая морда с усами. То, что мы вначале приняли за корягу, оказалось… морским львом.

Лев был явно недоволен тем, что мы столь бесцеремонно нарушили его утренний покой. Он пускает пузыри, хлопает раздвоенным хвостом, будто ладонью по воде, делает стойку, хрипит, фыркает, пытается даже куснуть зубами железную обшивку корабля, всем своим видом выражает неудовольствие.

Каждое утро с борта наблюдаем этих зверей. Задрав ласты, они сонно «дрейфуют», и ничто не мешает их отдыху — ни ветер, ни крутая зыбь. Один из них, видимо вожак, устроился с комфортом: на плоту из водорослей. Стебли у водорослей зелено-коричневые, толстые, с комлем, облепленным ракушками. Вместо ветвей и листьев от стебля расходятся узкие глянцевитые усы, они эластичны и мягки. Плот из такого материала пришелся по душе зверю. Животное переваливается с боку на бок, нежась в солнечных лучах. Иногда лев чешет нос лапами, как ребенок, затем громко фыркает, свысока оглядывает собратьев, расположившихся рядом, без каких-либо удобств, прямо на воде. Интересно наблюдать, как лев расправляется с рыбой-саблей. Схватит ее за голову, выдернет из воды, резко мотнет мордой — сабля отлетает прочь, а рыбья голова остается в зубах — жует с наслаждением.

Морские звери привыкли к нам, не боятся, подплывают к судну едва ли не вплотную. Один из них настолько осмелел, что даже забрался на трал, который прополаскивали в море, и поднялся верхом на нем на рабочую палубу. Опершись на ласты, зверь некоторое время стоял у слипа, круто обрывающегося в воду. Он оказался трусоватым — так и не отважился опуститься в океан по слипу. Когда же его подтолкнули, он ошалело отпрянул от скользкой горки и, забавно шлепая по дощатому настилу палубы, хрипя и харкая, запрыгал в противоположном направлении.

Зверь прошлепал на ладонях-ластах по всей палубе, пробрался по узкому, длинному проходу вдоль борта, влез на полубак, погулял между брашпилем и кнехтами, потом вскарабкался на планшир и, похрипев для храбрости, плюхнулся в море с десятиметровой высоты.

Наш лева отделался легким испугом. Другому же морскому животному знакомство с кораблем обошлось дорого. Это произошло тогда, когда к нам ошвартовался испанский торговец[18], на борту которого заболел матрос, Наш судовой врач оказался неплохим хирургом. Он сделал операцию больному. «Испанец» благодарил нас долгим сиплым гудком, потом дал ход, и в ту же минуту раздался жалобный крик. За кормой «испанца», в том месте, где вода ходит бурунами, показался крупный зверь. Пена вокруг него быстро окрашивалась, из раны на шее животного хлестала кровь. Лев, видимо, нырнул под корпус, попал в водяную струю, гонимую винтом, и тяжелая лопасть рубанула зверя.

Раненого зверя окружили собратья, они терлись о его бока носами, гладили ластами. Запах крови между тем привлек акул. Их острые плавники вычерчивали круги, и круги эти, словно в ритуальном танце, с каждым разом делались стремительней и уже. Одна из акул приблизилась к жертве, но тотчас же на брюхе хищницы сомкнулись челюсти одного из морских львов. Резкий рывок — и акула была буквально разодрана. Акула заметалась, забилась в воде, к немалому нашему удивлению пожирая собственные кишки. Здоровые акулы набросились на нее, вскоре от нее ничего не осталось.

Некоторое время акулы держались на приличном расстоянии от раненого льва. Потом круги снова стали сужаться. Морские хищницы уступали в силе львам, но запах крови был сильнее страха. Круги делались теснее, неумолимо сжимались. Матросы смайнали катер, устремились к обреченному зверю. Но чем они могли помочь? Ни весла, которыми матросы били по воде, ни шум винта — ничто не могло удержать хищниц. На наших глазах крупная акула-лисица перевернулась на спину, ударила могучим раздвоенным хвостом, прошла под днищем катера, молниеносно скользнула к залитой кровью жертве… Лев сделал попытку увернуться, но безуспешно. Движением челюсти акула срезала у него боковой ласт. Вода густо окрасилась кровью. Лев протяжно закричал, задрал высоко над водой морду. К нему со всех сторон заскользили голубые тени. Вода закипела, зафонтанировала. В том месте, где только что находилось раненое животное, началось пиршество.

Все кончилось быстро. Акулы исчезли. Морские львы по-прежнему играли в воде, фыркали, забавно чихали. Нагретый за день океан дышал покоем и теплом. Лишь птицы, все еще шумно кружившие над водой, напоминали о драме, разыгравшейся здесь минуту назад. Гибель морского льва подействовала на нас тяжело. Стармех сказал:

— Будь воля моя — всех акул передушил бы собственными руками.

Ему возразил технолог, человек начитанный. Защищая акул, он высказался в том плане, что акулы являются морскими чистильщиками, выполняют роль санитаров.

— Их кровожадность преувеличена, — продолжал технолог. — В Тихом океане от акул погибает пять человек в году, в Атлантическом — и того меньше: один человек.

— Не хотел бы я быть этим человеком, — мрачно ухмыльнулся стармех.

Морские львы всю жизнь проводят на воде. Здесь рождаются, здесь умирают. В каких-то определенных местах на дне расположены их кладбища. Об этом мы узнавали, когда работали с донными тралами. В сетях оказывались десятки желтых, изъеденных солью, но все еще крепких черепов.

А однажды в трале обнаружили другой «улов». В первую минуту было трудно понять, что за предмет лежал в сетях. Когда добытчики рассекли дель, развернули траловые крылья, то мы не поверили своим глазам: перед нами лежали прижатые друг к другу, связанные в локтях и лодыжках, два трупа. Пергаментная кожа, острые скелеты… Страшная «находка» навела нас на «тайну» одинокого самолета, который иногда появлялся в предвечернем небе. Обычно он показывался со стороны Кейптауна, винты у него укреплены на обратной стороне плоскостей. Самолет шел на небольшой высоте, затем отворачивал, и, достигнув места, где волны разбивались о рифы, сбрасывал «груз».

Берег Одиночества, Берег Скелетов — так называли юго-западную часть Африканского побережья моряки в прошлом веке: здесь, на рифах, часто оканчивали трагически свой путь корабли. Другое название — Берег Алмазов — появилось, когда в прибрежных районах материка были открыты богатейшие месторождения алмазов. На всей планете нет второго места, столь густо нашпигованного драгоценными камнями, золотом, платиной. Природные богатства обернулись драмой для коренного населения.

С утра до вечера долбят спекшуюся землю чернокожие люди в набедренных повязках. Жилые поселки находятся в запретной зоне, огорожены колючей проволокой. Любая попытка к недовольству или бегству карается, вплоть до смерти на рифовом кладбище.

…Трупы были захоронены в море. Над океаном раздался протяжный гудок «Волопаса».

— Странно все это, — вслух размышлял технолог, склонный ко всякого рода обобщениям. — Человечество развивается, все стали грамотными, работает ООН, принята Декларация в защиту прав человека, космонавты забрались на Луну, а людей все равно сбрасывают с самолетов. Получается, что алмазы и золото сильнее всякого прогресса?

Меня вызывают к капитану.

— Присаживайся, Александрыч! — говорит он, как только я переступаю комингс каюты.

Я настораживаюсь. Ведь среди моряков подобное обращение всегда означает дружбу, симпатию. Называя кого-либо так, по-простому: Александрыч, Сергеич, Яковлич, моряк тем самым выказывает к нему особое расположение. В наших же отношениях с капитаном прежде такого не водилось. Несмотря на то что плаваем простите, ходим по морю немалое время, складывалось впечатление, будто мы обитаем на разных кораблях, словно незнакомые. Столкнемся на трапе, что-то буркнет — и снова разошлись.

Помнится, как-то после душной рыбофабрики я поднялся на крыло мостика, чтобы глотнуть воздуха. Здесь же находился капитан. Я спросил его о море, о наиболее интересном событии, которое связано у старого рыбака с океаном.

Капитан не дал закончить вопрос.

— Я не на прогулке, а на работе!

Не сказал, а отрезал.

…Что же произошло теперь? Присаживаюсь на край жесткого стула, неопределенно молчу.. Кэп тоже помалкивает. Доброжелательно светятся глаза под тяжелыми бровями. Капитан поднимается, показывает на мягкое кресло, требовательно говорит:

— Садись!

Я подчиняюсь. Кресло глубокое, удобное. Капитан устраивается на краешке жесткого стула. Лицо его в крупных складках, словно бы выточено из куска карельской березы. Брови тяжелые. Не знаю, сколько проходит времени, пока кэп, посмотрев на часы, включил приемник.

Раздается музыка, затем в эфире звучит программа радиостанции «Атлантика». Она посвящена рыбакам. Я слышу собственный очерк. Рассказ о «Волопасе», его людях был написан мною месяца два назад и тогда же отправлен с отходящим транспортом в редакцию. В нем несколько абзацев отводилось капитану. Очерк, оказывается, уже передавали в дневной программе. Тогда-то капитан и услышал его. Сейчас, поздним вечером, очерк повторили.

После текста передают музыку, звучат песни о море. Капитан наклоняет голову, слушает, глаза у него влажнеют. Но вот песня кончилась, глаза у кэпа просыхают. Он защелкивает дверь, достает из буфета водку, отламывает от морского ерша тугую вяленую спинку, протягивает мне:

— Закусывай, Александрыч!

Мы выпиваем, закусываем.

— Чепуху нагородил! — неожиданно говорит он. — Кто ж так пишет: «Синяя гладь», «Горизонты»! Соберется новый человек в море, а оно совсем не такое. Море — штука тяжелая, трудная. Так и говорить людям надо.

Капитан пососал мясистую дольку, сжевал крепкими зубами, сказал:

— Откуда ты взял, что рыбу ловят? Рыбу не ловят, а тралят — это слово прижилось еще со времен Петра Первого.

— Тралят! — соглашаюсь я.

Он снова наливает по стопке, опять раздирает ерша.

— А так ничего. Слушается твоя писанина…

И вдруг улыбнулся:

— Где это ты раскопал про квартропы? О них я и думать забыл, давно это было.

Он имел в виду ту часть очерка, в которой рассказывалось о новинке, в свое время внедренной им на траулерах. Усовершенствование, предложенное капитаном, в общем-то, простое, но оно во многом облегчило труд рыбаков, повысило технику безопасности. Об этом я и упомянул в очерке. Абзац о квартропах особенно подействовал на капитана. Он вспомнил свои первые шаги на рыбацком поприще.

Голос у него неторопливый, раздумчивый, чуть глуховатый. Глаза блестят от водки и далеких воспоминаний. Жизнь у капитана складывалась ясно, день за днем, как костяшки на счетах. Вся жизнь — труд, суровая борьба с морем. Начинал свою профессию на шняках. Ходил на сейнерах, угольщиках, жидкачах. Перед войной окончил мореходное училище, но в мирное море выйти снова не успел. Началась война. Пришлось нести береговое охранение у входа в Кольский залив на суденышке, снабженном единственной пушкой.

— Природа на севере — сопки да голый камень. Не то что человеку, а куропатке негде укрыться, — говорит капитан и с неожиданной силой добавляет: — А врага сдержали, не дали подлезть к городу.

В каюте тесно от крупной фигуры капитана. Он плавно раскачивается в такт кораблю. Чем дольше я всматриваюсь в костистые плечи рыбака, его просоленное, обветренное лицо, тем больше убеждаюсь, что он и море — неразрывны, составляют как бы одно целое. Нелегко предположить, чтобы наш кэп был кем-то другим, избрал бы иную профессию! Они как бы созданы друг для друга — этот человек и океан!

Капитан сидит неестественно прямо, в плечах — косая сажень, опустил на стол ладони — тяжелые, раздавшиеся, похожие на обломки старого базальта: такие ладони не один десяток лет держали весла. По ним, по этим ладоням, можно судить о трудовой биографии человека, его недюжинном здоровье.

Приметив мой взгляд, капитан сделал неловкое движение, будто хотел спрятать руки. Потом поднялся, пустил из крана в раковину воду, положил туда ладони.

— Что вы делаете? — невольно спросил я.

— Оттаиваю руки, — капитан странно усмехнулся, — а то начинают коченеть. — Он сказал: — Это память о Медвежьем. Есть такой остров в Баренцевом море. Там попали в обледенение. Было дело, четверо суток скалывались.

Капитан достал из раковины ладони, принялся усердно тискать их в махровом полотенце. Затем поднял кисти, долго рассматривал, вдруг начал кусать пальцы.

— Пробую оттайку. Если больно, значит, все в порядке, рука живая…

Отогретыми пальцами он взял со стола макет шхуны, повертел перед глазами, потрогал металлические паруса.

— Знаете, как называется? То-то, что нет. Ёла это! На таком суденышке зуйком пошел в первый раз в море. Стояла ранняя весна, начало марта. Как задул шелоник, ёлу за волнами и не видать.

Капитан поставил макет на место, осторожно расправил металлические паруса, сказал:

— Сам выточил. Внуку подарю. Лет ему немного, а уже тянется к морю, пойдет по моим стопам, будет моряком.

Капитан хорошо, по-доброму улыбался, разглядывал макет парусника, а я с удивлением думал о той силе, которая накрепко привязывает людей к морю, делает их однолюбами, несмотря ни на что: опасности, нелегкий труд, житейские невзгоды. Человека неудержимо тянет к морю, к его суровости, каждодневной борьбе. Капитан сам всю жизнь идет по этой трудной стезе и по-настоящему гордится, когда по его стопам следуют дети, внуки. Быть Может, и впрямь есть большая правда в словах, которые вырезали еще предки капитана, рыбаки-поморы, на деревянном кресте, что и поныне стоит на скалистом берегу острова Шпицберген: «Тот, кто бороздит море, вступает в союз со счастьем».

Долго в этот раз засиделся я в каюте капитана, до тех пор пока не потемнели в позднем вечере иллюминаторы. Капитан поднялся, отвинтил стекло. В каюту пахнуло солоноватой свежестью. Он шумно вздохнул полной грудью, потянулся, размял кости, некоторое время рассматривал что-то за иллюминатором, снял трубку телефона, набрал номер штурманской.

— В каком режиме тралим? — И жестко добавил: — Кончайте дремать! Ветер встречный, прибавьте оборотов.

Он снова был в работе.

В каждой каюте — будь то капитанская или матросская, — в салоне, на камбузе, в кают-компании и даже в форпике имеются календари. Они разные: настольные и настенные, большие и малоформатные, простые и красочные. По вечерам из всех календарей дружно вычеркивается минувший день. Клетки с числами зачеркиваются крестиками. Крестиков уже порядочно. Значит, рейсу скоро конец, повернем к родным берегам, к дому.

Самый живописный календарь, пожалуй, в сушильном помещении добытчиков. Отпечатан на гладкой бумаге, с виньетками. По бокам календаря, на всю переборку, прилеплены журнальные вырезки с кинозвездами: ослепительные улыбки, пышные гривы, белила, румяна…

— Холостячки, — говорит про них добытчик Сергей Поперечный, попросту Сергеич. Глаза у него голубые, с веселыми искрами. Жесткая щетина облепила исхудавшее лицо. Устал Сергеич, но по-прежнему улыбчив, за словом в карман не лезет.

Мы с ним сидим в сушилке, рядом с кинобогинями, среди их ослепительных улыбок, просыхающих роконов[19], рукавиц, кирзовых сапог. Невольно вспоминаю, как мы познакомились. Дело было в Мурманске. На пирсе неприютно, волны бьют в камень, моросит, холодный ветер. Вдруг замечаю нескладную долговязую фигуру. Из-под плаща шишом вылезает клетчатая рубаха, завязанная узлом на животе, на голове — сомбреро с пером, обут в лакированные штиблеты. Подумалось — стиляга. А оказался наш, добытчик, отменно работает. При чинке трала иглица так и ходит в его руках, будто спицы у проворной вязальщицы.

Прослышав, что я из новичков в море, Сергеич принялся было за испытанное: просит принести планшир[20] или взять у старпома шпигат. На розыгрыш я не поддавался. Тогда Сергеич изменил тактику. Как-то матросы играли в футбол на кормовой палубе. Вместо мяча гоняли обшитый сеткой кухтыль. Ловко получалось у шкерщика Валерия Петрова.

— Был известным голкипером, — серьезно сказал Сергеич, — на Олимпиаде в Мексике выступал. Потом дисквалифицировали. Пошел в матросы.

Тут-то я и попался. Стал расспрашивать Валерия. Тот даже побелел лицом: какая Олимпиада? Какая Мексика?

С тех пор я относился к Сергеичу с особой осторожностью. Но снова был поддет. Приметив, как наш камбузник выделывает из ракушек сувениры, обрабатывает чучела диковинных рыбок, Сергеич доверительно сообщил, что тот прежде работал в Ленинградской кунсткамере, был известным музейным сотрудником. Вот и осталась, дескать, профессиональная привычка. Все это было похоже на правду. Камбузник проявлял повышенный интерес к флоре и фауне океана. А что из музея в матросы… так ведь в жизни всякое бывает. Словом, взял блокнот, заправил чернилами ручку, отправился к камбузнику. Шутка Сергеича сработала. Мы с камбузником от души посмеялись. Он рассказал о себе. Воспитывался в детском доме. После армии пошел в траловый флот. Рыбачит уже семь лет. В Ленинграде бывал всего два раза, и то проездом.

Каждый вечер Сергеич вычеркивает день из календаря, что в сушилке. И непременно перебросится словечком-другим с кинозвездами:

— Привет, холостячки! Не знаю, как вы проведете эту ночь, а я снова на палубе. Рыбу таскать буду.

Где-то в душе завидует Сергеич актрисам. Добились своего. Успех, слава. Вот даже на календарях печатают. Он в свое время тоже мечтал стать звездой бального танца. Занимался в Криворожской хореографической студии. Но что-то не вытанцовывалось. Пошел в рыбаки, стал отменным мастером. Высокий, нескладный, весь его внешний вид вызывает добрую улыбку. Когда же встает за штурвал лебедки, тотчас преображается. Сильным и точным движением включает муфту барабана, отдает стопора, уверенно выбирает ваера. За предохранительной металлической сеткой бьет пар, рычат шестерни. Перекрывая грохот шторма, Сергеич кричит мне:

— Заклинивает штурвал стопора. Сходите к боцману, возьмите клотик!

Номер не проходит. Но все равно Сергеич весь в улыбке. Главное, не унывать. Шутка — отличное подспорье в деле!

В самый напряженный период, когда рейс уже завершается, судно неожиданно стопорится. Это происходит ночью. В первую минуту я не знаю, что подумать. Во всяком случае, мелькает тревожная мысль: происходит что-то из ряда вон выходящее. Возможно, опять задел трал? Или пожар? Человек за бортом?

Выбираюсь на палубу. Капитан показывает на планшир, что-то разглядывает в воде. Там, среди звездных отражений, мечутся два дельфина. Они приближаются вплотную к борту и резко устремляются прочь. Так они повторяют несколько раз, будто куда-то призывают. Их движения выражают что-то осмысленное, раздаются тревожные попискивания, из дыхал рвутся громкие вздохи, хлопают плавниками по воде. Мы пытаемся разгадать странное поведение морских животных. А они мечутся рядом, нетерпеливо рассекают воду быстрыми телами.

В морской практике известно немало случаев, когда дельфины «наводили» рыбаков на сети, в которых запутывались их собратья. Животные спасали тонущих людей, предупреждали катастрофы. Кто знает, не происходит сейчас что-либо подобное?

«Волопас» тяжело разворачивается, берет курс, указанный дельфинами. Животные, обретя спокойствие, идут по прямой. Траулер наращивает ход следом за ними. Часа через полтора дельфины исчезают. Океан пустынен. Ничто в нем не происходит. Многие из нас разочарованы. Я возвращаюсь в каюту досыпать, когда, многократно усиленный спикером, раздается по всей судовой трансляции голос капитана.

Капитан просит всех подняться наверх.

Освещение выключено, прожекторы погашены, палуба погружена в непроницаемый мрак ночного океана. Мы делаемся очевидцами неповторимого зрелища. Справа по борту, на расстоянии семи-восьми кабельтовых, прямо из воды, медленно увеличиваясь в объеме, вырастает холм, излучающий нежно-голубой свет. Его блики, играющие на пологой зыби, напоминают странных голубых рыб, резвящихся среди звездных отражений. Никто не следит сейчас за часами. Мы не знаем, сколько проходит времени: минута, час? Все захвачены великолепным таинством природы! Перед нами разворачивается картина необычайная: голубой холм разрастается до размеров горы и, будто в замедленной съемке, неторопливо, словно нехотя, разваливается на куски, рассыпается цветными искрами. Миллионы светящихся точек — синих, красных, желтых, зеленых — заполняют собой полнеба. Потом раздается удар, напоминающий раскаты грома, траулер основательно встряхивает на крутой волне… Затем океан гаснет. Настает глубокая тишина.

С мостика тотчас раздается:

— Трал за борт!

Снова врубается свет, вспыхивают прожектора, гудит лебедка, сбрасывающая тяжелую сеть в океан.

Секрет увиденного выяснился позже. Это был голубой айсберг. Встречаются они крайне редко, насыщены микроскопическими воздушными пузырьками. Когда такой айсберг относит в теплые широты, то пузырьки начинают расширяться, взрывают ледяную гору. Странное поведение дельфинов, видимо, было связано с айсбергом. Никто, правда, этого определенно не утверждал, но были признательны дельфинам, показавшим нам редкую картину.

…На судне аврал! Добытчики едва успевают опоражнивать тралы. Кэп мечется на мостике.

— Выгребайте, дети мои, ангелы морские! А ну, навались, опробуйте мускулы, жмите сильнее! Вот так. Чуть-чуть отпустите, а теперь приналягте! Эх-ха-а! Так ее, через блок-канифас на турачку! Вот так! Хорошо! Еще, еще! Поднатужьтесь, ребятки, сильнее гребите, други мои бесценные, усатые лангусты!

Капитан рычал и прыгал на мостике. От его обычной сдержанности не осталось и следа. В нем словно бы заговорил весь рыбацкий род, закалившийся в штормах и ураганах, в крепкой поморской речи. Он задрал свитер до локтей, вперил сверкающий взгляд в корму:

— Вот это толчок! Молодцы, дети мои, братцы-морячки! Покажем, что такое пелагия! Навалитесь! Легче, легче! Заноси подальше, навались покрепче! А ну все, как один! Свайки в зубы и работать! А ну, рванем, братцы. Взбивайте пену, рыбки бесценные, креветки потрошеные. Рывок, еще рывок! Навалимся еще, вот так, вот так! Гладкие налимы, копченые таранки к пиву! Суши, ребята, весла!

Трал наконец поднят. Капитан, которого только что было трудно узнать, когда он метался по мостику, изрыгая в микрофон совершенно непонятный монолог, большую часть которого нельзя было разобрать за грохотом лебедки и стуком бобинцев, быстро затих, сделался самим собой, отирает краем свитера, взопревший лоб.

— Ну и рыбалка выдалась! Крабы с клешнями, усатые лангусты.

На борт втягивается последний трал. Когда сети вытряхнуты, когда улов прошел через бункера и фабрику, спрессованными пакетами осел в охлажденных трюмах, по трансляции раздалось:

— Баста! Рейс окончен!

Над клотиком замер альбатрос. Огромная птица не повернет головы, не шевельнет крылом. Она будто повисла в воздухе, удерживаясь на тонких невидимых нитях. Тело у альбатроса массивное, короткое, клюв похож на сплющенный с боков брусок. Метровые крылья легки и хрупки… Проходит полчаса, час, а птица по-прежнему висит над «Волопасом». Ее очертания, белизна оперения резким мазком впечатываются в синюю яркость неба. Долго наблюдаю за альбатросом до тех пор, пока он не сходит с невидимой точки. Полет птицы плавен и строг. Спустившись к воде, альбатрос теперь зависает у самой поверхности океана, повторяя крылом все его шероховатости: кончик крыла то удлиняется, оказавшись в проеме, то быстро сжимается, черкнув по гребню волны.

Вокруг расстилается океан. Еще вчера это скопление воды было рабочим местом, представляло лишь промысловый интерес. Теперь же, когда тралы свернуты, все воспринимается иначе. Океан превращается в источник поэзии, наполнен красками, звуками, светом, случайными всплесками, морским чистым воздухом.

Океан! Подолгу трудяга-траулер пашет его проселки, толчется в стороне от скоростных магистралей. Сколько раз, замечая на горизонте проходящие суда, я невольно завидовал им. Мчатся себе по морям-океанам, перед ними распахивается весь земной шар. Сегодня — здесь, завтра — там! Различные порты мира, страны! Сколько впечатлений! А тут топчешься месяцами на одном «пятачке».

Но, как говорится, каждому свое! В самом деле: скоростные суда проскакивают море, не замечая его особенностей. Им некогда. Иное дело — рыбак! Словно в награду за утомительный продолжительный труд море раскрывает перед ним свои тайны.

Нелегки рыбацкие будни. В дни авралов, когда работа идет «по-черному», моряк не знает отдыха, плечи наливаются свинцом. А выдается короткая передышка — матрос присядет к столу, наспех черкнет текст радиограммы матери, другу, любимой, и слова-то все какие ложатся на бумагу — неподдельные, полные искреннего, нежного чувства. За грубоватой внешностью у моряка бьется горячее сердце. Оно может радоваться и грустить, выдерживать нелегкий рабочий ритм и жадно вбирать в себя красоту окружающего мира.

Мы возвращаемся домой. Каждое утро наш боцман надевает защитные очки и, вооружившись электрощеткой, принимается шоркать палубу. Ржавчина летит столбом, в металлической крошке играет радуга. Щетка с протяжным стоном вгрызается в брашпиль, в планширы, отдирая с них рыжую шелуху. Отшкрябанный до блеска «пятачок» боцман покрывает суриком, грунтует, мажет белилами. Затем из шланга скатывает морской водой, и только после всей этой процедуры приступает к главному — к покраске корабля. Судно под его руками превращается в своеобразный холст, а сам боцман — в заправского художника. Уверенными мазками лепит картину. «Волопас» постепенно приобретает чистые, свежие тона, как новенький сверкает в океане.

В солнечные дни у боцмана с лихвой хватает добровольных помощников. Особенно из числа парней машинной команды. Поскидав замасленные комбинезоны, оставшись в одних трусах, они хватаются за шланги, кисти, скребки, драют судно, подставив бледные сероватые спины солнечным живительным лучам. Плечи моряков покрываются бронзой, наливаются силой и здоровьем.

Как-то вечером, когда первые тени легли на воду, я направился к себе в каюту. Меня задержал капитан. Я остался. И нисколько об этом не пожалел. Солнце, которое только что зашло за линию горизонта, вопреки всем законам, снова начало подниматься над ним в той же точке, где минуту назад опустилось. Раскаленный шар с трудом отрывался от поверхности океана, будто отлипал от воды, затем резко подпрыгнул над морской поверхностью. Снова потеплело небо, на золотых лучах лежали облака: они были похожи на расстеленные ковры с густым фиолетовым ворсом. Нелегко было смириться с происходящим, я не мог понять, что же происходит с солнцем, какая сила вытолкнула его из-под воды, заставила повернуть вспять?! Все тело между тем охватила странная тяжесть, подобно той, какую испытывает человек, взбирающийся на гору. Я смотрю на капитана. Он остается спокоен. На его лице сейчас нет того напряжения и жесткости, которые оставались на протяжении всего рабочего рейса. Морщины сделались мягче, потеряли резкость черты лица.

— Проделки цунами! — сказал капитан. И пояснил: — Получена радиограмма, что в Тихом океане произошло землетрясение. Рожденная им гигантская волна докатилась и до Атлантического океана.

Скорость такой волны фантастична. Взгорбленной грядой мчится она в толщах океана и, достигнув побережья, с необычайной силой обрушивается на города и села, затопляет большие участки суши, приносит огромные разрушения. Здесь же, в открытом пространстве, цунами почти не замечаешь. Волну обнаруживаешь лишь по небесным светилам, которые совершают немыслимые движения, да по тяжести, наливающей тело, когда судно взбирается на вершину волны и затем «скатывается» с нее.

В последний раз прохожу по рабочим палубам «Волопаса». Я привык к нему, он был не только рабочим местом, но и домом. Его борта защищали от разыгравшихся волн, прятали от ветра, плавно несли над бездонной глубиной. Сознание этого роднит нас, человека и корабль. Поэтому хочется что-то сделать для него, подмести, к примеру, палубу или протереть ветошью иллюминатор. Вообще, хочется сделать что-то такое, чтобы рыбак почувствовал твою ласку, доброе отношение к себе.

С почтением поднимаюсь по трапам, замечаю раны, полученные «Волопасом» в штормах и ураганах, уважаю его за то, что осилил рыбак все невзгоды. Особенно же дорог «Волопас» потому, что раскрыл передо мной неповторимый мир красоты, имя которому — океан!

Пропал Винце в первый день весенних каникул. Сразу после обеда. Ушел на тренировку и как в воду канул. Когда дедушка Доминикас спохватился внука, его уже и след простыл.

Винце — не какой-то там просто Винце, а Винцентас Юргутис: восходящая спортивная звезда и не последний ученик седьмого «В». Правда, он не отличник, но если постарается, то даже Балтрамеюса Всезнайку заткнет за пояс.

Одноклассник Винце Балтрамеюс даже сложнейшие задачи из десятого класса щелкает как орехи. Потому и прозвали его Всезнайкой. Вообще-то фамилия Балтрамеюса не звучит — Жаситис[21], но весь седьмой «В» и даже некоторые десятиклассники величают его Всезнайкой. И Балтрамеюс на это не обижается. Он даже гордится прозвищем и мечтает, достигнув вершин математических наук, пристегнуть его к своей настоящей фамилии. Прислушайтесь: доктор математических наук, профессор Балтрамеюс Жаситис-Висажитис[22]. Производит впечатление, не правда ли?

А Винце, конечно же, не такой. Его голова занята другими делами: Винце нацелился на капитанский мостик. Поэтому-то и спортом стал заниматься. Говорит, надо с юных лет закаляться, иначе в мореходку не примут. Винце и старается вовсю. Уже сейчас он прыгает дальше всех в классе. Думаю, что нет пока ему равных во всей школе. Да и в городе он уступает только двум самым длинноногим. Это потому, что хотя ему уже четырнадцатый год стукнул, но ростом он пока не вышел. Ноги коротковаты. Вот Винце и тренирует их самыми разными способами, чтобы подлиннее вытянулись. И если ему это удастся, все рекорды прыгунов, считай, будут Винцены.

Да вот случилась беда — пропал Винце. Хотя, кажется, и не собирался пропадать. Перекинул через плечо спортивную сумку, которую подарил ему дядя Витаутас, и ушел на тренировку. А через час позвонил домой тренер Винце. Трубку поднял дедушка Доминикас Юргутис. Он уже был на пенсии и если только не шел в рыбколхоз, как он говаривает, «отвести душу», то коротал время у телевизора.

— Почему Винцентас не пришел на тренировку? — спросил тренер.

— Как так не пришел? — удивился дедушка.

Тренер объяснил, что Винце в спортзале не появлялся.

— Шкуру спущу с пострела этакого! — рассердился старый Доминикас.

Но к телевизору он не вернулся, хотя шел его любимый фильм о рыбаках. Эту картину Доминикас Юргутис смотрел уже, наверное, раз шестнадцать. И не скучал.

Дедушка позвонил Всезнайке.

— Балтрамеюс Жаситис у аппарата, — пропищал в ухо полный достоинства голосишко.

— Скажи, Всезнайка, куда это Бангпутис[23] нашего Винце загнал? — спросил дедушка.

Всезнайка сказал:

— Винцентас на тренировке.

— А еще Всезнайкой называешься! — в сердцах бросил трубку Доминикас Юргутис.

Он вышел во двор, встретил трех или четырех одноклассников Винце, и все они в один голос утверждали, что Винце на тренировке. Ведь не было еще случая, чтобы Винце в назначенное время не появился в спортзале или на стадионе. Он упорно готовился стать капитаном дальнего плавания, регулярно закалял организм и не поддавался даже болезням.

Ужасно обеспокоенный дедушка отправился в спортивный зал. Тренировка уже кончилась, тоже расстроенный тренер только руками развел:

— И куда он мог запропаститься? Такой прилежный мальчик.

Долго оба гадали.

— А может… — вдруг спохватился дедушка. — Может, он, пострел этакий, к отцу сбежал?

Позвонили в диспетчерскую рыбколхоза.

— Нет, не было его, — ответил отец Винце. — Да и почему ты беспокоишься? Сегодня у Винце тренировка.

— В том-то все и дело, — рассердился дедушка, — что не был он на тренировке. Он, наверное, пострел этакий, где-то лодыря гоняет. Спущу я с него…

— Может, он у матери? — высказал догадку отец Винце.

— Сбегай, — велел ему Доминикас.

Мама Винце вяжет в рыбколхозе сети. Из диспетчерской, где дежурит отец, недалеко — только двор пересечь. Пока отец Винце бегал, дедушка тяжело дышал в телефонную трубку. Потом услышал, как в диспетчерской скрипнула дверь и отец Винце изменившимся голосом сказал:

— И здесь его не было…

Тренер посоветовал сообщить в милицию. Дедушка Доминикас совсем растерялся. Если уж дошло до милиции, то дела плохи. До сих пор дедушка думал, что милиция лишь воров да хулиганов ловит. Оказывается, она еще и пропавших мальчишек разыскивает.

Он позвонил в милицию и был вынужден объяснить, каков Винце из себя, во что одет, какого роста, какой у него нос и множество других вещей, которых дедушка даже и вспомнить не мог. Наконец ему пообещали:

— Найдем вашего Винцентаса Юргутиса. Мальчишка — не иголка.

Конечно, не иголка. Да легче от этого не стало — не нашла Винцентаса Юргутиса и вся милиция портового города. Напрасно отец Винце посменно с дедушкой дежурил в отделении, а мама по телефону советовала, где и, главное, как искать пропавшего.

А пропал Винце вполне обдуманно, точь-в-точь так, как было у него заранее намечено.

Однажды семиклассники писали сочинение «Кем я хочу быть». Пол-урока Винце грыз ручку и ни одного словечка не накалякал. Нет, не потому, что не знал своего настоящего призвания. К тому времени он уже четко определил свое будущее и мог запросто изложить: «Я хочу быть…» Но Винце раздумывал, как и чем свой выбор обосновать…

Вспомнилось ему, как недавно дедушка Доминикас вернулся из города и сказал:

— Встретил внука старого Густайтиса Мике. На губах у мальчишки еще молоко не обсохло, а уже в штурманских нашивках ходит, пострел этакий. Уселся на чемодан и такси высматривает. «Куда, спрашиваю, собрался, Мике?» — «Да в Гавану, отвечает, слетать надо. Через полгодика вернусь». Вот такие-то дела, Винце. Нынче ему, пострелу этакому, Куба ближе, чем мне когда-то Паланга или Швентои. На самолетах, вишь, летает. Словно и не рыбак он, а по крайней мере министр… Да, легко теперь молодняку на таких судах да самолетах по океанам бегать. А попробовали бы в те давние времена. Да на моем суденышке…

Тогда-то и рассказал дедушка всю историю семьи рыбаков Юргутисов. Начал с отца своего, прадеда Винце, который добывал треску у самых берегов Балтики. В открытое море рыбаки на своих утлых весельных лодчонках и парусниках ходить не смели. Попадешь в шторм и, как рыбаки говорят, вешай сушить сети[24].

Дедушке Доминикасу еще не было и пятнадцати, когда его отца забрало море. Рыбачил он недалеко от берега. А тут налетел шквал. Многие рыбаки видели, как лодчонка опрокинулась, но помочь ему никто не осмелился: пускаться в море по таким волнам без мотора — все равно что по доброй воле в могилу ложиться. К вечеру шторм выбросил на берег пустую лодку, а наутро совсем еще малый Доминикас ушел на ней рыбачить. Так и бедовал в одиночку, под фашистами натерпелся, наконец мира дождался. После войны в рыбацкий колхоз вступил, отправил в море обоих сыновей — отца Винце и дядю Витаутаса. Отец несколько лет ходил на судах тралмейстером, а теперь вот по болезни перевелся в диспетчерскую колхоза. Дядя Витаутас…

— Почему ты не пишешь, Юргутис? — прервал воспоминания Винце строгий голос учительницы, и потомок старого рыбацкого рода склонился над тетрадью.

Винцентас Юргутис решил описать в сочинении дедушкину историю и в конце сочинения сказать, что именно она заставила его избрать семейную профессию. Тут одним предложением не отпишешься, ребята не поймут и пальцами станут тыкать, а уж Нида и Всезнайка не упустят возможности перед всем классом высмеять его как хвастунишку…

Спустя несколько дней учительница вернула сочинения. А два самых лучших решила прочитать всему классу. Всезнайка сиял: его гимн математике читали первым. Потом учительница внимательно взглянула на Винце и сказала:

— Винцентасу Юргутису я тоже поставила пятерку за сочинение.

Винце оторопел и спрятался за спину и косички Ниды. А учительница начала читать. Винце слушал и краснел. Сочинение казалось ему скучным, оно даже отдаленно не напоминало рассказов дедушки. И за сердце не хватало…

— Замечательно, что Винцентас решил идти по стопам прадеда, дедушки, отца и дяди, — кончив читать, сказала учительница. — Труд рыбака и моряка требует от человека большой выдержки, смелости, мужества. Из сочинения видно, что Винцентас понимает это и готов преодолеть любые трудности. Уже сейчас, готовясь к будущей встрече с морем, он постоянно занимается спортом и закаляет себя. Да и грамматических ошибок не делает…

Чуть только началась перемена, Всезнайка ехидно ухмыльнулся, ткнул пальцем в Винце и заорал:

— Любуйтесь, тресковый король!

Нида мотнула косичками и, надув губки, повторила вслед за Балтрамеюсом:

— Рыбак? Совсем не модно…

Винце сжал кулаки и двинулся на Всезнайку:

— Ну-ка, повтори!

Всезнайка не только задачки десятиклассные щелкает. Он и хитрить умеет. Особенно если попахивает дракой, которую Балтрамеюс Жаситис боится, как угорь — рыболовного крючка.

— Ты не понял намек, Винцентас, — вывернулся Всезнайка и на сей раз. — Я только хотел сказать, что ты станешь тресковым королем в том смысле, что ты станешь капитаном. В прямом смысле этого слова. Если, конечно, не сбежишь с корабля.

Винце стоял и не знал, как ему поступить: то ли поколотить Всезнайку, то ли вообще промолчать. Все еще сжимая кулаки, он все-таки спросил:

— Почему это сбегу?

— Попробуешь качки и после первого штормяги шмыганешь на берег.

Нида прыснула. Захихикали и другие девчонки. Даже кое-кто из мальчишек улыбнулся. Наверное, все представили себе, как драпает с траулера перепугавшийся Винце. Ему это трудности не составит — бегать он умеет хорошо.

Винце промолчал. А что ему было делать? Поколотить Всезнайку, он только показал бы всему седьмому «В», что обозлен. А если человек злится, значит, правда не на его стороне… Винце незаметно разжал кулаки, повернулся к Всезнайке спиной и через плечо бросил:

— Ты еще возьмешь свои слова обратно, профессор кислых щей!

Счастливо избежав потасовки, Всезнайка опять стал нахальным.

— Никогда! — громко заявил он и подморгнул девчонкам: смотрите, мол, какой я отважный, ни на шаг не отступаю от своих убеждений.

Будущий капитан был уже у порога.

— Я докажу, что морская болезнь мне нипочем, — не поворачивая головы, сказал он. — И тогда ты, профессор, извинишься передо мной на виду у всего класса.

Всезнайка плохо знал Винце, поэтому и ляпнул, не подумав:

— Докажи — и я сниму перед тобой шапку посреди улицы!

— Нет, ты это сделаешь в классе, — ответил Винце.

Домой в тот день он вернулся задумчивый. Дедушка Доминикас чинил в колхозе снасти. За столом восседал дядя Витаутас и уже, наверное, в сотый раз писал на листке бумаги одно-единственное слово — «Дивонис».

— Кто этот Дивонис? — спросил Винце.

— Траулер, — ответил застигнутый врасплох дядя и тут же спохватился: — Много будешь знать — скоро состаришься.

Винце обиделся и ушел на тренировку.

Вечером дедушка Доминикас долго крутил опаленный трубкой ус, таинственно поглядывал на Винце и загадочно улыбался. Ему очень хотелось, чтоб Винце спросил, что произошло. А Винце делал вид, что ничего не замечает. Тогда дедушка набил трубку, нагнал полную комнату горького дыма, кашлянул и безразличным голосом сообщил:

— А этот пострел на капитанский мостик выскочил…

— Густайтисов Мике? — безразлично зевнул Винце.

— Тьфу! — Доминикас даже подскочил на скамеечке. — Твой дядя, а мой последыш Витаутас получил корабль.

— «Дивонис»? — вспомнив «чистописание» дяди, теперь уже Винце подпрыгнул, как на пружине.

То ли не расслышал дедушка, то ли обиделся, что Винце такой недогадливый, но он долго ковырялся в трубке и пыхтел в усы. И только укладываясь спать подобрел:

— Теперь на очереди ты, Винцентас…

А Винцентасу всю ночь снился стройный белый «Дивонис».

Выйдя из дому, Винце зорко оглянулся по сторонам и зашагал не в спортивный зал, а вовсе в другом направлении. И не по прямейшей улице Марите Мельникайте, на которой стоит красивое здание мореходного училища, а петлял, как заяц, по узким переулкам, чужим задворкам и огородам, мимо дровяных сарайчиков и голубятен.

Мореходное училище уже давно манило Винце, но он лишь один-единственный раз побывал в заветном здании — это когда нынешние курсанты мореходки проводили торжественную встречу с воспитанниками первого выпуска. На эти торжества дядя Витаутас взял с собой и Винце. У парня даже дух захватило от полного морского порядка, царившего на каждом шагу, и от вида молоденьких курсантов, которые в матросской парадной форме несли вахту у входа и лихо приветствовали гостей, в том числе, конечно же, и Винце…

В коридоре, на небольшой площадке, стоял настоящий корабельный штурвал. Со стен строго смотрели портреты знаменитых мореплавателей и путешественников мира. В глазах рябило от множества морских парадных мундиров, шевронов и орденов.

В тот раз Винце просто не успевал охватывать все взглядом — так много было интересного, нового, невиданного. Дядя Витаутас показал ему класс, в котором был оборудован самый настоящий капитанский мостик со всеми навигационными и поисковыми приборами, с автоматическим рулевым, со штурманской рубкой, морскими картами. В других классах Винце первый раз в жизни увидел машинное отделение рыболовного траулера, пульт управления, холодильную установку, радиорубку… Мечта! Беда только, что от скамьи семиклассника до этой мечты было далеко, как до луны.

…Никем не замеченный, Винце шмыгнул в ворота и очутился на колхозной пристани, где знал каждый закоулочек. Выждав момент, когда на причале не осталось ни одной живой души, он проскочил на палубу стального тралбота и спрятался под брезент, которым были накрыты сети. Лежал неудобно, прижав правую руку, но даже шевельнуться не смел: на палубе послышались мужские голоса. С залива тянул пронзительный ветерок. Винце продрог и сжал зубы, чтоб не клацали. Прижатая рука онемела. А рыбаки все еще курили на палубе тралбота.

— Ионас! Виктор! — наконец кто-то окликнул курильщиков. — Готовьте трюм!

Рыбаки спустились в трюм, а Винце выбрался из-под брезента и оглянулся. Прильнув бортом к тралботу, стоял новенький траулер. Дядя Витаутас сошел с его палубы на причал и куда-то зашагал. Помощник капитана Крюков и матрос Владас таскали на палубу какие-то ящики и мешки. Винце подождал, пока они сойдут на пирс, и прыгнул на палубу траулера. Здесь он заметил открытый люк трюма и скатился по трапу вниз, где царил прохладный полумрак. Удобно умостившись среди пустых ящиков, Винце наблюдал, как моряки грузили в трюм запасы продовольствия. Затем они ушли и закрыли люк. Стало так темно, что Винце не мог разглядеть даже своих рук. Ему сделалось страшновато. От холода занемело все тело. Ожидание превратилось в вечность. Время, казалось, застыло от холода. Винце чувствовал, что скоро превратится в сосульку.

Вдруг что-то заурчало, траулер задрожал всем корпусом, стал легонько раскачиваться. Пустые ящики, за которыми прятался Винце, тоже задвигались, и Винце понял, что «Дивонис» отчалил от пирса и взял курс в открытое море… От радости он позабыл о холоде. А когда спохватился, то уже не чувствовал ни ног, ни рук. Тогда Винце выбрался из своего убежища и стал прыгать вокруг ящиков. Устав и кое-как согревшись, он снова спрятался в укромном местечке и незаметно задремал.

В нашем рыболовецком колхозе насчитывается более полусотни морских судов, но среди них вы напрасно будете разыскивать траулер с чудным названием «Дивонис». У нас и рыболовные боты, и средние черноморские сейнеры, и стальные тралботы, и производственные рефрижераторы, и новенькие траулеры типа «Балтика» ходят под номерами. А о «Дивонисе» никто никогда не слыхал. Даже председатель колхоза о существовании такого траулера не знал.

И все-таки такое судно было. В тот день, когда пропал Винце, «Дивонис» стоял у колхозного причала, готовый выйти в свой первый промысловый рейс. На капитанском мостике хозяйничал дядя Винце Витаутас Юргутис и злился. Видите ли, отдел кадров до сих пор не нашел для «Дивониса» кока. А промысел без хозяина камбуза на борту — это, простите, не промысел, а бесполезная прогулка по морю.

Дядя Витаутас с мальчишеских лет увлекался морем и историей. Эти два предмета его увлечения и определили его дальнейшую судьбу. Витаутас Юргутис поступил работать матросом на колхозный флот и стал заочником Клайпедского мореходного училища. В свободное время он часами простаивал у стендов краеведческого и морского музеев или корпел над историческими фолиантами в читальном зале библиотеки. Дедушка Доминикас с большим удивлением однажды узнал, что его младший сын, а, следовательно, и он сам являются выходцами из давно исчезнувшего древнего прусского племени — бартов, которые несколько столетий назад обитали у побережья Балтики и промышляли рыбу в Куршском заливе.

Штудируя в библиотеках и музеях исторические источники, Витаутас открыл для себя много интересного. Так он узнал, что еще в начале нашей эры римский историк Тацит, соотечественники которого закупали у берегов Балтики янтарь и хорошо знали местных жителей, писал о смелых мореплавателях из этих земель. Летописец одиннадцатого столетия Адам Бременский в своих хрониках упоминал моряков бартов, которые, бывая в Скандинавских странах, никогда не промышляли морским разбоем, а, наоборот, всегда спешили на помощь подвергшимся нападению пиратов судам. Особенно заинтриговала дядю Витаутаса старинная датская сага о моряке с берегов Куршского залива Видгаутасе, который на торговых судах в двенадцатом веке захаживал в города Ютландского полуострова и в Великий Новгород.

Обитая у моря, наши пращуры вывозили в другие страны лес, смолу, мёд, янтарь, пушнину, даже живых зубров, а у соседей закупали и доставляли морскими путями соль, сахар, сукно, металл. Рыбной ловлей они занимались в Балтийском море, Куршском заливе и реке Неман.

И еще узнал Витаутас, что начало городу и порту Клайпеда дало небольшое рыбацкое поселение, выросшее в устье реки Дане на заре тринадцатого века. Удобное географическое положение поселения наших далеких предков и незамерзающий порт не раз привлекали внимание заморских грабителей. Захватить литовское взморье постоянно стремились то датчане, то шведы, то немцы. Особенно жестокие сражения вспыхивали с крестоносцами, которые в 1252 году все-таки захватили Клайпеду, сожгли рыбацкое поселение и выстроили на пепелище свой замок. Целых семь столетий Клайпедский край был оторван от Литвы и страдал под игом чужестранцев.

Литовцы, а особенно жемайтийцы, множество раз пытались отбить захваченные земли, сжигали Клайпедский замок, но всегда отступали под натиском крупных сил крестоносцев, которых благословлял римский папа и поддерживали рыцари всей Европы. Четырнадцать лет пылало восстание пруссов и западных литовцев против засилья крестоносцев. Руководил восставшими Геркус Мантас, именем которого теперь названа центральная улица Клайпеды. Крестоносцы задушили восстание, а Геркуса Мантаса убили.

В честь наших мужественных предков капитан Витаутас Юргутис и назвал новый траулер «Дивонисом». Только об этом никто и знать-то не знал, так как это название оставалось лишь в голове капитана. В официальных же документах колхоза и порта судно значилось как траулер № 2429.

Да разве в номере дело? Мы траулер тоже будем называть «Дивонисом». А чтобы не гадать, что обозначает это имя, скажу, что Дивонис был предводителем бартов и совместно с Геркусом Мантасом и другими прусскими и литовскими повстанцами колотил в 1260—1274 годах крестоносцев.

Итак, потомок бартов Витаутас Юргутис, начавший трудовую деятельность матросом колхозного флота, через год освоивший специальность тралмейстера, изучивший судовождение на заочном отделении мореходного училища и назначенный после мореходки помощником капитана, теперь готовился самостоятельно вести в Балтику траулер «Дивонис». Таких судов колхоз до сих пор не имел и вот сразу получил несколько траулеров типа «Балтика»…

В тот день, когда пропал Винце, а его дядя поднялся капитаном в рубку «Дивониса», я закончил отпуск и перешагнул порог отдела кадров колхоза.

— Жми к капитану Юргутису, — увидев меня, обрадовалась кадровичка. — Мы просто обезножили, разыскивая ему кока.

— А я не привык менять ни кораблей, ни капитанов, — ответил я так, чтобы кадровичка почувствовала, что не на того напала. — Вернусь только на свой сейнер.

Я три года кормил экипаж СЧС[25]. Едят, бывало, рыбаки мои блюда и в кастрюльки заглядывают: много ли еще осталось? Капитаны других судов мне золотые горы сулили, чтобы я к ним на камбуз перешел. Но я не летун, где однажды стал на якорь, там и держусь. Потому и к Юргутису идти не хотел.

— Ваш сейнер на ремонте, — прервала мои размышления кадровичка. — И весь экипаж перешел на этот траулер. Лишь капитана отправили в санаторий на поправку. Потому и назначили туда капитаном Юргутиса.

«Ах ты, бумажная душа! Так бы сразу и сказала, — думал я, печатая шаги по гулким коридорам конторы. — А то заладила, словно она одна здесь всему голова: «Отправили, назначили»! Есть и без тебя кому моряков назначать и распределять. Вот вернусь из рейса, загляну в твою канцелярию и выложу мнение настоящего рыбака о бумажных душонках…»

По причалу я бежал, подпрыгивая от радости: опять своих ребят кормить буду! Да еще на новеньком траулере! А уж молодого капитана сегодня же вечером своим кулинарным мастерством подивлю…

— Ура! Марите[26] явился! — еще издали услыхал я громоподобный голос Владаса, и мою радость словно девятым валом снесло. Опять… И когда это только кончится?

Поднимался на палубу злой как черт. А моряки подхватили меня под руки, начали обнимать, поздравлять с возвращением… Нет, в такой обстановке амбициям не место. Я размяк, кому-то пожал руку, кого-то толкнул под бок, а Владасу все-таки напомнил старый уговор:

— Забыл, что у причала стоим?

— Прости, Мари… — ухмыльнулся Владас и тут же поправился: — Извини, Марий, уж очень я по тебе соскучился.

— Еще не известно, по ком ты соскучился: по Марионасу или его блюдам? — подковырнул матроса дед.

— Утоплю! — взревел Владас и, раскинув руки, медведем двинулся на старшего механика.

— Где кэп? — спросил я.

Повилас Валужис указал через плечо на рубку. Я деликатно постучался:

— Разрешите, капитан?

— Почему опаздываете, Грабаускас? — словно ледяной водой окатил меня Юргутис и, кинув взгляд на часы, приказал: — Ужин должен быть готов вовремя. Идите!

Я выскочил на палубу, как буй из воды. А навстречу Владас с ухмылочкой:

— Что скажешь о новой «метле», Марите?

— На судне должен быть порядок, — сухо отрубил я. — Кэп как кэп. А вот ты… слова не держишь.

— Черт за язык дернул, — оправдался Владас.

Вот уже сколько раз я давал себе зарок не делать ни малейших уступок судовому острослову, но Владас умеет поддеть человека и тут же приластиться, смягчить сердце.

Вахтенный береговой матрос отдал швартовые. Застучал двигатель, и «Дивонис» легко побежал по серебристой ряби залива. Совсем по-весеннему играло солнце, с Балтики дул свежачок, траулер шел навстречу ему, в открытое море. Много раз хаживал Витаутас Юргутис этим путем, но сегодня он впервые самостоятельно вел на промысел «Дивониса» и потому все, что видел из рулевой рубки глаз молодого кэпа, было по-особенному торжественно, празднично, ново…

Я забыл напомнить, что у нас, моряков, есть свой запас терминов, выражений и словечек, без которых на судне просто невозможно обойтись. Капитана мы нередко называем кэпом, его старшего помощника — чифом, старшего механика — дедом, повара — коком, его помощника, который, кстати сказать, не числится в судовой роли, то есть в списке экипажа траулера, — камбузником. К берегу мы не подплываем, а причаливаем или швартуемся. Еду для команды я готовлю не на кухне, а на камбузе. На судах нет лестниц. Мы их называем трапами. Пороги — комингсами. Комнат на судне нет, только каюты или кубрики. Стены между ними называются переборками. Рулевую рубку, где размещены штурвал, компасы, эхолот, другие навигационные и рыбопоисковые приборы, мы называем капитанским мостиком. На нем всегда несут вахту штурман и рулевой.

Название «капитанский мостик» пришло из далекого прошлого, когда моря бороздили парусники. В те времена мореплаватели не имели никаких приборов, ориентировались в океане по солнцу, звездам, ветрам. На высочайшей мачте парусника подвешивалась специальная корзина. В ней сидел вахтенный матрос и внимательно смотрел по сторонам. Увидев судно, землю или какой-нибудь предмет, он сообщал об этом капитану, находившемуся на специальном возвышении над палубой. Эту площадку моряки в старину и назвали капитанским мостиком. Времена парусников давно минули, а капитанский мостик остался. Только «переселился» он в рулевую рубку…

Хорошо торчать на палубе, но уже близится вечер. Я пошел на камбуз, осмотрел свое хозяйство, остался им доволен и приступил к обязанностям кока. Спустившись в трюм, где хранились продовольственные запасы на целый месяц, я почувствовал, что зябну. Это потому, что в трюме «Дивониса», способном принять семнадцать тонн рыбы, смонтирована холодильная установка, которая поддерживает такую температуру, при которой свежая рыба не портится. Правда, мы еще только шли на промысел, в трюме громоздились пустые ящики, но здесь хранились свежее мясо, яйца, овощи, фрукты, поэтому холодильная установка была включена. Разглядывая заготовленные помощником капитана Николаем Крюковым припасы, я обдумывал, что приготовить на ужин, да еще так, чтобы и команде пришлось по вкусу, и кэп с первого раза увидел, что такие коки, как Марионас Грабаускас, на дороге не валяются…

В море я не новичок. Штормы меня не пугают. Даже ураган мне нипочем. Морская болезнь, качка — лишь детская забава. Но крысы… Да еще такие, что ящики по трюму швыряют…

В один миг я выскочил на палубу и позвал Владаса. Он сооружен из таких мускулищ, что не только крысу — медведя или тигра морским узлом завяжет. Владас спустился по трапу в трюм, разбросал ящики, схватил кого-то за загривок и, задрав голову вверх, крикнул:

— Эй, Марите, а крыса-то твоя — двуногая и бесхвостая, ха-ха-ха!

— Что там, Бальчитис? — вдруг раздался строгий голос кэпа.

— Морской заяц, капитан, — загремел Владас и легко, как соломинку, поднял не крысу, даже не зайца, а… мальчонку.

Парнишка не сопротивлялся. Только закрыл глаза. Мы все, хотя и замерзшего, узнали его — Винце! Племянник капитана!

Кэп не кричал, не топал ногами и даже ремня не расстегнул. Он только грозно взглянул на племянника, произнес одно-единственное слово «та-а-ак» и закрылся в радиорубке.

Холодный ветер раздергивал клочья тумана, которые развесил над морем вечер. Жалобно кричала заблудившаяся во мгле чайка. На траверзе засветился огнями корабль, до боли напоминая Винце оставшиеся далеко-далеко за туманами город, уличные фонари, уютное тепло родного дома. Сидел он на перевернутом ящике униженный, пристыженный и совсем маленький и жалкий.

На палубе, сливаясь с ровным гуденьем машины, звучали голоса моряков. И их голоса, и жалобный призыв чайки, и пронзительный вечерний холодок, и многозначительное «та-а-ак» капитана не обещали Винце ничего хорошего. А тут еще Владас, эта огромная трещотка, подсмеивался над ним:

— Ребята, а что в морских законах записано насчет найденного на судне «зайца»?

Мы молчали. А помощник капитана Крюков пристыдил насмешника:

— Кончай травлю, Владас. Разве не видишь, что парню не до твоего зубоскальства?

— Закон — не столб, его не обойдешь, — разглагольствовал Владас, подмигивая второму механику Феликсасу Вагнорюсу. — Предлагаю высадить гражданина Винцентаса Юргутиса на необитаемый остров.

Винце из-под насупленных бровей зыркнул на матроса и негромко сказал:

— В Балтийском море нет необитаемых островов.

— Знает географию, чертенок! — хлопнул в ладоши Владас. — Но и морские законы не дураками писаны… Повилас! — окликнул он «деда». — Что ты скажешь по этому поводу?

Стармех выбросил за борт окурок.

— Первым делом надо бы накормить парня, — сдержанно сказал он, — а потом — в теплую постель. А мы…

— Пустяки болтаешь, «дед», — отмахнулся Владас и приказал Вагнорюсу: — Принеси с капитанского мостика первый том морских законов. Разберемся.

Второй механик не спеша поднялся с кнехта и направился в рулевую рубку. Феликсас уж таков: если Владас прикажет, то и за борт бросится. И только в воде подумает, правильно ли поступил или глупость сморозил. Не знаю, чем его обворожил Владас, но дружат они так, что водой не разольешь.

Тралмейстер Антанас Паулюс, стоявший в рулевой рубке у штурвала, видимо, пристыдил Вагнорюса, ибо второй механик вернулся на палубу с пустыми руками и какой-то пришибленный.

— Ну! — прикрикнул на него Владас, но тут на палубе появился кэп.

Был он озабочен и зол. Владас вмиг прикусил язык. А капитан еще раз взглянул на Винце да как гаркнет:

— Марш на камбуз!

Винце подскочил с ящика и растерянно огляделся. Только позже я смекнул, что он просто-напросто не знал, где находится камбуз.

— Кому сказано? — опять прикрикнул капитан и, схватив Винце за плечо, подтолкнул в мою сторону. — Посади его чистить картошку, Марионас!

А я ничего умнее не сообразил, как радостно воскликнуть:

— Ура! На завтрак будут картофельные оладьи!

— Смотри, Марите, производительно используй дармовую рабочую силу! — громко захохотал вслед нам Владас.

А капитан озабоченно сказал:

— Связь с берегом пропала…

Говорят: пришла беда — отворяй ворота! Так случилось и на «Дивонисе». Мало забот было капитану с беглецом, и на тебе — радио забарахлило. Траулер новенький, впервые на промысле; в порту радиостанция работала как часы, а пришли в район — и началось… Ну, да ничего страшного, у нашего Владаса, кроме ловко подвешенного языка, еще и золотые руки есть, и светлую голову он имеет. Найдет неисправность, как пить дать. Найдет и устранит.

Я усадил Винце на камбузе у большого ящика с картошкой, сунул ему ножик, а сам присел на корточки с другой стороны. Винце выбрал самую крупную картофелину и не успел я глазом моргнуть, как он выстрогал из нее грязный квадрат. Вторую он еще старательнее обстрогал. Получился малюсенький кубик. Тут мое сердце не выдержало.

— Лучше уж ты отдохни, Винце, — сказал я. — Обогрейся. В трюме ты, наверное, продрог.

— Дядя, видимо, вызовет пограничный катер, — вздохнул Винце. — А я даже малюсенького штормика не понюхал.

— Глупости, — возразил я. — У тебя еще вся жизнь впереди. Нанюхаешься.

— Нет, не будет мне теперь жизни, — еще тяжелее вздохнул Винце. Сидел задумавшись, бдительно прислушиваясь к каждому звуку за переборкой камбуза.

Мне и вовсе стало жаль парня.

— Ну, зачем ты прятался в трюме? Зачем в море стремился? — спросил я.

Винце строго поглядел на меня, взял из ящика картофелину, повертел-повертел ее и, бросив обратно, сказал:

— Даешь слово?

— Какое слово?

— Честное слово моряка, — уточнил Винце, — что не разболтаешь мою тайну.

— Слово!

Но Винце все еще сомневался.

— А почему тебя этот… Владас Маритей обзывает? — строго спросил он.

Сознаюсь: даже в краску вогнал меня этот прямой вопрос. Растерялся я. И пробормотал что-то о камбузе, прозвище, нашем договоре, о котором Владас то и дело забывает…

— Нехорошо, — сказал Винце. — Мужчин ни в море, ни на берегу нельзя женскими кличками обзывать. Мужскими — пожалуйста. Или морскими. Скажем, винт. Или… фарватер… А Марите — некрасиво.

Нашу беседу прервал Владас.

— Комедия! — приоткрыв дверь камбуза, захохотал он. — Бесплатный спектакль! Веселенький аттракцион с березовой кашей вместо концовки! Тащи, Марите, свою картофелечистку на суд кэпа! Быстро!

Капитан сидел в радиорубке и слушал посвистывание аппаратуры. Винце застыл у комингса как вкопанный.

— Товарищ председатель… — проговорил капитан. — Как это — возвращаться? Ведь первый рейс…

Он подкрутил регулятор, и в радиорубке четко прозвучал голос председателя колхоза:

— Нашел другой выход, Юргутис? Выкладывай. Слушаю.

Ничего наш капитан не нашел. Но, как утопающий за соломинку, схватился за слова председателя.

— Я… Мы можем передать его на транспортное судно… Или… на рефрижератор… Который пойдет в порт, мы…

— Это не выход, — раздраженно ответил председатель.

Витаутас Юргутис показал племяннику кулак. Винце втянул голову в плечи. Он прекрасно видел, сколько неприятностей доставил и капитану, и председателю, не говоря уже о маме с папой и дедушке Доминикасе.

— Товарищ председатель! — вдруг на что-то решившись, крикнул капитан. — Тогда… тогда разрешите продолжать промысел с «зайцем» на борту…

Председатель помолчал и уже не так грозно спросил:

— Где он теперь?

Капитан метнул быстрый взгляд на Винце и… соврал:

— На камбузе. Картошку чистит.

— Ну, и шут с ним, — вздохнул председатель. — Пусть чистит.

Капитан закурил, глубоко затянулся дымом и повернулся к племяннику:

— Долго будешь стоять? Или не слыхал, что сказал председатель?

Винце выскочил из радиорубки.

— Присмотри, Марионас, чтоб он всю ночь чистил картошку, — велел мне капитан. — Наказание есть наказание.

— Но… — начал было я, но Юргутис оборвал меня на полуслове:

— Выполняйте приказание, товарищ Грабаускас!

Не будешь ведь осуждать человека лишь за то, что он — молодой капитан. Знамо дело, нелегко нашему Витаутасу Юргутису. Потому и прорывается у него порой злость там, где можно просто, по-человечески сказать. И горячится он не к месту, и Винце так жестоко наказывает без надобности. Председатель далеко, а здесь, на траулере, мы все свои, можно ладить и без этих строгостей…

Однако приказ капитана — закон. И обойти его как столб, по образному выражению Владаса, нельзя. Но и моряк не лыком шит. Он, выполняя приказание, всегда должен думать, как лучше это сделать. Потому-то я вроде бы и не нарушил закон, послав Винце в свою каюту спать. А сам засел чистить картошку. Взгляните только, какой из Винце камбузник! Одна беда, да и только. Ведь всю картошку переведет на квадратики и кубики.

Так успокаивая себя, я и просидел с ножичком до самой полуночи.

Винце открыл глаза и долго лежал, соображая, где он находится. Только что он видел во сне свой дом и маму, жарившую на кухне ароматные картофельные оладьи. Оладьями действительно пропах весь траулер. И Винце, вспомнив, что произошло, с тяжелым вздохом отправился на камбуз.

— Как спалось на матросской койке? — спросил я, угощая Винце горяченькими оладьями.

Винце ел за семерых.

— Ты — настоящий друг, Марионас, — сказал он. — И я никогда не назову тебя Марите. Ни в море, ни на берегу. И этому… Как его… Владасу не позволю.

Я согласился, что Винце прав, но засомневался, каким образом мой юный друг заставит Владаса отказаться от всех этих дурацких шуток. Винце задумался и ответил, что мы сделаем это общими усилиями. Вдвоем. Он и я.

— Но как?

— А ты не откликайся, когда он назовет тебя Маритей, — посоветовал Винце. — Позже я еще что-нибудь придумаю…

Тут на камбузе появился кэп. Увидев, что Винце уплетает оладьи, он молча убрал из-под его носа тарелку, отыскал взглядом ящик с картошкой, ногой пододвинул его к Винце, собственноручно всучил ему нож и вышел.

— Капитан… — я выскочил за ним на палубу, — ведь Винце — не первый… И не последний… Во все времена мальчишки стремились тайком проникнуть на суда. Это у них в крови…

А Витаутас Юргутис строго ответил:

— Думаю, что этот будет последним.

Пришлось мне не солоно хлебавши вернуться на камбуз.

— А еще дядя, брат папы, родной сын дедушки, — грустно сказал Винце. — Представляешь, Марионас, какова моя жизнь с таким родичем?

— Представляю, Винцентас, — вздохнул я.

— А что еще будет, когда вернусь домой… — продолжил Винце. — Дедушка, понятное дело, сразу же за ремень. Современная педагогика для него не существует. Дедушка ничего не смыслит в новейших достижениях воспитательной науки. Он признает лишь одно средство воздействия — ремень…

— Ужас! — вырвалось у меня.

Винце усердно искромсал большую картофелину и бултыхнул в кастрюлю ее ничтожные остатки.

— Для него специально неоднократно по телевизору объясняли, что лупить детей ремнем не педагогично, — рассуждал между делом Винце. — А что толку? Дедушка только ухмылялся. Я, мол, своих ребятишек с малых лет ремешком воспитывал, и вот какие славные рыбаки выросли. Это он о папе и… и капитане. А нынче, когда согласно всяким педагогиям детишек портят, из них только оболтусы получаются.

— Что ни говори, а оболтусов встречать приходится, — поддержал я деда Доминикаса. — Но ты, Винцентас, во всех отношениях на них не похож, а дедушка, видимо, не подумал, что каждый ребенок требует к себе индивидуального подхода. Одному, смотри, действительно требуется всыпать березовой каши, а другого можно и добрым словом воспитать…

— Конечно же, папа начнет мораль читать, — продолжал Винце свою мысль. — «Что ты наделал? Маму чуть в могилу не загнал…»

— С отцом, думаю, будет полегче…

— Легче-то легче, да кому приятно проповеди выслушивать? — возразил Винце.

— Проповеди иногда помогают, — ответил я, но мой друг даже на дыбы встал:

— И не говори, Марионас! Лучше уж на камбузе картошку чистить, чем…

Тут уж не выдержал я:

— Не обучен ты, Винцентас, полезный продукт беречь. У картошки все витамины под кожурой. А ты… Ты что делаешь?! Тебе что, никогда раньше не доводилось картошку чистить?

— Я же не девчонка, — даже обиделся Винце.

— Ну, если ты так рассуждаешь, Винцентас, то напрасно в море стремился, — упрекнул я его.

— Не думай, что я сюда… картошку чистить пробрался, — отрезал Винце. — У меня здесь поважнее дела есть.

— Ты вроде обещал о них поведать, — напомнил я.

Вторично честного слова моряка Винце у меня не потребовал. И тут же раскрыл всю подноготную своего побега: рассказал о классном сочинении, Всезнайке, стычке с ним и ее последствиях…

— А оладьи? — вдруг спохватился Винце. — По-моему, команде уже пора завтракать.

Я взглянул на часы.

— Картофельные оладьи свой настоящий вкус и аромат приобретают лишь тогда, когда, облитые сметаной, положенное время потомятся в духовке, — назидательно сказал я. — Итак, через десять минут — завтрак.

Винце еще усерднее стал строгать картошку.

— Может, уже хватит, Винцентас? — Я попробовал дипломатично остановить его.

— Нельзя, Марионас… Еще нагрянет капитан… Сам знаешь мое положение…

— Ты, Винцентас, хотя витамины побереги, — попросил я. — В море они очень нужны организму.

Винце попробовал чистить бережливее, но ему явно недоставало опыта. Правда, срезанная кожура стала чуть-чуть тоньше, а квадратики очищенной картошки — немножко побольше.

Вскоре за тонкой переборкой, которая отделяла камбуз от салона, послышались тяжелые шаги, голоса. Винце многозначительно взглянул на меня:

— Помни наш уговор, Марионас!

Окошечко, через которое я подавал в салон блюда, приоткрылось. В нем показалось любопытствующее лицо Владаса. Матрос шумно потянул носом:

— Салют, Мария! Запахи твоих оладьев просто с ног сшибают. Нагружай самую большую порцию!

Я молча занимался кастрюлями.

— А как обстоят дела у известного морского «зайца»? — гремел Владас. — Получится из него хороший камбузник, Марите?

Я сунул ему под нос тарелку с оладьями, захлопнул окошко и гордо поглядел на Винце.

— Правильно, Марионас! — одобрил эти действия мой друг — заговорщик.

Вскоре Владас по давней своей привычке сунул в окошечко пустую тарелку.

— Вкусно! Подбрось еще несколько штук, Марите.

Я молча положил ему полную тарелку румяненьких оладьев. Владас внимательно взглянул на меня:

— Неужто язык проглотил, Марите?

Я захлопнул окошко и расслышал горячий шепот Винце:

— Он что же… всегда так?

— Как? — не понял я.

— Так много ест?

— Всегда, — кивнул я. — За двоих. А иногда и за троих. Но и вкалывает на палубе за троих…

— Все! — категорично заявил Винце. — С этой минуты Владас будет получать лишь то, что положено по норме. И ни на грамм больше.

— Ничего не выйдет, — заспорил я. — Ты только погляди, какая у него комплекция… Гора — не человек. Сразу ноги протянет.

— И хорошо! — воскликнул Винце. — Мне такого ничуть не жалко!

— Владас — мой товарищ, — осторожно напомнил я.

— Ничего себе… товарищ! — презрительно фыркнул Винце. — «Марите, Марителе»… Я бы ему за такую кличку… бока намял!

— На судне драться запрещается, Винцентас.

— Везде запрещается! — ответил Винце. — А мы и не будем его лупить. Только добавки лишим. Перестанет обзываться — получит. Назовет тебя Марите — дулю с маком.

На палубе загудела лебедка.

— Трал выбирают! — обрадовался я. — Пошли, Винцентас.

На больших рыболовных траулерах все члены команды распределены по должностям. Одни ставят и выбирают трал, другие разделывают рыбу, третьи грузят ее в ящики, солят, работают в трюмах, несут вахту в машинном отделении и рулевой рубке. Словом, каждому — свое. А на маленьких суденышках вроде нашего «Дивониса» все члены экипажа — рыбаки. Трал выбирают и матрос, и тралмейстер, и машинная команда, и помощник капитана, и кок. В рулевой рубке остается один капитан… Вот почему, услышав гул лебедки, я потащил на палубу и Винце.

В глаза ударило солнце, море переливалось всеми цветами радуги, дул легкий, по-весеннему теплый ветерок. Чайки сновали над всплывающим из глубины тралом…

— На палубе! — прокричал из рулевой рубки капитан. — Кто там у команды под ногами болтается?

— «Заяц», кэп! — ответил Владас.

— Винцентас Юргутис! — свирепо прикрикнул капитан. — Ваше место на камбузе! Убирайтесь с палубы!

С болью в сердце я видел, как Винце, глотая слезы обиды и унижения, уходил на камбуз…

После аврала я нашел его у ящика с картошкой. В иллюминаторах играло солнце, даже сюда, на камбуз, долетал радостный гам чаек, а Винце сидел в духоте, как узник.

— Всегда так, — сокрушался он. — Где интереснее, где удовольствие, там для Винце места нет. Его место, видите ли, на камбузе. У ящика с нечищеной картошкой. Тоже мне моряки — без картофеля ни шагу не могут сделать. Столько рыбы наловили, а едят картошку… Чистишь ее, чистишь, аж пальцы почернеют, а они за один присест весь твой труд слопают, обжоры.

— Что поделаешь, Винцентас, закон моря, — по-дружески посочувствовал я.

Винце вроде и не расслышал. Приплюснул нос к стеклу иллюминатора и глазел в море.

— Будем жарить котлеты, — сказал я.

Винце громко зевнул. Тогда я вздохнул:

— А Всезнайка, по-моему, не слишком ошибся.

— Что? — отпрянул от иллюминатора Винце.

— Из тебя не выйдет настоящего моряка, Винцентас.

— Почему?

— Каждый моряк должен уметь чистить картошку, жарить котлеты, готовить на камбузе, скатывать палубу, промышлять рыбу, делать любую работу на судне. А ты скучаешь, как… Как турист.

Винце минутку подумал.

— Понимаешь, Марионас, — стал оправдываться он. — В последнее время я много тренировался, поэтому почти не помогал маме на кухне.

— Так чего же бежал на судно? Шел бы на стадион.

— Хорошо, Марионас, — после длительного молчания кивнул Винце. — Учи меня быть настоящим моряком.

— Это будет длительный, тяжелый и не всегда интересный труд. Выдержишь?

— Слово, — сказал Винце. — Слово моряка.

— Тогда приступим к первому уроку.

Вдвоем мы славно потрудились у мясорубки, потом делали и жарили котлеты. Кулинария не увлекала Винце. Но он дал слово моряка и старательно выполнял каждое поручение. Я тут же убедился, что из него получился бы отличный камбузник. Но Винце об этом не сказал: боялся обидеть своего помощника. Ведь цель его жизни — капитанский мостик. В худшем случае — штурманская рубка. Камбуз мой друг презирал, и мне было больно, но я сдерживал свои чувства.

Во время обеда я тайком от Винце подбросил в тарелку Владаса две лишние котлетки. Но этому обжоре и их оказалось мало.

— Насмехаешься, Марите? — взревел он. — Вдвоем кухарили, а жратвы кот наплакал!

Я не ответил. А Винце заглянул в тарелку Владаса, выудил оттуда лишние котлеты, закрыл окошко и упрекнул:

— Нехорошо, Марионас, ломать уговор. В другой раз так не поступай.

— Больше не буду, Винцентас, — пристыженный, пообещал я.

А в салоне рычал Владас:

— Пара котлеток! Такому мужику! Ведь это… это же просто нахальство! Голодный я не могу работать… Вы, ребята, как хотите, а я объявляю голодовку…

— И я! — подключился к излияниям друга Вагнорюс. — Где это видано?

Владас распахнул раздаточное окошко:

— Давай еще парочку, Марите!

Я показал ему спину и — ни слова. Взревев, Владас выбежал из салона. Наверное, жаловаться капитану. Ну и пусть…

— А мне, Марителе, — сунул в окошко пустую тарелку Вагнорюс. — Хоть самую малюсенькую. И с подливочкой.

Я взял тарелку и захлопнул окошко. Пусть и этот учится. А «деду» положил три котлетки.

— Сынки и пасынки! — заголосил второй механик. — Полная дискриминация! Глумление над достоинством моряка! Я буду жаловаться в профсоюз!

Винце тихонечко хихикал в кулак, а после обеда похвалил меня:

— Ты держал себя мужественно, Марионас.

— Одному мне не хватило бы выдержки, — сознался я. — Знаешь, как жалко мне было Владаса и Феликсаса…

— Этих пиратов? — вознегодовал Винце: он, видимо, не мог забыть, как Владас выволок его из трюма и подверг насмешкам.

— Нет, они замечательные ребята… Только…

Винце прервал меня:

— Я и говорю: духовные пираты!

— Ну, если только духовные… — был вынужден согласиться я. — А так они хорошие рыбаки.

— Что будем готовить на ужин? — переменил тему разговора мой прилежный ученик, и я гордо изрек:

— Фирменное блюдо кока Марионаса Грабаускаса.

После ряда успешных тралений в трюме нашего «Дивониса» скопилось несколько тонн свежей рыбы. Недалеко работал колхозный производственный рефрижератор, и капитан, решив сдать ему улов, изменил курс.

Мы ловко ошвартовались у рефрижератора. Его команда уже третью неделю работала в море и еще ни разу не видела «Дивониса». Поэтому все моряки высыпали на палубу рефрижератора. Мы торопились и, быстро сдав груз, пошли в новый квадрат промысла…

…Когда пришло время ужина, первыми окошко камбуза атаковали Владас и Феликсас. Чего уж чего, а рыбы на «Дивонисе» хватало, вот оба и рассчитывали насытиться и зэ завтрак, и за обед. Я всучил им точно взвешенные порции — то, что полагалось по раскладке.

— О Бангпутис всемогущий! — завопил ошеломленный Владас. — На берегу я расквашу тебе нос, Марите…

Феликсас Вагнорюс уже не возмущался. Он молча съел ужин и, возвращая пустую тарелку, учтиво сказал:

— Спасибо, Марионас…

— Может, добавочку? — дружелюбно спросил я и, не дожидаясь ответа, навалил ему в тарелку несколько ароматных кусков томленой в сметане трески с луком и картошкой.

Тут уж и Владас подбежал к окошку:

— А мне, Марите?

Я сделал вид, что не слышу, и отвернулся от него. Представляю, с каким удовольствием Владас запустил бы мне в спину пустой тарелкой. Но он хорошо знал, что за драку на судне существует лишь одно наказание — списать на берег Поэтому и сдержал свой гнев…

Ночью, когда команда спала, Владас потихонечку принес из трюма трески, забрался на камбуз и попробовал ее зажарить. Увы, рыба обуглилась, была горькой на вкус и к тому же сырая. Владас выбросил «блюдо» за борт и пошел к своему другу Вагнорюсу.

— Тяжело? — посочувствовал ему второй механик.

— Объясни, что происходит на этой калоше? — рвал и метал Владас. — Скажи, почему тебя Марите кормит как на убой, а меня морит голодом?

Феликсас многозначительно постучал ему пальцем по лбу:

— Пустота…

Владас не понял, обозлиться ему или не стоит? А Вагнорюс продолжал:

— Из-за твоей дурости и я чуть с голоду не подох. Хорошо, быстренько смекнул, что к чему и как…

— А… что и как? — оживился Владас.

— Разве еще не дошло, что Марионас за кличку мстит?

— Придем в порт, измочалю проклятого «зайчишку»! — взвыл Владас. — Это все его выдумки! Раньше Марите не брыкался…

— Ну вот, ты опять за свое… — передернул плечами Вагнорюс.

Владас инстинктивно оглянулся:

— Так Марионас не слышит нас…

Я действительно не слыхал их разговора, так как лежал под теплым одеялом рядом с Винцей и слушал его исповедь.

…Случилось это еще зимой, когда в кинотеатре «Вайва» шел фильм «Геркус Мантас». Дядя Витаутас, этот отпрыск древних пруссов, вернулся из кино в гневе и весь вечер говорил о своих пращурах, которых уничтожили крестоносцы. Винце решил посмотреть «Геркуса Мантаса» и наутро сказал об этом Всезнайке. Будущее светило математических наук Балтрамеюс Жаситис никогда не увлекался кино, но попросил Винце купить билет и ему.

Сеанс начинался в пятнадцать часов. В четырнадцать тридцать Всезнайка обещал зайти к Винце. Но ни в назначенное время, ни позже Балтрамеюс Жаситис не явился. Винце выждал двадцать минут и только-тогда позвонил Всезнайке домой. Мать Балтрамеюса Жаситиса сказала, что Всезнайка еще в четырнадцать ноль-ноль ушел в кино. Винце бежал к «Вайве», как на пожар. И, конечно же, опоздал на киножурнал. Лишний билет продать было некому.

В середине второй серии оборвалась лента. В зале вспыхнул свет. Винце глянул через плечо и увидел… Балтрамеюса Всезнайку. Прикинувшись, что не замечает Винце, он с самодовольным видом что-то объяснял сидевшей рядом с ним Ниде. Она улыбалась, очарованная, видимо, красноречием Жаситиса, а на Винце даже внимания не обратила…

— Вот тогда я и заметил, как не идут Ниде веснушки, — вздохнул в темноте Винце. — А до того мне эти веснушки были красивее всего на свете, понимаешь?

— Понимаю… Ну, а фильм? — спросил я.

Винце, кажется, и вовсе забыл про кино. Лишь после затянувшейся паузы он переспросил:

— Какой… фильм?

— «Геркус Мантас».

— А-а… — наконец очухался парень. — Знаешь, Марионас, концовка мне показалась скомканной и вовсе неинтересной…

Он надолго замолчал. Я даже подумал, что Винце уснул. Но вот он глубоко вздохнул и почему-то стал оправдываться:

— Ты только не подумай, что мне жаль того полтинника, что я на билет Всезнайки ухлопал. Дружба не деньгами измеряется…

— Правильно, Винцентас! — согласился я. — Всезнайка во всех отношениях поступил не по-товарищески… Мы будем дружить иначе.

Винце нащупал в темноте мою руку и крепко пожал. В словах не было надобности. Мы и так прекрасно поняли друг друга.

— Давай спать, — помолчав, сказал я. — Скоро уже вставать, готовить завтрак.

Я напрасно беспокоился. Правда, мы проснулись даже раньше, чем обычно, но готовить завтрак нам не пришлось.

Удар был такой силы, что я шмякнулся с койки и очухался у противоположной переборки. Где-то в темноте сдавленно икал Винце. Сообразив, что случилось, я поднялся и выбежал из каюты.

Винце остался один. За бортом гудело разбушевавшееся море. Света не было. Винце стало страшно, он на четвереньках добрался до комингса. Противный комок, появившийся под грудью, поднялся выше и встал поперек горла. Винце закрыл рот ладонью. В эту минуту новая волна швырнула траулер в глубокую пропасть, Винце вновь покатился к переборке.

Неожиданно открылась дверь. Щелкнул выключатель, ярко вспыхнуло электричество. В каюту вошел капитан «Дивониса» Витаутас Юргутис. Винце вцепился руками в край столика и поднялся. Его лицо позеленело, приняло цвет морской воды.

— Ясненько, — ухмыльнулся капитан и, ничего больше не сказав, вышел.

Вернувшись в свою каюту, я сунул Винце кусочек соленой трески.

— Поешь… Помогает.

— От… — икнул Винце. — От… чего… помогает?

— От морской болезни…

Винце с трудом проглотил кусочек. Потом второй. Ему вроде полегчало.

— Знаешь… — проговорил Винце, — я… больше… никогда… не пойду в море…

— Глупости, — успокоил его я. — Болезнь пройдет, и все станет на свои места. Ты еще будешь настоящим моряком, Винцентас.

— Не-ет… — снова икнул Винце. — Какой я… моряк… если… качки… не выношу…

Новый удар шторма бросил нас в объятия друг друга.

— А Нельсон? — воскликнул я. — Известный английский адмирал? Он всю жизнь не выносил качки и тем не менее выиграл много морских сражений.

Упоминание имени адмирала Нельсона помогло Винце взять себя в руки. Он успокоился и больше не хныкал.

— Оставайся в каюте. А мое место там, — указал я рукой наверх. — Аврал.

— Я тоже… пойду, — шагнул было за мной Винце.

— Нельзя! Смоет, — остановил я его. — Девять баллов — не шутки. Без разрешения капитана выходить на палубу строжайше запрещено. Берег приказал вернуться в порт или искать где-нибудь затишья. Но…

Я прикусил язык, соображая, стоит ли говорить Винце то, что узнал у моряков, когда бегал за соленой треской.

— Что но? — обеспокоенно спросил Винце.

— Мы приняли SOS…

Русско-турецкая война 1877—1878 годов осталась в благодарной памяти народов не потому, что тогда Российская империя победила Оттоманскую империю, а потому, что в результате победы была освобождена от 500-летнего османского ига Болгария, получили независимость Румыния и Сербия, Черногория… Именно эта освободительная сторона войны породила удивительный героизм и мужество русских солдат и болгарских ополченцев-добровольцев.

Главные военные действия развернулись на территории Болгарии. Здесь в основном решалась судьба балканских народов. И если сухопутные силы противостоящих сторон по численности и вооружению приблизительно были равны, то совсем иная обстановка существовала на Черном море и Дунае.

После Крымской войны по Парижскому трактату 1856 года Черное море было объявлено нейтральным. Россия и Турция не имели права держать на нем военные флоты, а на побережье — крепости. Россия лишилась устья Дуная. Все эти статьи трактата главным образом были направлены против России.

Турция же создала современный паровой броненосный флот… на Мраморном море и могла в любой удобный для нее момент ввести броненосцы в Черное море.

Против современных броненосных сил неприятеля на море и Дунае русские моряки противопоставили дерзость, отвагу, мастерство и изобретательность. В этом особенно отличались молодые офицеры. Дело не только в том, что риск, отвага и смелость свойственны молодости, но еще и в том, что после военных реформ 70-х годов в России по перестройке военной организации и системы образования молодые офицеры, приученные мыслить самостоятельно, и в техническом, и в военном отношении были грамотнее своих начальников, часть которых была еще воспитана в духе николаевского времени.

Произошло невероятное, удивившее всех моряков мира. Вместо ожидаемого разгрома флангов русских армий, уничтожения русских портов и прибрежных городов турецкие броненосцы, совершив несколько набегов на незащищенные черноморские города и селения, что не дало даже тактического успеха, были вынуждены прятаться в своих гаванях, огородившись бонами. А по всему Черному морю на вооруженном коммерческом пароходе «Вел. кн. Константин» со слабой артиллерией, не имеющем никакой брони, с легкими паровыми катерами на борту или на буксире, вооруженными шестовыми, буксируемыми и самодвижущимися минами, разгуливал лейтенант Макаров. Он по ночам атаковал катерами турецкие корабли в их гаванях и на рейдах и даже на глазах у береговых постов топил и брал на приз турецкие торговые суда у самого Анатолийского побережья, парализовав каботажное судоходство в водах самой Турции.

Броненосная турецкая флотилия на Дунае фактически оказалась беспомощной перед мастерством, дерзостью и отвагой русских моряков. Об одном из них, лейтенанте Никонове, и его соратниках, русских моряках и болгарских ополченцах, и решил рассказать автор, к сожалению дав некоторым героям вымышленные имена только потому, что в описании боевых действий того времени не сумел найти их подлинных фамилий.

Пыхтя и погромыхивая на стыках рельсов, к станции подходил поезд. Он появился неожиданно, без обычного гудка. Навстречу ему бросились комендант и дежурный по станции, запрыгнули на ходу в штабной вагон. Когда паровоз, дав контрпар, завизжал колесами, из штабного вагона выскочил офицер и побежал вдоль состава, крича то по-русски, то по-болгарски:

— Из вагонов не выходить! Не выходить!

Михаил, ожидавший на перроне, направился к штабному вагону и невольно остановился удивленный.

Обычно на станциях из воинского поезда доносится гомон, солдаты высовываются, вертят головами, разглядывая новые места. Сейчас в дверных проемах вагонов, плотно сгрудившись, слившись в единую массу, молча стояли солдаты в черных и темно-зеленых двубортных мундирах с красными погонами и крестами на шапках вместо кокард. Они тяжело, прерывисто дышали и смотрели в одном направлении. Их глаза так ярко блестели, что Михаил невольно подумал: «Набеги сейчас туча, а глаза этих людей будут светиться, как елочные свечки». Это были не просто солдаты, которым в новом месте все в диковинку, а болгарские ополченцы-добровольцы. Они смотрели на синеющие далеко-далеко за крышами домов, за ширью Дуная холмы родины. Некоторые из молодых ополченцев, родившиеся на чужбине в семье беженцев, видели отчизну впервые.

Из штабного вагона в сопровождении офицера вышел невысокий полный седеющий генерал-майор Столетов[28], глубоко вздохнул, потирая руки, и с любопытством уставился на Михаила. Тот доложил:

— Ваше превосходительство, гвардейского Балтийского экипажа лейтенант Никонов. Разрешите обратиться по служебному вопросу?

— Вот как? — рассмеялся генерал. — А я думал, что передо мной молодой Николай Чернышевский, почему-то одетый в морскую форму.

Никонов оторопел:

— Простите, ваше превосходительство, но я не понял вашего намека.

— Никакого намека и нет, лейтенант. Вы действительно очень похожи на молодого Николая Гавриловича, с коим я познакомился, когда он был учителем словесности во Втором кадетском корпусе, а позже вместе с полковником Аничковым редактировал «Военный сборник». Тот же тип лица, прическа и даже очки.

— К сожалению, ваше превосходительство, я всего только младший флотский офицер. Вот мои документы.

Генерал взял бумаги и, не глядя, передал их подполковнику-штабисту, продолжив:

— Да-да, это у меня невольно вырвалось. — Столетов был в приподнятом настроении. — Итак, лейтенант, ежели вы прибыли доложить, что переправа через Дунай готова, то я ею не смогу воспользоваться. Во-первых, потому, что мы еще не сформированы, а во-вторых, мы нужнее не на Дунае, а за Дунаем, на Балканах и за Балканами. Понятно? — Генерал перешел на более серьезный тон. — Я достаточно наслышан о том, какие броненосные силы неприятеля противостоят нам на Дунае и Черном море, угрожая нашему левому флангу и переправам, и, откровенно говоря, считаю сумасбродством применять против мониторов прогулочные катера с пиками на носах, на которые насажены бочонки с динамитом.

— А что прикажете делать, ваше превосходительство?

— Я верю в береговую артиллерию и минные заграждения.

— Безусловно. Еще в Крымскую войну у нас на Балтике эскадра союзников в семьдесят боевых паровых кораблей, несмотря на хвастливые заверения адмиралов, позавтракав в Кронштадте, отобедать в Петербурге, беспомощно топталась напротив Красной Горки. А когда сунулась поближе, то в одночасье потеряла на минах корабли «Мерлин», «Файрфляй», «Бульдог» и «Вельчур»…

Генерал снисходительно улыбнулся, потрепав Никонова за рукав.

— Для вас, лейтенант, это уже история из учебников. А я в ваши годы получил за Севастополь солдатский Георгиевский крест и знал, что тогда здесь на Дунае успешно применял мины штабс-капитан Боресков[29].

— Полковник Боресков и сейчас заведует всей минной частью Дунайской армии.

— О, это отлично!

— А мины, или, как их прозвали турки, «шайтан-бабы», мы уже ставим и скоро отсечем черноморскую эскадру неприятеля от Дуная, — продолжил лейтенант. — Что же касается береговой артиллерии, то она пока что слаба. Каждое утро броненосные корветы «Люфти-Джелиль» или «Хивзи-Рахман» приходят снизу и спокойно лупят по нашим позициям. Снаряды наших полевых пушек для мониторов, что слону дробинки. Тяжелых орудий еще не подвезли. Вот и сегодня «Люфти-Джелиль», обстреляв побережье от Барбоша до Браилова, скрылся в Мачинском рукаве. Убедятся наши, что ушел далеко — пропустят вас через мост. После Браилова железная дорога круто уходит от берега.

Столетов нахмурился, вздохнул и спросил:

— Так чем вам могу быть полезен, лейтенант?

Никонов щелкнул каблуками.

— Прошу прощения у господ офицеров, но я бы хотел поговорить наедине.

— Пожалуйста. — Генерал повернулся к офицерам и сказал со смехом: — Господа, когда поезд тронется, не забудьте взять меня. — И, заложив руки за спину, пошел вдоль вагонов, наклонив голову.

Никонов начал:

— Я формирую отряд пловцов-охотников для разведки и набегов на неприятельский берег. Для этого мною приобретены каучуковые плавательные английские костюмы системы Бойтона…

— За свой счет, конечно?

— Макаровскую идею применения минных катеров поддержали несколько адмиралов, а мне бы от казны и полушки до второго пришествия не выпросить, — ответил лейтенант и продолжил: — Основу отряда составляют наши матросы, но они не знают Дуная и не понимают турецкого. Я ищу тех, кто знаком с побережьем и может говорить по-турецки. Нашел двух греков, знающих устье Дуная, двух румын или валахов, здешних рыбаков, а вас прошу дать мне несколько болгар, знающих правобережье, турецкий язык и, конечно, умеющих плавать. Всего несколько человек, ваше превосходительство, надежных ребят.

— Та-ак, — протянул Столетов и усмехнулся. — Я неплохо владею болгарским и турецким, плаваю, но не возьмете — староват. Это во-первых, а во-вторых, господин лейтенант, кто это вам дозволил принимать на русскую военную службу иностранных подданных? Вы знаете, чего нам стоило добиться высочайшего разрешения создать Болгарское ополчение и то с такими ограничениями, что оно получилось в несколько раз меньше ожидаемого?

Уловив иронические искорки в генеральском взгляде и доброжелательные нотки в голосе, Никонов ответил:

— Простите, ваше превосходительство. Я подбираю для своего отряда вольнорабочих из местного населения.

— У вас на это есть штат и кредиты?

— Ничего у меня нет.

— Тогда позвольте полюбопытствовать, чем и как вы будете кормить отряд и вольнорабочих? Я уверен, что с переходом румынской границы и заключением штабом армии контракта с товариществом «Грегер и К°» на поставку провианта и фуража, да не на подрядных, а на комиссионных началах, нам придется потуже затянуть пояса.

Никонов усмехнулся:

— Уже начали затягивать. Недавно нам на катера прислали сто пудов прессованного сена, к тому же совершенно сопревшего внутри. Но наши лошадиные силы уголь предпочитают, а его, наверное, загнали в какой-нибудь кавалерийский полк.

— Этого и следовало ожидать, — мрачно вздохнул Столетов, а Никонов продолжил:

— О нас прошу не беспокоиться, ибо у турок снабжение хорошее. Могу предложить английские морские сухари двойного печения — бисквиты, французские консервы, шоколад, прессованные фрукты, халву, кофе, орехи, табак… Намедни мои «мокрые черти» из-под Мачина ночью барку с часовым угнали. Оказалась маркитантская, купеческая, а на ней не часовой, а старик сторож с кремневой фузеей. Барка и провиант пригодились, а турка в плен не сдашь, он не военный. Прогоняли — не уходит. У румын с голоду без работы помрет, назад вернется — хозяин за барку забьет насмерть. Вот и приставил этого старика, Трофеича, как прозвали его ребята, к коку на камбуз.

Возле одного вагона лихо застыл во фрунт матрос гвардейского экипажа и чуть заметно подмигнул лейтенанту.

— Ваш? — небрежно козырнув, спросил генерал.

— Мой, — ответил Никонов. — Разрешите, я спрошу его? Чего тебе, Лопатин?

— Так что дозвольте доложить, ваш-скородь, — гаркнул матрос. — Нашел пятерых, знают Дунай, как свои пальцы, по-русски понимают и по-турецки балакают…

Генерал всем корпусом повернулся к Никонову:

— Что сие значит, лейтенант? Пока вы мне здесь зубы заговаривали, ваш матрос шнырял по моим вагонам!

— Никак нет, ваш-прев-ство! — снова гаркнул матрос.

— Земляков искал, — фыркнул Столетов.

— Никак нет, ваш-прев-ство, про страну Болгарию расспрашивал.

Покрутив головой, генерал обернулся, поманил подполковника и повернулся к матросу:

— Ну-ка, позови своих знакомых.

Тотчас перед генералом предстало пятеро — двое в ополченческой форме, трое в рваной одежде. Один из них был здоровенный, по всему виду — бурлак или грузчик.

Столетов кивнул на троих в рванье:

— Этих и им подобных берите сколько угодно. Они приблудные. Нам разрешено принимать в ополчение только по рекомендациям консулов или состоятельных граждан. Но когда поезд тронулся из Кишинева, те, кого не приняли, стали прыгать на ходу в вагоны. Сколько их набилось, не знаю. Но раз война началась, как-нибудь под шумок оформим. А эти, — Столетов кивнул на двух ополченцев, — зачислены в списки и отданы приказом.

— Николай Григорьевич, — вставил подполковник. — Они добровольцы, присяги еще не приняли. Могут проситься в другую часть.

Генерал буркнул:

— С вашей добротой, Константин Иванович, я и половины в Плоешти не довезу.

— Прошу вас, ваше превосходительство, — вставил Никонов. — От имени всего флота прошу. Вы еще наберете, а мне же действовать надо сейчас!

— Ладно уж, оформляйте обоих, — отмахнулся Столетов.

— Значит, всего четверо, — произнес лейтенант и сказал высокому болгарину: — А ты, братец, не годишься — велик.

Болгарин растерянно захлопал глазами, не понимая, почему такое доброе русское и болгарское слово «велик» стало для этого офицера плохим. Мешая русские и болгарские слова, он стал убеждать, что десятки раз прошел по Дунаю от Вены до Сулина и обратно. Никонов развел руками:

— Очень жаль, но велик, не годишься, — и пояснил Столетову: — Обычно одежду к человеку подгоняют, а я — людей к одежде. У меня всего двадцать три плавательных костюма по одному на троих, ибо после ночного плавания от зорьки до зорьки человеку более суток в себя приходить надо. Костюм хоть и резиновый, но на этого не налезет, а ну как лопнет, и трое разведчиков выйдут из строя.

Игорь Перетрухин после окончания школы юнг служил со мной в одном дивизионе тральщиков Северного флота, а потом, в феврале сорок четвертого, был переведен в дивизион торпедных катеров, который тоже входил в наше соединение охраны водного района Главной базы СФ — ОВР. Это было в конце сорок третьего года, а в новом сорок четвертом, в марте месяце североморские катерники вошли в состав только что созданной бригады ТК, стали самостоятельным соединением. Там, на катерах, он изменил своей профессии боцмана и стал комендором двуствольной пушки «швак». Дело в том, что на ТК-114 уже был боцман — наш однокашник и земляк Игоря, свердловчанин Леонид Светлаков. И третий юнга на этом катере — моторист Николай Ткаченко. Всем ребятам к этому времени уже присвоили воинское звание — краснофлотец. С нас стали спрашивать службу полной мерой, как со старых и бывалых моряков, но еще по привычке называли юнгами.

…Пятнадцатое сентября сорок четвертого года. Раннее утро. Еще с вечера минувшего дня отряд торпедных катеров под командованием капитана 3 ранга В. Федорова находился в море. По данным нашей разведки у норвежских берегов должны появиться немецкие корабли. Прошло несколько часов, но конвоя все не было и не было. Надо возвращаться в базу. У торпедных катеров малая автономность плавания. Ограничивало горючее. Но вдруг комдив Федоров услышал свои позывные…

— Вижу конвой, — доложил командир авиазвена. — Четыре крупные цели у берега. Мористее — сторожевики, тральщики, катера. Атакуйте. Поддержим!..

В районе Сак-фьорда летчики обнаружили около двадцати кораблей и транспортов противника.

Немецкие артиллеристы, находившиеся на высокой прибрежной скале, следя за самолетами, приметили и советские катера. Один из снарядов плюхнулся за кормой 114-го, а через долю секунды — прямо по носу разорвался второй… Третий снаряд, подняв высокий столб воды, разорвался в нескольких метрах от борта.

Комендоры замерли у своих пушек и пулеметов. Волна раскачивает катер, швыряет в лица моряков колючие брызги. Игорь Перетрухин в который раз, на всякий случай, проверил свой «швак». Оружие готово к стрельбе, он его опробовал еще при выходе из базы. Теперь от умения и отваги его хозяина зависело многое. Для Игоря наступил час серьезных испытаний: по сути дела, это был его первый настоящий бой.

Между тем торпедные катера, постоянно меняя курс и скорость, приближались к целям. Корабли охранения, почувствовав подмогу с берега, усилили огонь из скорострельных пушек.

Трассирующие снаряды рикошетили от воды и разрывались у бортов атакующих катеров.

— Николаев! — обратился Федоров за помощью к летчикам. — Штурмуйте охранение!

Флагманский катер стремительно вырвался вперед и начал ставить дымовую завесу. Тотчас же на него был перенесен почти весь артиллерийский огонь кораблей охранения. Умело маневрируя, следом за флагманским второй катер окутал себя дымом. Катер старшего лейтенанта Успенского не стал прятаться за чужим дымом, а сам прошел с белым шлейфом вдоль линии вражеских кораблей.

Ближе всех к 114-му оказался немецкий тральщик. На беглый огонь противника моряки ответили длинными очередями из пушек и пулеметов. Затарахтел и скорострельный «швак» Игоря Перетрухина. Юнга держал на прицеле рубку и мостик. На тральщике произошло замешательство. Игорь видел, как кто-то бежал по палубе, кто-то падал… Он стрелял и стрелял, по привычке прикусив нижнюю губу. На ходовом мостике, где только что виднелись головы гитлеровских офицеров, все куда-то попрятались.

Тем временем катера, которым посчастливилось первыми выпустить торпеды, укрылись в дымовой завесе. Противник потерял их из виду. Наступила очередь атаковать и 114-му. Игорь Перетрухин искал глазами цель. Где она? Три транспорта, окутанных дымом и паром, погружались в морскую пучину. Корабли охранения легли в дрейф. Экипажи их не знали, что предпринять: то ли охранять самих себя, то ли вход в Сак-фьорд, то ли подбирать немецких матросов с затонувших судов… Четвертый, последний, транспорт, самый большой по водоизмещению, убегал, он торопился укрыться в фьорде. Его корму прикрывала самоходная баржа, вооруженная многоствольной пушкой. Упустить такую цель было бы грешно и непростительно. Успех дела решали доли секунды, старший лейтенант Евгений Успенский уже рассчитал торпедный треугольник. Резкий толчок. С шипящим звуком, одна за другой, торпеды оставили катер. Крутой разворот — и 114-й снова в дымовой завесе.

Но немцы тоже не дремали. Артиллеристам с десантной баржи нельзя было отказать в меткости. Носовая часть катера прошита насквозь. Вспыхнули яркие языки пламени. Запахло гарью. Не ожидая приказания, юнга-боцман Леонид Светлаков схватил огнетушитель и кинулся на бак. Он не слышал, как над морем пронеслись два глухих взрыва. Теперь уже транспорту не придется разгружаться в немецком порту. Моряки еще не успели потушить пожар, как пришла новая беда: заглохли моторы. Кончился бензин в баках. Как потом рассказал друзьям юнга Николай Ткаченко, моторы работали за счет подкачки бензина вручную из «мертвого запаса» — жалких остатков в цистернах. Хорошо, что они остановились не в разгар боя, а то бы самим пришлось стать мишенью. Видя, что 114-й отстал, на помощь ему прилетел наш истребитель. Он барражировал на небольшой высоте. В эфире между тем решался вопрос о возвращении самолета на маневренный аэродром, так как у него тоже оказались пустыми бензобаки. Катерники слышали, как летчик требовал замены, не желая оставить 114-й без поддержки с воздуха.

Отряд катеров пришлось догонять на одном моторе. Флагман, заметив отсутствие катера старшего лейтенанта Успенского, вернулся и подошел к борту. Капитан 3 ранга Федоров прыгнул на борт 114-го, обнял командира Игоря Перетрухина и боцмана Светлакова, всех ребят, которые находились в этот момент на верхней палубе.

Было чему радоваться. Это был уже не первый бой наших катеров во взаимодействии с авиацией в условиях дневной видимости. Бой, увенчавшийся великолепной победой. Четыре немецких транспорта с военным снаряжением и продовольствием, направлявшихся на помощь 20-й Лапландской армии немцев, нашли свой конец в студеных водах Баренцева моря.

По пути в базу флагманский катер поднял из воды промокшего и замерзшего летчика лейтенанта Муромцева, который прикрывал с воздуха группу катеров. Отважный пилот так и не дотянул до аэродрома, ему пришлось совершить вынужденную посадку на воду.

В Пумманках, где находилась маневренная база бригады торпедных катеров, моряков дивизиона Федорова встретили друзья-катерники. Их поздравили с заслуженной победой. А когда они вернулись в Долгую, здесь, на причале, адмирал А. Г. Головко вручил матросам и офицерам правительственные награды. Юнге Перетрухину командующий флотом прикрепил к фланелевке орден Красной Звезды.

Запомнился Игорю Перетрухину еще один бой. Это было в середине октября сорок четвертого года. Войска Карельского фронта и Северный флот тщательно готовились к наступлению. Совместная операция в очень сложном Заполярном районе проводилась впервые. Морская пехота, авиация и корабли Северного флота прорвали мощную оборону на перешейке полуострова Средний, закрыв гитлеровцам путь отступления с рубежа реки Западная Лица. Развивая успех, командующий флотом решил высадить морской десант в Лиинахамари. Этот хорошо укрытый с моря порт, можно сказать, был трамплином к освобождению старинного русского города Печенги. Кто проложит путь кораблям через «ворота смерти»? Так прозвали катерники вход в порт Лиинахамари. Выбор пал на прославленного мастера торпедного удара, Героя Советского Союза капитан-лейтенанта Александра Шабалина. Вторую группу кораблей прорыва поведет капитан 2 ранга С. Г. Коршунович, третью — капитан 3 ранга С. Д. Зюзин. Боевая задача была доведена до личного состава. Политотдел бригады обратился к катерникам:

В море вышли, как только стемнело. Ночь всегда была хорошим помощником катерников. Не изменила бы она им и сегодня, осталась бы верным союзником, прикрыла бы… Катер ТК-114 шел следом за катером командира первой группы прорыва Александра Шабалина. На борту обоих катеров — пятьдесят два десантника. Все североморцы: с подводных лодок и тральщиков, с торпедных катеров и эсминцев. Игорь Перетрухин как бы прилип к своему «шваку», двуствольному автомату. «Спокойнее, парень!» — говорил он сам себе, а руки невольно сжимали кольцо турели. Там, в скалистом берегу, притаились немцы, из амбразур дотов, ощетинившись, смотрят пулеметы и пушки. Они ждут сигнала тревоги.

Войти в Печенгский залив незамеченными катерам не удалось. Вспыхнувший прожектор сначала полоснул по ночному небу, потом опустился на море. Яркий сноп света испуганно забегал по коридору залива, выхватывая из мглы то скалу, то прибрежные камни-валуны, то катера, моторы которых для скрытности работали с подводным газовыхлопом. Только что была тишина — и разом ее не стало. Отчетливо прозвучали первые выстрелы, вспышки осветительных снарядов указывали немецким батареям направление, куда надо бить, чтобы сподручнее накрыть цель. Александр Шабалин быстро оценил ситуацию: надо прижаться к высокому берегу, ибо в середине залива катера ожидает смерть. У берега — спасение, здесь непростреливаемое пространство. Евгений Успенский понял маневр Шабалина, рванулся следом за ним, за считанные секунды их катера проскочили Девкин мыс и были уже в открытой гавани…

В своих воспоминаниях вице-адмирал А. Кузьмин, бывший командир североморской бригады катеров, писал: «Чтобы обезопасить стоянку катера, командир вместе с боцманом Светлаковым и матросами Яценко и Перетрухиным, захватив автоматы и гранаты, сошли на берег. Осмотрели находившиеся на пирсе амбары и организовали «первую линию обороны» на случай прорыва гитлеровцев на пирс». Более часа моряки со 114-го обеспечивали высадку нашей морской пехоты. Только тогда, когда многие катера, высадив десант, начали возвращаться домой, Евгений Успенский с тремя своими подчиненными — Перетрухиным, Светлаковым и Яценко — поднялся на борт катера.

За это Игорь Перетрухин был удостоен еще одной боевой награды — ордена Отечественной войны II степени.

…Спасательный понтон бросало с волны на волну. Его низкие борта чуть-чуть поднимались над студеной водой Карского моря. Хлесткие волны мяли понтону бока, заливали до краев, и только скопившийся в полукруглом корпусе воздух держал его на плаву. Моряки сидели тесной кучкой: двое напряженно всматривались в ночь, в черное крыло тучи, нависшей над ними. Один из них — бывалый моряк, энергичный и строгий, его приказы — закон для всех. Это старшина 1-ой статьи А. К. Дороненко, другой — еще мальчишка, у него и воинское звание по возрасту — юнга. Звали паренька Толей. Рулевой Анатолий Негара.

Тучи плотной пеленой висят над морем, за ними не видать ни луны, ни звезд. Нет никаких ориентиров. Вокруг волны и волны. Косой дождь со снегом шлепает по осунувшимся, похудевшим лицам моряков, по звонким металлическим бортам понтона. В этой кромешной тьме трудно понять, двигается ли их спасательный понтон или стоит на месте.

Больше часа гребет юнга Анатолий Негара, самый юный из всей команды. За эти трое суток, что они расстались с кораблем, Толя чаще других краснофлотцев брался за весло, а когда его подменяли друзья, юнга, подолгу не разгибая спины, вычерпывал воду. На понтоне оказался только один черпак и три банки из-под консервированных сосисок из НЗ — неприкосновенного запаса, который был положен по штату на спасательных средствах корабля: катерах, шлюпках, понтонах.

Анатолий старался не думать об усталости. Его, как и всех товарищей по несчастью, беспокоило одно: далеко ли до берега? В такую штормовую погоду, да еще на такой «посудине», можно мыкаться по морю долго. А дальше что? У них еще вчера кончились запасы пресной воды, пустой анкерок валялся у ног Анатолия. Хлеба тоже не было. Те несколько буханок, которые они успели захватить на корабле, размокли в соленой воде и стали непригодными в пищу. Старшина Дороненко решил растянуть скудный паек НЗ, выдавая каждому моряку половину тонкой, с мизинец, консервированной колбаски — это порция на день. Никто из моряков не роптал: понимали ситуацию. Сейчас важно одолеть стихию: холод, промокшая одежда сковывала тело, двигаться, разогреваться можно было только сидя за веслами. А их — два, коротких два весла на двадцать моряков.

Шторм не стихал, хотя волны, прибитые дождем, становились все слабее и слабее. К утру может наступить штиль. Но никто не верил в это. Осенью в арктических водах погода славится своим коварством. И все-таки у людей теплилась надежда — а вдруг… Теперь остается только ждать.

Все, что случается в жизни, порой чаще всего вдруг, нежданно-негаданно, влечет потом за собой изменения, подготовленные, если по-настоящему вникнуть в суть, всем прежним ходом событий.

…Анатолий Негара попал на тральщик ТЩ-120 случайно. После школы юнг он начал службу на ТЩ-118, этого же 6-го дивизиона тральщиков. Корабли только недавно пришли из Америки. В одном из походов к острову Медвежьему, где советские корабли встречали конвои союзников, юнга Негара простудился, и судовой врач направил Толю в госпиталь в Полярное. Три недели паренек пролежал с воспалением легких, но когда выписался и вернулся в штаб дивизиона, то снова встретиться со своим кораблем ему было не суждено. ТЩ-118 погиб недалеко от острова Белого, потопленный фашистской подводной лодкой. Юнга Негара получил новое назначение — рулевым на ТЩ-120.

Командир корабля спросил юношу:

— Как вы думаете служить у нас на корабле — с душой?.. — Дмитрий Алексеевич Лысов пристально вглядывался в стоявшего перед ним юнгу.

— Так точно, товарищ капитан-лейтенант. Я уже оморячился, нес самостоятельно вахту рулевого, — решительно ответил Анатолий.

— Добро. Наше флотское дело — нелегкое, дерзкое, кто слаб духом, тому не быть настоящим моряком. Ясно?

Юнга еще раз заверил командира тральщика, что не подведет, оправдает оказанное ему доверие. Капитан-лейтенант подписал приказ о зачислении Анатолия Негары в штурманскую боевую часть. «Видать, паренек не из робкого десятка, — подумал Дмитрий Алексеевич, — такой не растеряется, не дрогнет в минуту опасности».

…В середине сентября сорок четвертого года ТЩ-120 получил боевое задание. С острова Диксона поздно вечером выходил конвой. Он состоял из транспортов «Андреев», «Игарка» и «Моссовет». Впереди торговых судов шел ТЩ-120 с поставленным тралом. У мыса Челюскина транспорты вошли в лед, где почти не было чистой воды. Такая предосторожность была оправдана. Фашистские подводные пираты, действовавшие в этом районе Арктики, представляли серьезную опасность. Они нападали на наши корабли и в одиночку, и парами.

В августе — сентябре сорок четвертого года в Карском море находилось шесть вражеских подводных лодок.

21 сентября с востока к мысу Челюскина пришел конвой ВД-1, который держал путь на запад, к Диксону. Тральщик ТЩ-120 получил новый приказ. Надо возвращаться обратно. Ночью 23 сентября радист доложил Лысову: «СКР-29 обнаружил подводную лодку». Однако все атаки противника были отражены, и конвой продолжал свой путь. Провести транспорты в порт назначения — это значит выполнить боевую задачу. Конвой благополучно прибыл в порт Диксон, а сам тральщик остался в море, чтобы помешать подлодкам противника активно действовать в этом районе. Задача довольно трудная, если учесть, что на тральщике ТЩ-120 была неисправна гидроакустическая аппаратура.

— В таких условиях обнаружить и атаковать врага вряд ли удастся, — сказал Дмитрий Лысов своим помощникам. — Но заставить его находиться под водой, лишить тем самым скорости, маневра — можно.

Погода засвежела, один за другим проносились снежные заряды. Видимость была, как говорят моряки, нулевая.

24 сентября юнга Негара заступил на вахту. В боевой рубке находился командир Дмитрий Лысов и штурман лейтенант Валентин Дементьев.

— Юнга, курс двести семьдесят. Держать по компасу, — сказал Дмитрий Лысов.

— Есть, держать по компасу, — ответил Негара.

Командир выбрал вариант зигзага, корабль лег на очередной галс, дал полный ход. Первый час прошел спокойно, и вдруг сильный взрыв потряс корабль. Гребные винты и рули сорваны, в корпусе пробоина, вышла из строя рация. Лишенный хода тральщик как-то неестественно закачался на волнах; постепенно стал крениться на левый борт.

Была сыграна аварийная тревога. По этой команде юнга Негара заводил пластырь вместе с матросами боцманской команды. Всеми работами руководил главный боцман Николай Сердобов, волжанин, уроженец города Куйбышева. Затем в кормовом отсеке аварийная партия ставила подпорки, но вода не убывала. С мостика следуют ясные и четкие команды. Каждый матрос знал свое место, свою задачу. Артиллерийские расчеты время от времени открывали огонь. Фашистские подлодки имели такую привычку: добивать судно из орудий после того, как торпеда сделала свое гнусное дело. Но пока субмарина где-то пряталась. Снежные заряды не позволяли сигнальщикам обнаружить ее.

Юнга Негара выбрался из кормового отсека, когда на палубе уже происходила посадка на катер и понтон.

— А тебя приказ не касается? — прикрикнул на юнгу лейтенант Дементьев. — Быстро в понтон!

Старшим на моторно-парусном катере был назначен штурман Валентин Александрович Дементьев, а на понтоне команду из девятнадцати моряков возглавил старшина 1-ой статьи Алексей Кузьмич Дороненко.

— Отходите! Отходите от борта! — кричал, махая руками, Дмитрий Алексеевич Лысов.

На тральщике вместе с командиром оставались только расчеты артиллерийских орудий и те моряки-коммунисты, кто был непосредственно нужен для боя, — тридцать четыре краснофлотца и старшины, четыре офицера.

Очевидно, понимая, что корабль обречен, Дмитрий Алексеевич передал лейтенанту Дементьеву свой партийный билет, ордена Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, а Алексею Дороненко — флотскую шинель с золотыми погонами капитан-лейтенанта.

— Товарищ командир, подлодка. Курсовой — правый борт десять! — крикнул Павел Федоровский.

Дмитрий Лысов обернулся и посмотрел в сторону, куда показывал рукой сигнальщик.

На поверхности моря среди беснующихся волн всплывала субмарина. Сначала показалась рубка, а затем и весь сигарообразный корпус подводного пирата.

Старшина комендоров Николай Бабаев, наводчики старый служака Алексей Кузнецов и молодой краснофлотец Павел Каширин держали лодку на прицеле, они видели, как откинулась крышка люка — и на мостик вслед за бородатым офицером выбежали немецкие матросы. Капитан-лейтенант Лысов словно ждал этого момента, его команда была произнесена ровным, спокойным голосом:

— Огонь по врагу, товарищи. Огонь!

Не успел на флагштоке субмарины взвиться фашистский флаг, как вокруг подлодки поднялись высокие фонтаны. Корабельная «сотка» била без промаха. Снаряды кучно ложились в цель, сверкнуло пламя, и, когда рассеялся дым, моряки увидели, что рубка субмарины искорежена… Ни офицера, ни матросов на мостике не было, лодка стремительно уходила под воду.

В этот момент другая лодка вышла в атаку на тральщик. До моряков, находившихся на катере и понтоне, донесся взрыв. Торпеда угодила прямо по центру корабля, и он скрылся под водой. Над горсткой моряков героического экипажа сомкнулись воды Карского моря, военно-морской флаг, гордо реющий на флагштоке, ушел под воду неспущенным.

Вскоре начался шторм, в снежном заряде потерялся из виду моторный катер. Тщетными оказались его поиски. Старшина Дороненко решил, что понтон все время надо направлять на юго-запад. …А берега все не было видно.

Анатолий Негара прижался спиной к старшине Дороненко и в тяжелом забытьи вспоминал первую встречу с командиром корабля. «Наше флотское дело — нелегкое, дерзкое, кто слаб духом — тому не быть настоящим моряком. Ясно?» — говорил юнге Дмитрий Алексеевич Лысов. «Ясно, товарищ капитан-лейтенант, не подведу!» А еще вспоминал юнга Павку Корчагина — своего любимого героя. На тральщике осталась тетрадочка, куда записывал юнга понравившиеся мысли, высказывания отважного комсомольца, рожденного в огне и буре революции и гражданской войны. Одна мысль крепко засела в голове у Анатолия Негары: «Кто не горит, тот коптит. Это — закон. Да здравствует пламя жизни!»

На третий день вдали показалась земля. В просветы, когда последние осенние лучи солнца пробивались через толщу облаков, на горизонте вырисовывались черные очертания холмистого мрачного берега. Никто из моряков тогда не знал, что их понтон несло к островам архипелага Скотт-Гансена. Они были открыты 25 августа 1893 года, когда судно «Фрам» арктической экспедиции Фритьофа Нансена натолкнулось на эти семь островов. Неизвестные острова обследовал лейтенант норвежского флота Сигурд Скотт-Гансен, занимавшийся в экспедиции Нансена метео-астрономическими и магнитными наблюдениями. Суровый берег, на котором оказались моряки с тральщика ТЩ-120, был тихим, безлюдным, в северной части поднимались крутым горбом скалистые горы, низменность усыпана галькой и валунами. Измученные люди, отдавшие борьбе со стихией последние силы, замертво повалились под камни-валуны, укрывшись за ними от пронизывающего ветра, и, согревая друг друга телами, заснули, вконец измученные пережитой трагедией.

Утром следующего дня пошел снег. Мягкий, пушистый — он ложился на землю большими белыми хлопьями. Кругом было тихо и спокойно. Только изредка раздавались крики кайры, но она летала где-то в стороне от берега.

Еще одна отчаянная попытка! Старшина 1-ой статьи Дороненко принимает решение послать людей искать материк. А кого пошлешь? Среди моряков есть раненые и тяжелобольные. Снова рисковать жизнью могут только добровольцы, те, кто мог еще стоять на ногах, кто способен был выдержать без пищи и без воды еще одно плавание на неуправляемом понтоне…

— Товарищ старшина, — обратился юнга к Дороненко, — давайте сработаем парус. Меня в школе юнг морской практике обучали знатоки этого дела.

Подсказка Анатолия пришлась по душе старшине. Начали собирать вещи, которые могли бы послужить материалом для паруса. Пригодился и бросательный конец, его распустили на тонкие каболки, единственное весло приспособили под руль, второго на понтоне уже не было, потеряли, когда подходили к берегу, его выбило волной из ослабевших рук моряков.

В штабе Беломорской флотилии забили тревогу. Командующий вице-адмирал Ю. А. Пантелеев срочно запросил штаб Карской военно-морской базы на Диксоне. Никто не знал, когда и куда подевался ТЩ-120. Сначала все считали корабль и его экипаж без вести пропавшим, потом выяснилось, что часть команды спаслась… Штаб получил с Диксона новое известие: «За командой ТЩ-120 выслан тральщик». А вслед за ним на помощь морякам погибшего тральщика вышли еще два корабля.

Людей с острова Скотт-Гансена снял ТШ-115 под командованием капитан-лейтенанта А. И. Иванникова, впоследствии Героя Советского Союза.

Адмирал Ю. А. Пантелеев, воскрешая малоизвестные страницы войны, писал:

Впервые услышал я о капитане Белодворцеве еще в 1943 году. Ранней весной того военного года меня вместе с еще двумя курсантами речного училища направили для прохождения практики на буксирный пароход «Лось». Пароход даже для того времени был неказист: плицы гребного колеса деревянные, мощность всего около сотни лошадиных сил, тяговое усилие, как говорится, аховое. Но шла война, и наш «Лось» в ту весну выполнял весьма важное задание: мы буксировали до Рыбинска баржу с военным грузом. Выполнив задание, «Лось» двинулся во Владимировку с возом порожних барж, предназначенных для баскунчакской соли.

Этот рейс проходил через три месяца после разгрома фашистов у Сталинграда. И хотя война ушла от берегов Волги, опасность все еще подстерегала водников: фашисты накидали в реку с самолетов множество магнитных мин.

В тот майский день Волгу у Сталинграда штормило. От качки и близких взрывов наше состояние не было особенно бодрым, но мы крепились и пытались шутить, не забывая держаться поближе к ходовой рубке, поближе к капитану. Когда он был рядом, никому и в голову не могла даже прийти мысль, что с нами может что-то случиться.

Капитан Белов не был громаден ростом, не обладал он и зычным голосом. Но казался он каким-то надежным, внушающим уверенность, прибавляющим силы. В любой самой критической обстановке он оставался спокойным и немногословным. И в нужный момент в его голосе появлялась такая властность, такая воля, что он понуждал к немедленному и беспрекословному повиновению, выполнению его приказов.

Одним словом, проплавав с ним несколько месяцев, мы оказались влюбленными в нашего капитана так, как влюбляются в ранней юности в свою мечту, в свой идеал.

Вернувшись с практики в училище, я повстречал приятеля со штурманского отделения Алексея Голубева, парня крепкой кости, плечистого, окающего, как и положено волгарю. Он в то лето плавал практикантом-рулевым на одном из пассажирских судов линии Горький — Астрахань. Алексей выслушал мои восхищенные ахи по поводу Белова и сказал:

— Это что! Вот на «Гончарове» капитан — это да! Фамилия его Белодворцев, зовут Андрей Иванович. Представляешь, немцы бомбят город. Самолеты за каждым катером на Волге охотятся, а он на своем пароходе раненых возит. На тентовой палубе красный крест нарисован, а фашисты все равно норовят либо бомбу кинуть, либо из пулеметов судно прошить. Да не больно-то! Зенитчики из счетверенных установок как дадут им! А тут капитан еще маневром обхитрит стервятника… За две навигации, представляешь, почти восемь с половиной тысяч раненых перевез!

Алексей долго ахал в адрес капитана Белодворцева, а я стоял и злился — мне было обидно за «моего» капитана Белова. С Алексеем мы, помнится, тогда поругались, не «поделили» капитанов. Но фамилию Белодворцева я запомнил, тем более Алексей сказал, что он тоже закончил наше училище.

Прошло еще много лет, и вот я наконец встретился с капитаном Белодворцевым на теплоходе, который шел из Саратова в Горький. Третьим штурманом на этом теплоходе, как говорят волгари, ходил мой знакомый по речному училищу. Он попросил капитана, чтобы мне разрешили подниматься на тентовую палубу. И я каждый вечер поднимался наверх и слушал неторопливую беседу капитана, вахтенного штурмана и рулевого.

Помнится, конец лета в том году выдался жарким и сухим. А по ночам небо заволакивали тучи. И в этой темноте ярче, чем обычно, горели цветные огни бакенов, створных знаков и перевальных столбов. Духота не проходила даже с наступлением ночи. Когда теплоход, повинуясь изгибам русла, шел возле берега, с лугов наносило пересохшим разнотравьем и лицо ощущало порывы теплого, сухого воздуха.

Так вот и осталось на всю жизнь воспоминание об этих ночах, да пуще того врезались в память рассказы капитана Андрея Ивановича Белодворцева. О чем мы говорили в те грозовые августовские ночи? Будь я в ту пору литератором, непременно сохранился бы блокнот с какими-то заметками и было бы легко восстановить суть наших разговоров. Но я был тогда студентом четвертого курса института, собирался стать инженером-судостроителем, и мне в голову не приходило, что надо записывать всякий разговор. Впрочем, может быть, это даже и лучше, что я не вел никаких записей. Мелкие детали тут не нужны, а главное и так живет в моей памяти.

В рубке темно и тихо. Лишь изредка негромко погромыхивает сервомотор рулевой машинки, когда вахтенный повернет штурвал, да затем донесется с кормы шум воды, вспаханной пером руля. В Жигулях, которые мы прошли днем, нам повстречался теплоход «Память тов. Маркина». Вечером Белодворцев вспомнил об этом, завел разговор о легендарном комиссаре Волжской военной флотилии Николае Маркине. Совсем юнцом Андрей Иванович видел корабли флотилии, когда летом девятнадцатого года они шли на помощь осажденному Царицыну. Он рассказывал о лихом отряде десантников, которым командовал Кожанов, говорил о том, что речники создали целый добровольческий экипаж канонерки и назвали судно «Волгарь-доброволец». От него впервые услышал я, что Иван Сергеевич Мореходов, который преподавал в нашем речном училище, участвовал в боевых действиях флотилии.

Я слушал капитана, и передо мной словно оживала история Волги. Не было в его словах патетических восклицаний, он не клялся в любви к реке. Он посмеивался, когда говорил, что знакомый боцман с «Радищева» чуть не на каждой стоянке сходит с парохода на берег и непременно макает ладонь в реку — здоровается. И также с улыбкой замечал, что, конечно, это чудачество, но что и сам весной, когда из затона уходят, непременно велит рулевому дать свисток, знает, что такие свистки всем, кто живет на Волге, радость приносят.

Он знал массу присловий и поговорок про каждый город или село, стоящие на берегу: «Стоит Балахна, полы распахня», «Татинец — всем ворам кормилец», «От Решмы до Кинешмы палкой докинешь ли?» А почему горы Жигулями называются? Потому, что бурлаки там костры жгли. Почему астраханцев нарекли чилимниками? Потому, что любили лакомиться водяным орехом — чилимом.

Я пишу сейчас о той встрече с капитаном Белодворцевым и чувствую, что главное, пожалуй, было в том, что он сумел показать мне Волгу какой-то новой. За те пятеро суток, что шли мы из Саратова до Горького, он как бы укрепил меня в любви к реке. И остается только жалеть о том, что понадобилось немало лет, чтобы состоялась следующая встреча…

Дизель-электроход «Советский Союз» стоял в Горьком, выражаясь высоким стилем, под парами: через несколько часов он подойдет к пассажирскому причалу и возьмет первых туристов в рейс до Астрахани. Вахтенные матросы и проводницы наводили последний лоск: драили поручни, полировали двери и стенки в коридоре. В каюте у Андрея Ивановича хозяйничала жена, поэтому мы расположились в носовом салоне. Беседа, как всегда вначале, не клеилась. Напоминать ему о нашей встрече я не стал: вряд ли он меня помнит.

Я знал кое-что о жизни Белодворцева в эти годы. Уже десять лет отплавал Андрей Иванович капитаном дизель-электрохода «Советский Союз». Два ордена Ленина украсили его грудь. Стал капитаном трехпалубного судна «Г. В. Плеханов» сын Борис. Второй сын, Александр, работает заместителем начальника Волго-Донского пароходства. Дочь Нина успешно трудится в конструкторском бюро «Вымпел».

Неожиданно вспоминаю, что за эти годы у нас с Андреем Ивановичем была еще одна встреча, в июне 1960 года. Сормовичи в ту пору построили «Метеор» — судно на подводных крыльях. Один из создателей этого судна, советский инженер Николай Алексеевич Зайцев со своими товарищами отправился на нем из Горького в Москву. В числе пассажиров был и я.

Обычные суда тратят на этот путь около трех суток. «Метеор» должен был успеть в Москву за тринадцать часов. Впереди нас шел в столицу дизель-электроход «Советский Союз», ушедший из Горького на сутки раньше. К девяти часам вечера мы нагнали дизель-электроход.

— Обрати внимание на нашего капитана, — сказал мне Зайцев, находящийся в рубке «Метеора». — Видишь, как ликует? А знаешь почему? На «Советском Союзе» у нашего Евгения дядя служит капитаном.

И тут я вспомнил, что действительно фамилия у нашего капитана тоже Белодворцев. И еще мне подумалось, что в этой мимолетной встрече есть нечто большее, чем случайность. Может, это закономерность ускорения темпа нынешней жизни Большой Волги и ее людей.

Я напомнил Андрею Ивановичу об этой «встрече». Он ответил, что такой эпизод и впрямь был, но он не успел даже выйти из каюты, чтобы полюбоваться «Метеором», — так быстро пронесся крылатый корабль мимо дизель-электрохода.

— И то, — Андрей Иванович вздохнул, — наш идет двадцать семь километров в час, а «Метеор» почти семьдесят… Не хотелось ли мне командовать таким судном? Нет уж, как говорится, каждому свое. Я ведь еще помню время, когда в учебниках утверждали, будто гребные винты на реке дают настолько малый коэффициент полезного действия, что не могут конкурировать с гребными колесами.

Заметив, видимо, мою недоверчивую усмешку, он спросил:

— Не верите? У меня такие книги хранятся, специально держу… Большие специалисты были в 20-е годы — профессора Близняк, Акулов, Орлов, но и они боялись загадывать, какой наша Волга будет. О чисто пассажирских судах даже и не упоминали. Это уж потом профессор Керичев такой проект сделал, по которому и наше судно построили. Знавал я Керичева… Сейчас под его именем сухогрузный теплоход ходит. Как увижу, непременно профессора вспоминаю. Смелой мысли был человек, далеко вперед смотрел.

Я смотрю на капитана и думаю: больше полувека отдал человек реке. Перевез десятки тысяч людей, целые горы грузов. Если подсчитать, проплыл столько, что это составит более пятидесяти кругосветных путешествий. Но, несмотря на возраст, Андрей Иванович по-прежнему энергичен, собран. Его мысли по-прежнему о Волге, о ее людях…

И здесь, очевидно, уместно будет вспомнить об Алексее Голубеве — том моем приятеле по речному училищу, от которого я впервые услышал про капитана Белодворцева. После училища Алексей Голубев стал штурманом. Казалось, мечта его осуществилась. Но нет, пошел парень в вуз, окончил его и стал первым на Волге судоводителем с высшим образованием. Начал заниматься внедрением на речных судах радиолокации, работой, за которой следил министр речного флота. Родилась тема для научного исследования. Пошел Голубев в аспирантуру, написал и защитил диссертацию.

Зовут теперь его по имени-отчеству. Научные работы Алексея Ивановича нередко встречаются в технических журналах и трудах института. Увидела свет и книга «Использование радиолокаторов на реке», написанная им в содружестве еще с одним ученым. Книга, как сказано в аннотации, предназначается прежде всего для судоводителей-речников, и главная цель ее — помочь капитанам и штурманам освоить современные судовые радиолокационные станции и грамотно применять их на практике.

Я не удивился бы, увидев эту книгу в руках капитана Белодворцева. Он уже не первый год пользуется судовой радиолокационной станцией, с помощью которой дизель-электроход может идти и в тумане, и в самую глухую полночь. Она помогает обнаруживать любой объект, будь то плывущее судно, берег, остров, лодка, буй. Мало того, почти мгновенно определяется расстояние и направление.

Отпала нужда прокладывать курс по приметным кустам, устьям оврагов, церквушкам и прочим ориентирам. Это вчерашний день. Сегодня радиоэлектроника придала труду речников приметы второй половины двадцатого века. Это новь Большой Волги, ее ускорение. Но ее не было бы, этой нови, не будь на Волге таких капитанов, как Белодворцев, как Голубев.

Есть еще одно, что роднит между собой капитана Белодворцева и ученого-волгаря Голубева. Они пронесли и несут своей преданностью Волге эстафету ускорения перемен. Напомню: Белодворцев первую свою навигацию начал в 1919 году, когда судоводители на Волге ориентировались по кустам, колокольням и прочим береговым предметам. Суда еще ходили на дровах. А вот Голубев стал капитаном с инженерным дипломом в пятидесятые годы. Он плавал на теплоходе «Гастелло» и первым в стране внедрял на реке способ вождения судов с помощью радиолокационной установки. Благодаря его методу, речные суда стали совершать плавания в Каспийском и Балтийском морях, между портами Ирана и Швеции.

И как эстафету этого ускорения встречаешь новость о том, что в Горьковском институте инженеров водного транспорта начали готовить инженеров-судоводителей для судов смешанного плавания. Все они будут работать третьими и вторыми штурманами на судах смешанного плавания в бассейнах Средиземного и Балтийского морей, а также на соединяющих их речных магистралях. Речник в море… Конечно, поначалу это звучало непривычно.

— А что тут особенного? — пожимает плечами капитан теплохода «Волго-Балт-22» В. Мельников. — Ведь каждый из нас прошел специальную подготовку. У всех капитанов судов смешанного плавания два диплома судоводителя — речной и морской. Например, сам я закончил Ростовское речное училище. Плавал по рекам, опыта набирался, а когда встал вопрос о море, пошел учиться в Ленинградскую мореходку. Старпом наш Михаил Дубиков не только мореходку окончил, но и Ленинградский институт инженеров водного транспорта. Второй штурман Виктор Сазонов в этом году тоже получил морской диплом. Собирается на учебу и штурман Юрий Шагаров. Словом, новые условия работы заставляют каждого учиться, приобретать новые знания и навыки. В прошлую навигацию мы ходили в шведский порт Лулео, побывали в Гдыне, Гданьске, Ростоке и в Хельсинки.

Волга-матушка, становая жила России, стала супермагистралью международного класса. Перевозки грузов судами смешанного «река — море» плавания наше министерство осуществляет девять лет.

А теперь вновь вернемся к капитану Белодворцеву. Помните, он командовал дизель-электроходом «Советский Союз», когда мы обогнали его на «Метеоре»? Так вот, «Советский Союз», одно из крупнейших в нашей стране и за рубежом речное трехдечное пассажирское судно, построен в 1959 году на заводе «Красное Сормово». Его строительство — яркая страница в развитии технического прогресса не только волжского судоходства, но и всего отечественного судостроения.

Сейчас уже редко употребляют слова «экспресс Большой Волги» применительно к дизель-электроходу «Советский Союз». Времена не те. А в пятидесятые годы, когда проектировали и строили эти речные суда, подобное словосочетание имело широкое хождение не только среди волгарей, но и среди судостроителей. На первый из них, на головной, и был назначен капитаном Андрей Иванович.

С чего начинает вновь назначенный капитан знакомство с будущим судном? С просмотра документации: чертежей, пояснительных записок, сметы. Начал с этого и Белодворцев. Чертежами и пояснительными записками, в общем, остался доволен, а вот знакомство со сметой радости не доставило. Тем более по смете значилось, что мастику для шпаклевки нужно ставить такой-то марки, соответственно и такой-то стоимости, а фактически использовали другую мастику, качеством похуже. Когда Белодворцев взялся, как говорится, «разматывать» этот факт, ему стали доказывать, что подобную мастику ставить можно (и ставят!), и он согласился бы с этим, но только пусть уважаемые строители поймут: что годится на другие суда, никак нельзя ставить на это судно. Почему? Да потому, что это «Советский Союз»!

Мастер из малярного цеха, с которым объяснялся Белодворцев, вспылил: неужели непонятно, что если из-за шпаклевки они сорвут фронт работ для других бригад, им, да и Белодворцеву тоже попадет? Нельзя же доводить дело до такого положения! Все верно, согласился Белодворцев, нельзя. Но почему можно вместо одного делать другое? Мастер ушел, пригрозив, что приведет главного строителя С. П. Волкова, и тот все объяснит настырному капитану.

И вот они встретились: строитель и капитан. Белодворцев к тому часу успел облазить судно, как говорят, от киля до клотика. Капитанское дело — проследить, чтобы отделка снаружи и внутри была произведена качественно, как главный конструктор Керичев утвердил. Он так и сказал Волкову: если, мол, так дела и дальше пойдут, он, капитан, и до самого верха дойдет. Пугать его простоями из-за отсутствия фронта работ не стоит. Он в этом не виноват, а халтуру поощрять не намерен. Кстати, продолжал капитан, ему не нравится, как поставлены плинтусы в салоне, как заделаны полы в душевых кабинах. Вода будет попадать под мастику, будет ржаветь палуба, и судно выйдет из строя раньше времени. И из-за чего? Из-за мелочи, из-за самой элементарной халтуры.

Главный строитель возражать не стал. Да и что возразишь, если капитан прав? Больше того, Волков осадил малярного мастера, который рассчитывал, что главный строитель «поддержит честь» сормовичей. И Волков поддержал. На первом же производственном совещании руководителей достроечно-монтажных цехов мастера освободили от должности. Вскоре снабженцы достали нужную мастику, плотники переделали плинтусы в салоне, а стены и пол в душевых были состыкованы и заделаны в соответствии с нормой.

Мелочь? Придирчивость? Ничего подобного. За все годы эксплуатации судна не было потрачено ни одних суток на простои из-за этих «мелочей». А ведь сутки простоя у дизель-электрохода стоят почти две с половиной тысячи рублей. Поэтому-то капитан Белодворцев был пунктуален и щепетилен, когда наблюдал за постройкой и сдачей дизель-электрохода. Его хозяйское рачительное сердце не могло мириться с тем, что красавец корабль, в котором воплощено все самое лучшее и передовое из многих областей советской техники, будет «прихрамывать», как это бывает, когда неряшливый сапожник неточно вобьет гвоздь в отличную подметку.

— Да, попортил, говорили, капитан Белодворцев крови строителям, — вспоминает Андрей Иванович. — Зато теперь руку жмут при встрече. Вот взять хотя бы бывшего главного строителя Волкова. Как-то раз он на нашем дизель-электроходе отпуск со своей семьей проводил. Встретили честь честью, устроился в каюте. «Ну-ка, говорит, пойдем, покажи, как все оно в натуре выглядит». Пошли. Облазили все до последнего трюма. «Помнишь, спрашиваю, как из-за мастики чуть не поссорились?» Улыбается Волков, он нынче директором Навашинского судостроительного завода «Ока» работает, отвечает: «Помню, Андрей Иванович! На всю жизнь запомнил: нет в работе мелочей».

Как-то недавно один из пассажиров, перед которыми довелось выступать Белодворцеву, спросил: «Товарищ капитан, а не скучно всю жизнь по Волге одной-единственной плавать? Мы, — говорит, — три недели всего тут, и то примелькалось». Спросил он, и другие заинтересовались, ждут, что ответит капитан.

Стоит капитан, молчит, думает. Чувств полно, а слов подходящих никак не подберет. Но подобрал.

«Вот вы сказали — всю жизнь. Правильно, она у человека одна. И Волга одна тоже. Как же ее не любить, если она одна, как жизнь?»

На кладбище города Атенса в штате Джорджия еще в тридцатые годы нашего века можно было видеть старинный памятник. На мраморной плите было высечено:

Что же такое повидал и где побывал Томас Фил Биллингс, родившийся в 1833 году, участвовавший в гражданской и испано-американской войнах и мирно почивший в звании коммодора в отставке в 1907 году?

…Шестого августа 1868 года в порт города Арики на тихоокеанском побережье Южной Америки прибыл с «дружественным визитом» монитор военно-морского флота США «Уотери». Имея почти две тысячи тонн водоизмещения, он был сильно вооружен и забронирован. Как и все мониторы, судно имело плоское днище, гладкую палубу с минимальным количеством надстроек и люков. В числе ста десяти человек экипажа был и лейтенант Томас Биллингс.

В порту находилось много торговых судов под разными флагами. На рейде, неподалеку от «Уотери», стоял перуанский броненосец «Америка», считавшийся одним из самых быстроходных кораблей мира. В то время Арика, ныне относящаяся к Чили, принадлежала Перу.

С палубы открывался вид на красивый нарядный город, живописно раскинувшийся у подножия берегового хребта Кордильер.

Матросы повахтенно увольнялись на берег, развлекались, как могли, в портовых кабаках. Лейтенант Томас Ф. Биллингс, проигравшись в покер офицерам «Америки», не мог принять участия в пирушке, назначенной на вечер восьмого августа. Впрочем, благодаря этому проигрышу и врожденной наблюдательности лейтенанта мы получили одно из самых красочных описаний невероятных событий, очевидцем и участником которых ему довелось быть.

Командир монитора Лич вызвал лейтенанта Биллингса к себе. Стояла нестерпимая жара. Во внутренних помещениях монитора была страшная духота, и Биллингс шел к командиру без особого удовольствия.

С берега доносился отдаленный шум города и порта — все, как обычно. Необычным был только собачий лай и вой — животные по всему городу точно взбесились, но мало ли от чего могли лаять перуанские собаки? Однако предоставим слово Биллингсу…

Берег содрогался, а океан оставался таким же сонным, сверкал и переливался под яркими солнечными лучами. Тем временем пыльная туча надвинулась на Арику и поглотила ее.

«Уотери» неистово вибрировал, точно его ухватила рука гиганта и трясла, как пустой коробок. На борту все гремело, прыгало, во внутренних помещениях хлопали двери, срывались со своих мест незакрепленные предметы. Людям было трудно устоять на ногах.

Командир корабля Лич знал, что при землетрясении возможно появление цунами. Ожидая худшего, Лич отдал команду крепить все по-штормовому. Спешно задраивались люки, вентиляторы, крепились орудия. Вместе с боцманом и матросами лейтенант Биллингс принялся срочно отдавать тяжеленный четырехлапый мониторный якорь с левого борта «Уотери». В помощь уже отданному.

Тем временем к небольшому пирсу сбегалось все больше и больше людей. Отчаянно жестикулируя, они умоляли моряков помочь им извлечь из-под нагромождения обломков своих близких и перенести на корабли, которые, казалось, были надежнее все еще содрогавшейся суши. «Уотери» находился ближе всех к берегу, и, естественно, именно к нему были обращены призывы.

— Черт возьми, мы должны что-то сделать! — крикнул Лич. — Кто пойдет на берег?

Тринадцать человек под командой младшего лейтенанта Неедлера спустили одну из трех шлюпок монитора и, налегая на весла, быстро достигли берега… Оставив в шлюпке одного матроса, остальные поспешили в разрушенный город. На борту монитора спешно снаряжался десант из сорока человек во главе с лейтенантом Биллингсом. Люди захватили с собой топоры, ломы, тросы, кое-какие медикаменты, из кочегарки выделили даже лопаты…

Вдруг внимание людей, занятых сборами, привлек какой-то глухой, низкий рокот.

Монитор содрогнулся, точно с полного хода налетел на мель. Ошеломленные люди на борту снова увидели, как по суше стали двигаться самые настоящие волны, песчаные дюны грозно надвигались с юго-востока. Горы затянуло серой мглой, ужасающий гул несся, казалось, из их недр. С устрашающим рокотом океан стал быстро отступать, увлекая за собой сорванные с якорей суда. Прикованный двумя якорями «Уотери» остался на месте в потоках уносящейся воды, затем он содрогнулся и перестал качаться. Взорам моряков представилось никогда не виданное прежде: монитор сидел на обнажившемся океанском дне.

Вокруг бились и извивались рыбы, шевелились причудливые морские животные, бессильно распластались водоросли. В нескольких десятках метров от «Уотери» виднелись бесформенные обломки какого-то давным-давно затонувшего судна. Мористее можно было заметить еще несколько таких же древних остовов. Но среди них оказались и многие суда, задержавшиеся на якорях. Так как их корпуса имели обычную для парусников округлую форму, все они легли на борт.

— Океан сейчас вернется! — крикнул Лич. — Все вниз!

Выбравшиеся на палубу люди поспешно укрылись, а командир, лейтенант Биллингс и два офицера оставались в боевой рубке, наблюдая за происходившим вокруг.

Океан вернулся обратно — не одиночной волной, а стремительным, но плавным приливом. Одно за другим опрокинулись вверх килем парусные суда, что лежали вокруг монитора: австро-венгерский бриг «Элизабетта», итальянский барк «Мирамор», чилийский фрегат «Эсмеральда», английский барк «Дорис», американские — «Мариетта» и «Мельвилль»… Одни из них исчезли, едва всплыв, другие остались на дне, третьи плавали вверх килем, сталкиваясь друг с другом. Один «Уотери» всплыл невредимым и покачивался на пологой зыби.

Перуанский броненосец «Америка» продолжал держаться на поверхности, как и американское судно «Фредония». На броненосце отклепали якорные цепи и пошли самым полным ходом. Дважды корабль задевал дно, его корпус получил повреждения, но он продолжал борьбу. Течение подхватило броненосец и понесло к берегу.

Капитан «Фредонии» Дайер в мегафон крикнул морякам броненосца, находившимся буквально в нескольких метрах:

— Вы нам не поможете! Мы тонем! Спасайтесь сами! Прощайте!..

Через мгновение «Фредония» с чудовищным треском разбилась о скалу и исчезла. Отхлынувшее течение подхватило броненосец, и он, все так же дымя, с машинами, работающими на «полный вперед», но увлекаемый кормой назад, помчался в другом направлении. Но и это было еще не все!

Невероятные события, пережитые экипажем «Уотери», оказывается, были лишь прелюдией к дальнейшим испытаниям.

Биллингс вспоминает:

Наступила жуткая тьма. Охваченный смятением экипаж укрывался под палубой. Одни молились, другие тупо ожидали конца, третьи прибегли к испытанному лекарству — виски и рому. А океан все так же кружил и таскал монитор, хотя суша более не колебалась. Багрово-красная луна поднялась было над хребтом Кордильер и исчезла во мгле. Ни проблеска огонька не было видно на месте, где еще в полдень шумел белый город. Казалось, монитор перенесся на чужую, незнакомую планету! Но он продолжал жить и бороться, котлы были под парами, машины исправны, корпус герметичен и, кроме тринадцати человек, исчезнувших на берегу, все были целы.

Командир Лич сказал офицерам и команде, что попытается уйти в океан, и кликнул добровольцев, которые расклепали бы якорные цепи. Выбирать якоря было бы слишком долго и опасно — капитан Лич ждал цунами.

Добровольцы нашлись. Среди них был и Томас Фил Биллингс, но моряки ничего не успели сделать. Около часа ночи раздался крик вахтенного:

— Волна!.. Идет волна!

Вглядываясь в темноту, офицеры сначала заметили тонкую светящуюся полоску, которая, казалось, поднималась на небо. Все бросились вниз, поспешно задраив люки, а Лич, Биллингс и еще два офицера, задраив люки, остались в боевой рубке.

Гребень волны, увенчанный зловещим фосфоресцирующим светом (его природа не разгадана, кстати, и по сей день), освещал страшную толщу черных водных масс. Возвещая о своем приближении тысячеголосым ревом, сливающимся с громовыми раскатами прибоя, волна-цунами наконец обрушилась на монитор…

С гулом и ревом волна поглотила монитор, захлестнув его массами воды и песка. Казалось, время остановилось, все кончено. Содрогаясь всем корпусом, кряхтя под неимоверной тяжестью, монитор выбрался наверх. Многие получили ранения, но никто не был убит. Страшный напор разорвал якорные цепи, и монитор повлекло течением куда-то во тьму…

Дикий полет продолжался недолго. Монитор остановился без малейшего сотрясения, без крена. Измученные моряки поднялись наверх, однако ничего понять было невозможно. По распоряжению Лича за борт спустили фонарь. Оказалось, что монитор прочно сел на мель. Несколько раз волны с шипением проносились мимо «Уотери», затем наступила после многочасового грохота, гула и рева гнетущая тишина.

Некоторое время люди оставались на своих постах, оказывали помощь друг другу. Последовал приказ отдыхать. У матросов едва хватило сил развесить гамаки и взобраться на них. Но многие не могли заснуть: нервное напряжение не позволяло сомкнуть глаз. Все ждали рассвета.

Рядом с «Уотери» лежал разбитый корпус большого английского трехмачтового корабля «Чанселиа». Одна из якорных цепей обмоталась вокруг него во всю свою длину, показывая, что несчастный корабль неоднократно переворачивался от кормы к носу. В полутора кабельтовых от монитора по направлению к морю, накренившись на борт, лежал броненосец «Америка». Трубы и мачты его были снесены, в корпусе зияли две пробоины. Ни одного человека из экипажа не было видно…

Монитор был единственным местом, где можно было найти помощь, и в течение трех недель, пока не прибыли корабли с продовольствием и медикаментами, экипаж «Уотери» делился с пострадавшими пресной водой и продовольствием…

Так и остался монитор навсегда на месте своего приземления. Никакими силами его невозможно было вернуть в родную стихию. Корабль был разоружен, с него сняли главную машину. Оголенный корпус много лет оставался напоминанием о катастрофе, как и остов броненосца «Америка». А лейтенант Биллингс, впоследствии снова воевавший, тонувший, получавший ранения, презрительно говорил: «После того, что пережил я, — все остальное пустяки!»

В 324 году до нашей эры Македонская Греция стала властительницей огромных территорий. Войска Александра прошли от Греции до Индии. За одиннадцать лет был завоеван почти весь известный тогда мир.

Подробности походов Александра Македонского долго и тщательно исследовались и сравнительно хорошо известны. Нас интересует другая сторона завоеваний греческого царя. В свое время Гумбольдт отмечал, что, начиная с 330 года до новой эры, Александр намеренно поставил свои походы на службу географическим открытиям и для этой цели держал при себе большой штат ученых. Действительно, древние авторы оставили нам некоторые сведения о том, что в походах принимали участие естествоиспытатели и географы, историки-хронисты, философы и художники. Безусловно, в то время они не могли развеять мрак неизвестности, царивший в Старом Свете, и не в состоянии были собрать воедино и подытожить все сделанное до них и ими самими. Однако греческая наука все же сильно продвинулась вперед. Как мало, к примеру, знали греки до походов (да и вообще знали ли?) о высоких горах Армении, о Гиндукуше, Сырдарье и Амударье, о вершинах Гималаев и долине Инда!.. Все это открылось взорам изумленных греков впервые лишь во времена Александра. В Пенджабе Македонский слышал о сказочных землях на Востоке. Ему говорили, что по ту сторону степи, в 12 днях марша, на берегах огромной реки стоят города и живут люди. Александру докладывали об огромном острове на юге. А мореходы адмирала Неарха первыми из греков увидели мангровые леса на берегах тропических морей…

«Значит, это еще не край света? Но где он тогда? Если правильны выводы моих географов, что океан омывает весь населенный нами мир, то, наверное, можно достигнуть края света на кораблях, переплыв океан?..» Вероятно, так мог размышлять Александр Македонский.

У стен Вавилона Александр построил огромный флот. Вот что представляли собой, если верить Арриану, основные военно-морские силы царя:

Разведывательные экспедиции адмирала Неарха обследовали побережье Персидского залива. Капитан Бахиас открыл Бахрейнские острова и назвал их Тилос. Андросфен доплыл до Абу-Даби (современная столица Объединенных арабских эмиратов) и сообщил о торговле жемчугом на Аравийском побережье. Гиерон обошел по морю Аравию, но вынужден был преждевременно вернуться, так как моряки пришли в ужас от бескрайних пустынь. Еще одна экспедиция плавала в район современного Южного Йемена и также вернулась раньше срока из-за того, что людям не хватило продовольствия и воды: песчаные берега были мертвы.

Конечно же, в основе всех последних предприятий Александра лежала не жажда исследований, а экономические и политические мотивы: морское сообщение между новой столицей Вавилоном и Египтом имело ценность во многих отношениях. К тому же новые морские пути пролегали через районы, богатые пряностями и другими ценными товарами.

Летом 323 года до новой эры Неарх собирался продолжить разведывательные плавания в Индийском океане. Но судьба решила иначе. 10 июня Александр неожиданно умер. Согласно сообщениям, дошедшим до нас, на прощальном пире, устроенном в честь Неарха и его спутников, царь заразился какой-то таинственной смертельной болезнью. А через несколько дней огромный флот исчез…

Куда повел его греческий адмирал Неарх? По Арриану, незадолго до смерти Александр хотел, «отправившись из Персии, объехать большую часть Аравии, страну эфиопов, а также Ливию и Нумидию по ту сторону Атласа до Гадеса, выйти в наше море и, подчинив себе Ливию и Карфаген, получить право называться царем всей земли». Значит, географические познания греков тех времен были не такими уж скудными, раз они знали о том, что Африку можно обойти по морю? Может быть, они знали куда больше, чем мы предполагаем… Мечтал Александр и о захвате земель к западу от Греции, и о дальнейшем продвижении на восток по морю. Может быть, выполняя последнюю, неизвестную нам волю царя, Неарх повел флот в восточном направлении? Здесь заканчивается область точных исторических свидетельств и начинаются предположения.

…Был июнь. Дул муссон. На западе — против ветра — лежала сухая и жаркая Аравия. На востоке — земли, которые предстояло колонизовать. И флот взял курс на восток.

Так начинают свои логические построения американские археологи Герольд Глэдвин и Констанс Ирвин. Что ж, им не откажешь в научной смелости… Итак, флот пошел на восток, держась берегов Южной Азии. В Индии греки сделали две остановки: сначала у южной оконечности полуострова, потом — на восточном побережье и взяли на борт людей. От Индии корабли прошли к Бирме и, повернув на юг, поплыли вдоль Малаккского полуострова. У его южной оконечности корабли снова повернули на восток, направляясь вдоль северных берегов Суматры, и через пролив вышли к островам Индонезии. Миновав их, флот достиг Новой Гвинеи. Дальше на пути его следования лежали острова Полинезии. Когда корабли пришли туда, минуло уже около четверти века с той поры, как флот вышел из Персидского залива: путь был долгим и трудным. Люди и корабли постарели, многие суда разбились, часть команды погибла. В экипажах прибавилось уроженцев Южной и Юго-Восточной Азии. Среди греческих кораблей появились большие каноэ (такие лодки известны и сейчас в Малабаре, Бирме и других пунктах следования греческого флота).

Флот все же дошел до Нового Света, и команды высадились на тихоокеанском побережье Центральной или Южной Америки… Такова гипотеза.

«Нереально», — скажет ученый. «Доказательства!» — потребует неспециалист. И вот как раз доказательств у Глэдвина около сотни. Так, вместе с антропологом Э. Хутоном он обнаружил среди коренного населения Новой Гвинеи некоторую примесь арменоидов. Но можно ли допустить, что несколько десятков (пусть даже сотен) представителей европеидной расы, побывавших на Новой Гвинее в IV веке до новой эры, могли так сильно повлиять на антропологический тип местного населения, что до сих пор проявляются их черты? Если даже греки и их сопровождающие были там, то эта небольшая группка пришельцев просто растворилась бы в массе жителей острова. Правда, Глэдвин утверждает, что таких переселений было несколько, но доказательств этому пока не приводит.

Люди, ступившие на берег Нового Света, надели в предвидении боя боевые шлемы. На рисунках пирамид индейцев мочика изображены точно такие же шлемы. У индейцев это были прочные плетеные головные уборы с изогнутым гребнем — копии касок времен Александра Македонского. Отметим, кстати, что такие же каски поразили в свое время капитана Кука, увидевшего их у жителей Гавайских островов…

Еще один аргумент Глэдвина и Ирвин — свирели. По преданию, этот примитивный духовой инструмент придумал греческий «козий» бог Пан. Точно такие же свирели были найдены в Панаме, Колумбии, Перу и на Соломоновых островах. Совпадение, независимое изобретение? Или заимствование? Глэдвин отмечает, что все свирели имеют одну и ту же тональность… Кроме того, ученые обнаружили несколько видов игр, одинаково распространенных как в древнем Средиземноморье, так и в Полинезии и Америке; найден древнемексиканский ткацкий станок, в котором столько же рабочих частей, сколько и в «старосветском», и т. д.

Проанализировав данные ученого, трезвый исследователь неминуемо придет к заключению, что доказательства весьма шаткие. Большинство перечисленных вещей могло быть создано в разное время или одновременно в различных частях света; на разных концах планеты люди могли прийти к пониманию того или иного явления самостоятельно. Эту точку зрения разделяют так называемые «изоляционисты». Противоположного мнения придерживаются «диффузионисты», и Глэдвин — их представитель. К счастью для последних, археология все чаще преподносит сюрпризы именно «диффузионистам», и благодаря частым и неожиданным находкам позиции их крепнут. Когда Глэдвин выдвигал свою гипотезу плавания греческого флота в Америку, ему не были еще известны результаты археологических исследований в Австралии. Эти данные опубликованы совсем недавно.

«Нет никакого сомнения, — пишет директор Музея естественной истории Маунт-Йорка (Австралия) Р. Гилрой, — что древние египтяне плавали в Австралию и по Тихому океану. При этом они использовали океанические течения, которые относили их корабли от Красного моря к Индии, Юго-Восточной Азии и Яве» (вспомните маршрут, прочерченный Глэдвином). У некоторых племен северо-западного Кимберли отмечены лингвистические и антропологические признаки, которые роднят их с представителями древнего средиземноморского мира. В статье, опубликованной не так давно в одном из журналов Квинсленда, Гилрой сообщает об открытии в Центральном Квинсленде серии иероглифов архаического средиземноморского стиля, предшествовавшего, возможно, временам классической греческой культуры. «Конечно же, меня сурово раскритиковали местные ученые, ибо мои исследования никак не укладываются в рамки традиционной науки», — добавляет Гилрой. Кстати, на древних китайских картах, найденных в последние годы, видны очертания северных берегов Австралии. Китайские картографы знали о ней за 2500 лет до новой эры!.. В музее, где работает Гилрой, хранится корабельный плотницкий топор с древнеегипетского судна. Он найден в дикой пустынной местности в пяти милях от Сиднея.

В Центральной Австралии, отмечает Гилрой, некоторые племена используют в своей речи слова древнеегипетского языка. Племена эти хранят легенду о том, что однажды из-за моря пришли люди и захотели жить вместе с ними. Они принесли свою религию и обычаи. Примечателен факт, что в Северной Австралии и на островах Торресова пролива жители, как и египтяне, используют для похоронных обрядов специальную лодку, сохраняя при этом до мелочей все элементы древнеегипетской обрядности. И в Индонезии, и в Австралии недавно были найдены изображения египетской галеры, а при обследовании египетских мумий в Британском музее обнаружили эвкалиптовое масло, входившее в состав бальзамов. Но ведь известно, что во времена бальзамирования эвкалипт рос только в Австралии и на соседних островах…

…Так ли фантастично выглядит теперь гипотеза Глэдвина и Ирвин о плавании греческого флота под началом адмирала Неарха через два океана?

Такими ли неправдоподобными кажутся сейчас некоторые совпадения в культурах древнего Средиземноморья и доколумбовой Америки?

Июнь 1928 года. Уже третий день в Угольной гавани Ленинграда идет напряженная работа. 12 числа из Москвы начальнику Ленинградского порта был отдан приказ: для спасения экспедиции Нобиле в трехдневный срок снарядить и отправить самый мощный в те годы советский ледокол «Красин» с самолетом на борту.

Ворчат и плюются паром лебедки, то и дело поднимая то мясные туши в сетках, то ящики, то кипы полушубков, то тяжелые бочки с керосином и маслом. Скорей, скорей!!! На палубе растут груды досок, бревен. Над ледоколом повисло сплошное облако угольной пыли. Крики «Майна!», «Вира!» смешиваются с грохотом, лязгом, шипеньем. К борту «Красина» подходят все новые и новые баржи, моторки, буксиры с ящиками, бочками, тюками.

Западная печать утверждала, что большевики не сумеют за такой короткий срок подготовить стоявший полтора года на консервации «Красин» и что вся эта история с экспедицией в Арктику — очередная большевистская агитка. «Вряд ли Россия, потрясенная революцией и экономическими трудностями, — писала английская газета «Нью-Лидер», — сможет теперь конкурировать, например, с Норвегией в проникновении на Север». Но буржуазные «пророки» забыли одно обстоятельство: «Красин» снаряжала не частная кампания, а вся Страна Советов.

Неизвестно, когда ели, когда спали 136 красинцев и руководители экспедиции: начальник ее — директор Арктического института профессор Рудольф Лазаревич Самойлович, его заместители — Пауль Юльевич Орас, профессиональный моряк, и полярный летчик Борис Григорьевич Чухновский. Еще неделю назад он лежал в госпитале — ему необходима была серьезная операция. Но, узнав про эту экспедицию, Чухновский сумел убедить врачей, что именно ему необходимо быть в ее составе.

Это были поистине сумасшедшие дни, дни подготовки ледокола к ответственному заданию — спасению экипажа дирижабля «Италия», потерпевшему катастрофу где-то в районе Шпицбергена 25 мая.

История покорения Северного полюса знает много дерзких планов и немало трагических финалов, постигших научные экспедиции и путешественников на их смелом пути в неизвестное. К Северному полюсу пытались пробиться через льды на кораблях, доехать на собачьих упряжках, добраться на воздушных шарах и аэростатах. И даже после покорения его в апреле 1909 года американцем Робертом Пири жаждущих побывать на нем отнюдь не убавилось.

Однако после трагической попытки русского полярника Г. Седова в феврале 1914 года пробиться к высоким широтам на корабле «Св. Фока», а затем на собаках достичь полюса, взоры исследователей обратились к воздухоплавательным аппаратам как транспортному средству для достижения полюса.

Первый полет в высокие широты Арктики в 1925 году на двух самолетах «Дорнье-Валь» предпринял знаменитый норвежский полярный исследователь Руал Амундсен совместно с американцем Линкольном Элсуортом. Они достигли 88° северной широты. Этот полет рассматривался его участниками как рекогносцировочный. В будущем Амундсен собирался совершить прыжок через Северный Ледовитый океан, но не на самолете, а на дирижабле.

И вот в мае 1926 года Амундсен за 71 час на дирижабле «Норвегия» совершает перелет со Шпицбергена через Северный полюс на Аляску. После этой экспедиции, еще более возвеличившей Амундсена как национального героя Норвегии, у него произошла крупная размолвка с итальянским генералом Нобиле, конструктором этого дирижабля, принимавшим участие в экспедиции в качестве ее технического руководителя и капитана воздушного корабля.

В 1928 году Умберто Нобиле решил вновь повторить полет к полюсу на построенном им дирижабле «Италия». Эта экспедиция должна была выполнить весьма обширную программу но исследованию Арктики. Поэтому Нобиле пригласил принять участие в экспедиции итальянского физика профессора Понтремоли, шведского ученого Мальмгрена и чешского Бегоунека.

24 мая 1928 года дирижабль «Италия» достиг полюса, но 25 мая на обратном пути вблизи Шпицбергена произошла катастрофа, причины которой до сих пор окончательно не выяснены. Дирижабль, внезапно отяжелев, стал падать, причем так быстро, что едва успели остановить моторы. В результате удара о торосистый лед из носовой командной гондолы была выброшена большая часть экипажа, а также значительное количество продовольствия, палатка, аккумулятор, навигационные инструменты и, главное, радиостанция. Потеряв в весе около пяти тонн, дирижабль снова взмыл в воздух.

Очнувшись после падения, оставшиеся на льду люди увидели, что «Италия» быстро уносится ветром на восток. При падении один человек был убит, двое ранены; у самого Нобиле были сломаны рука и нога. Всего на льду, не считая убитого моториста, оказалось девять человек — так называемая группа Нобиле. Вместе с оболочкой дирижабля унесло шесть человек.

Через пять с половиной часов после катастрофы радист Бьяджи наладил радиостанцию и стал посылать сигналы бедствия, но на базе экспедиции — судне «Читта-ди-Милано» радиовахту не несли. «Мы думали, — объяснял впоследствии капитан судна, — что на «Италии» радио не действует, а потому и не считали нужным прислушиваться». Только 3 июня советский сельский радиолюбитель Николай Шмидт из села Вознесенье-Вохма Северного края принял эти сигналы. Денег, чтобы дать телеграмму в Москву, у него не было. На почте поверили в долг. Вскоре с лагерем Нобиле была установлена прямая связь.

Падение дирижабля произошло к северу от одного из островов Шпицбергена — Северо-Восточной Земли, на 81°14′ северной широты и 20°25′ восточной долготы. Лед дрейфовал, и 30 мая группа Нобиле увидела на горизонте землю. Это были маленькие островки Брок и Фойнё, лежащие примерно в двадцати милях к северо-востоку от Шпицбергена. Нобиле по настоянию двух итальянских капитанов Цаппи и Мариано отправил их на острова во главе с Мальмгреном. Предполагалось, что они доберутся до северного побережья Шпицбергена, встретят там промышленников и организуют помощь оставшимся. Но эти расчеты не оправдались: дрейф льдов уносил людей в сторону от земли.

Таким образом, экипаж «Италии» оказался разобщенным на три группы: Нобиле, Мальмгрена и Алессандрини (те, что были унесены на дирижабле), — что усложнило задачу их спасения. Когда 25 мая прекратилась связь с Нобиле, Страна Советов первая откликнулась на призыв о помощи. Уже 29 мая Советское правительство организовало Комитет по спасению дирижабля «Италия». В течение суток в район бедствия было отправлено экспедиционное судно «Персей». Чуть позже были подготовлены и отправились к западным берегам Земли Франца-Иосифа ледокольные пароходы «Седов» и «Малыгин». Последнему была придана летная группа полярного летчика М. С. Бабушкина.

И вот теперь готовился к плаванию «Красин». По его мостику от крыла к крылу размеренным шагом ходил высокий, с плотной фигурой и открытым располагающим лицом человек с нашивками капитана на рукавах форменной тужурки. «Он мало говорит, но много делает», — отзывался о нем начальник порта, предлагая его капитаном на «Красин». Это Карл Павлович Эгги. Он с малых лет связал свою жизнь с морем. До нового назначения уже три года был командиром ледокола «Ленин».

Много времени отняла погрузка тяжелого самолета «ЮГ-1». Первыми были погружены и закреплены на верхней палубе плоскости и стабилизатор самолета. Сам фюзеляж установили на специально построенную по чертежам Б. Г. Чухновского площадку, расположенную между трубами ледокола.

— Этот «эшафот», — шутил он, — должен спасти моего «Красного медведя» не только от волн, но и брызг морской воды! — Самолету были присвоены позывные «КМ». Поэтому и назвал так Борис Григорьевич свою машину.

В 15 часов 15 минут 15 июня загремели якорные цепи, заработали машины, ледокол дрогнул и начал свой героический путь к широтам, куда еще ни разу не проникали корабли. Капитан Эгги достал из кармана аккуратно сложенную газету «Нью-Лидер»:

— Объявляю во всеуслышание оценку нашей работы английскими «учеными»: «Так могут собираться большевики или сумасшедшие». Как вам это нравится? Конечно, — рассуждал далее вслух Эгги, — если учесть, что Фритьоф Нансен готовился к экспедиции на «Фраме» восемь лет, то мы в глазах буржуев выглядим людьми ненормальными. Но то, что большевики могут сделать невозможное возможным — мы доказали делом. — И скомандовал: — Полный вперед!

И действительно, на что зарубежные полярные исследователи тратили годы, советские люди сделали за 104 часа. «Красин» расконсервировали и на него погрузили годовой запас снаряжения и продуктов на 136 человек, 800 тонн пресной воды и 3000 тонн угля менее чем за четверо суток.

21 июня короткая стоянка в Бергене, погрузка угля, прием котельной и питьевой воды, и «Красин» вновь идет туда, где ждут его попавшие в беду люди.

Уголь — залог успеха. Горы его заполняют не только бункеры, но и палубу. Только бы дойти, только бы спасти — этой мыслью живут все, об этом говорят во все часы дня, ночи в любом уголке корабля.

В Бергене «Красин» провожали десятки шлюпок и катеров, норвежцы кричали:

— Спасите Амундсена! Привезите нам нашего Руала!

Несмотря на серьезную размолвку с Нобиле, Руал Амундсен вылетел из Тромсе с пятью товарищами на французском самолете «Латам» на поиски его и не вернулся. «Красин» отклонился от маршрута и прошел вблизи острова Медвежьего, где, возможно, погиб «Латам». Здесь бороздили воды промысловые суда, надеясь найти какие-нибудь следы Амундсена.

25 июня в полночь красинцы услыхали по радио весть: «Генерал Нобиле увезен из лагеря «Красная палатка» шведским летчиком Лундборгом». Улетая со льдины, Нобиле рассчитывал возглавить дальнейшие спасательные операции, в организации которых он видел полную неразбериху. Но на борту «Читта-ди-Милано» он оказался на положении пленника. Только один раз Нобиле удалось вмешаться в дела командира плавбазы: он отменил его приказ капитану Вильери, оставшемуся после отлета Нобиле старшим по лагерю «Красная палатка», чтобы все находившиеся там люди отправились пешком к ближайшему из островов, бросив при этом раненого Чечиони.

К 30 июня «Красин» обогнул Шпицберген. Лед становился все плотнее, все труднее давалось продвижение вперед. 2 июля достигли 81 параллели.

Пересечена линия, именуемая в лоциях границей доступности плавания. Судно шло по немереным глубинам. Лед с исполинской силой давил на стальной корпус. Не щадя сил, в нервном ожидании, порой сутками без сна работали люди. Но тяжелее всех приходилось кочегарам. Их было на корабле шестьдесят четыре. Ведь «Красин» угольщик, и его котлы за сутки «сжирали» по сто тридцать тонн.

Машинисты и кочегары, отстояв свою смену, еле выползали из своего клокочущего ада. Они садились, повесив обессилевшие руки между колен. Пот продолжал лить со лба, хотя вокруг уже не было котельного зноя и не звонил нескончаемо телеграф.

На другой день «Красин» вошел в мощный сплоченный лед, толщина которого достигала трех метров. Командир ледокола с горечью доложил начальнику экспедиции:

— За вахту мы прошли полторы мили. Корпус сильно вибрирует. Очевидно, что-то с винтами. Надо осмотреть.

— Надо, — ответил Самойлович, — приступайте к работе!

К концу дня картина стала ясна: на левом гребном винте сломана одна лопасть по самый фланец. Вечером за вахту ледокол продвинулся на полкорпуса — на 50 метров.

Погода стояла скверная. Густой липкий туман низко стелился над ледоколом. Вечером начальник экспедиции собрал руководящий состав. Поглаживая пальцем усы, он сказал:

— Так вот, товарищи, с сегодняшнего дня центр действий экспедиции перемещается к летной части. Перед нашими летчиками две задачи. Во-первых, они должны разведать ледовые условия, возможно точнее выяснить, можем ли мы двигаться дальше. Во-вторых, они попытаются оказать помощь группе Вильери. В зависимости от результатов разведки будет принято решение о наших дальнейших действиях.

Под руководством Чухновского летная группа и бригада добровольцев из экипажа ледокола начали круглосуточные работы по подготовке и выгрузке самолета. Все работы велись вручную. Бывали дни, когда приходилось работать, забыв об отдыхе и еде, о смене дня и ночи. Бывало и так: человек еле-еле доползал до койки, снимал полушубок и сапоги, валился в койку, но приходил другой, передавал приказ снова надеть полушубок и снова идти работать. Случалось, люди, вконец выбившиеся из сил, говорили, что больше они не могут, что хотят спать и имеют право на отдых. Но когда в переданном приказе прибавлялись слова «Чухновский», «нужно для Бориса Григорьевича», «нужно для самолета Чухновского» или «нужно для авиагруппы», тогда человек, у которого подгибались колени от усталости, опять покорно надевал полушубок, натягивал сапоги и, подавляя в себе чувство усталости, поднимался на палубу или спускался на лед и работал, трудился, беря новые и новые запасы сил из каких-то неиссякаемых источников.

Наконец самолет был поднят домкратами и поставлен на лыжи. Из бревен и досок сделали специальный спуск на лед. Десятки рук подтолкнули самолет к настилу, он стронулся с места и медленно, удерживаемый на оттяжках, пошел по скату, густо смазанному вискозином. Спустить его было весьма непростой задачей, так как самолет, находящийся на высоте двенадцати метров над поверхностью льда и весом около четырех тонн, нужно было спустить по почти отвесному настилу.

И все же самолет на льду. Чухновский критически осматривает его:

— Нет! Без плоскостей и стабилизатора — это не «медведь»… И даже не корова Стеллера!

Вскоре самолет был полностью собран, заправлен горючим, на борт принято все необходимое, опробованы моторы. Чухновский и его товарищи отлично понимали, что первый полет таит в себе много неизвестного, и готовились к нему с особой тщательностью. Корреспондент «Красной звезды» Южин промыл гофрированную поверхность плоскостей и стабилизатора керосином и нарисовал на них большие красные звезды.

Через два дня один из спасенных, Мариано, говорил: «Красные звезды на крыльях нас поразили. Этот самолет — шестой по счету — был нашей последней надеждой, ибо наши силы уже подходили к концу. Насколько трудно было нас заметить, свидетельствует тот факт, что наши сигналы пролетающим самолетам, из которых один прошел над нашими головами, оказались тщетными».

Эти звезды поразили не только спасенных. Они поразили весь мир.

…Параллельно с подготовкой самолета под руководством вездесущего Чухновского готовился и ледовый аэродром. Расчистили и утрамбовали рулежные дорожки. Всех смущало то обстоятельство, что ровной и достаточно длинной полосы для взлета и посадки найти не удалось. ВПП представляла собой дугу между очень высокими торосами. Поэтому основная ставка делалась на опыт Чухновского. Но надо было обеспечить максимум безопасности, и все близлежащие торосы и неровности по предложению все того же Бориса Григорьевича были окрашены в яркий желтый цвет, а взлетно-посадочная полоса — в красный, отлично различимый даже с большой высоты.

8 июля погода немного прояснилась. Летчики обрадовались. Всеми тремя моторами зарычал «Красный медведь». Самолет качнулся и, набирая скорость, начал разбег. В какой-то момент машина высоко подскочила на бугре, сильно зацепив правой лыжей ледяную корку, накренилась, а затем в неуловимый миг отделилась ото льда. И здесь все наблюдавшие за полетом заметили, что правая лыжа беспомощно повисла вертикально.

Немедленно второй механик самолета Федотов побежал на корабль, взял запасную лыжу и выложил ее на видном месте. С самолета заметили этот сигнал, но еще до этого обнаружил неисправность второй пилот Страубе.

Через 20 минут полета Чухновский скомандовал:

— Всем привязаться к сиденьям! Снять защитные очки! Приготовиться к аварийной посадке!

Он решил произвести посадку с минимальной скоростью по возможности на исправную лыжу. Все наблюдавшие за полетом с замиранием сердца следили за посадкой. Вот он пошел на снижение. Вдруг вертикально стоящая лыжа заставит самолет скапотировать? И тогда все надежды на его помощь в поиске людей и в ледовой разведке рухнут.

Но тут произошло то, чего ожидать никто не мог: на высоте пяти метров ото льда резиновые амортизаторы заработали и, преодолев сопротивление воздуха, выпрямили лыжу. Среди наступившей тревожной тишины раздалось многоголосое «ура». Посадка прошла благополучно, но с ремонтом лыжи пришлось повозиться изрядно. По поводу этого пробного полета один из итальянских корреспондентов радировал в свою редакцию: «Только летчик, готовый кончить жизнь самоубийством, мог подняться с такого аэродрома. А Чухновский и его экипаж — второй пилот Страубе, наблюдатель Алексеев и бортмеханик Шелагин — поднялись. И сели».

А погода стояла такая же отвратительная: туман по-прежнему был низким и плотным. И только 10 июля туман приподнялся и стал отходить на северо-запад. В 16 часов заработали все три мотора. «Красный медведь», пробежав 150 метров, устремился в воздух и лег на курс к предполагаемому местонахождению группы Вильери.

Начало полета обнадежило Чухновского: чем дальше он уходил от «Красина», тем выше поднимался туман. У острова Карла XII «Красный медведь» забрался уже на высоту 200 метров. Полет был не из простых. Место нахождения лагеря Вильери было известно по данным на 6 июля. Более поздние данные внешний мир не мог получить потому, что на коротких волнах творилось нечто невообразимое из-за магнитной бури.

Через двадцать минут полета самолет уже кружил над тем местом, в котором предполагалось местонахождение итальянцев. Но там простиралось громадное пространство чистой воды. Что делать? Чухновский лег на обратный курс. При такой видимости продолжать дальнейшие поиски было бесполезно, да и бензина взято на шесть часов. Но прежде чем идти к «Красину», Чухновский решил обследовать льды, скопление которых было замечено в районе между островами Карла XII, Фойном и Брюком. Может, там обнаружатся какие-либо следы людей?

Повернув от острова Фойна прямо на север и дойдя до первых разреженных льдов, «Красный медведь» пошел на северо-запад. Через несколько секунд полета механик Шелагин, сидевший в передней горловине, как вихрь ворвался в пилотскую кабину:

— Люди! Люди!!!

— Где?

— Там!

— Сколько?

— Четыре или пять человек!

Поспешность Шелагина была вполне объяснима: «Красный медведь» из-за тумана шел на высоте порядка ста метров, и все, что находилось на льдах, проносилось внизу с такой быстротой, что трудно было что-либо удержать в поле зрения.

Машина снизилась и сделала пять кругов над льдиной с людьми: она имела вид пологой горки длиной метров в десять и чуть меньше шириной. Шелагин приготовил все, что нужно было сбросить людям, находившимся в беде. И только на пятом круге Чухновский сообразил, что при скорости самолета свыше 150 км/час попасть пакетом на столь незначительной величины льдину было практически невозможно. Но если бы и удалось попасть, то пакет наверняка соскочил бы со льдины в воду. Сверху было видно, как она ходила ходуном при каждом движении находившихся на ней людей.

Чухновский решил возвратиться на «Красин». Туман тяжелел и все ниже и ниже прижимал «Красного медведя» к воде. От острова Карла XII шли в сплошном тумане. Каждый раз, когда по расчетам самолет подходил к месту стоянки «Красина», Чухновский увеличивал высоту полета до 50 метров и начинал маневрировать на зигзаге, чтобы подольше находиться в этом районе, получить возможность услышать сигнал с ледокола.

И так в течение сорока минут «Красный медведь» утюжил небо над местом вероятного нахождения корабля.

На ледоколе ждали Чухновского. Но густой туман плотной шапкой накрыл «Красин» и ледовый аэродром. Тревога охватила всех на корабле. В длинном коридоре возле радиорубки скопилось много народу — все ждали сообщений с «Красного медведя».

То и дело слышалось:

— Эх, туман-то, туман какой! Посадка ведь немыслима!

На «Красине» делали все возможное, чтобы помочь самолету обнаружить ледокол и обеспечить безопасную посадку. Кочегарам была дана команда, как можно энергичнее шуровать в топках котлов, жечь тряпье, облитое машинным маслом. Нужен был дым, дым погуще! На льду разожгли громаднейший костер. Жгли доски, ящики, ненужную тару, разное барахло, потом начали катить в огонь полные бочки с маслом.

Красинцам казалось, что этот костер, испускавший темные клубы густого дыма и огромнейшие языки пламени, виден на всю Арктику. Но это только казалось. На самом деле экипаж «Красного медведя» не видел ничего, хотя не раз пролетал над самым ледоколом, так как люди, стоявшие на льду, слышали шум его моторов. Густой туман не позволял видеть сигналов, подаваемых с ледового аэродрома.

Также бесполезными оказались и мощный прожектор, включенный на марсе ледокола, и пуск сигнальных ракет.

Убедившись в бесплодности попыток отыскать «Красин», Чухновский принял решение лететь к Шпицбергену, к мысу Вреде, для того чтобы в одной из бухт сесть на лед. Положение осложнялось тем, что радиосвязи с ледоколом не было с тех пор, как у острова Карла XII дали на «Красин» краткую радиограмму о группе Мальмгрена, после чего перешли на бреющий полет на высотах от 5 до 10 метров. Рабочая же длина антенны была 60—70 метров, и ее пришлось поднять в самолет. Это было в 18 часов 45 минут.

У побережья Шпицбергена тоже был туман, правда не такой сильный, как в районе «Красина». За мысом Вреде под самолетом простирался сплошной толстый лед, заполнявший весь залив между Вреде и мысом Норд. Бензина оставалось всего лишь на полтора часа. Разведав обстановку, Чухновский обнаружил у устья Рипс-фьорда мощный лед без разводий и полыний. Множество лунок, продышанных тюленями, красноречиво свидетельствовало, что это береговой припай.

«Красный медведь» пошел на посадку, плавно снизился и через минуту заскользил по льду. Ничто, казалось бы, не предвещало беды, но в конце пробега «Красный медведь» со всего хода наскочил на торос. Пострадали два винта крыльевых двигателей и шасси самолета, но тем не менее настроение у экипажа было бодрое. Во-первых, была найдена группа Мальмгрена, а во-вторых, их вынужденная посадка облегчала задачу немедленного выхода «Красина» за найденными людьми. Если бы Чухновскому удалось посадить машину у «Красина», разборка и погрузка «Красного медведя» отняла бы немало времени, а дорог был каждый час.

…Может быть, это была психологическая разрядка: сразу после посадки члены экипажа, несмотря на серьезность положения, разразились заливистым хохотом по адресу длинноногого кинооператора Вильгельма Блувштейна, который все время полета увлеченно вел съемку из окна самолета, а потому не очень ясно представлял себе сложившуюся обстановку. И поэтому, когда после посадки прошло с десяток минут, когда уже был выяснен характер поломок, когда закончился обмен мнениями о сложившейся обстановке и месте посадки, Вильгельм несколько раз осмотрелся вокруг себя и вдруг недоуменно спросил:

— А где же «Красин»?

Вот тут и грянул дружный смех.

Оценив обстановку, Чухновский высказал предположение:

— Да, друзья, раньше чем через две недели «Красин» к нам не подойдет. Ну, а сейчас за работу! Будем оборудовать лагерь!

Прежде всего было обследовано место посадки, насколько оно надежно, — это нужно было сделать, пока не примерзли ко льду лыжи самолета. Место оказалось удачным: лед стоял прочно и, похоже, не собирался двигаться. Летчик-наблюдатель Алексеев и механик Шелагин начали устанавливать десятиметровую складную мачту, чтобы наладить связь с ледоколом.

На ледоколе тем временем царило беспокойство: шутка ли, уже больше четырех часов «Красный медведь» не выходит на связь. Случилось несчастье? Где? При каких обстоятельствах? Неужели разбились? Неотлучно рядом с лучшим радистом ледокола Юдихиным сидел руководитель экспедиции Самойлович. Он неотрывно следил за выражением его лица. И вот что-то мелькнуло в глазах радиста. Он подправил настройку, наклонился всем корпусом вперед, как бы стараясь приблизиться к идущим издалека сигналам.

— Есть. Вылез.

— Кто вылез? — всполошился Самойлович.

— Тссс… — и начал записывать.

Это был «КМ», то есть «Красный медведь»:

Последняя фраза радиограммы вызвала восхищение и восторг во всем мире. Ее вынесли в заголовки сотни газет за рубежом. Еще бы! Чухновский, оказавшийся на время в положении бедствующего, настаивал на оказании помощи прежде всего обнаруженной группе Мальмгрена. Отношение иностранцев к вполне обычному в нашем понятии поступку Бориса Чухновского вызвало недоумение у нашей общественности. Советские люди не удивлялись поступку Чухновского: а как же иначе?! Неужели кто-либо может поступить в подобном случае по-другому? Дальнейшие события говорят: да, могли!

11 июля утром ледокол «Красин» тяжело, с глухим ворчанием тронулся, ломая лед и медленно двигаясь вперед. Экипаж ледокола работал с невиданным подъемом — скорее вперед! Все знают: из лагеря Нобиле еще 30 мая ушло трое — Мальмгрен, Цаппи и Мариано. Девятнадцать часов на «Красине» никто не спал, не уходил с мостика. Все смотрели на белую пустыню с обманчивыми тенями торосов и темными пятнами тюленьих лунок. Сколько раз их принимали за людей!

Шли часы, росла тревога. Лишь в пять часов 12 июля вахтенный помощник капитана Брейнкопф долго всматривался в большой морской бинокль и вдруг закричал:

— Человек! Вижу человека!

Словно электрический ток прошел по сгрудившимся на деке. Все устремили взоры, куда показал второй помощник капитана.

— Нет, это тень от тороса!

— Да смотрите же лучше! Это определенно люди!

— Нет, нет! Это только кажется!

Но вскоре все уже ясно увидели человека. Он метался от одного края небольшой льдины к другому, то зачем-то наклонялся, то снова начинал махать руками. У его ног темнела фигура второго человека. Где же третий? На палубе гробовая тишина. Только раздается треск льда, который с шумом давит и раздвигает «Красин». Но к этому шуму все привыкли, его никто не слышит.

От винтов ледокола идет волна. Она раскачивает ненадежный островок спасения. Смолкают машины. Летит за борт штормтрап. По нему первыми спешат вниз секретарь экспедиции Иван Иванов и кочегар Александр Филиппов. Они перебрасывают к ледовому островку доску и попадают в объятия стоящего человека. Он падает на колени, целует руки и сапоги Филиппова. Тот, что лежит, блаженно улыбается и помахивает худой рукой. Иван Маркелович нагнулся над ним, чтобы помочь встать, а тот начал целовать его, схватил за ногу и что-то горячо заговорил на французском языке.

Подошел первый и на ломаном русском языке объяснил, что они не ели тринадцать суток. Он беспрерывно повторял: «Кушать, кушать!»

— Мальмгрен? Где третий? — спросили окружающие этих двоих матросы.

— Нет, нет! Цаппи, — сказал тот, который стоял, и ткнул себя в грудь. Затем красноречиво показывает рукой на лед: — Мальмгрен умер, а Мариано — хорошо.

Все поняли, что лежавшего зовут Мариано.

Картина была ошеломляющая: в небольшом снежном углублении на куске совершенно мокрого шерстяного одеяла лежал истощенный человек. Он был без шапки. На ногах у него только носки, сквозь дыры на брюках виднеются голые колени. Руки без перчаток, очень худые, костлявые. Двигаться он почти не мог, только слабо, по-детски улыбался и слегка махал правой рукой, чем выражал свой восторг.

Мариано на носилках поднесли к борту и краном подняли наверх. Цаппи под руки вели два красинца, но он все время порывался идти сам. Он даже смог самостоятельно подняться по штормтрапу.

Позже, помогая раздеваться Цаппи, Иван Маркелович Иванов видел, что он был обут в две пары тюленьих мокасин и две пары шерстяных носков. Под брезентовой рубашкой с капюшоном, про которую Цаппи сказал «Мальмгрен» — вторая меховая рубашка. Кроме них, вязаная поморская и трикотажная нижняя, двое брюк меховых и суконные. По внешнему осмотру и анализам, сделанным доктором экспедиции Антоном Владимировичем Средневским, Цаппи не ел дней пять, а Мариано значительно дольше.

Вот драма, разыгравшаяся на обломке льда. Драма человеческих отношений, перешедших в бесчеловечность: инстинкт сохранения жизни у более здорового и сильного подавил элементы человеколюбия, и слабого Мариано Цаппи обрек на гибель. Мало того, из последующих рассказов спасенных становится ясным, что Мариано, чувствуя скорый конец, предлагал Цаппи после его кончины употребить его в пищу и идти дальше. И кто знает, чем бы все это кончилось, если бы над ними не появились сперва красные звезды самолета Бориса Чухновского, а затем из-за торосов еще большие красные звезды на трубах ледокола «Красин».

Все увиденное и услышанное поразило воображение экипажа советского ледокола. И возмутило. Команда «Красина» не могла понять Цаппи, не могла понять отношений между им и Мариано. Вопрос: как Цаппи мог в таком состоянии оставлять Мариано? — дискутировался во всех кубриках ледокола, и ответа на него не находилось.

Но еще более жгучим вопросом был вопрос о судьбе Мальмгрена. Тайна его гибели волновала мир. Все было неясно в рассказе Цаппи. По его словам, шведский ученый настолько обессилел, что, не желая служить им помехой, попросил спутников оставить его в ледяной могиле и отдал им все продовольствие и одежду. Мариано молчанием поддерживал Цаппи. Он молчал и после кончины своего «друга», унеся с собой эту тайну в могилу.

В 1965 году в Америке вышла книга профессора Нью-Йоркского университета Джорджа Симмонса «Цель — Арктика». Автор отвел пространную главу катастрофе дирижабля «Италия» и героическому походу «Красина». Он добросовестно выяснил обстоятельства нашумевших событий и не только изучил все печатные и архивные материалы, но и лично встретился почти со всеми оставшимися в живых членами экипажа «Италия» и участниками спасательных экспедиций. Прошли десятилетия, собеседники Симмонса стали более откровенными.

Уход группы Мальмгрена теперь рисуется так. Однажды Мариано спросил шведа:

— Что ты думаешь о походе на Большую землю?

— С этими двумя? — указал Мальмгрен на раненых Нобиле и Чечиони.

Мариано кивнул головой.

Вместе с Цаппи он беседовал с Нобиле. Положение безнадежное, утверждали оба офицера. На горизонте видны очертания берега, их может не быть завтра (имелось в виду, что вскоре начнется подвижка льда). Спасение всех возможно осуществить, если группа уйдет на Большую землю и обеспечит помощь оставшимся.

Нобиле не был убежден, но предложение делалось в форме требования. Столкнувшись с нерешительностью генерала, офицеры стали настойчивее. Они уговорили Мальмгрена выступить перед Нобиле в защиту их плана, соблазняли принять участие в походе Вильери и Бьяджи, то есть всех самых сильных.

Мальмгрен соглашался уйти, так как был уверен, что два неопытных итальянца обречены, если их физические силы не будут поддержаны его арктическим опытом. Нобиле сопротивлялся, но без достаточной твердости… В момент кризиса Цаппи, представитель королевского флота, сознательно отказался подчиниться руководителю экспедиции, суждению которого он не доверял.

Произошел еще один неприятный разговор.

— Некоторые считают, — обратился генерал к Мальмгрену, — что или Мариано, как морской офицер, или вы, как опытный полярник, должны остаться с нами.

— Тем, кто уходит, надо иметь человека, знакомого со льдами, перед ними много опасностей, — ответил Мальмгрен. Лицо его выражало раздумье. Он замолчал. — Я пойду или останусь — как вы пожелаете, генерал.

Вместо того чтобы воспользоваться этим и сохранить единство экспедиции, Нобиле спросил, а может ли доктор сделать такой поход с поврежденной рукой?

— Да, сэр. Перелома нет, просто контузия. Я не смогу нести столько, сколько другие, но понесу тридцать — сорок фунтов.

Генерал не проявил должной твердости для сохранения единства и не смог организовать людей. Прощаясь, Мальмгрен сказал Нобиле, что они постараются делать десять миль в день, через две недели будут на Нордкапе, а оттуда направятся в Кингсбей, запросят Осло о ветре и, определив положение льдины с лагерем, он сам прилетит со шведскими летчиками. Мариано же попросил у Нобиле его письменный доклад. Это превращало его из дезертира в посыльного и показывало его самопожертвование.

Понимая это, Нобиле холодно посмотрел на Мариано:

— Сделайте устное сообщение…

Тогда на «Красине» еще не знали этих деталей, рассказанных Симмонсом, и хотя все испытывали чувство какой-то неловкости, но относились к спасенным сердечно, как и должно относиться к настрадавшимся людям.

Итак, двое из группы Мальмгрена спасены. В 9 часов 12 июля «Красин» продолжил путь, направляясь к ледовому лагерю «Красная палатка» спасать группу Вильери. Координаты его были переданы на ледокол с итальянской плавучей базы Нобиле «Читта-ди-Милано». Ледокол все дальше отходит от тороса, и все находящиеся на палубе некоторое время отчетливо видели, что на снегу из разорванных лоскутков брезента была сложена фраза: «Help food. Zappi Mariano» — «Нуждаемся в пище. Цаппи, Мариано».

…Ну, а экипаж «Красного медведя»? Что происходит там, на торосистом поле, в одной миле от берега, неподалеку от мыса Кап — Вреде?

Экипаж здоров. Связь с «Красиным» и другими кораблями, участвующими в спасении экипажа «Италия», налажена. Есть ружье, патроны и лыжи. Чухновский понимал, что вынужденное сидение может затянуться, и потому прежде всего разработал распорядок дня и распределил обязанности между членами экипажа. Летчик-наблюдатель Алексеев и механик Шелагин должны были поддерживать связь с ледоколом и отвечали за исправность радиостанции. На второго пилота Страубе и кинооператора Блувштейна возлагалась охота, так как жизнь в самолете, находящемся на льду, в сырости и холоде требовала свежего мяса — отличного средства от цинги.

Памятуя, что в подобных условиях безделье смерти подобно, Чухновский стремился занять всех до предела. Вот почему, кроме охоты, на Страубе и Блувштейна была возложена обязанность собирать геологические коллекции, экспонаты которых, учитывая познания этих «геологов», навряд ли могли принести пользу науке. На самолете не оказалось посуды и сковородок. Чухновский назначил Алексеева «завхозом», и под его руководством был организован «кустарный цех по изготовлению посуды» из консервных банок. Командир экипажа взял на себя производство метеорологических наблюдений и обязанность следить за изменением толщины льда, его «поведением» и температурой воды.

Были распределены и спальные места. В кабине все сразу не помещались, приходилось спать по очереди и не больше двух-трех часов. Второй пилот Страубе выпросил для сна небольшое багажное отделение, и все время нахождения самолета на этой льдине был очень рад и горд тем, что «не в пример «плебеям» имеет отдельную комфортабельную каюту». Но все хорошо знали, чего стоит Джонни эта «радость». В его «каюте» можно было спать только с согнутыми ногами в виде полураскрытого складного ножа. «Плебеи» не раз наблюдали, как Страубе тяжело ступал после сна на лед и минуты две-три стоял на полусогнутых ногах, не в силах распрямить их.

На второй день Страубе и Блувштейн возвратились с охоты веселыми и возбужденными; они убили двух оленей. Однако доставка их к самолету вылилась в целую операцию и потребовала участия всего экипажа. При заготовке мяса обнаружили отсутствие соли, хотя она очень крупными буквами была вписана во все перечни предметов, которые необходимы были для снабжения экипажа самолета.

В первый же разговор с «Красиным» Чухновский попросил, чтобы пролетавшие мимо самолеты сбросили соль, табак, сковородку и еще кое-какие вещи, которые могли бы понадобиться робинзонам «Красного медведя». До получения соли приходилось варить суп в соленой морской воде.

С норвежского парохода «Браганца», находившегося у Сейвайленда, решили послать соль с лыжниками. Когда уже «Красин» был совсем близко к месту стоянки «Красного медведя» и первые красинцы пешком прибыли к самолету, подошли к лагерю Чухновского и норвежцы. Они предложили большой ассортимент разных вкусных и хороших вещей: шоколад, пеммикан и тому подобное. Но, как оказалось, и они… забыли захватить соль.

Ледокол же между тем спешил к «Красной палатке», к группе Вильери. «Спешил» — это значит, что при полном напряжении усиленных вахт кочегаров «Красин» во льду давал от трех до пяти узлов. Опять в носу и на крыльях мостика, кроме штатной вахты, до боли в глазах вглядываются в бесконечные белые просторы энтузиасты-наблюдатели. Опять радостные восклицания сменяются огорченными вздохами. Но теперь уверенности больше: координаты, переданные с «Читта-ди-Милано», не должны намного отличаться от истинных.

Лед стал тяжелее. Погода пасмурная, но видимость неплохая. «Красин» подходил к району, где по данным «Читта-ди-Милано» была группа Вильери. Все находившиеся на верхней палубе были распределены по секторам с тем, чтобы организовать надежное круговое наблюдение. Однако, несмотря на все старания, палатку и людей они не видели. С «Красина» периодически раздавался рев сирены, чтобы привлечь внимание бедствующих людей, в надежде, что они подадут какой-нибудь сигнал.

В 14 часов 45 минут был послан запрос на «Читта-ди-Милано». «Мы находимся расстоянии трех миль от указанного вами места группы. Видимость десять миль, однако палатка не видна. Просьба сообщить новое место группы путем пеленгов на острова и если возможно на «Красин». Наконец в 17 часов был получен ответ: «Палатка видит вас на зюйд-вест расстоянии 10 км. «Читта-ди-Милано». Ледокол повернул по указанному курсу на норд-ост, продолжая подавать сигналы сиреной.

В 20 часов 15 минут слева 45° от указанного итальянцами курса помощник капитана Легздин заметил дым. Еще спустя некоторое время уже отчетливо стали видны очертания опрокинутого самолета Лундборга, потерпевшего аварию при повторной посадке на лед после эвакуации Нобиле. Все ближе подходит «Красин». Уже видна самодельная прогнувшаяся радиомачта, имеющая довольно жалкий вид, резиновая лодка, сброшенная летчиком Маддалена, собранные наспех пожитки итальянцев. Хорошо видна красная палатка и над ней национальный флаг Италии. Сирена умолкла. В тишине слышно, как трутся льдины о борт ледокола. Могучий «Красин» приближался к затерянным во льдах людям, которые стояли сейчас плотной группой. Ледокол, управляемый умелой рукой командира, ловко развернулся и подошел к ледяному полю, как к пристани, не отколов от него ни одного вершка льда.

Машинный телеграф поставлен на «стоп». «Красин» достиг намеченной цели. Окончен почти месячный героический поход в тяжелых арктических льдах. Среди голубого бескрайнего простора, как символ Страны Советов, сияют громадные красные звезды на трубах самого мощного в мире ледокола.

К «Красину» размеренным шагом подходит высокий человек, одетый в свитер, обросший густой бородой. Он поднимает руки:

— Вильери!

За Вильери идет профессор Бегоунек и маленький, с тонкими нервными чертами лица инженер Трояни. Опираясь на палку, куря сигарету, стоит механик Чечиони с откинутыми назад седеющими волосами, похожими на львиную гриву.

Люди с ледяного поля и с нашего корабля троекратно целуются, горячо обнимаются. Спасти и быть спасенным — разве неодинаковое счастье?!

Не видно лишь стремительного Бьяджи. Он выстукивает последнюю телеграмму на «Читта-ди-Милано»: «Красин» пришел. Финита»…

Спасенные после первых слов приветствий, объятий и слез радости бегут на корабль, бегут от палатки, от сваленных в беспорядке вещей, от маленькой статуи мадонны, зябнущей на снегу.

— Никогда я не полечу на Север! Никогда! — смеется Вильери.

И все хором вторят:

— Никогда!

На борту «Красина» всех пятерых спасенных моют в ванной, бреют, стригут, переодевают. Люди вернулись к жизни, и обычные человеческие заботы охватили их. Бьяджи за корабельным телеграфом выстукивает донесения итальянских офицеров генералу Нобиле, передает радостные телеграммы семьям спасенных. В кают-компании собрание полиглотов: говорят на всех европейских языках, за исключением своего.

Воспоминания, интервью, пожелания. Тем временем команда погрузила на «Красин» все, что было на льду, включая и самолет Лундборга. На баке — груда грязных, мокрых пожитков — все, что осталось от экспедиции Нобиле, — и рядом как бы в насмешку трепыхается обрывок голубой материи, на которой четко выведен девиз: «Ubi nec aquila» — «Куда и орел не залетал».

Ледокол дал ход и пошел снимать группу Чухновского. Через пять суток «Красин» принял на борт тяжелораненого «Красного медведя», сослужившего добрую службу людям. Вслед за самолетом на борт поднялся и промерзший экипаж. Им очень хочется выспаться, согреться. Со всех сторон — друзья и крепкие рукопожатия.

К Чухновскому подошел начальник экспедиции и крепко обнял командира «Красного медведя». Спасенные итальянцы навалились на летчиков гурьбой. Чухновский, скромный по натуре человек, застенчиво улыбался, отвечая на слова благодарности и приветствия. Рассказывал, как обнаружил группу Мальмгрена, как жили пять дней на льдине. А сам думал: «Амундсен как? Что с ним? Надо продолжать поиски. Вот высплюсь, и подумаем».

Но норвежское правительство так же, как и итальянское, уже решило, что занятие это бесполезное и что искать самолет Амундсена «Латам», так же как и «Италию», бесполезно. Так предрешена была судьба дальнейших поисков великого исследователя и части экипажа «Италия».

…Шли дни, приближалась осень — предвестница суровой и долгой полярной ночи. Уже давно все суда, в том числе и итальянские, покинули «Арктику». Один лишь «Красин» продолжал бороздить хмурые воды Северного Ледовитого океана. Советские моряки продолжали настойчиво искать Руала Амундсена и его товарищей по несчастью, а также группу Алессандрини, унесенную ветром на дирижабле. Но, так никого и ничего не обнаружив, красинцы последними покинули Арктику.

Мир был восхищен русскими. Слова «Самойлович», «Чухновский», «Красин», «Красный медведь» не сходили со страниц газет и журналов. Буря приветствий изо всех стран мира обрушилась на красинцев. Премьер-министры, политические деятели, ученые, общественные деятели и организации искренне и сердечно благодарили советских моряков и летчиков, показавших блестящий пример выдержки, мужества и товарищества.

Эрнст Тельман, на проходившем тогда конгрессе Коминтерна, отметил, что политический смысл той радости, с которой пролетариат реагировал на блестящие спасательные работы ледокола и русских летчиков, объясняется радостью, вызванной сознанием превосходства научных и технических достижений Советского государства.

Даже буржуазная пресса признала, что в Арктике «русские дали европейской цивилизации первый урок… А это сделали представители народа, — писала шведская газета «Эресудано», — который считают варварами, врагами цивилизации. В те дни мы смотрели на Россию, широко открыв от удивления глаза».

Мэр норвежского города Ставангер дал обед в честь участников экспедиции на «Красине», на котором в своей речи сказал:

Изображения парусных кораблей и всевозможных лодок появились на монетах почти сразу же с появлением металлических денег, ибо торговля, деньги и море — эти три понятия были с незапамятных времен неотделимы, друг от друга, и изображение кораблей, как символа торговли, богатства, а также как символа труда, стало одним из самых распространенных на гербах и монетах, на старинных гравюрах. Бриги и галеоны, каравеллы и фрегаты, парусники всех мастей украшают монеты разных достоинств самых различных стран.

Нелегкие торговые морские пути породили известный миф о путешествии предводителя аргонавтов Ясона на чудесном корабле «Арго» из Греции в Колхиду за «золотым руном». В нашем веке этот миф оказался основой сюжетов не только для кинофильмов и пьес. Сначала в 1930 году в Греции была выпущена серебряная монета достоинством в 20 драхм с изображением головы Ясона и корабля «Арго». А затем корабли аргонавтов были запечатлены на монетах Кипра; на монете достоинством в 5 милсов изображена овечья шкура — то самое «золотое руно».

«Владычица морей» Англия увековечила на монетах свой флот уже давно. На очень ходовой английской монете в полпенни отчеканен корабль, имя которого запомнила история — это парусник «Золотая лань» знаменитого пирата XVI века Френсиса Дрейка. Художник Т. Х. Пэджет с одобрения короля Георга VI увековечил память о пирате, прославившемся и разбогатевшем на грабежах испанских колоний в Америке. В 1578 году Дрейк с небольшой эскадрой, пройдя через Магелланов пролив, подошел к берегам Южной Америки и ограбил испанские города по побережью Чили и Перу, где были приготовлены большие запасы золота, серебра и драгоценных камней для отправки в Европу. Потом Дрейк пересек Тихий океан, побывал на Молуккских островах и затем, обогнув мыс Доброй Надежды, вернулся в 1580 году с награбленной богатой добычей в Англию, совершив таким образом второе после Магеллана кругосветное путешествие. Тщетно испанский посол в Лондоне требовал от королевы Елизаветы возмещения ущерба и наказания Дрейка за грабеж. Напротив, королева лично посетила корабль Дрейка в Плимуте, возвела пирата в рыцари, а бриллиантом, подаренным ей Дрейком из числа награбленных сокровищ, украсила свою корону.

Спустя два с лишним века, при королеве Виктории, на медных и бронзовых монетах стали изображать «Сидящую Британию» работы медальера В. Байона. До 70-х годов нашего века находились в обращении крупные монеты в одно пенни, на которых была изображена женщина в шлеме с трезубцем в одной руке, придерживающая щит-герб другой. Она сидит на острове, вокруг море, а вдали виден маяк… Любопытно, что была еще «Стоящая Британия» — на флоринах короля Эдуарда VII (1901—1910). Для создания фигуры, помещенной на них, медальеру Г. В. Де Соллесу позировала дочь управляющего Лондонским монетным двором.

С XIII века крепнувшие города Европы начали чеканить собственную монету. В это время ручной способ изготовления монет уходит в прошлое, а его место занимает так называемый балансир — механизм, действовавший по принципу пресса, обладающий большей мощностью и не искажающий рисунка штампа. Стали появляться монеты со сложными рисунками, среди которых были виды городов со множеством мельчайших деталей. А так как крупные города возникали, как правило, на берегу морей, у рек, то в сюжет рисунков на монетах неотъемлемой частью входили изображения кораблей, гаваней, мостов. Так, на талере 1685 года отчеканена гавань Ливорно — одного из важнейших портов Италии — с маяком и дамбами, около которых теснятся корабли. На донативе в пять дукатов 1654 года — вид со стороны Западной Двины города Риги, большого портового города середины XVII века. Изображение многочисленных кораблей на реке подчеркивает значение города как крупного торгового центра. Примерно к тому же времени относится дукат с видом Копенгагена (Дания), надпись на котором гласит: «Гавань Дании». На талере 1717 года изображен Гамбург, важный порт и большой торговый город Германии. На монете показан город со стороны Эльбы, по которой плывут корабли и лодки. На талере 1726 года — Цюрих, расположенный по берегам реки Лиммат при выходе ее из Цюрихского озера.

В это же самое время своеобразный расцвет переживает и российское медальерное искусство. В этом виде «малой пластики» нашли отражение важнейшие события истории нашей Родины и прежде всего те баталии и воинские подвиги, которые превратили Россию в могущественную морскую державу. Строительство гаваней и кораблей, морские победы и экспедиции, искусство Петра-флотоводца были увековечены на монетах. Так, например, на обороте червонца 1711 года изображен двуглавый орел, который держит четыре флага, олицетворяющие флоты на Белом, Балтийском, Черном и Каспийском морях.

26 апреля 1709 года Петр осматривал Таганрогскую гавань и крепость, построенные по проекту и под руководством приехавшего в Россию итальянца Маттео Симонта. Довольный выполненной работой, царь написал адмиралу, президенту Адмиралтейц-коллегии, в ведомство которого входил и монетный двор:

Уже в то время морская тематика прочно вошла в геральдику и сфрагистику. Так, например, корабль стал гербом Петербурга, на печати Кормового Дворца — учреждения, ведавшего приготовлением кушаний для царского стола — были изображены три рыбы. Корабль появился на гербе Кинешмы, рыбы — на гербах Камышина, Царицына, Свияжска. Вот описание городского герба, утвержденного для Костромской губернии: «В лазуревом щите, на серебряной воде золотой древний варяжский корабль, с орлиной головой и крыльями, с парусом, флагом… и семью гребцами». Эта эмблема указывает на то, что исстари на Волге существовало судоходство. То же подтверждает и герб Кинешмы: в верхней голубой половине щита на серебряной воде — корма галеры с тремя поднятыми вверх фонарями и спущенными по бокам лестницами, в нижней зеленой половине щита показаны два свертка полотна, так как город «оными производит торг».

Среди зарубежных монет XVII—XVIII веков нужно отметить памятный талер польского короля Сигизмунда III. Эту серебряную монету называют еще «Таруньский талер» (1630) или «Брандталер» (пожарный). На монете — горящий город, расположенный на берегу Вислы. Так он выглядел 16 февраля 1629 года во время шведской осады, длившейся в общей сложности несколько месяцев. На лицевой стороне монеты сделана надпись по-латыни: «Верность и преданность в огне проверяется». Нумизматам небезынтересно узнать, что было выпущено девять разновидностей этой монеты. Она стала одной из первых польских монет, на которых изображены корабли.

Впоследствии на монетах Польши, особенно в нашем веке, морская тематика представлена довольно широко. По Версальскому миру, заключенному после первой мировой войны, Польша получила клочок побережья Балтики, где в 1921 году было начато строительство порта Гдыня. Чтобы стимулировать строительство флота, пропагандировать выгоды от вложений капитала в морские дела и отметить 15-летие порта, в 1936 году были выпущены серебряные монеты достоинством в два и пять злотых с изображением парусника «Жагловец на фалах» (Медальер Варшавского монетного двора Еж. Аумиллер).

По тому же Версальскому договору неподалеку от Гдыни был образован «вольный город» Гданьск. До 1923 года сенат города ориентировался на немецкую марку, но в декабре этого года был создан свой собственный монетный двор, и сенат принял новую денежную единицу «вольного города» — гульден. На пятигульденовой монете с изображением корабля стал чеканиться старый девиз: «Не дерзко, не трусливо!» Стилизованные кораблики на монетах Гданьска продолжали выходить вплоть до сентябрьской трагедии 1939 года, то есть до начала второй мировой войны.

Новая Польша в 1972 году отметила 50-летие порта Гдыня оригинальной монетой, на которой отчеканен герб Гдыни — меч и на нем две рыбы (мирное применение оружия!), а также — контур побережья, где расположен современный порт. Уже много лет в Польше выходит пятизлотовая монета с изображением рыбака, тянущего сеть. Нумизматы знают о пробных польских монетах с рисунком сооружений порта, причала и портовых кранов.

В Канаде при королеве Виктории в 1843—1854 годах выходили монеты достоинством в одно и полпенни с красивым трехмачтовым парусником. Они были в обращении здесь и при Георге V, и при Георге VI, и при Елизавете II. В дальнейшем в Канаде вышло немало монет с парусниками, а с 1935 года чеканятся долларовые монеты с изображением самодельных лодок аборигенов Канады — индейцев.

Гавань с кораблем и портовым краном мы видим на сегодняшней пятидесятисантимовой монете Бразилии. Здесь же в 1932 году была в ходу монета в 200 рейсов с красивым парусником. Небезынтересно, что в 1936 году в Бразилии была выпущена единственная в мире монета — тоже достоинством в 200 рейсов, где был отчеканен паровоз.

Романтические парусники мы сегодня находим на монетах Аргентины в пять песо (1961), на кроновой серебряной монете Бермудов (1959), на монетах Коста-Рики и Эквадора, на многих монетах колониальных стран.

На монетах немало изображений обитателей океанов, морей и рек. Усатые раки «пятятся» на алюминиевых монетах Сирии, мы видим рыбу-меч и морских коньков на монетах Сингапура и Танзании, красивый полет рыбьей стаи запечатлен на монете Сан-Марино достоинством в 50 лир (1975). На самой мелкой современной итальянской монете в 5 лир изображен руль рыбацкой лодки и дельфин. Но эта простая алюминиевая монета сейчас становится нумизматической редкостью. Дело в том, что монетный двор Италии с мая 1975 года прекратил чеканку этой монеты, так как из-за роста стоимости жизни этот денежный знак утратил покупательную способность и обесценился.

Во многих странах мира чеканятся монеты, посвященные знаменательным датам и юбилеям знаменитых мореплавателей, отдельным кораблям и морским путешествиям. Страна мореходов Португалия в 1968 году выпустила монету в 50 эскудо к 400-летию со дня рождения Педро Альвареса Кабрала, открывшего Бразилию. Эта монета изготовлена по проекту скульптора Марселино Норте де Алмейда. В 1969 году здесь же вышла монета, также в 50 эскудо, к 500-летию открытия морского пути в Индию. Она сделана медальером А. Лукасом. На сегодняшней монете Греции в десять лепт мы видим дельфинов и трезубец Нептуна.

Наконец настало время сказать о монете из юбилейной серии в честь полувекового юбилея Великой Октябрьской социалистической революции: монете достоинством в 20 копеек, на которой изображен исторический корабль «Аврора», производящий выстрел — сигнал к штурму Зимнего дворца.

Крейсер «Аврора» был заложен в 1897 году, а в 1905 году он уже участвовал в Цусимском сражении. В первую мировую войну он охранял подступы к Финскому заливу — «Маркизовой луже», как его называли моряки, а значит, охранял подступы к Петрограду. Февральскую революцию «Аврора» встретила, находясь на капитальном ремонте. Матросы крейсера вместе с рабочими и солдатами разоружили офицеров, а потом освобождали из тюрем политзаключенных. Они выбрали судовой комитет во главе с матросом А. Белышевым, ставшим накануне Октябрьского вооруженного восстания комиссаром корабля. В 3 часа 30 минут в ночь на 25 октября (7 ноября) «Аврора» по приказу Военно-революционного комитета подошла к Николаевскому мосту, разведенному юнкерами, и обеспечила переход красногвардейцев с Васильевского острова в центр Петрограда. Утром 25 октября радиостанция корабля передала ленинское воззвание «К гражданам России!», а в 21 час 40 минут носовое орудие крейсера подало сигнал к штурму последнего оплота царизма. В 1948 году крейсер был установлен на вечную стоянку на Неве как памятник Великому Октябрю.

Старые моряки испокон века рассказывали легенду о капитане, продавшем душу дьяволу, а взамен получившем ветры, которые жили на отдаленном острове. Корабль этого капитана однажды разбился, и заключенные в трюме ветры оказались на свободе. С того дня они стали царить в океане.

…Эту старинную легенду знал и лейтенант флота США Мэтью Фонтэи Мори. Еще в 1824 году он задумывался над тем, как узнать капризы и повадки свободных ветров. К серьезному изучению этой проблемы он приступил, став начальником склада карт и морских инструментов. И здесь у него возникла мысль изучить старые судовые журналы. Ведь за одни и те же годы по одним и тем же местам, рассуждал он, прошло множество кораблей. В их вахтенных журналах находились данные о течениях и ветрах. Эти материалы и легли в основу книги «Карты ветров и течений Северной Атлантики».

С тех пор трассы парусных кораблей изменились коренным образом. Моряки уже не намечали прямых путей — расстояние не имело большого значения, в расчет брались, главным образом, течения и погода. Первым важным следствием работы Мори был выигрыш во времени на путях из Сан-Франциско через мыс Горн — время перехода из Ливерпуля в Мельбурн сократилось на 50 дней!

Потомки отдали должное тому, кто разгадал тайну ветров и течений, воздвигнув ему памятник.

В 1975 году исполнилось триста лет со времени основания Гринвичской королевской обсерватории. Первое здание обсерватории было воздвигнуто во времена Карла II над Темзой в пригороде Лондона — Гринвиче. Она служила тогда для определения времени и вычисления координат звезд, Солнца и Луны, в которых нуждались мореплаватели. Сейчас здесь находится только астрономический музей, сама же обсерватория в 50-х годах была переведена на новое место — в средневековый замок Херстмонсо в графстве Суссекс. Это было вызвано тем, что задымленное небо Лондона сделало невозможным точные астрономические наблюдения.

В Херстмонсо в 12 зданиях расположены обсерватории, библиотека и различные учреждения и лаборатории. Главное «оружие» обсерватории — девять телескопов, самый большой из них — 98-дюймовый рефлектор назван именем Исаака Ньютона. В наши дни обсерватория является одновременно и институтом времени — шесть атомных часов меряют здесь время с точностью до миллионных долей секунды.

В 1844 году было принято международное соглашение о том, что меридиан, проходящий через Гринвич, является нулевым, то есть началом отсчета меридианов. После переноса обсерватории Гринвичский меридиан сохранил свое прежнее положение.

Экспресс Ленинград — Мурманск всего несколько минут стоит на станции Лодейное поле, являющейся еще и пристанью на реке Свирь. Однако мало кто из пассажиров знает, что в петровские времена здесь была основана судостроительная верфь. Именно на ней в 1818 году был построен знаменитый шлюп «Мирный» — одно из двух судов экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, открывшей Антарктиду. Верфь эта не сохранилась.

Общеизвестен вклад русских корабелов в развитие судостроения. Многие корабли созданы самоучками. Так, архангельский мастер-самоучка А. М. Курочкин, работавший в начале XIX века, создал на редкость прочные и изящные морские суда, пользовавшиеся доброй репутацией не только в России, но и за ее пределами. И не удивительно, что русское правительство отдало распоряжение, в котором предписывалось:

Среди автомашин, мчавшихся по бетонному шоссе к Амстердаму, мелькал белый косой парус яхты, поставленной на колеса. Ею управлял молодой человек, который не только дисциплинированно придерживался своего ряда, но и, при первой возможности увеличивая скорость, обходил идущие впереди автомашины.

Странным видом транспорта заинтересовалась было полиция, однако придраться ни к чему не могла. Водитель яхты действовал точно в соответствии с дорожными правилами, не создавая опасности движению. К тому же он заявил, что пропагандирует единственный в мире вид «морского транспорта на суше», который не отравляет воздушную среду нашей планеты газами.

В Атлантическом океане на глубине 600 метров поймали необычную рыбу: ее шарообразное тело усеяно разноцветными фонариками, которые, словно прожекторы, светят в темноте. По бокам рыбы проходят пять рядов красных и в центре большие желтые фонари. Всего у рыбы насчитывается 140 источников света! Она очень эффектно выглядит в темных глубинах океана.

Английский моряк Джеймс Катэвей вытатуировал у себя на груди все полученные им награды. Сделал он это, как сам объясняет, для того, чтобы все знали о его заслугах, когда он, к примеру, будет находиться даже на пляже без мундира.

В районе Гавайских островов предполагается создание первого плавучего города. Искусственный остров разместится на тридцати бетонных понтонах. На них будут располагаться танки для пресной воды и горючего, фабрика по переработке отходов и радиостанция. Жилые помещения и различные учреждения займут верхнюю палубу. На плавучем городе будет находиться аэродром для вертолетов.

В пригороде американского порта Хьюстон было приостановлено уличное движение. Виновником этого оказался… пятиметровый крокодил, который спокойно разлегся посреди улицы, решив погреться на солнышке. Все попытки убрать земноводное с дороги при помощи рева автомобильных клаксонов и сильных струи из пожарных шлангов не привели ни к чему. Крокодил не тронулся с места. Тогда полицейским пришлось с помощью лассо связать его и вывезти за город.

Замерзающий на несколько месяцев в году водный путь по реке Св. Лаврентия к озеру Онтарио может быть открыт для судоходства круглый год, если… ее отапливать. Такое решение предлагает группа американских специалистов, подсчитавших, что для этого необходимо построить на берегах реки несколько электростанций. Энергия пойдет для промышленного развития этого района, а сливаемая станциями теплая вода растопит лед.

Океанографические исследования показали, что остров Тристан-да-Кунья, расположенный в Южной Атлантике, в течение последних ста лет изменил свое географическое положение и продвинулся на целую милю в направлении Антарктиды.

Специалисты в области геофизики утверждают, что в настоящее время положение сотен островов на картах мира обозначено неправильно. Особенно это относится к островам, которые находятся в районах подводных океанических хребтов. Под влиянием происходящих там тектонических процессов происходит медленный дрейф островов, что приводит к изменению их географических координат.

Летчика новозеландского военного самолета, пролетавшего недавно над маленьким необитаемым островком Пикелот в западной части Тихого океана (примерно в 500 километрах южнее острова Гуам), заинтриговали подаваемые с него сигналы. Снизившись, пилот обнаружил написанный на песке знак SOS. Через три дня летчик возвратился туда и сбросил продовольствие. Одновременно сообщил о происшествии находящимся неподалеку судам. Некоторое время спустя к острову подошел английский корабль «Джеймс Кук», который и забрал на борт 9 потерпевших кораблекрушение, в том числе ребенка.

Подобно Робинзону, они длительное время пребывали на этом острове, после того как разбилась их лодка.

Море — штука серьезная и очень сложная. На просторах Мирового океана каждый день, каждый час что-нибудь да случается. Надо только тщательно собирать эти случаи, запоминать их, да потом умело, к месту рассказывать.

В нашей кают-компании профессор на этот счет — начальник рации. Он зачинает. А потом пойдет! У каждого есть что рассказать. Если нет готового, то и придумать не грех. Лишь бы складно было.

Пришел к нам на судно боцман. Серьезный мужик, даже сердитый. А на море сердитых не любят. Безответных телят не любят, но и сердитые ни к чему. Как только он появлялся в кают-компании, так кто-нибудь начинал травить про боцманов. Наш сидит мрачный, даже не улыбнется. Вот как-то затравил все тот же начальник рации.

— А у нас был боцман, так он с ума сошел, — рассказывает радист, поглаживая свой седоватый бобрик на голове. — Честное слово! Из-за якоря.

Моряки теснее окружают старого радиста. Ахают, удивляются: откуда только у него такое берется.

— Ну?! Иди ты! — поощряют его.

— А дело было так. Года три назад в одном порту на Тихом океане стояли мы, как обычно, на одном якоре. Налетел тайфун. Рвануло нас так, что вырвало из клюза якорь-цепь. Остался на дне наш «яшка»… Ну вот. Якорь-то мы потеряли, а своевременно акт на потерю не составили. Что делать? Пока шли в свой порт, боцман сам соорудил якорь из дерева. Здорово, мошенник, сделал! Не придерешься. Да еще кузбасслаком выкрасил. Оба якоря выкрасил: железный и деревянный. Ничем не отличишь. Оба блестят как новенькие. Прикрепили новый к якорь-цепи, завели в клюз. Все честь по чести.

Пришли в порт. Боцман уже пожилой, уходил на пенсию. Сдал палубное хозяйство другому, получил расчет и уехал.

И вот уходим мы снова в рейс. Отошли от причала, стали на рейде. Надо отдать якорь. Начали травить цепь. Боцман наблюдает с полубака и вдруг видит: якорь, а в нем три тонны веса, плавает лапами кверху. У боцмана волосы на голове зашевелились. Кричит на мостик страшным голосом:

«Полундра! Якорь плавает!»

Капитан кричит с мостика старпому:

«Посмотрите, боцман пьян, что ли?»

А у боцмана голова кругом идет… Может, померещилось? Зажмурил глаза, потом открыл их — нет, плавает якорь!.. Вдруг как захохочет мужик, дико как-то. Точь-в-точь как в театре хохочут:

«Ха-ха-ха! Якорь плавает…»

Короче — списали боцмана… Вот какие дела на море бывают.

И вдруг слышим мы — на всю кают-компанию раздается хохот. Да такой, что даже «козлятники» приутихли. Оглядываемся мы, а это наш сердитый боцман хохочет. У самого от смеха даже слезы на глазах.

— Ха-ха-ха! Неужели якорь плавал? Вот это травля!

Мы вначале даже перепугались — не придется ли и этого списывать… А потом поняли — пробрало мужика. Тут уж и мы не удержались — так и повалились со смеху…

Да, брат, на море всякое случается…

В августе 1841 года произошла весьма странная морская битва между флотами Аргентины и Уругвая. Уругвайским флотом командовал американский капитан Джон Ко, а аргентинским — британский адмирал Уильям Браун. В разгар битвы уругвайский главнокомандующий узнал, что запас артиллерийских снарядов подошел к концу. Он уже собрался капитулировать, когда ему донесли, что на флагманском корабле имеются большие запасы… голландского сыра. Причем головы сыра такого же калибра, что и расстрелянные снаряды. Сыр этот долго лежал и от лежания сделался весьма твердым. Капитан Ко немедленно приказал зарядить им все орудия и сделать пробный выстрел. Большего и не потребовалось: противник поначалу растерялся, а затем ударился в панику. Аргентинцы быстро «сообразили», что против них применили какое-то новое секретное оружие. Их командующий отдал приказ об отступлении.