Весна 121 года до нашей эры на южном побережье Понта Евксинского[1] выдалась поздняя, с обильными дождями. Море штормило, яростно швыряя серые, вскипающие пеной водяные глыбы на скалистые берега; в горах шли снегопады. Над столицей Понтийского царства[2] городом Синопой[3] клубились тугие тучи, опушённые снизу туманной бахромой. И только изредка и ненадолго — на день-два — штормовой ветер стихал, облака нехотя уползали к вершинам дальних гор, где до поры до времени затаивались в глубоких и мрачных пропастях и густых чащобах, и по дрожащей от испарений небесной голубизне неторопливо плыл по-весеннему яркий солнечный диск.

В один из таких погожих дней месяца мунихиона[4] по берегу полуострова, на узком перешейке которого раскинулись белокаменные здания Синопы, шли три подростка. Самый высокий из них, по имени Гай, гибкий, как виноградная лоза, прыгал по камням, словно серна, легко и стремительно. При этом его подвижное лицо, обрамленное чёрными кудрями, выражало упоение и радость.

Второй — круглолицый, сероглазый крепыш с чересчур широкими для его возраста плечами, которого звали Дорилей, был куда осторожней и осмотрительней своего друга. Препятствия, встречающиеся на пути, он старался обойти, а на прыжки Гая посматривал с неодобрением.

Третий из подростков откликался на имя Митридат. Ростом он был выше Дорилея, плотно сбит и мускулист; в глазах цвета светлого янтаря таились упрямство и настороженность.

Наконец друзья добрались до небольшой бухточки, защищённой от ветров высокими скалами. Там, в каменном ложе, сверкала стынущим расплавом серебра водная гладь хойникиды — неглубокой впадины, по форме напоминающей боб. В неё, на ходу сбрасывая одежды, и бросились подростки.

Купались долго — морская вода, которую высокой штормовой волной нагнало в хойникиду, была там значительно теплее, чем в открытом море. Затем в полном изнеможении улеглись на песок, намытый прибоем у подножья скал, и надолго застыли в полном безмолвии, наслаждаясь парной теплынью. Воздух в бухточке был горяч, упруг; от выброшенных на берег водорослей попахивало рыбой, калёной солью и терпковато-приторным запахом гнили.

Первым нарушил молчание Митридат:

— Я не хочу, чтобы ты уезжал, Дорилей…

Он сел, обхватив колени руками, и нахмурился. Прорвавшийся сквозь оцепление скал ветерок разметал его длинные, волнистые волосы цвета старой меди — тёмно-каштановые, с красным отливом — обнажив крутой высокий лоб с мощными надбровными дугами. На грубовато высеченном лице Митридата появилось выражение угрюмой сосредоточенности и грусти.

— Клянусь Зевсом[5], моё сердце сжимается при мысли, что скоро с вами расстанусь! — с горячностью, так не вязавшейся с его несколько флегматичным нравом, воскликнул Дорилей; серые, слегка раскосые глаза подростка увлажнились.

— Признаюсь, я сегодня просил отца, чтобы твой высокочтимый дядюшка не забирал тебя с собой. Но, увы… — Митридат с силой, до хруста, переплёл пальцы рук. — Он не захотел даже выслушать меня до конца. — И добавил с неожиданно прорвавшейся горечью в голосе: — Великому царю Понта некогда заниматься делами сына, которого он до сих пор считает желторотым птенцом.

— Митридат, ты несправедлив к своему отцу. — Дорилей сел рядом и обнял его за плечи. — Он тебя любит больше всех. И ты знаешь это.

— Я тоже так думал… до вчерашнего дня. Но теперь… Теперь у него в любимчиках ходит мой братец Хрест, это слюнявое ничтожество. Вчера он получил в подарок одного из лучших боевых коней конюшни отца. Который был обещан мне! — глаза Митридата потемнели, на крутых скулах забегали желваки.

— Знаю… — потупился Дорилей. — Но это ещё ничего не значит… — он немного поколебался, не решаясь сказать своему другу нечто, как считал, не очень приятное; но всё же отважился: — Царица Лаодика просила об этом. А ей отказать твой отец не смог.

— Мать… — Митридат склонил голову на колени и задумался.

До этого безмолвный Гай сделал нетерпеливый, резкий жест, порываясь что-то сказать, но, заметив предостерегающий взгляд Дорилея, сдержался. Сдвинув к переносице густые чёрные брови, он со злостью швырнул подвернувшийся под руку окатыш в изборождённую трещинами скалу. Камень раскололся, брызнул мелкими осколками, вспугнув низко летящую чайку, которая с криком взмыла круто вверх и полетела в сторону Синопы. Гай следил за её полётом, пока белая птица не растворилась в колеблющейся сизой дымке, висевшей над гаванью.

Неожиданно он вскочил и, прикрывая ладонью глаза от солнца, стал пристально всматриваться вдаль.

— Что там, Гай? — с интересом спросил Дорилей — его друг отличался необычайно острым зрением.

— Посмотрите туда! — показал Гай в сторону мыса, защищавшего гавань от злых северных ветров.

Из-за скал, круто обрывающихся в море, медленно и величаво выплывали суда. Лёгкий бриз надувал их алые паруса, трепал вымпелы на мачтах. Окрашенные в чёрный цвет, с низкой осадкой, корабли по большой дуге обходили радужную пыль бурунов прибрежной отмели. Ярко начищенные бронзовые щиты, закреплённые вдоль бортов, бросали огненные отсветы на прозрачную зелень вод, резные золочёные акростоли[6] важно раскланивались с лодками рыбаков, сопровождавшими суда.

— Пять! — показал раскрытую ладонь Гай.

— Кто? — спросил Дорилей, щуря от напряжения глаза.

Гай молча пожал плечами.

— Это не купцы, — уверенно сказал Митридат. — Суда военные…

Корабли обогнули мелководье и подошли ко входу в гавань. С поразительной слаженностью и быстротой на них были убраны паруса, и воду вспенили лопасти длинных весел. До подростков донёсся приглушённый расстоянием рокот тимпанов, задающих ритм гребцам. Обвисшие ненадолго узкие вымпелы, украшенные золотым шитьём, вновь заполоскали над головами выстроившихся вдоль бортов воинов в гривастых шлемах. И теперь уже все трое различили на палубах диковинные сооружения, напоминающие журавлиные шеи с хищными клювами на концах.

— Либурны[7] римлян! — вскричал Гай.

Это были боевые корабли грозного Рима — крепко сбитые посудины, напоминающие греческие биремы[8]. В носовой части либурна располагалась башня для пращников и абордажный мостик — «ворон».

Либурны, на ходу перестраиваясь, медленно вползали в главную гавань Синопы, где у причала сверкали доспехи гоплитов[9] — военачальники выстраивали их для торжественной встречи.

— Эге-ей! Господин!

Друзья обернулись. Вдоль берега, где быстрым шагом, а где срываясь на бег, пробирался высокий, плечистый юноша в сером хитоне[10] грубого полотна. В руках он держал короткую палку, у пояса, туго охватывавшего тонкую талию, болтался широкий нож в кожаных ножнах. Юноша был некрасив: бледное лицо густо усеяли оспины, длинный бесформенный нос нависал над большим широкогубым ртом, густые тёмно-рыжие волосы топорщились на голове, как иглы ежа.

— Господин… — юноша подбежал к Митридату и преклонил колени.

— Что случилось, Гордий? — резко спросил Митридат. — Почему ты здесь? Я приказал тебе забыть это место.

— Прости и смилуйся, мой повелитель. Гонец из Амастрия[11]…

— Ну! — нетерпеливо прищёлкнул пальцами Митридат.

— В Синопу направляется посольство Рима. Царица Лаодика — да хранит её богиня Ма[12]! — приказала во что бы то ни стало разыскать тебя. Во дворце готовятся к приёму высоких гостей и твоё, господин, присутствие необходимо. Нужно поторапливаться. Посольские суда уже на подходе.

— Прибыли… — Митридат кивнул в сторону гавани. — Теперь спешить ни к чему. Успеется… — И он, покривив губы в злой усмешке, нырнул в хойникиду…

Легат[13] Рима Марк Эмилий Скавр, рыхлый сорокалетний патриций невысокого роста с толстым бычьим загривком, не без интереса рассматривал приближающуюся Синопу. Он беседовал со своим старым приятелем Авлом Порцием Тубероном, которого взяли на борт посольского либурна в Гераклее[14]. Они расположились на корме под лёгким палаточным тентом.

Авл Порций, худой, жилистый, с загорелым до черноты лицом, был в Синопе своим человеком. В Понте его знали как купца — не очень богатого и удачливого, но неизменно приветливого, добродушного и гостеприимного. И вряд ли кто мог догадаться, что любезнейший Авл Порций Туберон был доверенным лицом римского Сената на варварском Востоке и что ему покровительствовал нынешний консул[15] Квинт Фабий Максим.

— … Ах, милейший мой друг! — Скавр, со снисходительностью столичного прожигателя жизни, похлопал по плечу Авла Порция, с непроницаемым лицом слушавшего его непринуждённую болтовню. — По-моему, на тебя вредно подействовал здешний климат. Расслабляюще. И нравы. Высокая политика, наряженная в белоснежную тогу[16], для непосвящённых и чересчур простодушных имеет грязную изнанку. Впрочем, мне ли тебе об этом говорить… Но кто посмеет осудить великий и могущественный Рим и пусть даже намёком бросить тень на его деяния, несомненно несущие блага избранным? Какое нам дело до варваров и почему мы должны считаться с их мнением, пожеланиями и, наконец, просьбами? Разделяй и властвуй — вот фундамент, на котором зиждется могущество Рима. Это незыблемый закон, непреложная истина, не нуждающаяся в каком-либо ином толковании, кроме того, которое изначально заложено в этих постулатах ещё нашими предками.

— Да, но излишняя прямолинейность на Востоке считается признаком дурного тона и может принести результат, обратный ожидаемому. Я уверен, что терпением и мягкой настойчивостью можно добиться гораздо большего. Тем более, что царь Митридат — сильная личность и в дипломатических тонкостях весьма искушён. Подтверждением тому служит возросшее влияние Понта на варварские государства Востока. У Митридата многочисленное, хорошо вооружённое войско. Он за короткий срок создал такой флот, которому пока нет равных в Понте Евксинском. Царь умиротворил Галатию[17], это незатухающее кострище свар, заговоров и восстаний, присоединил к своим владениям Фригию[18]…

— Вот! — вскричал Скавр. — Вот подтверждение тому, что я говорил! Восточная нега для тебя губительна, мой друг. Расслабляет тело, лишает жёсткости, свойственной истинным квиритам[19], наконец — прости за откровенность — притупляет ум. Сильная личность. Тем лучше! Сила уважает лишь силу. И никакие ухищрения, дипломатические выверты, а тем более терпение и мягкость, не помогут мне выполнить поручение Сената. Только сила и натиск!

— Извини за любопытство — в чём смысл поручения?

— Уж от тебя скрывать ничего не буду: нам нужна Фригия.

— Фригия? — Авл Порций скептически ухмыльнулся. — На каких условиях? Что мы можем предложить взамен?

— А почему мы должны что-то предлагать? — Скавр надменно вскинул голову. — Мы просто обязаны заполучить новую провинцию в интересах Рима. И именно Фригию. На которую Понт не имеет никаких прав.

— У Митридата там сильные воинские гарнизоны. И я очень сомневаюсь, что царь Понта будет настолько любезен…

— А у него не останется иного выхода, — перебил Туберона легат. — Если Митридат заупрямится, — он засмеялся неприятным жирным смешком, — наши люди поднимут восстание в Пафлагонии[20]. Караваны с оружием и золотом для мятежников уже в пути. Там ждут только моего сигнала. И тогда царю Понта, — Скавр снова захихикал, — будет не до Фригии, поверь мне. Если он так умён, как ты мне рассказывал, будет достаточно прозрачного намёка, чтобы он понял, что может грозить Понту в ближайшем будущем.

— И всё же, по моему глубокому убеждению, одними угрозами Митридата не проймёшь. Неплохо было бы придвинуть к границам Фригии один-два легиона[21]. По твоим словам, мы по уши увязли в войне с германскими племенами арвернов и аллоброгов.

— На помощь Гнею Домитию Агенобарбу уже спешит твой любимый Квинт Фабий Максим, — с нотками ревности в голосе сказал посол. — Надеюсь, в его полководческих талантах ты не сомневаешься. Победа в этой войне — дело ближайшего будущего.

— Ну, а если всё-таки Митридат, несмотря ни на что, отклонит предложение Рима?

— Тогда придётся вступить в игру тебе, — с грубоватой прямотой ответил посол. — Пришло время доказать Сенату, что консул Квинт Фабий Максим не ошибся, назначив тебя своим доверенным агентом на Востоке.

— Понятно… — мимолётная тень недовольства пробежала по морщинистому лицу Авла Порция и спряталась в уголках брезгливо поджатых губ. — Надеюсь, ты запасся письменным подтверждением сказанного тобой.

— Несомненно, — развеселился Скавр. — Достаточно хорошо зная тебя, мой дорогой, мне пришлось долго убеждать Сенат, что такое послание крайне необходимо, — он с силой хлопнул в ладони.

На зов прибежал раб, высоченный нубиец. Получив указания, он принёс шкатулку эбенового дерева, украшенную перламутром и мелким жемчугом. Посол открыл её и вручил Авлу Порцию пергаментный свиток с печатью на золотом шнуре. Тот внимательно прочитал написанный киноварью текст, затем свернул тонкий пергамент в рулон и спрятал его в дорожную сумку, подвешенную к поясу.

— Удовлетворён? — полюбопытствовал всё ещё улыбающийся посол.

— Вполне, — ответил Туберон, рассеянно приглаживая короткие седые волосы.

— Я могу на тебя рассчитывать? Ответь мне на этот вопрос не как посланцу Сената, а как старому боевому товарищу.

— Как товарищу скажу прямо — не нравится мне эта затея. От добра добра не ищут. Царь Митридат весьма благосклонно относится к Риму, и стоит ли терять те прочные позиции, которые за последние годы отвоевали мирным путём наши дипломаты…

— И ты в том числе… — не преминул вставить не без ехидства Скавр.

…А также ростовщики и купцы, — невозмутимо продолжал Туберон, пропустив мимо ушей намёк на свою примиренческую позицию в отношении Понта. — Понтийская знать — по крайней мере, большинство — видят в Риме союзника. Колеблющиеся по уши в долгах у наших ростовщиков. Стоит им только намекнуть, что на определённых условиях ссуды могут быть погашены, как они немедля примкнут к лагерю наших сторонников. Звон золота в кошельке подчас звучит громче лязга мечей на поле брани. А ведь нам нужен — и ты, надеюсь, не будешь отрицать — сильный и верный союзник на варварском Востоке. Пусть до поры до времени, пока мы не управимся с внутренней смутой и раздорами, с лёгкой руки Гая Гракха [Гракхи — братья Гай и Тиберий, из плебейского рода Семпрониев; пытались провести земельные реформы, чтобы приостановить разорение крестьян; погибли в борьбе с сенатской знатью.] воцарившимся среди римлян. Не стоит искать лишних забот и трудностей там, где их пока и в помине нет. Неразумно и небезопасно.

— Гай Гракх… — полное, слегка обрюзгшее лицо посла исказила гримаса ненависти. — Пусть гнев богов упадёт на голову этого отступника и смутьяна!

— Гнев богов может запоздать, — с удовлетворением прищурил и без того узкие тёмные глаза Авл Порций, — наконец ему удалось вывести из себя чересчур самонадеянного Марка Эмилия — реформы Гракха больно ударили по состоятельной семье Скавров, и его приятель ненавидел бывшего трибуна[22], как никого другого. — К счастью, боги наградили человека даром предвосхищать намерения божественных небожителей… Но пока не про то разговор. Где уверенность, что наши действия в конечном итоге принесут желанный результат? У меня её нет. Впрочем… — Авл Порций правильно истолковал нетерпеливый жест посла. — Возможно, я ошибаюсь. Сенату видней. И мой долг повиноваться его распоряжениям.

Нахмурившийся Скавр повеселел, опять позвал раба и приказал принести вина.

Либурны римского посольства, перестроившись, нацелили свои форштевни в сторону разноцветных значков на копьях гоплитов, пока молча наблюдавших за их манёврами. Позади строя воинов волновалась толпа жителей Синопы, собравшихся не столько поглазеть на римлян, сколько в надежде на дармовое угощение по случаю этого визита, о чём до хрипоты кричали царские глашатаи на городской агоре[23].

Царь Понта Митридат V Эвергет с неизъяснимой тревогой в душе прислушивался к громким крикам своих гоплитов и грохоту обитых медью щитов, по которым они стучали мечами, приветствуя посольство Рима. Он стоял у одного из окон дворца, откуда открывался великолепный вид на гавань Синопы. Либурны римлян уже пришвартовались, и царь видел, как по сходням мерным шагом спускались на причал римские воины — охрана посольства. За их спинами нельзя было разглядеть легата, но Митридат Эвергет знал со слов гонца, что это Марк Эмилий Скавр. И от того, что ему было известно об этом надменном римском патриции, невольная дрожь охватила царя — где появляется Скавр, жди войны…

Задумавшись, царь Понта не услышал тихих шагов начальника телохранителей, рослого галла с неимоверно широкими плечами. Только боковым зрением заметив человеческую фигуру в двух шагах от себя, Митридат Эвергет повернулся и спросил:

— Что случилось, Арторикс?

— Стратег[24] Дорилай просит принять его.

— Зови, — оживился царь.

Перед предстоящим в скором времени отъездом на остров Крит стратег три дня назад отправился к своей рано овдовевшей сестре в город Амис[25]. После смерти её мужа Филетайра он стал опекуном сына сестры, Дорилея, живущего вместе с ним в Синопе, которого стратег решил забрать с собой. Сестра хотела попрощаться с мальчиком, и Дорилай должен был привезти её в столицу.

Стратег Дорилай, коренастый мужчина лет пятидесяти с коротко подстриженной курчавой бородкой и строго очерченным, почти квадратным лицом, словно высеченным из тёмного мрамора, неожиданно быстрым и лёгким для его лет шагом подошёл к царю и поклонился. Митридат порывисто ступил ему навстречу и обнял — они были дружны с детства. Не говоря ни слова, царь подвёл стратега к окну и показал на причал, где в этот момент взревели букцины[26] римских легионеров — легат Марк Эмилий Скавр ступил на землю Понта.

— Мне уже сообщили… — Дорилай задумчиво наблюдал за тяжёлой чёткой поступью римлян, плотной стеной окружавших носилки с легатом.

Посольство направлялось во дворец, где уже были приготовлены комнаты для Скавра и его свиты. Приём у царя был перенесён на более позднее время, под вечер, чтобы дать легату возможность отдохнуть с дороги, и чтобы вечерняя прохлада остудила стены андрона[27].

— Ничего неожиданного в его прибытии я не вижу, — лицо стратега было непроницаемо спокойным. — Когда-нибудь это должно было случится.

— Что ты имеешь ввиду? — спросил Митридат Эвергет, жестом приглашая стратега к столику с богато инкрустированной золотом и полудрагоценными камнями столешницей; на ней стояли кратер[28] с вином и фиалы[29].

— Война с Римом, — просто ответил стратег, при этом на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Страшные слова молвишь, Дорилай… — с горечью вздохнул царь.

Дорилай, за полководческие таланты прозванный Тактиком, воин, и поле брани для него — развёрнутый пергамент с легко читаемыми письменами. Но как прочитать ему, владыке Понта, замыслы надменных и бесцеремонных римлян, то, что они скрывают за семью печатями? То, от чего зависит само существование Понтийского государства? То, что он обязан предугадать, ибо царский жезл потяжелее меча, и нести эту нелёгкую ношу его долг, его удел, наконец — его жизнь.

Митридат Эвергет мысленно вознёс молитву покровителю своего рода богу Дионису[30]. Что предначертано, да сбудется, всё в воле богов…

— Нас принудят к этому, — Дорилай Тактик со свойственной ему проницательностью понял состояние царя; почувствовал и то, что Митридат в это мгновение нуждается, как никогда прежде, в поддержке и добром слове, дабы укрепить свой дух перед грядущими испытаниями. — Думаю, речь пойдёт о Фригии. Покойный Марк Перперна, победитель Аристоника Пергамского[31], в одной из бесед со мной прямо заявил, что присоединение Фригии к владениям Рима на Востоке — дело решённое. Тогда мы римлян опередили, использовав их затруднения — восстание Аристоника и его борьба за престол в Пергамском царстве[32] отняли у Рима немало сил и средств. Но теперь… Просто уступить Фригию мы не можем. Потому что одна, даже ничтожная, уступка повлечёт за собой вторую, третью… И в конце концов Понту придётся довольствоваться незавидной ролью разгребателя мусора на свалке, устроенной Римом.

— Что ты предлагаешь?

— Попытаться оттянуть, насколько это возможно, начало военных действий. Сил у нас вполне достаточно, чтобы ответить ударом на удар. И в Риме это знают. Но мы должны не только достойно встретить врага, но и победить его. Что неизмеримо труднее. И для этого нам крайне необходимо пополнить войско новыми, хорошо обученными гоплитами.

— Поэтому я и посылаю тебя на Крит.

— Мудрое решение, царь.

— Золота не жалей. Средств для вербовки наёмников у тебя будет достаточно. Я распоряжусь, чтобы казначей дал столько, сколько ты попросишь. Но только не медли! Промедление сейчас смерти подобно.

— Знаю. Потому и назначил свой отъезд на завтра. Перед приходом сюда я попросил наварха[33] ускорить подготовку суден к отплытию.

— Хорошо. Я ему прикажу… — Митридат Эвергет вдруг сник, ссутулился. — Но мне будет не хватать тебя, мой Дорилай. Сердце беду чует…

— Принеси жертвы богам. Наши судьбы покоятся на их коленях. Будем надеяться, что мойры[34] не оборвут свои нити преждевременно, по случайности.

— Иди… — царь с силой привлёк к себе стратега, а затем слегка подтолкнул к выходу. — Я хочу побыть один. Перед твоим отплытием прощаться не будем — дурная примета. Надеюсь в скором времени увидеть тебя снова здесь, в Синопе.

Стратег сделал несколько шагов к двери, но вдруг резко остановился, будто натолкнулся на невидимую стену. Обернулся к царю, и от сильного волнения медленно, тяжело роняя слова, сказал:

— Прошу тебя, заклинаю всеми богами олимпийскими — остерегайся сумасбродств Лаодики. Она твоя жена и я не вправе так говорить… Прости… Но её приверженность Риму может принести и тебе лично, и Понту большие несчастья. Тем более, что есть не мало знатных людей в Синопе, которые думают так же, как и она. Ещё раз — прости…

И Дорилай Тактик, поклонившись, стремительным шагом вышел из комнаты.

Митридат Эвергет долго стоял в полной неподвижности, глядя ему вслед внезапно потускневшими глазами, словно смысл сказанного стратегом не дошёл до его сознания. Лаодика… Сирийская царевна, дочь селевкидского[35] царя Антиоха Епифана… Из-за политических неудач она дважды была вынуждена бежать в Рим, где пользовалась покровительством Сената и имела обширные связи. Чтобы задобрить Рим, Митридату Эвергету пришлось взять Лаодику в жёны…

Царь, будто очнувшись, тряхнул головой и неверными шагами направился к двери. Но тут гримаса боли исказила черты его крупного скуластого лица, он судорожно схватился за сердце и с тихим стоном опустился на скамью, застеленную шкурой леопарда. Побелевшие губы царя зашевелились, послышался свистящий шёпот:

— Люди… Лекаря… Митридат… Сын… Тебе царство… Ох!

Владыка Понта, закрыл глаза, умолк, поникнув головой, и привалился к стене. За окнами послышались голоса, звон оружия — сменялась дворцовая стража…

Царица Лаодика вне себя от злости изо всех сил хлестала по щекам служанку-рабыню, которая нечаянно уронила на пол алабастр[36] с дорогими персидскими благовониями и разлила их. Служанка, стройная, смуглая галатка, старалась сдержать слёзы — её госпожа не терпела плакс.

Выдохшись, царица швырнула в голову растяпы пустой сосудик и приказала принести ларец с драгоценностями — она готовилась к торжественному приёму легата Рима. Служанка, обрадованная, что так легко отделалась — даже за менее значительные проступки рабынь сажали в тёмный и сырой подземный эргастул[37] и беспощадно секли розгами — опрометью выскочила из опочивальни царицы. И тут же возвратилась, чтобы шепнуть на ухо госпоже несколько слов.

— Пусть войдёт… — Лаодика суетливыми движениями поправила растрепавшиеся волосы и отошла в тень, мельком посмотревшись в большое бронзовое зеркало.

Царица вступила в ту пору, когда прожитые годы ещё не успели наложить на лицо свой безжалостный отпечаток настолько, чтобы его не могли скрыть мази и притирания. Но в её фигуре уже появилась присущая зрелым матронам округлость и некоторая тяжеловесность, которую она тщилась скрыть под искусно скроенными и сшитыми одеждами, выгодно подчёркивающими только то, что хотела царица, и скрывающими некогда тонкую, а теперь располневшую, потерявшую гибкость талию. В молодости Лаодика была очень красива. Да и теперь большие выразительные глаза цвета перезрелой вишни, всегда влажные, как у гордой лани, сверкали остро и загадочно, заставляя мужчин не обращать внимания на едва заметные морщинки и не задумываться, сколько их ещё скрыто под толстым слоем белил и румян, а только любоваться красотой, которая с годами приобрела некую откровенность, не свойственную целомудренной юности.

В гинекей[38] вошёл высокий молодой человек с симпатичным, немного полноватым лицом. Карие глаза, обрамленные длинными густыми ресницами, буравчиками ввинтились в покрытые росписью стены, царапнули балдахин у ложа царицы. Увидев Лаодику, он быстро подошёл к ней, опустился на одно колено и поцеловал край её одежды.

— Приветствую тебя, о несравненная!

— Клеон… — с лица царицы окончательно схлынуло выражение гнева и раздражительности.

Она, как бы невзначай, прикоснулась узкой ладонью к мелким, густым кудряшкам на голове юноши и присела на скамью. Клеон расположился напротив.

— Почему ты уже неделю не появляешься во дворце? — спросила Лаодика с плохо скрытой ревностью.

— Прости, о лучезарная… — Клеон с мольбой сложил руки на груди. — На то были веские причины.

— Какие… причины? — в голосе царицы зазвенел металл.

— Я ездил в свой хорион[39]… — юноша заёрзал на скамье, стараясь уклониться от требовательного взгляда Лаодики.

— Зачем?

— Давно не был. Управляющий просил приехать… — Клеон смутился и умолк, потупившись.

— Давно? По-моему, в прошлом месяце, — царицей постепенно овладевал гнев.

— Да, но…

— Ты хочешь сказать, что твой управляющий не в состоянии сам навести порядок в хорионе? — перебила его Лаодика. — И ты настолько сведущ в земледелии, что можешь чем-либо ему помочь? Ложь! Клеон! Видят боги, моё терпение не безгранично! — она вскочила, дрожа от негодования; поднялся и Клеон.

— Скажи, скажи мне правду! — требовала царица, всё больше и больше распаляясь и наступая на юношу; под её натиском он прижался спиной к стене и попытался поцеловать протянутую в гневном жесте руку Лаодики.

— Ты…! — неожиданная пощёчина обожгла щёку Клеона.

Совершенно не помня себя, царица схватила его за плечи и стала трясти с силой, которую никак нельзя было угадать в довольно хрупкой с виду женщине.

— Неблагодарный! Неверный! — Лаодика в гневе стала похожа на эриннию[40]: чёрные длинные волосы рассыпались по плечам, бешеные глаза метали молнии, лицо исказила гримаса ярости.

Клеон в страхе рухнул на колени. Бормоча что-то нечленораздельное, он стал целовать её украшенные драгоценными камнями сандалии, белоснежную столу[41], обшитую понизу золотым аграмантом[42].

— Иеродулы[43] храма Афродиты Пандемос[44] — вот настоящая причина твоего отсутствия!

— О нет, нет! — наконец к юноше вернулся дар речи. — Прости меня! О владетельница моих грёз, я всё тебе расскажу. Мне нужны были деньги. Очень нужны. И срочно.

— Неужто тебе недостаточно моих подарков? А если и так, то почему ты не сказал мне об этом?

— Нужна большая сумма.

— Зачем?

— Я… задолжал ростовщику.

— Кому?

— Римлянину Макробию. Восемь дней назад он предъявил мои долговые расписки и потребовал уплаты. Я просил об отсрочке, но Макробий был неумолим.

— Управляющий собрал необходимую сумму? — царица нерешительно положила руку на плечо коленопреклонённого юноши.

— Нет. У него не набралось и трети. Я в отчаянии. Если хорион продадут с торгов за долги, я стану нищим.

— Сколько ты должен Макробию?

Клеон, немного поколебавшись, сказал.

— Так много? — удивилась царица, постепенно успокаиваясь.

— Сегодня, с заходом солнца, истекает последний срок… — юноша обречено уронил голову на грудь. — Мне ничего иного не остаётся, как продать себя в гоплиты. Только так можно сохранить хорион.

— Нужно подумать… — Лаодика запустила пальцы в густые волосы Клеона и ласково потрепала. — Сядь. Нет, не туда. Рядом… — прислонилась тесно; ощутив его горячее молодое тело, затрепетала, задышала часто, прерывисто: «Клеон… Ах…»

Но юноша не обращал внимания на взволнованную царицу. Он сидел безучастно, неподвижно, хмуро уставившись в мозаичный пол. В его позе чувствовалась настороженность, смешанная с обидой.

Лаодика вздохнула про себя виновато: «Поделом мне…» Крепко сжала его руку и заговорила вполголоса:

— Не печалься. Доверься мне. Деньги у тебя будут. Завтра, — она опередила вопрос, готовый слететь с губ юноши. — Вечером приём римского посольства, и я обязана быть там. Денежные дела я веду обычно сама. Да и Марк Север не захочет иметь дело с посредником, тем более — слугой. Обидится…

Марк Север, как и его соотечественник Авл Порций Туберон, купил в Синопе дом, обставил его с немыслимой роскошью. Все свои торговые операции он передоверил компаньону-синопцу и теперь услаждал себе жизнь пирами и гетерами[45]. Царица Лаодика, которой он оказывал помощь ещё в Риме, пользовалась у него неограниченным кредитом.

— А Макробий подождёт. Я ему напишу. Сейчас же… — Лаодика позвала служанку и приказала принести письменные принадлежности…

Второй сын царя Понта, Хрест, худощавый высокий мальчик, лицом похожий на мать, необычайно серьёзный и замкнутый, пристроился возле окна просторной детской комнаты дворца с пергаментным свитком в руках. Он читал сочинение по истории Сфера Боспорского[46].

Неподалёку его сестры Ниса, Роксана и Статира под надзором няньки, пожилой, степенной матроны, учились вышивать. Занятие это было откровенно скучным, поэтому девочки не столько прилежно накладывали стежки на ткань, сколько дурачились и хихикали. В конце концов няньке надоело их увещевать, и она подсела к самой младшей дочери Митридата Эвергета, шестилетней Лаодике. Хрупкая и тихая нравом девочка старательно выводила остро заточенным стилосом[47] на вощёной дощечке пока ещё не совсем красивые буквы — её уже начали учить читать и писать.

Тем временем солнце перешагнуло полуденную черту и всё больше клонилось к закату. Северный ветер пригнал облака, пока ещё пушистые, светлые, но горизонт над морем потемнел, нахмурился — где-то там, в морских далях, вызревало ненастье. Дети с нетерпением стали поглядывать на дверь — ждали, когда появятся слуги с парадной одеждой, чтобы нарядиться и вместе с родителями отправиться на приём римского легата.

Наконец пришёл дворцовый ойконом[48] со свитой из служанок, и дети с их помощью начали обряжаться в богато затканные золотой нитью наряды, в покрое которых больше просматривался персидский стиль, нежели эллинский или римский.

Вскоре в детскую зашла и царица-мать с раскрасневшимися ланитами, взволнованная и немного рассеянная. Мимоходом погладив по головке рыжеволосую сероглазку Нису и чмокнув в щёчку пухленькую Роксану, она занялась Хрестом — нежно потрепала сына за ухо и что-то шепнула, от чего он растянул свои тонкие губы в торжествующей улыбке. Причина его радости стала понятна, когда в детскую внесли великолепный персидский акинак[49], реликвию Понтийских царей — наследство деда Фарнака. До сих пор акинак вместе с другим оружием висел на стене андрона, но сегодня мать подарила его Хресту по случаю предстоящего царского выхода.

И только когда акинак прицепили к златокованому поясу царевича, Лаодика заметила отсутствие Митридата.

— Где твой брат? — обратилась она к Хресту.

— Спроси у ветра, — беззаботно ответил тот, любуясь волнистой голубизной клинка и пробуя пальцем остроту лезвия. — Наверное, опять собрал толпу полунищего демоса и затеял какую-нибудь игру. Фи, — наморщил нос царевич, — от него так скверно пахнет, когда он возвращается после своих забав.

— Я ведь ему запретила! — разгневалась царица-мать. — Мерзкий мальчишка! Где Гордий? — спросила у няньки.

Та молча пожала плечами — держала во рту булавки, которыми крепила пышные и необычайно красивые русые волосы Лаодики-младшей.

Царица вспыхнула, накричала на служанок, подвернувшихся под руку, и неизвестно, что ещё могла бы натворить во гневе, переполняющим её, но в этот миг на пороге детской появился Митридат. Спокойным взглядом окинув собравшихся, он сдержанно поклонился матери и молча направился в угол, где на скамье лежала его одежда.

— Где ты был? — заступила ему дорогу царица.

— Купался, — коротко ответил Митридат.

— Я тебе запрещаю — слышишь, запрещаю! — без моего ведома покидать дворец. Сыну царя Понта не пристало слоняться по улицам Синопы со всяким сбродом.

— Мои друзья не сброд, — возразил Митридат довольно миролюбиво. — Сегодня я был с Гаем, сыном наварха Гермайи, и племянником мудрого Дорилая Тактика.

Но, вместе того, чтобы успокоиться и удовлетвориться учтивым объяснением обычно строптивого сына, Лаодика ещё больше вскипятилась: стратег Дорилай не принадлежал к кругу её друзей и почитателей. Скорее наоборот — наушники из числа придворной знати не раз докладывали царице, что Дорилай Тактик весьма неодобрительно отзывался о её тесных связях с Римом.

— Ты… ты смеешь со мной пререкаться?! Все твои друзья — сброд, сброд, сброд! И поди вон отсюда, вымойся, как следует — от тебя разит конюшней.

Возможно, Митридат и сдержался бы от резкого ответа, но тут ему на глаза попался Хрест — он подошёл поближе и с вызывающим видом поигрывал дедовским акинаком. Митридат понял, что эта реликвия, которая должна была принадлежать ему по праву старшинства как прямому наследнику престола, перешла в руки брата, нелюбимого им за двуличный нрав.

Вспыхнув, Митридат надменно выпятил подбородок и, медленно роняя слова в густую, настороженную тишину детской, сказал:

— Я предпочитаю запахи конюшни тем персидским благовониям, коими некто пользуется, дабы прослыть неотразимым покорителем женских сердец.

Царица окаменела. Они стоят друг против друга такие непохожие внешне (Митридат был вылитый отец) и такие схожие характерами: сын — сверкая янтарными всполохами дерзких глаз, а мать — потерявшая дар речи от ярости.

Лаодика поняла более чем прозрачный намёк сына, как и ойконом, едва не упавший без чувств в ожидании грозы — к благовониям питал слабость Клеон. О его отношениях с царицей знали почти все придворные, за исключением царя. Впрочем, в мысли повелителя Понта проникнуть не дано было никому, а его поступки всегда отличались непредсказуемостью.

Но гроза так и не разразилась: ни на кого не глядя, с высоко поднятой головой, царица вышла из детской.

Митридат, недобро взглянув на Хреста, после ухода матери сразу растерявшего весь свой гонор и поспешившего спрятаться за спину толстяка-ойконома, стал неторопливо одеваться. Ему помогал Гордий, верный слуга и оруженосец — служанкам царевич запрещал прикасаться к своей одежде. Он считал, что негоже воину уподобляться женоподобным и изнеженным прожигателям жизни. А таких водилось немало среди отпрысков понтийской знати. Они пытались подражать роскошествующим римским патрициям, при этом забывая, что и ратный труд для римлян был обыденным и обязательным.

Легат Рима Марк Эмилий Скавр вступил под своды андрона с непроницаемым лицом. Сопровождавшие его центурион[50] и десяток отборных воинов, рослых, закалённых в боях ветеранов, остались за дверью. Скавр на мгновение приостановился на пороге парадного зала, словно для того, чтобы усладить свой слух негромкими, чёткими командами центуриона и звоном оружия легионеров; затем решительной, твёрдой поступью направился к трону, где восседал владыка Понта.

В зале, несмотря на вечернюю прохладу, всё ещё было душно — чересчур много придворных и понтийской знати толпилось здесь в ожидании посла грозного Рима, чьё прибытие в Синопу представляло собой явление значительное и тревожное.

Царь Митридат V Эвергет чувствовал себя неважно. Только усилием воли он сдерживал дурноту, подступившую к горлу. Когда посол появился в андроне, царь ощутил, как больно сжалось сердце. По его бледному, осунувшемуся лицу пробежала тень; борода, подстриженная на персидский манер, дёрнулась, на скулах заиграли желваки.

Заметив встревоженный взгляд придворного лекаря, иудея Иорама бен Шамаха, не спускавшего с него глаз, Митридат на мгновение успокаивающе прикрыл веки. Лекарь с мольбой поднял выпуклые чёрные глаза к потолку. Царь понял эту немую просьбу — расслабься, успокойся, охлади разгорячённый мозг. Угрюмая улыбка чуть тронула плотно сжатые губы царя — Иорам бен Шамах был одним из немногих, в преданности кого он не сомневался…

Приветствие легата было кратким и сухим, что вызвало тревожный шепоток среди собравшейся в андроне знати.

Митридат Эвергет, заставив себя ответить любезной улыбкой и принятыми в подобных случаях изысканными, витиеватыми выражениями, не смог сдержать гневных всплесков в своих глазах. Взгляды царя и легата встретились, столкнулись. Скавр упрямо, по-бычьи, боднул головой воздух и с вызовом выставил вперёд левую ногу, будто собираясь обнажить меч. Секретарь легата, тщедушный человечек с жёлтым, измученным лихорадкой лицом, истолковал это движение по-своему — к досаде Скавра, намеревавшегося во что бы то ни стало вывести царя Понта из равновесия, — он быстро подал послу пергаментный свиток с печатями Сената. Скавру ничего иного не осталось, как с вынужденным поклоном, больше похожим на небрежный кивок, передать послание Митридату Эвергету, присовокупив несколько приличествующих моменту фраз сдавленным от охватившей его злости голосом.

Владыка Понта, какое-то мгновение поколебавшись, неожиданно вручил свиток не своему логографу[51], а стратегу Алкиму. Тот, с присущей ему невозмутимостью, нимало этому не удивился — развернув пергамент, принялся читать звучным басом:

— Великому царю Митридату, другу римлян, царствующему над всем Понтом, Каппадокией[52], Вифинией[53], Пафлагонией, Галатией…

Алким перечислял упомянутые в послании провинции Понта, племена, живущие в прибрежной полосе Понта Евксинского, и государства, в той или иной мере зависимые от Понтийского царства, не спеша, с поразительным спокойствием и выдержкой, хотя его серые, зоркие глаза успели подметить, как всколыхнулась и забурлила человеческая масса за спинами телохранителей-галлов, образовавших коридор, по которому шёл легат Рима.

Стратег бросил быстрый взгляд на царя, но Митридат Эвергет с застывшим лицом глядел прямо перед собой. Как почему-то показалось Алкиму, царь с пристальным вниманием рассматривал роспись на противоположной стене андрона, где были изображены подвиги Геракла.

Волнение среди понтийской знати достигло апогея, когда Алким закончил читать — римский Сенат требует Фригию?! Рим заявляет, что имеет на неё законные права?! Всю Великую Фригию, с её тучными пастбищами, золоторунными овцами, на чью шерсть не могут сложить цены на эмпориях[54]; с её выносливыми и неприхотливыми рабами, которых те же римляне покупают у понтийцев по меньшей мере за четыреста-пятьсот полновесных денариев[55]? Отдать, ничего не получив взамен?!

В андроне послышалась ругань, угрозы. Начальник телохранителей царя Арторикс, зорко следивший за толпой, быстро бросил руку на рукоять меча. Повинуясь этому знаку, галлы дружно сделали поворот кругом, став лицом к возмутителям спокойствия, и сомкнули небольшие круглые щиты.

Митридат Эвергет властно поднял вверх правицу раскрытой ладонью к собравшимся. В андроне воцарилась тишина. Властелин Понта обратился к Скавру:

— Горько слышать нам, легат великого Рима, слова обидные и неприязненные, которые Сенат положил на этот пергамент, — царь взял свиток из рук Алкима. — Нужно ли говорить сейчас, что Понт — не провинция Рима, а свободное государство, союзник римлян. Вспомни, посол, сколько раз вы призывали наши войска на выручку, чтобы в очередной раз квириты могли отпраздновать триумф победы. И мы были верны союзническому долгу, ты это знаешь. Вот стоит стратег Алким, с которым ты, Марк Эмилий Скавр, дрался бок о бок против пергамцев. Вон гиппарх Асклепиодор, прикрывший своим телом в бою консула Мания Аквилия. Покажи свою руку, Асклепиодор!

Хмурый, седобородый гиппарх[56] молча высвободил левую руку из складок одежды и с трудом поднял её на уровень плеча — она не сгибалась в локте. Глубокие шрамы исполосовали её, словно соха пахаря иссушенную зноем тёмную глину.

— Эти раны красноречивее меня! — повысил голос Митридат. — Я уверен, — царь потряс свитком, — то, что здесь написано, всего лишь мнение некоторых сенаторов, недружелюбно настроенных против Понта. Это не может быть окончательным решением Сената! Или Рим таким способом хочет найти повод к войне с нами?

— Я не вправе толковать послание Сената, — Скавр покривил губы в пренебрежительной ухмылке. — Я всего лишь легат, и мои полномочия не простираются дальше того, что мне предписано. В послании достаточно ясно изложена основная мысль — Великая Фригия должна принадлежать Риму. Этого требует безопасность наших границ.

— Безопасность… ваших границ? — Митридат с трудом сдержал гнев. — Границ, находящихся на расстоянии нескольких тысяч стадий[57] от Фригии? Чтобы преодолеть это расстояние, нужно истоптать не одну пару калиг[58].

— Дальних расстояний для римских легионов не существует, — отчеканил Скавр, с упрямством одержимого разжигая грозно ворчащую толпу. — Великий Рим устанавливает свои границы там, где находит нужным.

Это был прямой вызов. В андроне вновь стало тихо. Только за дверью позвякивали доспехи и оружие римских легионеров, да слегка поскрипывали ремни облачения Арторикса — он неслышным шагом подошёл к трону и стал позади посла, готовый к любым неожиданностям. Все не сводили глаз с царя.

Митридат Эвергет, сдвинув брови, откинулся на спинку трона, увенчанного золотой фигуркой Диониса. Он почувствовал, как снова больно трепыхнулось сердце, и лоб покрылся испариной. «Душно… — неожиданно и совсем не к месту пришла мысль. — Перед грозой…» Бросил взгляд в окно. Там виднелся тёмно-серый кусочек неба, который время от времени кромсали всполохи дальних молний.

Рядом шевельнулась царица Лаодика. Царь невольно посмотрел на супругу и, встретив её предостерегающий взгляд, отвернул голову несколько резче и быстрее, чем следовало бы. Перед его мысленным взором вдруг предстал стратег Дорилай, и царь почувствовал облегчение, вспомнив прощальный разговор с ним.

Царь Понта Митридат V Эвергет принял решение. Поднявшись, он сказал кратко:

— Мы подумаем…

Разочарованному легату, ожидавшему неминуемой вспышки царского гнева, которая должна была лишить Митридата сдержанности и благоразумия, ничего другого не осталось, как откланяться — приём закончился. Направляясь к выходу, Скавр случайно поймал взгляд одного из царских сыновей — крепко сбитого подростка с упрямым квадратным подбородком. И едва не споткнулся — столько ненависти плескалось в янтарных глазах юнца.

«Опасен… Весьма опасен… — думал легат, вышагивая в окружении охраны к своим покоям. — Волчонок. Если это наследник престола, то я буду просто глупцом, не позаботившись, чтобы его молочные зубки не выросли в опасные для Рима клыки…»

Пока в андроне дворца шёл приём легата, Авл Порций гостил у ростовщика Макробия. Тот был хром, горбат, его длинные руки с узловатыми пальцами свисали почти до колен. Лицо Макробия напоминало череп набальзамированной обезьяны. Только круглые совиные глаза, постоянно меняющие цвет — от чёрного до блёкло-коричневого, в зависимости от настроения, — тревожно и остро поблескивали в орбитах, жили своей жизнью, кипучей и энергичной, совершенно не похожей на ту, которая едва теплилась в немощном болезненном теле.

— …Прекрасное вино, Макробий, — Авл Порций задумчиво отхлебнул глоток из фиала египетской работы; поставил его на стол, повертел вокруг оси, с интересом рассматривая тонкую вязь рисунка из электровых перегородок, залитых разноцветной эмалью.

— Родосское, — обронил Макробий; при этом у него получилось примерно так — «рлодошсклое».

Авл Порций рассмеялся про себя — косноязычие Макробия вошло в поговорку и родило в Синопе уйму анекдотов. Тем не менее, внешне римский агент остался бесстрастен — Макробий был обидчив до крайности, а нажить в его лице врага из-за глупой несдержанности ему вовсе не хотелось.

Неожиданный визит Авла Порция заинтриговал Макробия, но он терпеливо ждал, пока купец не соизволит высказать то, главное, что привело его в дом ростовщика.

Туберон пребывал в тяжких раздумьях и сомнениях — не рано ли? Ведь опрометчивость может обойтись ему дорого — Сенат далеко, а карающий меч владыки Понта висит над самой шеей. То, что Скавр не добьётся от Митридата уступок, он знал почти наверняка. А значит, приказ Сената нужно выполнить, и чем скорее, тем лучше.

Первым не выдержал Макробий, тонко подметив несвойственную Авлу Порцию нерешительность. Когда их разговор и вовсе перестал клеиться, ростовщик доверительно сказал:

— Уважаемый Авл Порций, я человек не любопытный, и ты это знаешь. Но я так понимаю своим ничтожным умишком, что нам, возможно, придётся принять участие в событиях немаловажных и, похоже, в ближайшем будущем. Поэтому, позволь испросить у тебя совета: не пора ли мне свернуть свои дела в Понте? Ибо время бежит, как молодая, необъезженная кобылица, а мне не хотелось бы оказаться под её копытами.

От непривычно длинного монолога Макробия даже в пот бросило. Смахнув рукой капельки пота с чела, он потянулся было к фиалу с вином, но передумал и взял сушёный финик. Пожевал его всё ещё крепкими крупными зубами, проглотил, морщась, испытующе посмотрел на купца.

Авл Порций медлил с ответом. Они знали друг друга достаточно давно. Авл Порций ценил Макробия за могучий ум, по прихоти капризной Фортуны избравший себе такое незавидное вместилище. А тот, в свою очередь, относился с пониманием к тайной деятельности купца, о которой догадывался, и помогал, чем мог. И всё же дело, затеваемое Тубероном, было такого свойства, что могло стоить не только карьеры купца на варварском Востоке, но и жизни.

— Неумолимое время… — наконец решился Авл Порций, по-своему обыкновению начав издалека. — Ты прав, уважаемый Макробий — оно летит, скачет, как дикая кобылица, и нужно иметь немалую сноровку, чтобы удержаться в седле. А совет… Что ж, совет дать легко, да только будет ли от него прок?

— Умный совет от умного человека на худой конец может послужить утешением. А это не так мало.

— Утешением в торговых делах является прибыль, — Авл Порций не обратил должного внимания на тонкую лесть в словах Макробия. — Но, скажу прямо, — боюсь, что наша коммерция в скором времени будет приносить одни убытки.

— Та-ак… — протянул ростовщик и надолго углубился в размышления.

Авл Порций не мешал ему, сидел молча, потягивая вино и рассматривая непритязательное убранство комнаты — ростовщик, один из богатейших дельцов азиатского Востока, любил скромность и чистоту как в обстановке, так и в одежде.

— По правде говоря, — медленно начал Макробий, — я соскучился по Риму. Но не настолько, чтобы бросить здесь всё и сломя голову мчаться туда. Из-за реформ достопочтенного Гая Гракха мне там придётся довольствоваться ролью полунищего менялы.

— Всё в этом мире имеет начало и конец, — приободрился Туберон — похоже, Макробий согласился ему помочь. — Гай Гракх не вечен, как и его брат Тиберий…

— Ты думаешь? — уколол купца пронзительными чёрными глазами Макробий.

— Я знаю мнение многих сенаторов, в том числе и консула Луция Опимия. Республика приходит в упадок из-за раздоров и смут, посеянных и взращённых реформами. А истинные патриоты Рима этого допустить просто не могут. Не сомневаюсь, что и для Гая Гракха найдётся кинжал, и не один.

— Значит, ты советуешь мне всё же направить свои стопы в Рим?

— Не так скоро, не так скоро, дорогой Макробий, — растянул тонкие губы в улыбке Авл Порций. — Прежде, чем готовить поклажу на повозки, нужно убедиться, что довезёшь её в целости и сохранности…

— Ибо не всё зависит от мулов, запряжённых в неё, пусть даже резвых и выносливых, — подхватил мысль гостя Макробий — он уже начал догадываться, куда клонит Авл Порций.

— Вот именно.

— И всё же, лучше возничему потерять груз, но спасти голову.

— Не скажи, дорогой Макробий. Что лучше, что хуже — судить трудно. Потому как возничий — всего лишь слуга, и как знать, что придёт на ум господину при виде пустой повозки.

— Мысль мудрая, уважаемый Авл Порций, — ростовщик уловил скрытую угрозу в словах гостя; но, по здравому размышлению, не обиделся — видимо обстоятельства сложились так, что его приятель пребывает сейчас в крайне затруднительном положении. — Из двух зол нужно выбирать меньшее. Хотя слуге от этого всё равно не легче…

— Если он достаточно умён, то господин несомненно не оставит без внимания и награды его усердие и преданность.

— Всё дело как раз и упирается в размер вознаграждения, ибо ничто так не облегчает страдания и не придаёт силы, как благосклонность Меркурия[59].

— Глубокочтимый Марк Эмилий Скавр в разговоре со мной дал понять, что Меркурий на этот раз будет весьма щедр.

— М-м… — Макробий быстро потёр ладони, будто его вдруг зазнобило — он наконец понял, откуда ветер дует. — Марку Эмилию верит можно. Но от обилия слов и обещаний, увы, кошелёк тяжелее не станет.

Теперь он уже точно знал, что услуга, которая от него потребуется, наверняка небезопасная. Но понимал также, что отказать — значит навлечь на себя беды: за спиной Скавра скалой высился Сенат. Оставалось единственное — не продешевить.

«Пора… — подумал Авл Порций, с удовлетворением заметив, как потускнел нестерпимо-чёрный блеск в глазах ростовщика; это был верный признак, что Макробий покорился неизбежному. — Но, однако, Макробий, ты хват…» — с некоторым сожалением отметил про себя купец, запуская руку в свою вместительную дорожную сумку, прицепленную к поясу, где хранилось золото, полученное от легата. Львиную долю ему хотелось оставить себе, но прижимистого Макробия провести было трудно, ибо его любовь к Риму возрастала в прямой зависимости от количества золотых монет, подкрепляющих это чувство.

При виде кожаного кошелька с золотом сердце невозмутимого Макробия сладко трепыхнулось в груди. Чтобы удостовериться, что это не сон, он распустил завязки, вынул несколько ауреусов[60] и взвесил кошелёк на руке. И неожиданно почувствовал страх, который редко посещал его чёрствую, практичную натуру: за какую же услугу столько?!

— Это… всё? — хрипло спросил, не отрывая взгляд от кошелька.

— Половина… — поколебавшись, ответил Авл Порций; на самом деле в кошельке находилась треть того, что дал ему легат.

— А когда остальное? — Макробий от волнения стал говорить ещё невнятней; но купец его понял.

— Когда Плутон[61] воздаст должные почести тому, кто в ближайшее время, — с нажимом сказал римский агент, — предстанет перед его взором.

— Плутон? Почести… — у Макробия задрожали руки; боясь, что ослышался, он переспросил: — Кому почести?

— Ты правильно меня понял, досточтимый Макробий. Именно — почести. Ибо в царстве Плутона их может удостоиться только тот, чей род происходит от богов великих и бессмертных.

Макробий помертвел. Широко открыв глаза, он отдёрнул руку от кошелька с такой скоростью, будто вместо красного шнурка завязки увидел змею. Авл Порций с кривой ухмылкой поднял кошелёк, тряхнул; послышался мелодичный звон золотых монет.

Ростовщик опомнился. Туберон смотрел на него жёстко, требовательно. Глаза Макробия снова потускнели, лицо стало хмурым, сосредоточенным. Подняв взгляд на купца, ростовщик обречено вздохнул, скривившись так, будто жевал недозрелое яблоко.

— У меня есть на примете… один человек… — тихо начал Макробий, собравшись с мыслями.

— Я этим не интересуюсь, — поспешно перебил его купец.

— Почему? Разве мы теперь не в одной упряжке?

— Если ты за свои услуги получишь деньги, и немалые, то я буду довольствоваться только сознанием честно выполненного долга.

— Видят боги, я в своей жизни никогда не заключал сделки, более невыгодной, чем теперь, — печально ответил ростовщик. — Кто знает, понадобятся ли мне эти деньги когда-нибудь… — и добавил с неожиданной твёрдостью в голосе: — Но то, что в этом предприятии мне очень пригодится твоя проницательность, в этом у меня сомнений нет.

Авл Порций понял, что это решение Макробия — окончательное.

— Кто этот человек? — спросил он, подавив вздох сожаления — ему до смерти не хотелось влезать так глубоко в лабиринт опасной интриги.

— Клеон, сын Хариксена.

— Клеон? Который в чести у царицы Лаодики?

— Да.

— Этот трусливый сердцеед? И ты думаешь, он способен…

— Он — вряд ли. Но с его помощью мы найдём нужного человека.

— Думаешь, согласится?

— Куда он денется, — глаза Макробия хищно блеснули. — В этом он заинтересован не меньше нашего. А если нет…

— Тогда что?

— Есть верные люди… Чтобы его язык не сплёл нам петлю… Но я уверен, что он согласится. Клеон занял у меня под проценты некую сумму, а срок уплаты уже давно истёк.

— Что ж, это довод весьма убедителен. Разумно, разумно…

В это время над притолокой двери от удара крохотного молоточка тонко запел, зазвенел серебряный диск.

— Зайди! — позвал Макробий.

Вошёл слуга, рослый малый с хитрой физиономией и суетливыми движениями.

— Что там? — спросил ростовщик.

— Записка… — слуга протянул ему небольшой пергаментный свиток в ладонь шириной.

— Царица Лаодика… — разглядев печать, в недоумении пробормотал Макробий, разворачивая свиток. — Ты ещё здесь? Пошёл вон! — свирепо вытаращил он глаза на слугу, пытавшегося через его плечо прочитать записку.

Слуга, как ошпаренный, опрометью выскочил за дверь.

— Клеон… — ростовщик протянул записку купцу. — Прочти.

Купец быстро пробежал глазами скоропись царицы, нахмурился и вопросительно посмотрел на Макробия.

— Она просит отсрочить выплату долга на два дня, — пожал плечами ростовщик.

— Просит… — хмыкнул Авл Порций. — Такие просьбы в устах порфирородных особ звучат весьма убедительно. И отказать… — он с огорчением покачал головой.

— И всё же, мне интересно знать, где он достанет такую сумму? Клеон — полунищий. Хорион этого прощелыги из-за его непомерных трат пришёл в упадок.

— Заплатит царица. Ей не впервой.

— Даже Лаодике это не так просто. Уж не думаешь ли ты, что она подступит к Митридату с просьбой выделить из казны деньги для любовника?

— Марк Север… — тихо сказал купец; Макробий понял.

— Ах, превеликие боги! Марк Север… — ростовщик приуныл.

— Только у него…

— Всё рушится, всё рушится… — безнадёжно склонил голову ростовщик.

— На этот раз от Марка Севера она не получит ни сестерция[62], — твёрдо сказал Авл Порций, поднимаясь. — Прости, я тороплюсь.

— Он не посмеет отказать.

— А он и не откажет.

— Тогда… как?

— Просто у Марка Севера появились срочные дела. Например, в Амисе. И они требуют его личного присутствия. Он прямо-таки обязан туда поехать. Притом сегодня, немедленно.

— Авл Порций, ты мой Гений[63], — засиял ростовщик и довольно хихикнул, потирая руки. — Клеон, голубчик…

Макробий даже не услышал, как хлопнула дверь за купцом. Он погрузился в глубокие раздумья — сеть, которую ростовщик собирался сплести для своего клиента, на этот раз должна быть прочна, как никогда прежде…

Синопа погрузилась в вечерние сумерки. Гроза прошла стороной, лишь редкие капли, подхваченные низовым ветром, рассыпались тёмными точками по серым плитам городских улиц. Море ворчало глухо, устало; в воде отражалась узкая светлая полоска неба; медленно истончаясь, она стекала в чёрную зыбь у горизонта.

В главной гавани столицы Понта дневная суета уступила место разгульному ночному веселью: в многочисленных харчевнях, лепившихся за складами, коротали время команды судов, вольноотпущенники и нищие.

Возле посольских либурнов неторопливо прохаживался высокий, немного сутулый человек в длинном просторном плаще. Воины охраны, примерно половина манипулы[64], оставив по дозорному на каждом из пяти суден, собрались на либурне, чей форштевень был украшен с обеих сторон резными фигурами зубастых крокодилов. На его палубе горели факелы, дымились жаровни с древесными углями, слышался говор и смех, раздавался дробный стук, будто кто-то горстями швырял на палубу крупные бобы — легионеры играли в кости.

Гребцы-рабы по случаю удачного плавания получили на ужин дешёвое кислое вино и теперь веселились, как могли. Кто-то из них затянул высоким, срывающимся голосом песню; её тут же подхватили остальные:

Звон клинков нарушал знойную истому полуденного покоя царского дворца. Неподалёку от его стен, на утрамбованной ногами до каменной твёрдости фехтовальной площадке гимнасия[89], азартно сражались затупленными мечами сын царя Понта Митридат и его друг Гай.

Площадка была посыпана тонким слоем речного песка, и маленькие вихри, взлетая из-под сандалий подростков, окрасили прозрачный весенний воздух в жёлтый цвет. Пот, смешанный с пылью, щедро орошал надетые под тяжёлые учебные доспехи полотняные туники, заливал глаза. Но юные воины рубились, не обращая внимания на зной, подзадоривая друг друга краткими окриками.

Шагах в десяти от них под навесом стоял, скрестив на груди жилистые руки, гопломах Тарулас — наблюдал за поединком. Его лицо было неподвижно и бесстрастно. Только ноздри носа, похожего на клюв хищной птицы, изредка раздувались от скрытого волнения, когда гопломах подмечал особо удачный выпад или удар.

Громкий смех и весёлые голоса позади заставили Таруласа вздрогнуть. Он резко обернулся.

Несколько поодаль, возле набитых соломой чучел, на которых упражнялись в точности колющего удара, расположились на отдых эфебы[90] — пять или шесть юношей восемнадцати-двадцати лет, отпрыски самых знатных семейств Синопы. Они только что вышли из бани, обязательной после фехтования и гимнастики, и их смуглые тела, натёртые оливковым маслом, блестели на солнце как хорошо полированная бронза.

— Ола! Ола! Молодые петушки! Ха-ха-ха! — смеялись они, радуясь солнечному дню и переполняющей их мускулистые тела энергии.

— Эй, малыш! Ты, который длинный! — вскричал один из них, невысокий, с мощным торсом. — У тебя в руках не фаллос, а меч. Разить врага нужно в грудь или живот, а ты им тычешь между ног.

Грохнул смех — эфебы дурачились. Таруласа они словно не замечали. Этот новый гопломах был из племени траков — фракийцев, и молодые аристократы могли себе позволить такие вольности в его присутствии, на что не решились бы, будь он перс или эллин.

Митридат и Гай опустили мечи. Сын царя, посверкивая сквозь прорези забрала учебного шлема глазами, полнившимися вскипающим янтарём, неторопливо подошёл к эфебам.

Крепыш-шутник, смеясь, протянул руку к мечу Митридата:

— Отдай эту игрушку. Иначе натрёшь мозоли. Вон то тебе больше подойдёт, — показал она на метлу, которой рабы-уборщики подметали площадку для прыжков в длину.

— Возьми, — коротко ответил Митридат — и ударил эфеба в челюсть почти без замаха.

Тот покатился по земле. Но тут же, кипя от злости, вскочил и, обнажив меч, ринулся на сына царя. Клинки скрестились, лязгнули…

— Стоп!

Голос, рокочущий, властный и немного хриплый, прозвучал уже тогда, когда мечи словно обрели крылья — сверкали в воздухе, будто невиданные железные птицы, выбитые из рук страшными по силе ударами.

— Не сметь! — гопломах Тарулас встал между Митридатом и эфебом.

Опешившие эфебы схватили за руки своего товарища, уже готового вне себя от ярости броситься на самого гопломаха.

— Стыдно! — Тарулас говорил по-эллински с лёгким акцентом. — Затевать ссоры и драки в стенах гимнасия запрещено правилами. И вы их знаете. Тем более — обнажать оружие против младшего по возрасту. Какое наказание может за этим последовать — не мне вам говорить. Но будем считать, что ссоры не было. Просто — недоразумение. Вы можете уйти, — тоном, не терпящим возражений, отчеканил эфебам гопломах.

Митридат снял шлем, полностью скрывавший его лицо, и с вызовом тряхнул медными волосами.

— Царевич… Митридат… Сын царя… — тревожный шепоток послышался среди эфебов, и они в смущении и раскаянии склонили перед ним головы…

Эфебы поторопились исчезнуть. Вскоре за ними ушли и Митридат с Гаем. Гопломах, проводив их задумчивым взглядом, уселся на сложенные стопкой соломенные борцовские маты и принялся неторопливыми, но уверенными движениями точить свой кривой фракийский меч-махайру[91]. Увлёкшись, он не заметил, как чья-то тёмная, согбенная фигура промелькнула за колоннами портика и исчезла в путанных переходах между строениями гимнасия…

Это был Авл Порций Туберон. Легат Рима, всё ещё гостивший в Понте в ожидании ответа царя Митридата, не забыл своей клятвы в андроне. Он попросил купца-агента не спускать глаз с царевича, чтобы узнать его привычки, наклонности, а в случае удачи — и мысли. Что предпринять в дальнейшем, Скавр ещё не решил. Пока он с нетерпением ждал развязки затеянной им интриги, где главная роль была отведена ростовщику Макробию.

Авл Порций торопливо вышагивал по улицам Синопы, погруженный в воспоминания. Его обычно загоревшее до черноты лицо теперь напоминало плохо вычиненный и отбелённый, а потому серый, пергамент: лжекупца обуял страх.

«О, превеликие боги! Или я сошёл с ума, или… Этот гопломах — кто он? Двойник? Не может быть… Но он так похож… Неужто остался в живых? Тогда почему он в Синопе? И это имя — Тарулас. Фракиец… — Авл Порций споткнулся и больно ушиб палец на правой ноге; боль неожиданно вернула ему способность трезво мыслить. — Из царства Плутона ещё никто не возвращался. А значит, если, конечно, Грайи не пошутили со мной чересчур зло, он и впрямь не призрак. Нужно пустить по его следу псов Макробия. Иначе, если он до меня доберётся…» — от этой мысли римлянину стало дурно. Он привалился к стене какого-то дома и в отчаянии возопил в мыслях к покровителю своего рода…

Царица Лаодика принимала Скавра. Они ужинали на свежем воздухе — в перистиле[92], возле фонтана.

— …Я не склонен к преувеличениям, глубокочтимая Лаодика. Но тебе достаточно известно о том исключительном положении, которое занимают римляне среди прочих народов. Мы ни в коей мере не претендуем на абсолютную власть, а всего лишь стараемся нести благоденствие как своим подданным, так и тем, кто погряз в беззакониях и варварстве, кто поклоняется вместо светлоликих олимпийских богов поганым идолам.

— Государственное устройство Понта не менее разумно и целесообразно, чем в республиканском Риме, — Лаодика жестом выпроводила обслуживавших их рабынь. — Законоуложения Митридата Ктиста и Фарнака Понтийского освящены великой мудростью богов олимпийских. Капища идолопоклонников в Понте давно разрушены. И, наконец, мы всегда поддерживали Рим, видели в нём светоч, надёжную опору в нашей борьбе против варваров.

— Всё это так, прекрасноликая… — Скавр с вожделением смотрел на печёного осётра, фаршированного куриной печенью. — В Риме ценят дружбу Понта. В особенности расположение к римлянам царственной Лаодики, — легат расплылся в улыбке. — Я уполномочен Сенатом поблагодарить тебя за помощь, оказываемую нашим торговым людям и дипломатам. Прими этот скромный подарок в знак того, что в Риме не забывают своих друзей… — с этими словами Марк Эмилий взял из рук секретаря, будто по мановению волшебной палочки появившегося в перистиле, объёмистый свёрток и передал его царице.

Лаодика трепетной рукой развернула пурпурную ткань и тихо ахнула, не в силах сдержать восхищения — золотая царская китара[93], украшенная каменьями, засверкала, заискрилась в лучах заходящего солнца.

Посол, довольный произведённым впечатлением, мысленно похвалил себя — Сенат не соглашался на подобное расточительство во время войны, но он настоял. Пользуясь паузой в разговоре, Скавр приналёг на осетрину, щедро поливая её острым соусом.

— Благодарю тебя и в твоём лице Сенат, мой дорогой Марк Эмилий… — Лаодика была на верху блаженства.

— М-м… — поспешил прожевать очередной кусок посол и окунул жирные пальцы в чашу с водой. — Рад тебе услужить, порфирородная, — он вытер руки о свою тогу с пурпурной каймой и осушил залпом вместительный фиал с вином. — И позволь мне, рабу твоей несравненной красоты, слово молвить о делах очень важных, напоминания о коих неуместны за этой великолепной трапезой; но, увы, они безотлагательны.

— Да… да, я слушаю… — царица никак не могла расстаться с подаренной китарой, разглядывая её со всех сторон.

— Меня волнует и тревожит недоброжелательное отношение царя Митридата Эвергета к Риму.

— Слухи, сплетни… — поморщилась царица и со вздохом сожаления отложила китару.

— Это не только моё личное мнение, но и точка зрения Сената, — с нажимом сказал посол.

— Точка зрения… Сената? — Лаодика неожиданно почувствовала лёгкий озноб — до неё лишь теперь дошёл смысл сказанного.

— Фригия — вся Фригия! — нужна Риму, и она будет нашей провинцией. Это несомненно, — надменно вскинул голову Скавр. — Последствия неразумной политики царя Митридата могут быть совершенно непредсказуемы. И в первую очередь для Понта.

Открытая угроза, прозвучавшая в словах легата, испугала царицу. Но, воспитанная при царском дворе Селевкидов, где интриги, заговоры и дворцовые перевороты были делом обычным, она сдержала свои чувства — сделала вид, что не придала особого значения высказываниям Скавра, и с любезной улыбкой принялась угощать его редкими восточными сладостями и густым кносским вином.

Но легат не обладал такой выдержкой, как Лаодика, привычная к восточной дипломатии, где подчас говорят одно, а подразумевают совершенно противоположное. Он с раздражением отхлебнул вина, поморщился — оно было сладковатым и отдавало палёной костью — и, не дожидаясь, пока встанет царица, поднялся со скамьи. Скавр знал, что этот поступок означает неуважение к сану Лаодики, и всё же сдержать себя не мог, да и не хотел. Внутри у него кипело, он проклинал и Сенат, всучивший ему посольские полномочия, и вынужденное трёхнедельное томление в ожидании ответа царя на послание, и острую жирную восточную кухню, после которой мучили колики в животе и изжога поутру, и, наконец, медлительного и сверхосторожного Макробия, так долго и пока безрезультатно плетущего сеть опасной интриги.

— А ещё в Риме обеспокоены тем, что ты, мудрая правительница, не в чести у своего мужа, — посол тяжело, со значением, посмотрел на царицу. — Твоим друзьям это вдвойне обидно. Они просили передать, что, как в прежние времена, готовы оказать всяческую поддержку и предоставить, если понадобится, кров, соответствующий твоему высокому сану.

— Нет! — возглас вырвался непроизвольно; Лаодика изменилась в лице, вскочила и прикрыла рот ладонью, будто пыталась остановить слова, рвущиеся наружу.

Она смотрела на Марка Эмилия расширенными глазами, в которых билась птица со сломанными крыльями…

«Да, да! — удовлетворённо думал посол, принимая вечером горячую ванну. — А чтобы мои намёки были восприняты правильно, любезнейший Марк Север, на днях возвращающийся из своего вынужденного путешествия, — рассмеялся жирным смешком, — нижайше попросит царственную Лаодику изъявить ему большую милость — превратить данные ему долговые расписки в нетленный металл…»

Гопломах Тарулас не спеша шёл по ночной Синопе. Сегодня занятия в гимнасии закончились поздно, и пока под его руководством дежурные эфебы приводили в надлежащий вид учебное оружие и доспехи, стемнело. Впрочем, домой он не торопился — убогая каморка, его жилище, не была тем местом, куда после трудов праведных могла стремиться для отдохновения человеческая душа.

Лёгкий бриз посеял на чёрное небо необычайно яркие звёзды. Сложный и приятный аромат цветущего разнотравья изгонял из лёгких запахи разопревшей кожи ремней, пота и пыли фехтовальной площадки. Тарулас почувствовал, как непонятное томление вдруг заставило сильнее забиться сердце, хмельной волной хлынуло в голову. Юность, радостная и беззаботная, где ты? Да и была ли она у него? Просто сон, призрачное видение…

Холодный металл клинков, осиными жалами метнувшихся к его груди из темноты переулка, он не увидел, а скорее ощутил кожей. Привычка старого воина всегда быть настороже и на этот раз сослужила ему добрую службу. Тарулас мгновенно пригнулся и приёмом кулачного боя, которому научился у эллинских гоплитов, опрокинул на землю одного из убийц. Второй, судя по всему, фехтовальщик неопытный, вместо того, чтобы тут же повторить удар, растерялся и неуклюже отскочил в сторону. Это промедление для гопломаха оказалось спасительным — перехватив руку второго убийцы с коротким персидским акинаком, Тарулас со страшной силой швырнул его через себя на каменные плиты. Бандит коротко охнул и затих в беспамятстве.

Но был ещё и третий. Он прыгнул на гопломаха с крыши заброшенного дома словно барс. Махайра Таруласа рассыпала в темноте золотые искры, отбив коварный удар в бок.

Теперь у гопломаха противник был достойный. Его широкий римский меч находил самые уязвимые места в защите Таруласа, и только самообладание и отменная выучка бывшего центуриона позволяли ему избежать смертоносного удара.

— Барра[94]! — наконец подал голос противник Таруласа и сделал молниеносный выпад с колена, целясь в незащищённый живот гопломаха.

Но и этот, почти неотразимый, удар встретила махайра Таруласа.

— Гром и молния! — вскричал плохо различимый в темноте противник гопломаха, отскочив на безопасное расстояние. — Пусть меня поглотят волны Коцита[95], но я не верю! Это невозможно! Только один человек был способен защититься от этого удара! Но его нет в живых…

— Пилумн?! — Тарулас опустил махайру. — Ты?! Здесь, в Понте?

— О, боги, я сплю! Прочь, прочь! Наваждение… — противник гопломаха в страхе прижался к стене и забормотал заплетающимся языком заклинания: — Прозерпина благая, красная, жена Плутонова, Сальвиею зовомая, выставь на мой выклик пса трёхликого, да прогонит он от меня злых лемуров. Три жертвы я тебе обещаю…

— Товарищ мой старый, опомнись. Я не приснился тебе. А в царство Плутона мне ещё рано, дружище, — и Тарулас с облегчением рассмеялся — противником оказался бывший легионер его центурии, прозванный за силу и буйный нрав Пилумном[96].

— Рутилий! Брат… — Пилумн бросил меч и упал перед гопломахом на колени. — Как же это… Я тебя, своей рукой… У-у, горбатый пёс! — он погрозил кулаком в темноту.

— Встань, — помог ему подняться Тарулас. — Ты как здесь оказался?

— Об этом потом… — Пилумн прислушался.

Где-то неподалёку послышался топот ног и тревожные оклики.

— Ночная стража! — вскричал Пилумн. — Уходим! — потянул он за собой Таруласа-Рутилия.

— Куда?

— Есть места, — коротко хохотнул довольный и радостный Пилумн. — Там и поговорим…

Харчевня, куда привёл Пилумн бывшего своего центуриона, пользовалась в Синопе дурной славой. Называлась она «Мелисса»[97], по ночам и впрямь напоминала дупло с пчелиным роем, но цветочной пыльцой и душистым мёдом там и не пахло. Собирались в харчевне большей частью прощелыги, стареющие гетеры и бесшабашный портовый сброд, поклоняющийся Лаверне[98].

— Вина! — Пилумн пинками согнал со скамеек двух попрошаек, отсчитывавших медные оболы[99] в ладонь растрёпанной, нетвёрдо держащейся на ногах гетеры, одетой в замызганную бассару[100]. — Прочь, вшивота! Вина, синопский циклоп!

На его зов прибежал хозяин «Мелиссы», вольноотпущенник-фригиец, толстобрюхий, одноглазый уродец на удивительно тонких, кривых ногах; его, словно в насмешку, прозвали Сабазий[101].

— Убери эту кислятину! — Пилумн, отхлебнув из кувшина, принесённого Сабазием, с отвращением сплюнул на замусоренный пол. — Ещё раз подашь мне такое паскудное пойло, и я проткну твоё брюхо вертелом. Неси сюда из своих личных запасов, старый скупердяй.

— Слушаюсь, господин… — угодливо изогнулся хозяин харчевни, что при его фигуре было делом нелёгким, и с удивительной быстротой засеменил короткими кривыми ногами к двери в подвал.

— Садись, брат, садись, — приглашал гопломаха Пилумн, смахивая со стола полой хламиды[102] остатки скудной трапезы попрошаек. — Тут все свои. Ищейкам царя Понта сюда ходу нет.

Видно было, что Пилумн пользуется в обществе, собиравшемся в «Мелиссе», немалым авторитетом.

— Этот горбатый пёс! — Пилумн с любовью смотрел на Таруласа. — Случись то, что он задумал… О, боги! — отставной легионер одним духом опорожнил вместительную чашу. — Я бы умер от горя.

— О ком ты говоришь? — Тарулас только теперь почувствовал, как он проголодался; пододвинув к себе истекающую горячим жиром баранью ляжку, он с наслаждением вонзил всё ещё крепкие зубы в хрустящую подгоревшей коркой мякоть.

— Макробий, будь он проклят! Гнусный кровопивец, сквалыга, каких свет не видывал. Это он нанял меня, чтобы я отправил тебя к праотцам. Прости.

— Кто он?

— Ростовщик. Римлянин. Сын блудницы и вонючего козла… — Пилумн выругался.

— Нанял тебя? — гопломах посуровел. — Мне не приходилось с ним встречаться… — он задумался.

— А и правда, с чего это он вдруг? — Пилумн попытался принять глубокомысленный вид, но это ему удалось плохо — голова его работала куда хуже рук.

— Авл Порций… — глаза гопломаха опасно сверкнули. — Значит, он узнал меня. Увидел. И нанёс удар первым… — Тарулас хмуро улыбнулся в ответ на недоумевающий взгляд Пилумна. — Старые счёты. Макробий всего лишь орудие мести другого человека.

— Это опасно? — с тревогой спросил Пилумн.

— Ещё как, — Тарулас дружески похлопал отставного легионера по мускулистой руке. — Сегодня я в этом уже убедился, — он подмигнул смутившемуся Пилумну. — А Макробий, судя по всему, дока в таких делах. Знал, кого нанимать. Таких молодцов, как ты, немного.

— Можешь на меня рассчитывать. Я не подведу, — с горячностью сказал Пилумн.

— Спасибо. Не сомневаюсь. Кстати, ты мне, наконец, расскажешь, какие ветры занесли тебя на варварский Восток?

— А… — беспечно махнул рукой отставной легионер, наполняя чаши золотистым вином. — Простая историйка. Ты же знаешь моё везение… Центурионом я не стал, хотя имел все права на этот чин. Свои фалеры[103] я пропил, как и золотой венок за храбрость. Возвратился в Рим с пустым кошельком. Во время заварухи, устроенной врагами Тиберия Гракха, отправил в Эреб[104] богатого всадника[105]. Ну и, сам понимаешь, решил, что золото ему ни к чему… Погулял всласть. Эх, были времена! — блаженно улыбаясь, он допил своё вино.

Тарулас последовал его примеру. Вино в высокогорлом кувшине и впрямь оказалось отменным. Сабазий, издали украдкой наблюдающий за Пилумном, вздохнул горестно, словно застонал — этот римлянин пьёт, будто вол, а свои счета оплачивать забывает.

— Но вскоре я попал, словно кур в ощип, — продолжил рассказ Пилумн. — Денарии мои сплыли, как вешние воды, меня разыскали родственники покойника… Короче, пришлось бежать из Рима. Нанялся я в охрану к одному купцу. Служил у него почти три года. В Никомедии[106] подрался с ночной стражей, ранил двоих — и попал в эргастул. Откупиться было нечем, а купец, дерьмо собачье, даже не попытался вытащить меня из ямы, удрал восвояси. Нацепили на меня ошейник раба, заковали в кандалы и отправили в каменоломню. Бежал, скитался в горах. Притащился в Синопу, весь в струпьях, как дохлятина. Сабазий свёл меня с Макробием. С тех пор он мной покровитель, — невесёлая улыбка промелькнула на квадратном лице бывшего легионера.

— Ростовщик Макробий… — Тарулас задумчиво поглаживал рукоять махайры. — Послушай, Пилумн, мне нужно с ним встретиться.

— Зачем? Я эту горбатую вонючку и сам придушу, — Пилумн с силой сжал широченной ладонью медную чашу и смял её в лепёшку.

— Не стоит спешить. Успеется, — восхищённо покачал головой гопломах, глядя на бесформенный кусок меди. — Макробий, похоже, знает многое. А мёртвые, как тебе известно, глухи и немы…

Тем временем в харчевню зашёл бродячий музыкант-кифаред в поношенной экзомиде[107]. Угостившись вином, он настроил кифару[108] и ударил по струнам. Подгулявшие завсегдатаи раздвинули столы и несколько гетер закружили в буйном вакхическом танце. В открытую дверь «Мелиссы» вливался свежий воздух, и бассары женщин казались парусами судов, попавших в штормовое ненастье.

Митридат Эвергет от ужина отказался. Он съел немного сушёных фруктов в мёду и запил ключевой водой из священного источника, в которую было добавлено несколько капель дорогого фасосского вина. На завтра был назначен приём римского легата, и царь Понта перед вечером принёс посвятительные жертвы в храме богини Ма. Когда главный жрец Даипп полоснул бронзовым ножом по горлу чёрного козла с белой отметиной на лбу, кровь, ударив ключом, неожиданно обрызгала плащ царя, стоявшего чересчур близко к жертвенному камню. Митридат едва не свалился без чувств. Ему в этот миг почудилось, что поры тела раскрылись, и его кровь просочилась сквозь одежды. До самого ужина он ощущал, как мириады иголок покалывают кожу, постепенно скапливаясь где-то под сердцем.

Когда царя облачали в ночные одежды, он вдруг почувствовал режущую боль в желудке. Испуганный постельничий помог Митридату Эвергету добраться до спального ложа и побежал за лекарем.

Иорам бен Шамах застал владыку Понта в беспамятстве. Царь лежал на полу в разорванных одеждах, изо рта текла мутная пена, лицо исказила гримаса нестерпимой боли.

— Воздуха! Откройте окна! — вскричал иудей. — Помогите! — он попытался поднять Митридата.

Начальник телохранителей Арторикс и постельничий подхватили царя под мышки и уложили на постель. Внимание лекаря привлекли сушёные фрукты в мёду — небольшое блюдо с остатками скромной царской трапезы стояло неподалёку от ложа на невысоком круглом столике. Иудей бросился к фруктам со стремительностью коршуна, понюхал, лизнул подогретый мёд и тут же с омерзением сплюнул.

— Кто?! — обернулся лекарь к постельничему. — Кто готовил?! — показал на фрукты. — Бакхий?

— Н-новый п-повар… — заикаясь от страха, выдавил из себя постельничий.

— Арторикс! Перекрыть все выходы из дворца! Всех под стражу! Паппия немедленно сюда!

Галл всё понял. Словно тисками сжав руку помертвевшего постельничего, он потащил его за собой. Тот не упирался, ковылял заплетающимися ногами, обречённо ссутулившись.

Когда в опочивальню царя вошёл запыхавшийся Паппий, лекарь уже сумел напоить пришедшего в себя Митридата отваром трав, и владыку Понта рвало.

— Цикута… — тихо и коротко ответил иудей на немой вопрос своего ученика.

— Есть надежда?.. — Паппий изменился в лице.

— Боюсь, что нет…

— Почему, учитель? У нас ведь есть противоядие.

— Пена… — Иорам бен Шамах показал на медный таз; его держал перед царём один из телохранителей-галлов. — Там не только цикута. Смесь. Если бы точно знать, что именно… Тот, кто готовил зелье, чересчур сведущ…

Арторикс искал повара, недавно заменившего старого Бакхия. Со стариком случилось несчастье: дня три назад он выпил лишку и угодил в пустой рыбозасолочный чан. Нашли его утром, едва живого и со сломанной ногой.

В поварне нового повара не оказалось. Не добившись толкового ответа от рабынь-кухарок, куда тот мог деваться, разгневанный Арторикс едва не бегом припустил по запутанным переходам царского дворца. За ним шли несколько его верных галлов, обшаривая каждую комнату, каждый закуток.

— Сюда! Арторикс, сюда! — позвал начальника телохранителей один из его подчинённых, выскакивая из тёмной каморки, служившей кладовой.

Там, на куче серой морской соли, лежал новый повар с ножом в груди. Широко открытые глаза отражали свет факелов, и казалось, что он ещё жив. Арторикс тряхнул его за плечо, и окровавленное тело медленно сползло на пол.

— Объявить общую тревогу. Оцепить дворец снаружи, — скомандовал хмурый Арторикс. — Послать гонцов к стратегу Алкиму, наварху Гермайе, гиппарху Асклепиодору. Вызвать сюда Даиппа, главного жреца богини Ма.

Вскоре дворец осветился многочисленными факелами, наполнился звоном оружия и топотом грубых воинских сандалий.

— Обыскать все комнаты! — приказал Арторикс. — Мужчин, кого найдёте, в перистиль. Да, да, всех! — и выругался в ответ на вопрос одного из воинов стражи, робко поинтересовавшегося, как поступать с придворной знатью.

Сам Арторикс с тремя галлами направился на женскую половину дворца. Жирный евнух попытался преградить путь, тонким визгливым голосом предупреждая о неминуемой каре за подобную дерзость, но галл с брезгливой миной на лице отшвырнул его пинком ноги.

— И этого холощёного недомерка в перистиль, — мимоходом бросил своему подчинённому.

Разбуженные необычным в такой поздний час шумом, из комнат выскакивали полураздетые женщины. Одна из них, при виде грозных лиц вооружённых до зубов галлов, упала в обморок; кто-то взвизгнул, некоторые с испугу плакали.

Не обращая внимания на женщин и предоставив обыскивать их комнаты своим галлам, Арторикс постучал в дверь гинекея царицы. Лаодика на стук вышла сразу, будто давно и с нетерпением ждала кого-то. Арторикс про себя подивился — царица ещё не облачилась в ночные одежды, хотя обычно ложилась спать рано.

— Арторикс? — смятение и, как почему-то показалось галлу, страх звучали в её голосе.

Царица была бледна и не очень твёрдо держалась на ногах.

— Как ты посмел! Сюда… Прочь! Немедленно!

— Прости мою вынужденную дерзость, царица, — поклонился галл. — Меня привёл долг, — он твёрдо посмотрел прямо в лихорадочно блестевшие глаза Лаодики. — Покушение на жизнь твоего мужа, великого и мудрого владыки Понта.

— Покушение? О, боги… — Лаодика, теряя силы, прислонилась к стене. — Как… когда?

— Его пытались отравить. Царский повар убит. Недавно. Мы ищем убийцу.

— Царь… жив? — шёпотом спросила царица.

— Да… — поколебавшись мгновение, ответил Арторикс — пока они искали повара, всё могло случится.

— Ты думаешь найти убийцу здесь, в моём гинекее? — к царице постепенно возвращалось самообладание.

— Я должен обыскать весь дворец, — упрямо боднул головой галл.

— Кроме моей опочивальни, — Лаодика надменно посмотрела на начальника телохранителей. — В ней нет посторонних.

— Но… — попытался возразить галл.

— Ты забываешься, Арторикс, — царица повысила голос. — Слуга господину приказывать не волен. Проводите его, — повернула она голову к евнухам, сбежавшимся на шум и вооружившимся всем, что попалось под руку, вплоть до щипцов для углей.

Галл, стиснув до скрежета зубы, круто повернулся и, не поклонившись, как того требовал дворцовый этикет, поспешил покинуть гинекей царицы. Только в одном из переходов он дал волю гневу. Завидев в полумраке человека, пытавшегося укрыться в нише, он схватил его за руку и с такой силой рванул на себя, что тот упал.

— Ай! — вскрикнул от боли поверженный. — П-почему? За что?

Арторикс только теперь узнал царского конюшего. Из-за приоткрытой двери одной из комнат выглядывала испуганная девица, чья-то служанка.

— Блудливый пёс! Взять! — зарычал взбешённый галл.

— Куда, зачем?! — возопил конюший.

— Иди, иди… — подтолкнул его кто-то из воинов. — Не то я тебя пощекочу вот этим… — он кольнул конюшего остриём меча под ребро…

Около полуночи царю стало легче. Он лежал, стараясь не шевелиться. Малейшее движение вызывало нестерпимую боль во всём теле.

Возле его ложа, кроме лекаря-иудея и Паппия, собрались старые друзья и соратники: Асклепиодор, Алким, Гермайя, жрец Даипп и Моаферн, родственник Дорилая Тактика, недавно назначенный царём начальником следствия. Он был ещё совсем молод, и покушение на владыку Понта потрясло его до глубины души.

— Иорам… — царь нашёл глазами лекаря. — Сколько…

«Мне осталось жить», — понял недосказанное Иорам бен Шамах и в отчаянии склонил голову.

— Говори… правду… — гримаса боли исказила восково-бледное лицо царя. — Не нужно… — остановил Паппия — тот хотел напоить его успокаивающим отваром трав.

— Всё в воле богов… — попытался уклониться от ответа лекарь; но, встретив жёсткий, требовательный взгляд царя, со стоном молвил: — Недолго. Противоядия нет.

— Спасибо. Ты никогда не кривил душой… — Митридат Эвергет перевёл взгляд на Даиппа, искоса, с неодобрением, следившего за хлопотами Иорама бен Шамаха.

Главный жрец храма богини Ма недолюбливал лекаря-иудея. Сикофанты[109] не раз доносили ему про тайные сборища в доме Иорама бен Шамаха. Но проникнуть внутрь они не могли. Даипп подозревал иудея в идолопоклонстве. В Понте к различным верованиям относились терпимо, но не настолько, чтобы позволить нанести ущерб храмовой казне, куда шли щедрые дары и пожертвования почитателей богини Ма. Только высокий пост иудея и дружеское расположение к нему царя сдерживали Даиппа от жестоких мер к участникам ночных сборищ и самому Иораму бен Шамаху.

— Даипп… — прошептал царь. — Позови Лаодику… И моего логографа… Завещание… — мутная волна дурноты подступила к горлу, и он, крепко стиснув зубы, закрыл глаза…

Едва Арторикс вышел из гинекея, царица поторопилась захлопнуть дверь и закрыть её на засов. В опочивальне было темно; только факелы стражи, окружившей дворец, бросали сквозь окна неверные колеблющиеся пятна оранжево-красного цвета на пушистые белые ковры из шерсти горных козлов. Лаодика долго стояла в полной неподвижности, прислонившись спиной к двери, а затем упала на пол и забилась в беззвучных рыданиях.

Чья-то тёмная фигура выскользнула из смежной комнаты и на цыпочках двинулась к выходу из опочивальни. Свет факелов на мгновение высветил лицо Клеона и серебристую полоску короткого клинка в его руке. Он подошёл к двери, приложил к ней ухо, прислушался. Затем, облегчённо вздохнув, вложил меч в ножны и склонился над царицей.

— Всё обошлось, моя несравненная… — прошептал он дрожащим голосом. — Успокойся. Ты теперь единственная владычица Понта. Больше никто не осмелится тебе перечить. Любое твоё желание станет для всех законом.

— Митридат… Муж мой… — тело Лаодики сотрясала крупная дрожь. — Мой повелитель… умирает… Ты! — она вдруг изогнулась как дикая кошка и впилась ногтями в шею Клеона. — Ты убил его! Будь проклят тот день, когда я тебя встретила!

Клеон в испуге отскочил, а затем упал на колени и зажал ладонью рот царицы. Полузадушенная Лаодика кусалась, царапалась, но, наконец, силы оставили её и она потеряла сознание.

Очнулась царица не скоро. Перепуганный до полуобморочного состояния Клеон брызгал ей в лицо холодной водой из кувшина и что-то жалобно лопотал. Лаодика молча отстранила его и встала. Слегка пошатываясь, она подошла к окну. Вокруг дворца полыхал целый лес факелов — подоспели поднятые по тревоге гоплиты личной хилии[110] царя Понта.

— Одеваться… — тихо проронила она.

— Позвать… служанку?

— Не нужно. Я сама. До моего приходи сиди здесь. Не открывай никому. Я прикажу поставить охрану у двери. Когда ты сюда входил, тебя видел кто-нибудь?

— Главный евнух. Он меня узнал.

— Я о нём позабочусь… — хищно сверкнула белками глаз царица. — Одеваться, — она повернулась к Клеону и неожиданно с силой, наотмашь, ударила его по лицу. — Это, чтобы ты впредь всегда знал своё место…

А в это время Тарулас-Рутилий и Пилумн подходили к дому ростовщика Макробия. Отставной легионер был в хорошем подпитии и болтал без умолку, как старая сорока. Правда, шёпотом — осторожный гопломах всякий раз, как только Пилумн повышал голос, цыкал на него.

Возле входа в дом они разделились: Тарулас спрятался за колонной портика, а Пилумн, вместо того, чтобы воспользоваться молоточком, подвешенным на цепи, грохнул три раза в дубовые доски двери своим железным кулачищем.

— Кто это там, в такой поздний час? — проскрипел через некоторое время голос за дверью.

— Открывай, старый пень! Это я.

— Да уж кто ещё… Хех, хех, — прокашлялся страж дома Макробия. — Хозяин спит. Приходи утром.

— Тебе говорят — открывай! — Пилумн пнул дверь ногой. — Дело срочное.

— Ладно, погодь чуток. Хех, хех…

Звякнули засовы, и на пороге появился сморщенный, как сушёный гриб, старичок.

— Ты не один? — встревожился он, заметив Таруласа.

— Не видишь, что ли… Посторонись, красавчик, — заржал Пилумн, одной рукой схватил старика за пояс, без видимых усилий поднял и переступил через порог.

— Оставь меня, богопротивный! — запищал старичок, дёргая ногами.

— Запри дверь и веди к хозяину, — смилостивился Пилумн, опуская его на землю.

Что-то обиженно бормоча под нос, старичок, освещая путь жировым светильником, засеменил впереди полуночных гостей.

Ложиться спать Макробий и не думал. Все его мысли были во дворце. Чтобы хоть как-то успокоиться, он принялся за подсчёт своих барышей от недавно проданной пшеницы, доставленной в Понт грузовыми судами из Ольвии.

Когда к нему ввалился Пилумн, ростовщик едва не упал в обморок: с перепугу ему почудился царский палач.

— Иди спать, мухомор, — смеясь, Пилумн дал пинка под зад старичку-сторожу, путающемуся под ногами. — Я тебя отпускаю. Здорово, Макробий!

— Т-ты… З-зачем?.. — заикаясь, проблеял ростовщик, понемногу приходя в себя.

— О, вино! — отставной легионер заметил на столе почти полный кратер, схватил его и жадно прильнул к краю. — Уф-ф… — сказал он, когда сосуд показал дно. — Живут же люди… Эй! Ты ещё здесь? — Пилумн обернулся к старичку — из-за приоткрытой двери тот знаками пытался что-то объяснить своему хозяину. — На! — ткнул ему в руки пустой кратер. — Наполни под завязку. Самым лучшим вином. И смотри, без обману! Иди, иди, это приказ хозяина. Видишь, он кивает.

— Как посмел! — наконец прорвало Макробия. — Грубая, неотёсанная скотина!

— А вот это ты зря… — добродушно заметил Пилумн; к нему после дармовой выпивки вернулось хорошее настроение. — Я к тебе гостя привёл.

— Поди вон… — уже сдержанней проговорил Макробий, только теперь заметив за широченной спиной Пилумна худощавую фигуру незнакомца.

— Почему ты хотел моей смерти, Макробий? — спросил Тарулас, отстраняя Пилумна.

— Ты… ты кто? — побледневший ростовщик встал.

— Это тот человек, за жизнь которого ты мне сегодня пообещал два золотых ауреуса. Всего-то! — негодующий Пилумн выругался.

— Меня предали… — прошептал чуть слышно Макробий и рухнул на скамью, как подкошенный.

— Макробий, ты не ответил на мой вопрос, — в глазах Таруласа сверкнул опасный огонёк.

— Говори, горбатая образина, когда тебя спрашивают! — рявкнул Пилумн. — Слушай, брат, — обратился он к Таруласу, — что ты с ним церемонишься? Дай я ему для начала врежу как следует. Чтобы у него в голове прояснилось, — отставной легионер сжал кулаки.

— Погоди, — остановил его гопломах, склоняясь над помертвевшим ростовщиком. — Макробий, мне нужно знать, по чьей воле ты задумал это чёрное дело? И берегись — если солжёшь, я не дам ломаной лепты за твою жизнь.

— Уж я об этом позабочусь, будь спокоен, — снова встрял Пилумн. — Придушу, как клопа.

— Я… я всё скажу… — отчаявшийся ростовщик сполз со скамьи на пол, пытаясь встать на колени. — Только пощадите. Это всё Авл Порций, будь он проклят. Пригрозил… и я испугался…

— Ха! — не сдержался Пилумн. — Пригрозил, испугался… — передразнил он косноязычную речь Макробия. — Лисий хвост, змеиное жало! — выругался. — Не верь ему, брат. Лжёт, лукавый сатир, даю голову на отсечение. Позволь, я ему пятки поджарю, — протянул руку к светильнику.

— Нет, нет! — в ужасе замахал руками ростовщик. — Останови его! — он вцепился в плащ Таруласа. — Я говорю правду! А чтобы ты мне поверил, расскажу всё, что мне известно, о замысле страшном. Авл Порций, всё Авл Порций…

Неожиданно Пилумн неслышным кошачьим шагом подскочил к двери, рывком отворил её и втащил в комнату здоровенного парня. Это был уже знакомый нам слуга ростовщика, толстощёкий, крепко сбитый малый с блудливыми глазками.

— Не суй свои ослиные уши в каждую щель, — назидательно сказал Пилумн и отвесил ему такую затрещину, что парень кубарем покатился по полу.

Отставной легионер принял горделивую позу с намерением произнести нравоучительную речь, но слуга оказался на удивление быстрым и строптивым — мигом вскочил на ноги, выхватил нож и бросился на Пилумна. Нимало не смутившись, Пилумн точным движением перехватил руку с клинком и с ленцой ударил парня кулаком по лбу, будто быка обухом на бойне — сверху вниз. Даже не вскрикнув, слуга свалился у ног отставного легионера.

— Вот что бывает с глупцами, — назидательно обратился Пилумн к Макробию. — Те два ауреуса, что ты мне должен, можешь потратить на похороны этого осла, — он показал на тело слуги. — И поторопись, Макробий, не зли меня. Говори.

— Да, да… конечно… — ростовщика трясло, как в лихорадке. — Всё Авл Порций, это всё он…

«Только бы успеть, лишь бы не опоздать…» — единственная мысль билась в голове Таруласа. Он бежал по улицам ночной Синопы, не выбирая дороги. Гопломах торопился во дворец. То, что рассказал Макробий, казалось невероятным, но не верить ростовщику он не мог — в смертном страхе за свою жизнь ростовщик выболтал все подробности заговора. А подобное вымыслить трудно, да и небезопасно даже такому хитрецу и пройдохе, как Макробий.

Пилумн давно отстал — бегал он неважно. Впрочем, нельзя сказать, что отставной легионер торопился: возле дворца можно было нечаянно встретить тех, у кого Пилумн позаимствовал без их согласия кошельки, чтобы оплатить Сабазию за вино и любимый им бараний окорок, нашпигованный чесноком.

Дворец был окружён огненным кольцом факелов. Гоплиты стояли стеной, суровые и молчаливые: страшная весть о покушении на Митридата Эвергета, любимого ими за простоту в общении и храбрость в боях, уже выметнулась из царских покоев словно лесной пожар в летнюю сушь. Толпы синопцев кружили водоворотами, стекая ко дворцу ручейками из улиц и переулков, — они невесть как узнали о случившемся несчастье.

Обессилевший гопломах при виде столпотворения у стен дворца застонал в отчаянии — поздно… Поздно! Понурив голову, он медленно, с трудом переставляя ноги, побрёл прочь, в темноту, подальше от тревожно мерцающих огней.

Когда в одном из проулков на Таруласа упала прочная сеть, и чьи-то грубые руки завалили его наземь, сопротивляться он уже не мог — его вдруг охватила смертельная усталость и безразличие. Только инстинкт самосохранения заставил гопломаха встать на четвереньки, чтобы стряхнуть с плеч потные тела напавших. Но подняться на ноги и разрубить сеть он не успел — тысячи зарниц полыхнули перед глазами, склубились в огненный шар, сжигающий мозг, и ввергли его в грохочущую бездну…

«Клеон, сын шакала и змеи! Негодяй, каких свет не видывал! И этот трусливый прелюбодей возомнил себя великим полководцем? Ха-ха! Стратег Понтийского государства Клеон, сын Хариксена. Видят боги, смешнее не придумаешь…» — так размышлял таксиарх[111] Диофант, сын гиппарха Асклепиодора, молодой, но уже заслуженный воин. Он возвращался с унизительного приёма во дворце, где ему пришлось отдавать воинские почести новоиспечённому стратегу.

После похорон Митридата V Эвергета на трон села царица Лаодика. В завещании, которое верховный жрец богини Ма Даипп обнародовал на городской агоре при большом стечении синопцев, царь назначил своим наследником сына Митридата. Но по законоуложениям Фарнака I Понтийского править государством мог только тот, кому исполнилось восемнадцать лет. Поэтому, до совершеннолетия Митридата его должна была опекать мать Лаодика, на это время увенчавшая свою голову царской китарой.

Царица Лаодика свой крутой нрав показала сразу же. Едва свершились погребальные церемонии, как она отстранила от больших государственных дел всех тех, кто был в чести у её усопшего мужа.

Стратега Алкима царица направила в пограничные эпархии Понта для усмирения катойков, грабивших купеческие караваны и сборщиков фороса. Войск ему Лаодика не дала, приказав, словно в насмешку, собрать ополчение из кардаков. Земледельческие работы были в самом разгаре из-за поздней весны, и кардаков можно было поставить в строй только с помощью арканов.

Наварха понтийского флота Гермайю она услала в его родной город Амис, где тот должен был присматривать за постройкой судов на верфях, чем до этого занимался с успехом купец-вольноотпущенник из племени тавров[112]. От такой «милости» Гермайя слёг, и его домочадцы не без основания опасались, что он не дотянет до лета.

Начальника следствия Моаферна царица вообще отстранила от дел, посчитав виновным в скоропостижной смерти супруга. Чтобы не искушать судьбу, Моаферн, имевший кое-какие соображения по поводу убийства царя, поторопился исчезнуть в неизвестном направлении вместе с женой и малолетним сыном.

А гиппарх Асклепиодор, сославшись на преклонный возраст, сам подал в отставку и уехал в свой богатый хорион выращивать оливы и разводить тонкорунных овец.

Только главный жрец богини Ма, хитроумный Даипп, оказался царице не по зубам. Он по-прежнему продолжал плодить сикофантов, с большим рвением травивших вероотступников и опустошавших бездонную храмовую казну — за каждый донос полагалась круглая сумма.

Жили сикофанты припеваючи, безбедно — после кончины царя в народе пошёл разброд и смута. Тому способствовало и то, что воцарившаяся Лаодика весьма благоволила к Риму — словно стервятники на падаль слетались в Понт римские купцы, ростовщики и просто авантюристы всех мастей, любители поживиться за чужой счёт. Ремесла стали приходить в упадок, крупные эргастерии прибрали к рукам всё те же римляне, а торговлю знаменитой синопской краской цвета огненного заката, которой расписывали стены дворцов, посуду и добавляли в керамические изделия, перекупил ростовщик Макробий с помощью горе-стратега Клеона.

Народ нищал, понтийскиие купцы и владельцы хорионов роптали, наёмные гоплиты пьянствовали, попрошайки становились ворами и убийцами, а среди придворной знати, поначалу весьма благосклонно отнёсшейся к перемене власти, нарастало недовольство — золотой поток, благодаря «стараниям» неутомимых и жадных квиритов, значительно иссяк, и их кошельки стали напоминать тощее вымя старой козы…

Таксиарх Диофант шёл к иудею Иораму бен Шамаху. Царица Лаодика от услуг старого лекаря отказаться не решилась — достойной замены ему подыскать не удалось. Паппий был не в счёт: молод, неопытен; его приставили к будущему царю Понта юному Митридату.

Диофант был строен, высок и лёгок в ходу. Чёрные вьющиеся волосы, высокий лоб мыслителя и быстрые, умные глаза выдавали в нём натуру ранимую, увлекающуюся и небесталанную. Так оно и было — молодой таксиарх, кроме воинских доблестей, обладал незаурядными способностями к сочинительству. Особенно Диофанта привлекла история. Его трудами по истории Понта восхищались такие признанные авторитеты, как поэт Мирин, грамматик[113] Тиранион и даже сам патриарх понтийских мыслителей престарелый философ Тимофей Патрий. А астроном Биллар, творец огромной сферы, изображающей небесный свод вокруг Земли и движение планет (она была выставлена в Синопе для всеобщего обозрения возле бронзовой статуи основателя города Автолика[114], изваянной знаменитым скульптором Сфеннидом), подарил Диофанту в знак признания его заслуг на поприще истории многократно уменьшенную копию своего творения из электра[115].

Но, как мы уже знаем, совсем иные мысли обуревали Диофанта — историческим коллизиям в них места не было…

Иорам бен Шамах, как всегда, был приветлив и гостеприимен. Смерть царя полностью выбелила его пегую бороду и проложила новые морщины на лице, но держался иудей по-прежнему прямо, а в глазах светились огоньки острого ума и проницательности.

— …Клеон, этот негодяй и растлитель, посчитал себя ровней людям знаменитым и заслуженным! — Диофант был вне себя от негодования. — Лаодика тоже хороша — не успело остыть её супружеское ложе, как она затащила туда Клеона. Блудливый пёс! Он уже примеряет царскую китару. Срамота!

— Клеон… — лекарь задумчиво оглаживал бороду. — Весьма глуп, развратен, но хитёр… Такие люди способны на любое преступление ради удовлетворения своих низменных страстишек и тщеславия.

— Он трус! Жалкий, ничтожный человечишко, — презрительно покривил полные, резко очерченные губы Диофант.

— Молодость… — с мягкой улыбкой покачал головой иудей. — Но это пройдёт. К сожалению… — он вздохнул. — Если самого никчёмного запаршивевшего кота загнать в угол, он может превратиться в бешеного барса.

— Я едва не помер от стыда на приёме у царицы. Перед этим… «барсом» склоняли головы самые знатные и уважаемые граждане Синопы. Нужно было видеть, как он пыжился, нужно было чуять, какие запахи источали его одежды. Несло благовониями, словно от дешёвой уличной гетеры.

— А ты? Как поступил ты, мой юный друг?

— Уж я-то голову перед ним не склонил, — с вызовом тряхнул кудрями Диофант. — Постарался встать позади всех.

— Мудро, — с одобрением посмотрел на него Иорам бен Шамах. — Не нужно дразнить змею без нужды.

— Я хочу оставить службу. Буду писать трактаты по истории. Нет сил пресмыкаться перед этим выскочкой.

— А вот этого делать не стоит.

— Почему?

— Диофант, ты нам нужен. Очень нужен. И именно там, где требуются твои воинский талант и гражданское мужество.

— Нам? Прости, Иорам, но я не понял… Кому?

— Не требую от тебя слова в сохранении тайны, которую ты сейчас узнаешь. Ибо верю, что честь для таксиарха Диофанта — не пустой звук… Скоро грядут великие перемены в Понте. К ним надо быть готовым, но их необходимо поторопить, положив ради этого немало сил, а то и жизней.

— О каких переменах ты говоришь?

— Царица Лаодика управлять Понтом не способна. Мы постепенно превращаемся в провинцию Рима. Позор! На троне должен быть юный Митридат. Только он способен продолжить начатое его отцом. Свобода — не отвлечённое понятие. Смысл его — это сильное, способное постоять за себя, государство Понт. Где властвует умный правитель, где все веры равны, и никто не будет отбирать у нищего последний кусок хлеба, чтобы заплатить дань Риму, и где вместо грязных доносов и наушничества, ведущих к распрям, воцарятся труд и благоденствие. Уже есть люди, готовые поддержать и словом и делом будущего царя Понта Митридата. И ты, надеюсь, тоже будешь в их числе.

— Я готов! — взволнованно воскликнул Диофант. — Что от меня требуется?

— Выдержка и ещё раз выдержка. Ты должен войти в доверие к Лаодике и получить под своё командование царскую хилию, а также галлов. Да, я знаю, что это будет трудно, — правильно истолковал Иорам бен Шамах сомнение, проявившееся на лице Диофанта. — Митридат Эвергет был чересчур благосклонен к сыну гиппарха Асклепиодора. Правда, за его воинские заслуги. Но я знаю и то, что гоплиты хилии и Арторикс не потерпят тугоумных бездарей, метящих на место хилиарха[116] при посредничестве Клеона. А царица вовсе не глупа, и бунта в своих отборных войсках не допустит. Думаю, ей подскажут, кто достоин этого поста… — хитро улыбнулся иудей.

— Это всё?

— Нет. Самое главное — уберечь юного Митридата от злого умысла. Я боюсь за его жизнь.

— Ты думаешь?..

— В этом я почти не сомневаюсь. Мне довелось предпринять кое-какие меры, чтобы уберечь его от отравителей. Но зло многолико, а Митридат не Ахилл[117]. Убийца царя до сих пор не найден. Кто знает, не готовит ли он снова своё зелье…

— Мне сообщили, что внезапно исчез главный евнух.

— Я знаю. На следующий день после смерти Митридата Эвергета. Кто-то старательно заметает следы. Могу сказать больше — нового повара взяли в царский дворец по велению Лаодики.

— Неужели?.. — Диофант содрогнулся.

— Мысли человеческие нельзя прочесть, а поступки — предугадать. И в том великая мудрость творца нашего. Добро и зло непредсказуемы, но в их противоборстве рождается то равновесие, которое не позволяет царству тьмы завладеть Землёй. Как день сменяет ночь, так и эти два противоположных начала мироздания находятся в вечном движении, ведут между собой бесконечный спор. И истина в этом споре — раннее утро, когда чёрные тени голубеют, а свет ещё не настолько ярок, чтобы ослепить зрячего. Лаодика — женщина, пусть царского рода, но в её жилах течёт кровь такого же цвета, что и у храмовой иеродулы…

Царица Лаодика бесцельно слонялась по андрону. Пустынный зал множил звуки шагов, вызывая тревожное чувство ожидания чего-то таинственного, какой-то неведомой опасности, непостижимой уму. Временами ей казалось, что следом кто-то крадётся; она резко оборачивалась, её глаза впитывали пустоту и неяркий свет заката, и вздох облегчения невольно вырывался сквозь пунцовые губы.

В андрон она приходила часто. Что-то влекло её сюда; может, жажда уединения, а, возможно, и нечто другое, о чём Лаодика боялась даже подумать.

Государственные дела, в которые она поначалу окунулась с головой, теперь стали её раздражать. По-прежнему ей нравилось лишь одно: восседая на троне, принимать чужеземных послов, рассыпать царские милости, а особенно — вершить высокий суд над смутьянами: их оказалось на удивление много. Преемник опального Моаферна, новоиспечённый стратег Клеон, из жадности решивший совмещать две весьма важные в Понте должности, находил заговорщиков даже там, где их и в помине не было. То, что он просто сводил счёты со своими недругами, царицу особо не волновало, хотя об этом ей не раз докладывали придворные. Главным для неё было, чтобы конфискованное у заговорщиков имущество не миновало царской казны.

— Госпожа… — служанка-галатка появилась в андроне бесшумно, словно призрак.

Лаодика вздрогнула и отшатнулась, едва сдержав возглас испуга.

— Негодная… — перевела царица дух и больно дёрнула служанку за ухо. — Как ты посмела… в этот час?

— Простите, госпожа, но Авл Порций Туберон… — галатка склонила голову, стараясь скрыть невольные слёзы.

— Убирайся вон, дерзкая! Видят боги, я долго терпела твоё своеволие. Я приказала до ужина меня не беспокоить! — царица распалялась всё больше. — Вот как ты исполняешь мою волю! Грязная девка! Эй, кто там! — царица хлопнула в ладони. — Стража!

На зов Лаодики, не очень поспешая, явился хмурый бородатый галл.

— В эргастул эту мерзавку! Ну, что ты стоишь, как пень?! Уведи её.

Галл, что-то ворча под нос, слегка подтолкнул рабыню к выходу и равнодушно кивнул, изображая поклон.

— И скажи, пусть пригласят сюда римлянина! — крикнула ему вслед царица.

Авл Порций выглядел неважно. После отъезда Марка Эмилия Скавра он остался единственным полномочным представителем Рима в Понте. Тайное стало явным — римский агент теперь вместо варварских одежд носил ангустиклаву[118] и занимался делами весьма далёкими от торговых операций. Он ещё больше похудел, а в глазах появился тревожный, лихорадочный блеск, так не свойственный его меланхолической натуре.

— Приветствую тебя, несравненная, — склонился он перед царицей.

— Ты, как всегда, не вовремя, — Лаодика всё ещё была во власти гнева. — И, конечно же, с плохими новостями. Я их слышу каждый день, мне это надоело.

— Вовсе нет, царица. Наоборот — известие, полученное мною сегодня из Рима, надеюсь, и тебя обрадует.

— Наверное, авгуры[119] нашли журавля, несущего золотые яйца, — съязвила Лаодика.

— Даже такое божественное знамение, случись оно, не могло бы принести квиритам больше радости, нежели смерть Гая Гракха.

— Да? Я знала его… Что с ним случилось?

— Народ не смог больше терпеть его бесчинств. К тому же он осквернил себя убийством. Когда Сенат пригласил Фульвия Флакка и Гая Гракха для оправданий, они не подчинились и, вооружившись, бежали на Авентинский холм[120], а затем заняли храм Минервы[121]. Консул Опимий — хвала ему! — действовал решительно, послав две манипулы, чтобы арестовать мятежников. Гай Гракх пытался бежать, но был убит своим рабом.

— Но какая лично тебе польза от его смерти? Ты ведь принадлежишь к всадническому сословию, а братья Гракхи для вас сделали немало. Чего стоят одни только судейские полномочия над всеми римлянами, в том числе и над патрициями, полученные всадниками из рук трибуна Гракха.

— Я — квирит! — Авл Порций был раздосадован словами царицы. — Республика была в опасности по вине братьев Гракхов. А укрепление могущества Рима — обязанность всех его граждан, независимо от сословий.

— Мне мало понятны ваши распри, — устало сказала царица, опускаясь на скамью. — Но какое отношение гибель Гая Гракха имеет к Понту?

— Самое прямое. Теперь никто и ничто не сможет помешать нам направить войска в Пафлагонию, чтобы помочь тебе, блистательная, подавить мятеж…

Восстание в Пафлагонии, вспыхнувшее с лёгкой руки Эмилия Скавра, несмотря на то, что он достиг своей цели иными путями, теперь уже тревожило и Сенат. Одно дело отхватить добрый кус от владений Понта и получить новую богатую провинцию, а другое — приобрести на свою голову сильного противника. События в Пафлагонии, где восставшие стали избивать римских купцов и ростовщиков, как раз и предполагали второе.

— Помощь и впрямь нужна. И в большей мере деньгами, а не войском. Нам нечем платить гоплитам.

— Если хорошо поискать, деньги можно найти и в Понте, — вкрадчиво сказал Авл Порций. — Казначей царя Митридата Эвергета выдал стратегу Дорилаю Тактику весьма солидную сумму. Интересно, для чего? Прикажи ему своей царской властью, чтобы он вернул полученное золото в казну.

— Дорилай Тактик… — Лаодика гневно сдвинула тонкие шнурочки выщипанных бровей. — Он теперь на Крите. В Синопу вернуться отказался. Предатели, везде предатели и заговорщики! — царица вскочила со скамьи и погрозила кулаком в сторону открытого окна. — Ненавижу! Выжечь эту скверну калёным железом!

— Что верно, то верно… — Авл Порций невозмутимо поигрывал массивной золотой цепью, висевшей на шее — дань варварским обычаям Востока. — И чем скорее, тем лучше. Кстати, у Дорилая остался в Синопе приличный дом и кое-какое имущество. За это на торгах можно кое-что получить. Если на то будет твоё высочайшее соизволение, ростовщик Макробий готов ещё раз послужить тебе.

— Несомненно, — неприкрытый сарказм прозвучал в мелодичном голосе Лаодики. — У Макробия нюх шакала и жадность оголодавшего волка, режущего овец без разбору не для того, чтобы насытиться, а по принципу — если уж не мне, так пусть и другим не достанется.

— Так ведь и риск немалый, царица. У Дорилая Тактика вполне достаточно в Синопе родни, чтобы сделать Макробию ещё один горб.

— Ладно… — царица вздохнула. — Пусть будет Макробий… Я прикажу агораному передать Макробию опись имущества и ключи от дома Дорилая.

— А о новом займе для нужд Понта я похлопочу. Можешь на меня положиться. — Авл Порций помедлил, затем вкрадчиво спросил: — В скором времени в Рим отправится караван торговых судов, и мне хотелось бы знать, как себя чувствует человек, которого я поручил заботам твоих тюремщиков? Его нужно отправить туда в полном здравии.

— Он в эргастуле. За ним следят неусыпно и кормят хорошо. Я помню своё обещание. Впрочем, можешь удостовериться лично.

— Я признателен тебе, несравненная, — Авл Порций склонил голову. — А теперь позволь мне откланяться.

— Ты не останешься на ужин?

— Прости, царица, дела. К сожалению, день так короток…

Авл Порций торопился к ростовщику Макробию. Горбун после ночного визита к нему Пилумна и Рутилия-Таруласа теперь редко выходил из дому даже днём. Он нанял десяток телохранителей, звероподобных горцев, и завёл огромного сторожевого пса.

— …Этот проклятый Восток меня в конце концов доконает, — пожаловался Макробий римскому агенту. — Вместо прибыли одни расходы — на лекарства. Негодный иудей, царский лекарь, дерёт за свои отвратительные вонючие снадобья три шкуры. А Фебрис[122] по-прежнему колотит меня денно и нощно. Трясусь, как заячий хвост.

Вид Макробия и впрямь оставлял желать лучшего. По его жёлтому, измождённому лицу расползлись островки красной сыпи, а лихорадочно блестевшие глаза казалось вот-вот выскочат из орбит. Он сидел на скамье, закутавшись в пенулу[123], несмотря на то, что на исходе был самый жаркий месяц, гекатомбеон[124], и даже ночи не приносили жителям Синопы желанной прохлады.

— Обратись к Паппию. Он молод, но весьма искусен. Многие знатные люди Синопы предпочитают лечиться у него, а не у старого иудея.

— Ай, какая разница! — в раздражении воскликнул Макробий и отхлебнул из фиала несколько глотков подогретого вина с пряностями. — Их бог Асклепий такой же сребролюбец, как и наш Меркурий.

— Хвала богам, что хоть воздух бесплатный, — ухмыльнулся Авл Порций и потянулся к кратеру, чтобы налить себе вина.

И тут же в испуге отдёрнул руку — в триклинии[125] раздался хриплый и злобный рык.

— Тише, тише, успокойся, Луперк[126]… — Макробий положил руку на загривок широкогрудого пса, лежащего у его ног.

Кличка была удачной — пёс и впрямь смахивал на матерого волка: тёмно-серая густая шерсть, мощные лапы, массивные челюсти с огромными белыми клыками, острые уши торчком и горящие злобой глаза, следившие за каждым движением гостя.

— Ты и здесь верен себе, Макробий, — раздражённо проворчал Авл Порций. — Другие заводят для развлечения рабынь, а ты приобрёл пса. Не так накладно — одевать и дарить дорогие украшения не нужно, а кормить можно объедками и костями.

— Он мне обошёлся недёшево, — ласково погладил тихо урчащего Луперка ростовщик. — Зато я могу быть уверен, что этот пёс меня не обманет и не предаст.

— Вольному воля… — не стал возражать гость. — Я к тебе по важному делу, Макробий.

— А когда ты приходил ко мне просто так, чтобы проведать всеми забытого, больного старика? — ехидно осведомился ростовщик.

— Ты ещё меня переживёшь. Волнения и заботы, выпавшие на мою долю здесь, в Понте, видят боги, уже изрядно укоротили мой век.

— Зато тебе за твои великие заслуги ещё при жизни отольют из бронзы памятник и поставят его на Форуме[127], — снова съехидничал Макробий.

— Эти слова доказывают, что болезнь не притупила твой острый ум, мой дорогой. А он-то как раз мне сейчас и нужен.

— Ты опять что-то затеваешь? — встревожился ростовщик. — Оставь меня, наконец, в покое! Мало ли я передрожал совсем недавно.

— Надо же как-то возместить твои расходы на лекарства, — растянул губы в улыбке Авл Порций.

— Бессмертные боги! — поднял глаза к потолку Макробий. — Будь проклят тот день, когда я ступил на корабль, чтобы плыть в эту дыру! Стоило ли мне претерпеть столько бед и невзгод, чтобы встретить тебя здесь, Авл? Вижу, вижу, как моя неприкаянная тень блуждает в царстве Плутона, несчастная и отверженная всеми… — горестно вздохнул он и украдкой посмотрел на ухмыляющегося гостя. — Так что тебе снова пришло в голову?

— Волчонок показывает зубы…

— Ты с ума сошёл! — вскричал в ужасе ростовщик; пёс вскочил и зарычал. — Фу, Луперк! Нет, мне и впрямь не миновать виселицы.

— Он дерзок и упрям. Царице Лаодике с ним никакого сладу нет.

— А нам что за дело? Это её личное горе.

— Не скажи, Макробий… Юный Митридат ненавидит римлян. И даже не скрывает этого. Он чересчур умён. А это очень опасно. Трон Понтийского государства ждёт его, и не за горами то время, когда он наденет китару и накинет на плечи палудамент[128]. И как ты думаешь, против кого тогда царь Митридат повернёт копья своих гоплитов? Долго гадать тут не приходится.

— Я не думаю, что будет именно так, но случись это, тогда и…

— Тогда будет поздно, — бесцеремонно перебил ростовщика Авл Порций.

— Я стар и немощен, — жалобно простонал Макробий, плотнее укутываясь в пенулу. — Много ли проку от меня?

— Мне нужны твои люди, — сказал римский агент и добавил: — Уезжая, Скавр настоятельно просил меня присмотреть за юным Митридатом.

— Просил присмотреть… — повторил Макробий — он наконец понял, откуда ветер дует.

— По моему глубокому убеждению, царица Лаодика отнюдь не против восседать на троне до тех пор, пока ей не вложат в уста навлон[129].

— Всё в этом мире перевёрнуто с ног на голову, — с осуждением сказал ростовщик; на его лице появилась гримаса отвращения. — Даже звери дикие не способны на то, что свершает высшее творение божественных дланей. Надеюсь, она не заявила тебе об этом прямо?

— Лаодика ненавидит юного Митридата. Уж очень он похож на отца. Я знаю — она спит и видит на троне второго сына, Хреста. Конечно, после своей кончины.

— Вот и верь после этого в женскую благодарность. Митридат Эвергет, можно сказать, облагодетельствовал её, взяв в жёны. В приданое она получила благословение Сената, мало чего стоившее, да пеплум[130] и паллий[131] с чужих милостей. И ларец с неоплаченными долговыми расписками её отца. Царица Понта — мало ли? Ладно про мужа — пусть его… Но сын?! Родная кровь. Нет, я отказываюсь понимать подобное.

— С чего это ты расчувствовался, Макробий? — насмешливо поинтересовался Авл Порций.

— Если я скажу, что ничто человеческое мне не чуждо, ты всё равно не поверишь, — резко ответил ростовщик. — Но, клянусь Юпитером, в этом грязном деле принимать участия не буду. Ни за какие деньги. Я умываю руки, — Макробий встал. — Людей ты получишь. Можешь ими распоряжаться по своему усмотрению. Но не от моего имени. Я отбываю из Синопы.

— Когда? — Авл Порций был поражён неожиданной строптивостью обычно падкого на деньги ростовщика.

— Видно будет… — уклонился от прямого ответа Макробий. — Я болен и хочу поехать на воды. Мечтаю снова ощутить благостное тепло целебных римских терм. Прощай, Авл Порций. И мой тебе совет — не промахнись. И ещё раз поклонись Консу. Не лишнее. Трудно сказать, чего можно ждать от этой, с позволения сказать, женщины…

Авл Порций долго не мог прийти в себя от изумления: Макробий, расчётливый, прижимистый и жадный, как редко кто другой, на этот раз не захотел взять золото, само плывущее ему в руки! «По-моему, он и впрямь серьёзно болен, — размышлял Авл Порций по дороге к своему дому. — Я бы не сказал, что он так уж испугался. Да и не впервой… Нет, он явно не в себе. Что делает с человеком болезнь…»

А Макробий, которого всю ночь трепал жесточайший приступ лихорадки, думал в редкие моменты просветления: «Нужно предупредить юного Митридата. Пусть поостережётся. Конечно, не называя имён… Предупредить? Нет, это невозможно! Но мне нравится этот мальчик… Что делать?! Бежать! Куда глаза глядят, но только не мешкая…»

Подземный эргастул царского дворца казался впервые попавшему туда входом в страшное царство Аида. Когда-то здесь была каменоломня, где добывали желтовато-белый известняк для постройки зданий быстро растущего города. Но уже при Фарнаке I Понтийском, хитростью захватившего Синопу и сделавшего её столицей Понта, замысловато сплетённый лабиринт выработок под дворцом перегородили железными решётками на каморки, а на вход навесили дубовую дверь, окованную медью.

От двери вниз вели двадцать три ступеньки из осклизлых камней. Стены подземелья были покрыты буро-зелёной плесенью, по ним стекала вода, скапливаясь в зловонных водостоках-канавах. Неподвижный воздух казался липким, густым, как патока. Факелы, закреплённые через равные промежутки по всему подземелью, горели тускло и чадно. Их почти бестрепетное жёлто-оранжевое пламя высвечивало лихорадочно блестевшие глаза узников, с надеждой взирающих на тюремщиков, сопровождавших очередную жертву эргастула, — вдруг случится долгожданное чудо: звякнут тяжело засовы, завизжат несмазанные петли и в лицо пахнет чистый и сладкий, как глоток родниковой воды, воздух свободы.

Но, увы, шаги и бряцание оружия затихали за поворотом, и снова воцарялась гробовая тишина, изредка нарушаемая слабыми стенаниями или кашлем. Громко разговаривать, а тем более кричать запрещалось. За подобные проступки несчастных бросали в каменный мешок, где пол был покрыт ледяной водой по щиколотки. Редко кто выдерживал там больше трёх-четырёх дней…

Бедная галатка, служанка царицы, которую стражник швырнул на прелую солому в тесной камере, отгороженной от коридора толстенными ржавыми прутьями, едва не потеряла сознание — спина, иссечённая розгами до крови, горела, будто её посыпали солью. Она уткнулась лицом в ладони и заплакала. «Будьте вы все прокляты! Пусть вас вечно преследуют эринии! — шептала галатка искусанными губами. — Да поразит тебя, злодейка, страшная Ата[132]… — вспомнила она и свою госпожу, царицу. — О, Великая Кибела[133], матерь всего живого, заклинаю — свергни их всех в Тартар[134], напусти на них львов и пантер своих…» Так и проплакала она, пока усталость не сомкнула очи.

Проснулась галатка от шороха и писка. Чьи-то тени метались по полу камеры, освещаемой догорающим факелом, закреплённым в стене коридора. Покрытый шерстью комок быстро прокатился по её телу и ткнулся в лицо чем-то холодным и влажным. Крыса! Девушка, не помня себя, вскочила на ноги и закричала.

— Перестань… — негромкий хрипловатый голос заставил её умолкнуть. — Не то накличешь на себя большую беду. Это всего лишь крысы. Они мирные, нас не трогают. Во всяком случае, их общество куда приятнее вечно пьяных двуногих скотов, сторожащих эргастул.

— Кто это? Где ты? — воскликнула галатка, обрадованная участием, прозвучавшим в низком мужском голосе.

— Подойди к стене слева. Нагнись. Ниже. Говори тихо…

Девушка опустилась на колени и увидела, как из небольшого отверстия в стене высунулась рука.

— Я здесь, рядом. Буду теперь твоим соседом.

Галатка схватила руку узника и с благодарностью сжала её.

— Мне страшно, — она всхлипнула, из глаз брызнули слёзы. — Они такие большие и мерзкие. Бр-р…

— Ну-ну, не плачь, — рука исчезла, и сквозь дыру на неё уставился поблескивающий в полумраке глаз.

Неяркий свет факела высвечивал половину сурового, покрытого шрамами лица узника. Густая неухоженная борода закрывала подбородок и рот, над которым нависал большой нос.

— Стена здесь тонкая, вот я и проковырял дыру. Внизу камень рыхлый, а у меня есть металлическая пряжка от пояса. До тебя там был какой-то сумасшедший, по-моему, евнух. Он выл с полмесяца, всё просил выпустить. Из-за него никому не было покоя. А потом начал буйствовать. Его бросили в яму, не кормили. Когда дня через три он сюда вернулся, то стал тихим и спокойным, как мертвец. Только кашлял до рвоты.

— И куда он девался? Выпустили? — в девушке проснулась надежда.

— Кгм… Кхр-р… — то ли прокашлялся, то ли так странно рассмеялся узник. — Вот уж чего не знаю… Был — и нет. Я крепко сплю… — и поторопился перевести разговор на другое. — Тебя как зовут?

— Селино… — девушка устроилась поудобней, подмостив под себя побольше соломы. — А ты кто? Как сюда попал?

— Как все, кто здесь гниёт. Привели под руки, чтобы нечаянно не споткнулся… — узник помолчал немного, затем спросил: — Кто теперь правит в Понте?

— На троне моя госпожа, Лаодика. Разве ты этого не знаешь? — удивилась галатка.

— Я тут начинаю забывать, как меня нарекли родители. А стражники с нами разговаривают только пинками и зуботычинами.

Это был гопломах Тарулас. Авл Порций оказался человеком весьма предусмотрительным — кроме Пилумна, нанятого Макробием, он пустил по следу Таруласа-Рутилия и своего телохранителя, рудиария[135] по имени Зоил, с которым никогда не расставался в своих скитаниях по Востоку. И бывший гладиатор-ретиарий[136] доказал, что не забыл, как пользоваться сетью…

Авл Порций пришёл в подземную темницу через сутки после того, как там оказалась Селино.

— Отвратительно… — бормотал он, зажимая нос куском ткани, обильно политой благовониями. — Но — впечатляет. Думаю, наш друг останется доволен своими хоромами, — зло рассмеялся.

— Чего сказал, господин? — повернул к нему тупую физиономию тюремный страж, топавший впереди с факелом в руках.

— Иди, иди… Тебе послышалось.

Возле камеры Таруласа стражник остановился и рявкнул:

— Вставай, лежебока! Раскормили тут тебя, как борова.

— Дай сюда… — Авл Порций забрал у стражника факел и осветил угрюмого гопломаха, который, щурясь, поднялся и стал вычёсывать пальцами запутавшиеся в бороде соломинки. — Оставь нас одних, — приказал он стражнику.

— Не положено, господин…

— Убирайся! — властно прикрикнул на него римлянин. — Ты смеешь мне перечить?! Вон!

— Слушаюсь и повинуюсь, господин, — стражник неуклюже поклонился и поторопился уйти. — Этим римлянам всё можно, — злобно бормотал он себе под нос. — Он на меня кричит. Будто я скотина. Клянусь своим мечом, он мне заплатит за это…

— Сальве[137], Рутилий! — иронично улыбнулся Авл Порций. — Не узнаешь?

— Старого барана в котле слышно по запаху, — невозмутимо ответил Тарулас.

— Ты всё такой же строптивец, бывший стратег Аристоника. Но, по-моему, ты забыл, что мы сейчас не в Пергаме.

— Я это помню. Что ты хочешь? Говори и проваливай отсюда.

— Конечно же, я уйду. А ты останешься. И будешь здесь гнить до тех пор, пока тебя не выбросят на поживу воронью.

— Хочешь меня запугать? — гопломах неожиданно рассмеялся. — А ведь ты меня боишься, Авл Порций.

— Признаюсь честно — побаивался. Но теперь… — римлянин пренебрежительно пожал плечами. — В этом эргастуле ты уже мертвец, Рутилий. Впрочем… — Авл Порций понизил голос. — Если мы с тобой договоримся…

— А вот это и впрямь на тебя похоже. Я никогда не сомневался, что ты недоношенный выкидыш Эриды[138]. Какую новую гнусность затеваешь?

— Зачем грубишь? Можешь не поверить, но я пришёл в эту зловонную дыру, чтобы вытащить тебя отсюда. Ты считаешь меня своим врагом — не имею возражений. Это твоё личное дело. Но я зла на бывшего стратега Аристоника не держу. И, согласись, победил тебя я. Как сумел — на мечах, сам понимаешь, я тебе не соперник.

— Что тебе нужно?

— Вот так оно лучше… — римский агент приободрился. — Ты выйдешь отсюда. Сегодня. Прямо сейчас. Но дай слово, что исполнишь одно моё поручение. Я знаю, клятве ты верен, потому не сомневаюсь, что не обманешь.

— Какое поручение?

— Поклянись, Рутилий. Только тогда я скажу. Поклянись, и ты снова увидишь солнце, будешь свободен, как птица. Свобода стоит дорого, и это тебе хорошо известно. А я прошу всего лишь о незначительной услуге. Дай слово.

— Я тебе не верю. Сквозь твои медовые уста проглядывает змеиное жало.

— Рутилий, подумай. Повторяю — я тебе не враг. Так уж случилось, что наши пути пересеклись. Сражаясь против римских легионеров, ты просто заблуждался. Не обещаю тебе прощение Сената, но жизнь и свободу ты получишь. Мы ведь с тобой римляне. И помощь, оказанная тобой, будет во благо Рима. Цель не менее достойная, чем та, за которую ты сражался в Пергаме.

— Красно говоришь, Авл Порций. Не растрачивай понапрасну свой ораторский пыл. Он тебе пригодится в другом месте. И больше не упоминай Пергам. Ты всё равно ничего не поймёшь. По поводу твоего предложения… Любому человеку прежде всего нужна свобода. Всё дело в том, какими дорогами ты к ней идёшь. А вот тут мы с тобой и расходимся во мнениях. Потому я не хочу заниматься твоими грязными делишками, а что это так, готов побиться об заклад. Я достаточно хорошо знаю тебя, Авл Порций. Ты всегда мягко стелешь, да жёстко спать приходится. Уходи.

— Это окончательное решение?

— Да, — твёрдо ответил Тарулас, глядя прямо в сузившиеся от гнева глаза римского агента.

— Пожалеешь… — зашипел Авл Порций, приблизив лицо вплотную к прутьям решётки. — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Внемли и содрогнись! Ты будешь закован в кандалы и отправлен в Рим, где тебя распнут, как паршивого раба. А затем положат твою голову на весы, и я… — Авл Порций торжествующе рассмеялся, будто зарычал, — слышишь, я! — узнаю точно, сколько она весит.

— Думаю, больше, чем твоя, — гопломах совершенно успокоился и стоял, скрестив руки на груди. — За мою голову ты получишь золотом, а вот за твою я бы не дал и медного асса[139]. Разве что мне когда-нибудь понадобится огородное пугало.

Авл Порций не ответил — захлебнувшись гневом, он круто повернулся и почти побежал по коридору темницы, мысленно изрыгая самые страшные проклятья.

Лишь на городской агоре возле фонтана он немного успокоился. «Строптивец негодный… — думал, наблюдая за радужными струйками. — Надо отдать должное, ты разгадал мои замыслы. Живым из Понта после этого я, конечно же, тебя бы не выпустил… Но мне так нужен был твой меч и верная рука. Один удар — и юный Митридат лёг бы на погребальную колесницу. Чего проще для тебя, Рутилий. Отказаться от свободы, чтобы заживо гнить в эргастуле или быть распятым? Нет, я этого не понимаю…»

— Кто этот человек?

Робкий девичий голосок прервал размышления Таруласа. Он сел и дружески подмигнул испуганным глазам, смотревшим на него сквозь дыру в стене.

— Негодяй, по ком давно плачет петля.

— Он убьёт тебя, — с тоской сказала Селино. — И я останусь здесь одна. И крысы…

— Не бойся, девочка. От судьбы ещё никто не ушёл.

Тарулас неожиданно встрепенулся: какая-то новая мысль пришла ему в голову.

— Послушай, Селино, — заговорил он шёпотом, плотно прильнув к стене темницы. — Если выйдешь отсюда — а так будет, верь! — выполни одну мою просьбу.

— О, Тарулас, пусть твои слова услышит Великая Матерь! Клянусь всеми богами галатов, если меня выпустят, я исполню всё, о чём бы ты ни попросил.

— Выпустят, не сомневайся. Провинность твоя ничтожна, а царица, — гопломах хмуро улыбнулся, — не захочет нести убытки, покупая новую рабыню. Такие, как ты, Селино, дорого стоят… Ты знаешь, где находится харчевня «Мелисса»?

— Приблизительно. Найду.

— Разыщешь хозяина харчевни, его кличут Сабазий, и попросишь, чтобы он свёл тебя с Пилумном. Запомни хорошенько это имя — Пилумн. Расскажешь ему, где я нахожусь. Если ты кому-либо проговоришься, то погубишь и себя, и меня, и ещё человек десять.

— Я скорее проглочу свой язык, чем сболтну лишнее. Верь мне, Тарулас…

Галатку выпустили из эргастула через двое суток — Тарулас оказался прав. Лаодика в услужение к себе её пока не взяла, а отправила в назидание исполнять на кухне самую грязную и тяжёлую работу — мыть полы и посуду. Впрочем, и этой немилости девушка была рада без памяти.

Спустя четыре дня, вечером, Селино отправилась на розыски «Мелиссы», упросив повара, чтобы он доверил ей закупки дешёвого кислого вина для кухарок. Харчевня, как всегда, полнилась людьми. В этот вечер их было даже больше, чем обычно — ремесленники Синопы отмечали праздник Вулканалий[140].

Чужеземцу, впервые приехавшему в Понт, трудно было разобраться в обычаях и верованиях понтийцев. Невообразимое смешение племён и народов породило не менее невероятную смесь религий. Здесь поклонялись богам олимпийским и каппадокийским, фригийским и сирийским, божествам Персии, Египта, Фракии, Галлии, Иудеи — всех не перечесть.

Главенствующее положение в этом сонме божеств занимала богиня Ма, жрецы которой пользовались поддержкой понтийских царей и знати. Главный храм Ма-Эннио находился в Комане Понтийской, а верховный жрец богини имел право носить диадему и был вторым лицом в государстве после царя.

Римляне и италики[141], наводнившие Синопу в последние годы, тоже внесли свою лепту в многоликость религиозных верований, что весьма поощрялось коллегией понтификов[142] Рима. Поэтому, Вулканалии, как и другие праздники римского календаря, щедро оплачивали купцы и ростовщики-квириты, устраивая дармовые угощения для демоса. Пусть вино было прокисшим, а лепёшки чёрствыми, и вместо мяса подавали кости, но нищим попрошайкам и полуразорившимся из-за тех же римлян ремесленникам и это казалось даром небес…

— Иди к нам, красотка! Выпей!

— Дай обнять тебя, п-птичка… М-му…

— Оставь её в покое, пьяный сатир! Она моя, я плачу. Иди ко мне, девочка, я сегодня щедр…

Такими возгласами встретили в харчевне оробевшую Селино. Кто-то из гуляк схватил её за руку, но она вырвалась и спряталась за спину старой гетеры, тощей галатки с плоской грудью и жёлтым, испитым лицом.

— Вы, курощупы! — прикрикнула гетера на пьянчужек. — Не про вас товар. Убери свои клешни, сын ослицы, не то тресну по башке кувшином! — голос у неё был хриплый, словно простуженный.

— Спасибо тебе… — пролепетала испуганная Селино.

— Ещё чего… Не за что. Зачем пришла сюда? — опытным взглядом гетера окинула с ног до головы стройную девичью фигуру. — Если хочешь хорошо заработать, у меня есть на примете богатый господин. Тебе он заплатит, сколько попросишь. Но учти — отдашь мне четвёртую часть. Ну, идём?

— Мне нужен Сабазий…

— А! — воскликнула гетера с непередаваемой смесью презрения и удивления в голосе. — Ты меня сразила наповал, милочка. Зачем тебе нужен этот скопец? Что он будет с тобой делать? — она расхохоталась и добавила такое, от чего Селино покраснела до ушей. — Да он скорее удавится, чем переплатит лишний обол.

— Я хочу видеть Сабазия, — уже твёрже сказала Селино, немного освоившись в чадной жаре харчевни.

— Ты просто глупая девчонка. Ну, как знаешь… Поди туда, — показала гетера на неприметную дверь рядом с пылающим очагом, над которым дюжий раб-кликиец ворочал огромный вертел с двумя нанизанными бараньими тушами. — Там и найдёшь этого сквалыгу…

Сабазий как раз смешивал вино в амфоре — доливал к доброму, выдержанному кипрскому кислое и водянистое боспорское.

— Что ты здесь забыла? — злобно блеснул он на Селино единственным глазом.

— Где я могу найти Пилумна?

— Откуда мне знать? — насторожился Сабазий. — И вообще — почему о нём ты спрашиваешь у меня?

— Один человек сказал, что тебе известно, где он находится.

— И кто этот всезнайка?

— А вот это я скажу только Пилумну, — твёрдо отрезала девушка.

— Не было мне забот… — проворчал хозяин харчевни, испытующе глядя на Селино. — Пилумн… Это был самый несчастный день в моей жизни, когда он впервые пришёл в «Мелиссу»… — он закрыл дверь на засов. — Идём.

Сабазий повёл девушку в глубь подвала, где за пифосами[143] с солёной рыбой была потайная дверка. Отомкнув её, он, пыхтя, поднялся по ступенькам, вырубленным в скале, и постучал в потемневшую от времени и сырости дубовую дверь.

— Кого там несёт? — выругался кто-то грубым голосом. — Ты, Сабазий? Я просил меня не тревожить. Если ты насчёт денег, то проваливай. Я заплачу. Позже.

— Пилумн, открой, тут к тебе с поручением…

За дверью послышались тяжёлые шаги, затем грохот опрокинутой скамьи, и на пороге появился красный, как варёный рак, Пилумн с обнажённым мечом в руках.

— Ну! — рявкнул он на перетрусившего Сабазия.

— Вот… — подтолкнул Сабазий вперёд Селино. — У неё к тебе дело.

— Симпатичная мордашка, — ухмыльнулся Пилумн, покачиваясь — он был пьян. — Входи, — поманил Селино рукой. — Сабазий, а ты… ик!… ты потом ей заплатишь.

Девушка замялась в нерешительности; но тут Пилумн схватил её, как кот зазевавшуюся мышь, и словно пёрышко внёс в своё пристанище. Закрыв дверь на тяжёлый засов, он сказал:

— Садись… — и сам рухнул на ложе, сколоченное из толстенных досок и прикрытое куском грубого войлока. — Выпей… — он пододвинул к Селино вместительный фиал, до половины наполненный вином.

Пилумн переворошил всю Синопу в поисках исчезнувшего Таруласа. На него работали все бродяги и попрошайки, от которых ничего не могло укрыться в городе и окрестностях и которые в точности знали, сколько статеров[144] звенит в кошельке того или иного синопца. Но тщетно — гопломах словно сквозь землю провалился. Тогда Пилумн запил. Сабазий вырвал на голове не один клок волос, когда в стенаниях подсчитывал, сколько вина исчезло в бездонной утробе отставного легионера. Тем более, что платить за выпивку и еду Пилумн не собирался.

— Выпей… — настойчиво предлагал он испуганной Селино. — Не бойся, я добрый. Горе у меня... — он нащупал на полу изрядно отощавший бурдюк с вином и отпил два богатырских глотка. — Не могу себе простить, что оставил его одного. Рутилий, брат… Прости, если ты меня слышишь… О-о-о! — зарычал Пилумн, как лев.

— Меня послал к тебе Тарулас… — наконец решившись, дрожащим голоском сказала девушка.

Пилумна словно обухом хватили между глаз. Вытаращившись на Селино, как на привидение, он схватил её за руку.

— Повтори! — прохрипел Пилумн, трезвея.

— Ой, больно! — вскричала галатка. — Тарулас в эргастуле царского дворца.

— Я сплю… — помотал лохматой головой Пилумн. — Это мне снится… — он подошёл к тазу с водой, плеснул на лицо и грудь. — Сейчас всё пройдёт… — словно незрячий, он прикоснулся рукой к девушке. — Нет, это не видение. Скажи ещё раз.

— Тарулас просил тебя разыскать. Он надеется на твою помощь.

— Он жив… Жив! О, боги! — возопил просиявший Пилумн, подхватил девушку на руки и закружил по своему убежищу в каком-то нелепом диком танце. — Ай, Рутилий, ай, Тарулас… Барра!

Вход в эргастул был отгорожен от улицы высокой каменной стеной с воротами. В небольшом дворике слонялись унылые стражи подземелья — пятеро наёмников из Крита. Стоял тихий летний вечер, и им были хорошо слышны звуки кифары, доносившиеся из распахнутых окон царского дворца. Там пировала синопская знать и придворные. Царица Лаодика навёрстывала упущенное — при Митридате Эвергете празднества устраивались редко, в основном по случаю победы над врагами, в честь стратегов.

— Да, им весело… — один из наёмников, узколицый и черноволосый, зло сплюнул. — А тут в горле пересохло, будто песку наглотался.

— Не мешало бы и нам пропустить глоток-другой хорошего винца, — философски заметил рослый гоплит с рассечённой верхней губой.

— И получить полсотни палочных ударов, — ехидно вставил третий, коренастый и короткорукий.

— А кто узнает? — узколицый бросил мимолётный взгляд на двух стражей, чуть поодаль лениво игравших в кости на щелчки по носу.

— Если сами не проболтаемся или дежурный лохаг[145] не наскочит — никто, — рослый наёмник с вожделением посмотрел на калитку в воротах — неподалёку от эргастула, на соседней улице, была харчевня, где столовались гоплиты царской хилии.

— С нашими дырявыми кошельками можно рассчитывать разве что на помои, подаваемые в харчевнях на пристани, — коренастый невесело ухмыльнулся.

И в это время кто-то с силой забарабанил в калитку.

— Эй, Фарнакион, открывай, ржавый якорь тебе в ребро!

— Посмотри, кто этот наглец, — приказал старший из стражников, узколицый, коренастый гоплиту.

Тот открыл калитку, и в дворик ввалился здоровенный детина в одежде моряка. В волосатых мускулистых лапищах он держал наполненный под завязку бурдюк. Его квадратное лицо расплылось в блаженной улыбке.

— Фарнакион, дружище! Вот я… Давай чаши. Нальём и… — моряк недоумённым взглядом окинул стражников. — К-куда я попал? Где Фарнакион?

— Он пьян, — коренастый выразительно подмигнул своим товарищам и кивком показал на бурдюк. — Эй, приятель! Что там у тебя? — он потянул бурдюк к себе.

— Э-э, куда? Меня звал Фарнакион… у него праздник… Где вы его спрятали? Фарнакио-он!

— Придёт он. Скоро… — коренастый обнял моряка за плечи. — Подождём. А пока давай попробуем винцо. Или у тебя в бурдюке дешёвая кислятина?

— Да ты… ты что?! Я его привёз из… неважно откуда, но лучшего в Синопе вам не найти. Не веришь? Подставляй чашу!

Моряк распустил завязки бурдюка, и в шлем гоплита хлынула пенящаяся струя.

— Постой, — придержал старший коренастого, уже приложившегося к краю шлема. — Дай ему, — показал на моряка. — Сначала пусть он…

— Мр-р… — заурчал моряк, схватил шлем и прильнул к нему, как страждущий к роднику.

— Остановись, хватит! — коренастый с трудом забрал у моряка необычную чашу и в точности повторил его действия…

Вскоре во дворике царского эргастула стало весело — вино и впрямь оказалось отменным. Тем временем стало совсем темно и кто-то из стражников зажёг факел. Моряк, окинув довольным взглядом изрядно захмелевших гоплитов, незаметно для них подошёл к калитке, отодвинул засовы и тихо посвистел. Услышав такой же свист в ответ, он весело оскалил зубы и вразвалку подошёл к пирующим стражам царской темницы.

Дальнейшее свершилось настолько быстро, что стражники не успели не только поднять тревогу, но и опомниться. Схватив двух наёмников за шиворот, моряк столкнул их лбами, и они свалились, как подкошенные. Ещё два удара огромным кулачищем — и на ногах остался только старший стражник. Он успел выхватить меч из ножен, но в дворик уже вбежали вооружённые люди, и кто-то из них ударил его мечом плашмя. Гоплит тихо охнул и медленно осел на каменные плиты.

— Связать! — приказал переодетый моряком Пилумн. — Где ключи?

Ключи оказались у старшего стражника.

— Четыре человека останутся здесь, остальные — за мной! Если что — шумните…

Пилумн стремительно шагал по подземелью, считая повороты. За решётками он видел призрачные тени, мало напоминающие людей — измождённые, в истлевших одеждах, с безумными глазами. Они молча смотрели на Пилумна и его товарищей, и в их взглядах было что-то такое, от чего даже ожесточившееся из-за невзгод и лишений сердце бывшего легионера дрогнуло и больно сжалось.

«Превеликие боги! — бормотал он, чувствуя, как волна ненависти вдруг ударила ему в голову. — Зачем вы так несправедливо поступили с людьми, разделив их на господ и рабов? На нищих и богатых? На тех, кто строит темницы, и на тех, для кого они предназначены? Будь трижды проклят тот, кто впервые заковал своего ближнего в кандалы…»

— Эй, Пилумн! — радостный голос Таруласа вернул отставного легионера к действительности.

— Рутилий, брат! Погоди, я сейчас… — не дожидаясь, пока подберут ключи, Пилумн оторвал замок и открыл камеру.

Тарулас и Пилумн обнялись; отставной легионер даже прослезился.

— Уходим, быстрее! — наконец опомнился Пилумн. — Ты можешь идти? — спросил он гопломаха.

— Да… — Тарулас исхудал, но на ногах держался твёрдо. — Пилумн, нужно освободить и остальных.

— Некогда, брат, некогда! Скоро сменяется стража, нужно успеть.

— Время есть… Выпустим их отсюда, Пилумн.

— Рутилий, я тебя понимаю. Но нас могут прихлопнуть здесь, как в мышеловке. Идём! — он потянул за собой упирающегося друга.

Неизвестно, чем бы закончился их спор, но тут в эргастуле раздался свист — сигнал тревоги.

— Бегом! — вскричал Пилумн, и они поторопились к выходу.

Возле калитки было шумно — со стороны улицы слышалась ругань и звон оружия.

— Открывайте, бараны! Вы что, уснули? Или пьянствуете? Ах, скоты… Ну, погодите…

На ворота обрушился град ударов, сопровождаемый отборной руганью.

— Будем пробиваться… — шепнул Пилумн своим товарищам. — Держи… — он вручил гопломаху меч одного из стражников.

Калитка распахнулась, и в дворик ввалились возбуждённые, галдящие гоплиты; их было около десятка — ночная стража во главе с лохагом.

— Барра! — взревел Пилумн и налетел на них словно смерч.

Неожиданность и непревзойдённое искусство фехтования, которым отличались Пилумн и Тарулас, сделали своё дело быстро — ошеломлённые гоплиты, роняя оружие, бросились врассыпную, спасая жизни. А бывший узник царского эргастула и его освободители бесшумно растворились в ночи, будто призрачные видения кошмарного сна.

Вороной жеребец косил на Митридата огненно-фиолетовым глазом, фыркал, бил копытами, вставал на дыбы. Два дюжих конюха с трудом удерживали красавца с белой отметиной на лбу. Шерсть жеребца лоснилась, будто его натёрли оливковым маслом, мышцы волнами перекатывались под упругой кожей, вызывая восхищение своей трепетной игрой.

— Этот? — спросил Митридат у царского конюшего, перса с ярко-рыжими волосами, который смиренно стоял рядом с ним, ожидая приказаний.

— Да, господин, — льстиво улыбнулся перс, кланяясь. — Подарок тебе от царицы Лаодики, пусть хранит её великая Ма.

— Он уже ходил под седлом?

— Торговец, доставивший его из Парфии[146] в Понт, сказал, что жеребца объезжал лучший конюший парфянского царя Митридата II.

— Хорошо, — коротко бросил Митридат, потуже затягивая пояс туники. — Мне этот конь нравится. Хочу попробовать, как он в ходу. Помоги.

Конюший придержал стремя, и Митридат одним махом очутился в седле. Жеребец всхрапнул, злобно заржал и попытался укусить царевича за ногу. Митридат рванул поводья и приказал:

— Отпускайте!

Конюхи отскочили в стороны, будто их огрели плетью со свинцовым наконечником.

— Пошёл! — вскричал царевич, отпуская поводья.

Почувствовав свободу, жеребец закружил на месте, взрыхляя копытами влажный песок вперемешку с опилками. Затем встал на дыбы и едва не опрокинулся на спину, но Митридат вовремя упал ему на шею. Жеребец взбрыкнул несколько раз, пытаясь сбросить всадника, но Митридат сидел в седле, как влитой. Тогда конь, закусив удила, помчал галопом с такой скоростью, что со стороны казалось, будто он вовсе не касается земли, а летит стремительно, словно коршун на добычу. Какой-то миг — и под копыта жеребца, вместо ухоженной дорожки гипподрома, легла каменистая твердь, где падение на полном скаку грозило неминуемой гибелью, или, в лучшем случае, тяжёлым увечьем.

Митридат попытался вернуть взбесившегося коня обратно, на большой круг скакового поля, но это было под силу разве что Гераклу; жеребец только захрапел, роняя кровавую пену с истерзанных удилами и псалиями губ. «И этот конь уже объезжен?!» — мельком подумал царевич, сжимая ногами бока скакуна до острой боли в окаменевших мускулах…

Гордий, слуга и оруженосец Митридата, схватил конюшего за грудки и принялся трясти, как яблоню с дозревшими плодами.

— Негодяй! Ты должен был сам попробовать, первым, как конь ходит под седлом! Убью!

— Я не виноват, это Тараксипп[147] напугал жеребца… — выпучив глаза, твердил перепуганный перс.

— Тупая скотина! — Гордий швырнул его на землю. — Коня! — приказал конюхам, выводившим в этот момент застоявшихся жеребцов на разминку.

Вскочив на неосёдланного скакуна, Гордий сорвал с колышка на стене конюшни аркан, и помчал вдогонку за своим господином.

Царский конюший, потирая ушибленные места, смотрел ему вслед со злобной ухмылкой.

Гордий догнал Митридата на берегу моря, там, где дыбились острые каменные клыки скал у естественной насыпи из валунов и крупной гальки. Обезумевший жеребец нёс царевича прямо на камни. Удачно брошенный аркан захлестнул шею коня; Гордий из всех сил потянул за сплетённую из конского волоса верёвку, и полузадушенный, храпящий жеребец тяжело рухнул вначале на колени, а затем медленно завалился на бок.

— Господин! — слуга на скаку спрыгнул на землю и подбежал к Митридату. — Живой… — он освободил ногу царевича из стремени, подхватил на руки, отнёс на мягкую песчаную отмель и положил. — Хвала покровителю твоего рода Дионису, он сегодня спас драгоценную жизнь…

Митридат лежал безмолвный, в странном оцепенении; из ладоней, изрезанных гривой скакуна, сочилась кровь.

Гордий подошёл к жеребцу, помог ему подняться на ноги. Конь был в мыле; на ногах стоял нетвёрдо, как новорождённый жеребёнок. Гордий расседлал его и ахнул: вся спина жеребца была в кровоточащих ранах, будто её изгрызла коварная ласка. Он посмотрел на седло и заскрежетал зубами от ярости: из серого войлока подкладки торчали три острых шипа.

Конюхи были казнены в тот же день. Они пытались утверждать, что ни в чём не повинны, так как богато украшенное седло им дал царский конюший, но начальник следствия даже не захотел их слушать. Такая спешка озадачила искушённых в интригах придворных, но они держали свои мысли при себе. А дня через два после этого случая перс-конюший сломал себе шею, свалившись с обрыва. Исчезла и купчая с родословной жеребца и обязательными отметками о его выездке; её очень хотел заполучить недоверчивый Гордий…

— Послушай, Паппий, я не хочу пить эту гадость, — Митридат с отвращением смотрел на небольшую керамическую чашу, наполненную желтоватой жидкостью, от которой тянуло на рвоту.

— Господин, это необходимо. Мудрый Иорам бен Шамах нашёл в твоём теле болезнь, излечимую только этим снадобьем.

— Я верю ему. Он добр и мудр. Но мне временами бывает так плохо от этого лекарства, что свет становится не мил.

— Потерпи, мой господин. Ещё немного и болезнь отступит. Вчера я тебя осматривал и потому уверен, что Телесфор[148] уже распрямил свои крылья, чтобы унести хворь.

— Пусть так, но поверь мне, Паппий, — моя душа содрогается от омерзения при виде этой чаши.

— Запей медовым отваром, будет легче.

Митридат, тяжело вздохнув, принял чашу из рук молодого лекаря и, закрыв глаза, стоически выпил её до дна. При этом на его лице не затрепетал один мускул.

— Отвар? — Паппий протянул царевичу фиал.

— Не нужно, — гордо отвёл его руку царевич. — Я мужчина, воин, и должен научиться терпеть боль и… — Митридат с хитрецой улыбнулся, — лекарей, пичкающих меня всякой дрянью.

Паппий в ответ рассмеялся и развёл руками. С тех пор, как он стал личным врачом будущего царя Понта, в его душе всё больше разрасталось чувство любви и преданности к этому своевольному, упрямому и смелому до безумия подростку.

— Сегодня опять пир, — Митридат нахмурился. — И снова мне нужно надевать тяжеленные златотканые одежды, истекать потом, слушать хвалебные речи пьяных обжор… — он побледнел от ненависти. — И смотреть на сытую слащавую рожу нового стратега Клеона.

— Царский сан предполагает не только удовольствия, но и тяжкие труды и многие неудобства.

— Знаю. И готов к этому. Но, клянусь Дионисом, когда сяду на трон, припомню этому наглецу его небрежение ко мне…

Царица Лаодика безумствовала. Страшный, испепеляющий жар запоздалой любви заполонил всё её естество, почти не оставив отдушины для других чувств. Клеон стал для неё кумиром, божеством; на его алтарь царица приносила любые жертвы, какие бы он ни пожелал.

В детскую она теперь заходила редко. С девочками Лаодика была безразлично холодна, лишь мимоходом гладила по головкам, да спрашивала няньку, как они себя ведут, слушая ответы вполуха. Только при виде Хреста она оживлялась и целовала своего любимца. Не по годам расчётливый и хитрый, мальчик начинал капризничать, и царица-мать старалась выполнить любые его прихоти.

Митридата она видела чаще — будущий царь Понта обязан был присутствовать на всех торжествах, устраиваемых во дворце. При этом правящей царице-матери полагалось восседать на троне владыки Понтийского государства, а для царевича ставили с правой стороны, чуть ниже тронной возвышенности, скамью с позолоченной спинкой и разукрашенной драгоценными каменьями подушечкой.

Для живой, деятельной натуры Митридата отягощённые различными церемониальными ухищрениями приёмы и празднества были тягостны и скучны. А пренебрежение и неприкрытая неприязнь со стороны матери временами доводили его до с трудом сдерживаемого бешенства. После окончания очередного торжества Митридат спешил в гимнасий, где фехтовал до полного изнеможения, изливая таким образом свой бессильный гнев, или уезжал на охоту в сопровождении верных друзей. Среди них всегда были Гай, лекарь Паппий, оруженосец Гордий и бывший начальник телохранителей царя Митридата Эвергета галл Арторикс, которому царица не простила памятную ночь смерти мужа и назначила, словно в насмешку, лохагом царской хилии.

В этот раз пир был устроен по случаю прибытия послов царя Каппадокии — слабовольного, но хитроумного Ариарата VI Эпифана Филопатора. Он унаследовал престол своего отца, царя Ариарата V, погибшего в сражении с войсками Аристоника Пергамского.

После смерти царя Каппадокии претендентов на трон было много, но в жестокой междоусобной схватке неожиданно для многих победил не отличающийся особыми личными качествами Ариарат Эпифан, заручившийся мощной поддержкой царя Понта Митридата V Эвергета, который отдал ему в жёны свою дочь, тогда четырнадцатилетнюю Лаодику-старшую. С той поры Каппадокия стала едва не эпархией Понтийского государства. Форос с её подданных собирал стратег Понта, и большая часть его шла в синопскую казну и на нужды сильных гарнизонов понтийских гоплитов, стоящих почти во всех главных крепостях и городах Каппадокии.

Потому приезд каппадокийских послов не был событием, ради которого стоило устраивать торжества. Но царица Лаодика не упускала ни единой возможности покрасоваться на троне в своих лучших одеждах, чтобы лишний раз услышать хор придворных льстецов и поэтов, восхваляющих её женские прелести и царские доблести…

— …Выпей вина, мой друг, и ты забудешь о своих печалях. Поверь, божественный дар Диониса не менее ценен, нежели получаемый смертным от всех девяти муз[149], прекрасных спутниц Аполлона[150]. Знаешь, я иногда преклоняюсь перед римлянами хотя бы за то, что они довольно точно определили некие общечеловеческие постулаты. Выпей, Мирин.

— Истина в вине… — поэт Мирин с иронией посмотрел на изрядно подвыпившего грамматика Тираниона, рано облысевшего, подвижного толстяка. — Чревоугодие и пьянство римских патрициев ты возводишь в ранг достоинств рода человеческого.

— Ах, тебе не нравится чревоугодие! Нет-нет, я не возмущён. Просто мне выпала изумительная возможность доказать, что ты не прав.

— Попробуй.

— Чего проще! — Тиранион с сожалением бросил обглоданную кость комнатной собачке, крутившейся у них под ногами.

(С некоторых пор среди понтийской знати пошла мода на этих гладкошёрстных, пучеглазых существ с кривыми ногами, совершено бесполезных с точки зрения здравого смысла. Для охоты они не годились, как сторожевые или боевые псы — тоже. При всей своей бесполезности стоили они баснословно дорого — их привозили купцы из Египта).

— Представь себе на миг, мой дорогой Мирин, что ты… ну, например, вольноотпущенник. Не знатный и полноправный гражданин Синопы, у которого есть неплохой дом и небольшой, но приносящий вполне приличный доход хорион, а человек без роду-племени, без крова над головой и с пустым желудком. Помощи ждать неоткуда, на подаяния надежд мало, за работу портовым грузчиком можешь получить два-три обола в день, и то, если повезёт — не так часто приходят в гавань купеческие караваны. Но ты — поэт! Твоя муза денно и нощно шепчет любовно: «Бери стилос, пиши, и благодарные потомки восславят имя твоё». А в это время голос чрева назойливо напоминает: «Хозяин, ты голоден и давно забыл вкус мяса, а вчерашняя чёрствая лепёшка только возмутила моё спокойствие…» И неожиданно тебя осеняет, что возвышенность духа нуждается в довольно весомом подкреплении… ну, хотя бы, в виде жаркого с ароматной подливой. И что только их союз способен заставить стилос воспроизвести твои великие творения на куске вычиненной телячьей кожи, кстати, тоже не валяющейся на улицах, — Тиранион с хитринкой подмигнул поэту. — Убедил?

— Почти… — рассмеялся Мирин.

— Творить свободно можно только тогда, когда не думаешь постоянно о том, как добыть хлеб насущный. Ибо в противном случае ты будешь заглядывать с собачьей преданностью в глаза своему «благодетелю» в ожидании, когда он соизволит бросить кость с пиршественного стола. И, конечно же, не даром — пока не сочинишь в его честь хвалебный гимн, подачки не получишь. А это омерзительно, потому что иссушает душу и топит талант в дерьме угодничества.

— Согласен. Вполне убедительно, — Мирин с презрением указал глазами на разжиревшего мужчину лет пятидесяти с тройным подбородком, всё это время что-то быстро писавшего на восковых дощечках. — За примером далеко ходить не нужно. Вон тот уже готов разразиться словоблудием в честь нашей несравненной, многомудрой и царственной…

— Тише, мой друг, тише! — Тиранион крепко сжал руку поэта. — Здесь и стены имеют уши. А то в царском эргастуле тебе будет не до поэзии… Выпей, Мирин, выпей. И восславим Диониса за его доброту к несчастным, ибо нет иных радостей в их беспросветном, полускотском существовании, кроме божественного дара — вина…

Так беседовали знаменитый понтийский поэт Мирин, статный, молодой мужчина с нервным, худощавым лицом, и не менее известный на берегах Понта Евксинского грамматик Тиранион. Они расположились на скамейке у фонтана царского перистиля, куда выходила широкая двустворчатая дверь пиршественного зала. Их и некоторых других поэтов, учёных и мыслителей тоже пригласили на торжества по случаю прибытия послов Каппадокии — царица Лаодика тщилась прослыть покровительницей талантов, как и её усопший муж. В пиршественном зале было жарко, и друзья перебрались на свежий воздух в просторный перистиль, где стояли накрытые столы с вином, лакомствами и фруктами. Запасливый Тиранион, чей желудок предпочитал яства более существенные, нежели сладости, не забыл захватить с царского стола жареного гуся, от которого остались только приятные воспоминания в виде начинки из солёных ядрышек лесного ореха, запечённых в тесте.

— Сейчас начнётся самое интересное, — Тиранион кивнул на открытую дверь пиршественного зала, откуда послышались звуки арф, форминг[151], флейт и тимпанов[152]. — Если, конечно, не считать этого превосходного гуся, — он с блаженным видом похлопал себя по животу. — Ты увидишь танцы иеродул из храма Афродиты Пандемос.

— Скоро во дворец станут приглашать уличных гетер. Им тут самое место, — Мирин поискал глазами Лаодику, возле которой по левую руку восседал с важным видом стратег Клеон; справа сидел немного бледный Митридат. — А царский гинекей превратится в притон блудниц.

— Мирин, ты опять?.. — с укоризной сказал Тиранион, опасливо посмотрев по сторонам. — Ну какое нам дело до нравов власть имущих?

— О времена, о нравы… По-моему, так милые твоему сердцу римляне определили сущность человеческого бытия, изменяющегося в своей сути быстрее, чем с этим может смириться сознание, отягощённое предрассудками и законоуложениями древних.

— Мой друг, ты сегодня несносен. Какая муха тебя укусила? — Тиранион подозвал виночерпия и приказал ему наполнить опустевший кратер. — И почему ты так ополчился на римлян? Среди квиритов немало людей достойных и талантливых. Вспомни Ливия Андроника, сделавшего прекрасный перевод «Одиссеи» на латинский язык сатурновым стихом. Насколько мне помнится, ты и сам недавно восхищался Гнеем Невием, создателем первого римского эпоса о Первой Пунической войне. Прекрасные стихи.

— Со временем вкусы и предрасположения меняются, Тиранион.

— О вкусах не спорят, но позволь заметить, что привычка чересчур часто признавать свои заблуждения и ошибки дурно пахнет. Человеку талантливому зазорно быть очень уж прямолинейным, ибо это указывает на отсутствие настоящего осмысления многообразия житейских проявлений действительности. И в то же время змеиная гибкость собственного мнения выдаёт в незаурядной натуре такие скверные черты характера, как приспособленчество и угодничество, которые в конце концов взращивают обыкновенный примитивизм.

— Ты считаешь меня блюдолизом? — Мирин принял обиженный вид, в душе посмеиваясь над разгорячившимся другом.

— Прости, Мирин, — неужели я это сказал? — опешил грамматик. — Нет, нет, это вовсе не так… не то… — он совершенно запутался и быстро наполнил фиалы дорогим ароматным вином. — Выпей, Мирин, выпей. Клянусь Вакхом, я не хотел тебя обидеть. Ах, глупый, несдержанный язык…

— Успокойся, дружище, — Мирин обнял расстроенного грамматика за плечи. — Твои мысли мне понятны и я не нахожу в них ничего оскорбительного. В уме и мужестве квиритам не откажешь. Могу добавить к именам римлян, тобою названных, ещё несколько, чьё величие несомненно: Квинт Энний, поэт и живописец Марк Пакувий, знаменитый Тит Макций Плавт, лично знакомый тебе Гай Луцилий — да мало ли! Но разве можно смириться с пренебрежением, проявляемым римлянами к другим народам? С той жестокостью, с которой они топчут калигами своих легионеров чужие святыни, превращая свободнорождённых в рабов?

— Мы от них в этом отношении ушли не далеко… — Тиранион хотел добавить ещё что-то, но в это время стройно ударили тимпаны, и тонкие, мелодичные голоса флейт вплелись в звенящие чистым серебром переборы струн. — Началось! — воскликнул он, поднимаясь со скамьи. — Подойдём поближе…

Иеродулы-танцовщицы, девушки необыкновенной красоты, образовали круг. Их длинные белоснежные бассары лидийских вакханок казались лепестками огромного диковинного цветка, сорванного ветром. В распущенные волосы рабынь были искусно вплетены алые розы, источавшие сильный аромат, заглушающий запахи пиршественного стола. Повинуясь мелодии, иеродулы кружили всё быстрее и быстрее, постепенно сжимая трепещущее кольцо. Вот их лица почти соприкоснулись, крылья бассар взметнулись вверх и медленно заструились, потекли к мозаичному полу зала; цветок на глазах зрителей превратился в тугой бутон. Вихревой перебор кифар оборвался на высокой ноте, в последний раз жалобно застонали тимпаны — и музыка стихла; только одинокая флейта нежным беспомощным голоском тянула нескончаемое: «Ви-у… ви-у… ви-у…»

И тут неожиданный гром, сравнимый разве что с грохотом камнепада в горах, обрушился на пирующих — это подали голос большие тимпаны. Бутон из бассар иеродул рассыпался, превратившись в белую цветочную гирлянду, нанизанную на золочёную нить: девушки, взявшись за руки, опустились вначале на корточки, а затем грациозно распластались на полу, склонив головы на обнажённые плечи.

А в центре образованного вновь круга словно из-под земли выросла девушка неземной красоты. На ней была только коротенькая набедренная повязка из скрученных золотых шнуров.

Тимпаны стихли. И снова вступила флейта. Тело девушки, натёртое оливковым маслом и благовониями, качнулось, по нему пробежала трепетная волна. Руки в браслетах зазмеились вдоль туловища, скрестились, переплелись над головой. Маленькие тугие груди с острыми сосками дрогнули, на животе танцовщицы, под шелковистой кожей золотистого цвета обозначились упругие мышцы.

Голос флейты стал громче, пронзительней; в него вплелись отрывистые, как хлёсткие удары плети, звуки коротких и сильных щипков струн кифар. Изредка, словно первый весенний гром вдалеке, мягко рокотали малые тимпаны: «Тум-м, тум-м, фр-р-рум…»

Танцовщица раскачивалась всё больше и больше. Её стройные босые ноги, подвластные ритму, едва заметными глазу толчками вливали свою силу в крутые бёдра, которые будто отделились от неподвижной верхней части туловища, волнуя сердца и будоража воображение собравшихся мужчин. Казалось, что золотые шнуры набедренной повязки ожили и превратились в клубок змей. Впечатлительному Мирину даже послышалось тихое, леденящее душу шипение; он с силой сжал руку Тираниона.

— Анасирма… Танец бёдер… — прошептал грамматик, весь дрожа от разжигающего воображение зрелища.

Иеродула танцевала. Стратег Клеон, покрасневший, как варёный рак, пожирал сухими, округлившимися глазами юную танцовщицу. Лаодика, тоже взволнованная таинством ритуального танца, всё же заметила похотливый взгляд возлюбленного. Нахмурившись и грозно сдвинув брови, она небрежным движением опрокинула ему на колени фиал с вином. Клеон от неожиданности вздрогнул, перевёл глаза на царицу и в смущении потупился.

Звуки музыки нарастали, полнились первобытным, звериным торжеством. Шнуры набедренной повязки, казалось, растворились в сверкающем эфире, почти полностью обнажив тело девушки. Вдруг лицо её исказила судорога, глаза полыхнули жарким пламенем; она резко запрокинула голову назад, взмахнула руками, будто чайка крыльями, и под грохот больших тимпанов закружилась волчком. Взметнулись с пола бассары иеродул, их руки переплелись над танцовщицей, и она исчезла в белопенном вихре. Мгновение длилась эта неистовая вакханалия; и когда девушки отхлынули в стороны, в центре круга было пусто.

— О-ох… — перевёл дух Тиранион, смахивая с лица обильный пот. — В мои годы такое зрелище противопоказано… Но, согласись Мирин, этот танец достоин стилоса поэта. Ибо только натура возвышенная способна рассказать об увиденном. Притом, только стихами. Проза пресна, она не способна воспарить выше Олимпа[153], откуда видны все человеческие страсти и порывы… Мирин, ты меня не слушаешь? Что случилось?

— Посмотри на Митридата, — шепнул на ухо Тиранио-ну поэт. — Кажется, ему дурно. Он пытается подняться…

— Не вижу… — Тиранион встал на цыпочки и вытянул шею. — И за что боги прогневались на моих родителей наградив их сына таким маленьким ростом?

— Нет, всё-таки поднялся… Идёт, пошатываясь…

— Да он просто пьян.

— Митридат не пьёт вино. Здесь что-то другое… Он упал!

Музыка, вновь зазвучавшая после ухода иеродул, резко оборвалась. Стали слышны перепуганные возгласы придворной знати.

— Лекарь Паппий и оруженосец царевича Гордий подняли Митридата на руки… — взволнованный Мирин потянул за собой грамматика, пытаясь протиснуться поближе к месту событий. — Мальчик бледен, как сама смерть. По-моему, он без сознания. О, боги, неужто?..

— Танат[154] свил гнездо под крышей царского дворца… — пробормотал нахмурившийся Тиранион. — Мне такое соседство не нравится, — он с огорчением покосился на столы, ломившиеся от яств, и сокрушённо вздохнул. — Пойдём отсюда, Мирин. Боюсь, что Харону вновь предстоит работа. Мне жаль Митридата. У него ясные глаза и добрая улыбка. Выпьем на дорожку, Мирин, закусим и пойдём…

Митридата рвало. Он уже в шестой раз выпивал до дна чашу с кислым козьим молоком, но спазм в желудке не позволял жидкости долго удерживаться внутри. Иорам бен Шамах и Паппий стояли возле ложа царевича с застывшими лицами, безмолвные и, казалось, отрешённые от мира сего. В комнате, кроме них, не было никого — иудей приказал телохранителям-галлам не пускать сюда даже царицу.

Наконец Митридата одолела икота, его взгляд стал осмысленней. Иорам бен Шамах с облегчением вздохнул и кивнул Паппию, в глазах которого застыл ужас. Юный лекарь быстро приготовил какое-то снадобье, налил в чашу из белого оникса и напоил царевича. Лёгкий румянец окрасил изжелта-бледные щёки Митридата, он несколько раз глубоко вздохнул, нашёл глазами иудея и спросил тихим, но уверенным голосом:

— Мне подсыпали отраву?

— Да, мой господин, — не колеблясь, ответил лекарь.

— Я буду жить?

— В этом у меня нет ни малейшего сомнения. Боги милостивы к тебе.

— Благодаря твоему искусству… Я не забуду, Иорам, что обязан тебе жизнью.

— Не только мне, — возразил ему лекарь. — Истинный твой спаситель — Паппий. И то снадобье, которое он тебе готовил каждый день. Сколько трудов стоило ему уговорить тебя выпить…

— Что это за снадобье?

— Яд… — лекарь улыбнулся, заметив недоумевающий взгляд царевича. — Да, отвратительная, смертельная отрава, только в малой дозе. Твой организм постепенно привык к её действию. И то, что для другого оказалось бы губительным, вызвало у тебя лишь рвоту.

— Ты… ты знал, что на меня готовится покушение?

— Я в этом был уверен. Убийца твоего отца до сих пор на свободе и поит смертоносные наконечники своих невидимых стрел ядом измены и ненависти.

— Клянусь всеми богами олимпийскими, я разыщу этого ублюдка! — с жаром воскликнул Митридат. — И предам такой казни, что мои враги содрогнуться…

В чистых янтарных глазах подростка засветилась неумолимая жестокость.

«О, Сотер! — мысленно обратился к Богу Иорам бен Шамах. — Моя душа в смятении, ибо я не в силах помочь этому мальчику укрепить его доброе начало всепримиряющей любовью. Посеянное недоброй рукой зло уже начинает давать всходы ненависти. Будь к нему милостив, Сотер, он в этом не повинен…»

Осень вызолотила склоны гор, окропила ржавчиной горные пастбища, усмирила быстрый бег ручьёв. Со средины лета ни одна дождинка не упала в долине Фермодонта, а река Ирис обмелела настолько, что показывала дно даже в самых глубоких местах. Лишь заболоченных речных пойм не коснулась большая сушь — там по-прежнему ярко зеленели высокие травы и скрипели острым листом под редкими порывами вялого ветра буйные камышовые заросли.

Охотничья забава разбудила ранним утром сонные урочища предгорья. С высоты орлиного полёта были хорошо видны шесть всадников, которые, быстро сближаясь, окружали ложбину, поросшую каштанами и кустарником.

Митридат, припав к гриве золотисто-рыжего жеребца, скакал во весь опор. Конь мчал напролом сквозь низкие, иссушенные зноем кусты, не выбирая дороги. Тем не менее, он ни разу не споткнулся, каким-то сверхъестественным чутьём распознавая встречающиеся на пути рытвины и камни.

— Ахей! — закричал царевич, доставая на скаку стрелу из колчана: впереди, немного левее, у взгорья, затрещали ломающиеся ветки, и небольшое стадо оленей выметнулось на лужайку.

Тетива издала тугой, рваный звук, будто лопнула струна кифары, и калёное жало острия вонзилось под левую лопатку вожаку стада, на голове которого красовалась ветвистая корона. Олень на предсмертном всхрипе сделал ещё один скачок и с разбегу грохнулся о землю. Следующая стрела впилась уже в дерево — второй ветвисторогий красавец, бык-трёхлетка, совершив немыслимый по силе и красоте прыжок, исчез в густом подлеске; за ним умчалось и стадо.

— Сюда! Ко мне! Оил-ла! — Митридат соскочил с коня и в радости принялся отплясывать вокруг поверженного оленя дикарский танец.

Вскоре к удачливому охотнику присоединились и его товарищи.

— Давно мне не приходилось видеть такой точный выстрел. — Арторикс потрогал древко стрелы — она вошла в оленью тушу почти до половины.

— Поздравляю, Митридат! — сияющий Гай обнял друга.

— Видно сама Артемида[155] направила твою руку, господин, — лекарь Паппий в восхищении покачал головой. — На полном скаку, и так…

Промолчали только двое: обычно немногословный Гордий и царский конюший, низкорослый, сутулый перс с неухоженной рыжей бородой. Оруженосец царевича принялся свежевать оленя, а конюший занялся лошадьми — расседлал, отёр пот, укрыл их попонами, устроил коновязь.

Завтракать решили прямо здесь, на лужайке. Польщённый похвалами, Митридат с гордым достоинством распределил лучшие куски своей добычи между сотрапезниками. Поев и немного отдохнув, охотники вновь направили коней в горы, чтобы ещё попытать удачи. Но солнце, поднявшееся уже довольно высоко, разогнало дичь по глухим лесным закуткам, куда и пешим забраться было нелегко. Потому, пообедав и искупавшись в неглубоком лесном озерке, решили возвращаться в Синопу…

Угрюмый, заросший до глаз густой чёрной бородищей человек сидел на плоском камне у входа в глубокую пещеру. Его одежда — грязная полуистлевшая рубаха, рваный плащ и замызганные кожаные штаны — выдавали в нём одного их тех несчастных варваров, которых было немало в эпархиях Понта. Силой уведённые из родных мест и проданные в рабство, они так и не смирились со своей судьбой и при удобном случае убегали в леса и горы. Доведённые до отчаяния, голодные и полураздетые, беглые рабы быстро теряли человеческий облик и были способны на любое, самое страшное и жестокое преступление. На них устраивали облавы, травили собаками, жгли камыши, где они прятались, но толку от этого было мало — беглецы прекрасно знали каждую лесную тропинку, протоптанную зверьем, имели укрытия высоко в горах, куда ни одного царского гоплита нельзя было заманить никакими земными благами, и легко уходили от преследователей.

Однако, бородатый скиталец отнюдь не выглядел затравленным и отощавшим — как раз он догладывал здоровенную костомаху, запивая вином прямо из бурдюка. Неподалёку пестрела горящими угольями неглубокая яма-очаг; над ней на вертеле пёкся, истекая жиром, козий бок, и бродяга с вожделением посматривал в его сторону. При этом ноздри его широкого, приплюснутого носа раздувались, рыжеватые, опалённые огнём костров брови ползли вверх, к давно потерявшему форму фригийскому колпаку, прикрывавшему жёсткие, как щетина дикого кабана, волосы, и большая медная серьга в левом ухе начинала раскачиваться в такт мычащим звукам — бородач, пережёвывая мясо, что-то напевал.

Неожиданно бродяга вскочил и прислушался. Он стоял над обрывом высотой не менее двадцати локтей[156], а внизу, по узкому извилистому ущелью бежала широкая каменистая тропа. И оттуда, из-за скального выступа по правую руку, доносились голоса и мерное цоканье лошадиных копыт.

Бородач удовлетворённо хмыкнул, быстро завязал полупустой бурдюк, забросал уголья землёй, не без сожаления засунул недопечённый кусок мяса в дорожную сумку и достал из пещеры тугой лук с костяными резными щёчками. Попробовал тетиву, выбрал из кожаного колчана стрелу, тщательно проверил оперенье и лёг на самый край обрыва, спрятавшись за невысокими, чахлыми кустами.

Всадники приближались, хотя их ещё не было видно. Бродяга, не отрывая глаз от тропы, сунул руку за пазуху и вытащил тяжёлый кожаный мешочек, висевший у него на шее на крепком сыромятном ремешке. Взвесил в руках, слегка тряхнул — мелодично звякнули золотые монеты. Оскалив крупные жёлтые зубы в хищной ухмылке, запихнул мешочек обратно, под рубаху; устроился поудобней, наложил стрелу на скрученную из тонких, но очень прочных и упругих воловьих жил тетиву и замер в полной неподвижности.

Галл Арторикс, ехавший чуть сзади царевича, посмотрел вверх совершенно случайно, повинуясь ещё не осознанному до конца ощущению тревоги, что его весьма озадачило — он не отличался трепетной, чувствительной душой, больше свойственной людям искусства, нежели воинам. Широкий и плоский лепесток с зазубринами уже медленно клонился книзу, слегка вздрагивая от упругости натянутой тетивы. И всё, что успел сделать Арторикс, так это поднять на дыбы своего скакуна, который одним прыжком поравнялся с жеребцом царевича.

— Митридат! О-ох… — галл, судорожно цепляясь за гриву коня, свалился на землю — стрела пробила ему шею навылет.

Первым опомнился Гордий — схватив за поводья жеребца Митридата, он, нахлёстывая его нагайкой, помчал в укрытие — к скале, козырьком нависшей над тропой.

А Гай и Паппий в это время засыпали стрелами верхушку обрыва…

Когда Гордий, обладающий кошачьей цепкостью, спустился вниз — он, невзирая на предостережения товарищей, всё же рискнул подняться к пещере — Арторикс уже умер; стрела пробила сонную артерию. Митридат стоял на коленях над телом храброго галла и тихо плакал, Гай крепился, но его глаза тоже увлажнились, а Паппий хмуро вытирал окровавленные руки пучком травы — он пытался спасти Арторикса.

— Что там? — глухо спросил лекарь Гордия.

— Сбежал…

— Куда?

— Пещера… Не найти… В ней лабиринт, уходящий вглубь горы.

— Пошлём гонца, он приведёт стражников. Выкурим, как лисий выводок из норы.

— Не получится. Я наслышан про эту пещеру. У неё есть несколько выходов.

— Эх, — Паппий со злостью швырнул пучок на землю. — Кто бы это мог быть? И сколько их?

— Он был один. Ждал нас… — Гордий понизил голос до шёпота, чтобы не услышал Митридат. — И долго. В пещере ложе из веток и травы, срезанной дней пять назад. Куча обглоданных костей, в очаге много золы…

— Понятно, в кого он целил… — сквозь зубы процедил Паппий, бледнея от гнева. — Но откуда он знал, что мы будем возвращаться в Синопу именно этим путём?

Перс-конюший, расслышав последние слова лекаря, поторопился отвернуться к лошадям. На его смуглом лице появилось выражение досады…

Спустя десять дней после этого случая в доме Иорама бен Шамаха собрались его старые друзья: стратег Алким, опальный гиппарх Асклепиодор и синопский купец Менофил, круглолицый, рослый мужчина пятидесяти лет с плешивой головой в венчике седеющих кудрей.

— …Надо мной смеётся вся Синопа, — обычно уравновешенный Алким кипел гневом. — Эти жирные придворные бараны, завитые на персидский манер, сплетничают и разносят гнусные слухи обо мне, словно рабы-уборщики общественных сортиров.

— Советую тебе сменить палудамент на мотыгу, — насмешливо посмотрел на него Асклепиодор. — Как я. Больше проку. Царица Лаодика теперь удостаивает почестей за иные заслуги.

— Усмирять бунтовщиков — дело начальника стражи. Я воин, а не палач! Катойки бросили свои селения и ушли в горы, где получили поддержку диких гептакометов. Царица требует, чтобы я принудил катойков к повиновению. Уничтожил, наконец. С кем?! Сотня гоплитов личной охраны — вот всё моё войско. На кардаков надежды никакой — их больше интересует добыча. Сброд грабителей.

— Други мои, забудем сегодня все наши личные печали и невзгоды, — Иорам бен Шамах сидел, сгорбившись, как столетний старец, и говорил тихо, через силу, словно был поражён смертельным недугом. — Ты, Алким, славный полководец, и труды твои ратные неоднократно отмечены царём Понта и народом. Два раза золотой венок триумфатора возлагали на твоё чело, беломраморная стелла в твою честь водружена перед храмом Зевса Поарина. Я уже не говорю об Асклепиодоре, удостоенном почётного звания «друг царя» при Митридате Эвергете. Все ваши нынешние беды — временные, ибо лай голодных шакалов не может остановить льва, скрадывающего осторожную, но глупую лань…

Гости иудея многозначительно переглянулись — лекарь витийствовал не хуже иного признанного оратора, и каждое его слово было наполнено глубоким смыслом.

— Я просил вас собраться здесь по делу, не терпящему отлагательства; от его благоприятного исхода зависит судьба Понтийского государства.

— Иорам, моё ли призвание участвовать в заговорах?! — Менофил забеспокоился. — Ты хочешь, чтобы я на старости лет стал изгоем, нищим изгнанником, за которым будут охотиться, как за беглым рабом? Или сгнил в эргастуле?

— Менофил, ты никогда не был трусом, — иудей мягко положил узкую ладонь на колено купца. — Мне это известно лучше, чем кому-либо. Просто сейчас в тебе говорит голос сытости, извечной болезни людей богатых и преклонного возраста. Но утешься и успокойся — в моём доме ни о каких заговорах не может быть и речи.

— Прости, Иорам… — Менофил покраснел от досады — он никак не мог догадаться, куда клонит осторожный и хитрый иудей. — Прости, по-моему, я бегу впереди лошади, запряжённой в колесницу.

— Речь идёт о спасении главной ценности Понта — жизни будущего царя, — Иорам бен Шамах выпрямился, посуровел. — Убийцы уже стали на след Митридата и идут по нему, как гончие псы. Остановить свору не в наших силах. Задержать — тоже. Они почуяли запах крови.

— Филоромеи[157]… — Алким с ненавистью сжал рукоять меча. — Они не только лижут пятки римлянам, но и готовы бросить царский пурпур под калиги восточных легионов Рима.

— Ты не преувеличиваешь, Иорам? — недоверчиво спросил купец.

— Если бы… — лекарь тяжело вздохнул. — Два дня назад кто-то опять подсыпал яд в любимый Митридатом малиновый напиток. На этот раз Паппий был настороже… Но кто может поручиться, что боги не устанут охранять от гибели юного царевича?

— Митридата следует отправить на Боспор[158], к царю Перисаду. Там он будет в полной безопасности, — наконец заговорил и Асклепиодор.

— Поздно. Теперь, по приказу нового наварха, ни одно судно не выйдет в море без досмотра.

— Это правда, — подтвердил слова иудея Менофил. — Во всех гаванях Понта усилена морская стража.

— Увезти царевича в горы, а там…

— Нет, Алким, невозможно, — Иорам бен Шамах тяжело поднялся и зашагал по комнате. — По крайней мере, очень трудно.

— Почему? — посмотрел на него с недоумением стратег.

— После покушения на его жизнь во время охоты царица Лаодика приказала везде сопровождать Митридата десятерым наёмникам-киликийцам. Я знаю их — это люди Авла Порция Туберона. Живым царевича из Понта они не выпустят.

— Воистину этот римлянин исчадие лернейской гидры[159], — Алким погрозил кулаком. — Клянусь Сераписом[160], я не успокоюсь, пока не отправлю его в Тартар!

— Неужто нет выхода? — спросил у лекаря купец. — Я готов пожертвовать последний статер, но спасти царевича…

— Требуются люди, которым можно верить, как самим себе. Отважные воины, молодые и сильные, — иудей остановил жестом Алкима, поняв, что он хочет сказать. — Мы не имеем права рисковать, ибо чересчур заметны. И будем очень нужны здесь, в Синопе, для того, чтобы царская китара как можно скорее воссияла на голове царя Митридата VI.

— Мой сын Диофант, — Асклепиодор положил руку на сердце. — Я ручаюсь за него головой.

— Прости, Асклепиодор, мне следовало бы сказать тебе это раньше… — лекарь скупо улыбнулся. — Начальник царской хилии Диофант посвящён в наши замыслы. Он возглавит тех, кто решится спасти царевича даже ценой своей жизни. Диофант смел и не по годам мудр. Именно такой человек способен свершить задуманное.

— Спасибо… — растроганный гиппарх склонил голову, чтобы скрыть подозрительно заблестевшие глаза.

— Кто ещё? — лекарь остановил свой взгляд на Алкиме.

— Предлагаю Тибия, сына родного брата Дорилая Тактика. Он один из лучших фехтовальщиков Синопы. А также Моаферна, он сейчас находится в Керасунте[161].

— Согласен. Пошлём к нему гонца, — кивнул иудей.

— По-моему, таксиарх Неоптолем и его брат, лохаг Архелай, тоже достойны доверия, — после долгих раздумий наконец высказал своё мнение и купец Менофил. — Неоптолем храбр, и, несмотря на молодость, уже награждён золотым венком за воинские доблести. Царица к нему не благоволит, а это Неоптолему вряд ли по душе.

— Неоптолем хороший воин… — иудей задумчиво огладил бороду. — Спору нет. Но — скрытен. И льстив… Впрочем, любой человек скроен из достоинств и недостатков, и трудно определить, где заканчиваются одни и начинаются другие. Даже если он надумает изменить, помешать побегу царевича уже никто не сможет — мы его известим о наших замыслах в последнюю очередь. А что касается Архелая… — он с сомнением покачал головой. — Умён, напорист, и в то же время жаден, как ростовщик Макробий. Подвигнуть на доброе дело Архелая может только кошелёк с золотом, и вряд ли — веление сердца. А если кто предложит больше? Ненадёжен.

— Архелая я беру на себя, — самодовольно похлопал Менофил по своей поясной сумке; звякнули монеты. — Он получит столько, сколько запросит. Торговаться я не буду. Но клятвенное обещание хранить тайну Архелай мне напишет и скрепит своей кровью. Не думаю, что он осмелится нарушить обет, данный в храме богини Ма — проклятия жрецов страшнее самой лютой казни.

— Кстати, Иорам, скажи — Даипп знает о наших планах? — спросил Алким.

— Верховный жрец богини Ма думает, что свил гнездо под крышей царского дворца надолго. Это простительно, ибо человек по своей природе существо тщеславное и чаще всего власть над себе подобными ставит гораздо выше главных добродетелей — совести и чести, — горечь звучала в словах лекаря. — Не нам судить Даиппа за его чрезмерную гибкость в пояснице. Всё взвешено и определено в этом мире, и неумолимы мойры. И всё же достойно сожаления, что он так быстро забыл царя Митридата Эвергета, коему обязан своим возвышением.

— Даипп опасен. Его коварство не знает границ, — мрачно сказал Асклепиодор. — Я не уверен, что наш замысел уже не стал ему известен.

— О, боги! Если это так, то можно считать, что мы одной ногой в лодке Харона, — побледнел Менофил.

— Не думаю, — Иорам бен Шамах сурово сдвинул брови. — Даипп предусмотрителен и осторожен. Ему ведомо, что мы не одиноки и не беззащитны. И он понимает, что безнаказанно оборвать нити наших жизней невозможно…

Утром следующего дня сикофанты донесли верховному жрецу, что гости царского лекаря разошлись поздно и в хорошем подпитии. Узнав их имена, Даипп призадумался. А когда ему стало известно, что все они к вечеру в большой спешке покинули Синопу, жрец встревожился — такое единодушие не могло быть случайным совпадением. И Даипп послал логографа за помощником начальника следствия, своим ставленником…

Митридат придержал жеребца на взгорье и оглянулся. Позади синело море, а над ним блистал глубокий и прозрачный осенний небосвод. Восходящее солнце уже высветило красную черепицу крыш Синопы, и город казался пёстрым персидским ковром, брошенным небрежной дланью гиганта среди скал полуострова.

Царевич вдруг почувствовал, как чья-то сильная, невидимая рука сдавила сердце. Слёзная поволока затуманила взор, размывая очертания царского дворца с башнями. Митридат судорожно вздохнул и, выпятив подбородок, крепко, до скрежета, стиснул зубы: он сюда ещё вернётся! Рано или поздно, но это будет.

— Вперёд, Тирс, вперёд! — он ударил нагайкой золотисто-рыжего жеребца, пуская его с места в карьер.

По сторонам скакали хмурые, неразговорчивые киликийцы-телохранители…

Гай, Паппий и оруженосец Гордий ждали Митридата, как условились с вечера, возле развалин капища идолопоклонников, в сотне стадий от Синопы на старой дороге. Они выехали затемно, якобы в поисках оленьего стада, чтобы устроить облавную охоту. Но на самом деле им нужно было скрыть от соглядатаев туго набитые вьюки с тёплой одеждой, продуктами и оружием.

Завидев друзей, Митридат осадил скакуна и посмотрел на обугленный молнией дуб в три обхвата, под которым стоял глубоко вросший в землю алтарь кровавого бога варваров. Там, среди голых ветвей, трепетал на ветру лоскут пурпурной ткани. Это был условный знак, означавший, что Диофант со своим небольшим отрядом уже здесь, притаился в засаде.

Митридат властным жестом остановил телохранителей, собравшихся как обычно, взять его в кольцо.

— Слушайте! — зычно выкрикнул он. — Вы останетесь здесь. Дальше я поеду с ними, — показал на друзей. — Разожгите костёр и ждите нас с добычей.

— Господин, по приказу царицы мы должны сопровождать тебя везде, — лохаг, начальник телохранителей, тронул поводья и подъехал к царевичу.

— Я не привык повторять дважды, — Митридат холодно посмотрел в недобро прищуренные глаза лохага. — Вы мои телохранители и обязаны повиноваться в первую очередь мне.

— Мы присягали царице Понта и её приказ для нас — закон, — с вызовом сказал лохаг.

«Видят боги, я хотел сохранить им жизнь, — с сожалением подумал Митридат. — Нити их судеб уже оборваны. Но они об этом, увы, не догадываются. Упрямые глупцы. Да сбудется предначертанное…» И царевич резко вскинул правицу вверх.

Из чащобы позади капища выметнулись всадники. Закованные в чёрные железные панцири, в гривастых шлемах с забралами, скрывающими лица, они показались суеверным наёмникам божествами гор. Засвистели дротики, и два киликийца свалились на землю, сражённые наповал.

— Куда?! Назад! — вскричал, обнажая меч, лохаг, опытный воин, увидев, как ошеломлённые внезапным нападением наёмники стали поворачивать коней, чтобы спастись бегством.

Опомнившись, киликийцы сомкнули строй — нападающих было немного. Заскрежетали мечи, звонким эхом откликнулись скалы на удары по щитам — закованные в железо всадники молча обрушились на телохранителей.

Рубка была короткой, но страшной. Широко раскрыв глаза, Митридат следил за Диофантом; он узнал его по скакуну необычной, редкой в Понте масти — игреневой. Начальник царской хилии опрокинул одного наёмника на землю вместе с конём, второго разрубил почти до пояса, а третьего оглушил ударом щита по голове.

Не выдержав напора железных всадников, киликийцы в страхе бросились врассыпную. И тут раздались зловещие посвисты — Гай, Паппий и Гордий, выбрав удобную позицию на пригорке, почти в упор расстреливали наёмников из мощных, дальнобойных луков, чьи стрелы пробивали даже панцири катафрактариев[162].

Лохаг киликийцев, щит которого напоминал спину дикобраза, столько стрел впилось в трёхслойную буйволиную кожу, поднял жеребца на дыбы и, увернувшись от меча Диофанта, в мгновение ока оказался возле Митридата.

— Умри и ты! — хрипло взревел он и молниеносно ткнул коротким персидским акинаком в грудь царевича. — Я поклялся отправить тебя в Эреб, змеёныш, и держу слово!

Клинок распорол хламиду Митридата, но только скользнул по двойной кольчуге, скрытой под одеждами.

Царевич, возбуждённый впервые увиденным настоящим сражением, оскалился, как волчонок, схватил притороченный к седлу топорик и метнул его, целясь в голову лохага. Киликиец успел поднять щит, и серповидное лезвие топорика, срубив несколько стрел, застрявших в толстой коже, только чиркнуло вскользь по скуле наёмника. Обезумевший от ярости убийца поднял акинак над головой Митридата, но опустить не успел — кто-то из закованных в железо всадников на полном скаку выпрыгнул из седла и коршуном налетел на лохага. Они оба свалились под копыта коней; сверкнуло лезвие ножа, и торжествующий крик слился с предсмертным стоном.

— Хайре[163], Митридат, царь Понта! — сорвал с головы шлем спаситель царевича и поклонился.

Это был таксиарх Неоптолем, богатырского роста и телосложения юноша.

— Услуга, только что оказанная тобой, не будет забыта, — с достоинством сказал Митридат, огромным усилием воли стараясь сохранить невозмутимый вид и потушить внезапно вспыхнувший в душе огонь тщеславия — царь Понта!

— Посмотрите! — неожиданно вскричал Гай, указывая на дорогу.

Со стороны Синопы скакал отряд вооружённых всадников, сверкая ярко начищенными бляхами щитов. Их количество определить было невозможно — клубы пыли, поднятые копытами коней, скрывали едущих позади.

— Уходите в горы! — встревоженный Диофант подошёл к царевичу. — До встречи, Митридат. Мы будем тебя ждать, — он поклонился. — Пусть Дионис хранит тебя.

— А вы как? — спросил царевич.

— У нас есть надёжное убежище. Там нас не найдут. А к вечеру возвратимся в Синопу…

Усталые, загнанные скакуны едва плелись. Багровый закат уже зажёг верхушки деревьев неярким осенним пламенем. Дул лёгкий ветерок, и Митридат с наслаждением подставил разгорячённое лицо под упругие воздушные струи. Его янтарные глаза с надеждой смотрели вдаль — там, за мрачными лесными дебрями, вставали фиолетово-синие громады гор Париадра[164].

Ковыльные степи Таврики[165] в месяце скирофорионе[166] напоминают хламиду бедного хейромаха[167]. Солнце выжгло в зелёном травяном покрове многочисленные рыжие проплешины, с высоты птичьего полёта кажущиеся заплатами, наложенными на полуистлевшее рубище. Знойное безмолвие после полудня на человека, непривычного к «скифской равнине» (так называют степи жители Херсонеса), производит впечатление огромного нутра плавильной печи. Пышущий жаром небесный свод временами опускается так низко, что путник явственно ощущает его неимоверную тяжесть. Не шелохнётся ни одна былинка, не подаст голос притомившийся жаворонок, длинноногий заяц не рассыплет свои торопливые следы по песчаным отмелям пересохших до самого дна речушек. Всё живое и неживое затаилось, замерло в ожидании вечерней прохлады. Сколько видит глаз — равнина мертва, бездыханна.

Но что это? — лениво закивал метёлками ковыль, и косматое существо, похожее на небольшого медведя, взобралось на пригорок. Безрукавка из лохматой овчины мехом наружу не могла скрыть широких плеч; под нею виднелась рубаха из тонкой замши, заправленная в кожаные штаны. Человек присел на корточки и внимательным взглядом окинул степь. Его раскосые чёрные глаза поблескивали остро и тревожно, но широкоскулое обветренное лицо было неподвижным и бесстрастным.

Неподалёку от него, на расстоянии двух-трёх стадий, серебристую гладь ковыльного моря рассекала узкая лента степной дороги. Прямая, как тетива лука, она тянулась до самого горизонта, упираясь в пыльное облако, которое медленно росло, вспучивалось, приближаясь к пригорку, где притаился звероподобный человек. Вскоре уже можно было различить низкорослых мышастых волов, запряжённых в тяжело нагруженные повозки. По сторонам каравана ехали всадники, безмолвные и понурые, изредка с надеждой поглядывающие на небо: не появятся ли тучи, чтобы закрыть хоть ненадолго беспощадное солнце, неподвижно застывшее в блёклой голубизне.

Сосчитав на пальцах всадников — это были воины охраны каравана, легковооружённые наёмные гиппотоксоты — человек в безрукавке издал тихий горловой звук, будто каркнул по-вороньи: «Кхр-р-рах…», что, похоже, означало удовлетворение, сполз с пригорка и словно растворился в высокой, по пояс, траве.

— …Я плавлюсь, как кусок бараньего жира на противне, — боспорский купец Аполлоний, толстый, обрюзгший мужчина с маслянистыми карими глазами, жалобно посмотрел на странствующего рапсода[168] Эрота, ища сочувствия.

— До источника осталось не более двадцати стадий, — невозмутимо ответил рапсод.

Они расположились на передней повозке в тени холщового тента, закреплённого на двух дугах. На Эрота жара, казалось, не действовала вовсе. Он был худощав, невысок ростом, с крепкими жилистыми руками, не знавшими покоя. За время путешествия от стен Пантикапея[169] до этих мест рапсод успел смастерить две свирели, которые подарил возничим, починил лук одному из воинов охраны, украсил резьбой рукоять нагайки. И сейчас он был занят — менял струну на своей видавшей виды кифаре.

Рапсода Аполлоний подобрал в предместье столицы Боспора, возле харчевни, где тот в хорошем подпитии играл в кости. Эрот охотно согласился провести караван Аполлония через скифскую равнину к главному городу государства варваров Неаполису[170], так как ему уже приходилось там бывать. Проигравшийся вдрызг рапсод на глазах изумлённого купца отдал партнёрам плащ и флейту и бодро вскарабкался на повозку.

От платы за свои услуги он, к тайной радости купца, отказался, в еде был неприхотлив, зато вина любил самые лучшие, и Аполлоний только вздыхал от досады, наблюдая, с какой быстротой убывает дорогое книдское из вместительного дорожного бурдюка.

— Бывает и жарче, — заметил рапсод, отложил кифару в сторону и с явным удовольствием наполнил чаши. — Испей, Аполлоний, и дорога тебе покажется короче, а солнце скроется в облаках твоей умиротворённой души.

— О-о… — простонал купец и вместо вина отхлебнул из кувшина воды. — Нет, это невыносимо… — он вылил остаток на мокрый от пота хитон. — Если не умру, клянусь, больше никогда не пойду летом в эти края.

— Зимой нас бы уже занесло снегом, или сожрала волчья стая. От мороза в этих местах у человека стынет кровь в жилах и лопаются струны кифары. Весной свирепствуют ветры, которые могут свалить всадника вместе с конём, а осень приносит проливные дожди. Поэтому трудно сказать, что лучше: получить солнечный удар, отморозить ноги, нахлебаться воды по самую завязку или свернуть шею, свалившись от ураганного ветра в балку, — как ни странно, их на этой равнине хватает.

— Откровенно говоря, меня больше волнует другое… — Аполлонию, стало немного легче от обливания; он потянулся к чаше с вином, выпил. — Купцы, торгующие со скифами[171], боятся везти свои товары в Неаполис из-за разбойников. Приходится пользоваться услугами посредников из Ольвии. Выгоды никакой, одни убытки — ольвиополиты чересчур дорого берут за это, — купец грузно заворочался, устраиваясь удобней. — Раньше я торговал хлебом, жил в достатке. Но кто теперь покупает нашу пшеницу? Египетская дешевле и лучше. Да и на море неспокойно — сатархи[172], эти лестригоны[173], порождения Ехидны[174], подстерегают суда возле берегов Таврики, а киликийские пираты топят купеческие караваны у входа в Боспор Фракийский[175]. Прошлым летом я спасся от них чудом…

— Нужно было принести жертвы Ахиллу Понтарху, — назидательно сказал рапсод. — Богатые жертвы. Не забывай, что боги и богоравные герои благоволят больше к тому, кто не скупится. Отнеси на алтарь храма не какого-нибудь старого козла, а приличную мошну с золотом, и можешь быть уверен, что этот дар не останется незамеченным.

— Я так и сделал, — Аполлоний с подозрением покосился на Эрота — в голосе рапсода ему послышалась насмешка. — Но что-то в последнее время не замечаю особых милостей богов ко мне. Если так пойдёт и дальше, через год я стану беднее самого последнего хейромаха.

— Это прискорбно, — рапсод принялся настраивать кифару. — Впрочем, мне ли об этом судить. Всё моё богатство — стоптанные сандалии и эта кифара.

— А жизнь?

— Она не имеет цены. Когда покупают раба, платят не за то, что он просто живое существо, а за его крепкие ноги и руки. Когда раб умирает молодым, жалеют не о том, что ещё одно творение природы не будет иметь своего продолжения, а потому, что придётся снова раскошелиться на приобретение нового работника.

— Ты не дорожишь жизнью?

— Зачем? — пожал плечами Эрот. — Умру я не раньше и не позже назначенного мойрами срока. Так стоит ли об этом так сильно волноваться? — он неожиданно рассмеялся. — Но, если честно, в царство Аида я не тороплюсь, и то, что я туда в конце концов попаду, не вызывает в моей душе ликования. К сожалению, там не водится вот это, — рапсод похлопал по бурдюку с вином. — А у старика Харона даром не выпросишь даже места в его лодке. Боюсь, что при моих доходах мне заплатить ему будет нечем, и пойдёт моя неприкаянная душа скитаться не по цветочным лугам, а по помойкам загробного царства.

— Всё шутишь… — проворчал Аполлоний. — Тебе и впрямь терять нечего, — он вытер потное лицо куском тонкого полотна. — Жарко… Когда наконец мы доберёмся до этого проклятого источника?!

— Потерпи ещё немного. Хочешь, я спою?

— Мне всё равно… — Аполлоний дышал широко открытым ртом, как выброшенная на берег рыба.

Рапсод в задумчивости пробежал длинными пальцами по струнам и запел. Голос у Эрота был сильный, звучный. Грозная мелодия победного пеана[176] разрасталась, ширилась, рвалась из-под тента вверх. Оживились измученные зноем воины охраны, подтянулись поближе к передней повозке. Возничие защёлкали бичами, волы прибавили ходу. Приободрившийся Аполлоний начал потихоньку подпевать Эроту.

— Ахай-яа-а! Кхр-ра! Кхр-ра! — дикие вопли заглушили мелодию пеана.

Из балки неподалёку от дороги выметнулись всадники. Горяча коней, они мчали на караван, охватывая его дугой. Одетые в звериные и бараньи шкуры мехом наружу, они показались перепуганному до икоты Аполлонию чудищами Гекаты[177], тем более, что впереди звероподобных всадников бежали огромные псы.

— Разбойники! — рапсод соскочил на землю и потянул за собой купца, потерявшего дар речи; они спрятались под повозку.

И вовремя — в воздухе густо замелькали стрелы. Разбойники стреляли на скаку, целясь в наёмных гиппотоксотов.

Вопли нападавших не смутили бывалых воинов. Повинуясь приказу начальника охраны, миксэллина, в жилах которого текла кровь воинственных саев, гиппотоксоты сомкнулись, прикрываясь круглыми щитами. Так они и ударили в середину дугообразного строя разбойников — плотно сбитой массой, ощетинившись короткими копьями. Под их натиском разбойники разлетелись, как осенние листья, взвихренные ветром. Пали убитые, лошади без седоков разбежались по степи. Эта маленькая победа воодушевила гиппотоксотов, и они обрушились на левый фланг разбойников. Закипела сеча — в ход пошли мечи и боевые топоры.

И всё же перевес разбойников был чересчур внушителен. Вскоре почти все гиппотоксоты полегли в жаркой схватке. Кое-кто из них сдавался в плен, пытаясь сохранить жизнь, но обозлённые отпором разбойники убивали всех подряд.

Только гордый потомок саев, миксэллин, и остался в живых. Его конь был изранен стрелами, и начальник охраны, на скаку перепрыгнув на лошадь без седока, умчался в степь. Разбойники не стали его преследовать, а занялись грабежом повозок каравана.

— Фат, поди сюда! — позвал главаря один из них.

Угрюмый пегобородый великан подъехал к передней повозке. Там уже собрались его гогочущие подручные. Действо, представшее перед его глазами, вызвало на широком, грубо высеченном лице великана кривую ухмылку.

Возле повозки сидели псы разбойников, мохнатые широкогрудые зверюги, помесь волков и боевых собак персов. А внутри образованного ими круга стояли двое: посеревший от страха толстяк-купец и кифаред, который наигрывал какую-то заунывную мелодию и пел дребезжащим дискантом.

— Кто вы? — басом спросил Фат на смешанном скифо-сармато-эллинском наречии, распространённом в степях.

— Я бедный странствующий кифаред, — с достоинством ответил ему Эрот, кланяясь. — А он, — показал на Аполлония, — купец, хозяин этого каравана.

Аполлоний тоже хотел поклониться, но ноги неожиданно подкосились от страха, и он упал. Разбойники заржали.

— Не убивай его! — поспешил заговорить рапсод, заметив, что Фат потянул меч из ножен. — Он даст богатый выкуп.

— А ты? Сколько заплатишь мне ты? — спросил главарь разбойников с насмешкой.

— Могу предложить только своей череп. Из него тебе сделают чашу для вина.

— Кхр-р… — хмуро засмеялся Фат. — Шутник… Ладно, я согласен, — он вынул меч.

— Погоди. Не торопись, — рапсод глубоко вдохнул жаркий полуденный воздух и крепче прижал к себе кифару. — Успеется. Позволь мне перед смертью потешить вас и себя… — Эрот ласково тронул струны, и они зажурчали, как родник ранней весной.

— Играй, — милостиво разрешил главарь разбойников; бесстрашие пленника вызвало в его зачерствевшей душе чувство, отдалённо похожее на уважение.

Рапсод оглядел разбойников и, вдруг, озорно улыбнувшись, подмигнул и ударил по струнам. Запел он весёлые и скабрёзные припевки пиратов-ахайев, но на эллинском языке — успел заметить, что среди разбойников немало беглых рабов, уроженцев северо-восточного побережья Понта Евксинского.

Разбойники, довольные богатой добычей, развеселились — хлопали в такт ладонями, пританцовывали. Только Фат слушал с неподвижным и мрачным лицом, и пришедший в себя Аполлоний поглядывал на него с трепетом — что замыслил этот кровожадный убийца?

— Ну вот и все… — рапсод бережно положил кифару на повозку. — Спасибо, что позволил исполнить моё последнее желание, — поблагодарил он Фата.

— Играй! Ещё играй! — закричали разбойники.

— Довольно! — прикрикнул на них Фат. — Нужно уходить. Скифские дозоры не дремлют. Им, — указал на пленников, — дать коней. Заберём с собой. Поторапливайтесь!

Разбойники принялись вьючить на лошадей тюки с персидскими тканями, понтийскими коврами, ларцы с украшениями, небольшие корзины с тщательно переложенными соломой амфорисками[178] и арибаллами[179] с благовониями и ароматическими маслами.

Приободрившийся было Аполлоний, мысленно вознёсший молитву богам олимпийским за чудесное избавление от неминуемой гибели, снова впал в состояние, близкое к тихому помешательству при виде грабежа своих товаров. Обвисшие щёки купца тряслись, из глаз текли слёзы, а на бледном до синевы лице блуждала безумная улыбка.

— Успокойся, Аполлоний… — поддерживал его под локоть рапсод. — Будь мужчиной. Из двух зол милостивая судьба ниспослала тебе меньшее. Возблагодари её, жди и надейся. Ты меня слышишь?

— Мы-ы-ы… — промычал несчастный купец и в отчаянии вырвал из головы добрый клок и так уже поредевших волос. — Я разорён… Скажи им… пусть лучше убьют меня…

— Это им недолго… — пробормотал рапсод.

Он поднял голову, окинул взглядом степь. И едва не вскрикнул от неожиданности: с южной стороны на караван грозовой тучей надвигалась конница. Всадники, низко пригнувшись к гривам низкорослых коней, скакали в полном молчании; густая трава глушила топот копыт, и лошади казались лодками без ветрил, гонимыми к берегу первым шквалом по застывшему перед бурей ковыльному морю.

Взволнованный Эрот украдкой посмотрел на беспечных разбойников, опьянённых видом богатой добычи — обычно весьма осторожные, на этот раз они даже не выставили дозорных. «О, Афина Промахос[180], закрой разбойникам глаза туманом, устраши их своей эгидой[181]…» — неожиданно для себя взмолился он в предчувствии близкого избавления из плена и позорного для свободного гражданина рабства. Эрот не сомневался, что его продадут какому-нибудь царьку номадов[182] — красивые девушки, ремесленники, педагоги и музыканты были на невольничьих эмпориях в цене.

Но пегобородый великан Фат не дремал. Только он не принимал участия в грабеже, а стоял чуть поодаль, угрюмо глядя на своё разношёрстное воинство, изредка пренебрежительно ухмыляясь. Его тяжёлый взгляд остановился на одном из псов, который, насторожив уши, злобно оскалился и тихо зарычал. Фат поднял голову, увидел конный отряд и закричал:

— Скифы! — с неожиданной для его громоздкого тела тигриной грацией он вскочил на коня. — Уходим!

Разбойники заметались среди повозок, разыскивая своих лошадей. Скифы заметили этот переполох, и их военный клич раскатился над степью:

— Вайу! Вайу![183] Рапсод юркнул под повозку, затащил туда купца, потерявшего способность что-либо соображать, и укрылся подвернувшейся под руку рваной циновкой. Впрочем, разбойникам было уже не до пленников — нахлёстывая коней, они всполошённой вороньей стаей разлетались по степи, стараясь побыстрее укрыться в только им ведомых балках и яругах.

Скифские конники, повинуясь команде, разделились на два отряда, и стали окружать разбойников, как волков на облавной охоте. Засвистели стрелы мощных дальнобойных луков, и предсмертные крики огласили степь. Эроту, до сих пор не видевшему скифских стрелков в бою, показалось, что у каждого из них по четыре руки, — с такой быстротой опорожняли они свои колчаны.

Под повозку, где затаились пленники, заполз, скуля и повизгивая от боли, пёс разбойников — мохнатый, тёмно-рыжий, с чёрными ушами и мощными лапами. В одной из них торчала стрела.

— Пошёл! — в страхе замахнулся на него Аполлоний обломком дротика, невесть каким образом очутившимся в его руках.

— Оставь его… — Эрот с укоризной посмотрел на купца. — Можно ли винить и ненавидеть бессловесную тварь за то, что ей попался плохой хозяин? Этот пёс — раб своей преданности. Ах ты, бедняга… — погладил он дрожащего пса. — Дай-ка сюда свою лапу…

Рапсод осторожно обломал наконечник стрелы и резким движением выдернул древко из раны. Пёс зарычал. Аполлоний при виде его огромных белых клыков опасливо отодвинулся.

— Умница, умница… — тихо ворковал рапсод, поглаживая пса. — Сейчас я тебя перевяжу… — он оторвал от своего хитона полоску и стал бинтовать ему лапу.

Успокоенный пёс при этом только миролюбиво ворчал и пытался лизать руки Эрота.

— Эй, вы там, под повозкой! Вылезайте, — безусый молодой скиф с обнажённым акинаком в руках, присев на корточки, дёрнул Аполлония за ногу.

Купец на четвереньках выбрался на свет ясный и, кряхтя, выпрямился. Рапсод тоже не заставил себя долго ждать.

Возле повозки, с трудом сдерживая разгорячённых коней, гарцевали скифские воины. Впереди всех, на прекрасном мидийском скакуне, важно восседал юноша лет восемнадцати в остроконечном войлочном колпаке, перевязанном у основания пурпурной лентой. Одет он был в кожаную безрукавку, из-под которой выглядывала богато расшитая золотыми нитками белая рубаха тонкого полотна; узкие шаровары из дорогой персидской ткани были заправлены в мягкие сапожки с невысокими голенищами. На широком боевом поясе, окованном железными пластинами, висел акинак, а в руке юноша держал бронзовый чекан, своего рода жезл, указывающий на знатность происхождения его владельца. Похоже он, несмотря на молодость, и был военачальником отряда.

— Ты эллин? — спросил юноша, обращаясь к купцу сильным гортанным голосом на языке жителей Эллады.

— Да, я купец из Пантикапея… — Аполлоний пока не знал, радоваться ему избавлению от разбойников или нет. Чуть помедлив, он добавил, на всякий случай кланяясь: — Господин…

— Куда держишь путь?

— В Неаполис, к великому царю скифов Скилуру[184].

— Тебе повезло, купец, — улыбнулся уголками губ молодой военачальник. — Я сын царя Палак.

— О-о… — простонал купец в радости. — Пусть боги будут всегда милостивы к тебе, царевич.

— А это кто? — Палак указал чеканом на Эрота; рапсод, как ни в чём не бывало, спокойно поглаживал злобно урчащего пса.

— Я — трава перекати-поле, гонимая ветром странствий, — опередил купца рапсод и взял в руки кифару.

— Бродячий музыкант… — строгие серые глаза юноши прояснились. — Мне твоё лицо знакомо, — добавил он после некоторых раздумий.

— У сына царя скифов орлиный взор и память мудрой совы, — польстил царевичу рапсод. — Пять зим назад я был удостоен высокой чести услаждать слух повелителя Таврики песнопениями о подвигах величайшего из героев, богоравного Геракла.

— Вспомнил! — на смуглом скуластом лице юноши появилось выражение восторга. — На весенних празднествах, посвящённых прародителю сколотов[185] Таргитаю[186]… — он церемонно прижал руку с топориком к груди и не спеша кивнул — поклонился. — Я приглашаю тебя во дворец отужинать вместе со мной. Коня! — приказал он.

Рапсоду подвели гнедого жеребца, захваченного у разбойников.

— Дарю, — с величественным жестом произнёс Палак. — Мы поедем вперёд. Вместе. Садись.

— Прости, царевич, но… — смущённый неожиданной милостью Эрот попытался что-то сказать, но мысли его спутались и он умолк на полуслове.

— Не беспокойся, купцу помогут мои воины, — понял рапсода Палак. — К ночи караван будет в Неаполисе. Я нетерпелив, — царевич рассмеялся. — И потому хочу как можно скорее услышать звуки твоей божественной кифары. А-эй! — Он поднял жеребца с места в галоп и помчал по дороге, увлекая за собой Эрота.

— Аполлоний! — прокричал уже на скаку рапсод. — Не оставляй пса! На повозку…

Его слова утонули в пыли, поднятой копытами скакунов телохранителей царевича; словно кентавры, скифы помчались вслед своему повелителю, оглашая степь криками и хлёсткими щелчками нагаек.

Утренняя заря выкрасила небо над степью в прозрачный пурпур. На ещё сонную равнину лился розовый свет, воздух был чист и прохладен, как глоток родниковой воды. Ночная темень постепеннотаяла, уползала на запад, и в голубоватосером предрассветье среди степи начал вырастать огромный скальный мыс, увенчанный зубчатой стеной с башнями. Его мрачные красно-коричневые скалы нависали над речным плёсом, скрытым от глаз сизой колеблющейся дымкой тумана. И только вблизи можно было заметить, что за лето река обмелела, застыла в заводях, затянутых ряской, а местами истончилась в ручей, причудливо петляющий среди каменных глыб. Пахло тиной, свежескошенным сеном и дымом костра.

Костёр уже погас. Только крохотные искорки посверкивали в пушистом пепле, да горячий пар над котлом с похлёбкой приятно щекотал ноздри воинов ночной стражи Неаполиса, охранявших главные ворота столицы скифского царства. Бездомный пёс, привлечённый запахом снеди, в голодном вожделении подобрался почти вплотную к воину, делившему между товарищами просяные лепёшки, но, получив увесистого пинка, с жалобным визгом затрусил к храмам Деметры[187] и Гермеса[188], расположенным в полустадии от крепостных стен. Святилища, построенные эллинами (переселенцев из Греции в Неаполисе было больше трети от числа горожан), предназначались в основном для простолюдинов. Люди богатые и знатные совершали богослужения в храмах акрополя[189], защищённых толстенными стенами.

Город просыпался. Лениво тявкали сторожевые псы, пели петухи, перекликались хозяйки, разжигающие очаги. В небольших загонах возле храмов блеяли ягнята, откармливаемые жрецами для продажи тем, кто хотел принести жертву богам.

Аполлоний проворочался ночь без сна. Его поселили в одной из комнат общественного здания, стоящего на городской площади напротив главных ворот Неаполиса. У противоположной стены комнаты на каменной лежанке, укрытой звериными шкурами, сладко похрапывал Эрот. Возле постели рапсода, положив лобастую голову на лапы, пристроился пёс разбойников. Стоило купцу пошевелиться, как он открывал глаза и недружелюбно посматривал в его сторону.

«Злопамятная псина…» — злился купец и с завистью вздыхал, глядя на безмятежного Эрота — после вечернего приёма у царевича рапсода принесли на руках два дюжих телохранителя и уложили спать как младенца, подсунув под голову кошель с серебром.

Аполлоний вспомнил о своих потерях — в который раз! — и застонал, мысленно проклиная и разбойников, и скифских стрелков (их пришлось отблагодарить за помощь двумя амфорами вина и разными побрякушками). Расстроенный купец сел и принялся считать убытки. Запутался в вычислениях, сплюнул в досаде на глинобитный пол, застеленный грубошёрстным ковром, и вышел на площадь, кутаясь в хламиду, отороченную мехом хорька, — после душной теплыни спальни стылый рассветный воздух вызывал озноб.

Чисто выметенная и посыпанная белой известковой крошкой площадь была пустынна. Аполлоний подошёл к воротам, по бокам которых грозно высились две сторожевые башни, сложенные из необработанных каменных глыб, зачем-то потрогал потемневшие от времени дубовые доски, скреплённые толстенными металлическими полосами, потом медленно возвратился и с интересом стал рассматривать своё пристанище.

Общественное здание украшали два портика, каждый о шести квадратных столбах, поддерживающих капитель. Между столбами стояли мраморные и бронзовые статуи, выполненные искусными мастерами, явно эллинами, отметил про себя купец: Деметра, Ахилл Понтарх, Афина Линдская и небольшое по размерам изваяние неизвестного Аполлонию бога верхом на коне.

Аполлоний неожиданно глуповато хихикнул — рядом с Диоскурами[190] и Гермесом растянула толстые губы в придурковатой улыбке главная богиня херсонеситов Дева с подобием посоха в руках, высеченная из цельной глыбы серого мрамора. Купцу было известно, что в своё время Херсонес[191] помогал царю скифов Агару строить новую столицу Неаполис. Предприимчивые дельцы надеялись задобрить могучих и непобедимых властелинов равнины, даже свой ксоан[192] подарили. Но варвары оказались хитрей и дальновидней херсонеситов: поднакопив силы и понастроив крепостей, они захватили почти всю хору[193] Херсонеса, в том числе Керкенитиду[194] и Калос Лимен[195]. И теперь оказавшиеся в дураках эллины валят со стен заготовленный для построек камень на головы скифских воинов, обложивших их, как сурков в норе.

Спохватившись, Аполлоний мысленно отругал себя — получается, что он злорадствует. Конечно, теперь из-за войны со скифами торговые люди Херсонеса не могли тягаться с боспорским купечеством. Но радоваться несчастью соотечественников ему не пристало: кто может знать, куда в очередной раз полетят стрелы скифских конных стрелков…

— Аполлоний! Ты что, уснул стоя! — раздался насмешливый голос.

Купец, погруженный в мысли, вздрогнул и обернулся. На пороге общественного здания стоял, потягиваясь, рапсод.

— Что так рано поднялся? — спросил Эрот, зевая. — Не терпится начать торг?

— Прежде нужно принести жертвы богам, — рассудительно ответил купец и пощупал кошелёк у пояса, наполненный серебряными монетами — несмотря на испуг, он всё же умудрился припрятать его от разбойников.

— В акрополе — храмы Аполлона и Афины, за стенами города — Деметры и Гермеса. Выбор не хуже, чем в Пантикапее. На все случаи жизни. Лучше, если не обделишь вниманием никого из богов Неаполиса, в том числе и скифских, — ухмыльнувшись, сказал рапсод.

И снова, в который раз, в голосе Эрота купцу почудились насмешливые нотки.

— Не мешало бы позавтракать, — сменил тему разговора рапсод и похлопал себя по животу. — Пусто…

«Знаю, знаю, чего тебе хочется, забулдыга…» — раздражённо подумал купец и горестно вздохнул — опять вспомнилось родосское вино, булькающее теперь в желудках воинов Палака. Не ответив на прозрачный намёк Эрота, только неопределённо пожав плечами, он поспешил к воротам — их в это время открывали дюжие стражники.

— Вот так, дружище, — Эрот потрепал за ухо пса, сидящего на ступеньках и выгрызающего из лохматой шерсти блох. — Благодарность — чувство, которое умерло, ещё не родившись. Не будем его строго судить, — кивнул в сторону быстро удаляющегося Аполлония. — Голос наших пустых желудков чересчур тих для того, чей слух привычен к бренчанью золотых и серебряных монет. Идём, поищем доброго человека, и он угостит тебя костью с остатками мяса, а меня — глотком непрокисшего вина.

И рапсод направился в сторону квартала ремесленников, где его старый знакомый, лишённый жрецами за какие-то грехи ольвийского гражданства, держал убогую харчевню. За ним, припадая на раненую ногу, поковылял и пёс…

Аполлоний был радостен и доволен — его товары шли нарасхват и по цене почти вдвое выше той, на какую он рассчитывал. Особенно хорошо брали вина и украшения. Свои повозки боспорский купец разместил на площади в центре скифской столицы. Обычно здесь занимались выездкой лошадей и обучали мальчиков верховой езде.

За товары скифы платили мехами, вычиненной кожей, кадушками с горным мёдом (его привозили в Неаполис тавры), кругами тёмного воска, реже — чеканной монетой самого разного достоинства и государственной принадлежности: херсонесскими драхмами[196] и тетроболами[197], статерами Понта и боспорскими халками[198], ольвийскими лептами и аттическими оболами, денариями и сестерциями Рима.

Благодушествующий Аполлоний обратил внимание на скифского подростка лет пятнадцати, в восхищении уставившегося на акинаки, выкованые кузнецами Пантикапея. Что-то очень знакомое почудилось купцу в чертах лица мальчика: крутые скулы, тяжёлый подбородок, орлиный нос, серые до голубизны глаза, длинные тёмно-русые волосы…

И тут чья-то тяжёлая рука опустилась на его плечо.

— Ба, кого я вижу? Ты ли это, мой старый друг? Не верю глазам своим — Аполлоний отважился на путешествие в Неаполис. Хайре, дружище!

— Эвмен?! — купец с удивлением воззрился на низкорослого мускулистого мужчину с длинной седеющей бородой, подстриженной на скифский манер — лопаточкой. — Вот уж не ожидал…

Они обнялись.

— Отпусти, задавишь… Медведь… — лицо Аполлония покрылось красными пятнами, так крепко облапил его волосатыми ручищами Эвмен. — Уф-ф…

— А ты всё толстеешь… — посмеиваясь, похлопал его по загривку Эвмен. — Но дела твои, похоже, оставляют желать лучшего, коль уж сам сюда пожаловал.

— Не совсем, не совсем… — смутился Аполлоний и спросил, торопясь перевести речь на другое: — Ну, а ты как здесь очутился?

— Большим человеком стал, — подмигнул Эвмен. — Ольвию прибрал к рукам царь Скилур, торговать хлебом ольвийским купцам он запретил, вот я и предложил государю скифов свои услуги. Теперь у меня титул придворного эмпора. Продаю скифскую пшеницу.

Он наконец заметил мальчика, который в этот миг робко дотронулся до чеканных электровых бляшек, украшающих ножны дорогого акинака. Подметив что-то необычное во взгляде старого приятеля, Аполлоний спросил:

— Ты его знаешь?

— Ещё бы… — Эвмен говорил вполголоса. — Это сын царя Савмак.

— Что?! Сын… Царевич? — изумился Аполлоний. — У него ведь Палак… — только сейчас он сообразил, кого напоминал облик подростка — Савмак был очень похож на старшего брата.

— У Скилура три законных жены и двадцать наложниц, — рассмеялся Эвмен, глядя на обескураженного приятеля. — И сыновей с полсотни. Дочек я не считал. Их тоже немало. Палак — соправитель Скилура, будущий его преемник. Недавно царь заказал камнерезам Ольвии барельеф. На нём должен быть изображён он вместе с Палаком. Плиту с барельефом установят в портике общественного здания. Это своего рода завещание, чтобы после смерти Скилура у его подданных не возникало сомнений в праве Палака на царский скипетр.

— Савмак… — боспорский купец всё ещё не мог прийти в себя от такой неожиданности. — Но он так бедно одет…

— Ничего удивительного. Его мать Сария когда-то слыла первой красавицей Неаполиса. Она дочь миксэллина из Танаиса[199]. Отец дал ей прекрасное образование, но не сумел вымолить у богов для Сарии хотя бы малую толику счастья. Когда Савмаку было два года, взбесившаяся кобылица во время дойки вышибла ей копытом глаз. С той поры Сария покинула гарем повелителя скифов и влачит жалкое существование. Правда, живёт она в акрополе в какой-то каморке, но на положении прислуги.

— А как относится царь к сыну Сарии?

— Довольно прохладно. Впрочем, и остальных сыновей, кроме Палака, тоже особо не жалует. Крут и строг. Но на их воспитание средств не жалеет. Нанял за большие деньги весьма известного педотриба[200] из Пантикапея и одного из лучших ольвийских гимнасиархов[201].

— Чудно… — покачал головой Аполлоний. — Нам трудно понять жизненный уклад и обычаи варваров…

После ухода Эвмена, поколебавшись какое-то время, купец решительно подошёл к Савмаку, всё ещё разглядывавшему оружие.

— Нравятся? — спросил, кивком указав на акинаки. — Покупай.

— Да, — сдержанно ответил подросток. — Только денег у меня нет…

Чистый, без обычного для варваров акцента эллинский язык мальчика и его подкупающая откровенность, вызвали у Аполлония неожиданный приступ щедрости.

— Возьми, — купец выбрал акинак в дешёвых ножнах и протянул подростку. — Бери, это подарок. Воину без оружия быть негоже.

— Это… мне? — Савмак медленно, словно во сне, взял акинак и крепко прижал его к груди.

Он смотрел настороженно, как хищный зверёк, попавший в западню, всё ещё не веря своему счастью — акинаки были очень дороги, и приобрести их могли только знатные воины, разбогатевшие в набегах.

— Тебе, тебе… — успокоил его Аполлоний и достал из кожаного мешка плоский точильный камень с отверстием для подвешивания его к поясу. — А это — в придачу…

Когда топот босых ног Савмака, от радости рванувшего в сторону акрополя как молодой олень, затих, Аполлоний, в досаде дёрнув бороду, принялся ругать себя последними словами: обычная для него расчётливая купеческая прижимистость не могла простить неожиданного мягкосердечия…

Сария, мать Савмака, сушила на солнце иппаку[202], любимое лакомство скифов. Плоские белые кусочки сыра, разрезанные на квадраты, лежали на холстине под навесом из деревянных реек, набитых через равные промежутки. Проникая сквозь щели, солнечные лучи теряли испепеляющий жар, лёгкий ветерок, гуляющий в сушилке, быстро уносил излишнюю влагу, и сыр постепенно превращался в лёгкие плотные бруски, пригодные для длительного хранения.

Эллины научили скифов заготавливать сыр впрок, а царь Скилур даже построил в акрополе небольшую сыродельню с прессом и чанами, где все тяжёлые работы выполняли рабы. Кроме иппаки, известной скифам с давних времён, здесь делали из козьего и овечьего молока твёрдый сыр, который продавали в припонтийских апойкиах[203] эллинов, сыр тёртый с добавками ароматных трав, солёные и несолёные сырки с вином и мёдом… Сыр коптили, сушили, выдерживали в рассолах или закупоривали вместе с виноградным соком в просмолённые бочки, заливая их крышки воском.

— Мама! Смотри! — возбуждённый Савмак выхватил из ножен подаренный акинак и принялся фехтовать с воображаемым противником.

— Откуда он у тебя? — устало спросила Сария, отгоняя веткой больших зелёных мух, роившихся над сохнущим сыром.

— Подарил купец из Пантикапея. Мама, теперь я настоящий воин!

— Этот купец — добрый человек. Пусть хранит его Великая Табити[204].

— Меня возьмут в отряд Зальмоксиса и мы пойдём в поход, — вслух мечтал Савмак. — Я привезу тебе в подарок красивые ткани и украшения… и новые сандалии, расшитые золотом.

— Воину нужен хороший боевой конь, сынок. На той старой кляче, которую дал тебе царский конюший, только воду возить.

— Конь… — мальчик нахмурился, вложил акинак в ножны, сел на пустую бочку и понурил голову.

Сария, коротко вздохнув, подошла к сыну, обняла его за плечи. Было ей чуть больше тридцати, но тяжёлая работа на сыроварне и рваный багровый рубец на месте левого глаза превратили некогда стройную красавицу с осиной талией в худую, плоскую, как доска, старуху с морщинистым, жёлтым лицом и уродливыми распухшими руками в язвах от рассола.

— Потерпи… — шепнула она ему на ухо. — Ты родился весной, в полнолуние. А это значит, что ждут тебя впереди деяния великие, славные… — неожиданно в её голосе зазвучала печаль.

— Мне бы только коня… — Савмак, казалось, не расслышал слов матери.

— Ах, глупый, глупый… — Сария присела рядом и крепко прижала сына к себе. — Ты один у меня, сынок. Единственный. Ты моя любовь, надежда, моя жизнь. Если Папай[205] заберёт тебя в свои златокованные чертоги, моя душа истлеет, кровь превратится в песок. Прошу тебя, не спеши на поле брани. Успеешь. Мне не нужна твоя воинская добыча. Мне нужен ты…

«Конь, мне необходим боевой конь… — думал тем временем Савмак, сжимая рукоятку акинака. — О, Гойтосир[206], повелитель стрел, помоги! Я так хочу, чтобы меня приняли в дружину Зальмоксиса…»

Эрот просидел в харчевне почти до вечера. Компанию ему составлял хозяин харчевни Мастарион, рослый сорокалетний мужчина с низким скошенным лбом, заросший почти до глаз густой неухоженной бородой. На левой руке Мастариона не хватало двух пальцев, широко расставленные глаза косили, из-за чего нельзя было понять, куда он смотрит.

— …Нет, нет, плачу я! — упорствовал Эрот, делая вид, что хочет распустить завязки своего кошелька.

— Зачем обижаешь меня? Ты мой гость… — изображал себя оскорблённым Мастарион, пытаясь на глаз определить сколько монет может быть в кошельке приятеля и какого они достоинства.

— Ну, если ты настаиваешь… — с невинным простодушием отвечал ему Эрот и в который раз привязывал кошелёк к поясу.

Конечно же, Мастарион и не догадывался, что в этом кошельке дребезжали только медные оболы; серебряные монеты, плата за вчерашнее выступление перед молодой скифской знатью, друзьями Палака, лежали за пазухой Эрота…

— Подскифь[207]! — пододвигал рапсод к хозяину харчевни свой фиал, показывавший дно с обескураживающей Мастариона скоростью.

Мастарион с вожделением вздыхал, поглядывая на кошелёк Эрота, и наливал из кратера неразбавленное вино серебряным киафом, невесть каким образом оказавшимся в этих убогих саманных стенах, один вид которых навевал грустные мысли.

Они сидели в задней комнате, крохотной, как мышеловка, отделённой от обеденного зала перегородкой из вязок камыша. Впрочем, то помещение, где располагались клиенты Мастариона, залом назвать было трудно — глинобитный пол, посыпанный грязным песком, стены из поточенного мышами самана с кое-где сохранившейся побелкой неизвестно какой давности, потолок из неокоренных жердей, лохматившихся чёрной от копоти корой. Подслеповатые окна были затянуты вычиненными до полупрозрачности бычьими пузырями, а сколоченная на скорую руку дверь болталась на ремённых петлях.

Людей в харчевне было мало. В обед сюда забрели четыре скифа-кочевника, пригнавшие в Неаполис от самого Борисфена[208] стадо быков — дань вождя их племени царю Скилуру. Привыкших к оксюгале[209] скифов поразило изобилие дешёвого и крепкого виноградного вина. В их кочевье вина эллинов были редкостью, и пили их только знать и старейшины. Беднякам они были не по карману. Потому, дорвавшись к кислому и терпкому боспорскому, скифы упились до изумления, оставив в цепких руках Мастариона не только свои скудные сбережения, но и всё более-менее ценные вещи, вплоть до кожаных кафтанов.

Ближе к вечеру в харчевню потянулись и воины городской стражи. Добрый кусок конины, приправленный пряными травами, вызывал жажду, и стражники, несмотря на запрет, утоляли её отнюдь не родниковой водой, привозимой в Неаполис из балки за стенами города, где били ключи. Но долго они в харчевне не задерживались — быстро осушив чашу-другую, спешили в свои казармы на вечерний смотр перед выходом в дозор.

Когда жаркое солнце подёрнулось вечерней дымкой, и длинные тени улеглись на уставшие от дневной суеты улицы и переулки, в харчевню стали заходить и люди степенные, немногословные, с деньгами: камнерезы, кузнецы, гончары, кожемяки, ювелиры. Эти располагались обстоятельно, надолго, заказывали по эллинскому обычаю разбавленное холодной водой вино — немного, но хорошего качества. Еда, предлагаемая Мастарионом, была немудрена, но сытна: кровяная похлёбка с луком и зажаренный бараний рубец, набитый смесью пшена, свиного сала и мелко насечённых куриных потрохов. Кроме скифов, среди ремесленников были и эллины, заброшенные капризной судьбой на эту окраину Ойкумены[210] нередко помимо их желания, а также фракийцы, иллирийцы, колхи[211], меоты[212]… — да мало ли славных мастеров из далёких стран услаждали взоры скифиской знати красивой посудой, украшениями бесценными, доспехами чеканными, мечами харалужными. Знали богатые скифы толк в красивых и прочных вещах и платили, не скупясь.

— Провалиться мне в Тартар, любезнейший Мастарион, но это вино — дрянь, помои! — вскричал Эрот, отведав новую порцию хмельного напитка, принесённого служанкой-меоткой.

— Как ты посмела, негодная, моему другу… ик!… лучшему другу подать такое вино?! — попытался изобразить гнев Мастарион; несмотря на свой внушительный рост и вес, в застолье он оказался послабее рапсода.

— Господин, но ты мне сам сказал, чтобы я принесла это, вместо родосского, — с негодованием воззрилась на него меотка.

— Врёшь, ай, врёшь! — поспешил перебить её Мастарион. — Убери этой пойло и выплесни на улицу. Нет, постой! На улицу не нужно. Замени родосским. Нет, давай лучше косское. Оно покрепче… — вцепившись в рукав Эрота, он забормотал, заискивающе заглядывая ему в глаза: — Врё-ёт, паршивка… Чтобы я тебе, своему… Никогда! Веришь?

Презрительно фыркнув, служанка вышла.

— Скажи, Мастарион, за что тебя изгнали из Ольвии?

— Как другу… только между нами. Цс-с! — приложил палец к губам хозяин харчевни. — Ни-ни… Никому.

— Клянусь палицей Геракла, буду нем, как рыба.

— О! Хорошая клятва! Богам олимпийским не верю. Нет!

— Не богохульствуй, Мастарион, — улыбнулся рапсод. — А то Харон — старикашка злопамятный…

— Враки! Всё враньё, мой Эрот! — беспечно махнул рукой Мастарион. — Единый бог, пред кем преклоняюсь — лучезарный Гелиос[213].

— Теперь мне понятно… — посерьёзнел рапсод. — Но не стоит кричать об этом на всех углах.

— Плевать! В Неаполисе до этого никому нет дела.

— А в Ольвии?

— Жрецы, эти бешеные псы, едва не сожрали меня, когда сикофанты донесли им, что я поклоняюсь Гелиосу. Пришлось сюда бежать.

— С семьёй?

— Не успел обзавестись. Мне хватало гетер… — Мастарион прикусил язык — в их каморку зашла служанка с бурдюком в руках и стала лить в кратер янтарное вино.

Подождав, пока она скроется за перегородкой, хозяин харчевни продолжил:

— У меня был раб-пергамец. Я купил его у наварха скифского флота Посидея. Помнишь его?

— Родосец Посидей? Этот блудливый старикашка?

— У каждого свои слабости, Эрот… — хихикнул Мастарион. — Но он хороший флотоводец, надо отдать ему должное. Посидей отбил пергамца у пиратов-сатархов. Тот был едва жив, кожа да кости, и достался мне всего за две драхмы. Дешевле яловой козы. О, это был мудрейший человек! Если бы Посидей знал, какое сокровище он упустил…

— Почему — был? С ним что-то случилось?

— Ещё как случилось… Через год я отпустил его на волю, дав манумиссию[214]. А ещё полтора года спустя пергамца распяли римляне, как скотину на бойне. Ах, мерзавцы! — стукнул кулаком по столу Мастарион.

— Чем же он провинился?

— Тем, что почитал превыше всех богов Гелиоса. И участвовал в восстании Аристоника Пергамского. Всего лишь.

— Не так уж и мало, любезнейший Мастарион… — задумчиво сказал рапсод. — Это он обратил тебя в свою веру?

— Да. И я преклоняюсь перед этим человеком. Пока сияет Гелиос — жизнь вечна. Он — начало всех начал. Надеюсь, ты не будешь отрицать? — с угрозой спросил Мастарион.

— Ни в коем случае, — рассмеялся рапсод. — Подскифь! И выпьем во славу Гелиоса. Он кстати, собрался на покой, — Эрот показал на оконце, которое стало оранжевым.

Великий царь скифов, или сколотов, как они называли себя, Скилур совещался со своими военачальниками и приближёнными. Годы, казалось, не были властны над этим широкоплечим, сильным и энергичным человеком. Чуть выше среднего роста, крепко сбитый семидесятилетний Скилур вовсе не был похож на немощного старца. Его тёмно-серые глаза по-прежнему были ясны, голос — силён и звучен, а походка — неспешная, но уверенная. Иногда царь становился суров и угрюм, и горе было тому, кто пытался нарушить в это время покой уединившегося повелителя скифов. Когда он выходил через день-два из своего добровольного заточения, казалось, что лицо его было высечено из серого мрамора; густые широкие брови хмурились, длинный тонкий нос ещё больше заострялся, нависая хищным орлиным клювом над седой бородой, а высокий лоб бороздили глубокие морщины. Видно, нелёгкими и печальными были думы царя скифов…

Сегодня Скилур одет был просто: белая рубаха с вышивкой красными и чёрными нитками, синие штаны из тонкой шелковистой ткани наподобие шаровар, ниспадающие на сапожки из жёлтой замши, широкий кожаный пояс без обычных для знатных скифов украшений. Единственным признаком его высокого положения являлась массивная золотая гривна на шее с гравированным изображением Священного Оленя с огромными ветвистыми рогами, лежащими на спине.

Говорил самый старший сын царя, угрюмый чернобородый Зальмоксис, названный отцом в честь своего старого друга, выдающегося военачальника скифов. Он был рождён наложницей и потому не мог претендовать на престол, что его очень угнетало. Зальмоксис был начальником отборного отряда конных катафрактариев, составленного из цвета скифской родовой знати — из так называемых пилофириков[215].

— …Взять Херсонес приступом мы пока не можем. У нас нет больших стенобитных машин. А мощные катапульты и баллисты, построенные мастерами-эллинами, почти все сожжены во время ночной вылазки херсонеситов.

— Тех трусов, что стояли в охранении возле метательных машин, казнить! Всех! — встрял в речь сына царя один из номархов[216], двоюродный брат Скилура.

Зальмоксис вопросительно посмотрел на отца.

— Позор бесчестья, запятнавший их, страшнее самой лютой казни, — сказал Скилур, с осуждением взглянув на номарха. — Этим дело не поправишь. Гоплиты херсонеситов хорошо обучены и очень сильны в пешем бою. При их внезапном нападении, да ещё ночью, устоять трудно, если не сказать — невозможно. Нужно учить наших воинов как успешно сражаться с фалангой[217] эллинов.

— Почти вся хора Херсонеса в наших руках. Надо сжечь поля херсонеситов, не дать им возможность собрать урожай. Угнать их стада… — Палак говорил, решительно рубя воздух ладонью. — Окружить город так, чтобы мышь не проскочила незамеченой. Голод заставит херсонеситов открыть ворота!

— Это всё равно, что носить воду в решете, — насмешливо сказал Зальмоксис. — Ты, видно, забыл, что у Херсонеса сильный флот, и съестные припасы осаждённым доставят морем. Этому помешать мы не в силах.

— У нас есть Посидей! — запальчиво воскликнул Палак. — Победитель сатархов.

— Честь и хвала ему за это, — Зальмоксис был раздражён упрямством брата; он его недолюбливал. — Но одно дело сражаться против лёгких пиратских миопаронов[218] и бирем, а другое — с триерами эллинов, тем более, что их у херсонеситов гораздо больше, чем у нас.

— Довольно, — Скилур властным жестом остановил разгорячённого Палака, попытавшегося снова вступить в спор с Зальмоксисом. — Вы правы оба. Во-первых, нам нужно усилить флот. Для этого придётся заключить союз с таврами. С другой стороны, мы не овладеем хорой Херсонеса и самим городом до тех пор, пока херсонеситам помогает Боспор. Через тайных осведомителей мне стало известно, что царь Перисад шлёт морские караваны с оружием и продовольствием в осаждённый Херсонес. Кроме того, в Пантикапее набирают новых гоплитов, чтобы усилить гарнизоны столицы и городов Боспора. А это тревожно…

— Царь Перисад осмелится начать с нами войну? — с иронией спросил скептух[219], ведавший казной Скифского государства, седой, как лунь, старик с маленькой круглой головой. — Хе-хе… — вдруг рассмеялся он дребезжащим смешком. — Царь Перисад… Можно ли ждать плодов с дерева без корней? И кто поверит в воинскую отвагу мужа, предпочитающего не бряцанье доспехов и звон мечей на поле брани, а пиршественный стол?

Прозрачные намёки скептуха поняли все. Царь Боспора Перисад V не имел наследников, не отличался воинственным нравом и был весьма пристрастен к вину.

— В твоих словах есть доля правды, — ответил скептуху Скилур. — И всё же нам нужно поостеречься боспорцев. Если они ударят в тыл войскам Зальмоксиса, ему придётся худо.

— Хе-хе… — снова коротко засмеялся скептух. — Великий царь, выслушай мой совет.

— Говори, — Скилур относился к скептуху с почтением — несмотря на преклонный возраст, казначей был умён, как змея, и хитёр, как лис.

— Видно казна Боспора вовсе не так пуста, как утверждает царь Перисад, если находятся средства для помощи Херсонесу. Потому я считаю, что форос, выплачиваемый нам боспорцами чересчур мал, — скептух хитро сощурил выцветшие от старости глаза. — Нужно потребовать дань в двойном размере по сравнению с нынешней.

— Разумно… — сдержанно улыбнулся Скилур. — Пошлём к Перисаду послов.

— Но только после того, как наши гиппотоксоты вытопчут конями пшеницу, взращённую боспорцами, и распугают стада овец и коз, — продолжил скептух, растягивая в ухмылке тонкие губы. — И тогда царю Перисаду, хе-хе, будет не до Херсонеса…

— Решено, — после некоторых раздумий сказал царь скифов. — Палак! Гиппотоксотов поведёшь ты. Собирайся. Отправитесь завтра, к вечеру. Воины должны иметь по запасному коню. Главное — внезапность, быстрота, скрытность. С гарнизонами крепостей и больших поместий в бой не ввязывайся. Ты должен промчаться по землям Боспора как степной пожар. Жду тебя в Неаполисе через пятнадцать дней.

— Слушаюсь и повинуюсь, великий царь, — пытаясь сдержать радость, поклонился Палак.

В душе царевич торжествовал: впервые под его командой будет столько воинов, и каких! Наконец он утрёт нос Зальмоксису, этому заносчивому выскочке, возомнившему себя великим полководцем.

— После, — Скилур повернулся к своему двоюродному брату-номарху, — наступит твой черёд. Возглавишь посольство к царю Перисаду, — царь поклонился. — А теперь приглашаю вас отужинать…

Утро следующего дня застало Палака в хлопотах. Акрополь полнился вооружёнными всадниками, готовившимися выступить в поход. Над крепостными стенами витал невообразимый гам: возбуждённо перекликались гиппотоксоты, лаяли до хрипоты не кормленные сторожевые псы, ржали лошади, пригнанные с дальних пастбищ ещё затемно.

Ближе к полудню запылали костры под огромными котлами, в которых варилась похлёбка из конины, дюжие рабы начали выкатывать из погребов долблёные дубовые бочки с охлаждённой оксюгалой, а в больших корытах отплясывали поварята, меся босыми ногами тесто для лепёшек — все готовились к прощальному обеду.

Палак, озабоченно хмурясь, торопливым шагом направился к сыроварне. За ним шёл один из его телохранителей, ведя в поводу лошадь с пустыми саквами. В поход воины брали в перемётные сумы запас пищи, чтобы для быстроты передвижения есть на ходу. Кроме лепёшек, вяленого мяса и тарани, царевич хотел взять и копчёный сыр.

На пороге сыроварни Палака встретила поклоном худая женщина с обезображенным лицом.

— Мне нужен копчёный сыр, — брезгливо покривившись, надменно сказал Палак. — Много сыра.

— Прости, господин, но тот сыр, что у нас есть, предназначен для пантикапейского купца Аполлония. Он уже уплатил за него, и царский рыночный надсмотрщик поставил на запечатанные корзины своё клеймо.

— Купцу торопиться незачем. Он подождёт, пока вы заготовите недостающее количество. Где корзины? Я хочу посмотреть.

— Но, господин, сам превеликий царь Скилур велел…

— Уберись с дороги, мерзкая женщина! Пошла прочь! — Палак оттолкнул её в сторону. — Мне лучше знать повеления царя.

Он уже шагнул внутрь, как кто-то рывком за руку вытащил его обратно. Взбешённый Палак круто обернулся — и столкнулся лицом к лицу с Савмаком.

— Как ты смеешь! Это моя мать! — губы подростка дрожали, глаза округлились и сверкали, как у камышового кота, рука лежала на рукояти акинака, подвешенного к поясу.

— Эта… женщина, она твоя мать? — на миг опешил Палак: только теперь он узнал бывшую наложницу отца; но тут благоразумие оставило царевича, и он в ярости воскликнул: — Тогда и ты убирайся вон, паршивый щенок! — уже и вовсе не помня себя, Палак хотел наотмашь ударить Савмака нагайкой.

Сверкнуло лезвие акинака, и Савмак коротким, но точным ударом плашмя выбил нагайку из рук брата.

Палак взбеленился. Словно обезумевший, он вырвал из ножен свой акинак и набросился на Савмака, горя желанием изрубить дерзкого подростка на куски. Но, запальчивый не менее старшего брата, сын наложницы не дрогнул — взвизгнув, как рысь, он вихрем закружил вокруг наследника престола, нанося пусть недостаточно сильные, но коварные и точные удары.

На шум драки сбежались рабы-сыровары, служанки и наложницы царя, вытряхивавшие неподалёку ковры. Бедная Сария несколько раз порывалась броситься под меч Палака, чтобы грудью защитить своё дитя от неминуемой, как ей казалось, гибели, но её удерживали подруги-служанки. Кто-то из них побежал позвать стражу — разнять сцепившихся в поединке братьев не было никакой возможности. Телохранителю, было сунувшемуся на помощь Палаку, его повелитель едва не выбил зубы сильным ударом кулака — царевич хотел сам расправиться со строптивцем. Но в Савмака словно вселился дух бога войны Вайу: он рубился, как заправский воин, и временами Палаку приходилось переходить в защиту, чтобы спасти свою жизнь от разящих выпадов.

— Остановитесь… — это было сказано негромко, но внушительно, голосом, привыкшим повелевать; казалось, что где-то рядом тихо пророкотал гром.

Окружавшие драчунов низко склонили головы — никто не заметил, как подъехал на невысокой мохноногой кобылке сам царь. На плечи у него был накинут плащ-гиматий пурпурного цвета, а длинные вьющиеся волосы с обильной сединой схватывала на лбу красная лента, шитая золотом.

Братья опустили акинаки. Они стояли перед отцом потупившись, с напускным смирением, но в душе каждого бушевал огонь ненависти.

— Идите за мной… — царь тронул поводья.

По дороге он приказал двум телохранителям, сопровождавшим его всегда и везде:

— Пусть мои сыновья, не мешкая, соберутся в парадной зале дворца.

В зале, довольно обширном помещении с высокими расписными потолками, было прохладно. На свежепобеленных стенах висели ковры, дорогое оружие и доспехи. Ковры устилали и пол. В центре стоял круглый очаг из глины; его окружали шестнадцать резных деревянных стояков, поддерживающих конусообразное перекрытие с отверстием для дыма. В очаге неярко тлели древесные угли, к которым примешивали ароматные травы. Это был алтарь покровительницы царского рода, матери всего живого, Великой Табити.

Царь Склиур суровым взглядом обвёл стоящих перед ним сыновей. Уже извещённые о случившемся, они не смели от стыда поднять головы. Смертельный поединок между братьями у скифов считался большим грехом, и они с трепетом ждали решения отца.

Впереди, рядом, стояли Зальмоксис и Палак. Старший сын царя, как всегда был угрюм и невозмутим. И только временами в его чёрных, глубоко посаженных глазах мелькали искорки затаённого злорадства — непомерный гонор и заносчивость наследника престола вызывали в его душе неприязнь. Изредка он поглядывал на трепещущего Савмака, и тогда в его густой бороде проскальзывало подобие улыбки.

Красный, как варёный рак, соправитель и наследник Скилура нервно покусывал губы, мысленно бичуя себя за непозволительную в его положении несдержанность. Он ощущал глухое недовольство братьев — многие были сыновьями наложниц и из-за этого более благосклонно относились к Савмаку, нежели к нему, — и пытался подавить клокочущую в груди бессильную ярость.

— Из родников берут начало ручьи, затем сливающиеся в полноводные реки, — Скилур начал говорить медленно и тихо. — Родник можно забросать камнями, забить глиной, и ручей иссякнет. Но попробуйте таким образом остановить и высушить Борисфен! — он подошёл к стене зала и снял с крюка набитый стрелами горит[220], богато украшенный золотыми чеканными пластинами. — Возьмите… — царь вручил по одной стреле Зальмоксису, Палаку и ещё нескольким сыновьям. — Ты тоже… — подозвал и бледного от страха Савмака. — А теперь — сломайте!

Недоумевающий Зальмоксис сжал своей широкой, в мозолях от меча, ладонью тоненькое древко, и оно тут же с сухим треском сломалось. Какой-то миг поколебавшись, разломал стрелу и Палак, а за ним и остальные.

— Как видите, легко и просто, — Скилур достал из горита пучок стрел и подал Палаку. — Попробуй теперь поломать.

Палак, всё ещё не понимая к чему клонит отец, запыхтел над пучком стрел.

— Не получается? — спросил царь. — Передай Зальмоксису.

Но старший сын, несмотря на свою медвежью силу, тоже не сумел справиться с заданием отца. Не смогли сломать стрелы и остальные сыновья — Скилур вручал пучок каждому, в том числе и Савмаку.

— Сыны мои, — голос Скилура дрогнул. — Не за горами тот день, когда наш прародитель Таргитай призовёт меня в заоблачные выси, в земли, где никогда не бывает зимы и вечнозелёная трава сочна и ароматна, как молоко молодой кобылицы. На вас оставлю государство, моими великими трудами сотворённое. Много врагов окружает нас. Языги и аорсы уже захватили наши исконные земли на берегах Борисфена. Меоты заключили с ними союз, и теперь воды Темарунды[221] для нас враждебны. Эллины закрыли нам выход к Понту Евксинскому, все самые удобные и защищённые гавани в их руках. Зерно преет в зерновых ямах, потому что единственный морской путь наших торговых караванов из Ольвии оседлали пираты-сатархи. Как быть дальше? Где найти такие силы, такое оружие, которое способно разрубить аркан, уже стягивающий нашу шею? Где, я вас спрашиваю?!

Сыновья молчали в глубокой задумчивости. Царь поднял над головой пучок стрел.

— Вот оно, это оружие! Вот наша сила — единство и сплочённость! И пример в этом должны подавать вы, мои сыновья. Поодиночке вас сломает каждый, но когда вы вместе — никто и никогда.

Скилур подошёл к алтарю, разгрёб маленькой бронзовой лопаточкой угли, подбросил в огонь мелко нарубленных душистых трав. Взяв со столика у стены ритон из электра в виде бычьей головы, наполнил его вином, брызнул немного на угли, отпил глоток сам.

— Клянитесь, — показал на алтарь, — именем Священной и Великой Табити, что никогда не поднимите оружие друг против друга. Что мысли ваши и дела будут сливаться, как ручьи в одну реку, принося благо нашему государству. И пусть на голову преступившего эту клятву падёт гнев богов. Клянитесь!

Сыновья по одному подходили к очагу-алтарю и, положив правую руку на обожжённую глину, произносили слова клятвы. Испив глоток вина из ритона, каждый из них торопился уступить место следующему.

Скилур остановил свой суровый взгляд на виновниках нынешних событий.

— Подойдите ко мне, — подозвал он Палака и Савмака. — Обнимитесь. Пусть ваши дурные помыслы улетят вместе с дымом священного очага в небо, где ветер унесёт их подальше от Неаполиса.

Братья обнялись и потёрлись по скифскому обычаю носами о щёки друг друга. Савмак был напряжён, как тугая тетива лука, а Палак холоден, как лёд.

— А теперь оставьте меня… — велел царь.

Зальмоксис у выхода придержал Савмака за рукав и шепнул на ухо:

— Завтра придёшь в казармы. Я возьму тебя своим оруженосцем, — и, уже не скрывая довольной улыбки, шлёпнул подростка по-братски ниже спины…

Когда закрылась двустворчатая, украшенная накладной резьбой дверь залы, Скилур в глубокой задумчивости подобрал сломанные стрелы и бросил их в очаг. Некоторое время он, не мигая, смотрел на оранжевые язычки пламени, зазмеившиеся по обломкам, затем, печально вздохнув, тяжёлой походкой направился в свои покои.

Когда шаги царя затихли, раздался негромкий скрип, один из ковров, украшающих стены, зашевелился, и в зал через узкую потайную дверь бесшумно, как летучая мышь, проскользнул толстый человек неопределённого пола и возраста, одетый в чёрный плащ. Судя по длинным волосам, с вплетёнными в них разноцветными лентами, подрисованным сажей бровям и нарумяненным вислым щекам, это могла быть женщина; но мускулистые руки с узловатыми пальцами и тщательно, до синевы, выскобленный подбородок говорили об обратном.

Бесполое существо, жрец-энарей, верховный хранитель священного огня царского очага, крадущейся кошачьей походкой подошёл к столику, вылил из кратера в ритон остатки вина и жадно выпил. Затем, бормоча под нос слова молитвы, принялся неспешно выгребать из очага золу.

Когда огромное кроваво-красное солнце коснулось горизонта, и вечерняя прохлада пробудила иссушенную зноем степь, внушительный отряд гиппотоксотов во главе с Палаком покидал Неаполис. Хорошо накормленные низкорослые лошади воинов, чрезвычайно выносливые в беге и неприхотливые, как и их хозяева, сразу брали с места в карьер. Вытянувшись огромным журавлиным клином, остриё которого было нацелено на восток, гиппотоксоты молчаливыми призраками растворились в ночи, вскоре распластавшей на полнеба свои бесшумные синие крылья.

Савмак остановил разгорячённого бегом коня на возвышенности, откуда хорошо просматривалось поле боя. Угрюмый больше обычного Зальмоксис раздражённо рванул завязки панциря. Савмак поспешил помочь ему.

— Перевяжи… — буркнул Зальмоксис, морщась: копьё гоплита пробило не только добротный пластинчатый панцирь, но и кольчугу, и раненное левое плечо обильно кровоточило.

Подросток сноровисто развязал ремни перемётной сумы, достал кусок чистой тонкой холстины и алабастр с целебной мазью. Обмыв водой рану, он, как заправский лекарь, наложил тугую повязку и помог старшему брату облачиться в доспехи.

Катафрактарии скифов, огрызаясь на скаку смертоносными стрелами из мощных дальнобойных луков, пробивающих даже панцири, отступали. Фаланга херсонесских гоплитов, ощетинившись сарисами[222], наступала в полном молчании. По флангам сверкающего железом доспехов квадрата фаланги пелтасты[223] рубились со скифскими гиппотоксотами. Под стенами Херсонеса догорали баллисты и катапульты скифов, и тугие дымные жгуты жадно тянулись к безоблачному небу, где уставшее за день солнце медленно скатывалось в спокойную морскую лазурь.

Бой был проигран ещё вчера, когда лазутчики Зальмоксиса донесли, что на помощь осаждённому Херсонесу прибыла подмога. Ранним утром около десятка триер с воинами, разметав по пути немногочисленный флот скифов, состоящий в основном из бирем их союзников-тавров, бросили якоря в херсонесской гавани. Когда рассвет положил первые золотые мазки на красную черепицу городских крыш, скифы рассмотрели, кто осмелился помочь Херсонесу — на мачтах триер трепетали вымпелы понтийского флота. Царица Лаодика сдержала слово, данное херсонесскому посольству, сидевшему в Синопе с весны…

Зальмоксис бросил взгляд на море и выругался: неторопливые волны были пустынны, и только на горизонте постепенно таяли в вечерней дымке несколько белоснежных парусов. Значит, союзники Скилура тавры бежали.

К войску скифов, осаждавшему Херсонес, тавры примкнули с большой неохотой. Полгода дипломатические ухищрения Скилура не имели успеха, и только когда разгневанный Палак разгромил войско тавров из племени арихов, самых ярых противников союзнического договора, и привязал скальпы их двух вождей к уздечке коня, дело сладилось. Сложность положения тавров заключалось в том, что они испокон века жили с Херсонесом в мире и согласии, так как имели общее божество — Деву. Но с другой стороны ссора с соседями-скифами могла принести только вражду и кровь, так как противостоять повелителям равнин союз племён тавров был не в состоянии. Подписав союзнический договор, вожди тавров выговорили себе очень важное условие: не посылать своих воинов под стены Херсонеса. Но Скилура это вполне устраивало — ему нужен был лишь флот, потому как тавры слыли отменными мореходами и в этом искусстве не уступали даже грозным «псам» Понта Евксинского — пиратам-сатархам. И вот теперь они предали скифов, почти без боя пропустив триеры Понта в херсонесскую гавань…

С возвышенности, где стоял Зальмоксис и его немногочисленные телохранители, Херсонес был виден, как на ладони. Савмак жадно всматривался в недавно ещё пустынные улицы города, теперь заполненные ликующими херсонесцами. Прикрытый со стороны степи мощными стенами и крепостными башнями, Херсонес, казалось, вырастал прямо из морских вод, белокаменный и стройный. Его храмы и дома были украшены гирляндами цветов, а над акрополем кружили голуби, с привязанными к лапкам разноцветными ленточками в честь долгожданной победы над варварами.

Прошёл уже год с той поры, как Савмак стал оруженосцем Зальмоксиса. Старший брат его особо не жаловал, но и не обижал. Савмак возмужал, раздался в плечах, научился владеть оружием не хуже, чем бывалые воины. Многочисленные походы и стычки с эллинами и сарматами оставили на теле Савмака свои отметины-шрамы, которыми подросток гордился. Теперь у него был отменный конь, подаренный Зальмоксисом, и панцирь, снятый в одном из набегов с заарканенного под Танаисом эллина-работорговца.

— Савмак! — окликнул подростка Зальмоксис. — Скачи в Напит[224], предупреди номарха, что мы будем в крепости к утру. Пусть приготовят завтрак и корм для коней… — голос его дрогнул и пресёкся. — Гонца к царю, скажешь номарху, я отправлю сам… — после паузы добавил он усталым голосом.

Ночная степь встретила Савмака настороженной тишиной. Позади чёрными громадами высились зализанные временем холмы, а под копытами жеребца стелилась мягким войлочным ковром коварная равнина, скрывающая в высоком разнотравье ямины и буераки. Савмак отпустил поводья, доверяя чутью коня, неспешно рысившего к виднеющимся вдалеке сигнальным огням Напита.

Неожиданно жеребец испуганно всхрапнул и перешёл на галоп. Подросток едва не свалился с потника, заменявшего скифам седло, но вовремя придержался за коротко подстриженную гриву. Жеребец теперь мчал по степи, не выбирая дороги. Савмак оглянулся и его прошиб холодный пот: позади сверкали многочисленные фосфоресцирующие точки. Волчья стая вышла на ночную охоту.

Савмак достал лук, попробовал тетиву, отозвавшуюся звонким басовитым звуком, пристроил поудобней колчан. Из-за горизонта показался краешек лунного диска, и ему стали видны серые тени, стелющиеся в стремительном беге среди ковыля. Первая же стрела попала в цель — матёрый волк, попытавшийся схватить жеребца за заднюю ногу, взвыл от боли и грохнулся на землю, пытаясь зубами выгрызть жалящую острую боль в груди. Но настигнувшие зверя сородичи не отличались состраданием, и волк снова взвыл, уже от отчаяния, когда жадные клыки стали рвать его ещё живую плоть.

Пока стая расправлялась со своим оплошавшим соплеменником, Савмак попытался повернуть скакуна в сторону Напита. Но ошалевший от ужаса жеребец закусил удила, и управлять им не смог бы даже человек богатырской силы. Отчаявшийся подросток оставил свои бесплодные попытки обуздать коня, и снова взялся за лук — стая опять припустила вслед вожделенной добыче.

Луна уже поднялась достаточно высоко, залив степь мягким серебристым светом, а безумная скачка всё продолжалась. Стрелы Савмака находили цель часто, но стая не отставала. Подростку стало казаться, что количество волков не уменьшается, а даже увеличивается, будто их рождает какая-то злая сила, таящаяся в тёмных провалах яруг. Колчан опустел, и Савмак выхватил акинак. Взмыленный жеребец подустал, и неутомимое голодное зверье постепенно сжимало их с боков, загоняя в низину, где многочисленные кочки и колдобины затрудняли бег коня.

Наконец случилось то, чего Савмак боялся больше всего — нога скакуна попала в глубокую рытвину, и он кувырком покатился по земле. Подросток едва успел, повинуясь больше инстинкту, нежели трезвому расчёту, оттолкнуться от крупа и свалиться в стороне от жеребца. Падение оглушило его, и когда он встал на ноги, на месте падения коня уже ворочался урчащий клубок зверья. Савмак не стал дожидаться конца кровавого пира хищников, и, слегка прихрамывая на ушибленную ногу, побежал к виднеющимся неподалёку зарослям. В руках он держал акинак, который, к счастью, не выронил при падении.

Заросли оказались густым камышом. Когда шуршащие острые листья приняли подростка в свои объятья, он услышал приглушённое рычание, и здоровенный волчище опрокинул его. Это был старый, изрядно отощавший волк, оттеснённый от добычи молодыми и шустрыми переярками. Помыкавшись вокруг кучи малы и получив несколько укусов от более сильных и молодых сородичей, не желавших уступать ему долю, старик наконец заметил убегающего Савмака. Добыча показалась ему лёгкой и безопасной, и волк, стараясь не привлекать внимание остальных хищников, потрусил вслед подростку, всё убыстряя бег.

Прыжок ему не удался — подвела покалеченная в схватке за волчицу лапа. Это было давно, когда старик сам ходил в вожаках стаи, лапа уже срослась, шрамы зарубцевались и не очень складно сросшиеся кости не мешали бегу, но порванные мышцы всё-таки подвели его. И вместо того, чтобы запустить внушительные клыки в шею жертвы и резким движением сломать ей позвоночник, волк вцепился Савмаку в плечо.

Острая боль не испугала подростка, словно закаменевшего от бесконечной скачки навстречу неминуемой гибели, а только подхлестнула. Зарычав по-звериному, он извернулся и всадил акинак по самую рукоять в грудь хищника. Ещё не сознавая, что умирает, старый волк щёлкнул зубами, пытаясь дотянуться до горла жертвы, где пульсировала в жилах животворная и такая желанная кровь, но рассечённое пополам сердце трепыхнулось последний раз, и стекленеющие глаза зверя стали равнодушными и мирными, отразив в своей глубине падающую звезду…

Савмак пришёл в себя лишь очутившись в тёплой стоялой воде. Продравшись сквозь камыши, он свалился с крутого берега в глубокую промоину, оставшуюся от пересохшей реки. Промоина была обширна; она словно клещами охватывала крохотный островок, поросший низкорослым кустарником.

Подросток долго сидел по шею в воде, с тревогой прислушиваясь к волчьему гвалту. Но насытившиеся хищники не стали его разыскивать, и вскоре вой стаи растаял в надвигающемся предрассветье. Тогда Савмак выбрался на сушу и, утомлённый боем с гоплитами и бешённой ночной скачкой, уснул, едва коснувшись земли.

Проснулся Савмак от жажды. Солнце уже поднялось довольно высоко, и его палящие лучи безжалостно вонзались в окаменевшую от жары землю. Испив воды из промоины и смыв засохшую грязь с лица и рук, подросток направился на поиски своего коня, вернее, того, что он нёс на себе.

От скакуна остались только дочиста обглоданные кости, грива и хвост. Савмак облегчённо вздохнул, завидев в траве перемётные сумы; там хранилось его главное сокровище, эллинский панцирь, а также немного еды: сыр, кусочек вяленой конины и зачерствевшая ячменная лепёшка. Перекусив, подросток перекинул сумы через плечо и споро зашагал на север, туда, где должен был находится Напит, город-крепость скифов. С виду Савмак казался спокойным, как и подобает воину, но его серые глаза нередко помимо воли хозяина полнились слезой, когда он вспоминал своего скакуна.

На небольшую балку подросток наткнулся случайно, уже под вечер, когда солнце утратило яркость и окунулось в зыбкое марево над горизонтом. Сначала он почувствовал запах дыма, а затем, присмотревшись, увидел тонкую полупрозрачную струйку горячего воздуха, поднимавшуюся с поверхности плоской, как стол, степи. Обрадованный и одновременно обеспокоенный Савмак на всякий случай лёг в траву и, по-собачьи принюхиваясь, пополз, как ящерица, в сторону пока невидимого костра.

И только тогда, когда он едва не свалился с крутого, местами обрывистого склона, его взору наконец открылась глубокая, поросшая высоким кустарником балка, на дне которой весело журчал родник, изливаясь в небольшое озерко.

Костёр был разложен на крохотной поляне, тщательно очищенной от сухостоя, рядом с ключом. Как ни присматривался Савмак, но людей поблизости он так и не заметил, хотя над костром висел большой котёл с каким-то варевом, а на ветвях кустарника сушилась натянутая на деревянную рамку баранья шкура. Но соблазнительный аромат еды мало волновал подростка в этот момент: его глаза были прикованы к весело журчащим холодным струйкам родника. Жажда, мучившая Савмака с полудня, была нестерпима, и он, позабыв об осторожности, кубарем скатился вниз по склону, лёг на живот и, окунув голову почти по макушку в живительную влагу, принялся с торопливым наслаждением пить ледяную воду.

— Эй ты, замри! — неожиданно раздался чей-то писклявый голос. — Иначе пришпилю к земле, как букашку.

От испуга Савмак поперхнулся, закашлялся, и невольно повернулся на бок. Чуть поодаль, держа в руках лук, стоял невысокий, сморщенный старикашка в невообразимых лохмотьях. Он был худ, скрючен, с виду немощен, но хитрое лисье лицо поражало выражением жестокости и коварства.

— Брось мне свой меч, — продолжал командовать старикашка. — Вот так… Нож у тебя есть? Нет? Ай, врёшь, собачье отродье. Ну ладно, ложись ничком, а руки сложи за спиной. И смотри — шевельнёшься, получишь стрелу в затылок.

Савмак безропотно повиновался. Старик разговаривал с ним на ломанном скифском языке с примесью таких же исковерканных эллинских слов, и подросток его понимал достаточно хорошо, хотя от этого ему было не легче. Савмак едва не заплакал от злости, что попал в западню, как желторотый птенец-несмышлёныш.

Тем временем старикашка связал ему руки волосяным арканом.

— Ты кто такой? — спросил старый разбойник, накладывая последние узлы на ноги. — Молчишь? Ничего, я тебе язык развяжу… — рассмеялся он довольным, визгливым смешком.

Старик поторопился к котлу, в котором бурлило, выплёскиваясь на дрова, варево. Помешав похлёбку окорённой веткой, он возвратился к связанному пленнику.

— Значит, говорить со мной не хочешь… — снова хихикнул он с ехидцей. — И то ладно… Интересно, что тут у тебя? — принялся вытряхивать содержимое перемётной сумы на землю. — О, панцирь! — с ликованием вскричал он и жадно схватил ярко начищенные пластины. — Благодарю тебя, Мать Кибела, за такую удачу! Клянусь, принесу на твой алтарь богатые дары… если, конечно, мне дадут за него хорошую цену… — старик с видом знатока принялся рассматривать чеканные изображения диковинных зверей на нагруднике. — Ц-ц-ц… — поцокал языком в восхищении. — Он и впрямь стоит больших денег. Никому его не доверю, сам продам, — наконец принял решение.

Старик завернул панцирь в грязную циновку и скрылся в кустарнике. Савмак попытался ослабить узлы, но старый разбойник знал своё дело, и подросток в полном отчаянии затих, уставившись на вечернее небо.

Возвратился старикашка уже без панциря, с охапкой хвороста. Мурлыкая что-то себе под нос, он положил хворост возле костра, а сам вдруг исчез, будто провалился под землю. И только теперь, присмотревшись, Савмак заметил вход в землянку, замаскированный срезанными ветками.

— Ей, щенок, а ведь одежонка-то у тебя справная, — задумчиво пропищал старик, когда вернулся к костру. — И рост подходящий…

Пыхтя от чрезмерных для него усилий, он подтащил Савмака к невысокому столбу у озерка, судя по отпечаткам лошадиных копыт и навозу — коновязи, помог ему встать и привязал обрывком верёвки. Затем, поочерёдно распуская узлы на руках и ногах пленника, снял с него куртку и брюки, оставив только исподнее. Взвизгивая от радостного возбуждения, старикашка переоделся, а своё тряпьё швырнул Савмаку.

— Носи на здоровье… — гнусно захихикал он, доставая из котла кусок мяса.

Захлёбываясь слюной, старикашка принялся резать мясо на мелкие кусочки и глотать его, почти не пережёвывая. Время от времени он визгливо ругался, и, морщась, пробовал заскорузлыми пальцами гнилые, источенные годами зубы. Насытившись, старый разбойник удовлетворённо рыгнул и поплёлся в землянку, откуда вскоре раздался булькающий храп.

Отчаяние прибавило Савмаку сил. Извиваясь ужом, он выскользнул из объятий верёвки, которой был привязан к столбу — видно, старик не счёл нужным затягивать узлы чересчур крепко. Затем, сторожко прислушиваясь к храпу разбойника, подросток, словно соломенный куль, покатился к затухающему костру.

Углей было ещё много, и Савмак, не раздумывая, сунул связанные ноги в костёр. Аркан вспыхнул сразу. Боль огненным кольцом охватила лодыжки, ударила в голову. Но, закусив губы до крови, подросток стоически ждал окончания пытки.

Наконец волосяные узлы превратились в труху, и Савмак, согнувшись в три погибели, извернулся, как ласка, и протащил связанные руки под ногами. Довершить начатое теперь не составило особого труда: где зубами, а где с помощью пылающих углей узлы на руках были развязаны.

Когда разъярённый Савмак выдернул старика из землянки наружу, как журавль лягушку из-под болотной кочки, старый разбойник с перепугу потерял сознание. Подросток не стал ждать, пока он самостоятельно придёт в себя: отволок старика к озерку и бросил в холодную воду…

Вскоре старикашка, скуля, как побитый пёс, валялся связанным возле костра, а изголодавшийся Савмак уплетал за обе щеки приправленную луком похлёбку, закусывая варёной бараниной. Изредка он с довольным видом поглаживал перемётную суму, где лежал панцирь, и поправлял подвешенный к поясу акинак.

Утолив голод и напившись из родника, Савмак принялся собираться в дорогу: наполнил водой маленький дорожный бурдючок, положил в суму остатки баранины и вяленую рыбу, найденную в убогом жилище старого разбойника. Тот лежал тихо, как мышь, и только его маленькие глазки посверкивали настороженно и зло, отражая пламя разгорающегося костра.

Вдруг тонкий переливчатый свист нарушил вязкую тишину южной ночи. Старик радостно встрепенулся, и коварная злобная ухмылка перекосила его морщинистую физиономию. И только теперь Савмак услышал топот многочисленных копыт, с неимоверной быстротой приближавшийся к балке.

Подросток, как испуганный олень, бросился бежать вверх по склону. Ему удалось выбраться из балки незамеченным. Он увидел, как человек пятьдесят всадников один за другим исчезали за тревожно шуршащей травяной завесой. Тая дыхание, Савмак лёжа ждал, пока балка не примет последнего из них. Затем вскочил на ноги и побежал вглубь степи.

Аркан взвился в ночи и упал на плечи подростка совершенно беззвучно. Последовал сильный рывок, и Савмак рухнул на землю. А дальше… дальше в ушах только неумолчный шелест сухой травы и мерный приглушённый топот копыт быстроногого коня, тащившего его на волосяной верёвке по вздыбленной равнине прямо в звёздное небо.

Танаисский невольничий эмпорий полнился истошными криками зазывал, руганью надсмотрщиков, спорами купцов и покупателей живого товара, звоном кандалов, в которые ковали степных номадов и угрюмых горцев, не желавших смириться со своей участью, плачем женщин и детей. Огромное пространство у стен Танаиса, окружённое навесами, где торговали разнообразной едой и напитками, было битком набито людьми, попавшими на это весьма известное в те далёкие времена торжище по своей или чужой воле.

Здесь можно было встретить и диких кочевников-сарматов на звероподобных мохнатых лошадках, кусавшихся, как бешённые псы, и лягавшихся, словно степные куланы; и скифов-земледельцев с берегов Борисфена, приехавших на крытых повозках-шатрах, запряжённых серыми безрогими волами; и пиратов-сатархов в пёстрых шароварах и бородищами по пояс. Мелькали в толпе белоснежные хитоны эллинов-колонистов, чёрные плащи немногословных меланхленов[225], жёлтые замшевые кафтаны меотов, вышитые «крестом» чёрными и красными нитками рубахи фракийцев с длинными широкими рукавами, сверкающие золотым шитьём одежды персов, подданных заморского Понта.

Под одним из навесов, поближе к реке, откуда изредка веяло влажной прохладой, на грубо сколоченных скамьях, застеленных протёртыми до дыр ковриками, расположились две весьма колоритные личности: пегобородый великан с жёлтыми рысьими глазами и смуглолицый широкоплечий юноша с осиной талией. Одежда великана представляла собой невообразимую смесь: кожаные сарматские штаны, скифские сапожки с короткими голенищами, фракийская рубаха и пояс, который обычно носят пираты-ахайи — кусок голубой шелковистой ткани, обмотанный несколько раз вокруг туловища. За поясом торчал широкий нож с костяной рукоятью.

Юноша был одет щегольски: алые шаровары свободными складками ниспадали на шитые золотом персидские туфли с загнутыми носками, а парчовая синяя безрукавка, украшенная драгоценными каменьями, выгодно оттеняла безупречную белизну атласной рубахи. Его узкую талию схватывал тонкий кожаный пояс, с приклёпанными золотыми бляшками; на нём висел кривой меч с рукояткой, увенчанной огромным рубином. Чёрные, как смоль, длинные прямые волосы юноши прикрывал тюрбан из серебристой ткани, а мочку левого уха оттягивала золотая серьга.

Щёголь и великан играли в бабки. Их стол изобилием не отличался: кратер с дорогим родосским вином, фиалы и сушёные фрукты в мёду.

— Ника! — радостно вскричал щёголь — его бабка упала желобком вверх.

— Ты всегда был везунчиком, Селевк, — угрюмо проворчал великан, доставая кошель с деньгами. — Но, клянусь Кибелой, сегодня я всё равно тебя обыграю.

— Деньги — это песок, Фат, — рассмеялся довольный Селевк. — Чем больше их имеешь, тем быстрее они уплывают между пальцев…

Несмотря на молодость, киликиец Селевк прослыл одним из самых удачливых и жестоких рыцарей удачи. В Танаис он, как и главарь разбойников Фат, привёз свою добычу, живой товар: двух кузнецов-фригийцев, ювелира из Милета, педотриба-эллина и около десятка юных красавиц-азиаток, охотно покупаемых богатыми царьками номадов в свои гаремы. Несколько человек из команды его судна, головорезы и кутилы, болтались неподалёку, время от времени утоляя жажду боспорским вином. Одеты они были, как и их вожак Селевк, вызывающе пестро. Впрочем, опасаться им было нечего — здесь их никто не знал. Не в пример подручным Фата, насолившим многим из присутствующих на эмпории. Поэтому степные разбойники держались тихо и скромно, стараясь затеряться в толпе.

— Провалиться тебе в Аид! — рявкнул обозлённый донельзя Фат, когда в очередной раз удача обошла его стороной. — Проклятье! — он швырнул последний статер на стол, с ненавистью глядя на безмятежно ухмыляющегося Селевка.

Как бы невзначай его широченная лапища легла на рукоять длинного сарматского меча, лежащего рядом, на скамье. Селевк, по-прежнему улыбаясь, хищно сощурил карие глаза. Взгляды разбойника и пирата-киликийца на какой-то миг скрестились, словно остро отточенные клинки.

Первым не выдержал Фат — бормоча под нос все, какие только знал, ругательства ахайев, он вылил остатки вина из кратера в свой фиал и выпил одним глотком.

— Мне кажется, хозяин этой гнусной забегаловки забыл нас, — мягко проворковал Селевк. — Поди сюда, почтенный! — властно поманил он пальцем рыжеволосого вольноотпущенника, взмыленного, как скаковая лошадь. — Я не привык так долго ждать, любезнейший, — вежливо сказал он, показывая на пустой кратер.

Несмотря на вполне мирный тон Селевка, вольноотпущенник вдруг побледнел и забормотал заплетающимся от страха языком слова извинений.

— Поторопись, — щёлкнув пальцами, прервал его излияния пират. — Дорогой мой Фат, — придержал он было поднявшегося из-за стола разбойника, — думаю, что тебе спешить некуда. Садись, теперь угощаю я.

Долго упрашивать Фата не пришлось. Вскоре и новая порция крепкого вина исчезла в на удивление вместительных желудках собратьев по ремеслу, весьма обычному среди людей той воинственной эпохи.

— Ещё сыграем? — спросил Фат, упрямо боднув головой, будто ждал отказа со стороны Селевка.

— Почему нет? — показал в улыбке белоснежные зубы пират. — Но вот только в долг я не играю. Уж не обессудь. И не потому, что сомневаюсь в твоей честности. А из-за того, что превратности наших судеб могут сыграть скверную шутку: или меня четвертуют скорые на расправу римляне, или с тебя сдерут шкуру твои приятели-скифы. Поэтому, мне очень не хотелось бы даже подумать о том, что кто-то из нас будет вспоминать о другом дурно. К сожалению, перепоручить свои долги близким или родственникам я не могу, потому как один, словно перст. Да и ты, насколько я знаю, семьёй пока не обзавёлся.

— С чего ты взял, что я намереваюсь играть в долг? — злобно покривился Фат. — Эй, Хорёк, где ты там, трухлявая поганка?!

Из толпы вынырнул худой скрюченный старик в накинутом на плечи коротком рваном плаще с капюшоном. Угодливо поклонившись Фату, он застыл перед ним, сложив на груди сухие морщинистые руки, похожие на птичьи лапки, и глядя исподлобья хитрыми прищуренными глазами.

— Пусть приведут сюда наш товар, — приказал ему главарь разбойников. — Да, да, — перебил он старика, попытавшегося что-то робко пискнуть в ответ, — тех, кого ещё не продали. Только не медли.

Через некоторое время разбойники Фата, неуклюже замаскированные под добропорядочных граждан, пинками пригнали с десяток невольников, связанных попарно верёвками.

— Ставлю на кон! — торжествующе воскликнул изрядно опьяневший Фат. — Всех! Во сколько оценишь?

— Этих? — с ленивым любопытством повернулся к рабам Селевк. — Фат, где ты сумел добыть такую падаль?

Главарь разбойников сначала опешил, затем обиделся, но, после недолгих торгов, цену в конце концов сладили.

Вид несчастных и впрямь оставлял желать лучшего. Их гнали пешком через всю Таврику на север, где в одной из потаённых бухточек погрузили на плоскодонную галеру. Жестокий шторм, едва не пустивший ветхую посудину ко дну, тоже не добавил сил невольникам. Около пятнадцати человек, среди них и две женщины, нашли своё последнее пристанище в волнах Меотиды, пока на горизонте не показался Танаис. Загнав всех в реку, даже не дав снять одежды, рабов искупали, а после, выбелив мелом босые ноги, выставили на торги. Покормить их не сочли нужным…

Игра продолжалась недолго. Фату опять не повезло. Обычно угрюмый и сдержанный, он словно с цепи сорвался: зверем рычал на своих подручных, выбросил в реку фиал с вином (ему показалось, что там плавает сор), едва не проткнул мечом замешкавшегося хозяина палатки — тот не так быстро, как хотелось бы Фату, принёс очередную порцию хмельного. Селевк только посмеивался, но свой кривой меч, похожий на фракийскую махайру, держал поблизости — на всякий случай.

Выигрышем пират распорядился своеобразно. Подозвав помощника, кривоного кряжистого киликийца с исполосованным шрамами лицом, он приказал:

— Этих двоих, — небрежно ткнул пальцем в сторону наиболее измождённых и в годах, — продашь. Если не купят до вечера — выбрось в реку, рыбам на пропитание. Остальных накормить и заковать. Их заберём с собой.

Селевк был рачительным хозяином. Своим цепким взглядом он успел заметить, несмотря на опьянение, что добычу Фата составляли в основном молодые скифы, высоко ценившиеся на невольничьих эмпориях Малой Азии за выносливость и смётку. Кроме того, в последнем сражении с охраной римского торгового каравана он потерял немало рабов-гребцов, и теперь радовался, что так быстро и удачно нашёл им замену.

Среди этих невольников был и Савмак.

Он стоял с отрешённым видом, глядя поверх толпы на золотую лазурь Меотиды, куда окуналось истомлённое жарой небо. Прошёл почти месяц с той поры, как его заарканил дозорный разбойников Фата. Скитания по степи и грубая, отвратительная пища, в основном объедки и отбросы, которой кормили пленников безжалостные грабители, превратили крепко сбитого мускулистого подростка в скелет, обтянутый дублёной солнцем и ветрами кожей. Но особенно донимал Савмака старый разбойник по кличке Хорёк, из-за злобной мстительной натуры не простивший подростку своего поражения в степной балке. Пользуясь полной беззащитностью пленника, он заставлял его выполнять самые грязные и тяжёлые работы, при каждом удобном случае пуская в ход нагайку со свинцовым наконечником, а иногда и нож, покалывая им Савмака, как упрямого вола. Теперь тело подростка было сплошь покрыто свежими шрамами и мелкими, долго не заживающими язвами от ран.

Новых рабов Селевка освободили от верёвок, и пока бродячий кузнец устанавливал походную наковальню, чтобы наложить на них крепкие железные оковы, вольноотпущенник, хозяин палатки, принёс заказанные пиратом снедь: сыр, бараньи рёбрышки, ячменные лепёшки и прокисшее вино. Изголодавшиеся невольники жадно набросились на еду.

Изнывающий от злобы Хорёк, не хотевший смириться с мыслью, что Савмак ускользает из его рук, не удержался, чтобы напоследок не ударить своего личного врага. Ошеломлённый от неожиданности подросток схватился за рассечённую нагайкой скулу, уронив чашу с вином. Разбойники одобрительно заржали.

И тут словно что-то взорвалось в закаменевшей от страданий душе Савмака. Зарычав, как затравленный зверь, он молниеносным движением вырвал из-за пояса одного из пиратов меч и опустил на голову своего мучителя. Обливаясь кровью, Хорёк упал. На какой-то миг все оцепенели. Наконец пьяный до изумления Фат пробормотал: «Убейте его…» и разбойники, галдя, как дикие гуси, набросились на Савмака.

Но в юного скифа будто вселились Эринии. Его меч сверкал, словно молния, разя направо и налево. Не ожидавшие такого бешеного отпора, разбойники смутились, отступили. Некоторые из них были легко ранены, а один по-волчьи выл, обхватив руками располосованный живот.

Селевк наблюдал за схваткой с удивлённой улыбкой. Жестом остановив своих пиратов, бросившихся на помощь людям Фата, он что-то шепнул кривоногому киликийцу. Тот понимающе осклабился и достал из поясной сумки тонкую, но прочную сеть. Выбрав момент, он точно рассчитанным движением набросил её на Савмака. Через мгновение всё было кончено — подростка спеленали, как куклу.

Разъярённый Фат, на ходу доставая меч, направился к поверженному смельчаку. И натолкнулся на невозмутимо улыбающегося Селевка.

— Это мой раб, — с нажимом сказал пират. — И наказывать его имею право только я.

— Прочь с дороги! — взревел потерявший голову Фат. — Я изрублю его на мелкие кусочки, я…

— Он принадлежит мне, дорогой приятель, — Селевк небрежно бросил руку на рукоять меча. — И, между прочим, я очень не люблю, когда со мной разговаривают таким тоном.

Набычившись, Фат вырвал меч из ножен. И очутился среди частокола клинков самых разных форм и размеров — пираты Селевка, насквозь просоленные морские волки, не дремали.

— Я не возражаю, любезнейший Фат, — между тем продолжал Селевк немного томным голосом, поглаживая тонкие вислые усы, — если ты его купишь. Тогда можешь делать с ним всё, что тебе заблагорассудится.

— Сколько! — прохрипел Фат, опуская меч: у него всё же хватило благоразумия не ввязаться в кровавую стычку, исход которой не трудно было предугадать — пираты занимали более выгодную позицию и числом превосходили разбойников.

— Это вопрос сложный… — задумчиво ответил предводитель пиратов. — Впрочем, для тебя, моего старого приятеля, я сделаю скидку. М-м… — пожевал он губами, притворяясь, будто размышляет, а сам тем временем сделал незаметный знак кривоногому киликийцу, чтобы тот был готов к любому повороту событий. — Думаю… Ну, скажем, шесть, нет, пять — и это только из-за уважения к тебе! — ауреусов.

— Что-о-о! — вскричал, трезвея Фат. — Да в своём ли ты уме? За эту дохлятину дать цену трёх рабов-ремесленников?!

— Пять, — твёрдо отрезал пират, постепенно возбуждаясь — он имел горячий восточный нрав. — И не в долг, а сейчас. А насчёт дохлятины, думаю, ты несколько преувеличиваешь, — и Селевк с ехидным смехом показал на раненых разбойников.

Фат протрезвел окончательно. Угрюмо зыркнув на развеселившихся пиратов, он бросил меч в ножны и пошёл к коновязи. За ним, подхватив изувеченных товарищей, поторопились и разбойники.

— Уходим, быстро! — скомандовал посерьезневший Селевк. — Провиант закуплен? — осведомился он у своего помощника.

— Ещё утром. И погружен в лодки. А с этими как? — спросил тот, показывая на невольников.

— В цепи закуём на судне, — понял его Селевк. — Недосуг. Наш братец Фат очень не любит, когда над ним так шутят. Я помню его ещё с тех пор, когда он был предводителем пиратов-ахайев…

Когда солнце до половины скрылось в плавнях дельты реки Танаис, тяжелогруженые лодки пиратов-киликийцев пришвартовались к бортам своих миопаронов, тщательно замаскированных камышом и ветками кустарника. Селевк поднял якоря не мешкая, едва последний человек перешагнул борт, и не дожидаясь, пока будут принайтовлены лодки, — он спешил засветло выйти в Меотиду, на вольный простор. Предводителю пиратов было хорошо известно, что в многочисленных протоках и рукавах Танаиса довольно успешно промышляли на лёгких юрких посудинах меоты и синды, грабившие беспечных и отягощённых знатной добычей работорговцев чуть ли не на виду у танаисского невольничьего эмпория.

Селевк не боялся этого сброда, плохо вооружённого и необученного приёмам абордажного боя, но нахального и нахрапистого. Он просто не хотел потерять в глупой драке никого из своих пиратов, многие из которых были пьяны.

Миопароны киликийцев, подняв косые паруса, резво мчались по прозрачной морской сини. Неглубокие воды Меотиды, отразившие первые вечерние звёзды, дышали и волновались будто живые. Присмотревшись, можно было заметить серебристые ленты, временами сплетающиеся в трепещущиеся жгуты. Это шли косяки рыб.

— Мать-кормилица, богатая и щедрая Темарунда, да не оскудеет лоно твоё! — истово повторив эти слова несколько раз, жрец-меот мельком посмотрел на диковинные косые паруса неведомых мореплавателей, призраками мелькнувшие в сгущающихся сумерках, вздохнул — о, боги, как велик и загадочен мир, вами созданный! — и, пододвинув поближе садок с живой рыбой, стал кормить священного белого дельфина.

Островок был необитаем и уютен, как детская колыбель. Он затерялся среди десятков себе подобных в длинной цепи Южных Спорад. Аквамариновые волны Эгейского моря с ласковым шёпотом набегали на золотисто-белый песок потаённой бухты, окружённой покрытыми увядающей осенней зеленью скалами. Звонкий говорливый ручей сверкающим водопадом изливался со скал в море, оставляя на светлых камнях коричнево-оранжевые змеящиеся полосы. Тихий прозрачный вечер усадил на воду беспокойных чаек и открыл взору проницательного наблюдателя темнеющий вдали остров Родос, с пламенеющими в лучах предзакатного солнца вершинами гор.

Бухта полнилась судами пиратов-киликийцев. Стремительные и хищные с виду, окрашенные в чёрный цвет, они столпились вокруг крохотного мыса, словно щенки борзой суки у её сосков. Два миопарона были вытащены на берег, и плотники хлопотливо суетились, стучали топорами, исправляя повреждения. Неподалёку от них горели костры — там готовился ужин. Впрочем, команды судов времени до трапезы понапрасну не теряли — расположившись в тени невысоких, покрученных штормовыми ветрами деревьев, они предавались возлияниям под звуки оркестра флейтистов, задающих ритм гребцам.

Рабов-гребцов тоже свезли на берег. Несмотря на впитанную с молоком матери жестокость, необходимую в их ремесле, пираты относились к этим живым движителям судов достаточно бережно. Гребцы часто гибли в постоянных морских баталиях и стычках, а найти взамен сильных, выносливых невольников и, вдобавок, обучить соответствующим образом, было нелегко и требовало много времени. Поэтому рабов кормили вдоволь и допускали определённые поблажки, как в этот вечер.

Чисто вымытые и почти голые — постиранная одежда, вернее, обноски, лохмотья, сушилась на валунах — они лежали на горячем песке, с непередаваемым блаженством ощущая непривычную земную твердь: миопароны в поисках лёгкой и богатой добычи могли болтаться в море по полмесяца. На некотором расстоянии от них прохаживались охранники во главе с одним из келевстов. Они отчаянно завидовали товарищам, отдающим почести Бахусу, и с нетерпением ждали смену, чтобы тоже испить холодного терпкого вина, утоляющего жажду и возбуждающего аппетит.

Транит миопарона «Алкион»[226] Савмак лежал, зарывшись в песок, и вполуха слушал негромкий разговор своих новых приятелей — здоровенного, словно высеченного из каменной глыбы римлянина Пилумна и его друга, жилистого, рослого фракийца Таруласа.

— … И если я когда-либо попаду в Синопу, клянусь бородой своего отца, насажу этого вонючего циклопа Сабазия на вертел, подвешу над костром и буду поливать горячим бараньим жиром, чтобы не обуглился чересчур быстро, — Пилумн ругался без особого азарта — его, как и Таруласа, разморило и тянуло на сон.

— Он не мог знать, что пообещавший доставить нас в Элладу купец — агент киликийцев, — возражал ему Тарулас, сонно поклёвывая носом.

— Но Сабазий свёл нас с этим продажным псом, значит ему и ответ держать, — упрямился Пилумн.

— Как сказать… — угрюмо улыбнулся Тарулас. — Если бы кое-кто не уснул, будучи на страже, то мы сейчас гуляли бы по Афинам свободные, словно ветер.

— М-м… — промычал смущённый Пилумн. — Этот проклятый купец, провалиться ему в Тартар, был таким обходительным…

— И щедрым, — подхватил с иронией Тарулас. — Уж чего-чего, а вина он не жалел.

— Да, — простодушно согласился Пилумн. — Отменное было винцо. Хорошо выдержанное и крепкое, как… — только теперь он заметил осуждающий взгляд друга и, смешавшись, умолк.

— Вот-вот. Именно — крепкое, — вздохнув, пробормотал Тарулас и отвернулся.

Пилумн заворочался от избытка переполнивших его голову мыслей и зло выругался, глядя на цепь, сковавшую их друг с другом: к сожалению, киликийцы чересчур осторожны и предусмотрительны…

Савмак неожиданно почувствовал, как его глаза увлажнились. Раб… Сильно, до скрежета стиснув зубы, он уткнулся лицом в песок, стыдясь мимолётной слабости. «О, Фагимасад[227], укрепи мой дух…» — прошептал Савмак.

— Эй, ты, дубина! Уснул? — плеть келевста ожгла голые плечи Пилумна. — Я к тебе обращаюсь. Поднимайтесь, лежебоки, — он пнул Таруласа. — Принесёте котёл со жратвой.

Зарычав от ярости, как медведь, Пилумн вскочил на ноги, схватил келевста, поднял над головой и швырнул на землю. Ошеломлённые охранники на некоторое время оцепенели, наблюдая за своим начальником, который, извергая проклятья, ползал на карачках.

— Чего стоите, олухи! — наконец вызверился на них келевст. — Убейте этого подлого раба, искрошите его в мелкие кусочки!

Охранники торопливо достали мечи и стали окружать разъярённого Пилумна. Тарулас тоже поднялся и, с мрачной решимостью отдать жизнь не даром, стал спиной к спине друга.

— Нет, постойте, я сам! — келевст в конце концов протёр залепленные песком глаза и присоединился к охранникам.

Выхватив меч, взбешённый пират ринулся на взбунтовавшихся рабов, как бодливый бык на красную тряпку. Не сговариваясь, Пилумн и Тарулас вдруг расступились, насколько позволяла ножная цепь, и потерявший от неожиданности способность что-либо соображать келевст оказался в молотилке, откуда вылетел, словно камень из пращи, изрядно помятый и без оружия.

— Убейте!.. — возопил незадачливый воитель, в очередной раз пропахав носом горячий песок.

Но пираты на этот раз не оказали должной прыти — мрачная и устрашающая фигура Таруласа с мечом в руках и огромные кулачищи Пилумна, не позволяли надеяться на быструю и лёгкую победу в предстоящей схватке. Тем более, что и среди остальных рабов поднялось волнение и недовольный ропот.

— Отставить, — негромкий, но властный голос заставил облегчённо вздохнуть колеблющихся охранников, и они тут же опустили оружие.

В круг, образованный пиратами, вошёл иронично улыбающийся Селевк, командир флагманского судна «Алкион», предводитель киликийцев.

— Мне бы не хотелось выбросить ваши тела в морскую пучину, — всё так же улыбаясь и с восхищением глядя на мощную фигуру Пилумна, сказал миролюбиво Селевк. — Вы не будете наказаны, даю слово. В случившемся виноват келевст, я всё видел. Поделом ему. Меч, — он подошёл почти вплотную к Таруласу и протянул руку.

Какой-то миг поколебавшись, фракиец со вздохом сожаления отдал оружие: опытным взглядом старого воина он заметил нескольких лучников, державших рабов на прицеле. Пилумн, понуро опустив голову, только прорычал, как затравленный зверь.

— А теперь — ужинать, — как ни в чём не бывало, приказал Селевк, жестом распуская охранников.

— Селевк! — грубо расталкивая собратьев по разбойному промыслу, к предводителю подступил кряжистый пират с отсечённым левым ухом. — Кто дал тебе право распоряжаться моими людьми?! Эти рабы оскорбили моего келевста и должны понести наказание.

— Рабы — моя собственность, Гриф, — Селевк посуровел. — Мне они стоили немалых денег. И из-за твоего дурака-келевста я не намерен понапрасну терять своё добро. А распоряжаюсь твоими людьми я по праву старшинства. Надеюсь, ты не забыл, кто здесь предводитель? И что ты всего лишь один из подчинённых мне начальников суден, составляющих нашу флотилию?

— Ха-ха! Вы слышали? — кряжистый обернулся к остальным вожакам пиратов, с неодобрением внимавшим их спору. — Этот мальчишка возомнил себя вершителем наших судеб. Смешно!

— Ты не прав, Гриф, — примирительно сказал один из вожаков, убелённый сединами, но ещё довольно крепкий старик с хищным орлиным взором. — Селевка мы сами выбрали предводителем, тайным голосованием. Молодость не достоинство, но и не порок. Селевк храбр, умён и удачлив. Благодаря ему наши трюмы полны добра, а мы до сих пор живы.

— Старый пёс, ржавый якорь тебе под ребро! — едва не задохнулся от ярости Гриф. — Тебя прикормили, и ты теперь, как пёс, с умилением воешь на луну. Но это твоё личное дело. А я не желаю подчиняться этому сосунку! И требую справедливости! Рабы понесут наказание, это сказал я, Гриф! — он вырвал меч из ножен. — И пусть кто-либо попробует мне помешать!

— Ты сам выбрал свою судьбу, — с необычайным спокойствием сказал Селевк, обнажая кривой меч. — Пусть теперь нас рассудят мойры, — и он зловеще покривил губы в небрежной ухмылке.

Гриф напал молниеносно. Он был отменным бойцом, мастером абордажных атак, сильным, как бык, и храбрым до безумия. Но в этот день грубая физическая сила столкнулась в смертельном поединке с юношеской ловкостью и железной волей, подкреплёнными незаурядным фехтовальным мастерством.

Невозмутимый Селевк с изяществом отражал наскоки Грифа, потерявшего от гнева голову. Правда, несколько рубящих ударов сверху, заставили его побледнеть от боли в кисти руки, но, закусив губу до крови, чтобы сдержать невольный крик, Селевк закружил вокруг противника в вихревом танце, пытаясь достать того снизу. Решив, что Селевк испуган и уклоняется от схватки, Гриф оскалил крупные волчьи зубы в злобной усмешке и обрушился на него с ещё большим напором.

Тем временем окружившие их пираты начали волноваться, словно море при первых порывах штормового ветра. Здесь были сторонники и Грифа и Селевка. Кое-кто, припомнив старые распри, уже недвусмысленно поглаживал рукояти мечей, выискивая в толпе своих обидчиков, как настоящих, так и мнимых — зрелище смертельного поединка подогревало кровь и хмелило головы. Вожди киликийцев, более сдержанные и умудрённые жестоким житейским опытом, мысленно молили и своих и чужих богов, чтобы поединок закончился как можно быстрее. Их уже не волновало, кто победит. Главным было предотвратить неминуемое побоище среди своих, что случалось нередко, особенно при разделе добычи.

Словно услышав немую мольбу сотоварищей по пиратскому промыслу, Селевк неожиданно изменил тактику боя. Он принял высокую стойку и стал рубиться с Грифом, как одержимый, отвечая ударом на удар. Встретив такой нежданный отпор, Гриф, уже считавший свою победу в поединке лишь делом времени, взбеленился и на какое-то мгновение потерял бдительность. Взревев хриплым басом, он замахнулся мечом из-за плеча, чтобы покончить с противником одним мощным ударом. И в этот миг Селевк пригнулся, и, распластавшись в стремительном прыжке, вогнал меч едва не по самую рукоять в живот Грифа.

Пираты замерли. В неестественной тишине, воцарившейся на побережье, Гриф медленно опустился на колени и ткнулся лицом в песок. Селевк неторопливо снял шейный платок, вытер клинок и небрежным движением бросил меч в ножны.

— Я знаю и чту законы вольного братства, — обратился он к пиратам. — На тризну по Грифу даю две амфоры лучшего вина. Команда его судна получит мою долю добычи с последнего набега. Это плата за его жизнь. И вы знаете, что плата очень щедрая, — надменно вскинув голову, Селевк пошёл на толпу, и она, расступаясь, приветствовала своего предводителя кличем пиратов-киликийцев.

Только команда миопарона, над которым начальствовал Гриф, молчала. Впрочем, сожалели о случившемся немногие. Остальные мысленно подсчитывали, сколько перепадёт на их долю от щедрот Селевка — пай предводителя пиратов представлял собой и впрямь сумму весьма значительную. Затаился и келевст, заваривший эту кашу: он боялся гнева Селевка и вождей и, кроме своих небезосновательных страхов, прикидывал, какое место в судовой иерархии теперь предстоит ему занять, конечно, предварительно умаслив, кого следует…

Когда с трапезой было покончено, и благодушествующие пираты развалились в самых причудливых позах, неожиданно раздался крик дозорного с уступа на скальном мысе:

— Хей-я-я! Сигнал!

Селевк, задремавший после сытной еды, вскочил на ноги и с кошачьей ловкостью и взобрался на скалу. С её вершины открывался великолепный вид на дремлющие Спорады в голубовато-серебристой вечерней оправе моря. На одном из соседних островков то загорался, то затухал трепещущий огонёк сигнального костра.

Купцы, боявшиеся киликийских пиратов, пожалуй, больше мифической лернейской гидры, недоумевали, каким образом морские разбойники узнают о передвижениях торговых караванов и обычно нападают в самый неподходящий момент и с превосходящими силами. Всё объяснялось просто: почти в любой более-менее значительной гавани у пиратов были соглядатаи, передающие добытые сведения при помощи сигнальных огней ночью и тщательно отполированными бронзовыми зеркалами, своего рода гелиографом, солнечным днём. На островах были расположены сигнальные посты, периодически сменяющиеся, и любая весть молниеносно преодолевала огромные расстояния, находя тех, кому она предназначалась, в самых укромных и отдалённых уголках южных морей.

Азбука световых сигналов была известна немногим, только избранным: вождям киликийцев и сигнальщикам. За разглашение её наказание было однозначным и страшным: долгая, мучительная смерть провинившегося, его семьи и родственников.

Селевк, прочитав сообщение, в ликовании вскинул руки — добыча предполагалась знатная! Не дожидаясь, пока сигнальщик даст ответ, что сведения приняты, он спустился вниз и собрал вождей киликийцев на совет. А ещё через некоторое время голос рога возвестил псам удачи, что охота началась.

Сборы прошли слаженно и быстро. Ещё не на всех судах успели приковать гребцов к банкам, а стремительный «Алкион» уже рассекал ласковые воды Эгейского моря, нацелив форштевень на север. Гребцам по указанию Селевка выдали по дополнительной чаше вина, и они гребли изо всех сил. Келевст «Алкиона» от нечего делать пощёлкивал кнутом по палубе, на всякий случай стараясь держаться подальше от Пилумна с Таруласом. Юный Савмак скрипел от натуги зубами, мысленно призывая на головы пиратов гнев скифских богов и желая им поражения в предстоящей битве.

Море шумело мягко, убаюкивающе, словно степной ковыль…

Командир римской триремы[228] в досаде стукнул кулаком по мачте и выругался: о, боги, надо же быть таким невезучим! С вечера ветер утих, растворился в чёрной теплыни южной ночи, и белые паруса торговых судов безнадёжно обвисли, словно тряпьё на верёвке, вывешенное для просушки. Купеческие суда были беспалубными и не имели весел, потому что гребцы занимали бы слишком много полезной площади. Для этих неуклюжих лоханей ветер служил и кнутом и манной небесной, ибо от его милостей зачастую зависела жизнь и благосостояние хозяина.

Триремарх[229] с тревогой пересчитал огни сигнальных фонарей: шесть больших — это у медлительных торговых посудин, и два маленьких, но ярких — биремы конвоя. Все семь судов, в том числе и его трирема, держались кучно, но с таким расчётом, чтобы было пространство для любого манёвра — не ровен час, нагрянут киликийские пираты, которых было немало в этих наполненных негой водах, и тогда придётся уповать только на милость богов. Триремарх ещё раз посетовал на свою судьбу — до ближайшей гавани оставалось всего ничего, но ведь не бросишь купцов, подрядивших его в качестве конвоя.

Он прошёлся по палубе, где вповалку спали гребцы и воины охраны, разыскивая первого помощника, кибернета[230]. Тот, уже слегка навеселе, беседовал с кормчим. Между ними лежал полупустой бурдюк с вином, и, судя по их настроению, совсем скоро он должен был превратиться в плоскую, как лепёшка, козью шкуру.

— Хлебни, — кибернет протянул триремарху полную чашу. — У этих богачей вино, словно божественный нектар. Еле выпросил. Обидно, понимаешь, — они нашего брата ни во что не ставят. Мы для них просто слуги, дешёвые наёмники. Испей, вино отменное.

— Выпросил, говоришь? — спросил насмешливо триремарх. — Ну-ну…

Он осушил чашу и закусил вяленым фиником. Кибернет, блудливо ухмыляясь, последовал его примеру. Кормчий, здоровенный детина с узловатыми, как корни старого дуба, ручищами, тоже не стал ждать приглашения, выпил чашу до дна одним могучим глотком и удовлетворённо крякнул.

— Поставь дополнительное охранение, — сухо приказал триремарх. — И на остальные суда пусть просигналят о том же. Если кто уснёт на посту, подвешу за ноги на наклонной мачте.

— Слушаюсь, — посерьёзнел кибернет и отправился выполнять приказ.

Триремарх задумчиво понаблюдал некоторое время за кормчим, вовсе не огорчившимся уходом собеседника, а затем решительно отобрал у него бурдюк с остатками вина и зашагал на корму, где трепетный огонёк жирового светильника высвечивал красно-белую полосатую палатку — обычное пристанище командира триремы.

Но в свою палатку триремарх так и не зашёл, несмотря на то, что под прочной парусиной его ждала мягкая постель и давно остывший ужин. Он присел на верёвочную бухту под башней для лучников и стал неторопливо потягивать вино прямо из бурдюка. Тревожное томление не оставляло душу, прогоняя сон и навевая отнюдь не безоблачные мысли. Впрочем, палатка триремарха не пустовала. Оттуда слышался неясный говор и звуки, не вызывающие никаких сомнений в их происхождении — там трапезничали.

Невольно прислушиваясь к разговору, триремарх недовольно поморщился: пассажиры, навязанные ему всесильным Сенатом, чувствуют себя чересчур свободно и независимо. Но пусть их — у него и так достаточно забот, чтобы обращать внимание на такие несущественные мелочи. Сейчас главное — добрый попутный ветер, который поможет каравану быстрее укрыться в безопасной гавани острова Самос. Триремарх тряхнул головой, прогоняя сонную одурь, и нащупал горловину бурдюка…

В палатке было душно, но собеседники — худощавый мужчина с коротко остриженным седым ёжиком волос и уродливый горбун с огромными, тревожно поблескивающими глазами — и не подумали приоткрыть полог, чтобы впустить внутрь изрядно посвежевший ночной воздух. От ужина — небольшого осётра, запечённого в тесте и приправленного сладким соусом — остались одни хрящи, и теперь они налегали на вино, закусывая виноградом.

— …Я бы не сказал, что тебя встречали на Крите с распростёртыми объятиями, — горбун с ехидцей посмотрел на худощавого.

— Ты прав, Макробий… — задумчиво ответил тот и отпил глоток вина из небольшого дорожного кубка. — И меня это тревожит. Похоже, наш общий «друг» Дорилай Тактик зря времени не теряет.

— Несомненно, — подтвердил ростовщик. — Мои друзья на Крите обеспокоены не менее твоего, Авл Порций. По их сведениям, Дорилай нанял фалангу великолепно обученных гоплитов, готовых хоть сегодня отправиться в Синопу и скрестить мечи с наёмной пьянью, собранной стратегом Клеоном.

— А в том, что его там ждут, можно быть уверенным, — нахмурился Авл Порций Туберон. — Царица Лаодика настроила против себя почти всю знать. Она решила посадить на престол своего младшего сына Хреста, считающегося соправителем. Но завещание Митридата Эвергета уже известно всем, и юный Митридат, находящийся в бегах, конечно же, не станет отказываться от царской китары. Будь Лаодика умней и чуть дальновидней, она не стала бы унижать приближённых бывшего царя. Среди них, к нашему глубокому сожалению, увы, немало людей достойных, храбрых и уважаемых не только в Малой Азии, но и в Элладе. По моему мнению заговор против Лаодики уже созрел. Нужен только маленький толчок, и лавина покатится вниз, сметая всё на своём пути.

— Эта лавина может похоронить не только Лаодику… — как бы в раздумье сказал Макробий, бросив исподлобья на Туберона взгляд, полный злобного торжества.

— Пусть псы Гекаты сожрут сердце этой похотливой самки! — выругался Авл Порций. — Женщина на троне… Бр-р… — он содрогнулся от отвращения. — На неё сделал ставку наш достопочтимый Марк Эмилий Скавр, но теперь он в Риме, а мне приходится тут расхлёбывать то, что заварил этот горе-дипломат.

— Как я понимаю, всё упирается в юного Митридата.

— Именно. Не могу себе простить, что вовремя не отправил его в Эреб. Но кто мог предположить, что он осмелиться пойти против матери?

— Где он сейчас?

— Его видели наши агенты в горах Париадра.

— Видели?

— Возвратился только один, — угрюмо посмотрел на ростовщика Авл Порций, учуяв в его голосе злорадные нотки. — У этого волчонка уже выросли клыки. Остальные агенты, а их было больше десятка, покоятся на дне ущелий в этих проклятых богами местах.

— Прискорбно… — потупился Макробий, старательно избегая взгляда собеседника.

— Потому я тебя и разыскал, дорогой мой Макробий, — Туберон наполнил чаши. — Без тебя мне с этой задачей не справится.

— Нет покоя в этом мире… — ростовщик горестно вздохнул. — Ах, как чудно я провёл время в Риме! Воспоминания, воспоминания….

— В этом что-то есть… — насмешливо сказал Туберон. — Целебные римские термы, куртизанки, бои гладиаторов. Наконец, приятное общество клиентов[231] и промотавших семейные поместья патрициев, готовых лизать тебе пятки, лишь бы сытно отобедать на дармовщину и получить ссуду.

— Это правда, — согласился не без удовольствия Макробий. — Ты забыл ещё про мой дом на Палатине[232]. Он обошёлся мне в немалую сумму… — ростовщик не удержался, чтобы не уколоть собеседника довольно прозрачным намёком на его финансовые затруднения — несмотря на свой достаточно высокий для всадника титул и связи среди властьимущих, Туберон был по сравнению с горбуном нищим.

— О времена, о нравы… — с раздражением бросил Авл Порций и сменил позу, задев при этом огромного пса, похожего на волка.

Пёс оскалил внушительные клыки и глухо зарычал.

— Фу, Луперк! — прикрикнул на него Макробий и потрепал по загривку. — Поди погуляй… — он приоткрыл полог палатки и вытолкнул пса наружу.

В морщинах на лице ростовщика таилась ехидная усмешка. Ему была понятна причина резко ухудшившегося настроения досточтимого Туберона. До недавних пор на Палатине, одном из семи холмов, на которых располагался Рим, жили только высокородные патриции. Это было самое престижное место столицы. Даже для всадника, не говоря уже о представителях купеческого сословия, купить дом на Палатине считалось столь же невероятным, как, например, для смертного побывать на Олимпе. Но многочисленные войны с дикими племенами галлов и фракийцев опустошили казну и разорили семьи патрициев. Богатые всадники и публиканы[233] не замедлили воспользоваться уникальной возможностью хоть таким образом — скупая дома и поместья — уязвить высокомерных патрициев, стать с ними вровень пусть не чистотой аристократической крови, но положением в обществе и богатством.

— Мне и впрямь нужна твоя помощь, Макробий, — остывший Авл Порций выжидательно смотрел на ростовщика.

— Об этом мы уже говорили не раз, — вздохнул с сожалением Макробий. — Нет, всё-таки мне нужно было ехать не в Рим, а куда-нибудь подальше. Я стар и немощен. У меня нет семьи и детей, кому я мог бы оставить свои дома, торговые суда и золото. Всё это добывалось тяжкими трудами. И зачем? Вместо того, чтобы наслаждаться на старости лет плодами взращённого мною дерева, я, как безумец, повинуясь так называемому гражданскому долгу, опять возвращаюсь в болото, где буду разгребать грязь, чтобы добыть какой-нибудь горький корень, малопригодный для еды.

— Сильно сказано, — снисходительно улыбнулся Туберон. — В тебе, мой дорогой друг, пропал великий поэт. Но, клянусь Юпитером, это будет последняя услуга, оказанная тобой Сенату. И оплачена она будет щедро, можешь не сомневаться.

— Я готов уплатить кому угодно в два раза больше, только бы меня оставили в покое, — горько вздохнул ростовщик. — Но с Сенатом не поспоришь.

— Именно, — сухо сказал Авл Порций. — Впрочем, я думаю, с твоими выдающимися способностями и связями среди купцов и ростовщиков Востока тебе не составит большого труда выполнить указание Сената. Нам нужно разыскать юного Митридата во что бы то ни стало. Живого или мёртвого. Лучше второе. Он опасен. Очень опасен. Если Митридат сядет на трон Понта, всё, чего мы достигли за эти годы в Малой Азии, пойдёт прахом. Несмотря на отсутствие острого ума, Марку Эмилию Скавру не откажешь в проницательности. Что и подтверждается последними событиями.

— Я постараюсь, — ответил со скорбным видом Макробий. — Но, видят боги, мне нравится этот мальчик… — пробормотал он чуть слышно…

Триремарх проснулся мгновенно, будто его кто-то толкнул. Он вскочил на ноги и стал беспокойно оглядываться по сторонам. Тревожное чувство надвигающейся опасности не покидавшее его с вечера, усилилось многократно. Но волны были спокойны и пустынны, а голубовато-серый рассвет уже проявил контуры безмятежно спящих суден.

Медленно, едва не на цыпочках, он прошёлся по триреме, заглядывая во все закоулки. Но и здесь витал Морфей, и только дозорные неприкаянно топтались на своих постах, вглядываясь в пушистые языки предутреннего тумана, трепетно мерцавшие над водной гладью и поднимающиеся всё выше и выше.

Недовольно ворча себе под нос, триремарх подошёл к наклонной мачте, откуда доносился раскатистый храп. Там спали двое: богатырь-кормчий, чья мощная грудь работала как кузнечные меха, исторгая из глотки чуть ли не звериный рык, и худощавый, просоленный морскими ветрами кибернет, лежащий в обнимку с новым бурдюком.

Поморщившись, триремарх слегка попинал носком сандалии безмятежного кибернета, но тот лишь пробормотал в ответ солёное морское словцо и ещё крепче прижал к себе бурдюк. Сплюнув от досады, триремарх, сонное состояние которого уже улетучились напрочь, вернулся к башне, где одним долгим глотком наконец осушил бурдюк, отобранный у кормчего. Удовлетворённо потянувшись, он уселся удобней и стал мысленно прокладывать маршрут каравана: Остия, Сицилия, остров Крит — это уже всё позади; острова Самос, Хиос, Лесбос, Боспор Фракийский, Гераклея, Амастрия и Синоп. Места ему достаточно хорошо знакомые, но, о превеликие боги, сколько опасностей подстерегает караван на пути в Понт. Будь его воля, он бы выбрал другую дорогу, стороной обходившую Южные Спорады, кишащие киликийскими пиратами. Но у его таинственных пассажиров есть предписание Сената, и он обязан подчиняться беспрекословно…

Неожиданно мысли триремарха спутались, рассыпались на мелкие осколки, больно уколов сжавшееся от дурного предчувствия сердце. Пёс горбуна, до этого спокойно дремавший возле палатки, теперь стоял на помосте для вперёдсмотрящего и тихо рычал, глядя куда-то в туман.

Встревоженный триремарх быстро встал и подошёл к борту. В этот миг пёс злобно оскалил клыки и, ощетинившись, зарычал во весь голос. Его налившиеся кровью глаза были прикованы к неверным теням, скользящим через туман к триреме.

Триремарх проследил направление его взгляда и охнул. Чувствуя, как вдруг ослабли ноги, схватился за поручень и хрипло вытолкнул из себя:

— Тревога… Тре… — ком в горле глушил звуки, рвущиеся из груди; он с усилием прокашлялся и закричал, что было мочи: — Тревога! Пираты! Справа по борту!

Сонная тишина на триреме сначала зашуршала, затем забренчала доспехами и наконец взорвалась криками деканов[234] и центуриона. Легионеров охраны не смутило внезапное нападение пиратов: здесь были в основном ветераны, прошедшие хорошую школу боёв с нумидийцами[235], галлами и фракийцами, предпочитавшими скрытные манёвры и ночной бой. Звякнули щиты, до этого подвешенные к бортам триремы, загудели тетивы луков.

И тут взревели боевые рога киликийцев. Уже не таясь, миопароны коршунами рванулись вперёд, вспенивая лопастями вёсел застывшее олово морских вод. У триремарха волосы поднялись дыбом, когда он ощутил, как затрещал корпус триремы — это в крепкие просмолённые доски правого борта вонзились тараны. Гребцы римского судна, повинуясь командам, опустили вёсла на воду, но сухой треск ломающегося дерева возвестил облачающемуся в доспехи триремарху, что вожди пиратов хорошо знали своё дело: несколько тяжёлых миопаронов с разгона превратили вёсла в щепу, проскользнув у левого борта. Грозная трирема закружила на месте, как волчок.

«О, боги! — мысленно возопил триремарх. — Пошлите нам ветер! О, Юпитер, обещаю тебе большие жертвы…»

Казалось, что и впрямь его призывы достигли ушей божественных небожителей: сначала робкий, а затем более сильный порыв ветра посеял на воду крупную рябь, лёгкая волна ударила о борта, с хлопком наполнились огромные чрева парусов. Торговые суда медленно стали удаляться в сторону Самоса. Пираты не обращали на них никакого внимания. Им нужно было в первую голову разделаться с конвоем, а догнать потом брюхатые купеческие посудины не составляло особых усилий.

Триремарх пытался перерубить канат абордажного крюка; десятки железных «кошек» впились в борта, запутали снасти триремы. На биремах уже кипел отчаянный бой. Всё новые и новые миопароны киликийцев возникали из туманной пелены и шли на абордаж, ломая вёсла римлян.

— Зажигай! Быстрее, рыбьи кости вам в глотки! — орал кибернет на келевста и двух легионеров, под прикрытием башни для лучников возившихся с какими-то горшками.

Вместо крышек узкие горловины небольших горшков были обмотаны просмолённой парусиной с дымящимися фитилями.

Повинуясь команде, келевст и легионеры начали метать эти необычные снаряды прямо на палубы пиратских миопаронов, впившиеся своими таранами-жалами в борта триремы. Раздались испуганные крики и ругань киликийцев, и тут же жаркое голубоватое пламя, изливающееся из разбитых горшков, стремительно покатилось по сухим доскам настилов, обжигая рабов-гребцов и пиратов. Это был так называемый «греческий огонь», грозное оружие Эллады, тайну которого римляне узнали совсем недавно.

Вскоре почти все миопароны, окружившие трирему, превратились в кострища, плюющиеся крупными искрами, шипящими в волнах, словно змеи. Часть этих огненных ос попадала и на трирему, но римляне поливали палубу забортной водой, спешно черпая её вместительными кожаными вёдрами. Некоторые пираты в испуге прыгали в море, но большинство с дикими воплями бросились штурмовать высокие борта римского судна. Теперь отступать им было некуда…

Макробий дрожал, будто к нему опять вернулась въедливая восточная лихорадка. Он лежал в палатке, прикрывшись кошмой, и только жалобно всхлипывал, когда очередная стрела киликийцев прошивала парусину над его головой. Сквозь приоткрытый полог ему была хорошо видна палуба, где кипела отчаянная сеча. Рядом, утробно рыча от возбуждения, лежал Луперк. Его глаза горели, как угли, под короткой шерстью трепетали железные мышцы, а мощные лапы время от времени скребли доски палубы. Только приказ хозяина удерживал боевого пса от схватки. Его учили убивать с того времени, как он стал на ноги. Убивать быстро, безжалостно, по-волчьи — сначала коротким молниеносным укусом выбить оружие, а затем клыками впиться в горло.

Авл Порций едва успел надеть панцирь. Простоволосый и босой, он сражался как истинный квирит — хладнокровно и расчётливо. Его короткий восточный меч-акинак, к которому он привык за долгие годы скитаний по Малой Азии, жалил, как змея-стрела, молниеносно находя малейшие бреши в защите противников. Рядом с ним рубился и совершенно отчаявшийся триремарх. Теперь его команды не были нужны никому, их просто невозможно было расслышать в невероятном бедламе, творившемся на палубе, — началась свалка, где временами было трудно разобрать кто свой, а кто чужой. Всё решали доли мгновений. Под ногами сражающихся ползали увечные и раненые; уже безоружные и полумёртвые они в последнем порыве бросались на врага, душили и грызли друг друга, как одичавшие псы. Палуба стала скользкой от крови, лившейся ручьями. Глотки противников исторгали крики, и не было в этих воплях ничего человеческого…

Но какое-то время Макробию показалось, что в битве наступил перелом в пользу римлян — это в бой вступили вольнонаёмные гребцы. Поражение могло принести им смерть или рабство, поэтому поначалу они сражались не хуже, нежели опытные ветераны, уже немного подуставшие в этой дикой рубке. Но когда на носу судна раздался боевой клич киликийцев, и толпа пиратов с рёвом хлынула на палубу, сметая по пути всё и вся, Макробий от жалости к своей особе заплакал и на какое-то время потерял от ужаса сознание.

Подкрепление прислал Селевк. Его «Алкион» потопил одну из бирем конвоя в начале сражения, и предводитель пиратов некоторое время кружил неподалёку от триремы, выбирая самый удобный момент для решающего броска. Наконец «Алкион» по короткой дуге юркнул мимо страшного тарана римского судна, над которым скалила зубы деревянная морда волчицы, и абордажные верёвочные лестницы впились своими железными крючьями в украшенный вычурной резьбой борт. Тут же к «Алкиону» пришвартовался ещё один миопарон, и дико завывающие головорезы с обезьяньей ловкостью полезли на палубу триремы.

Селевк очутился на римском судне одним из первых. Его кривой меч описал сверкающую дугу, и келевст, отменный воин, закалённый в многочисленных сражениях, рухнул на палубу, обливаясь кровью.

— Сдавайтесь! — зычно крикнул Селевк, не переставая орудовать своим страшным мечом. — Обещаю всем сохранить жизнь! Я — Селевк, моё слово твёрдо.

Имя весьма известного предводителя пиратов-киликийцев подействовало на римлян парализующе — о нём они были наслышаны немало. Первыми бросили оружие гребцы, не привычные к тяжёлому и опасному ратному труду. Только триремарх, Авл Порций и десятка два ветеранов, предпочитавших смерть позору плена, продолжали сражаться как одержимые. Они нагромоздили вокруг себя гору трупов, и их широкие римские мечи неустанно сеяли смерть и увечья среди потерявших голову от неистовой злобы киликийцев.

Макробий очнулся от зычного боевого клича римских легионеров.

— Барра! — гремел чей-то бас, перекрывая шум схватки.

Ростовщик поднял голову и увидел гиганта-кормчего в окружении разъярённых киликийцев. Великан отмахивался от пиратов обломком весла, словно бурый медведь-шатун от своры шавок. Уже добрый десяток пиратов валялись с раскроенными головами, а кормчий неутомимо молотил направо и налево своим несколько необычным оружием. И только когда под его страшными по силе ударами пал один из вождей киликийцев, смуглый и кряжистый, как столетний дуб, пираты в страхе расступились.

Тем временем к сражающимся неспешно приблизился помощник Селевка, кривоногий пират с изуродованным шрамами лицом. Зловеще ухмыляясь, он поднял небольшой лук и прицелился в незащищённую грудь великана.

— Остановись! — неожиданно резко и повелительно прозвучал голос предводителя пиратов, и молнией сверкнувшее лезвие меча обрубило наконечник стрелы.

Селевк оценивающим взглядом окинул мощную фигуру кормчего и сказал:

— Он мне нужен живым. Приготовьте сети…

Вскоре гигант бился как большая рыбина в прочных верёвочных ячейках, с пеной у рта выкрикивая проклятья и угрозы.

Чья-то волосатая ручища рванула полог палатки, и совсем потерявший голову от страха Макробий увидел голого по пояс пирата с огромной золотой серьгой в левом ухе. Завидев умоляющий взгляд ростовщика, киликиец что-то выкрикнул на своём языке и поднял меч.

Но тут раздался хриплый рык, больше похожий на рёв неведомого зверя, и Луперк в мгновение ока сомкнул клыки на горле пирата. Не останавливаясь, пёс вылетел из палатки, словно камень из пращи, и кинулся на ошеломлённых киликийцев. Он сбивал их с ног, рвал артерии и сухожилия, остервенело полосовал руки с мечами, которыми пираты довольно неуклюже пытались достать мечущееся с невероятной быстротой чудовище, похожее на взбесившегося волка. Суеверным киликийцам стало казаться, что это один из неуязвимых псов богини Гекаты. Некоторые из них с перепугу пытались спастись от огромных клыков зверя бегством, но неумолимый Луперк догонял пиратов и ломал им шейные позвонки.

Только помощник Селевка, немного обиженный на вождя за то, что предводитель пиратов не дал ему возможности расправиться с кормчим, сохранил спокойствие и присутствие духа. Он молниеносно натянул тетиву и калёное жало стрелы пробило сердце бесстрашного пса.

Несколько смущённый видом кровавой бойни, учинённой псом, Селевк подошёл ко всё ещё сражающимся легионерам во главе с триремархом.

— Вы храбрые воины, — устало сказал он, останавливая пиратов. — Я уже обещал сохранить вам жизнь. Клянусь Кибелой, это правда. Более того, я вас отпущу на свободу, если вы или ваши родственники заплатят мне выкуп. Сдайте оружие.

Немного поколебавшись, триремарх с проклятиями швырнул меч под ноги пирату. Его примеру последовали и израненные ветераны. Только Авл Порций, сохраняя невозмутимый вид, подошёл к Селевку и отдал ему акинак со словами:

— Великому вождю и другу римлян негоже уподобляться неотёсанному разбойнику с большой дороги.

Римский агент сказал это на чистом киликийском языке, чем немало удивил пирата.

— Я всегда беру то, что мне нравится и что плохо лежит, — резко ответил Селевк. — И в этом Рим мне не указ. Но кто ты? И откуда тебе известна наша речь?

— Этого римлянина я знаю… — к Селевку подошёл один из вождей, седой старик с хищными орлиными глазами; склонившись к уху предводителя пиратов, он прошептал несколько фраз.

— А ты везучий, римлянин, — покривил губы в небрежной ухмылке пират. — Сегодня великие мойры явно к тебе благосклонны. Уходи. Ты свободен. Дай ему лодку, — приказал он своему помощнику.

— Господин! Господин… — умоляюще проблеял невесть каким образом пробравшийся сквозь толпу Макробий. — Отпусти и меня. Я старый немощный человек. Я болен… и ни на что не годен…

Селевк с трудом понял из-за косноязычия горбуна, о чём тот просит.

— Что это за красавчик? — спросил Туберона пират. — Только говори правду, — в его голосе прозвучала угроза.

— Ростовщик Макробий, — нимало не поколебавшись, ответил Авл Порций.

— Он богат?

— Трудно сказать, — с некоторой иронией молвил Туберон. — Об этом вряд ли кто будет кричать на всех перекрёстках.

— Значит, богат, — с удовлетворением улыбнулся Селевк. — Отведите эту старую обезьяну на «Алкион» и берегите, как родную мать. Если он не заплатит мне достойный выкуп, я прибью его гвоздями к мачте.

Стенающего Макробия, у которого от слов пирата вдруг отнялись ноги, под руки потащили на миопарон. Авл Порций поклонился на прощанье вождям киликийцев и Селевку и спустился в ожидающую его одновесельную лодку. Вынужденная морская прогулка в одиночестве не страшила римского агента, не мало перевидевшего на своём веку. Кроме того, гавань острова Самос была совсем близко.

Вскоре стремительные, словно стрижи, миопароны киликийских пиратов вспенили утреннюю синь морской волны. Ветер был попутный, и Селевк, подставляя разгорячённое недавним боем лицо под мириады мелких брызг, взвихрённых тараном, мысленно подсчитывал барыши, ожидавшие его впереди: купеческие суда всё ещё были в пределах видимости и плелись медленно, как брюхатые коровы.

Огромное солнце медленно вспухало над горизонтом, и на фоне его оранжевого диска подожжённая пиратами трирема казалась куском тающего воска.

Шторм, свирепствовавший над Эгейским морем почти двое суток, разметал миопароны киликийцев во все стороны. Некоторым повезло укрыться в тайных гаванях, несколько суден выбросило на берег, и об участи оставшихся в живых можно было только догадываться — на псов удачи точили зубы все прибрежные греческие полисы; киликийских пиратов никогда не брали в плен и не продавали в рабство, а уничтожали на месте.

Только «Алкион» успел проскользнуть в Мраморное море, и теперь вяло болтался на якоре у пристани Византия. Во время шторма сломалось рулевое весло, и судовой плотник готовил новое, тщательно скобля и шлифуя широкую лопасть. Сам Селевк вместе с помощником и несколькими приближёнными коротал время в гнусной харчевне на задворках гавани, где обычно собирался портовый сброд.

Несмотря на молодость, пират был хитёр и коварен, как старый лис. Ещё на подходе к Византию косой киликийский парус был заменён на прямоугольный, обычный для судов эллинов, команду переодели в одежды сирийцев и прибитую под акростолем доску с названием судна сменили на новую с именем какого-то иноземного божества.

Макробий бесцельно слонялся по палубе «Алкиона», бормоча проклятия в адрес обманщика и предателя Авла Порция Туберона. Ростовщика не заковали в цепи, как остальных пленников, видимо, учли возраст и слабое здоровье. Но от этого ему было не легче — Селевк запросил за освобождение огромную сумму золотом, и Макробий всерьёз начал подумывать о самоубийстве. Прижимистая душа ростовщика не могла снести такого надругательства над любимым идолом.

«Я разорён и унижен! — беззвучно бушевал Макробий. — Лучше смерть… О-о, нет, я вырвусь отсюда и тогда берегись, Авл Порций! Ты мне ответишь за всё…»

Редко кто мог предположить, что под невзрачной трухлявой оболочкой таились могучий ум и несгибаемая воля. Все страхи Макробия происходили лишь от боязни потерять то, на что он потратил жизнь — свои немалые сокровища. Многие пытались завладеть ими, кое-кому даже казалось, что ещё немного, и загнанный в угол тем или иным способом ростовщик безропотно откроет тайные закрома с золотом, серебром и драгоценностями. Но с виду покорный и робкий Макробий вдруг змеёй ускользал из расставленных капканов и наносил разящий смертельный удар…

Ростовщик на цыпочках подошёл к рабам-гребцам, сидевшим у борта. Некоторое время он был поглощён созерцанием небольшой компании, среди которой выделялись два богатыря. Это были Пилумн и новый раб по имени Руфус, бывший кормчий римской триремы. Они уже успели сдружиться и теперь о чём-то вполголоса разговаривали.

Наконец Пилумн заметил горбуна.

— Ба, наш старый добрый приятель! — вскричал он, широко улыбаясь. — Макробий, как я рад лицезреть тебя, мой незабвенный покровитель. Подойди поближе, и давай обнимемся, — он сделал вид, что встаёт.

Макробий в испуге отшатнулся и, за что-то зацепившись, едва не растянулся на тщательно выскобленных досках палубы. Гребцы дружно расхохотались.

— Как, ты не хочешь? — деланно удивился Пилумн. — Ну я, конечно, не молодая наложница, но и ты, мой дорогой приятель, м-м… скажем так, не блещешь красотой.

Все опять рассмеялись. Киликийцы-охранники стали лениво оборачиваться на шум. Они расположились на носу миопарона и перемывали косточки своему вождю и его приближённым, веселящимся в харчевне — Селевк под страхом немедленной казни запретил им прикасаться к вину.

— Заткнись, Пилумн, — остановил друга Тарулас, пристально наблюдавший за Макробием. — Он один из нас, такой же раб, как и мы, — по выражению лица ростовщика, бывший центурион понял, что у того есть, что сказать им. — Присаживайся, Макробий, — приветливо пригласил он недавнего недоброжелателя.

Ростовщик, опасливо косясь на смутившегося Пилумна, присел на корточки рядом с Таруласом так, чтобы его не видели охранники.

— У меня есть план… — шепнул она на ухо фракийцу.

Тот понял мгновенно, о чём пойдёт речь, посерьёзнел и подал знак окружавшим их гребцам. Они тут же разбились на мелкие группы и стали играть в кости, чтобы отвлечь внимание пиратов от Макробия — Селевк не разрешал ростовщику даже приближаться к банкам, где сидели рабы-гребцы, пригрозив в противном случае наказать его палочными ударами по пяткам.

Захлёбываясь от торопливости, ростовщик рассказал Таруласу о своих замыслах. Посветлев лицом, тот размышлял недолго.

— Годится, — он доброжелательно похлопал ростовщика по плечу. — Принимается. Мы тут ещё посоветуемся, и решим, что и как. Иди. Я дам тебе знать…

Звёздный прохладный вечер постепенно сменила мрачная сырая ночь. Над Византием слоились плотные облака; в них пряталась ущербная луна. Море вздыхало тяжко, будто столетний старик. Город давно уснул, и только изредка слышались шаги ночной стражи — македонцев, закованных в броню (что было нелишне — любой закоулок или подворотня могли таить в непроглядной темени калёную смерть).

«Алкион» стоял на якоре у самого входа в бухту. Недоверчивый и предусмотрительный Селевк был всегда настороже и готов, в случае чего, мгновенно поднять парус и скрыться в морских просторах. И в эту ночь, несмотря на опьянение, он спал чутко, как дикий зверь.

Но даже он, не говоря уже о разомлевшей от сытной и свежей еды охране, не слышал, как чьи-то босые ноги, едва касаясь палубы, проследовали к разметавшемуся во сне келевсту. Невыразительная, размытая мраком тень, взмахнув крыльями короткого плаща, опустилась у изголовья пирата…

Затаив дыхание, Макробий осторожно нащупал связку ключей от замков, запирающих цепи рабов. Он потянул их — и едва не застонал от досады: связка висела на крепком сыромятном ремешке, привязанном к поясу. Неожиданно келевст что-то пробормотал и поднял голову. Не колеблясь ни единого мгновения, Макробий с неожиданной силой зажал ему рот и полоснул по горлу узким, остро отточенным ножом, всегда хранившимся у ростовщика за пазухой — обыскать тщедушного горбуна пираты даже не подумали. Воздух с тихим шипением вырвался с перерезанной гортани, и келевст, прижатый телом Макробия к палубе, отправился в царство Аида даже не дёрнувшись. Отцепив ключи, ростовщик лёг и медленно пополз к ожидающим его гребцам, что было весьма затруднительно из-за горба.

От цепи, приковывавшей рабов к банкам, удалось освободиться бесшумно и быстро. Гребцы, скованные по двое, придерживая ножные кандалы, чтобы они не гремели рассыпались среди спящих пиратов. Пилумн с Таруласом и богатырь Руфус, прикованный к Савмаку, должны были перебить охрану, что дрожащему от возбуждения и опасений Макробию казалось совершенно невозможным. Он отдал нож Таруласу, но тот молча передал его Савмаку, показав ростовщику свои мускулистые руки.

Охранников насчитываюсь около десятка. Они должны были вскорости смениться, поэтому, уставшие от ночных бдений, дремали, поклёвывая носами. Таясь в тени бортов, локоть за локтем преодолевали рабы расстояние, отделяющее их от носа миопарона — где ползком, а где согнувшись пополам или на корточках, цыплячим шагом.

Наконец Тарулас подал знак, и они, словно горный обвал, обрушились на безмятежных пиратов. Пилумн и Руфус душили их руками, слышен был лишь хруст шейных позвонков да негромкие всхлипы. Молниеносный Савмак, безжалостный, как сама смерть, безошибочно находил ножом их сердца — необычайный по форме и крепости клинок, выкованный в жреческих мастерских Айгюптоса, пробивал даже кольчуги.

Бывший римский центурион, как всегда хладнокровный и расчётливый, по-настоящему принялся за дело только тогда, когда кто-то из опомнившихся от неожиданного нападения стражей прокричал сигнал тревоги. Он успел вооружиться двумя мечами, взятыми у мёртвых пиратов, и с громким воинским кличем римских легионеров «Барра!» начал кромсать потерявших от страха головы киликийцев-охранников.

Через несколько мгновений палуба «Алкиона» стала похожей на бойню: безмятежно спавшие пираты, погребённые под телами рабов-гребцов, умирали даже не успев сообразить, что случилось. Вторя Таруласу, ревели «Барра!» и вошедшие в раж Пилумн и Руфус.

Лишь Селевк, на которого набросились сразу четверо, сумел вывернуться и вскочить на ноги. Свалив своим кривым мечом двоих, он огляделся и сразу понял безнадёжность сопротивления. Выругавшись, предводитель киликийцев пробился к борту и бросился в безмятежные волны сонной бухты…

Рассвет застал «Алкион» далеко от берегов. Восставшие рабы гребли всю ночь, стараясь уйти подальше от Эгеиды, где их могли найти киликийские пираты — кроме Селевка, спаслись ещё человек пять команды. Добраться до земли выросшим на воде разбойникам не составляло особого труда, а что они тут же снарядят погоню, в этом сомнений не было ни у кого. Только утром подул устойчивый низовой ветер, и уставшие до изнеможения гребцы стали снимать с себя цепи и ошейники — до этого было недосуг. На миопароне стоял весёлый гам, дымились жаровни с углями, над которыми истекало соком хорошо проперченное мясо. Понт Евксинский блистал до самого горизонта серебристой водной равниной; над ней низко склонилось такого же цвета осеннее небо, подсвеченное тусклым прохладным солнцем.

В обед собрали большой совет. Он должен был решить, куда направится миопарон с освободившимися рабами. Их осталось почти тридцать человек — римляне, фракийцы, скифы, фригийцы и даже один эллин-флейтист. После долгих и жарких споров решили идти на Боспор, в Пантикапей. Столица Боспорского царства слыла вольным полисом, где можно было без труда затеряться среди многоязычного населения, чтобы затем, если кто пожелает, отправиться на попутных купеческих судах в родные места.

Савмак стоял у борта «Алкиона» до глубоких сумерек. Он жадно пожирал глазами морскую даль, время от времени прикасаясь к священному амулету — распластавшемуся в прыжке бронзовому оленю, спрятанному под рубахой. Где-то там, в надвигающейся ночи, шумел прибой, роняя пышную белую пену на скалы Таврики. В порывах ветра ему чудился шорох выгоревшего за лето ковыля, ржание молодых кобылиц и тихий, зовущий голос матери…

Горы Париадра нежились в лучах яркого весеннего солнца. Пробудившаяся от зимнего сна природа щедрой рукой рассыпала по крутым склонам цветочные узоры, одела в свежую лакированную листву могучие дубы, кудрявые каштаны и стройные тополя. Обычно пересыхающие к середине лета реки полнились чистой ледяной водой, и растущие по берегам пушистые ивы окунули свои ветви в быстрые потоки, будто пытаясь удержать как можно дольше живительную влагу, насытиться ею, словно путешественник перед дальней дорогой в знойные пустыни.

На небольшой поляне у подножья всё ещё заснеженного хребта, голыми вершинами достававшего до лёгких прозрачных облаков, расположилась на отдых несколько необычная для этих диких необжитых мест компания. Судя по одежде и обилию самого разнообразного оружия, это были воины, но звероподобные бородатые лица и отсутствие даже намёка на воинскую дисциплину указывало на то, что в горы Париадра пожаловал отряд кардаков[236].

При Фарнаке I Понтийском кардаки, среди которых были представители почти всех племён, населяющих Понт, селились на новых землях в приграничной полосе. Занимаясь обычным крестьянским трудом, они охраняли рубежи государства. Но собранные, как говорится, с миру по нитке, в основной своей массе помилованные преступники, вольноотпущенники и беглые рабы, кардаки вскоре забросили земледелие и превратились в наёмников, не гнушавшихся разбоем и воровством.

Уже во времена Митридата IV Филопатора Филадельфа отряды кардаков стали достаточно грозной силой; с ними приходилось считаться даже выдающимся стратегам Понта. Чтобы как-то усмирить эту дикую вольницу, по указу царя начали создаваться катойкии, военные поселения, своего рода опорные пункты или гарнизоны. Катойки были не ограничены в правах, могли свободно передвигаться по стране и даже обращаться с просьбами прямо к царю. Усилиями военных поселенцев кардаки были рассеяны и изгнаны в дальние провинции, их хижины преданы огню, а попавших в плен продавали в рабство кому угодно, лишь бы подальше от Понта.

Но вернёмся на лесную поляну, где голодные кардаки жадно пожирали куски недопечённого мяса с кровью. Судя по всему, они торопились продолжить свой путь: их невысокие мохноногие лошадки, привычные к горным тропам, стояли неподалёку, в тени каштана, взнузданные, с потниками, заменяющими сёдла. Разбойников было человек пятнадцать; их главарь, угрюмый чернобородый варвар с большой медной серьгой в левом ухе, откликался на прозвище Исавр.

— Поспешите, вы, сучьи дети… — Исавр вытер сальные руки о кожаные штаны. — Нужно успеть окружить ущелье дотемна.

— Клянусь Ариманом[237], ты нас уже загнал, — проворчал узколицый перс, одетый в кольчугу, с приклёпанными чернёными пластинами из бронзы. — Мой конь скоро превратится в дохлятину.

— К тому же у нас давно нет вина, а от этой воды у меня колики в желудке, — широкоплечий каппадокиец с отвращением отхлебнул глоток из деревянной походной чаши и сплюнул.

— Заткнитесь! — рявкнул Исавр, побагровев от гнева. — Вам щедро заплатили и ещё больше заплатят, если мы привезём в Синопу голову этого щенка. Так что терпите и помалкивайте, — он поправил старый замусоленный фригийский колпак на своих жёстких щетинистых волосах и стал со злостью забрасывать яму-очаг землёй.

Узколицый перс выругался и хотел сказать ещё что-то, но тут сидящий рядом наёмник в добротном панцире шепнул ему несколько фраз на каком-то тарабарском языке, непонятном окружающим, и тот сник.

Этот человек выгодно отличался от своих собратьев по разбойному ремеслу чистой и прочной одеждой, которую носили в ту пору путешественники и купцы варварского Востока. Его оружие — акинак, нож с причудливо изогнутым клинком и небольшой, но тугой лук, изготовленный из чёрного дерева, — несмотря на отсутствие украшений, было отменного качества и немалой цены. Тёмно-карие маслянистые глаза и большой бесформенный нос выдавали в нём перса, но чёрная, коротко подстриженная борода и такого же цвета волосы могли принадлежать любому представителю племён Малой Азии. И только хорошо присмотревшись, можно было заметить, что корни достаточно небрежно крашеных волос порыжели, от чего борода казалась приклеенной. Похоже, этот человек обладал среди кардаков определённым авторитетом, ибо даже их предводитель посматривал на него с некоторой опаской.

Сборы насытившихся кардаков были недолгими, и вскоре небольшой отряд скрылся в зарослях лавра, куда вела тропа, протоптанная лесным зверьем…

Уютная котловина, каких немало в горах Париадра, поражала разнообразием растительного мира. Прикрытая с севера громадой скалистого хребта, она напоминала драгоценный изумруд, оброненный впопыхах творцом всего сущего на бесплодное, истерзанное ветрами плоскогорье. У озера с чистой ключевой водой, посверкивавшего лёгкой волной в самом центре котловины, толпились ивы, клёны и тополя. На достаточно пологих склонах в окружении платанов источали терпкий аромат грецкие орехи и кипарисы. Выше, у самых отрогов окружающих котловину скал, росли длинноиглые сосны, кедры и пихта. Рододендрон, лавровишня, мирт и можжевельник наполняли котловину такой гаммой густых и изысканных запахов, что у непривычного к дикой природе человека могла закружиться голова. А весеннее разнотравье на равнинных участках поражало глаз обилием всевозможных красок и оттенков.

У озера, под сенью задумчивых тополей, стояла сложенная из дикого камня хижина без окон; дверью служила медвежья шкура, натянутая на деревянную раму мехом внутрь. Крыша из жердей была покрыта корой; поверх неё лежали плоские камни. Посреди крыши виднелось тщательно вымазанное глиной отверстие дымохода, почерневшее от сажи.

Напротив двери, шагах в пяти от хижины, дымился большой каменный очаг; над ним на вертеле коптился бок горного барана. У очага, на вязанке хвороста, сидел загорелый до черноты кудрявый юноша и, высунув кончик языка, шоркал точильным камнем по широкому лепестку наконечника короткого копья.

— Гай, поди сюда! — раздался чей-то ломкий басок, и юноша, мигом вскочив на ноги, поспешил на зов.

За хижиной, под небольшим навесом из веток лавровишни, его ждал Митридат. Он терпеливо и сосредоточенно толок пестом в углублении на валуне каменную соль, куски которой лежали рядом на облезлой козьей шкуре.

— Подержи… — Митридат глазами показал Гаю на кожаный мешочек с завязками, наполненный почти до половины.

Юноша поднял мешочек, и Митридат стал горстями ссыпать в него крупную сероватую соль.

Прошло почти шесть лет с той поры, как царевич бежал из Синопы. Годы скитаний по горам закалили Митридата. Его могучий торс, игравший великолепными мышцами, указывал на недюжинную силу, сухие жилистые ноги с ороговевшими от ежедневных пеших походов по скалам были быстры и неутомимы. Из одежды он носил только набедренную повязку из шкуры леопарда.

— Солнце уже давно взошло, пора отправляться на охоту, — рассудительно заметил Гай, привязывая к поясу лёгкий колчан со стрелами.

Он был одет в видавший виды хитон грубого полотна с многочисленными заплатами. Высокий, стройный, с удивительно тонкой, гибкой талией и широкими прямыми плечами, Гай казался живым воплощением мифического божества охоты. В это время послышался звук шагов, чьё-то тяжёлое дыхание, и из зарослей к хижине вышли лекарь Паппий и слуга царевича Гордий, нагруженные огромными вязанками хвороста. Лекарь был облачен в кожаную куртку и рваные шаровары, а Гордий в бараньей шкуре мехом наружу смахивал на дикаря.

— Уф-ф… — Паппий бросил хворост возле очага и вытер потное лицо. — Сегодня припекает…

— Завтракаем и уходим, — Митридат положил пест и пошёл в хижину.

Спустя некоторое время все четверо шагали по тропе, петлявшей среди каменных глыб по дну глубокого ущелья — единственному входу в потаённую котловину, приютившую беглецов.

Небольшое стадо благородных оленей неторопливо шествовало по каменной осыпи, спускаясь в низину, где ярко зеленела молодая сочная трава. Впереди шла красавица-самка с удивительно живыми выпуклыми глазами, за нею, почти след в след, гордо и степенно ступал широкогрудый ветвисторогий самец; остальные олени, в основном, молодняк, держались поодаль, старательно копируя движения своих предводителей. Зимняя серовато-бурая шерсть изящных животных уже приобрела красноватый летний окрас; под шелковистой волнующейся шкурой трепетно играли упругие мышцы.

Неожиданно самка резко остановилась. Её длинные узкие уши встали торчком, влажные ноздри расширились, впитывая многообразие запахов лесистого взгорья. Южный ветер был тих, по-утреннему свеж и, казалось, не таил никакой угрозы. Но вековой инстинкт властно приковал олениху к камням цепкими когтями страха; ещё не осознанная, невидимая и неслышимая опасность комариными укусами жалила нервные окончания, всё быстрее и быстрее гоня по жилам кровь.

Ближе всех к стаду оказался Гай. Он лежал, притаившись за низкорослым кустарником чуть выше оленьей тропы.

Ветер дул юноше в лицо, и он не боялся, что животные услышат его запах, но поведение самки Гаю не понравилось. Чутьём опытного охотника он угадал, что олени теперь вряд ли пойдут дальше по тропе — за годы скитаний юноша достаточно хорошо изучил их повадки. Вероятнее всего, самка поведёт стадо вправо, вдоль обрыва, где охотники не догадались устроить засидку.

Закусив от досады нижнюю губу, Гай медленно натянул тетиву. В этот миг небольшой камешек сорвался из-под локтя юноши и покатился вниз. Звук падения был едва слышен, но звериный слух оленей воспринял его, как громовой раскат. Когда стрела со свистом пошла в цель, олень уже распластался в стремительном прыжке.

— Ах, дурья моя башка! — вскричал огорчённый Гай, со злостью ударив кулаком по земле — вместо того, чтобы войти под лопатку, стрела попала самцу в заднюю ногу.

Олени, как он и предполагал, помчали вдоль обрыва, стараясь укрыться в лесу. Только самец, потерявший от внезапной боли на некоторое время способность соображать, вдруг повернул в сторону равнины, показавшейся ему пустынной и безопасной.

И тут ругающий себя последними словами Гай увидел, как из-за огромного валуна наперерез животному выскочил Митридат. Он мчал, словно ветер, неистовый и прекрасный в своём порыве.

Боль в ноге застила оленю глаза, и он заметил охотника только тогда, когда расстояние между ними сократилось до полусотни локтей. В смертельном испуге самец круто развернулся и бросился в сторону далёких лесных зарослей. Но глубоко засевшая в ноге стрела мешала бегу, а хлынувшая от чрезмерного напряжения кровь постепенно уносила из мышц силы.

Митридат, казалось, совершенно не чувствовал усталости. Его широкая грудь работала как мощные кузнечные мехи, быстрые ноги несли без видимых усилий, в глазах вспыхивали янтарные молнии. Он упорно сокращал дистанцию между собой и всё больше слабеющим оленем.

Наконец Митридат приблизился к животному настолько, что мог дотронуться до него рукой. Набрав побольше воздуха в лёгкие, он ускорил бег и в отчаянном прыжке настиг оленя, вскочив ему на спину. От неожиданной тяжести животное с разбегу рухнуло на землю и покатилось по траве вместе с Митридатом, который словно рысь вцепился ему в шею. Самец замычал, попытался подняться на ноги, но лезвие охотничьего ножа, описав сверкающий полукруг, полоснуло по горлу ветвисторогого красавца…

Солнце жгло беспощадно. Притаившиеся в засаде кардаки обливались потом и втихомолку ругали последними словами Исавра, притащившего их в эти дикие враждебные горы. Наёмники окружили ущелье, ведущее в котловину, и теперь нетерпеливо ждали своих будущих жертв.

Довольные охотники не таясь шли по звериной тропе. Они восхищались удалью Митридата и беззлобно подтрунивали над неудачливым Гаем. Неожиданно Гордий, шедший впереди с огромным куском оленины на плечах, резко остановился и поднял глаза вверх.

— Что случилось, Гордий? — встревоженно спросил Паппий — он знал, что у оруженосца царевича необычайно острый слух.

— Тихо… — предупредил Гордий, медленно опуская нелёгкую ношу на землю.

Его взгляд блуждал по скалам, скрывающим вход в ущелье. Наконец он довольно ухмыльнулся и показал рукой:

— Там…

Первым увидел пчелиное гнездо Гай. Небольшое, почти правильной формы круглое отверстие у вершины скалы было облеплено чёрными шевелящимися гроздьями пчёл. Видимо один из весенних камнепадов обрушил камень, прежде скрывавший леток улья-пещеры, и трудолюбивые насекомые теперь спешно латали повреждённые соты.

— О, боги, какая удача! — вскричал Гай и запрыгал от радости, как молодой козлёнок.

Охотники дружно рассмеялись, глядя на ликующего товарища: Гай прослыл сладкоежкой. Впрочем, и они были не прочь полакомиться душистым мёдом, чтобы хоть как-то разнообразить свой достаточно скудный стол.

Тем временем Гордий, перекинув через плечо аркан и приторочив к поясу довольно вместительную сумку с сухими щепками и ветками можжевельника, дымом которого он собирался выкурить свирепых горных пчёл, начал взбираться на скалу. Слуга царевича обладал недюжинной силой и был цепок и проворен, как кошка. Вскоре он добрался до вершины и, устроившись в неглубокой расселине, чтобы не быть на виду у пчёл, стал терпеливо орудовать кресалом; дымокур Гордий смастерил из куска толстой невычиненной кожи. Остальные со всё возрастающим нетерпением внимательно следили за его действиями, возбуждённо переговариваясь.

Наконец сухой мох-растопка начал медленно таять в почти невидимом пламени, и Гордий поторопился положить в ещё хилый огонь кусочки сухой травы и щепу. Пока дымокур разгорался, оруженосец, улыбаясь, показал друзьям, что всё в порядке и перевёл взгляд на ущелье. Его плоские уступы были видны словно на ладони — скала возвышалась над плоскогорьем будто острый сук сваленного бурей гигантского дерева.

И тут недоумевающие охотники увидели, как Гордий в большой спешке стал тушить огонь голыми руками. Митридат хотел было окликнуть его, чтобы спросить о причине столь необычного поступка, но Гордий опередил царевича, подав знак, — опасность! прячьтесь! Наученные горьким опытом преследуемых всеми изгоев, охотники не мешкали, и через какое-то мгновение тропа стала пустынна. Лишь ветки кустарника с нежной ярко-зелёной листвой ещё некоторое время покачивались, указывая место, где затаились товарищи Гордия.

Оруженосец, забившись поглубже в расселину, надолго застыл в полной неподвижности. Только горный охотник с орлиным взором, хорошо присмотревшись, мог заметить среди причудливых изломов каменных глыб бесформенную массу, весьма отдалённо напоминающую фигуру человека. Казалось, Гордий превратился в несуразное каменное изваяние, высеченное рукой первобытного дикаря. Лишь большие чёрные глаза юноши полнились тревожной жизнью на мертвенно-бледной маске лица.

Ближе всех находился каппадокиец, его и увидел Гордий. Поминая недобрым словом своих и чужих богов, кардак со злобной завистью больше следил за расположившимися в тени густого кустарника Исавром и перекрашенным персом, нежели за тропой. Он лежал на самом солнцепёке, спрятавшись за мшистую каменную глыбу, и время от времени отхлёбывал из маленького дорожного бурдючка отдающую болотной гнилью тёплую воду.

Острый взгляд Гордия ощупывал каждый кустик, каждую ложбинку скальных отрогов, нависающих над ущельем. Дольше всего он присматривался к небольшой, но густой рощице на взгорье, откуда, судя по всему, кардаки вскарабкались наверх. Наконец оруженосец удовлетворённо вздохнул и покривил губы в жёсткой ухмылке. Выбрав момент, когда каппадокиец в очередной раз приложился к бурдюку, Гордий ящерицей скользнул вниз, к тропе.

— Что случилось? — сурово сдвинув брови спросил Митридат, когда Гордий присоединился к остальным охотникам.

— У нас гости… — сверкнув белками глаз, ответил Гордий, торопливо пристёгивая к поясу ножны с мечом.

— Где? — и вовсе помрачнел царевич.

— В ущелье. Готовят нам мышеловку.

— Невелика беда, — беззаботно улыбнулся Гай и порывисто схватил лук. — Нам это не впервой. Мы их всех перестреляем, как тех, что приходили в прошлый раз. Славная будет охота! Зайдём сзади и…

— Замолчи! — резко оборвал его Митридат, заметив осуждающий взгляд немногословного Гордия. — Сколько их?

— Много. Похоже, это кардаки, — сказал Гордий.

— Кардаки? — побледнел Паппий. — Они опытные, бывалые воины. Нам с ними не сладить.

— Да, — угрюмо подтвердил Гордий. — Кроме того, на них кольчуги и панцири.

— Бежать, нужно бежать! — подхватился Паппий.

— Куда? — хмуро спросил царевич.

— Куда глаза глядят! — Паппий с лихорадочной поспешностью стал набивать свою вместительную сумку пучками целебных трав — он собирал их в любое свободное от охоты время и теперь нёс на длинной палке для более быстрой просушки. — Уйдём вглубь гор, там им нас не сыскать.

— Да, горы большие, места, чтобы спрятаться, там достаточно, — задумчиво сказал Митридат. — Но, видят боги, мне надоело изображать зайца на псовой охоте. Кроме того, кардаки — великолепные следопыты, они нас рано или поздно из-под земли достанут. Нужно драться!

— Господин, — с неожиданным смирением в голосе обратился к царевичу Гордий. — Позволь мне высказать свои соображения.

— Говори, — отрывисто бросил Митридат, с мрачной решимостью пробуя остроту меча.

Царевич слушал Гордия не очень внимательно, но когда тот закончил свой несколько нескладный монолог, глаза Митридата вдруг вспыхнули, и мрачное лицо озарила улыбка.

— Лучше не придумаешь! — воскликнул он и дружелюбно похлопал слугу по плечу. — Гордий, у тебя ум великого стратега. Клянусь Дионисом, придёт время, и палудамент полководца я лично возложу на твои плечи.

Он какое-то время молчал, глядя расширившимися глазами куда-то вдаль; затем решительно тряхнул медными волосами и сказал:

— Пошли! И да хранит нас Дионис…

В рощице на взгорье, под сенью вековых клёнов, паслись, привязанные длинными чембурами к стволам, лошади кардаков. Их охраняли двое: узколицый перс и низкорослый кривоногий армениец, смахивающий на обезьяну, настолько была густа растительность, покрывающая его с ног до головы. Перс, пребывавший в блаженном состоянии из-за того, что именно на него пал выбор Исавра сторожить коней, дремал в самой густой тени, а туповатый, но подозрительный армениец, не выпуская из рук оружия, ходил кругами, как сторожевой пёс, буравя маленькими глубоко посаженными глазками окружающие их заросли.

Гордий пробирался между деревьями с бесшумностью вышедшего на охоту барса. Его целью был перс. Задача оруженосца только с виду казалась лёгкой: бывалый воин, перс-кардак и во сне был настороже. Он пробуждался от малейшего шороха, и тогда его чёрные выпуклые глаза загорались злобной настороженностью и обстоятельно осматривали окрестности, а сухая мозолистая правица оглаживала рукоять меча.

Наконец оруженосец подобрался к персу настолько близко, что ему стали видны даже диковинные крылатые чудовища, вычеканенные на пластинах панциря кардака. Гордий снял с плеча аркан, обстоятельно расправил волосяные кольца и застыл, готовый к броску: он ждал сигнала от Митридата, скрадывавшего, как зверя, кривоногого арменийца. Остальные зашли с другой стороны, чтобы прикрыть царевича и его слугу от возможного нападения засевших в засаде наёмников.

Свист выпущенной стрелы и короткий всхлип сражённого наповал арменийца были едва слышны, но дремавший перс вскочил на ноги, будто его ткнули шилом. И в этот миг тугая петля опустилась ему на шею и сильный рывок опрокинул кардака на траву. Он попытался закричать, но смазанная медвежьим жиром верёвка сдавила горло, и из широко открытого рта наёмника вырвался только сдавленный хрип…

Раздосадованные кардаки, так и не дождавшись тех, на кого они устроили засаду, спустились в рощицу поздним вечером. Их встретил лишь связанный перс; он катался по земле, пытаясь освободиться от тугих узлов, и что-то горестно мычал сквозь кляп из пучка травы. Лошади и все припасы наёмников бесследно исчезли. Озверевший Исавр рычал, как затравленный зверь, слушая сбивчивые объяснения освобождённого от пут перса. Обозлённые и испуганные кардаки, сбившись в кучу, словно свора голодных псов после неудачной охоты, ругались последними словами и с тоской посматривали на мрачные громады окружавших их гор: они достаточно хорошо понимали, что обратный путь в родные места без лошадей и еды едва ли будет напоминать увеселительную прогулку.

Только перекрашенный перс казался внешне спокойным. Выслушав незадачливого сторожа, он покривил губы в презрительной жестокой ухмылке, неторопливо подошёл к нему и, неожиданно выхватив нож, молниеносно полоснул кардака по горлу. Опешившие наёмники было заворчали, но, натолкнувшись на тяжёлый недобрый взгляд перса, стушевались и молча разбрелись кто куда в бесцельных поисках хоть чего-нибудь съестного.

Ночью над горами Париадра разразилась гроза. Порывы ураганного ветра ломали деревья, невидимые в кромешной мгле селевые потоки с грохотом несли в ущелье громадные камни, кромсающие низко нависшее небо молнии вгрызались в скальную твердь, с тяжкими стонами отражавшую эхо громовых раскатов.

Казалось, что наступил конец света…

Престольный город Малой Армении[238], семибашенный Ани-Камах[239], встречал высоких гостей. На мощённых тёсаным камнем площадях пылали костры; над ними пеклись на огромных вертелах целые бычьи туши; там же стояли бочки из царских винных подвалов — оттуда светлое пенистое вино горожане черпали кто чем мог и сколько душе угодно. Весёлые звуки флейт, зурн и тимпанов взмывали ввысь к ясному безоблачному небу и улетали к заснеженным вершинам дальних гор. В столицу Малой Армении прибыл наследник царского престола Арташесидов, старший сын царя Великой Армении[240], семнадцатилетний Тигран.

Знать и придворные веселились в царском дворце, больше похожем на мрачную крепость. Его окружали массивные стены из дикого камня, а над подъёмным мостом, по которому можно было попасть во внутренний двор, высились две башни с узкими бойницами. Вход в царский дворец-крепость охраняли угрюмые великаны, закованные в броню, — личная стража царя Малой Армении, престарелого Антипатра.

Тигран сидел по правую руку от царя и скучал. Дальняя дорога от стен древней столицы Великой Армении Арташата до Ани-Камаха утомила его. К обильной и разнообразной снеди он почти не прикоснулся, а многословные велеречивые тосты приближённых царя нагоняли на живого, непоседливого юношу тоску. Но Тигран был достаточно хорошо воспитан, чтобы даже намёком показать своё настроение гостеприимным хозяевам, и на его лице блуждала немного томная снисходительная улыбка.

Царь Антипатр, несмотря на преклонные годы, всё ещё крепкий седобородый старик, мало чем уступал в застолье своим более молодым подданным. Он ел с аппетитом почти всё, что ему подавали, запивая весьма приличными порциями дорогого эллинского вина. Царь был словоохотлив, общителен и весел. Только иногда, когда его взор останавливался на юном красивом профиле Тиграна, скорбная тень падала на смуглое морщинистое лицо, и едва слышимый печальный вздох прорывался сквозь стиснутые уста.

У Антипатра не было наследника. Два сына царя погибли в юном возрасте — один на охоте, другой в бою. Третий сын, самый долгожданный и желанный, так и не увидел свет — он остался в утробе матери-царицы, ушедшей из жизни от какой-то неведомой и неизлечимой болезни. Поэтому царь глубоко страдал, особенно когда в длинные зимние вечера начинало ломить от сырости кости, и мысли о скорой кончине напрочь прогоняли короткий стариковский сон.

— О чём задумался, мой юный гость? — Антипатр склонился к Тиграну с благосклонной улыбкой. — А впрочем, мне всё понятно. Эти каменные стены и праздное застолье могут привлекать только таких старцев, как я. Молодости нужен простор, свежий воздух и пламя охотничьего костра. Не так ли?

— Великий царь заглянул в глубину моей души, — улыбнулся в ответ Тигран. — Я слышал от отца, что здешние горы полны дичи.

— И это чистая правда, — с воодушевлением подхватил царь. — У нас водится даже редкий по нынешним временам сирийский медведь. Когда я был молод, этих медведей было, конечно, значительно больше. Но мои ловчие знают места, где их до сих пор вполне достаточно для хорошей охоты. Я уже не говорю, что и другой дичи немало: горные бараны, козлы, олени, кабаны, лисы…

— Я готов отправиться в горы хоть сейчас, — горячо воскликнул Тигран.

— Ах, молодость… — рассмеялся царь, покачивая головой. — Таким был и я… О, боги, сколько лет прошло… — он задумчиво отхлебнул глоток вина из чеканного фиала. — Но как быть с ними? — смеясь, Антипатр указал на придворных: некоторые всё ещё прикладывались к кубкам с вином, но многие уже едва держались на ногах. — По-моему, им сейчас нужен только крепкий сон. Но, завтра, поутру, тебя, царевич, будут ждать лучший конь из моей конюшни и свора персидских гончих псов — подарок твоего отца. В горных долинах водятся косули и лани, а для охоты на них псы незаменимы. Кстати, в этот раз на охоту отправлюсь и я, — царь был уже изрядно навеселе. — Решено! — и он слегка надтреснутым голосом запел старинную застольную песню хаев, далёких предков арменийцев.

Песню подхватили приближённые царя, и вскоре удивительно стройное многоголосие выплеснулось через открытые стрельчатые окна дворца в хмельную городскую сутолоку, влилось в гул и гам веселящихся простолюдинов и воинов гарнизона…

Ранним утром дворец царя напоминал разворошённый муравейник. Сонные, бестолковые с похмелья господа и слуги суетились, ругались, орали охрипшими голосами, разыскивая снаряжение и одежду. Охотничьи псы, приведённые ловчими раньше времени под стены дворца, тоже вносили свою лепту в бедлам, творящийся под носом каменноликих стражей из личной охраны царя. Наконец взревели рога, и на пороге царских покоев появился сам Антипатр, облачённый в шитые золотом охотничьи одежды. Ему подвели огромного широкогрудого жеребца, покрытого красной с золотом попоной, и царь с помощью конюших важно взгромоздился на некое подобие седла без стремян. Впрочем, конный выезд Антипатра был больше для вида — для того, чтобы в очередной раз внушить подданным мысль о крепком здоровье и завидной силе духа престарелого правителя. За стенами Ани-Камаха, подальше от людских глаз, царя ждали богато украшенные носилки с мягкими парчовыми подушками.

Под Тиграном был великолепный гнедой конь, подарок Антипатра. Малая Армения издревле славилась скакунами, но этот огненноглазый красавец превосходил своей статью всех жеребцов, когда-либо виденных царевичем. Довольный и радостный юноша, отменный наездник, гарцевал во внутреннем дворе, как кентавр, старательно избегая восхищенных взглядов дворцовых жеманниц, толпившихся у открытых окон и на балконах. И только когда до его слуха долетало их беличье стрекотанье, и он ловил в нём своё имя, щёки Тиграна окрашивались румянцем, и царевич поднимал коня на дыбы, чтобы продемонстрировать очередной трюк, на что был мастак.

Охота удалась на славу. Гончие псы, потомки боевых собак персов, голодные и злые как фурии, словно частым гребнем прочёсывали долины. Испуганное зверье металось в редколесье, уповая на свои быстрые ноги, но кровожадные псы, пенясь от злобы и захлёбываясь отрывистым лаем, настигали потерявшую голову дичь и остервенело рвали живую трепещущую плоть, с воем и визгом катая добычу по земле. Ловчие сумели поднять и двух медведей. Одного из них убил приближённый Антипатра по прозвищу Вартан Чёрный, дюжий детина с могучими плечами, а второго насадил на копьё сам царевич Тигран. Упоенный охотничьим подвигом, юноша вихрем носился по долине, под свист ветра напевая какую-то дикую варварскую песнь без слов.

Антипатр, с удовольствием прислушиваясь к звукам псовой охоты, блаженствовал в тени огромного дерева на пригорке. Он сидел на куче подушек и попивал лёгкое сухое вино, хорошо утоляющее жажду и возбуждающее аппетит. В сотне локтей от него слуги расчищали площадку для костра и свежевали первую дичь — двух молодых косуль. Носилки царя стояли неподалёку, там же отдыхали уставшие носильщики, с завистью посматривая на кувшин охлаждённого вина, стоящий перед их господином. Стольники царя таскали к костру дрова и расстилали ковры для охотничьей трапезы.

— Ахей, мой господин, тебе подарок! — к пригорку, где сидел царь, прискакал Вартан Чёрный и, смеясь, достал из охотничьей сумки двух детёнышей леопарда.

Пушистые зверьки угрожающе рычали, царапались и кусались. Вартан спрыгнул на землю и, держа их за загривки, подошёл к Антипатру.

— Их мать мы не нашли, псы потеряли след, — объяснил Вартан Чёрный, быстро сооружая из сыромятных ремешков подобие ошейников для перепуганных мальцов.

— Царский подарок, — рассмеялся довольный Антипатр и налил полный фиал вина. — Испей, мой верный Вартан, в знак благодарности.

— Слава великому царю! — вскричал Вартан Чёрный, одним махом осушил фиал и вскочил на коня. — С твоего позволения, господин, я продолжу охоту.

— Поезжай, — милостиво отпустил его царь, улыбаясь, и принялся тормошить повизгивающих зверёнышей…

За этой картиной наблюдали две пары глаз.

Одна из них принадлежала одетому в звериные шкуры человеку, похожему на дикого горца. Он притаился чуть выше пригорка, где сидел царь. У его пояса висел короткий меч, а рядом лежал небольшой, но тугой лук, удобный для охоты в лесах. Человек с настороженностью хищного зверя всматривался в действо, развернувшееся перед его взором, и пытался понять незнакомую речь, на которой изъяснялись охотники.

Другая пара глаз сверкала неистовым зеленовато-жёлтым огнём из-подо лба громадной пятнистой кошки. Это была мать пойманных Вартаном Чёрным зверёнышей. Её красновато-жёлтая в чёрных пятнышках шкура отливала золотом, короткие уши были прижаты к голове, пасть открыта, с громадных острых клыков капала слюна. Преследуя похитителя своих детёнышей, самка проделала большой путь по горным зарослям, и теперь отдыхала, учащённо дыша и временами судорожно позёвывая. Глаза пятнистой хищницы были прикованы к Антипатру, игравшему со зверёнышами, и дикая ярость матери, потерявшей детей, изредка вырывалась наружу тихим угрожающим шипением. Но самка была матерым зверем, она не спешила броситься на врага — выжидала, и медленно, ползком, подбиралась поближе, чтобы вонзить ему в шею клыки.

Антипатр, посмеиваясь, щёлкнул пальцем по носу одного из зверёнышей, попытавшегося цапнуть царя за руку. Маленький леопард, получив удар по самому уязвимому месту, отчаянно завизжал, будто заплакал. Этого самка стерпеть не смогла. Словно огненный вихрь промчался сквозь заросли, и свирепая хищница одним могучим прыжком оказалась на спине беспечного, ничего не подозревающего Антипатра.

Царя спас высокий замшевый воротник охотничьей куртки. Зубы зверя только оцарапали шею Антипатра, от нежданного удара скатившегося кулём с пригорка. Но самка догнала его и стала рвать одежды. Помощи царю ждать было неоткуда — перепуганные носильщики с криками разбежались кто куда, телохранители ушли по дрова, а повара были вооружены только ножами.

Неожиданно из чащи выскочил человек в звериных шкурах и быстрее лани подбежал к Антипатру, свернувшемуся клубком, чтобы не дать хищнице добраться до горла. Сверкнул меч, самка с визгом отскочила в сторону, но тут же стремительным скачком упала на грудь отважного спасителя — человек в звериных шкурах, опасаясь задеть царя, только легко ранил хищницу, чтобы отвлечь её внимание.

Потрясённый Антипатр во все глаза наблюдал за поединком. Отбросив меч в сторону, человек в звериных шкурах с невероятным хладнокровием сжал железными пальцами горло зверя. Разъярённая до безумия хищница терзала когтями грудь храбреца, но он, казалось, не обращал внимания на боль и кровь, струящуюся из многочисленных ран. Наконец движения зверя стали вялыми, по цепенеющим мышцам пробежала дрожь; торжествующе улыбнувшись, человек достал нож, коротким точным ударом пронзил сердце самки и небрежно швырнул её на землю.

— О, боги… — простонал царь, пытаясь встать на ноги.

Его спаситель подошёл к нему и подал руку.

В это время раздался топот лошадиных копыт, и два всадника, горяча нагайками коней, подскакали к царю. Увидев окровавленное лицо Антипатра, один из них (это был Вартан Чёрный) с диким воплем выхватил меч и словно коршун на добычу бросился с высоты коня на неизвестного в звериных шкурах. Тот немного отступил в сторону и молниеносно схватил царского приближённого за запястья. Сам будучи человеком недюжинной силы, Вартан едва не охнул, когда железные пальцы незнакомца впились в его тело. Человек в звериных шкурах резким движением отшвырнул Вартана Чёрного и поднял свой меч, лежавший рядом с мёртвым леопардом.

— Остановись! — вскричал царь, заслоняя собой незнакомца от неистового Вартана. — Это мой спаситель!

Второй всадник, юный Тигран, несмотря на возраст, более спокойный и рассудительный, нежели приближённый повелителя арменийцев, спрыгнул с коня и придержал потерявшего способность трезво соображать Вартана — царевич вовремя заметил мёртвую хищницу и всё понял.

Тяжело дыша, Вартан Чёрный опустил меч и тряхнул головой, чтобы прийти в себя. С признательной улыбкой потрепав любимца по щеке, царь обернулся к человеку в звериных шкурах, с мрачным вызовом наблюдавшим за происходящим.

— Как тебя зовут, мой незнакомый друг? — спросил по-арменийски Антипатр.

— Не понимаю, — ответил на каппадокийском незнакомец.

Озадаченный царь посмотрел на Тиграна, словно ища поддержки. Но юноша только развёл руками — каппадокийского он, как и Антипатр, не знал.

— Кто вы? — неожиданно обратился к царю на чистом эллинском языке незнакомец.

— Хвала Зевсу и всем богам олимпийским! — воскликнул обрадованный царь. — Мы твои друзья, и моя благодарность к тебе безгранична. Я повелитель Малой Армении, а это, — Антипатр указал перстом на своего приближённого и царевича, — сын царя Великой Армении Тигран и Вартан Чёрный, начальник царской хилии. Но кто ты?

— Я благодарю судьбу за эту встречу, — с уважительным поклоном произнёс незнакомец. — Приветствую великого и мудрого царя арменийцев Антипатра. Да будут боги благосклонны к твоему очагу и пусть твой дом всегда будет полной чашей. Хайре! — ещё раз склонил он голову.

— С этого мгновения ты мой гость, — торжественно провозгласил царь, весьма польщённый грамотным и связным приветствием своего спасителя, что выдавало в этом лесном бродяге человека просвещённого и незаурядного. — Мой дом — твой дом… — Антипатр хотел добавить ещё что-то, но тут набежала толпа слуг и телохранителей и бестолково засуетилась вокруг господина, снимая изорванные одежды и накладывая повязки на уже подсохшие царапины от когтей леопарда.

Предоставленный самому себе, незнакомец спокойно отошёл в сторону, сбросил превратившиеся в лохмотья звериные шкуры, оставшись в одной набедренной повязке, и принялся врачевать свои раны. Впрочем, врачеванием его действия можно было назвать с большой натяжкой — он просто омыл всё ещё кровоточащие раны вином из кувшина царя и отёр тело куском чистой холстины, извлечённой из охотничьей сумки. Внимательно наблюдавший за ним Тигран едва не ахнул — незнакомец оказался прекрасно сложенным юношей примерно одного возраста с царевичем. Его могучий торс, больше подходивший зрелому мужу, поражал рельефом внушительных мышц; кое-где на теле незнакомца виднелись шрамы от заживших ран, указывавших на непростые перипетии судьбы лесного скитальца.

Освободившись наконец от назойливых слуг, пытающихся показным рвением вымолить прощение у господина за свою трусость и нерасторопность, переодетый Антипатр подошёл к своему спасителю. Поражённый его видом он некоторое время с восхищением рассматривал невозмутимого юношу, а затем обратился к нему с такими словами:

— Видно, мне сами боги послали тебя на выручку. В знак благодарности я сегодня принесу им богатые жертвы. Ты же ничего не бойся, можешь открыться мне смело, без колебаний. Кто бы ты ни был, я принимаю тебя с распростёртыми объятиями, как сына. Мой меч и царское слово тому порукой.

Юный незнакомец некоторое время колебался, исподлобья поглядывая на окружавших их арменийцев. Затем сказал:

— Великий и мудрый царь, я тебе верю. Но позволь мне поговорить с тобой наедине.

Антипатр про себя восхитился мудростью совсем ещё молодого человека. Прожитые годы и бремя царской короны научили царя осторожности. Он доверял своим приближённым и слугам, но кто может поручиться за человека, ослеплённого сиянием золотых монет? И кто может порицать подобную слабость человеческой натуры, в особенности слуги, всегда в своих самых тайных помыслах лелеющего надежду разбогатеть и возвысится даже над своим господином? Похоже, это достаточно хорошо понимал и незнакомец.

Царь согласно кивнул и властным жестом отослал прочь всех своих подданных, в том числе Вартана Чёрного и Тиграна, сгорающих от любопытства.

Царевич видел, как юноша что-то сказал Антипатру и покорно склонил голову. Царь, похоже от неожиданности, отшатнулся, но затем, справившись с волнением, молча обнял своего спасителя. Затем Антипатр позвал слуг и приказал:

— Найдите ему подобающие знатному воину одежды. А теперь я приглашаю вас всех, — он обратился к подоспевшим придворным и арменийской знати, участвовавшей в охотничьей забаве, — разделить с нами трапезу. И вина, побольше вина — сегодня великолепный день! — с воодушевлением воскликнул царь.

Недоумевающий Вартан Чёрный, достаточно хорошо знающий характер своего повелителя, только подивился, заметив в карих и всё ещё ясных, несмотря на преклонный возраст, глазах царя огоньки необычайной приподнятости и безудержной радости.

Даипп, главный жрец богини Ма, благодушно взирал из глубины отделанных слоновой костью и золотом носилок на жителей Синопы, приветствовавших его поклонами. С некоторых пор, а вернее со времён воцарения Лаодики, лектики[241] прочно вошли в быт понтийской знати, тщившейся во всём следовать столь любезным сердцу их повелительницы римским патрициям.

Жрец за эти годы раздобрел, его морщинистое лицо разгладилось, приобрело нездоровый румянец любителя обильных возлияний. Стараясь потакать прихотям сумасбродной царицы, он стал носить облачение, напоминающее римскую претексту[242]. Движения его сделались неторопливыми и важными, округлый живот не могли скрыть даже просторные жреческие одежды, и только глубоко упрятанные под припухлыми веками глаза сверкали по-прежнему остро и зло.

Он направлялся во дворец, куда его срочно вызвала сама царица. Даипп было встревожился, но, по здравому размышлению, успокоился: он по чину второе лицо государства (если не считать малолетнего Хреста, соправителя и сына Лаодики, злокозненного мальчишки, дерзкого и самоуверенного), а значит, беспокоиться не о чем. Пока его голова достаточно крепко сидит на шее, не в пример бывшим соратникам и приближённым почившего царя Митридата V, ныне опальным и, по недавнему повелению царицы, поднадзорным.

Жрец с удовлетворением ухмыльнулся, вспомнив торжества по случаю чествования его святейшей особы. По указу Лаодики на городской агоре возвели памятную стелу из мрамора; подпись на ней гласила, что Даипп, сын Критона, жрец, объявлялся «другом царицы», а это уже само по себе являлось высочайшим знаком благоволения и признанием его заслуг перед государством. Казна храма изрядно опустела после двухдневных праздненств, но жреца это волновало мало — городской демос нужно постоянно подкармливать, как свору бездомных псов, чтобы помнили, кто их хозяин и благодетель, и не пытались укусить в самый неподходящий момент.

Неожиданно лицо Даиппа омрачилось, он даже привстал с мягких подушек лектики — ему показалось, что в одном из проулков мелькнула фигура ненавистного ему Иорама бен Шамаха, лекаря-иудея. Он не появлялся при дворе уже года четыре, жил незаметной, тихой жизнью, редко бывал на людях. Но через своих сикофантов главный жрец богини Ма знал, что проклятый и всеми отверженный иудей тем не менее по-прежнему пользуется огромным влиянием среди знати, особенно провинциальной, которой правление Лаодики принесло разорение и бесчестье. Отлучённая от царского двора, где теперь вольготно чувствовали себя только римляне, погрязшая в долгах по вине нахальных и жадных квиритов-ростовщиков и купцов, провинциальная знать Понта — в основной своей массе эллинизированные потомки персидской династии Ахеменидов и каппадокийцы, исконные жители побережья Понтийского царства, — постоянно бродила как молодое виноградное вино. Головы некоторых особенно рьяных бунтовщиков уже скатились с плахи, но от этого толку было мало — оскорблённая гордость желала достойного отмщения. Даипп прекрасно понимал, что до восстания только один шаг. Нашёлся бы предводитель. А он был, и его ждали с нетерпением — Митридат, прямой наследник престола.

Митридат… Даипп взволнованно поёрзал на подушках, вдруг показавшихся ему твёрдыми, как морская галька. Этот волчонок исчез, словно в воду канул. И это несмотря на то, что им занимался лично он. А о своей персоне жрец был высокого мнения.

Где скрывается Митридат? Эта загадка не давала покоя жрецу ни днём, ни ночью. Одно время люди Авла Порция Туберона напали было на след царевича, но он опять скрылся, отправив наёмников к праотцам. Жрец ярился — впервые на его памяти не помогает ни всесильное золото, ни вся мощь государственного сыска. А что если Митридат всё-таки сядет на престол? От этой мысли главному жрецу стало дурно. Его чело покрылось холодным потом, а сердце забилось, затрепыхалось в груди, как заячий хвост. Спаси и сохрани, богиня Ма… Жрец задёрнул занавески лектики и зло прикрикнул на рабов-носильщиков, чтобы они наддали ходу.

Иорам бен Шамах тоже увидел носилки своего злейшего врага. И поторопился зайти в ближайшую харчевню, чтобы скрыться с глаз бывшего приятеля. Но и спрятавшись среди разномастного городского демоса, иудей не стал чувствовать себя увереннее и спокойнее — за ним по пятам шли два сикофанта главного жреца, следившие едва не в открытую за бывшим царским лекарем.

И всё же именно сегодня бен Шамах должен был избавиться от соглядатаев любой ценой: его ждал в условленном месте начальник царской хилии Диофант с важными вестями.

Иудей, для вида выпив в харчевне скверного вина и быстро расплатившись, вышел наружу и неторопливо зашагал по улочкам Синопы в направлении горы Педалион, в это летнее утро казавшейся огромным золотым самородком в шершавой каменной оправе. Сикофанты, уже навеселе, шумно топали шагах в десяти позади, задевая глупыми шутками праздношатающихся гетер. Те отвечали бранью и непристойностями, от чего сикофанты ржали, как помешанные.

Наконец Иорам Бен Шамах добрался до жилища брата по вере, ессея-сапожника. Неуютный длинный дом, где проживала многочисленная семья сапожника, служил ему и мастерской. Развернув перед входной дверью свёрток, который он нёс подмышкой, иудей достал стоптанные сандалии и постучал деревянным молотком, подвешенным за рукоятку. Ждать пришлось долго. Но вот дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился хмурый каппадокиец, мелкий в кости и взъерошенный, словно спросонья.

— Ну? — буркнул он неприветливо, будто не узнав иудея.

— Вот… нужно починить, — робко протянул тот сандалии — с таким расчётом, чтобы их увидели торчащие неподалёку сикофанты.

— Всего-то… — пробрюзжал сапожник, разглядывая прохудившуюся обувь. — А деньги, чтобы заплатить за работу, у тебя есть?

— Сколько надо? — вытащил тощий кошелёк иудей.

Опальный царский лекарь, и в лучшие времена одевавшийся неброско и скромно, теперь и вовсе носил старое рубище, подпоясанное простой верёвкой. Конечно же, у иудея деньги водились, но он знал, что делал. Даже придворные роптали, осуждая царицу за то, что своим неразумным повелением она запретила им лечиться у столь просвещённого и опытного врачевателя и этим довела его до нищенского положения.

— Ладно, заходи, — оценивающим взглядом посмотрев на кошелёк, милостиво пригласил сапожник. — Подождёшь немного, я быстро управлюсь…

Едва входная дверь затворилась, сапожник упал на колени и истово облобызал руку несколько смутившегося иудея.

— Прости меня, о учитель, за мою дерзость! — с жаром воскликнул ессей. — Но я поступил, как ты меня учил.

— Встань, брат мой, — протянул правицу лекарь. — Ты всё сделал верно. Прими моё благословение и веди к тому, кто меня ждёт.

Нетерпеливый и импульсивный Диофант, переодетый в одежду простого воина, мерил шагами крохотную комнатушку в глубине мастерской. Отсюда начинался тайный подземный ход в заброшенную каменоломню; им нередко пользовались ессеи для своих собраний в мастерской сапожника, ибо дом Иорама бен Шамаха находился под надзором сикофантов Даиппа.

— Хайре, — по-эллински приветствовал иудея Диофант; они обнялись.

— Здравствуй, мой мальчик, — любуясь крепкой статью сына Асклепиодора, сказал Иорам бен Шамах. — Мы так давно не виделись…

— Эта взбалмошная селевкидская сука у меня уже поперёк горла стоит, — со злостью молвил Диофант. — Скоро на царскую хилию римляне будут выливать ночные горшки. Наша служба хуже рабства. Мы теперь сторожим эргастул, гоняемся по горам за бунтовщиками, на поверку оказывающимися всего лишь обнищавшими земледельцами, не уплатившими вовремя налоги. А по ночам обслуживаем вакханалии приближённых и самой царицы. Пьянство, разврат… О, боги, я или сойду с ума, или брошусь на меч!

— Успокойся, Диофант, ты воин. Негоже тебе уподобляться изнеженным женоподобным мальчикам, которых пользуют придворные Лаодики. У нас есть цель, высокая цель, и из-за неё стоит потерпеть ещё немного.

— Извини, учитель, ты прав… — Диофант глубоко вздохнул, чтобы обрести утраченное равновесие духа. — У меня важные новости.

— Митридат?..

— В полном здравии и шлёт тебе лучшие пожелания.

— О, Сотер, благодарю тебя… — подняв глаза вверх, шёпотом произнёс лекарь. — Где он, что с ним?

— В очень надёжном месте. Его приютил царь Малой Армении Антипатр. В целях безопасности Митридат носит другое имя.

— Антипатр знает?..

— Да. Но только он один. Антипатр очень привязался к Митридату. По моим сведениям, он прочит его в свои наследники.

— Это хорошая новость, — с удовлетворением прикрыл веки Иорам бен Шамах. — Благородный камень не потеряется среди обычных. Антипатр мудрый правитель, Митридат многому научится у него.

— Ты, как всегда, прозорлив. Антипатр нанял для Митридата лучших преподавателей. И он очень доволен блестящими успехами царевича.

— Кто ещё знает, что Митридат в Малой Армении? — вдруг встревожился иудей.

— Только Моаферн; он и разыскал Митридата. На царевича снова покушались, но он сумел избежать и этой опасности. Митридат не по годам мудр и осторожен.

— Хвала всевышнему… — скупая улыбка озарила морщинистое лицо лекаря. — У мальчика большое будущее…

Царица Лаодика с нетерпением ждала жреца Даиппа. Она в одиночестве завтракала в огромном триклинии царского дворца, переоборудованном на римский манер.

Судя по её наружности, царская китара оказалась для Лаодики нелёгкой ношей. Она подурнела, располнела, большие, выразительные глаза потускнели, а в уголках чувственных губ притаились жёсткие складки. Ненакрашенная, в поношенном пеплуме, царица была похожа на простолюдинку, матрону большого семейства, которой некогда следить за своей внешностью.

В триклиний, громко топая римскими котурнами, вошёл стратег Клеон. Годы, проведённые на вершине власти, наложили отпечаток на лицо смазливого юноши, женского угодника. Некогда румяные щёки покрывал густой загар, приобретённый Клеоном в карательных походах против недовольных подданных, — из-за отсутствия настоящих сражений, главный стратег Понта искал воинскую славу и триумфы, усмиряя нищих и обездоленных, вооружённых в лучшем случае вертелами и рогатинами. Выражение легкомысленного веселья, присущее Клеону в годы юности, теперь сменилось на неприступное величие и значимость. А припухшие от частых возлияний глаза метали молнии гневливого самолюбия, временами превращавшимися в холодные огоньки брюзгливого цинизма великого государственного мужа.

— О, несравненная… — изобразив влюблённость, Клеон небрежно чмокнул царицу в щёку и жадно схватил наполненный вином фиал.

— Ах, Клеон… — взволнованно проворковала Лаодика, заливаясь румянцем, — неожиданное желание вошло в её чресла, опалило всё ещё высокую и тугую грудь. — Присядем рядом…

— Прости, моя радость, но мне недосуг, — осушив подряд два фиала почти не переводя дыхания, Клеон погладил царицу по щеке и поторопился к выходу. — Дела, дела… — он послал ей воздушный поцелуй, изобразил слащавую улыбку и исчез за дверью.

— О-ох… — царица откинулась на спинку скамьи, закрыла глаза и в каком-то неистовом порыве стала ласкать своё тело. — Клеон… А-а…

Даипп недовольно сопел, стоя перед закрытой дверью триклиния — служанка царицы, немногословная угрюмая фурия, заглянув внутрь, застыла на пороге, будто мраморное изваяние, проронив лишь одно слово: «Ждать…» Жрец мысленно выругался, как самый последний раб-варвар, и тут же поспешил вознести богине Ма покаянную молитву за непростительную несдержанность.

Наконец служанка, громко прокашлявшись, зашла в триклиний и некоторое время спустя позвала истомившегося в довольно длительном ожидании Даиппа.

— Садись, — не поднимая глаз на жреца, сухо сказала царица.

Даипп скромно присел на резной дифр и с напускным смирением воззрился на Лаодику. Раскрасневшаяся царица долго молчала, затем спросила:

— Куда подевался досточтимый Авл Порций?

— Сие для меня неведомо. К глубокому сожалению.

— А что говорят прорицатели храма?

— Римлянин путешествует, — коротко ответил Даипп.

— О, боги! — царица злобно посмотрела на простодушный лик старого хитреца. — Это я и сама знаю. Но твои бездельники и обжоры могли бы, по крайней мере, сказать, где именно он путешествует и когда вернётся в Понт.

— Последнее гадание на внутренностях голубей показало, что Авл Порций находится в большой опасности… — будто и не расслышав недоброжелательного выпада царицы в сторону жрецов храма, Даипп начал многословно и велеречиво рассказывать ей о необычайном усердии понтийских предсказателей, денно и нощно истязающих себя молениями и общением с потусторонними силами.

— Хватит! — не выдержала царица словоблудия жреца и резко встала. — Всё это ты можешь плести тупоумному городскому демосу. Мне нужно совсем иное. Я хочу точно знать, где римлянин, и когда ты выполнишь свои обещания. И смотри, — в её голосе прозвучала угроза, — моё терпение не беспредельно.

Даипп невольно втянул голову в плечи: царица разгневалась, а в такие моменты он предпочёл бы встречу с разъярённой львицей, нежели с повелительницей Понта.

— Даю тебе время до ближайшей иды[243], — хрипловатым от ярости голосом сказала царица. — Найди мне Митридата! Живого или мёртвого.

— Слушаюсь и повинуюсь, — поторопился встать жрец и низко поклонился Лаодике.

— И смотри, мне не хотелось бы разочароваться в преданности друга моего незабвенного мужа… — тихо проронила царица, жестом отпуская Даиппа.

Жрец по крабьи, бочком, вышел из триклиния и за дверью привалился к стене от неожиданной слабости в ногах. От страха ему показалось, что он вот-вот повредится рассудком: упоминание о Митридате Эвергете в устах царицы звучало приговором. Чувствуя, что задыхается, Даипп сорвал с шеи золотую гривну, в этот миг показавшуюся ему удавкой царского палача.

Стражник царского эргастула, здоровенный детина с тупым плоским лицом, с грохотом закрыл тяжеленную дверь каменного мешка-камеры, и Иорам бен Шамах очутился в кромешной тьме. «Проклятый пёс… — бубнил стражник, запирая засов. — Переломать бы тебе кости, мерзкий иудей… Ан, нельзя. Пока нельзя… — вспомнил он строгий наказ заместителя начальника следствия как вести себя с лекарем, и на его физиономии появилась гнусная ухмылка. — Но я подожду…»

Иорам бен Шамах наощупь пробрался к стене и тяжело опустился на охапку прелой соломы. Воздух в камере был сырой, застоявшийся, где-то рядом слышались мерные звуки падающих капель. Лекарь тяжело вздохнул, привалился к стене, не ощущая сырости, и закрыл глаза.

Он давно ждал, что с ним случится нечто подобное: царица уничтожила бывших друзей и приближённых усопшего мужа одного за другим, обвиняя их в государственной измене. Спаслись только те, кто бежал в дальние провинции Понта или в Элладу. Но Иорам бен Шамах этого сделать не мог, да и не хотел. Целью его жизни было воцарение Митридата, и для этого иудей готов был пойти на плаху без колебаний и сожалений. Но одно дело быть готовым оказаться на смертном одре, а другое — очутиться в лапах истязателей и палачей, весьма поднаторевших в своём мерзком ремесле.

Лекарь почувствовал, как его начал охватывать мелкий, противный озноб. Он понял, что боится предстоящих пыток. «О, Сотер, дай мне силы выстоять, — мысленно возвал он к Спасителю. — Я всего лишь слабый и грешный человек. Дай мне силы, Сотер!»

Его схватили, когда он возвращался после встречи с Моаферном в харчевне «Мелисса», хозяин которой, вольноотпущенник Сабазий, был членом братства ессеев с давних пор. Иудей не очень доверял хитроумному и насквозь лживому Сабазию, готовому за медный обол продать кого угодно, но иного выхода не было — после встречи с Диофантом в мастерской сапожника за домом брата по вере установили негласный надзор. Тогда иудей ушёл беспрепятственно, а вот начальника царской хилии сикофанты всё-таки выследили и попытались взять. Но могучий воин, отличный фехтовальщик, сумел отбиться от своры подручных заместителя начальника следствия и ушёл неузнанным.

Моаферн прибыл в Синопу тайно и с важными вестями от Дорилая Тактика. Стратег царя Митридата Эвергета набрал фалангу бывалых воинов на Крите и готов был в нужный момент появиться с ними в Понте, чтобы посадить на трон юного Митридата. Дорилай нуждался в деньгах, и лекарь передал Моаферну несколько мешочков с золотом, собранным среди собратьев по ремеслу купцом Менофилом. Кроме того, Моаферн сообщил, что восстание готовы поддержать в Амисе и Керасунте. Там шло брожение, и кое-кто из самых нетерпеливых стал громить лавки римских публиканов и купцов. Усмирять бунтовщиков царица направила Клеона, но её любовник неожиданно занемог. Впрочем, причина его внезапной болезни была ясна многим — в прибрежных городах стратега Лаодики встретил бы не разношёрстный, неопытный в воинском искусстве сброд, а хорошо вооружённая и обученная конному и пешему бою знать, участвовавшая в Пунических войнах и давно точившая зубы на новые порядки, установленные после смерти всеми почитаемого Митридата V, великого воителя и мудрого властелина. Царица бушевала, но изменить ничего не могла — заменить Клеона было некем, так как царская хилия во главе с Диофантом усмиряла непокорных фригийцев, тайно поддерживаемых Римом.

На допрос Иорама бен Шамаха привели только на третий день пребывания в зловонном мешке эргастула. Лекарь был слаб, с трудом держался на ногах — его почти не кормили, давали лишь воду и похлёбку из гнилой рыбы — но его исхудалое лицо словно светилось изнутри выражением неземной отрешённости, а в глазах таилось предчувствие страданий.

Допрашивали лекаря в пыточной камере, довольно обширном квадратном помещении эргастула, с высоким сводом, сухом и тёплом из-за очага, где калились клещи, пруты и другие приспособления, предназначенные для истязаний преступников. Палач, здоровенный вольноотпущенник-киликиец, молча усадил иудея на высокий дифр со спинкой и деловито привязал сыромятными ремнями. Помощник палача, узкоплечий угрюмый перс с чёрным от копоти лицом, что-то промычал, обращаясь к своему начальнику, на что тот отрицательно качнул головой — они были немы. Конечно, не от природы — прежде чем доверить им столь значимый пост, у них вырвали языки, ибо болтливым здесь было не место; чересчур много тайн хранили мрачные стены пыточной. И палач, и его помощник сами в недавнем времени были обитателями царского эргастула. Убийцы и насильники, приговорённые к смертной казни, они царской милостью получили свободу, и теперь были готовы на всё, лишь бы не поменяться местами со своими жертвами.

Бывший царский лекарь сокрушённо покачал головой, глядя на устрашающие орудия пыток, развешенные по стенам камеры. Как бывает глуп и недальновиден простой смертный… Иудей вспомнил тайник, где у него был припрятан быстродействующий яд, и в очередной раз посетовал на своё слабоволие: он даже в самых сокровенных помыслах боялся представить себя узником, напрочь отвергая подобную мысль. Он понимал, что рано или поздно это должно случиться, но так уж устроен человек — не терять надежду до последнего, даже вопреки здравому смыслу. Понимал, и всё равно ничего не предпринял для быстрого и безболезненного избавления от предстоящих мучений…

В пыточную быстрым шагом вошёл невысокого роста человек в богатых одеждах. Иорам бен Шамах узнал его — это был помощник начальника следствия, перс знатного, но обнищавшего рода по имени Оронт. Волосы перса и короткая курчавая борода были покрашены в чёрный цвет. Глаза Оронта, отражая пламя очага и светильников, сверкали хищно и дико, будто у безумца. Возможно, он и впрямь был не в своём уме, потому что даже самые отверженные из гетер избегали общения с помощником начальника царского следствия — после оргий в его доме многие женщины возвращались истерзанными, будто их рвал и насиловал дикий зверь.

— Добавьте огня, вы, ублюдки, — резко приказал он палачам, при его появлении в страхе склонившимся едва не до пола. — Обленились, скоты… — проворчал уже себе под нос.

Оронт не спеша подошёл к дифру, где сидел лекарь, с нездоровым любопытством осмотрел тщедушную фигуру будущей жертвы. Наконец, видимо удовлетворённый увиденным, молча указал на иудея палачу-киликийцу, который, едва дыша от раболепного ужаса, согбенно торчал позади. Палач рыкнул от чрезмерного рвения и одним махом обнажил лекаря по пояс, разорвав в клочья ветхий хитон.

— Сейчас мы немного тебя поджарим, пёс иудейский, — злобно ухмыляясь сказал перс. — Чтобы ты понял, что тебя ждёт в том случае, если не скажешь правду. Начинай!

Иорам бен Шамах попытался возразить… сказать что-то, но из его горла уже рвался нечеловеческий крик — раскалённая металлическая полоса легла на обнажённое тело, и отвратительный запах горелого человеческого мяса наполнил пыточную.

— Достаточно! — Оронт, раздувая ноздри, глубоко вдохнул и по-волчьи ощерился. — Теперь подумай хорошенько, прежде чем отвечать на вопросы. Солжёшь — проклянёшь тот миг, когда тебя мать родила.

Он прошёл вглубь пыточной, где на низком столике стоял кувшин вина и сладости, явно предназначенные не для немых полуживотных-палачей. Налив чашу, он выпил и присел в ожидании на грубую скамью, застеленную ковриком. Палачи, безмолвные, как истуканы, стояли по сторонам входной двери, сложив руки на груди и следя за каждым движением начальника с подобострастием и готовностью выполнить любой приказ.

Даипп, учащённо дыша от непривычного возбуждения, зашёл в пыточную и, небрежно кивнув на приветствие Оронта, уселся на предложенный дифр с мягкой подушкой на сидении. При виде переполненных болью глаз иудея он удовлетворённо улыбнулся в сторону вопросительно смотревшего на него помощника начальника следствия и сказал:

— Запиши всё в точности. Наша великая правительница не любит ошибок.

Коротко поклонившись, Оронт достал глиняные дощечки для письма и бронзовый стилос. Его лицо на миг озарила брезгливая ухмылка — главный жрец богини Ма был труслив, как шакал. Он побоялся взять с собой своего логографа, чтобы никто и никогда не узнал о причастности Даиппа к расправе над лекарем.

— Иорам бен Шамах! — торжественно провозгласил жрец. — Ты обвиняешься в государственной измене и намерениях свергнуть законную власть в Понте. За одно это тебя можно четвертовать или распять, как самого недостойного раба. Но наша царица — да хранит её богиня Ма! — многомудра и милостива. Если назовёшь своих сообщников, будешь помилован. Не скрою, что ты будешь изгнан за пределы Понта. Но жизнь тебе будет сохранена.

— Даипп… — голос иудея был тих и невыразителен. — Я не хочу осквернять свои уста ложью. Мы знаем друг друга достаточно давно, и ты можешь верить, что я говорю правду. Не скрою, нынешние порядки в Понте мне не нравятся. Скоро мы станем ещё одной провинцией Рима. И тебе это известно лучше, чем кому-либо. Жадность никогда не приводила к добру, Даипп. Золотом не заменишь честь и совесть. Ты ведь видишь, что, несмотря на уверения в вечной дружбе и бескорыстии, римляне исподволь прибирают к рукам земли Понта. Пока тайно, через своих агентов. Но не за горами то время, когда калиги римских легионов будут топтать наши хорионы, а мы безропотно, как стадо животных, пойдём за их колесницами на убой и в рабство. Ты этого хочешь, главный исполнитель указаний нашей «несравненной и богоравной?»

— Замолчи, отступник! — вскричал жрец, краем глаза заметив, как застыла рука Оронта над глиняной дощечкой — перс с сомнением смотрел на жреца, колеблясь, записывать или нет высказывания иудея; он был осторожен и недоверчив, что не раз спасало ему жизнь — случись эти двое договорятся, ему несдобровать из-за чрезмерного рвения и прилежания. — Пиши всё, не упусти ни единого слова, — приказал Даипп, прочитав мысли помощника начальника следствия; сам жрец тоже был достаточно осмотрителен и хитроумен и прекрасно понимал, что и в этой подземной темнице могут быть невидимые уши.

Перс удовлетворённо хмыкнул и приналёг на стилос. Он понял — дни Иорама бен Шамаха сочтены, и приговор вынесен самой царицей.

— С кем ты встречался в харчевне «Мелисса»? — скрипучим официальным голосом спросил Даипп.

— Я тебе ничего не скажу, — ответил иудей, дерзко глядя на главного жреца. — Ты можешь искалечить моё тело, выцедить по капле кровь, и я буду стенать и мучиться, кричать от боли и плакать, ибо я всего лишь человек, существо слабое и изначально грешное. Но заставить меня предать ближних ты не в состоянии. И запомни, Даипп — придёт время, и твоё обесчещенное тело будет выброшено на поживу воронью. Тогда даже сама смерть покажется тебе желанной и милой, как материнская длань. Запомни это, Даипп!

Огненный взор лекаря, казалось, впился в сердце, и жрец невольно схватился за грудь, где медленно разливалась жгучая всеобъемлющая боль. Внезапный страх лишил его на некоторое время дара речи, и Даипп только беззвучно шевелил поблекшими устами. Оронт, с ухмылкой наблюдавший за ними, прокашлялся, отложил стилос и встал, потягиваясь.

— Начнём? — деловито спросил он жреца.

Тот прикрыл глаза и угрюмо кивнул. Ему хотелось бежать отсюда без оглядки, чтобы ничего не видеть и не слышать. Искушённый в придворных интригах, коварный и хитрый честолюбец, он понимал, что пророчество иудея отнюдь не пустой звук. За Иорамом бен Шамахом стоят могучие силы; и они при случае припомнят главному жрецу всё. Око за око, зуб за зуб… Даипп вдруг ощутил себя крохотным зёрнышком, попавшим в жернова. И милонархом была Лаодика, по приказу которой он теперь сидит в этой гнусной яме вместе с палачами, чтобы добыть интересующие её сведения.

Чувствуя, что теряет сознание от неожиданного удушья, жрец схватил полный фиал, услужливо поданный Оронтом, и жадно осушил его.

Уголья пыточного очага уже потускнели, подёрнулись пушистыми серыми хлопьями пепла. Возбуждённый, с налившимися кровью белками глаз Оронт пил вино, словно воду, фиал за фиалом. В камере витал запах горелого мяса, и Даипп с трудом сдерживал рвоту. Палач и его помощник неторопливо и обстоятельно ели рыбу под острым чесночным соусом. Иорам бен Шамах лежал на голом полу и тихо постанывал. Его обнажённая спина являла собой кровавое месиво с чёрными полосами подпалин.

— Поднимите его, — брезгливо морщась, сказал жрец и торопливо закрыл нос куском тонкого надушенного полотна. — И приведите сапожника.

Оронт понимающе осклабился и рыкнул на безмятежных подручных. Киликиец небрежно подхватил лекаря под мышки и усадил, прислонив к стене, а узкоплечий перс опрометью выскочил за дверь. Вскоре он возвратился, подгоняя пинками тщедушного капподокийца с остановившимся взглядом.

— Подойди поближе! — резко приказал жрец сапожнику.

Тот вздрогнул, будто его ожгли кнутом со свинцовым наконечником, на негнущихся ногах подошёл к Даиппу и упал на колени.

— Не надо… не бейте! — вдруг возопил он, в мольбе протягивая к жрецу тощие руки. — Я уже всё сказал! Всё!

— Заткнись, скот… — Оронт пнул его ногой. — И внемли.

— Иорам! — жрец снова возвысил голос, обращаясь к безучастному иудею. — Мы знаем многое и без тебя. Твой бывший брат по вере покаялся и рассказал следствию о ваших коварных замыслах. Он будет прощён и выпущен на свободу. Пока такая же возможность есть и у тебя. Ты меня слышишь, Иорам?

— Да… — с трудом шевеля непослушным языком, ответил иудей; он в этот миг наслаждался леденящим холодом стены, остудившим его израненную спину.

— Тогда скажи мне, кто тот воин, что приходил к сапожнику на встречу с тобой? Скажи только это, и сегодня же ты покинешь Понт.

— Не помню… — пробормотал Иорам бен Шамах, прикрыв глаза.

— Ах, пёс! — рванулся к нему взбесившийся Оронт.

— Оставь! — воскликнул жрец, с омерзением глядя на перекрашенного перса. — Всему своё время… Очень жаль, Иорам, что ты такой несговорчивый, — процедил он сквозь зубы. — Тогда мне придётся огорчить и тебя и этого несчастного — мы будем пытать его на твоих глазах до тех пор, пока кто-нибудь из вас не образумится. Давай! — кивком указал Оронту на коленопреклонённого сапожника.

— Нет, нет! — закричал тот, пытаясь освободиться из рук палачей. — Господин, молю тебя — скажи им! Избавь меня от мук! — он извивался, словно червь, с безумной надеждой глядя на лекаря.

— Терпи, брат мой… — тихо проронил иудей. — Терпи и надейся. И да простит тебе Сотер невольное предательство. А я уже простил — ты всего лишь человек… — он с состраданием поднял правицу, благословляя несчастного.

— О-о… — зарыдал сапожник и обмяк, потеряв от ужаса сознание.

Пытали его недолго. Какое-то время каппадокиец кричал от нестерпимой боли, а затем, неожиданно для истязателей, залился безумным смехом. Он смеялся даже тогда, когда палач-киликиец отрубил ему несколько пальцев.

— Хватит, достаточно! — не выдержал Даипп. — Уберите его!

Хохочущего сапожника выволокли за дверь. Жрец впился взглядом в отрешённое лицо иудея. Губы лекаря шевелились — он молился.

— Ну что же, пёс иудейский, ты сам выбрал свою участь, — медленно проронил в наступившей тишине жрец. — Сейчас тебя распнут, а затем выбросят на растерзание шакалам. Да свершится правосудие во имя великой богини Ма. Что предначертано, да сбудется…

Когда лекаря привязали к крестообразной перекладине и стали вбивать в его руки и ноги толстые кованые гвозди, он даже не застонал. Переполненные болью глаза иудея неотрывно смотрели на жреца, беспокойно ерзавшего на сидении дифра.

Вдруг жрецу послышался какой-то звук. Он поднял голову и посмотрел на Иорама бен Шамаха. Иудей пытался что-то сказать. Остановив жестом палача, уже примерившегося забить в тело жертвы очередной гвоздь, Даипп торопливо встал и подошёл поближе.

— Он придёт… и воссияет, как новая звезда… — хрипел иудей. — И объединит народы… и падут идолы…

— Кто придёт? Митридат? — спросил, невольно содрогаясь, жрец.

— Сотер… Наш Спаситель… Митридат всего лишь бич Божий, первое знамение пришествия… — иудей застонал. — Митридат, мальчик мой… Жди и устрашись, Даипп! — он возвысил голос. — Смерть уже стоит за твоими плечами. Я её вижу. Это бездна, наполненная страданиями. Твоими страданиями, Даипп! О, Сотер, прими мою душу…

Пошатываясь и двигаясь, как сомнамбула, Даипп вернулся к дифру. Когда он уселся, то почувствовал холодный озноб. Лекарь тяжело обвис на перекладине и не подавал признаков жизни. Довольный Оронт что-то торопливо черкал стилосом. Палачи снова вернулись в свой угол и принялись доедать остывшую рыбу.

Даипп трясущимися руками налил вина и поднёс фиал к губам. Свет факелов отразился в тёмной янтарной глубине фиала, и жрецу неожиданно почудились чьи-то огромные, полыхающие гневом глаза. Они смотрели на него неотрывно, и в бездонных чёрных зрачках бушевал звездопад. Даипп глухо вскрикнул, уронил фиал и свалился на пол. В его обморочном сознании явилось огненное, бешено вертящееся колесо; оно мчало через мрак, наполненный ужасными тварями. Колесо кромсало, давило их, словно слизняков, и вселенский вопль, исторгаемый медными глотками чудищ, рушил столпы мироздания, и их обломки с грохотом исчезали в жерле Хаоса.

Царь Малой Азии стоял на крохотном балконе дворца и с жадным любопытством наблюдал за поединком Митридата с Вартаном Чёрным. Облачённые в тяжеленные учебные доспехи, рослые и широкоплечие, они были похожи на двух разъярённых быков, выясняющих отношения из-за самки в брачный период. Фехтовальной площадкой им служил небольшой дворик, вымощенный полированными гранитными плитами и несколько тесноватый для единоборства; временами казалось, что от громоподобного бряцания мечей и щитов вот-вот обрушатся окружающие бойцов древние стены.

Митридат долгое время дичился, приноравливаясь к новому для себя образу жизни. За годы скитаний он привык к вольному воздуху, твёрдому спальному ложу и ему часто чудились в бесчисленных коридорах и комнатах дворца подстерегающие его наёмные убийцы, а пуховые подушки спросонья мнились руками палача-душителя. Поэтому он старался пореже бывать в Ани-Камахе и много времени проводил на охоте, иногда по нескольку суток пропадая в горах и лесах, где спал всегда под открытым небом, зарывшись, как зверь, в душистое сено, а зимой — в глубокую снежную нору. Если же приходилось ночевать во дворце, Митридат выбирался через окно во двор и, закутавшись в кошму, укладывался под сенью каштанов, окружавших обширный водоём, хранивший запас воды на случай осады дворца. И как всегда возле него бесшумной тенью маячил верный Гордий, бессонный и неутомимый страж.

Нанятые Антипатром преподаватели — два убелённых сединами эллина, боспорец и фракиец — несмотря на неугомонный, непоседливый нрав Митридата, не могли нарадоваться успехам своего ученика. Он поглощал знания, как губка воду. По окончании занятий Митридат мог повторить почти дословно весь урок, чем приводил учителей в неописуемый восторг. Особенно хорошо ему давались языки и история.

— Клянусь Сераписом, это не по правилам! — вскричал Митридат, когда Вартан, вместо того, чтобы ударить мечом, вдруг подставил ему коварную подножку.

Юноша на какой-то миг потерял равновесие, и Вартан Чёрный с хохотом выбил оружие из его рук.

— Гелийане[244], Дионис! — отсалютовал Вартан клинком и снял шлем. — В бою все средства хороши, чтобы победить врага. Не зевай, иначе будешь нашпигован железом, как каплун на вертеле чесноком.

Митридат, которого в целях безопасности Антипатр представил двору как Диониса, сына старого приятеля из Трапезунта[245], обескураженно покачал головой и, хмурясь, поднял меч.

Он гостил у царя Малой Армении уже второй год. И постепенно дикий горец стал превращаться в немного замкнутого горделивого юношу. Он в совершенстве постиг придворный этикет и приобрёл манеры пусть не настолько изысканные, как у родовой арменийской знати, но вполне сносные для того воинственного времени, когда физическая сила и ловкость в обращении с оружием ценились выше, нежели красноречие и воспитанность. Учителям дипломатических дисциплин Митридат-Дионис подчинялся беспрекословно, хотя и не без некоторого внутреннего сопротивления. Его стихией была дикая природа, походы и сражения; о них он узнавал из древних пергаментных свитков. Но голос крови усмирял порывы царевича; он понимал, что стать венценосным не так просто, как кажется, ибо повелевать можно научиться только тогда, когда научишься подчиняться.

Впрочем, сейчас эти мысли вовсе не волновали его меднокудрую голову. Митридата мучил стыд, потому что он заметил в одном из окон дворца прелестное личико. Юная нимфа стояла в окружении подруг и звонко хохотала, судя по всему потешаясь над незадачливым фехтовальщиком. Вспыхнув, как маков цвет, царевич едва не бегом припустил в помещение раздевалки, где находились оружейная комната и термы. За ним, посмеиваясь и посылая воздушные поцелуи придворным красавицам, гордо пошагал и Вартан Чёрный, всё ещё не удосужившийся завести себе вторую половину, но слывший среди столичных жеманниц неотразимым покорителем женских сердец.

После бани и массажа, умастившись по эллинскому обычаю золотистым оливковым маслом и одев просторные хитоны, Вартан и Митридат-Дионис отправились трапезничать. Царевич немного нервничал и старался держаться поближе к стенам, чтобы не попасть на глаза юным проказницам, всё ещё торчащим возле открытых окон. День был ясный, ранняя осень пока не успела позолотить деревья, и ласковое солнце сплавляло небесную лазурь в тончайшие серебристые нити, витающие в чистом прозрачном воздухе драгоценной паутиной.

Но подкрепиться изголодавшимся бойцам так и не удалось: неожиданно на дворцовой башне взревели рога, и среди рабов и слуг начался переполох.

— Эй, постой! — Вартан схватил за рукав поварёнка, мчавшегося, словно ветер, — видимо, торопясь сообщить своим товарищам нечто очень интересное и важное.

— Там! — мальчик показал на главные ворота и попытался побыстрее улизнуть; но Вартан держал крепко.

— Что — там? — рассердился начальник царской хилии. — Объясни толком.

— Караван, — с достоинством ответил ему поварёнок, кланяясь — видно только теперь узнал знаменитого военачальника. — Очень большой караван. Много воинов и все в панцирях.

— Ладно, дуй дальше, пострел… — миролюбиво шлёпнул его пониже спины Вартан. — Кто это может быть? — задумчиво спросил он Митридата, не надеясь на ответ; царевич молча пожал плечами.

Когда они, впопыхах облачившись в воинскую амуницию, поспешили к воротам, на площадь перед дворцом уже въезжали закованные в броню воины. На копьях, частоколом высившимся над шлемами, пестрели разноцветные значки, сверкающее железо панцирей было покрыто слоем пыли, а уставшие и голодные кони в нетерпении ржали и рвались утолить жажду из огромного фонтана, куда из горных источников по керамическим трубам поступала ледяная вода.

Царь Антипатр уже был здесь, и, улыбаясь, приветствовал всадников. Один из них, в панцире с золотой насечкой, соскочил с коня и преклонил колено перед властелином Малой Армении. Царь подал ему руку, помогая подняться, и обнял.

— Эге, да это Тигран! — воскликнул радостно Вартан Чёрный. — Дорогой и долгожданный гость. Ахей! — вскричал начальник царской хилии, чтобы привлечь внимание сына царя Великой Армении. — Хайре, Тигран!

— О, Вартан Чёрный! — обрадовался царевич, пожимая руку военачальнику царя Антипатра. — Наслышан, наслышан про твои подвиги. Я думал, ты до сих пор воюешь с каппадокийцами.

— Слухи, сплетни… — смутился Вартан. — Всего лишь несколько незначительных стычек на границе.

— Не прибедняйся, у меня сведения надёжные, — любовно похлопал по литой груди Вартана царевич. — Нам бы такого воителя, как ты… Кого я вижу! — вскричал в радостном изумлении Тигран, заметив скромно стоящего в сторонке Митридата. — Дионис! Дружище, как я счастлив! — они обнялись.

Митридат тоже был рад встрече. Почти одногодки с Тиграном они сдружились очень быстро и были как братья. Оба с горячей кровью, любители охотничьих забав и, втайне от окружающих, даже самых близких, великие мечтатели, Тигран и Митридат сразу поняли, что у них родственные души. Вартан Чёрный, несмотря на внешнее добродушие, человек замкнутый, втайне завидовал юношам, которые были неразлучны — у начальника царской хилии никогда не водилось друзей, а приятелей он менял так же часто, как и возлюбленных.

В пылу радостного возбуждения никто не заметил, как вслед за воинами личной охраны Тиграна в ворота въехал на тонконогом мидийском скакуне одетый в чёрное человек с пронзительным взглядом. За ним небольшой кучкой следовали разодетые в пышные персидские одеяния мужчины; в них без труда можно было узнать купцов. Их караван уже свернул на рыночную площадь, где в предвкушении торгов волновались арменийки. Появление чужеземных караванов для женщин Ани-Камаха было событием немаловажным (чем-то сродни театральным представлениям в Элладе), а тем более персидских, привозивших великолепные ткани на любой вкус: от прозрачных и воздушных, как паутина, до тяжёлых златотканых, отсвечивающих перламутром всех цветов и оттенков.

И лишь когда конюхи стали уводить лошадей в конюшни, Вартан обратил внимание на молчаливую группу во главе с их предводителем в чёрном плаще, из-под которого виднелась дорогая и необычайно прочная кольчуга.

— Кто эти люди? — встревоженно спросил он Тиграна, в этот момент расточавшего любезности придворным матронам и юным прелестницам.

— А, — беззаботно махнул рукой царевич. — Купцы. Встретились по пути. Мы были им вроде дополнительной охраны, — он рассмеялся. — Платой за наши услуги служило отменное книдское вино, — Тигран лукаво подмигнул Вартану Чёрному. — Между прочим, у меня ещё сохранился бурдючок с этим божественным напитком. Завтра угощу, приходи.

Начальник царской хилии, отступив в тень, некоторое время пристально наблюдал за персами, а затем позвал начальника дворцовой стражи, рослого детину с квадратным подбородком и настороженным взглядом.

— Мне они не нравятся, — сказал Вартан Чёрный, указывая глазами на купцов. — К сожалению, долг гостеприимства обязывает нас предоставить им стол и кров, но это не значит, что они могут болтаться, где заблагорассудится. Пока эти персы во дворце, следи за каждым их шагом. Заметишь что-либо подозрительное — убей, не раздумывая. Приставь к ним лучших своих людей.

— Понял… — хищно сверкнул белками глаз начальник стражи. — Не волнуйся, у меня мышь не проскочит незамеченной, — он поторопился уйти в помещение, где отдыхали его воины.

— Поди сюда! — позвал Вартан дворцового ойконома. — Купцов во дворце не оставлять, — приказал он. — После пира пусть отправляются на ночлег в постоялый двор. Пускай там приготовят постели и всё, что необходимо.

Ойконом молча кивнул и трусцой побежал выполнять указание. Начальник царской хилии заметил, как человек в чёрном плаще, от которого не укрылась суета вокруг Вартана, пристально посмотрел в его сторону. Их взгляды встретились, и армениец почувствовал невольный холодок между лопаток. Ему показалось, что на него смотрит змея, изготовившаяся к броску. Превозмогая внезапное отвращение, Вартан Чёрный вежливо улыбнулся и жестом пригласил купцов в термы, где уже плескались воины Тиграна.

Пир удался на славу. Столы ломились от кувшинов с вином и разнообразных закусок, а новым яствам, казалось, не будет конца. В парадный зал по настоянию Тиграна были допущены и женщины, и старый Антипатр потихоньку радовался такому новшеству — в присутствии прекрасноликих наяд мужчины вели себя сдержанно и относительно благопристойно.

Митридат, к вину относившийся почти равнодушно, насытившись, постарался исчезнуть как можно незаметней. У него почему-то испортилось настроение, несмотря на радость встречи с Тиграном. Возможно, причиной этому послужило слишком шумное общество, ненавистное им ещё с тех времён, когда царица-мать едва не силком тащила его на буйные пиры, часто превращавшиеся в настоящие вакханалии. А может, ему не понравился пристальный взгляд, похожий на удар холодным клинком, которым посмотрел на него персидский купец, одетый в чёрное. Приученный своими скитаниями к бдительности и осторожности, Митридат сделал вид, что не заметил дикой злобы, сверкнувшей в чёрных глазах перса, но внутренне подобрался и подал условный знак Гордию, помогавшему слугам подавать на стол. Оруженосец понял сразу, что имел ввиду его господин, и с этого момента стал следить за купцом, как кот за мышью.

Улучив миг, когда гости пили заздравную в честь какого-то древнего арменийского героя, Митридат встал из-за стола и быстро вышел во внутренний дворик, к своему любимому водоёму. Уже стемнело, и царевич, с удовольствием подставив разгорячённое лицо свежему ветерку, уселся на камни под одним из каштанов.

Но он ошибся, когда думал, что за ним наблюдает только мрачный перс. Ещё одни глаза, карие и влажные, как у дикой лани, отмечали каждое движение нашего героя. И когда он вышел, девушка, стройная, как кипарис, и ещё чересчур юная для того, чтобы стать чьей-либо супругой, незаметно последовала за ним, сгорая от стыда, но, тем не менее, решительно и целеустремлённо.

Несмотря на то, что девушка скользила по камням дворика как бесплотное видение, Митридат, ещё не утративший остроты слуха, приобретённой на вольном просторе, всё же услышал её. Едва она приблизилась, как юноша стремительно вскочил на ноги и его кинжал едва не пронзил маленькую острую грудь.

— Ах! — вскрикнула в испуге девушка и пошатнулась, теряя сознание.

Испуганный не менее юного создания своей, едва не ставшей роковой, ошибкой, Митридат подхватил девушку на руки и бережно положил на мягкую траву под каштанами. Затем, снедаемый раскаянием, едва не роняя слезу, он стал черпать ладонями воду из бассейна и лить на её бледное лицо.

В себя она пришла быстро: то ли обморок был не очень глубоким, то ли вода оказалась чересчур холодной. Как бы там ни было, но девушка мигом вскочила на ноги и гневно бросила:

— Грубиян!

Ошарашенный царевич только пробормотал что-то невразумительное в ответ, с мольбой простирая к ней руки. Конечно же, он узнал её сразу. Девушку звали Нана, и была она из знатной аристократической семьи Ервандуни, царствовавшей при Ахеменидах в Малой Армении.

— Прости, о… — наконец обрёл дар речи Митридат, но так и не смог найти в смущённой голове достойного юной красавицы сравнения.

— Прощай, я ухожу, — с неожиданным сомнением в голосе сказала Нана и сделала робкий шажок в сторону приоткрытой двери пиршественного зала. — Но что это? — вдруг воскликнула она и стала ощупывать свою одежду. — Почему… почему я мокрая?

Митридат пустился в торопливые и сбивчивые объяснения. Нана, обрадованная так кстати подвернувшимся препятствием в виде испорченного платья, в котором, конечно же, она никак не могла появиться на людях, капризничала и делала вид, что уйдёт немедленно — царевич умолял остаться. Затем Нана пожаловалась на стылый ночной воздух: Митридат тут же с неимоверным пылом стал согревать ей руки…

Давайте, уважаемый читатель, опустим занавес на этой сцене, которая стара, как сам мир, и, тем не менее, свежа и прекрасна, как незамутнённая горестями бытия юность. И как бы там ни вещали высокоучёные умники, утверждающие с пеной у рта, что в те далёкие времена отношения между мужчиной и женщиной были совершенно иными, нежели сейчас, не верьте им. Потому что любовь сродни неизлечимой болезни, поражающей и грубого, необузданного варвара, и человека просвещённого, считающего, что уж он-то может разобраться в своих чувствах. Ибо любовью созданы и человек, и земная твердь, и вода, и животный и растительный миры.

Но возвратимся к пиршественному столу царя Антипатра.

Купец в чёрных одеждах пьянел на глазах. Пристально наблюдавший за ним Гордий про себя дивился, сколько фиалов тот сумел осушить за очень короткое время. Наконец перс поднялся и, пошатываясь, побрёл вглубь дворца, грубо отталкивая попадающихся по пути сотрапезников, не менее пьяных, чем он сам — ближе к ночи царь приказал удалить с пира женщин, и теперь мужская половина навёрстывала упущенное.

Гордий хмуро улыбнулся, тайно следуя за купцом. Он понял, куда тот держит путь — в дальнем крыле дворца находилось нужное место. Но, тем не менее, оруженосец Митридата продолжал следовать за персом, хотя сам не находил в его поступках ничего необычного — такого, что могло бы вызвать подозрения у его господина.

Едва перс запер за собой дверь общественного места, как с ним произошла удивительная метаморфоза. Он мгновенно подтянулся, движения купца стали точны и быстры. При неверном, мерцающем свете факела его лицо приобрело выражение злобной решимости и сосредоточенности. Некоторое время перс стоял у двери, с пренебрежительной ухмылкой прислушиваясь к звукам ночного дворца, затем достал из-за пазухи небольшой бурдючок с широким горлом и вылил в отверстие в полу изрядное количество вина.

Отшвырнув пустой бурдючок в сторону, он быстро снял верхнюю одежду. Под ней оказалась намотанная на туловище лестница, сплетённая из конских волос, хлипкая с виду, но, тем не менее, очень прочная. Одевшись, купец выглянул в окно, а затем с поразительным хладнокровием и бесстрашием вылез наружу и, придерживаясь за выступы в каменной кладке, пошёл по достаточно широкому карнизу к чернеющим неподалёку зубцам дворцовой стены, вплотную примыкающей к зданию.

Добравшись к стене, перс привязал крепёжные концы лестницы к железной скобе, куда обычно вставляли факелы, сбросил лестницу вниз и тем же путём, по карнизу, вернулся обратно. Из общественного места он вышел, шатаясь сильнее прежнего и что-то напевая заплетающимся языком.

Пир закончился глубокой ночью. Купцы покинули дворец навеселе, а перса в чёрном одеянии слуги тащили на руках — он был совершенно пьян. Вартан Чёрный лично проследил за размещением торговцев на постоялом дворе и приказал ночной страже не спускать глаз ни с них, ни с их помощников, поселившихся в караван-сарае.

Ани-Камах спал. Безлунная ночь мерно дышала свежим горным воздухом, а чёрное бездонное небо сеяло на землю искрящуюся звёздную пыль. Мёртвую тишину изредка нарушали шаги воинов ночной стражи и ленивый лай сторожевых псов.

Подрёмывала и охрана купеческого каравана на рыночной площади. Впрочем, чего им было бояться? Товары все сложены под навесы, среди арменийцев воров не водилось, а высокие мощные стены семибашенного Ани-Камаха были надёжнее любой сокровищницы Малой Азии.

Неожиданно один из самых больших тюков шевельнулся, затем послышался неприятный звук вспарываемой материи, и из образовавшейся дыры выполз, словно гусеница из кокона, человек. В его левом ухе болталась медная серьга, у пояса висел короткий меч-акинак, а в руках он держал небольшой, но очень тугой персидский лук. Это был уже знакомый нам Исавр, предводитель кардаков.

По-волчьи принюхиваясь, он мелкими шажками, на цыпочках, подбежал к невысокой стене, сложенной из дикого камня и ограждавшей рыночную площадь, перемахнул её и углубился в узкие тёмные коридоры городских улиц.

К дворцовой стене Исавр добрался, когда на востоке появилась тонкая серебристо-серая полоска просыпающегося рассвета. С силой подёргав лестницу из конских волос, чтобы убедиться в её надёжности, кардак с кошачьей лёгкостью вскарабкался наверх и, пригибаясь пониже, чтобы его скрывали квадратные зубцы, пошёл по достаточно широкому внутреннему поясу стены, предназначавшемуся для лучников на случай осады. Наконец до его острого звериного слуха донеслось чуть слышное бормотание ручья. Исавр осторожно выглянул из-за зубца и удовлетворённо осклабился.

Внизу светлой шелковистой скатертью раскинулся внутренний дворик царского дворца. Посредине его темнело круглое пятно водоёма, из которого вытекал тонкий ручеёк, тут же исчезающий в отверстии, пробитом в стене. Под густыми раскидистыми каштанами, закутавшись в кусок какой-то ткани, а возможно в плащ, лежал мужчина и тихо похрапывал. От него до Исавра было не более двадцати локтей, и горный разбойник ещё раз обнажил зубы в торжествующей усмешке. Не теряя времени, кардак достал из небольшого футляра несколько стрел с тщательно замотанными в тряпьё наконечниками и разложил их возле себя. Одну из стрел он осторожно наложил на тетиву и прицелился в спящего.

Первая стрела вонзилась в тело с тихим свистом. Спящий резко вздрогнул, из его горла вырвался чуть слышный хрип и тут же он застыл, уснув на этот раз навсегда: стрела попала точно в сердце. Для верности вогнав в неподвижное тело ещё две отравленные стрелы — с такого расстояния промахнуться было просто невозможно, но, наученный горьким опытом, Исавр решил перестраховаться — кардак опрометью бросился обратно к лестнице. Быстро перевязав узел только ему известным способом, он спустился к подножью стены, дёрнул за свисающий сверху верёвочный конец и, поймав на лету лестницу, тут же припустил в направлении грозных башен Ани-Камаха.

Очутившись возле городской стены, Исавр затаился в кустарнике у её основания, и, немного выждав, запустил вверх стрелу с привязанной к ней тонкой бечевой. Вскоре шнур в его руках несколько раз дёрнулся, и кардак начал сноровисто тянуть его на себя, укладывая, чтобы не запутаться, аккуратными кольцами.

К другому концу бечёвки была привязана толстая верёвка. Не теряя времени, Исавр обвязался ею и три раза дёрнул. И тут же верёвка натянулась, и кардак, поднимаемый неведомой силой, вскоре очутился на гребне стены. По другую сторону он спустился точно так же, как и со стен дворца.

Внизу его ждал небольшой отряд кардаков. Оказалось, что верёвку тянула одна из лошадок; на их морды, чтобы случаем не заржали, были надеты торбы с зерном.

Рассвет застал кардаков далеко в горах. Ступающие неслышно лошади (их копыта были обмотаны звериными шкурами), неутомимо преодолевали длинный и крутой перевал. На чернобородом лице Исавра застыла, словно приклеенная, улыбка злобного торжества. А вдалеке, над чёрными громадами башен Ани-Камаха, полыхал утренний пурпур, похожий на лужу свежей крови.

В Синопу пришла осень. Первый осенний месяц выдался на удивление тихим, солнечным и тёплым. В обеих синопских гаванях кипела работа с раннего утра до поздней ночи: купцы торопились вывезти до наступления штормов поковки знаменитого халибского[246] железа, сухую краску в плотных мешках, солёную и вяленую рыбу, керамику и другие товары, пользующиеся большим спросом в Элладе и самом Риме.

«Мелисса» в предвечерний час пустовала. Скучающий хозяин харчевни Сабазий с надеждой посматривал на хлипкую дверь — не появится ли кто-нибудь из ремесленников, изредка захаживавших в его забегаловку, чтобы выпить чашу-другую зелёного вина. Долго они не задерживались, были скуповаты, но Сабазию их почерневшие медные ассы казались не хуже серебра, оставляемого здесь подгулявшими ворами и разбойниками.

— Провалиться тому псу, который построил этот курятник, в Тартар! — неожиданно раздался чей-то грубый голос, и на пороге харчевни появился богатырского роста воин, потирающий ушибленную голову.

Позади него кто-то весело рассмеялся, и в «Мелиссу» вошёл гоплит ростом пониже, но с мощным мускулистым торсом. На обоих были надеты короткие воинские плащи, широкие боевые пояса, окованные железными пластинами, а оголённые смуглые ноги оплетали ремешки римских калиг.

— Эй, хозяин! — заревел богатырь, пнув по пути скамью. — Где ты запропастился, сучий потрох!

— В-ва… — заблеял потерявший от страха голову Сабазий и склонился перед воинами, едва не касаясь лбом пола.

— Ты посмотри на это чучело, — рослый гоплит с отвращением принюхался к запахам кухни и сплюнул. — Я уверен, что в этой выгребной яме, хозяином которой является сей мерзкий урод, подают шакальи потроха под соусом из куриного дерьма. Послушай, ты, урод! — он схватил Сабазия за шиворот железной пятерней и сильно тряхнул. — Если у меня после твоего угощения будет несварение желудка, клянусь Сераписом, я вырежу твою печень и скормлю её псам.

— Оставь его, — мягко сказал второй гоплит, усаживаясь за дальний стол. — Он постарается… — добавил, посмеиваясь над Сабазием, дрожавшим, как осиновый лист.

— Пшёл! — богатырь пнул хозяина харчевни пониже спины. — Да поторапливайся, образина! — он уселся напротив своего товарища. — Это всё твои выдумки, Архелай… — проворчал гоплит, постепенно остывая. — Более гнусной дыры найти в Синопе невозможно.

— Зато ищейкам Даиппа сюда путь заказан, — возразил ему Архелай. — Что нам и нужно, Неоптолем.

— Всё прячемся, таимся… — Неоптолем сжал кулачищи. — А как по мне, так нужно собрать верных людей и отправить этого ублюдка Клеона вместе с нашей несравненной шлюхой Лаодикой в Эреб. И как можно быстрее.

— Успокойся, — строго сказал Архелай. — И, будь добр, потише. Не накличь на наши головы беды. Осторожность и предусмотрительность — вот в данный момент наше оружие. Ещё не пришло время…

— Я и так осторожен, — криво ухмыльнулся Неоптолем. — Скоро буду от своей тени шарахаться. — Он помолчал; затем пожаловался: — Я служу в царской хилии уже лет десять, и до сих пор только лохаг. Это я-то! Ты знаешь, Архелай, чего стоит мой клинок в битве. Но получается так, что безродные выкормыши, эти лизоблюды и пьяницы, получают почести и награды, а я — только шрамы на теле. Проклятье!

— Ты прав, брат… — ненависть чёрной тенью промелькнула по лицу Архелая. — Кое-кто получает новые богатые земли, а мой хорион скоро пустят с молотка. Эти филоромеи словно пиявки. Я уже забыл, как выглядит золото. В моём кошельке пусто, будто в желудке самого паршивого раба.

— Вот-вот… — Неоптолем опорожнил фиал. — М-м… — пожевал он губами, смакуя. — Удивительно, но вино у этого урода отменное.

— А ты сомневался, — хмуро улыбнулся Архелай и последовал примеру Неоптолема. — Надеюсь, и жаркое тебе придётся по вкусу…

Изголодавшиеся гоплиты, оставив на некоторое время разговоры, дружно набросились на отменно приготовленную баранину, приправленную ароматическими травами, не забывая и дорогое родосское, лучившееся янтарём в запотевшем кратере. Перепуганный Сабазий, подглядывающий за ними в щёлку двери, мысленно возносил молитвы всем известным ему богам (в которых он никогда не верил), чтобы те отвели от него неожиданную напасть в облике этих двух гоплитов царской хилии, скорых на расправу. Рядом с ним стояла его служанка из бывших гетер, уродливое и злобное существо, под стать самому Сабазию. Она была напугана не менее своего хозяина и теперь с трепетом ждала очередного распоряжения весьма необычных посетителей харчевни.

Родные братья таксиарх Архелай и лохаг Неоптолем дожидались Диофанта. На вчерашнем воинском смотре он шепнул им, что есть важные новости и нужно поговорить без лишних свидетелей. Архелай тут же назвал место встречи — «Мелиссу», потому что был немало наслышан про этот притон, где никто не задавал лишних вопросов и не интересовался личностями клиентов одноглазого Сабазия.

— Хайре! — увлечённые трапезой братья не заметили, как в харчевне появился и сам начальник царской хилии Диофант.

Одет он был чересчур просто даже для рядового гоплита — Диофант всегда отличался скрытностью и осторожностью, что не раз спасало ему жизнь в самых невероятных передрягах.

— Приветствуем тебя! — в один голос воскликнули братья и встали, выражая таким образом своё почтение к старшему по чину.

Диофант молча присел за стол и отхлебнул глоток вина из фиала, с некоторым подобострастием поданный ему Неоптолемом: в этом гиганте удивительно сочетались неуёмная храбрость и льстивость, более подходящая низким и продажным душонкам.

Братья с тревогой смотрели на осунувшееся лицо Диофанта. Их начальник был явно чем-то озабочен и разгневан. Его хмурый и суровый облик не предвещал ничего хорошего, и братья, уже бывшие навеселе благодаря доброму родосскому, как-то сразу протрезвели и подтянулись.

— Иорам бен Шамах мёртв… — медленно процедил сквозь зубы Диофант.

— Что?! — опять в один голос вскричали братья.

— Его распяли, как наёмного убийцу, — Диофант и не пытался скрыть горечь в голосе. — А перед этим пытали…

— Даипп… — Архелай побледнел от ярости. — Будь проклят этот предатель!

— Да, всё случилось по указке Даиппа, — подтвердил слова Архелая начальник царской хилии. — Он присутствовал при пытке. Нам донесли верные люди…

Неоптолем сидел молча, переваривая ужасную весть. Он лихорадочно вспоминал, что было известно иудею об его участии в заговоре против Лаодики, и пытался придумать подходящие оправдания, случись ему быть схваченным начальником царского следствия. В то, что лекарь выдержал пытки и никого не предал, лохаг поверить не мог.

— Его тело хотели бросить в скотомогильник, — продолжал Диофант, — но мои слуги выкрали останки, а затем похоронили тайно и с почестями, подобающими человеку высокородному.

— Но иудей был всего лишь лекарь… — осторожно сказал Архелай; он происходил из знатного рода и даже сама мысль, что иудей удостоился посмертных почестей как один из высокородных, ему казалось кощунственной.

— Иорам бен Шамах — родственник самого Симона Маккавея, царя иудейского, — с некоторой торжественностью молвил Диофант.

Архелай задумчиво покивал головой, соглашаясь с таким веским доводом, но в глубине души затаил возмущение. Он не знал, что хилиарх Диофант принадлежит к тайному братству ессеев, а потому его поступок казался таксиарху верхом святотатства.

— И что теперь? — наконец прорвало и Неоптолема, с трудом скрывающего страх перед возможным разоблачением. — Кто может поручиться, что иудей под пытками не назвал наши имена?

— Я! — отрезал Диофант. — У меня есть надёжный человек из окружения начальника следствия. Он сообщил, что Оронт, это исчадие Лернейской гидры, рвал и метал после допроса Иорама бен Шамаха и сетовал на Даиппа, обвиняя его в мягкодушии и чрезмерной торопливости, из-за чего лекарь сошёл в Эреб раньше, чем следовало бы, а он так и не смог добиться от него признания об участии в заговоре.

— Ну, если так… — с облегчением вздохнул Неоптолем и жадно выпил полный фиал.

— Но на этом наши неприятности ещё не закончились, — хилиарх в гневе сдвинул свои густые чёрные брови. — Оронт всё-таки разыскал место, где скрывается Митридат.

— О, боги… — в отчаянии пробормотал Архелай. — Это конец…

— Могло быть и так, — ответил ему Диофант. — Но и на этот раз покровитель царевича Дионис не дал свершится злодеянию. Наёмный убийца сразил наповал одного из приближённых Тиграна, спавшего на том месте, где обычно почивает Митридат. Моаферн, принёсший эту весть, рассказал, что царевич в это время миловался с какой-то девицей, потому ему было не до сна.

— Хвала Серапису! — воскликнул с благоговением Архелай. — Убийцу нашли?

— Нет. Он словно сквозь землю провалился. Подозревали персидских купцов, в это время пребывавших в Ани-Камахе, но стражи, приставленные к ним Вартаном Чёрным, в один голос твердят, что и персы и их слуги спали непробудным сном.

— Это всё Оронт, — с уверенностью сказал Неоптолем — вино опять вернуло ему мужество и обычную развязность. — Попадётся мне когда-нибудь этот пёс… — злобно проворчал он, скрипнув зубами.

— Если Оронт знает, где находится Митридат, значит… — начал с тревожной задумчивостью Архелай.

— Именно, — понял Диофант недосказанное таксиархом. — Оронт настырен как волк, идущий по кровавому следу. Потому я и собрал вас здесь, чтобы посоветоваться, что нам делать дальше.

— Оронт не остановится до тех пор, пока не настигнет царевича, — молвил Архелай. — Митридату нужно уходить из Малой Армении.

— Куда? — спросил Неоптолем. — Опять в горы?

— На этот раз нет, — ответил за Архелая хилиарх. — Близятся серьёзные события, и Митридат должен быть где-то неподалёку, но в подобающем его высокому сану обществе.

— Может, отправим его в Амис? — таксиарх выжидательно посмотрел на Диофанта. — Там сейчас Гай с Паппием.

— Митридат чересчур приметен, в отличие от Гая и молодого лекаря, — Диофант задумался.

— А может… кхм! — прокашлялся Неоптолем, — на Боспор, к царю Перисаду. Насколько я знаю, Митридат Эвергет и Перисад были дружны, и, надеюсь, царь Боспора не откажет в убежище сыну старого друга.

— Великолепная мысль! — просиял Архелай. — У Перисада блестящий двор, он окружил себя выдающимися поэтами и мыслителями, и, наконец, Пантикапей, что называется, под боком. Хорошее судно доберётся из Синопы в столицу Боспора за двое суток, а то и раньше, если будет попутный ветер.

— Пожалуй, ты прав… — медленно сказал Диофант; его чело прояснилось. — Пантикапей именно то место, где Митридат будет в безопасности. Уж там Оронт искать его не станет. А мы тем временем распустим слухи, что царевич опять скрывается в горах Париадра.

— Где сейчас Даипп? — спросил Неоптолем.

— Он укрылся в Понтийской Комане в главном храме богини Ма-Эннио, — ответил хилиарх.

— Гнусный хорёк, — со злобой прошипел Неоптолем. — Нашкодил, пустил свой зловонный дух — и опять в нору.

— Хитрец, — с ненавистью сказал Диофант. — Сам в норе, но его сикофанты рыскают днём и ночью, как голодные крысы. Ничего, мы подождём, осталось недолго.

— Значит, Пантикапей… — пытливо глядя на Диофанта, то ли спросил, то ли подтвердил мысли товарищей Архелай.

— Решено! — коротко рубанул воздух правицей хилиарх. — Для охраны и сопровождения Митридата из Ани-Камаха до побережья нужно направить отряд отборных воинов, надёжных и многократно проверенных. Возглавишь их ты, Неоптолем. С тобой пойдёт и Моаферн, он хорошо знает горы и дорогу в Малую Армению.

— Слушаюсь и повинуюсь! — просиял лохаг. — Для меня это большая честь, — он повёл могучими плечами. — И возможность размяться. А то от сидения в Синопе у меня скоро мозоли на мягком месте образуются, — Неоптолем грубо захохотал.

— Ты, Архелай, нужен здесь, — Диофант предупредил вопрос, готовый сорваться с губ таксиарха. — Разыщи купца, нашего сторонника, и быстроходное судно, на котором Митридат выйдет в море. Заплати щедро — деньги у нас есть.

— Я знаю такого человека, — после некоторого раздумья сказал таксиарх. — Но мне нужно дня три, чтобы выяснить, где он сейчас находится. Моё отсутствие на дежурствах в царском дворце может заметить Клеон. А этот горе-стратег в последнее время стал чересчур подозрительным.

— Это я беру на себя, — успокоил его Диофант. — Пора уходить, — он поднялся, с лёгким беспокойством окидывая взглядом обеденный зал харчевни, постепенно заполняющийся личностями подозрительного вида.

— Ани-Камах! — воскликнул громче, чем следовало бы, радостный Неоптолем в предвкушении опасных приключений в горах, на вольном воздухе, вдали от изрядно надоевших казарм. — В путь! И да хранит нас Серапис…

При этом возгласе Сабазий, притаившийся снаружи «Мелиссы» под окном, возле которого сидели таинственные гоплиты, в испуге отпрянул в нишу, где находилась потайная дверь на задний дворик. Через него во время облав, изредка случавшихся и в этих, пользующихся столь дурной славой местах, уходили от городской стражи воры и разбойники. Хозяин харчевни, оправившись от испуга, не смог побороть в себе любопытство и рискнул подслушать разговоры странных и необычных посетителей. Но, к его глубокому сожалению, они разговаривали тихо, и только последний возглас Неоптолема достиг ушей пронырливого хитреца Сабазия.

«Ани-Камах… — размышлял он спустя некоторое время, пересчитывая серебряные монеты, оставленные на столе гоплитами. — Это очень далеко от Синопы… по-моему, где-то в горах… Интересно, что они там забыли? И почему такие богатые воины вдруг решили почтить своим посещением мою… м-да, скажем так, не очень видную и мало кому известную харчевню. Это подозрительно. Очень подозрительно…»

— Дай сюда! — чья-то смуглая худая рука выхватила монеты из пальцев Сабазия.

Это была служанка хозяина харчевни Зопира, старая гетера, а ныне его сожительница.

— Пошла прочь! — хозяин харчевни с воинственным видом попытался овладеть серебром, но Зопира оттолкнула его с такой силой, что он едва не грохнулся на пол.

— Верни сейчас же! — вскричал Сабазий в отчаянии, глядя, как монеты исчезают в засаленном кошеле, привешенном к узкому пояску служанки.

— Ох-ох, какие мы грозные, — подбоченясь, съязвила Зопира. — Уймись, неумытый. Лучше скажи, кто эти гоплиты и почему ты подслушивал их разговоры?

— Я… подслушивал? — смешался хозяин харчевни. — С чего ты взяла?

— А где тебя носило столько времени? Уж я-то знаю, что ты за штучка. Так о чём они говорили? Расскажешь, верну половину денег. Нет — ещё и скалкой накостыляю.

— Давай… — поколебавшись чуток, жадно протянул руку Сабазий.

— Э-э, больно торопишься, мой миленький, — Зопира рассмеялась противным скрипучим смехом. — Сначала дело, а плата потом. Может, ты мне соврёшь?

— Это мои деньги! — вскричал хозяин харчевни. — А ты всего лишь моя служанка.

— Но не раба! — отрезала Зопира. — Ты мне второй месяц не платишь ни асса. Я, конечно, терпеливая, но не на столько. Всё хозяйство на мне, да ещё и тебя приходится ублажать. Может, мне уйти из «Мелиссы»?

— Нет, что ты! — испугался Сабазий. — Ладно, слушай…

Выслушав хозяина-сожителя, Зопира задумалась. Но не надолго. В её глубоко посаженных глазках вдруг вспыхнул огонь, и она страстно зашептала ему на ухо:

— Это заговорщики! Могу поклясться чем хочешь. Меня не проведёшь.

— Чур тебя! — замахал на неё руками Сабазий. — В моей харчевне таким делать нечего.

— Да уж, — ехидно хихикнула старая гетера. — Сюда приходят только люди благонравные и честные. Помолчал бы…

— И что теперь?

— Эх ты, размазня! К тебе деньги, можно сказать, сами плывут в руки. Большие деньги.

— Как это? — прикинулся дурачком Сабазий, лихорадочно соображая, как обмануть Зопиру.

— Не знаешь, — откровенно рассмеялась служанка. — Отъявленный лгун и пройдоха, вот кто ты такой, Сабазий. Пойди к заместителю начальника следствия Оронту. Думаю, ему будет очень интересно послушать тебя. А человек он щедрый.

— К Оронту?! — побледнел Сабазий. — Ты с ума сошла! Лучше уж сразу в петлю.

— Боишься? — презрительно покривилась Зопира. — Тогда я пойду. Не волнуйся, на меня он не позарится, ему молодые нравятся.

— Я сам! — испугавшись, что Зопира опередит его, Сабазий закрыл телом входную дверь. — И не к Оронту, а к главному жрецу богини Ма Даиппу.

— И то ладно, — спокойно согласилась служанка. — У Даиппа денег побольше. Вон какие жирные хари у его сикофантов.

— А теперь отдай мою половину, — решительно сказал Сабазий, дрожа от обуявшей его жадности — он уже мысленно представлял, сколько ему заплатит главный жрец.

— Больше ничего не хочешь? — прищурилась Зопира. — Я пошутила. Денег ты не получишь. Проваливай. А мне нужно идти кормить наших припадочных. Слышишь, вопят, как полоумные, жратву требуют. И твоё разбавленное вино, которым только тараканов травить.

— Подлая шлюха! — выругался Сабазий и в ярости схватил длинный кухонный нож. — Я не позволю!..

— Остынь, — с угрозой сказала Зопира, поднимая со скамьи остроконечный железный вертел. — Даипп отсыплет тебе кучу серебра. Уж ты-то и не подумаешь поделиться со мной. Ну да ладно, я не жадная. Мне хватит и этих…

Окинув его с ног до головы презрительным взглядом, служанка бросила вертел на пол и вышла. Сабазий, тяжело дыша от непривычного возбуждения, долго и бессмысленно разглядывал нож, покрытый пятнами запёкшейся крови одного из тех баранов, которые сейчас мирно подрумянивались над очагом. Наконец хозяин харчевни глубоко вздохнул, приходя в себя, и жадно допил оставшееся от гоплитов родосское. Его единственный глаз округлился и излучал какой-то дикий, безумный свет.

Ани-Камах прощался с Митридатом. Уже не было смысла скрывать истинное имя любимца царя Антипатра, и горожане, высыпав на улицы и площади, громкими криками провожали закованных в броню гоплитов Понта. Среди них высилась и фигура царевича в дорогом эллинском панцире, подаренном царём Малой Армении. В целях безопасности, чтобы никто не смог после опознать охрану Митридата, Неоптолем и его воины ехали с опущенными забралами. Вместе с ними был и внушительный отряд арменийцев под командованием Вартана Чёрного. Они должны были проводить будущего царя только до границ Понта. Дальше, несмотря на страстное желание начальника царской хилии, арменийцам путь был заказан — это означало бы войну.

Митридата провожал сам царь вместе с придворной знатью. За месяц до описываемых событий он занемог, и теперь его несли в позолоченной лектике. Другие провожающие ехали на конях. Среди них была и безутешная Нана Ервандуни.

На огромной поляне у подножья невысокой горы, откуда начиналась узкая змея каменистой дороги, их уже ждали ковры, уставленные винами и разнообразной снедью — именно здесь должна была состояться прощальная трапеза. Спешившиеся воины уселись поодаль, выставив охранение, а знать вместе с царём и Митридатом расположились в уютной ложбинке на краю поляны.

Погода стояла ясная, сухая. Небольшой морозец пощипывал щёки, но снега лежали только на вершинах гор. Под ногами шуршала опавшая листва, на всё ещё зелёной траве сверкала седина утреннего инея, свежий горный воздух пьянил, как хорошо охлаждённое молодое вино.

Антипатр был угрюм и невесел. Надежды, питаемые им по отношению к Митридату-Дионису, рухнули в одночасье, рассыпались в прах: царевич наотрез отказался принять корону правителя Малой Армении. Впрочем, царь его понимал: в отличие от богатого и могучего Понта, имеющего торговые связи со всей Ойкуменой, здесь Митридата ждали голые камни, убогие очаги и скучная жизнь затворника.

Трапезничали недолго — дорога предстояла дальняя, опасная, и предаваться обильным возлияниям было непозволительной беспечностью. Быстро попрощавшись со знатью, Митридат подошёл к единственной среди провожающих женщине — красавице Нане Ервандуни. Два сопровождающих её брата деликатно отошли в сторону, завидев ясную девичью слезу, драгоценным бриллиантом сверкнувшую на ланитах.

— Я вернусь, — пытаясь сдержать себя, тихо обронил Митридат. — Надеюсь, что скоро. Если останусь жив…

— Верю. Я буду ждать. Возьми… — Нана положила ему на ладонь перстень-оберег из золотого сплава египетской работы с изображением священного жука-скарабея, искусно вырезанного на чёрном полированном камне. — Я буду ждать сколько нужно. Помни обо мне.

— Клянусь Дионисом, ты мне мила, как никто другой! Прощай…

Уже не в силах сдержать слёзы, Нана Ервандуни поторопилась отойти подальше от шумной знати. Митридат, понурив голову, направился к ожидающему его Антипатру.

— Мой мальчик… — старик положил руки на могучие плечи юноши. — Пусть боги будут к тебе благосклонны и щедры. Ты уезжаешь, забирая частицу моего уже немолодого сердца. Чтобы не случилось, запомни — мой дом укроет тебя от непогоды, а очаг согреет и накормит. Когда воссияешь на троне Понта, знай — арменийцы твои друзья и союзники, верные и преданные. В том тебе моё царское слово.

Чувствуя, как к горлу подступил тугой ком, Митридат порывисто обнял Антипатра, а затем одним прыжком вскочил на своего жеребца.

— Ахей! — взревел Неоптолем, хлестнув нагайкой скакуна, и отряд галопом помчал к виднеющемуся вдалеке редколесью, где начиналась дорога к перевалу.

Горы толпились до самого горизонта, словно отара белорунных овец. Небольшой водопад с неумолчным шумом изливался в обширное озеро; берега его были пустынны и усеяны осклизлыми гранитными валунами. Вокруг озера мрачной стеной высились вековые деревья; в кронах пралеса чернели какие-то странные сооружения, напоминающие огромные гнёзда. Если подойти поближе, то можно было заметить неуклюжие лестницы, верхними концами упирающиеся в основание сооружений, где виднелись дыры, закрытые звериными шкурами. У подножья деревьев, среди вытоптанной травы и опавших листьев, валялись выбеленные дождями кости животных, ореховая скорлупа и огрызки дикорастущих плодов. На редких прогалинах в беспорядке были разбросаны пятна кострищ, окружённые невысокими стенками из дикого камня. Вокруг царила тишина и безмятежное спокойствие.

Рассвет уже развесил над горами свои алые полотнища, когда в отверстии одного из необычных жилищ показались сначала волосатые ноги, а затем и торс человекообразного существа. Дикарь с обезьяньей ловкостью опустился на землю и, встав на четвереньки, по-звериному принюхался. Его маленькие глазки под сильно скошенным лбом блестели настороженно и зло. Он был полностью обнажён, но на шее у него висело ожерелье из медвежьих клыков, а мускулистые руки сжимали огромную дубину, утыканную острыми осколками кремня. Тело дикого человека сплошь покрывала густая чёрная шерсть, сквозь которую виднелись беловатые полоски многочисленных шрамов.

Убедившись, что вокруг поселения нет ничего такого, что могло бы представлять опасность, дикарь поднялся на ноги и издал низкий горловой звук, напоминающий рёв охотничьего рога. Эхо ещё отражало этот призывный клич, а из отверстий гнёзд-жилищ уже сыпались на землю сородичи дикаря, проворные и быстрые, несмотря на кажущуюся неуклюжесть и тяжеловесность. Вскоре вокруг него собралось около двух сотен человекообразных существ самого разного возраста и пола, преимущественно обнажённых, за исключением женщин, носивших вокруг бёдер повязки из беличьих шкурок.

Первый дикарь, видимо вождь племени, для большей убедительности размахивая свободной рукой, что-то прорычал, и соплеменники быстро разбрелись кто куда. Возле него остались только охотники, такие же могучие и угрюмые дикари с дубинами и кремнёвыми ножами, болтающимися на сыромятных ремешках рядом с обязательным для взрослых мужчин ожерельем. Несколько стариков и старух разожгли примитивные очаги при помощи кремней и сухого мха, дети разбежались искать хворост, а женщины, прихватив некое подобие корзин, сплетённых из ивовых прутьев, поторопились в ореховую рощу на противоположном берегу озера.

Это были дикие гептакометы, удивительное племя, строящее жилища на деревьях, — последний осколок глубокой древности, сохранившийся каким-то чудом среди трудно проходимых гор на границе Понта. Пастухи и охотники ведали о их существовании и обходили эти места как можно дальше: гептакометы не знали пощады, убить их было очень трудно, а уйти от преследования и вовсе невозможно — дикари передвигались по самым неприступным скалам едва ли не быстрее, нежели по равнине.

Довольный сноровкой сородичей, безропотно выполняющих его приказы, вождь что-то сказал одному из охотников, и тот опрометью вскарабкался к жилищу, самому большому по размерам. Судя по всему, это была кладовая, потому что дикарь спустился на землю с огромным куском копчёного мяса. Вождь разрезал мясо на равные части, и гептакометы принялись с жадностью рвать его острыми зубами, похожими на звериные клыки. Глотая голодную слюну, на них с вожделением посматривали убелённые сединами старики, многие из которых были изуродованы болезнями и лесным зверьём — мясо предназначалось только охотникам. Остальные гептакометы могли отведать такой желанной и сытной еды лишь после удачной и богатой на добычу охоты.

Насытившись, вождь молча взмахнул рукой, и гептакометы направились в лесную глубь. Маленький дикарь, наблюдавший за ними из-за толстого древесного ствола, бросился, как дикая кошка, на покинутую одним из охотников кость с остатками мяса и, провожаемый негодующими возгласами стариков, тоже имевших на неё виды, умчал в сторону озера, где было его тайное убежище, — крохотная, но уютная пещера.

Охота в этот день не заладилась — олень, загнанный гептакометами на крутой обрыв, неожиданно мощным прыжком перелетел через бездонную расселину и был таков. Рассвирепевший вождь сорвал зло на виновнике неудачи, вовремя не перегородившему дорогу добыче. Им оказался такой же силач, как и он сам, но помоложе годами, претендующий на место предводителя племени. Без лишних слов вождь нанёс соплеменнику удар своей палицей с такой силой, что, казалось, он расплющит молодого дикаря в лепёшку. Но тот обладал поистине молниеносной реакцией. Чудом уклонившись от разящего наповал удара, он зарычал как бурый медведь и метнул в предводителя увесистый камень, рассёкший ему плечо. При виде хлынувшей крови вождь и вовсе озверел. Через какой-то миг внутри образованного охотниками круга бушевал грохочущий вихрь, изредка выбрасывающий наружу щепу от дубин и осколки кремней. Опираясь на палицы, гептакометы угрюмо и безмолвно следили за поединком, не пытаясь вмешаться в давний спор сородичей.

Неизвестно, чем бы закончилось выяснение отношений, но в самый разгар схватки вдруг раздался тревожный возглас одного из дозорных-следопытов, рыскавших по окрестностям в поисках подходящего для большой охоты животного. Драчуны опустили дубины; все охотники застыли в полной неподвижности, стали издали похожими на замшелых каменных идолов. Наконец снова подал голос дозорный. На этот раз он имитировал крик какой-то птицы. В мгновение ока охотники бросились врассыпную и растворились среди камней и невысоких зарослей…

Неоптолем откровенно скучал. Он ехал позади Митридата, рядом с верным оруженосцем царевича Гордием. Обратная дорога в Понт оказалась спокойной, а от этого длинной и скучной. Два дня назад они расстались с арменийцами, и теперь проводником был Моаферн, невысокий сероглазый крепыш, подозрительный сверх всякой меры. Он и сейчас рысил далеко впереди отряда с двумя воинами, настороженный и чуткий, как вышедший на охоту зверь. Это по настоянию Моаферна они изменили маршрут; бывший начальник следствия царя Митридата Эвергета опасался, что их могут встретить мятежные кардаки, чьи разведчики преследовали отряд Неоптолема почти до границ Малой Армении едва не от самой Синопы. И теперь свита царевича пробиралась местами незнакомыми и нехоженными, ориентируясь по звёздам и редкому в эти осенние дни солнцу. Впрочем, дорога оказалась сносной, а местами и вообще отменной, только сильно заросла травой. Похоже, её проложили ещё во времена Ахеменидов между двумя сатрапиями могучего персидского государства.

Митридат был неразговорчив и угрюм. Ему не давали покоя воспоминания. По ночам, на привалах, он стонал и ворочался во сне, и нередко с его губ слетало имя — Нана. Неоптолем, последний раз видевший царевича семь лет назад, про себя дивился поразительным переменам, произошедшим в облике и поведении юноши. Теперь это был зрелый, закалённый невзгодами муж и мудрый повелитель. Лохаг про себя радовался: чутьё не обмануло его, хвала Серапису, он сделал правильный выбор в своё время и почти выиграл свою ставку, которая вскоре должна была обернуться чистым золотом и немалыми почестями.

Неожиданно осторожный не менее Моаферна оруженосец царевича вздрогнул и придержал коня.

— Что случилось? — пробасил безмятежный Неоптолем.

— Стоп! — не ответив на вопрос, приказал Гордий, вскидывая вверх правую руку.

Воины охраны повиновались мгновенно — среди них были только закалённые в боях и походах ветераны; многие из них служили ещё при Митридате-старшем.

— Нас окружают, — спокойно ответил Гордий, доставая из колчана пучок стрел.

— Кто? — всё ещё не веря, спросил лохаг, хотя и понимал всю бессмысленность вопроса.

Ответом ему стал нечеловеческий вопль, больше похожий на рёв раненого медведя. С окружающих дорогу возвышенностей посыпался град камней, а вслед за ним из кустов показались какие-то волосатые чудовища с палицами в руках. Они с невероятной скоростью бежали к отряду, стараясь побыстрее вступить в рукопашную.

Но ветераны не дрогнули: без паники, слаженно и точно, они осыпали дикарей боевыми стрелами с широкими зазубренными лепестками наконечников. Волосатые человекообразные только взвыли и прибавили в беге. Один из них, похоже вождь, добежал первым и опрокинул ближнего коня вместе с всадником. Тогда гоплиты взялись за мечи. Словно проснувшись, Неоптолем с радостным криком обрушил свой огромный меч на голову одного из дикарей. Тот успел подставить палицу, но остро отточенное лезвие перерубило её пополам, слегка ранив гептакомета.

На Митридата напал уже знакомый нам противник вождя. Он был легко ранен стрелой, но это обстоятельство только добавило ему сил. Рыча, как зверь, гептакомет выдернул царевича из персидского седла с высокой лукой — довольно редкого по тем временам сооружения, только входившего в моду у знатных воинов — и повалил на землю, стараясь разорвать ему горло. Но на этот раз ему явно не повезло — сила натолкнулась на ещё большую силу. Обученный приёмам кулачного боя и борьбы, закалённый скитаниями, царевич отшвырнул от себя дикаря, словно куль с мякиной. Озадаченный гептакомет, которому мало было равных среди сородичей, ощерил зубы и снова бросился на Митридата. Царевич встретил его коварным и страшным по силе ударом в челюсть. Обычный, пусть и очень сильный человек от такого удара по меньшей мере впал бы в беспамятство, но дикарь лишь помотал головой, будто отгоняя назойливых мух, и облапил Митридата своими узловатыми ручищами.

Бой в скором времени превратился в настоящую бойню: более совершенное оружие и отменная бойцовская выручка гоплитов постепенно брали верх. Неоптолем, обрадованный неожиданным приключением, казался многоруким гигантом-гекатонхейром[247] — с такой скоростью он орудовал своим мечом. А когда подоспел на выручку Моаферн с двумя воинами, гептакометы в страхе бросились бежать в лесные заросли. Их никто не преследовал — все взгляды были обращены на схватку двух богатырей, гептакомета и Митридата. Их тела сплелись в немыслимый узел, и только тяжёлое дыхание поединщиков указывало на сверхчеловеческое напряжение могучих бойцов.

Первым опомнился Неоптолем. Горя желанием отличиться, он достал нож и подбежал к противникам.

— Оставь! — прорычал Митридат, заметив намерения лохага. — Он мой!

Извернувшись, царевич титаническим усилием взметнул тяжёлое тело дикаря в воздух и бросил на камни. И пока гептакомет пытался подняться, железный кулак Митридата ударил его в висок, словно камень из пращи.

— Хвала Дионису! — облегчённо вздохнул Гордий — единственный из окружающих, представлявший истинную силу царевича и не сомневавшийся в исходе доселе невиданного поединка.

— Слава царю Понта! — закричал поражённый не менее других Неоптолем.

Разгорячённые боем гоплиты ударили мечами о щиты, и грозный грохот металла заставил задрожать горы. Высоко подняв меднокудрую голову, Митридат с достоинством внимал первым своим воинским почестям.

— А этого я сейчас немного укорочу, — смеясь, сказал Неоптолем, поднимая за волосы уже пришедшего в себя дикаря и вынимая меч из ножен.

— Нет! — резко выкрикнул царевич. — Это почти бессловесная тварь, не ведающая, что творит. Он защищал свою землю и достоин лучшей участи.

Пристыженный лохаг, склонив голову, отошёл в сторону. Гептакомет стоял отрешённый, с потухшим взглядом, видимо готовясь принять смерть.

— Оставьте ему нашу добычу и что-нибудь ещё из еды, — приказал Митридат, усаживаясь в седло. — Вперёд!

Среди воинов охраны было несколько раненых, но после перевязки они смогли самостоятельно продолжить путь. Дикарь непонимающим взглядом смотрел на горку провизии возле своих ног. Там лежала и туша оленя, добытого Митридатом в предгорье. Вскоре последний всадник исчез за деревьями, и воцарившаяся тишина нарушалась только стонами увечных дикарей.

Когда улеглась пыль, поднятая копытами коней, из зарослей на старинную дорогу вышли побеждённые. Они молча сгрудились возле оставленной провизии, с недоумением глядя на чудом избежавшего смерти соплеменника. Наконец вождь что-то буркнул, дружелюбно похлопал юного гептакомета по плечу и показал на раненых. Через некоторое время, уложив на примитивные носилки оставшихся в живых и мёртвых и забрав оставленную провизию, гептакометы пошагали к озеру. Лишь соперник Митридата долго смотрел в сторону уже невидимого отряда, словно пытаясь что-то вспомнить. В его глазах застыло удивление и что-то ещё, отдалённо напоминающее обычную человеческую благодарность.

Спустя четыре дня, посетив по пути и селение дружественных дрилов, похожее на крепость, обнесённую частоколом с деревянными башнями, отряд достиг перевала, откуда был уже виден Трапезунт. Прозрачный горный воздух позволял рассмотреть разноцветные кубики зданий города-гавани и даже крохотные фигурки горожан, напоминающие медленно ползающих мошек. У причала стояли игрушечные суда, и Митридат с невольным трепетом всматривался в почти невидимые отсюда вымпелы на мачтах — есть ли там то судно, которое понесёт его по волнам Понта Евксинского в пугающее неизвестностью будущее?

Оронт с холодной яростью смотрел на Исавра. Они встретились в Понтийском Комане в одном из тайных притонов, бывшем на содержании осведомителя заместителя начальника царского следствия. Предводитель кардаков прибыл в город с толпой паломников, жаждущих приобщится к таинству полуночных мистерий, происходивших в главном храме богини Ма-Эннио каждое полнолуние. Он был одет в грязное тряпьё, как самый последний попрошайка.

— Ты мне поклялся, что дело сделано. Не так ли? — спросил, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, Оронт.

— Ошибка вышла… — не поднимая глаз, буркнул Исавр. — С кем не бывает…

— Твои ошибки мне уже вылились в такую сумму, что за эти деньги можно было отправить в Эреб половину жителей Синопы.

— Это можно… — цинично ухмыльнулся Исавр. — Прикажи, и я перережу им глотки бесплатно.

— Мне нужна только одна голова — Митридата. Я уже сообщил, кому следует, что, наконец, этот щенок уплыл в лодке Харона. А ты мне тут скулишь — ошибка вышла. Вот и посоветуй, как мне теперь поступить.

— На… — покопавшись в лохмотьях, Исавр достал увесистый кошель и положил перед Оронтом. — Я человек честный, мне незаработанные деньги не нужны. Всё, теперь мы квиты… — он с жадностью взглянул на кожаный мешочек с золотом и снова опустил голову.

— Ты так думаешь? — чересчур спокойно спросил его Оронт.

— А как иначе? — с наигранным простодушием осклабился предводитель кардаков.

— Дерзишь… — прошипел, как потревоженная змея, Оронт. — Ну, а если мои люди с тебя шкуру сдерут и солью посыплют, как тогда запоёшь?

— Но-о, — встрепенулся Исавр. — Не шути так со мной, Оронт. Твои деньги я отработал с лихвой. И не только в этом случае. Я всё равно его достану, рано или поздно, — он смотрел на собеседника с угрюмой настороженностью.

— Возможно… — вдруг расслабился Оронт и попытался изобразить добродушную улыбку; но глаза его остались неподвижны и холодны, как лёд. — Я на тебя надеюсь. Ладно, иди, там тебя ждёт хорошее вино и сытный ужин, — он показал на дверь, откуда слышались пьяные голоса и треньканье кифары.

— И на том спасибо, — неторопливо поднявшись, Исвар вышел.

Заместитель начальника следствия некоторое время сидел, как истукан, глядя в одну точку остановившимся взглядом. Затем он резко ударил в крохотный бронзовый гонг серебряным молоточком и задумчиво откинулся на спинку дубового дифра.

Раздался чуть слышный скрип, часть стены позади Оронта сдвинулась, и в комнату проскользнул гибкий, как уж, человек с бесстрастным лицом исполнительного слуги и пустыми глазами хладнокровного убийцы.

— Слышал? — спросил его Оронт, указывая на дверь, за которой исчез Исавр.

— Да, — коротко ответил человек.

— Он должен умереть.

— Когда?

— Сегодня.

— Яд?

— Нет. Он чересчур хитёр и предусмотрителен. И, по-моему, заподозрил неладное. Поэтому встретишь его, когда он выйдет отсюда. Возьми с собой ещё двоих. И глядите в оба — этот человек в схватке, как взбесившийся бык. Не дайте ему обнажить меч.

Убийца коротко поклонился и безмолвной тенью исчез в тайнике, откуда был выход на задний двор.

«Прощай, Исавр, — подумал Оронт. — Ты надёжный исполнитель, но, к сожалению, чересчур много знаешь… Ну а теперь нужно навестить Даиппа…»

Исавр пил и ел за двоих, благо платить было не нужно — угощал Оронт. Вышел он из притона пошатываясь и что-то напевая. Но стоило ему свернуть в тёмный переулок, ведущий на окраину Команы, туда, где разбили шатры паломники, как шаг его стал лёгок и упруг, а рука сжала рукоять акинака, спрятанного под плащом.

Когда Исавр дошёл до мрачных развалин старинного храма, позади него неожиданно раздались приглушённые вскрики, а затем торопливые шаги. Главарь кардаков выхватил меч и прижался спиной к обломку колонны высотой в два человеческих роста. Шаги стихли и раздался тихий переливчатый свист. Исавр облегчённо вздохнул и поторопился навстречу тёмным фигурам, появившимся среди нагромождений разбитых каменных фризов, капителей и прочего хлама, разбросанного на довольно обширном участке.

— Сколько их было? — спросил он у одного из подошедших.

— Трое. Шли за тобой почти от самой двери.

— Кто они? Ты их узнал?

— А зачем? — коротко рассмеялся разбойник. — Сам смотри. Все они здесь, — и с этими словами он высыпал перед Исавром содержимое мешка, который держал в руках.

С глухим стуком на камни упали отрубленные головы. Исавр наклонился и довольно ухмыльнулся — это были люди Оронта.

— Наш благодетель считает себя большим хитрецом, — продолжая улыбаться, сказал он старшему из своих кардаков. — Теперь мы знаем, как он платит за верную службу.

— Вернёмся? — доставая меч, спросил кардак.

— Зачем? — пожал плечами Исавр. — Всему своё время. Не стоит соваться в осиное гнездо. Нужно отсюда убираться, да побыстрее. А эти головы ему дорого обойдутся. Мы его заставим раскошелиться, можешь не сомневаться, — и он быстро зашагал по растрескавшимся плитам в сторону виднеющихся вдали костров; за ним потянулись и кардаки.

Луна, брезжившая сквозь лёгкую перистую тучу, наконец выскользнула из её объятий, и серебристое сияние разлилось над Понтийским Команой. Она в эту ночь и не думала засыпать. Сотни факелов, окружившие её сверкающим кольцом, сливались в огненные ручьи, стекающиеся к громаде храма Ма-Эннио. Главное святилище Понта ждало паломников на кровавое празднество…

Главный жрец богини Ма Даипп примерил новую золотую диадему и остался доволен: она была гораздо внушительней и красивей прежней и сидела на голове как влитая. Диадему подарили каппадокийские купцы, но, судя по тщательной проработке чеканных изображений и форме зубцов, её сделал мастер-эллин. Даипп сурово насупил брови и старинное бронзовое зеркало, слегка потускневшее от времени, отобразило к досаде жреца не лицо жёсткого непреклонного аскета, а расплывшуюся физиономию разжиревшего рыночного трапезита[248]. Даипп поморщился и кликнул младшего жреца, исполнявшего обязанности постельничего, чтобы тот поторопился принести ритуальный красный плащ с чёрным подбоем и сандалии золотого плетения на высокой подошве — в них главный жрец казался выше ростом и стройней.

Осмотрев плащ, Даипп распорядился подать ужин — до полуночи ещё оставалось достаточно времени, чтобы отведать нежное и сочное филе антакеи[249], доставленной живой в огромной бочке с водой и водорослями с самого Боспора Киммерийского[250]. Запивая тягучим белым вином из подвалов храма весьма аппетитные куски редкого в Понте деликатеса, жрец пытался не вспоминать события двухдневной давности. Но назойливый голос одноглазого урода, пришедшего к нему продать, как он считал, очень важные сведения о заговоре гоплитов царской хилии, звучал помимо воли жреца в подсознании, от чего даже выдержанное дорогое вино вдруг показалось ему горьким полынным отваром.

Кто эти воины? Сабазий (так звали добровольного сикофанта) этого не знал. Впрочем, когда он описал наружность третьего гоплита, явившегося позже, жрец похолодел: по всем признакам этот человек походил на начальника царской хилии Диофанта. Молодой стратег был достаточно влиятельным и уважаемым военачальником, набирающим силу с каждым днём, и жрец ясно отдавал себе отчёт в происходящем — коль уж и Диофант замешан в заговоре, дело худо.

Даипп вспомнил последние слова Иорама бен Шамаха в подземелье и неожиданно почувствовал дурноту. Икнув, он бросил недоеденный кусок белого рыбьего мяса на серебряное блюдо и жадно запил охлаждённым щербетом.

А может Сабазий ошибся, и ему просто почудились недобрые намерения таинственных гоплитов?

Нет, ошибки тут нет, и жрец это понимал совершенно ясно. Ани-Камах — город, где скрывается Митридат, как выяснили лазутчики Оронта. Но что надумали гоплиты? Привезти его в Понт и посадить на трон? Жреца пробила испарина: Митридат не простит ему двурушничества. Проклятый иудей! Даипп с ненавистью сплюнул на пушистый ковёр под ногами, и подошвой сандалии растёр слюну с такой яростью, будто размазывал её по лицу лекаря. Это все его козни. Он и мёртвый опасен.

Даипп пребывал в мучительных раздумьях: нужно ли рассказать Оронту об услышанном от Сабазия? До поры до времени хозяина харчевни посадили под замок в подвал храма Ма-Эннио, мало чем отличавшегося от подземных камер царского эргастула.

Оронт был мрачнее ночи. Поклонившись жрецу и пробормотав для приличия обычное в таких случаях приветствие, он молча уселся на дифр, достал скиталу[251] и передал её жрецу вместе с узкой пергаментной полоской.

Прочитав зашифрованное сообщение, Даипп растерянно посмотрел на неподвижное и бесстрастное лицо заместителя начальника следствия.

— Мы опять его упустили… — ровным безжизненным голосом промолвил Оронт в ответ на немой вопрос жреца.

— Ты опять его упустил, — с неожиданно проснувшимся раздражением подчеркнул Даипп. — Куда он направился?

— Мой человек пытался это выяснить, но Митридата сопровождал Вартан Чёрный со своими лучшими воинами, которые быстрее дадут отрезать себе язык, нежели сболтнут лишнее. Правда, в Ани-Камахе бродят слухи, что царевич опять возвратился в горы.

— И ты им веришь?

— Нет. Он скоро достигнет совершеннолетия, а значит, препятствий для его воцарения уже не будет. Я считаю, что Митридат уплывёт на Крит, к Дорилаю Тактику, собравшему по меньшей мере фалангу наёмников и готового бросить их на Понт.

— Тогда нужно срочно перекрыть все гавани!

— Попытаемся. Я уже приказал. Будет ли из этого толк — не знаю. Между прочим, Митридата сопровождали и понтийские гоплиты.

— Кто? — помедлив, спросил Даипп, вспомнив в этот миг несчастного урода, томящегося в подземелье храма.

— Их лица были скрыты под забралами.

— Нужно проверить всех отсутствовавших в это время в войсках. Обратись к стратегам.

— Уже обращался… — в голосе Оронта послышалась неприкрытая злоба. — Меня отшили, словно вшивого попрошайку. Думаю, что только ты или сама царица смогут посодействовать следствию в этом вопросе.

— А Клеон?

— Хм… — с отвращением хмыкнул Оронт. — Стратег Клеон настолько важная шишка, что к нему ни на какой козе не подъедешь. К тому же, ему просто недосуг: он денно и нощно щупает, как кур-несушек, храмовых иеродул и обогащает римских купцов, покупая у них втридорога за счёт казны самые лучшие вина.

— Да, конечно… я помогу… — думая о чём-то своём, сказал Даипп. — А теперь иди, мне пора — скоро полночь…

«Я бессилен помешать им… — невольно содрогнувшись от внезапного страха, подумал жрец. — Смута и недовольство уже пустили чересчур глубокие корни как среди демоса, так и в кругах знати. Можно, конечно, казнить в назидание другим с десяток простолюдинов, но аристократов… Нельзя безнаказанно дразнить осиный рой, — Даипп вспомнил Диофанта. — Его голыми руками не возьмёшь, за ним стеной стоит царская хилия и купцы. Даже если он и впрямь замешан в заговоре, мне нужно молчать…»

Уже готовый к выходу, Даипп вдруг подозвал одного из старших жрецов, своего помощника, служившего ему верой и правдой много лет.

— В подвале сидит человек… — многозначительно глядя на жреца, сказал Даипп. — Это опасный преступник. Но перевозить его в царский эргастул чересчур накладно…

Помощник главного жреца понимающе кивнул и поторопился уйти. Дальнейшие объяснения ему не требовались — они понимали друг друга с полуслова.

В тот момент, когда Даипп ступил на алтарь, где стенали в предчувствии ужасного конца несколько пленных варваров, подготовленных к закланию, бедного Сабазия бросили в яму со змеями. Его безумный вопль слился с рёвом фанатичной толпы паломников — ритуальный бронзовый нож Даиппа рассёк грудь жертвы и ещё трепещущее сердце легло у ног украшенной цветами и разноцветными лентами статуи кровожадной богини Ма-Эннио.

Человеческая кровь стекала по каменному жёлобу алтаря в чашу из оникса, и участники полуночной мистерии, макая в неё пальцы, разрисовывали свои лица страшными узорами…

Оронт, разъярённый непонятным поведением главного жреца, шёл между огромных колонн к дальнему крылу храма, где находился один из тайных выходов — он не хотел пробираться через месиво тел невменяемой толпы, ненавидимой им так, как может ненавидеть лишь человек жестокий и замкнутый.

Несколько женских фигур в длинных плащах с капюшонами появились из полумрака и почтительно, с поклонами, расступились, освобождая дорогу. Оронт вдруг схватил одну из них и открыл лицо. На него с испугом смотрели глаза красивой, как Венера Милосская, храмовой иеродулы.

— Подите прочь! — резко приказал он остальным рабыням; те безропотно удалились.

Чувствуя, как его охватывает неистовое желание, помощник начальника царского следствия грубо потащил за собой иеродулу в одну из бесчисленных комнатушек, где жили младшие жрецы храма; сейчас они были пусты — все ушли на мистерию. Сорвав с рабыни одежду, он швырнул её на грубое ложе, и навалился на девушку, рыча, словно дикий зверь. Совершенно потеряв способность контролировать чувства и поступки, Оронт грыз иеродулу, впивался в её тело своими ногтями, как голодный гриф…

Звёздное небо постепенно светлело, поднимая свой огромный занавес перед солнечным диском, пока ещё таившимся за чёрной волнообразной линией горизонта. Убаюканная луна печально удалялась в свои чертоги, скрытые за плотными облаками.

Храм Ма-Эннио опустел, затих, только слышно было потрескивание угасающих факелов да шорох крыльев летучих мышей, возвращающихся в свои убежища среди развалин. Понтийская Комана спала крепким предутренним сном, словно насытившийся до отвала хищник.

Осеннее море неторопливо катило мелкую волну к далёким берегам. Ещё не наступило время штормового ненастья, и скучные буревестники безмолвно скользили над морской бездной в поисках пищи. Небо казалось высоким, прозрачным, но уже не было в нём той летней ясности и праздничности, побуждающей стремительных дельфинов устраивать весёлые забавы с прыжками и удивительными игрищами.

В такой спокойный осенний день достаточно пустынные воды Понта Евксинского бороздили три небольшие эскадры. Видимо капризной и своенравной фортуне надоело ждать событий, достойных как-то скрасить её скучную жизнь, и она воспользовалась властью, которой наделил богиню Юпитер, чтобы подтолкнуть колесо судьбы, ускорить его бег.

Первая эскадра состояла из трёх бирем, изрядно потрёпанных штормами и давно нуждающихся в килевании. Ракушки и водоросли толстой корой наросли на днищах, затрудняя вольный бег некогда быстроходных посудин, но хозяев бирем это обстоятельство не смущало — воинственные пираты-сатархи, эти гончие псы Понта Евксинского, в преддверии зимнего безделья вышли на свою последнюю в этом году кровавую охоту. Зная, что возле берегов Таврики богатой добычи им не сыскать, сатархи рискнули выйти в открытое море в надежде перехватить какой-нибудь караван понтийских купцов, направляющийся к берегам Фракии или в Элладу.

Вторую эскадру возглавлял Селевк. Четыре миопарона под его командованием всё лето наводили страх на мореплавателей Понта Евксинского, пуская на дно не только суда охраны караванов, но и пузатые грузовые посудины, набитые доверху продуктами и разнообразными товарами — киликийцы брали только золото, серебро, драгоценности, дорогие ткани и благовония. Причина, побудившая знаменитого пирата оставить благословенную Эгеиду и перебраться в неприветливый и мало знакомый ему Понт Евксинский, была одна — Селевк горел желанием вернуть свой любимый «Алкион» и примерно наказать похитивших его рабов.

И последняя группа судов, которую можно было назвать эскадрой только с натяжкой, бороздила синюю морскую глубь под вымпелами Понта. В её состав входили неуклюжий грузовоз, бирема охраны и совсем крохотное посыльное судно, напоминающее боевую унирему[252], но без тарана и под большим парусом, позволяющим быстро набирать скорость и уходить, если потребуется, от любых противников.

Любопытный и сведущий в морском деле наблюдатель мог заметить некоторую странность в прокладке маршрута этой эскадры и в оснащении грузового судна. Выйдя из Трапезунта, суда взяли курс на запад, а потом, будто опомнившись, вдруг дружно нацелили форштевни едва не в противоположном направлении. Этот манёвр был совершён глубокой ночью и в открытом море, что уже казалось необычным для торговых караванов, следующих через Боспор Фракийский в Эгейское море. Во избежание неприятных и опасных встреч с пиратами они держались вблизи берегов Малой Азии, чтобы в случае нападения укрыться в ближайшей гавани.

Грузовой корабль, несмотря на солидную тяжеловесность, тем не менее обладал превосходными мореходными качествами, чему способствовал дополнительный парус. Судно явно было недогружено, а по палубе, изнывая от скуки, слонялись вооружённые гоплиты. Они с тревогой посматривали по сторонам и дружно игнорировали сытные обеды, предлагаемые корабельным поваром. Похоже, морское путешествие они предпринимали впервые, подтверждением чему служили их бледные лица и неуверенная походка.

Не лучше чувствовали себя и пассажиры судна, укрывшиеся в достаточно обширной палатке на корме. Они покидали её только ночью, чтобы подышать свежим воздухом. Такая таинственность вызывала любопытство команды, но хозяин судна, смуглый, диковатого вида мужчина лет пятидесяти, купец из Фасиса[253], решительно пресёк всяческие расспросы и попытки познакомиться с пассажирами поближе под страхом жестокого наказания. В палатку имели право входить только кибернет и он сам.

Сатархи наткнулись на караван около полудня на вторые сутки плавания в открытом море. С дикими воплями пираты, не мудрствуя лукаво, сразу же пошли на абордаж грузового судна. Их радость была понятна — они с трудом верили в возможность удачной охоты в такое позднее время года, и только непреклонная воля вождя заставила морских разбойников смириться с заведомо, как им казалось, пустой тратой времени и сил.

Но если гоплиты были моряками никудышными, то в бою они чувствовали себя, как рыба в воде. Сомкнувшись в железный кулак, ощетинившись короткими копьями, воины Понта вмиг разметали нестройные толпы орущих сатархов. Будь на месте пиратов кто-нибудь иной, единственным выходом казалось только поспешное отступление. Однако не зря сатархи отличались невероятной цепкостью в сражениях и большими познаниями в мореходном искусстве. По команде вождя они обрубили абордажные крюки и их биремы дружно отвалили от бортов грузовоза. Но не успели понтийцы с облегчением вздохнуть, как, совершив немыслимый по скорости и красоте манёвр, суда пиратов взяли грузовое судно в клещи и вогнали в борта острозубые тараны. Едва раздался треск ломающихся досок, сатархи метнули длинные арканы с многочисленными крючьями, чтобы запутать снасти на корабле противника, лишить его возможности передвигаться в нужном направлении. Теперь три корабля составляли единое целое, и для их команд было только два выхода из создавшейся ситуации — победить или умереть.

Тем временем в бой вступила и бирема понтийцев. Ей противостоял самый тихоходный корабль сатархов, патриарх эскадры, с облупившейся краской на бортах и латанным-перелатанным парусом. Но биремарх[254] понтийцев зря понадеялся на добротность своего судна и преимущество в скорости. Судном сатархов управлял старый, видавший виды, как и его корабль, пират, седобородый, весь в шрамах великан. Он только криво ухмыльнулся, когда бирема понтийцев показала ему корму — биремарх противника пытался увести за собой судно пиратов с поля боя, чтобы на морском просторе доказать своё явное превосходство в быстроте и маневренности.

Великан-сатарх что-то прокричал, и один из пиратов подал ему канат с крюком-«кошкой». Раскрутив над головой крюк, старый пират с яростным воплем метнул его в сторону быстро удаляющейся биремы понтийцев. И достал: остро заточенные лапы впились в кормовой акростоль в виде рыбьего хвоста и канат натянулся, как струна. Вскричав от радости, пираты схватились за свободный конец и начали тянуть его изо всех сил. Вскоре корабли сблизились настолько, что можно было видеть даже выражения лиц команды понтийской биремы, напуганной таким неприятным поворотом событий.

Глядя, как новые абордажные крюки замелькали в воздухе, биремарх только скрипнул зубами. Это был отважный воин, не очень опытный в морском деле, но хладнокровный и решительный. Нимало не колеблясь, он с удивительным спокойствием начал зажигать фитили, торчащие из сосудов с «греческим огнём». И когда оба судна сцепились намертво и пираты ринулись на абордаж, биремарх стал размеренно швырять свои грозные снаряды на палубу биремы сатархов.

Увлечённый боем сатарх-великан заметил опасность чересчур поздно, когда огонь уже широко разлился по сухим, чисто выскобленным доскам помостов и начал лизать недавно просмолённые борта понтийской биремы. В отчаянии, отбив нападение одного из гоплитов, он ринулся к борту и начал рубить связывающие суда канаты. Но биремарх, глядя на его усилия, презрительно засмеялся и оставшиеся два сосуда разбил о палубу своей биремы. Он знал, что от сатархов пощады не дождаться, а потому решил умереть, как подобает воину.

Вскоре оба судна пылали, как факелы. И сатархи и понтийцы прыгали в воду, спасаясь от огня, но души их были смущены — продержаться в холодной воде до прихода подмоги они не чаяли. Тем более, что бой между биремами сатархов и грузовозом ещё продолжался.

А где же посыльное судно? Ускользнув от нападения, крохотная унирема отошла на безопасное расстояние и теперь медленно удалялась в сторону понтийских берегов, готовая в любой момент поднять парус и скрыться в морских далях. Угрюмые моряки старательно избегали смотреть друг друга в глаза, а командир униремы, пристально наблюдая за сражением, утешал себя крепким ругательствами и не менее крепким вином. Его первоначальный испуг уже прошёл, и теперь он мучительно искал оправдания своей трусости.

Тем временем кровавая схватка на палубе грузового судна близилась к завершению. Поредевший отряд гоплитов с трудом сдерживал ревущих пиратов. В воздухе густо роились стрелы, с сухим треском ломались копья, бряцали мечи, слышались предсмертные вопли и хрипы противников. Над кораблями с радостными криками летали буревестники, эти грифы морей, в предвкушении богатой поживы.

Вместе с гоплитами дрались и пассажиры торгового судна, два грозных воина, закованных в броню. Их мечи не знали устали, сея смерть и увечья. Спиной к спине, в полном безмолвии и с опушёнными забралами шлемов, воины сражались, как одержимые.

Это были Митридат и его слуга Гордий. Ускользнув в Трапезунте от вездесущих ищеек Оронта, они ночью пробрались на торговое судно, с хозяином которого было уговорено, что он доставит таинственных пассажиров в Патикапей без лишних расспросов. Диофант позаботился и об охране царевича, но, к сожалению, наварх понтийского флота не числился в приверженцах Митридата, а потому пришлось довольствоваться лишь судами, мало приспособленными к подобному роду занятий.

Вождь сатархов был хитёр и проницателен. Он сразу заметил, что корабль недогружен, а значит расчёт на богатую добычу оказался скоропалительным. Его взгляд прояснился только тогда, когда на глаза ему попались Митридат и Гордий. Их очень дорогие и редкие даже по тем временам панцири подсказали сатарху, что перед ним люди достаточно состоятельные, чтобы оплатить немалые деньги за свою свободу.

— Хей! — его громовой возглас перекрыл шум битвы, привлекая внимание пиратов. — Взять живыми! — проорал он, указывая на окружённых воинов.

Несколько сатархов тут же отошли в сторону и достали из подвешенных к поясу сумок тонкие цепи с металлическими грузиками на концах. Улучив момент, они дружно швырнули их в сторону царевича и его слуги. Цепи словно сверкающие змеи в мгновение ока оплели руки и ноги воинов, и вскоре Митридат и Гордий были погребены под телами сатархов…

Селевк жадно всматривался в едва различимые контуры сражающихся суден. Наконец вперёдсмотрящий киликийцев заметил столб дыма от горящих бирем, и предводитель пиратов Егеиды понял, что там идёт морской бой. Подняв паруса, миопароны быстро пошли на сближение с неизвестными судами — Селевк не сомневался, что ослабленные противоборством стороны не смогут оказать достаточно мощного сопротивления, и чужой, но сладкий плод добычи сам упадёт ему в руки.

Он появился в виду сатархов, когда те пытались освободить тараны бирем, глубоко засевшие в бортах грузовоза. Митридат и Гордий были привязаны к мачте, и обозлённые большими людскими потерями и полупустыми трюмами корабля пираты награждали их увесистыми тумаками и зуботычинами.

Предводитель киликийцев недовольно поморщился, узнав собратьев по ремеслу. В другое время и при других обстоятельствах он, возможно, и не ввязался бы в драку с сатархами, но последний месяц удача покинула его, и Селевк вынужден был бросить эту кость своим изголодавшимся по настоящей охоте, а от того злым и раздражительным пиратам.

Узнал киликийцев и вождь сатархов. Человек храбрый и бывалый, он в отчаянии вознёс молитву богине Деве — устоять перед напором зловещих пиратов Эгеиды, о которых сатарх был наслышан немало, не мог никто. Если уж они выбирали жертву, то спасти её могло только чудо, а в чудеса грубый варвар верил слабо.

Сатархи сдались почти без боя. Они стояли на палубе грузового корабля понурые и отрешённые, со стоицизмом, вообще присущим их нелёгкому и опасному ремеслу. Высокомерный Селевк в белоснежном тюрбане и щегольском наряде восточных варваров, брезгливо переступая кровяные лужи, подошёл к вождю сатархов. Какое-то время они молча разглядывали друг друга, а затем сатарх глухо спросил:

— Кто ты и почему нарушаешь законы морского братства?

— Я — Селевк, — отрезал предводитель киликийцев, считая, что этим всё сказано.

Заслышав достаточно известное имя, вождь сатархов только кивнул в ответ. Надежда оставила великана, и он приготовился достойно встретить смерть.

— В трюмах больше крыс, чем товара, — угрюмо сообщил Селевку его кривоногий помощник. — Что будем делать с этими? — он показал на сатархов. — Отправим в Эреб? — чиркнул для большей убедительности ребром ладони по горлу.

— Пусть забирают свои лохани и отправляются на все четыре стороны, — ответил Селевк, зная, что такое решение понравится его подчинённым — ссора с сатархами ничего, кроме неприятностей, принести не могла; а то, что случилось сегодня, можно будет представить обычным недоразумением, случающимся изредка среди пиратов как Эгеиды, так и Понта Евксинского.

Когда сатархи в радостном возбуждении зашлёпали вёслами по морским волнам, торопясь отплыть подальше, Селевк наконец заметил и пленников. Некоторое время он безмолвно любовался великолепными мышцами Митридата — его одежду и панцирь уже успел содрать какой-то чересчур шустрый сатарх. Утолив любопытство, Селевк, всё так же без слов, указал на бывшую добычу сатархов, и киликийцы быстро развязали узлы верёвок, которыми Митридат и Гордий были привязаны к мачте. И только когда пленникам нашли их одежду и налили по чаше вина, Селевк спросил:

— Куда путь держите?

— В Пантикапей, — помедлив немного, осторожно ответил Митридат.

— По виду вы на купцов не похожи, — в раздумье сказал пират. — А имена ваши мне ничего не скажут, да вам и солгать недолго. Поэтому, меня беспокоит лишь одно — сколько золота за вас дадут мне родственники?

— Надеюсь, что много, — с презрением улыбнулся Митридат.

— Это радует, — удовлетворённо прищурился Селевк. — Но не очень. Потому что придётся отправлять гонцов в ваши дома, долго ждать ответа… а стоит ли шкурка вычинки? Не проще ли продать вас на невольничьем эмпории за хорошую цену, например, гребцами на римские галеры. Квириты — народ щедрый, за таких богатырей не поскупятся.

— У тебя есть ещё один выход, — спокойно сказал Митридат, потягивая вино.

— Да? — удивился Селевк. — Интересно, какой?

— Высадить нас где-нибудь на побережье Таврики, если на Боспор тебе путь заказан, и всемогущие боги когда-нибудь дадут мне возможность отплатить тебе тем же, — Митридат молвил эти слова с необычайным достоинством.

— Ол-ла-ла… — ответ пленника показался Селевку верхом нахальства, но что-то в его манере говорить и держаться подсказало опытному, несмотря на молодость, пирату, что перед ним птица высокого полёта. — Так кто же вы такие, провалиться нам всем вместе в Эреб?! — разозлившись рявкнул предводитель киликийцев.

Митридат поймал вопрошающий взгляд Гордия и кивнул: говори, хуже уже всё равно быть не может. Оруженосец выступил вперёд и с некоторой напыщенностью сказал:

— Перед тобой будущий царь Понта Митридат Дионис, законный наследник престола.

Селевк был ошеломлён. Он лихорадочно соображал, как поступить в этой ситуации. Пират понимал, что теперь, когда он знает имя пленника, продать его на невольничьем эмпории нет никакой возможности. Селевк ни на миг не усомнился в правдивости Гордия — царевич был очень похож на своего отца, а монет с изображением бывшего владыки Понта предводитель киликийцев держал в руках немало. Может, отправить этих двоих на дно? Море умеет хранить тайны… Но тут же Селевк вспомнил сатархов, биремы которых уже скрылись за горизонтом — им-то теперь рты не закроешь. Прослыть цареубийцей — это и в страшном сне не приснится. Селевк знал, что стоит ему умертвить Митридата, и он мгновенно станет отверженным. И тогда на него будет открыта настоящая облавная охота. Ни одна гавань не примет его корабль, и все мореплаватели будут считать своим долгом сообщить куда нужно о маршруте эскадры Селевка. Не говоря уже о правителях Малой Азии, в обычное время дерущихся, как мартовские коты, но готовых, если дело будет касаться жизни и чести порфирородных особ, стать стеной на их защиту. И тут уж они не пожалеют ни денег, ни войск — в назидание другим.

— Я приветствую царя Понта… — попытавшись улыбнуться, Селевк слегка кивнул — поклонился. — Будь моим гостем. Все твои желания исполним…

«Если уж пошла полоса невезения, так это надолго, — с горечью размышлял какое-то время спустя Селевк. — И надо же было мне наткнуться именно на Митридата! Но с другой стороны, я ведь оказал ему большую услугу и, надеюсь, будущий царь Понта не страдает забывчивостью. Ладно, что теперь гадать, дело слажено, назад хода нет — моё слово твёрдо…»

Под покровом ночи эскадра киликийцев взяла курс на Нимфей[255]…

Спустя полмесяца из гавани Нимфея вышел достаточно солидный купеческий караван с охраной, направившийся в Боспор. На судне известного купца Евтиха находились и Митридат с Гордием, одетые в скромные одежды небогатых путешественников. Их появление на палубе не вызвало особого любопытства у команды, что вполне устраивало Евтиха, старого приятеля понтийского купца Менофила, ярого сторонника Митридата Диониса.

Море было седым и мрачным. Сильный ветер надувал тугие паруса кораблей и со свистом срывал с гребней волн клочья пены. По левому борту чернели скалы Таврики. Там диким зверем ревел прибой, и косой дождь хлестал по осклизлым утёсам и крышам редких жилищ, чтобы излиться грязными ручьями в бухты и заливы. Поздняя осень поила живительной влагой высохшую за лето до каменной твёрдости землю прибрежной полосы и предгорий.

Где-то там, впереди, за бесчисленными бурунами мелководья и крутыми боками уснувших мысов, скитальцев ждал Пантикапей.

Богат и славен город Пантикапей! Кто в Таврике не мечтает побродить по его улицам, потолкаться на шумных рыночных площадях, а затем, если ты богат и важен, потрапезничать в городском пританее?[256] Даже самый последний дикарь, варвар со скифской равнины или подозрительный горец, попадая в столицу Боспорского царства, с немым благоговением взирает на величественные белокаменные храмы чужих богов и циклопические стены акрополя. Да что говорить о них: погрязший в гордыне просвещённости, видавший виды эллин, едва ступив на причал, не может прийти в себя от изумления до самых дверей первой из попавшихся на глаза харчевен, где подают любые вина и такие яства, что о них в Элладе слыхом не слыхивали. Лес мачт в гавани, стук молотков и визг пил в доках и на верфях, сверкающая серебром чешуя свежайшей рыбы в корзинах, горы золотой скифской пшеницы, рассыпанной по деревянным настилам для просушки перед отправкой в заморские страны, запотевшие амфоры с молодым вином, кучи просоленных шкур, круги тёмного воска, окорённые брёвна, тюки с тканями, ящики со звонкой черепицей; менялы, моряки, рабы, наёмники, ремесленники… о, боги, да мало ли кто мог встретиться путешественнику на пороге Пантикапея!

Подкрепившись с дороги, чужестранец первым делом поспешает на городскую агору, благо это по пути — общественные здания для приезжих находятся у подножья горы, на плоской макушке которой, за широкой лентой стен акрополя, высятся храмы и царский дворец. Вымощенная тщательно отёсанными и подогнанными плитами улица неторопливо взбирается на склон горы, превращённой подпорными стенами из дикого камня в широкие террасы, где горделиво красуются среди зелени деревьев богатые дворцы знати и приближённых царя.

На агоре в любое время дня многолюдно. Огромный фонтан, отделанный привозным мрамором, плещется желанной прохладой, а полуденный зной кажется не таким невыносимым в тени навесов, сооружённых вокруг площади, украшенной статуями, стелами и колоннами зданий, соединённых крытыми галереями. Молодые девушки с гидриями[257] в сопровождении степенных матрон в высоких головных уборах с ниспадающими на плечи покрывалами — дань варварской моде — щебечут у водоразборного бассейна с кристально чистой холодной водой, бегущей сюда по керамическим трубам из горных источников, и их невинный лепет заставляет трепетать мужественные сердца воинов царской спиры[258], щеголяющих начищенным до нестерпимого блеска оружием и пёстрой одеждой из дорогих персидских тканей. Убелённые сединами старцы под навесами неторопливо и обстоятельно обсуждают последние городские новости и сплетни, сокрушаясь по поводу дороговизны привозных вин и попивая местное боспорское. Купцы из метрополии, собравшись в плотные группы, едва не шепотом решают важную проблему — как сбить цены на сочную боспорскую солонину, пользующуюся большим спросом в Аттике[259]. Гордые потомки Спартокидов[260] в белоснежных, украшенных нашивными золотыми бляшками одеждах — опять-таки влияние варварского окружения — медленно прохаживаясь в обществе слуг и блюдолизов, с вальяжным цинизмом сибаритов беседуют об отличии в мировоззрении давно почивших философов Смикра и Сфера Боспорского и возмущаются плохим состоянием городских терм, где который год не могут отремонтировать гимнастический зал.

Наш путешественник, наконец, постепенно приходит в себя. С неожиданным удивлением он таращится на праздношатающихся горожан и приезжих, и ему начинает казаться, что это вовсе не варварский Восток, населённый кровожадными номадами в звериных шкурах, как ему представлялось, а благолепные, милые его сердцу Афины или другой город Эллады, где такая же агора и театр, храмы и рынки, харчевни и мастерские, и, наконец, такой же вздор и бессмыслица в выспренних речах власть имущих и людей менее знатных и богатых, стремящихся приобщиться к сонму избранных — спартокидской аристократии.

— …Идём поскорее, любезнейший мой друг. Что проку в бестолковом шатании по городу, если вокруг столько соблазнов. Мой язык уже давно присох к горлу, а в желудке стоит сушь почище, нежели в пустыне. Сюда, сюда, здесь подают самые крепкие в Пантикапее вина. И даже не разбавляют водой. Между прочим, скифы знают толк в этих делах. Нам, эллинам, стоило бы у них поучиться. Сюда, вход здесь. И не нужно пялиться на этих уличных замарашек. Мы сейчас выпьем, и я найду тебе юную красивую гетеру по сходной цене и на целую ночь. Не споткнись о порог…

Так балагурил рапсод Эрот, едва не силком тащивший своего приятеля Мастариона в одну из харчевен, где обычно коротали время игроки в кости. Гость из Неаполиса, ошеломлённый величием столицы Боспора и многолюдьем на улицах и площадях, пытался сопротивляться, но цепкий, как клещ, рапсод, посмеиваясь, слегка наподдал ему коленкой под зад, и Мастарион опомнился только за столом с огромной чашей в руках, которую успел осушить невесть когда.

— Повторить! — скомандовал Эрот, и тёмное вино хлынуло пенной струёй в скифос[261] Мастариона. — Мой демон сегодня ненасытен и ему совершенно нет дела до того, что кошелёк несчастного рапсода пуст, а такие верные друзья, как ты, Мастарион, увы, встречаются не часто. Надеюсь, ты не откажешься заплатить за нашу скромную трапезу?

— У-р-р… — проурчал хозяин харчевни из Неаполиса Скифского в ответ, торопясь проглотить очередную порцию неразбавленного вина. — Уф! — воскликнул он, в блаженстве поглаживая округлый живот. — Клянусь Гелиосом, я воспарил на Олимп. Эрот, это не вино — нектар. Даже в Ольвии такого не сыщешь, хочешь верь, хочешь нет.

— Верю, верю… — успокоил его рапсод, снова доливая в чашу приятеля. — Однако неплохо бы и подкрепиться. Эй, ты, купидон! — окликнул он разбитного малого, слугу-вольноотпущенника, кудрявого, как месячный барашек, со смешливым лицом проказливого фавна. — Мечи на стол, что повкуснее. Да побыстрей, видишь, мой друг голоден, как Сцилла с Харибдой.

— Да, но… — слуга незаметно для Мастариона похлопал по-своему кошелю, подвешенному к поясу. — Позволю тебе напомнить, — продолжил он шёпотом, наклоняясь к уху рапсода, — что в прошлый раз ты мне задолжал некую сумму…

— Ты прав, ты прав, мой златокудрый. Видишь, я каюсь, мне очень стыдно, а посему наполни снова этот кратер и принеси фаршированную креветками рыбу. — Эрот бесцеремонно полез за пазуху Мастариона, достал оттуда припрятанный кошелёк и потряс им перед носом слуги. — Вот, утешься, страдалец. За всё будет уплачено в полной мере. И смотри — мой друг очень важный господин, его знает сам царь Перисад: если ты ему не угодишь, будешь собирать долги в царском эргастуле. И не забудь лепёшки и зелень! — крикнул рапсод вслед напуганному слуге, словно на крыльях понёсшемуся в поварню.

— Однако… — наконец прорвало и ошарашенного Мастариона; он тешил себя мыслью воспользоваться гостеприимством рапсода, изрядно опустошившего винные запасы его харчевни в Неаполисе в последний приезд. — Мне кажется, что… в общем, эти деньги… — Мастарион хотел развить свою мысль, но не успел.

— Спасибо! — с горячностью хлопнул его по плечу рапсод. — Я всегда в тебя верил. Ты настоящий друг. И, между прочим, брат по вере. Как и ты, я преклоняюсь перед Гелиосом, он мой бог.

— Правда? — просиял Мастарион, мигом забыв свои терзания. — Это для меня новость.

— Когда я тебе врал? — изобразил оскорблённую невинность Эрот. — Долгие дни и ночи раздумий, сомнений и колебаний наконец закончились. Братство Гелиоса — вот моё будущее, мой удел. А поэтому выпьем, Мастарион. В аид Тота и Ахурамазду, Зевса и Сераписа, Кибелу и Аримана! И да воссияет Гелиос!

— Дай я тебя расцелую, — заметно опьяневший Мастарион облобызал насмешливо ухмыляющегося рапсода. — Воистину, ты мой брат. Поди сюда! — позвал он слугу, с некоторой опаской наблюдавшего за ними в ожидании заказа, шкворчащего на противне. — Ещё вина! — потребовал гость Пантикапея. — И самого лучшего.

— Что тебя привело в Боспор? — поинтересовался Эрот, с удовольствием располагаясь на широкой скамье, покрытой толстой кошмой.

Древний эллинский обычай возлежать во время трапезы на Востоке постепенно предавался забвению. Но хозяин харчевни, обедневший потомок первопоселенцев в Таврике, выживший из ума старик, свято чтил заветы и законоуложения предков. Поэтому в его заведении, больше похожем на обычный притон поклонников Лаверны, стояли древние ложа и низкие столы с массивными столешницами, используемые завсегдатаями харчевни для игры в кости.

— М-м… — промычал Мастарион, набивая рот восхитительно пахнущей ароматическими травами антакеей. — Вж… бше…льзя… — еле проговорил он, усиленно орудуя челюстями; Эрот с трудом уловил смысл сказанного: «Там больше жить нельзя».

— Почему?

— Клок-клок-клок… — достаточно объёмистая мегарская чаша показала дно с удивительной быстротой. — У-уф… — Мастарион наконец последовал примеру рапсода и растянулся на скамье. — Царь Скилур доживает последние дни. За нас, чужаков, некому больше заступиться. Обложили данью, поборами — не продохнуть. Молодой Палак и Зальмоксис почти всё время в походах. В Неаполисе правит в их отсутствие двоюродный брат Скилура, номарх… Бешеный пёс, доложу тебе. Ненавидит всех чужеземцев лютой ненавистью. Многие ремесленники, лучшие из лучших, под разными предлогами уже бежали в Херсонес, на Боспор и в метрополию[262]. Остались только те, кто сумел кое-что скопить на заказах Скилура: вывезти эти сбережения и трудно и опасно для жизни.

— Но ты-то сумел? — как бы невзначай обронил Эрот, потянувшись за киафом, чтобы наполнить чашу гостя.

— Да, — победно улыбаясь, ответил Мастарион. — Ну, не совсем так… — спохватился он, опасливо косясь по сторонам. — Кое-что, совсем немного…

— Не прибедняйся, ты у нас известный хитрец, — польстил ему рапсод. — Коль уж тебе в своё время удалось обмануть сверхбдительных ольвийских жрецов, то варваров и подавно. Не так ли?

— Ты прав, — сделал важную мину Мастарион. — Но это мне вылилось в приличную сумму, — не удержавшись, пожаловался он.

— За всё в этой жизни приходиться платить, — философски заметил Эрот.

— Я спрятался в повозке сарматских[263] купцов, под тюками с тканями. Рёбра болят до сих пор… — поморщился Мастарион, ощупывая бока. — Скифская стража пропустила их без проверки.

— Это что-то новое, — прищурился рапсод. — С каких это пор скифы так задружили со своими извечными врагами?

— С недавних. Прошлой осенью в Неаполисе были послы царя роксолан[264] Тасия. Теперь между ним и Скилуром мир и согласие. Роксоланы даже сопровождают караваны со скифской пшеницей.

— Тревожное известие… — нахмурился Эрот. — Похоже, грядёт большая война.

— И я так думаю. Потому и бежал на Боспор. Пока варвары не захватят хору Херсонеса, сюда они не сунутся. А это не так просто.

— Не знаю, не знаю… — задумчиво произнёс рапсод. — Если к скифам присоединятся и сарматы — быть беде. Боспору этот натиск не сдержать. По моим сведениям, казна пуста, среди приближённых царя распри и разброд, вожди меотов и синдов отказываются давать пополнение в войска, а из Перисада главный стратег, как из лягушки мул.

— Неужто всё так плохо? — встревожился Мастарион. — О, лучезарный Гелиос, будь ко мне милостив! — вдруг возопил он в порыве пьяной страсти. — Если и здесь я не найду покоя, то мне, вечному скитальцу без рода и племени, один путь — в аид.

— Успокойся, — рассмеялся Эрот, глядя на пустившего слезу приятеля. — Поверь — жизнь прекрасна. Даже такая. Пей, ешь, веселись, пока мойры не вспомнили о твоём существовании. Да, в этом мире всё скучно и постыло, но главная мудрость и состоит в том, чтобы не замечать этого. В противном случае душа твоя истлеет от терзаний, и ты будешь мёртв ещё до того, как оборвётся нить твоей жизни. Эй, милейший! — схватил он за руку пробегающего мимо слугу. — Принеси кифару. И вина, побольше вина! — с этими словами рапсод принялся за свою порцию фаршированной антакеи, с видом знатока вкушая зашитые в рыбье брюхо креветки.

Харчевня постепенно наполнялась городским демосом. Важные персоны — купцы, знать, воины царской хилии и чиновники — сюда не захаживали, несмотря на то, что кухня и вина у старого хрыча, хозяина харчевни, были отменными. В основном здесь обретались небогатые ремесленники, любители игры в кости, странствующие музыканты и певцы, малоизвестные атлеты, чужестранцы и моряки. Гетер не пускали и на порог — по известной причине древний воитель за старые добрые нравы и порядки не мог терпеть их. Но разновозрастные шлюхи, совершенно непонятно из-за чего (увы, такова женская натура), слетались к харчевне, как мухи на мёд, и в вечернее время не давали проходу подгулявшим клиентам старика (что не вызывало особых трений) и праздношатающимся горожанам мужского пола, которые в душе были не прочь предаться вакхическим усладам, и только недремлющие глаза бдительных матрон заставляли их громко возмущаться и сетовать на несчастного блюстителя нравов, расплодившего возле своей харчевни столько нечисти. К слову сказать, из-за этих сражений заведение старика пользовалось известной славой, приносившей ему немалый доход.

Тем временем солнце медленно клонилось к закату, растворяя жаркими лучами дальние горы в колеблющееся марево, местами вспучивающееся золотым багрянцем. Красная черепица крыш исторгала накопленное за день тепло, и над домами вставали трепетные столпы горячего воздуха, но улицы и переулки уже погрузились в тень, и вечерняя прохлада благостно разливалась по предместью и гавани, постепенно поднимаясь к акрополю, где блистали первозданной белизной колоннады храмов. Где-то в казармах взревел рог, призывая гоплитов к вечерней поверке, и перепуганная голубиная стая взмыла в небо, догоняя усталых чаек, торопившихся отдохнуть на ласковой морской волне.

Безмятежный Пантикапей, главная твердыня Боспорского царства, окунувшись в вечернюю негу, отдыхал от трудов праведных.

Савмак привычными движениями снимал воинскую амуницию. Сегодня выдался трудный день: меоты пригнали в Пантикапей табун лошадей для царской спиры, и наёмные гиппотоксоты, стоящие по рангу гораздо ниже личной охраны царя, объезжали ещё не знавших седла дикарей. Горячие, чистокровные жеребцы нисейской породы, специально взращённые в степях Меотиды для боспорского царя, доставили много хлопот укротителям, несмотря на то, что среди них были лучшие из лучших, в основном миксэллины.

Теперь Савмака узнать было трудно. Он повзрослел, возмужал, раздался в плечах. Коротко остриженные на эллинский манер волосы открывали высокое чело, ещё не изборождённое морщинами ранней зрелости, проницательные серые глаза сверкали умом и той особой настороженностью, обычно отличающей людей немало повидавших и переживших, которым есть что скрывать от окружающих.

По прибытию в Пантикапей гребцы-рабы пиратского миопарона «Алкион» разделились: римляне и фригийцы вернулись в родные края, эллин-флейтист уехал в Херсонес, где у него жили родственники, а два скифа, проданные в рабство вождём своего племени за долги, предпочли остаться в столице Боспора, нанявшись конюхами в царские конюшни. Фракийцы, дети суровых гор, восхищенные красотой и богатством Пантикапея, тоже последовали их примеру, записавшись в царскую хилию, где служили только выходцы из Фракии, откуда были родом и ныне правящие на Боспоре Спартокиды.

Лишь Савмак, Тарулас, Пилумн и гигант-кормчий римской триремы Руфус некоторое время болтались без дела по столице, перебиваясь случайными заработками в гавани. Впрочем, это обстоятельство их мало смущало — опьянённые воздухом свободы, они пребывали в блаженном состоянии, чувствуя себя как рыбы в воде среди многочисленного и многоязычного городского демоса. Вскоре у них появились новые знакомые и приятели среди моряков, грузчиков, вольноотпущенников и рабов, к которым они питали особую слабость по вполне понятным причинам. «Алкион» решили пока не продавать, хотя на такое добротное и быстроходное судно положили глаз многие купцы, — оставили его стоять на приколе в небольшой бухточке под присмотром старого морского волка на покое, полупирата, забулдыги и сквернослова, что особенно импонировало Пилумну, нашедшему в нём родственную душу.

Макробий, едва ступив на причал гавани, исчез, будто его поглотил Тартар. Месяца два о нём не было ни слуху, ни духу. Что, собственно говоря, вовсе не волновало нашу четвёрку. Но однажды их разыскал посыльный, передал значительную сумму денег — Пилумн от такой щедрости долго не мог прийти в себя, пока не напился до изумления, — и пригласил от имени Макробия отужинать в городском пританее, от чего уже Тарулас-Рутилий едва не лишился дара речи: на такую честь могли претендовать только люди богатые и знатные, не чета им, бездомным бродягам. Бывший римский центурион хотел было отказаться, но Руфус и особенно Пилумн, большой любитель дармового угощения, настояли на столь лестном приглашении, и дней десять спустя наша четвёрка в новых одеждах, купленных за деньги Макробия, важно возлежала на мраморных скамьях пританея в окружении вышколенных слуг и поваров, исполнявших любую прихоть гостей. Сам ростовщик так и не показался, но всё тот же посыльный, пронырливый малый-каллатиец, передал им пергаментные свитки — договора, обычно заключаемые с царскими наёмниками. Это обстоятельство и вовсе добило простодушного Пилумна, тут же осушившего три чаши подряд за здоровье бывшего покровителя.

Так Руфус, Тарулас и Пилумн оказались в казармах аспургиан[265], набранных, в отличие от воинов-фракийцев царской спиры, со всей Ойкумены, а Савмак, записанный в договоре как миксэллин из Танаиса, где их было больше всего, нанялся гиппотоксотом. Вскоре Тарулас и Пилумн стали лохагами, Руфуса назначили учителем борьбы, и только Савмак старался держаться как можно незаметнее, лелея мысль каким-либо образом добраться до Неаполиса. Что было совсем не просто…

Таврика бурлила. Скифы царя Скилура, усиленные переселенцами с берегов Борисфена, постепенно вытесняемыми оттуда племенами сарматов, захватили Калос Лимен, Керкенитиду[266], осаждали Херсонес и даже отдалённые крепости хоры Боспора. Богатые земледельцы боялись выезжать на свои наделы из-за летучих скифских отрядов, часто возникавших как привидения в предутреннем тумане и после скоротечной схватки, ограбив поместье, исчезавших так же мгновенно и бесшумно, будто их испаряли первые солнечные лучи. И только горький дым обугленных пшеничных полей да собачий вой, похожий на поминальный плач, ещё долго витали над затаившейся степью, предупреждая боспорцев о нынешних и грядущих напастях.

Юный царевич терпеливо ждал своего часа. Выйти из города было вовсе не просто, особенно для варваров и полукровок. Начальник царского следствия, он же спирарх[267], Гаттион отличался маниакальной подозрительностью и невероятной проницательностью. Его сикофанты и агенты были вездесущи, а небольшие, хорошо вооружённые отряды на быстроногих лошадях денно и нощно прочёсывали окрестности Пантикапея в поисках лазутчиков скифов и сбежавших рабов. Впрочем, таких смельчаков находилось немного — уйти от Гаттиона мог только удивительно счастливый человек, что среди рабов являлось исключением, а пойманных беглецов в связи с военным временем казнили сразу же. И Савмак, спрятав в глубине души свои чаяния, с удивительным стоицизмом ожидал, когда гиппотоксотов выведут за город, в степи, чтобы принять участие в боевых действиях против скифов. А там он — вольная птица…

— Гей, мой юный друг! — тяжеленная длань Пилумна достаточно нежно похлопала по плечу Савмака, но и от этого ласкового проявления дружеских чувств он пошатнулся. — Проснись! И пошли с нами. Сегодня большой праздник — выдали жалование. Одевайся.

Задумавшись, юноша не заметил вошедших в казарму друзей. Он горячо поприветствовал Таруласа, стоявшего поодаль с мрачной улыбкой, и обнял Руфуса, держащего в руках довольно объёмистый кошель с серебром.

— Не думаю, что мой лохаг меня отпустит, — огорчённо вздохнул Савмак, любовно оглядывая всех троих — они давно не виделись.

— Твой лохаг… — насмешливо фыркнул Пилумн. — Превеликие боги, этот недомерок-каллатиец посмеет тебя не отпустить? Это мы сейчас уладим, — и он исчез за дверью караульного помещения, где была клетушка лохага.

Возвратился он быстро, довольно улыбаясь и подмигивая всем по очереди.

— Держи, — Пилумн положил на ладонь Савмака чеканный жетон из бронзы, своего рода увольнительную для гиппотоксотов. — Можешь гулять до утра.

— Так сказал сам лохаг? — недоверчиво спросил Савмак, достаточно хорошо зная изменчивый и коварный нрав своего начальника.

— Конечно, — довольно заржал Пилумн. — Пусть попробовал бы ответить мне что-либо иное. По-моему, он и так шаровары намочил.

— Возьми меч, — посоветовал Тарулас, наблюдая за сборами Савмака. — Время сейчас смутное… — он поневоле залюбовался статным красивым юношей.

Камасария Филотекна зябко повела плечами и поплотнее укуталась в богато расшитую золотыми нитями пенулу. Пантикапей изнывал от жары, под её ногами сверкали уголья керамической жаровни, но стылая старческая кровь, казалось, несла по телу осенний иней.

На голове вдовствующей царицы, бабки ныне правящего царя Боспора Перисада V, возвышалось причудливое сооружение из золота и драгоценных камней, отдалённо напоминающее персидскую китару, с прикреплённым к нему коротким покрывалом, ниспадающим на плечи свободными складками. Но даже это сверкающее великолепие, рукотворное чудо лучших мастеров-ювелиров Боспора, не могло добавить привлекательности морщинистому лицу некогда грозной властительницы. Щедро набелённое и нарумяненное, оно больше напоминало голову старинной статуи, отреставрированную и раскрашенную небрежным живописцем, нежели человеческий лик.

— Ну… — проскрипела старуха, наконец обратив внимание на согбенную фигуру.

Голова склонённого человека поднялась, и на Камасарию глянули пронзительные серые глаза безбородого рыхлого мужчины с узкими злыми губами и коротким носом ноздрями наружу. Его одежда представляла собой странную смесь одеяний слабой и сильной половин рода человеческого, а длинные, уже тронутые сединой волосы цвета ржавчины были сплетены в косицы и схвачены в узел на затылке дорогой фибулой из белого золота. Это был главный евнух царского гинекея Амфитион.

— Вчера царь… м-м… — евнух пожевал губами, подыскивая выражение помягче, — отдыхал в обществе гетер… — его голос был высок и тонок, как у подростка.

— Короче говоря — пьянствовал, — перебила его Камасария. — О, Великая Матерь Кибела, за что такие беды на мою голову? Он вылитый дед, — с неожиданной злобой сказала она, вперив внезапно загоревшиеся гневом глаза в лицо Амфитона, будто именно он был виновником несчастий царской семьи. — Такой же забулдыга и нечестивец.

— Осмелюсь сказать, ваш внук и впрямь не пошёл в своего отца… — осторожно молвил евнух, пытаясь перевести столь опасный разговор в иное русло.

— Да, — смягчилась старуха; её глаза влажно заблестели, подёрнулись слезой. — Мой сын Перисад Филометор — великий воитель и рачительный государь. Разве при нём могли эти негодные номады что-либо требовать? А теперь они хозяйничают в нашей хоре, как у себя дома. Жгут поля, разрушают поместья, угоняют скот. И что? А ничего: царь пьянствует и блудит с уличными девками, гоплиты разжирели от безделья, слоняются по городу, как сонные мухи, ремесленники бунтуют — им, видите ли, не нравятся налоги — рабы злословят и отказываются повиноваться надсмотрщикам, а военачальники мирно почивают на пуховиках и подсчитывают барыши от тайных сделок с чужестранными купцами, которым продают воинские припасы и перекупленных в Танаисе рабов. Фу, мерзость!

— Вчера в столицу приехал наместник меотов Хрисалиск. Его усадьбу едва не захватили разбойничающие беглые рабы, и он хочет потребовать дополнительный отряд гоплитов и метательные машины.

— Этот отъявленный лжец? — фыркнула Камасария Филотекна. — На своём полуострове он как у бога за пазухой. Беглые рабы… — она хихикнула. — Ему просто не хватает воинов, чтобы выловить беглецов и продать по сходной цене колхам. А метательные машины нужны для отвода глаз. Скажи стратегу, пусть гонит его в три шеи. И не забудь посмотреть, какие подарки он привёз мне и царю, — сварливо добавила царица.

— Будет исполнено, о мудрейшая, — поклонился евнух.

— Что у тебя ещё?

— Главный жрец храма Аполлона Асклепия святейший Стратий просит твоего милостивого соизволения преподнести тебе дары…

— И в очередной раз что-либо выклянчить, — подхватила царица, наморщив некогда тонкий, красиво очерченный нос, теперь больше похожий на ястребиный клюв.

Евнух в ответ только вздохнул и выразительно развёл руками.

— Пусть войдёт. А ты приготовь всё необходимое для жертвоприношения Матери Кибеле. Я пойду в святилище ближе к вечеру. Буду молиться, чтобы вернуть её благосклонность к моему заблудшему внуку, — в её голосе чувствовалось сомнение.

Амфитион низко склонил голову и попятился к выходу. Его глаза лукаво блеснули — вдовствующая царица не отличалась большой набожностью, но никогда не упускала удобного случая появиться среди подданных во всём блеске царственного великолепия, обычно одетая в пурпур, украшенный золотыми бляшками и дорогими каменьями. Её надменное лицо, похожее на маску мима из-за толстого слоя краски, издали казалось молодым и нестареющим, и богобоязненные матроны мысленно творили молитвы и заклинания против злых духов: в удивительной и непонятной для них вечной молодости древней старухи им виделись козни потусторонних сил. По этой причине её побаивались и придворные, к тому же с ними она была крута и коротка на расправу.

— Но прежде позови служанку, пусть захватит мази и притирания, — приказала вдогонку евнуху царица. — А Стратий немного подождёт. Подай ему вино и фрукты.

Евнух мысленно возопил: уж он-то знал, сколько придётся ждать его старому приятелю Стратию. Впрочем, в приказе повелительницы не было ничего необычного — её непоследовательность и капризы давно вошли в поговорку среди знати Боспора.

Служанка была почти такая же старуха, как и царица. Камасария давно бы её выгнала, но во всей Таврике невозможно было сыскать более умелую массажистку, в совершенстве владеющую искусством грима. Потому царица, скрепя сердце, мирилась со вздорным характером служанки, не менее капризным и неприятным, чем собственный.

— …Нет покоя, — недовольно бубнила служанка, массируя лицо Камасарии. — Я даже пообедать не успела, — она с отвращением зачерпнула из широкогорлого сосуда пахнущую серой мазь. — Третий раз за сегодняшний день…

— Замолчи, негодная! — не выдержала царица. — Тебе бы только валяться в постели да жевать сласти.

— Или я не заслужила? — возмутилась служанка. — Видят боги, моему терпению тоже есть предел. Уеду в метрополию к сыну, уж он-то не станет попрекать меня куском хлеба.

Камасария в ответ лишь покривила губы в едкой ухмылке — сын служанки из-за её вздорного характера продал за бесценок свой дом в Пантикапее и сбежал куда подальше. И теперь старая карга жила вместе с отставным моряком, пьяницей и сквернословом, он нередко поколачивал её, требуя у прижимистой сожительницы денег на вино.

Наконец, не прекращая брюзжать, служанка закончила свои труды, и из глубины тщательно отполированного бронзового зеркала на царицу глянуло щедро нарумяненное лицо с дугами чёрных нарисованных бровей и яркими карминными губами. Прицепив огромные височные подвески, скрывающие дряблые уши, Камасария довольно улыбнулась и выпила чашу подогретого вина с настоем бодрящих трав. Благостное тепло хлынуло по жилам упругой волной и терпкая горечь настойки вдруг разбудила аппетит. Царица приказала принести еду, и терпеливо ожидающий приёма Стратий едва не взвыл от злости, когда мимо него в гинекей Камасарии понесли жареную рыбу, лепёшки и мёд — для бабки Перисада, старой аристократки, трапеза была священнодействием, растягивавшимся надолго…

Стратия позвали, когда солнце давным-давно перевалило за полуденную черту. Измаявшийся жрец кипел негодованием, но внешне его тёмное, словно высеченное из гранита, лицо оставалось бесстрастным. Это был мужчина лет тридцати, с крупными жилистыми руками, статный, черноволосый и темноглазый. Судя по шрамам, виднеющимся на обнажённых участках крепко сбитого тела, ему пришлось испытать и нелёгкую, полную смертельных опасностей судьбу воина.

— Приветствую тебя, о мудрейшая, — сдержанно поклонился он благодушествующей после трапезы царице. — Прими моё скромное подношение… и да продлятся дни твоей бесценной жизни.

С этими словами он вручил Камасарии Филотекне отрез рытого бархата и золотое ожерелье искусной работы эллинских мастеров. Старуха жадно схватила дары и принялась рассматривать их с восхищением младого дитяти, даже забыв поблагодарить дарителя. Стратий про себя с горечью рассмеялся: с годами царица всё больше выживала из ума, помешавшись на накопительстве разного дорогостоящего хлама. Её личная сокровищница была сплошь заставлена ларцами и сундуками, доверху набитыми одеждой, драгоценностями и дорогой посудой. Особенно она любила золото. Боспор в это время не чеканил золотые деньги, и Камасария с помощью евнуха Амфитона скупала чужеземные монеты и прятала их в только ей известных тайниках.

— Ах, угодил, угодил… хитрец, — наконец она отложила подарки и жестом пригласила жреца сесть. — К сожалению, ты один из немногих, кто знает толк в этикете. Можно ли было представить такую наглость в старые добрые времена, чтобы кто-нибудь из поданных мог явиться на царский приём с пустыми руками? — Камасария от возмущения даже встала со скамьи, застеленной медвежьей шкурой. — А теперь такое сплошь и рядом. Наглецы! — фыркнула она, подошла к настенному зеркалу в половину человеческого роста, осмотрелась — осталась довольна. — Выпьешь? — показала царица на красивый резной столик из морёного дуба пантикапейской работы, где стоял кратер с вином и высоко ценимые на Боспоре стеклянные фиалы с золотым ободком поверху.

— Благодарствую, — отрицательно покачал головой жрец.

— И то верно, — старуха облегчённо вздохнула. — Прежде всего дело, — отказ жреца наполнил её сердце радостью — в кратере было очень дорогое и любимое ею родосское вино; жреца, пока он ждал приёма, угощали обычным боспорским, пусть и хорошо выдержанным, но, конечно же, несравнимым с густым ароматным вином острова Родос, очень редким в Таврике.

— Так что тебя привело ко мне, к старой больной женщине, чьи слова и пожелания для царя Боспора — пустой звук? — между тем продолжала Камасария, приняв скорбный вид. — Власть, сила — как давно это было… — она притворно пригорюнилась и украдкой бросила взгляд на невозмутимого жреца — проняло ли?

Несмотря на преклонные годы и нездоровую страсть к накопительству, Камасария Филотекна сохранила острый ум и великолепную память. Её язвительность и прямота не раз ставили в тупик искуснейших дипломатов варварского Востока и даже Эллады. Дочь царя Боспора Спартока V, жена Перисада III, в своё время мудрая и жестокая правительница, к старости превратилась в кладезь бесценных сведений о закулисных деяниях власть имущих. Давно устранившись от государственных дел, вдовствующая царица, тем не менее, имела достаточно сильное влияние на своего безвольного внука, царя Перисада V. Но чтобы добиться её благосклонности и помощи, нужно было потратить немало усилий и нетленного металла — с виду простая, даже грубоватая, она в последний момент могла выскользнуть, как угорь, из рук уже предвкушающего вожделенный миг просителя, явившегося к ней за содействием в каком-либо предприятии. Стратий знал эти её черты достаточно хорошо, ибо и сам превосходно владел искусством придворной интриги, потому последние слова Камасарии он воспринял не как дурной знак, а как приглашение потешить ум и красноречие в ближнем бою, где малейший промах мог разрушить всю постройку, тщательно продуманную и возведённую с прилежанием великого мастера.

— Верно сказано, о многомудрая… — в тон ей сказал жрец, глядя на царицу с напускным состраданием. — И поверь, мне вовсе не хочется омрачать твои дни своими мелкими заботами… хотя они и очень важны для судьбы нашего царства, — молвил он с отменным лицемерием. — Думаю, и впрямь нужно обратиться к самому царю. Надеюсь, у него найдётся для меня время… — с этими словами Стратий сделал вид, что хочет откланяться.

— Нет, нет, погоди! — старуха от нетерпения заёрзала на скамье — женское любопытство, как и рассчитывал жрец, возобладало над благоразумием. — Я, конечно, не могу обещать многого, но моё расположение к тебе не позволяет нанести обиду своим безучастием столь известному и уважаемому человеку, — добавила она поспешно.

— Ни в коем случае, — изобразил лучистую улыбку Стратий, что удалось ему с большим трудом. — Я и в мыслях не мог представить, что ваше царское величество столь безразлично к моей скромной особе, пекущейся денно и нощно о благополучии Боспора. Но стоит ли перекладывать часть моей тяжкой ноши на хрупкие женские плечи… — он с удивительным мастерством изобразил колеблющегося, глубоко страдающего человека.

— Говори! — требовательно сказала Камасария Филотекна, решив одним махом отбросить все дипломатические увёртки. — Если это в моих силах, ты получишь помощь.

— Премного благодарен! — воскликнул с вдохновенным порывом Стратий. — Ты была и остаёшься моим светочем, о мудрейшая из мудрых! Да будут к тебе благосклонны боги и наш прекрасноликий Аполлон.

Царица с некоторым сомнением посмотрела на возбуждённого жреца. Ей показалось — и небезосновательно, — что тот перегнул палку в своих излияниях. Она тоже хорошо изучила его натуру — жестокую, непримиримую и лицемерную, — чтобы не уловить в возвышенных тонах немалую долю фальши. Но любопытство заглушило все другие чувства, и царица, оставив колебания, стала внимательно слушать неторопливую размеренную речь Стратия.

— Пантикапей, как тебе известно, царица, город многоязыкий. Здесь вдоволь людей пришлых, как свободнорождённых, так и рабов. Многие поклоняются не только Аполлону Асклепию, Дионису и Матери Кибеле, но и другим, чужеземным, богам.

— Это не возбраняется, — заметила царица.

— Да. Но не подумай, что я переживаю из-за упавших в последнее время доходов храма Аполлона. Отнюдь.

— И в мыслях подобное не могу допустить, — поспешила заверить Камасария, но в её зелёных глазах, уже несколько утративших от старости изумрудный блеск, мелькнула хитроватая искра.

— Мы не препятствуем поклонению другим богам, — между тем продолжал жрец. — Ибо истинная вера в сознание людей входит значительно медленней, чем нам бы хотелось. Это всё дело времени и обстоятельств. Беда в другом: в Пантикапее появились почитатели Гелиоса.

— Что же тут странного? Солнцеликий бог ничуть не хуже других, — веско сказала царица, но лицо её омрачилось: теперь она начала понимать, куда гнёт хитроумный жрец Аполлона.

— Согласен. Плохо другое — верующие в Гелиоса собираются тайно и ведут речи подстрекательские и опасные.

— Откуда тебе это известно?

— У нас был среди них свой человек… — поколебавшись, ответил жрец.

— Был?

— Именно. Несколько дней назад рыбаки выловили его сетями со дна бухты.

— Убит? — уже с тревогой спросила Камасария.

— В том то и дело, что следов насилия на теле не обнаружено.

— Возможно, он был просто пьян. Такое и раньше случалось.

— Этот человек отличался воздержанием в винопитии. И был отменным пловцом. Он исчез после очередного собрания поклонников Гелиоса, куда пошёл только по моему настоянию — ему казалось, что его заподозрили как нашего сикофанта.

— Ну ладно, пусть Гелиос, — с раздражением молвила царица. — Что там у них случилось, неведомо, а догадки строить — вещь неблагодарная. Напрашивается вопрос — ну и что из этого? Судьба государства ни в коей мере не может зависеть от какого-то безымянного соглядатая, которого угораздило пересчитать ракушки на дне Понта Евксинского. По-моему, твои опасения просто смехотворны.

— Если бы… — жрец посуровел; его глаза метали молнии. — Вспомни, царица, Пергам. Восстание Аристоника тоже поначалу никто не воспринял всерьёз. По моим сведениям, среди почитателей Гелиоса в основном рабы, вольноотпущенники, моряки и даже воины царской хилиии.

— Много?

— Сосчитать их невозможно, всё держится в большой тайне. На свои моления они приходят в плащах с капюшонами, скрывающими лица.

— Возможно, это и впрямь опасно… — в раздумье сказала царица.

— Ещё как, — подтвердил Стратий. — А если учесть, что среди них недавно появился проповедник — к слову, великолепный оратор, — то и вовсе хорошего мало.

— Кто он?

— Неизвестно. Скорее всего, вольноотпущенник. Но не боспорец — его выдаёт говор.

— Интересно, чем твои сикофанты занимаются?! — неожиданно разгневалась Камасария. — Ты принёс мне только догадки, не более.

— Они пытались проследить, где его жилище, — жрец сокрушённо покачал головой. — Но он оказался им не по зубам. Хитёр и предусмотрителен. Похоже, человек битый и бывалый. Есть предположение, что он пергамец.

— Ты обращался к спирарху Гаттиону?

— Да. Но слово жреца для него не указ, — саркастически покривился Стратий. — Ловить беглых рабов и муштровать гоплитов — вот, по его мнению, занятие, достойное государственного мужа. А копаться в умах подданных царя Боспора, и, тем более, разбираться в верованиях, должны другие.

— Самое интересное, что он прав, — резко ответила царица. — Но помощь оказать обязан. Иди, — она поднялась и величественным жестом указала на дверь. — Я поговорю с царём. Если твои догадки верны, нас ждут тяжёлые времена. А если учесть, что скифы требуют каждый год дань всё больших размеров, то… о, боги, сколько крови прольётся! — заламывая руки, в провидческом экстазе воскликнула Камасария Филотекна.

Невольно содрогнувшись при виде неожиданной истерики обычно уравновешенной царицы, Стратий постарался побыстрее исчезнуть. Даже его чёрствая практичная душа в этот миг вдруг издала громкий стон, и мрачные мысли застучали в виски, вызывая головную боль.

Вечерело. Безмятежный Пантикапей всё ещё нежился в лучах усталого солнца, но с севера, от Меотиды, медленно и неотвратимо надвигалась сизо-охристая туча. Возбуждённые чайки белыми молниями кроили небо, оглашая окрестности города истошными криками, и только буревестник, забравшись на недосягаемую для них высоту, жадно ловил чуткими перьями первые порывы надвигающегося шторма.

Царь Боспора спал тяжёлым похмельным сном. В опочивальне стояла духота, насыщенная запахами прокисшего вина, острого мужского пота и дорогих восточных благовоний. На обширном ложе, застеленном богатым атласным покрывалом, валялась скомканная одежда и предметы женского туалета. Сам властелин Боспора лежал на полу, на толстом ковре, в объятиях юной обнажённой гетеры. Дверь в опочивальню подпирал объёмистый сундук — царь ещё с вечера выгнал пинками слуг и приказал телохранителям-фракийцам, лучшим воинам царской спиры, не впускать к нему никого, даже царицу Камасарию Филотекну. Но, как знал Перисад, бабка была очень уж настырной, поэтому, для подстраховки, он и подпёр дверь тяжеленным сундуком.

— А-а-а… — толстая зелёная муха, обстоятельно исследовавшая все волоски на небритом лице царя, наконец разбудила его. — У, подлая… — вяло махнул он рукой, прогоняя назойливое насекомое. — А-а-а… — опять простонал Перисад, ощупывая голову — в этот миг она казалась ему пустотелой наковальней, по которой лупил безжалостный Гефест своим огромным молотом.

Царь встал и, пошатываясь, направился к окну, где стоял столик с яствами и вином. Он попытался налить вино в чашу киафом, но золотистая жидкость больше кропила стол, нежели попадала куда следует. Тогда Перисад, измученный нестерпимой жаждой, швырнул узорчатый ковшик на пол и, схватив кратер обеими руками, прильнул к нему, как телёнок к коровьему вымени. Вместительный кратер показал дно с завидной скоростью, и удовлетворённый царь с облегчением почувствовал, как к нему постепенно возвращается способность здраво мыслить и действовать. Боль в голове утихла, но приободрившийся царь поспешил вылить на своё разгорячённое тело воду из гидрии, стоявшей в углу, рядом с ночным горшком.

Журчание льющейся воды разбудило гетеру. Потянувшись в сонной истоме, она призывно посмотрела на Перисада, приняв соблазнительную позу. Царь недовольно поморщился — ночь для него выдалась не из лёгких (гетера, несмотря на юный возраст, знала толк в любви) — но неожиданное желание, подстёгнутое хмельной волной, бегущей в жилах, напрочь разрушило благоразумное намерение повелителя Боспора приступить как можно скорее к делам государственным, и он, рыча, как дикий зверь, набросился на гетеру, ответившую ему сладострастным стоном. Какое-то время в опочивальне царил бедлам: царь ревел, словно бык, гетера кричала, будто её резали, на пол с грохотом падали золочёные дифры, попадающиеся на пути барахтающихся любовников… Полусонная стража по другую сторону двери опочивальни навострила уши и, посмеиваясь, начала приводить в порядок амуницию — царь проснулся, нужно быть готовым к сиятельному выходу.

Удовлетворённая гетера снова улеглась вздремнуть, теперь уже на постель, но царь с раздражением наградил её увесистым шлепком. Обиженная девушка, капризно надув губы, стала разыскивать своё платье. Одевшись и с трудом отодивнув сундук, показавшийся ему гораздо тяжелее, нежели ночью, Перисад позвал постельничего, маявшегося от безделья со вчерашнего вечера, когда господин наградил его оплеухой и вышвырнул вместе с пуховой подушкой за дверь.

— Проведи, чтобы поменьше видели… — приказал ему царь, показывая на гетеру. — Накинь на неё плащ, наконец. И смотри, если попадётесь царице… Да хоть через окно, болван! Пошёл вон!

— Э-э… — напомнила о себе гетера, выразительно протягивая к нему раскрытую ладонь.

— У-у… — застонал в бешенстве царь, но покорно поплёлся к своей одежде, брошенной впопыхах как попало, где должен был находиться и кошель с деньгами.

К сожалению, его надежды были тщетны: кошель и впрямь оказался на месте, но сплющенные бока замшевого мешочка, расшитого бисером и полудрагоценными камнями, указывали на то, что монеты в нём и не ночевали.

— Поди сюда, — позвал он постельничьего. — Дай, — засунув руку ему за пазуху, царь достал кошелёк своего знатного слуги и высыпал на ладонь гетеры всё его содержимое: золотую драхму и немного серебра. — Ты была просто великолепна, милочка… — с царственной снисходительностью погладил её щёку и поторопился уйти, встреченный громким приветственным кличем сателлитов.

— А, чтоб тебя… — в гневе воскликнула девушка, считающая, что её любовь стоит гораздо дороже. — Пошли, ваше степенство, — с иронией напомнила она приказ царя постельничему, смотревшего на свои деньги, как на свежую могилу матери.

Безутешный слуга молча повернулся и, словно слепой, спотыкаясь, побрёл из опочивальни. Оставленная на какое-то мгновенье без присмотра гетера времени даром не теряла: воровато глядя на согбенную спину постельничего, она молниеносным движением подхватила с пола брошенный царём киаф, дорогую вещицу из серебра с позолотой, и спрятала его под плащом.

— Поторопись… шлюха… — добавил уже тихо постельничий — он всё ещё никак не мог смириться с утратой денег.

Царь нередко брал таким образом «взаймы» у своих слуг и придворной знати, и можно было на пальцах пересчитать случаи, когда он возвращал долг. Поэтому во дворце трудно было встретить кого-либо с подвешенным к поясу кошельком, за исключением иноземных гостей; обычно деньги держали за пазухой. Но, как оказалось, Перисад тоже был не лыком шит…

В андроне стояла такая же удушающая жара, как и в опочивальне. Слабый ветерок со стороны степи, изредка залетая в открытые окна, приносил запах гари и сонмища мух, назойливых и бесцеремонных. Царь сидел на троне и пил охлаждённое вино, впрочем, мало помогавшее избавиться от вялости и сонной одури. На скамье напротив расположился наместник Хрисалиск, всеми правдами и неправдами, наконец, удостоившийся высочайшей аудиенции. Он был коренаст, смуглолиц, с заметно выпирающим брюшком. Его узкие хитрые глазки не знали покоя, бегали, словно мышь в клетке-мышеловке.

— … А ещё, пресветлый царь, хочу доложить тебе, что меоты вовсе распустились, не платят пошлин и дани.

— Сие прискорбно, — отвечал Перисад, старательно избегая взгляда Хрисалиска, чтобы не выдать свой гнев; несмотря на многочисленные пороки, царь Боспора отнюдь не был доверчивым простаком: он знал, что Хрисалиск нечист на руку и не прочь поживиться за счёт казны. — Запиши, — кивнул он главному царскому секретарю, тщедушному человечку с невыразительным лицом.

— Нужны дополнительные войска, чтобы показать силу Боспора, — гнул своё наместник. — Лучше всего — фракийцы. В моём гарнизоне сплошь полукровки, варвары, им бы день до вечера скоротать. Пьянствуют и обжираются, как свиньи…

Это было уже слишком. Напоминание о пьянстве царь почему-то принял на свой счёт. Недобро посмотрев на Хрисалиска, повелитель Боспора процедил сквозь зубы:

— Мы пошлём войска… Завтра же. Но не только, — он повернулся к секретарю: — Напиши мой царский указ… Пусть вместе с гоплитами к меотам отправятся начальник отчётной части, управляющий царским двором и один из агораномов. И проверят на месте, почему до сих пор не вывезен хлеб в Пантикапей, где вино, обещанное ещё с зимы, каким образом утаял воск, доставленный от тебя в прошлом месяце — по записям числится один вес, а на самом деле не хватает и половины. Иди на корабль и жди, — резко приказал царь помертвевшему Хрисалиску. — Позови наварха, — обратился Перисад к секретарю.

Хрисалиск и секретарь поторопились выйти. Царь остался один. Злость улетучилась, и на душу царя лёг холодный камень. Он поднялся и прошёл в смежную комнату, где хранились его личные записи и разные безделушки, не имеющие никакой цены для других, но очень дорогие Перисаду. Покопавшись в резном деревянном ларце, он выудил со дня небольшую парсуну, написанную талантливым заезжим художником. На ней была изображена прелестная женская головка в мелких чёрных, будто смоль, кудряшках. Царь долго смотрел на портрет, не замечая, как из глаз вдруг полились слёзы.

Насмотревшись вдоволь, он тщательно запрятал парсуну и тяжёлой поступью вернулся в андрон. Сел возле окна и задумался, глядя покрасневшими глазами на великолепный вид скованного золотым солнечным панцирем моря с блестящей, как стекло гладью.

Она носила под сердцем его сына, наследника… В ту ненастную штормовую осень, когда она возвращалась из гостей — от отца, басилея фракийского племени одрисов, — боспорскую триеру выбросило на камни Таврики неподалёку от Херсонеса. Спаслись немногие, но среди них её не было…

Воистину, проклятый год, вспоминал царь. Уже зимой, в полнолуние, и его постигло несчастье. Они охотились в горах на пугливых и осторожных муфлонов. Стояла ветреная, промозглая погода, копыта лошадей скользили по гололёду. Одно неверное движение — и его жеребец рухнул в глубокую расселину, прикрытую настом. Перисад упал достаточно удачно, даже не поломав рёбер, но острый, похожий на скребок, камень вонзился ему в промежность, и с той поры его семя стало пустым и безжизненным…

— Великий царь Боспора лелеет умные мысли?

Скрипучий ехидный голос бабки Камасарии заставил царя вздрогнуть.

Он вскочил, как ужаленный, и молча уставился на застывшую маску лица зловредной старухи.

— Я тебя отвлекла? — она с брезгливым высокомерием окинула взглядом Перисада, задержавшись на его изрядно помятой физиономии. — Удивительное прилежание, если учесть многие заботы, выпавшие на твою долю сегодняшней ночью.

Царь промолчал. Лёгкая печаль всё ещё туманила его мозг, и он хотел только одного — побыстрее освободиться от государственных дел, этой нестерпимо тяжкой и скучной для него повинности, и закрыться в опочивальне, где его ждало желанное уединение и отменное вино.

— Надеюсь, что причиной твоей задумчивости являются дела Боспора, — между тем продолжала Камасария Филотекна. — Ибо они давным-давно пришли в упадок. Намедни я прочитала записи начальника отчётной части. Казна почти пуста, серебро для чеканки денег на исходе, склады забиты товарами, их никто не берёт. Скифы жгут поля, требуют немыслимый форос, а наши славные вояки боятся выйти за стены Пантикапея, чтобы примерно наказать зарвавшихся номадов. Гоплиты царской хилии днюют и ночуют в харчевнях, а в их казармах дешёвые уличные гетеры устраивают настоящие вакханалии. И всё это непотребство под боком у повелителя Боспора…

Камасария всё говорила и говорила, а Перисад постепенно наливался желчью. Он так и не сел, стоял перед старухой, как провинившийся эфеб перед наставником. Царь был невысокого роста, лысоват, с достаточно заметным брюшком, но в его покатых массивных плечах всё ещё чувствовалась незаурядная сила, доставшаяся ему в наследство от дедов, воителей-фракийцев.

Наконец он не выдержал:

— Перестань! Всё, о чём ты говоришь, старшая мать, мне известно. Но, видят боги, ни я, ни кто-либо другой не в состоянии изменить неумолимый рок, предначертанный Боспору. Уповать на одну лишь силу в отношениях с номадами глупо и бессмысленно. Когда наши деды пришли сюда, в Таврике жили только разрозненные племена варваров. Мы отвоевали нашу хору почти бескровно, задобрив дарами вождей номадов. Не так ли? Теперь — иное дело. Царь Скилур — мудрый и сильный правитель. Отдадим ему должное, как ни прискорбно это сознавать. В его руках почти вся Таврика, под началом его стратегов многочисленное и хорошо вооружённое войско. И наш удел — увы! — только обороняться и возносить молитвы богам, чтобы они и вовсе не оставили нас в своих милостях.

— И это говорит царь Боспора?! — возмущённо воскликнула царица. — Сие слова труса!

— Ах, как вам всем хочется взяться за мечи… — Перисад скорбно покачал головой. — Впрочем, к обвинениям в трусости и слабоволии мне не привыкать. Об этом уже который год толкует вся наша знать и военачальники. Но у них хотя бы есть причина для злословия: кое-кому хочется заполучить царский венец, потому что у меня нет наследника. А вот тебя, старшая мать, я понять не могу. Ведь ты знаешь, что я не трус. В молодости мне приходилось драться с номадами и я никогда не показывал им завязки моего панциря. Нет, я не боюсь за себя. Всё моё «слабоволие» заключается лишь в том, что я хочу мира и спокойствия на Боспоре, как это ни трудно. Лучше плохой мир, нежели хорошая, но кровавая, бессмысленная бойня. Мне ли тебе об этом говорить?

— Нет, я никогда не соглашусь с тобой! Правитель, не умеющий и не желающий защитить себя силой оружия, обречён. Горе его подданным!

— Никто не хочет меня понять… — царь в отчаянии закрыл лицо ладонями. — Я одинок, я устал и хочу всего лишь покоя… Мой царский венец давит меня, как надгробная плита. О боги, как мне хотелось бы бросить всё и уйти в пустошь и трудиться там от зари до зари простым землепашцем.

— На иное ты и не способен, — с презрением сказала Камасария и направилась к выходу. — Но я буду молиться Великой Матери и просить её образумить тебя и наставить на путь истинный. Мне стыдно за тебя…

С этими словами она исчезла за дверью. Царь безумными глазами посмотрел ей вслед; затем неожиданно сорвал со своей головы золотой венец и в ярости швырнул его на пол. Чеканный зубчатый обруч с мелодичным звоном подпрыгнул и закатился в угол. Перисад на негнущихся ногах подошёл к столику, где стояли кратер с вином и ваза с фруктами, налил себе полный фиал и жадно выпил. Во взгляде, который он бросил в окно, откуда открывался вид на сверкающую морскую даль, сквозило отчаяние…

Подъёму, казалось, не будет конца. Сложенные из дикого камня ступени, обшорканные сандалиями многочисленных паломников до матового блеска, упирались в закатное небо. Слева высились зубчатые стены акрополя, у их подножья рос чахлый кустарник и жёсткая высокая трава. Внизу лежал лоскутный ковёр красных черепичных крыш Пантикапея, разрезанный на ровные дольки узкими улицами и переулками. Дальше, сколько могло видеть око, синело море. Огромный оранжевый диск расплавился почти до половины, и стынущее золото жадно глотало уплывающие в дальние страны суда, растекаясь по горизонту огненной рекой. Небесная лазурь смешалась с прозрачной охрой, и невидимый титан-живописец уверенной рукой расцвечивал широкими яркими мазками прибрежные скалы и степь. Воздух был неподвижен, горяч, но вечерняя прохлада уже изливалась из небесных глубин пока ещё робкими струйками на вершины просыпающихся от дневной спячки деревьев.

Савмак перевёл дух, поправил акинак, подвешенный к поясу, и едва не бегом припустил по ступеням, наконец выведшим его на неширокую площадку, вырубленную в скале. Дальше подъём был пологим, узкая тропинка змеилась между угрюмыми замшелыми глыбами, поросшими полынью, житняком и кустами тёрна.

Грот появился неожиданно: чёрная рваная дыра в скале, украшенная венками из цветов и трав и разноцветными лентами. В глубине грота мерцали огоньки светильников, заправленных оливковым маслом. Там же стояла бронзовая чеканная чаша; на её дне лежало несколько монет разного достоинства. Савмак достал кошелёк и, немного поколебавшись, бросил в чашу серебряную драхму. По преданиям, в этом гроте в древние времена жила орестиада[271], нимфа горы, милостиво позволившая ойкисту[272] Пантикапея построить здесь акрополь.

Не задерживаясь дольше, юноша пошёл вдоль скалы к виднеющемуся неподалёку храму. Это было святилище одной из самых почитаемых богинь Боспора Кибелы, Матери Богов. Старинная кладка стен храма уже покрылась тленом веков, колонны, поддерживающие антаблемент[273] с грубо высеченными барельефными узорами, пошли трещинами, а между стыками гранитных плит, которыми была вымощена крохотная площадка перед входом в святилище, пробивалась трава и побеги непритязательного к почве горного кустарника.

В глубине храма, освещённая многочисленными светильниками, расставленными полукругом у ног, восседала на троне сама Кибела, изваянная из мрамора весьма искусным скульптором, чьё имя давно кануло в Лету[274]. Грозный каменный лев, с почти человеческим лицом, лежал впереди трона богини, и вставленные в орбиты глаза — тщательно полированные кусочки янтаря, — отражая трепетные всполохи светильников, казались живыми и хищными. Сбоку трона стоял мраморный тимпан; на нём лежали цветы.

Савмак хотел было пройти к алтарю, но тут, словно из-под земли, вырос дюжий детина, одетый в дорогую кольчугу. Не говоря ни слова, он оттеснил юношу к краю площадки и, положив ладонь на рукоять меча, застыл, как истукан.

Только теперь юный скиф заметил перед алтарём согбенную фигуру в тёмном плаще. Судя по телохранителю, коим без сомнения являлся воин в кольчуге, паломник был знатен и богат. Чуть поодаль, в тени колонн, стоял ещё кто-то, видимо слуга, с сосредоточенным видом внимая тихому бормотанью своего господина, возносящего молитву Матери Кибеле.

Наконец паломник шевельнулся, намереваясь отправиться восвояси, и слуга в поклоне предложил ему свою руку, на которую господин и опёрся.

Когда они вышли наружу, на ясный свет, Савмак с удивлением воззрился на человека в плаще: им оказалась немолодая женщина с бесстрастным лицом, напоминающим раскрашенную маску. На голове у неё был тонкий золотой обруч, украшенный каменьями, уши прикрывали дорогие височные подвески. Холодно взглянув на юного скифа, она проследовала к калитке в стене акрополя, находившегося в сотне локтей от храма. Слуга, чьё безбородое женское лицо подсказало Савмаку, что это евнух, семенил рядом, приспосабливаясь к мелкому женскому шагу. Сзади шёл каменноликий телохранитель, топая, как слон.

Уже у самой калитки женщина вдруг остановилась и ещё раз посмотрела на царевича, теперь уже гораздо пристальней. От этого взгляда у юноши забегали по спине мурашки; быстро отвернувшись, он поторопился войти в храм, где его ждал жрец Кибелы, худой, как щепка, фригиец с тёмным, иссушенным лицом и голодными волчьими глазами. Не переставая думать о престарелой паломнице, Савмак бросил в чашу в руках жреца серебряную монету, а затем насыпал в углубление алтаря немного муки и щедро полил её смесью вина с мёдом — кувшинчик с этими жертвенными дарами он принёс с собой. Царевич просил у Матери Богов только одного — помочь ему побыстрее вернуться в Неаполис. Боги эллинов были чужды юному скифу, но Кибела напоминала Савмаку великую Апи[275]. Помолившись как мог, юноша быстро зашагал вниз, так как сумерки постепенно сгущались, и на городских улицах замелькали факелы. Впрочем, сегодня он мог и не спешить в казармы — его отпустили на сутки в связи с предстоящими празднествами по случаю прибытия послов Понта. Он и ещё несколько лучших наездников-гиппотоксотов должны были услаждать взор высокочтимых гостей укрощением диких жеребцов…

Камасария Филотекна вопросительно посмотрела на евнуха, помогавшего телохранителю запирать тяжеленным засовом калитку акрополя:

— Кто этот юнец?

— О ком изволишь спрашивать, о мудрейшая? — в недоумении воззрился на неё Амфитион.

— Глупец! — вдруг рассердилась царица. — Куда смотрели твои глаза?

— А-а… — наконец понял евнух, что Камасария имеет в виду молодого паломника. — Не ведаю. Похоже, это варвар, гиппотоксот, судя по одежде.

— Мне его лицо знакомо… — в раздумье сказала царица. — Но откуда?

Амфитион пожал плечами. Сумасбродства Камасарии ему были не в новинку, поэтому он стоически ждал, что ей ещё взбредёт в голову. Лично для него юный варвар был пустым местом.

— Амфитион! — повысила голос царица. — Узнай, кто он и откуда… — и добавила тихо, про себя: — Мне он не нравится… От него исходит какая-то неведомая опасность… Где я могла видеть это лицо? Где и когда?

Евнух только сморщился страдальчески: бить ноги и ломать голову в поисках мельком встреченного варвара казалось ему верхом глупости. Но он оставил эти мысли при себе и лишь поклонился. Царица с подозрением посмотрела на его лисью физиономию и, высокомерно поджав губы, направилась по вымощенной известняковой крошкой дорожке в свои покои.

Савмак неторопливо шёл по Пантикапею, направляясь в сторону доков. В той стороне находилось жилище сторожа «Алкиона», отставного морского волка, где юношу должен был ждать Пилумн. Тяжёлый на подъём Руфус отказался составить компанию лохагу аспургиан и уже, наверное, спал — уж что-что, а это дело он любил. А Тарулас со своим лохом сегодня пошёл в ночной дозор.

Улицы уже обезлюдели. Только в харчевнях слышался говор и звонкие звуки кифар и авлосов[276], да лениво тявкали бездомные псы, набившие животы потрохами на городской бойне.

Неожиданно, впереди, среди беспорядочно расположенных домишек и мастерских пантикапейских ремесленников раздался чей-то глухой вскрик, полный предсмертной боли, и донёсся шум драки. Савмак остановился в раздумье — ввязываться в потасовку ему не хотелось. Он оглянулся и мысленно выругался: ближайший переулок находился рядом, но, как знал юноша, он заканчивался тупиком. Обходить же квартал он не хотел — чересчур далеко и небезопасно: городской сброд не отличался человеколюбием и нередко вместе с деньгами и одеждой какого-нибудь беспечного пантикапейца или приезжего, рискнувшего прогуляться по этим подозрительным в ночное время местам, отбирали и жизнь.

Сокрушённо вздохнув, Савмак поправил ножны акинака и решительно зашагал в сторону дерущихся, судя по лязгу и скрежету, обнаживших клинки.

Ущербная луна над акрополем скупо освещала затаившиеся улицы и переулки окраины. Несколько человек в полном безмолвии пытались достать мечами прижавшегося к стене одного из домов мужчину невысокого роста и щуплого с виду. Двое уже покинули этот мир, и чёрная в ночи кровь медленно изливалась из их тел на неровную мостовую. Ещё один сидел чуть поодаль и стонал, зажимая рукой глубокую рану на груди.

Пока никем не замеченный, стараясь держаться в тени, Савмак на цыпочках двигался вдоль домов, тая дыхание и плотно прижимаясь к шершавому известняку стен. Тем не менее, он невольно восхитился ловкостью щуплого мужчины, чей меч рисовал в лунном свете сверкающие круги. Нападавшие на него изо всех сил пытались пробить такую невиданную защиту, но это было всё равно, что пытаться просунуть палицу в колесо бешенно мчащейся колесницы.

Савмак уже было прошёл самый опасный участок в непосредственной близости от сражающихся, как вдруг ещё человек пять молчаливых убийц появились из темноты и присоединились к нападавшим на щуплого. Этого уже горячий нрав молодого скифа вынести не мог: обнажив акинак, он вихрем ворвался в круг, разя направо и налево. Ободрённый неожиданной поддержкой, щуплый что-то крикнул ему на незнакомом языке, но Савмак не понял. Впрочем, переспрашивать было недосуг — мечи шипели, как змеи, и запах крови, ударяя в ноздри, пьянил и будоражил юного воина, от чего он на мгновение забыл об осторожности.

— Сзади! — вскричал вдруг щуплый, и Савмак в невероятном кульбите, которому его научил Тарулас, едва успел спасти свою шею от коварного горизонтального удара.

— К спине! — между тем скомандовал незнакомец, и Савмак его понял — этому приёму он тоже обучился у лохага аспургиан.

Став спиной друг к другу, они удвоили свои усилия, медленно продвигаясь вглубь улицы, туда, где она разветвлялась узкими переулками. Там проще было скрыться, а из-за близко поставленных строений им не грозили коварные удары с боков.

— Держись ближе! — прохрипел незнакомец и неуловимо — точным выпадом поразил в живот одного из нападавших.

Какое-то время среди них царило смятение — некоторые были ранены, а кое-кто дрогнул при виде мастерства противников.

Савмак мельком глянул вверх и неожиданно почувствовал, как радостно забилось сердце: совсем низко над проулком торчал толстый брус, к нему должна была крепиться вывеска мастерской, но её или ещё не повесили, или у ремесленника просто не хватило денег, чтобы заплатить каллиграфу[277].

Юноша присел и, сильно оттолкнувшись, взлетел на брус, как на спину коня.

— Руку! — прокричал он озадаченному его исчезновением незнакомцу.

Тот отличался на удивление быстрой реакцией: едва услышав голос юного скифа, он сразу же сообразил, чего хочет его напарник; отбив очередное нападение, незнакомец бросил меч в ножны, и, подняв руки над головой, подпрыгнул. Савмак схватил его запястья и, напрягшись, сильным рывком выдернул из кучи врагов, как репу из песка. И спустя мгновение оба уже бежали по плоским крышам невзрачных домишек городской бедноты, не без основания опасаясь проломить тонкие, обмазанные глиной жерди…

Остановились они только среди каких-то развалин, заросших полынью и кустарником выше плеч. Незнакомец бросился словно пловец в воду в высокую траву и с блаженным видом закрыл глаза. Савмак, прилёг рядом, подложив руки под голову.

— Благодарю тебя от всей души, брат, — отдышавшись, сердечно сказал незнакомец.

Наконец Савмак рассмотрел его лицо. Оно было сплошь покрыто шрамами. Но глаза незнакомца сверкали как уголья — молодо и, к удивлению юноши, весело.

— Что им было нужно? — полюбопытствовал Савмак, имея ввиду нападавших; судя по тому, с каким остервенением они дрались, встретились эти люди с незнакомцем отнюдь не случайно.

— Луна вознамерилась потушить солнце, — широко улыбаясь, загадочно ответил незнакомец. — Тебя как зовут?

— Савмак… — буркнул юный скиф, раздосадованный уклончивым ответом таинственного незнакомца.

— Гиппотоксот… — то ли спросил, то ли подтвердил свою догадку его собеседник, опытным взглядом окинув парадную одежду Савмака.

Юноша промолчал. Пытливо посмотрев на его хмурую физиономию, незнакомец понимающе кивнул.

— Гелианакс, — назвал он своё имя. — Как и ты, здесь я чужак. А в чужой своре даже опытному псу приходится несладко, — Гелианакс заразительно рассмеялся.

Засмеялся и Савмак, от этих слов нового приятеля ему вдруг стало легко и спокойно.

— Идём, — сказал, поднимаясь, Гелианакс. — Я уже опаздываю. К тому же не исключено, что ищейки продолжают держать след, а нас тут только двое.

— Куда?

— Узнаешь, — опять улыбнулся Гелианакс. — По крайней мере, там мы будем в полной безопасности.

Савмак колебался недолго: по здравому размышлению, путь назад ему отрезан, а Пилумн был не из тех людей, кто впадает уныние из-за того, что кто-то, пусть даже друг, не пришёл на встречу. Тем более, что старый морской волк по части застолья мало в чём уступал гиганту-римлянину.

Их встретили закутанные в плащи люди, с опущенными на лица капюшонами.

— Надень, — властно сказал Гелианакс, подавая Савмаку такой же плащ, видимо, свой, потому что юноше он был короток; юный скиф беспрекословно подчинился.

Возбуждение, исчезнувшее после схватки с нападавшими на Гелианакса убийцами, вновь разогрело молодую кровь, и Савмак почувствовал истинное наслаждение от прикосновения к некой, ещё непознанной, а от того вдвойне желанной тайне.

Помещение, куда их ввели, оказалось обширным и хорошо освещённым. В дальнем углу на возвышении ярко сверкал отполированный бронзовый диск с лучами, изображающий солнце. На одной из стен искусный художник написал колесницу Гелиоса, запряжённую четвёркой огненно-красных коней, а на другой — огромного белого быка с вилообразными рогами, между которыми был нарисован золотой шар. Люди, толпящиеся в помещении, были, как и Савмак, в плащах с капюшонами. У многих, как подметил остроглазый юноша, под одеждой имелись кольчуги и панцири, а также мечи или ножи.

Гелианакс, единственный из собравшихся с непокрытой головой, важно прошёл к возвышению и скупым, но решительным жестом заставил всех умолкнуть.

— Братья! — обратился он к ним, воздев руки вверх. — Великий и всевидящий Гелиос всегда защищал бедных и обездоленных, слабых и увечных, тружеников и храбрецов. Ничто живое не может произрасти на земле без его благословения, ни одно преступление не останется безнаказанным, если кто-либо обратиться за помощью к Гелиосу…

Савмак жадно прислушивался к голосу Гелианакса: как оказалось, он был не только искусным бойцом, но и великолепным оратором. Смысл речи нового приятеля юноша понимал слабо, но некоторые фразы вгрызались в его сердце, как расплавленный металл, особенно когда Гелианакс заговорил об обидах и притеснениях, выпавших на долю рабов.

— Все мы сыновья мудрого мученика Прометея, сотворившего нас по образу и подобию божьему из земли и воды; он дал нам глаза, чтобы мы могли видеть небесные чертоги богов, подарил людям огонь, без которого они превратились бы в существ бессловесных и диких.

Голос Гелианакса крепчал, наливался всепроникающей мощью, туманил сознание неосуществлёнными мечтами; из них возникали феерические образы невозможного, настолько близкого, что до него, казалось, можно было дотронуться рукой.

— …Тогда, о братья, скажите мне: почему мы, в день сотворения все равные и счастливые, сейчас помыкаем себе подобными? Почему свободорожденных куют в кандалы или надевают на них ошейник раба? Почему один ест с золотого блюда и пьёт выдержанное ароматное вино, а другой не может купить даже чёрствой ячменной лепёшки? Почему?! И до-ко-ле?!

Напряжённая, жуткая тишина, воцарившаяся после слов Гелианакса, спустя какое-то время вдруг обрушилась на барабанные перепонки Савмака неистовыми криками:

— Гелиос! Гелиос! Ты наш бог, единственный и всемилостивейший! Тебе возносим хвалу, о Гелиос! Веди нас в бой, Гелиос, против зла и насилия!

— Восславим же, братья, Гелиоса! — снова возвысил свой голос Гелианакс. — У нас пока нет алтарей и храмов, нас преследуют и распинают на столбах, мы нищи, босы и бесправны, но верьте, братья, настанет и наш день, когда воссияет Гелиос и разрушит царство зла…

В помещение внесли вместительный кратер и свежие лепёшки, и гелиополиты стали трапезничать, отдавая дань и солнцевеликому богу: на возвышении, под бронзовым солнечным диском, стоял скромный алтарь, куда они брызгали из своих чаш по нескольку капель вина, на удивление Савмака, оказавшегося не кислым боспорским, а дорогим и ароматным книдским. Похоже, что членами братства гелиополитов были не только рабы и вольноотпущенники, а и люди более состоятельные.

— …Не забывай нас, брат, — говорил на прощание немного размякший Гелианакс. — И, я думаю, мне не нужно тебе ещё раз напоминать о сохранении нашей общей тайны. Иначе даже царский эргастул покажется отчим домом по сравнению с тем местом, куда нас могут отправить.

— Мы ещё увидимся?

— Обязательно, — Гелианакс с каким-то странным видом взял правую ладонь Савмака и долго всматривался в неё. — О, Гелиос… — пробормотал он, с изменившимся лицом и быстро отстранился от юного скифа. — Это невозможно…

— О чём ты? — спросил удивлённый Савмак.

— Прощай. Уходи… — Гелианакс явно был чем-то расстроен; а возможно, как подумалось Савмаку, сказалась усталость — события сегодняшнего вечера могли свалить с ног человека помоложе и покрепче, нежели пятидесятилетний проповедник.

Когда Савмак исчез в темноте вместе с двумя провожающими, взволнованный Гелианакс вернулся к алтарю Гелиоса. Помещение освещалось всего тремя светильниками, чадившими и разбрызгивающими масло. Бронзовый диск потускнел, будто покрылся копотью, а запряжённые в колесницу кони, нарисованные на стене, казались стаей огненнопёрых лебедей, плывущей среди чёрных волн.

Гелианакс с мольбой протянул руки к диску:

— О, Гелиос! Будь милостив к этому юноше! Линии судьбы предрекают ему великое будущее и много страданий. О, всевидящий, дарующий жизнь, спаси его от грядущих бед и напастей, помоги ему в предначертанном и избавь от мук…

Он молился долго и истово, почти до утренней зари. Усыпавшие небосвод звёзды уже стали исчезать в бездонных небесных глубинах, когда измученный Гелианакс наконец лёг на скамью в тайном храме гелиополитов и забылся тревожным, полным кошмарных видений сном. Ему чудились плещущиеся на ветру кровавые полотнища, сквозь которые смотрели на него страшные, горящие глаза. И были они глазами юного Савмака.

Пантикапейский гипподром располагался на окраине города. Посыпанная известняковой крошкой дорога к нему полнилась празднично одетыми горожанами, не спеша, но всё равно с нетерпением, направлявшим свои стопы к огромной овальной чаше, построенной в прошлом десятилетии искусными плотниками и резчиками по дереву. Скамьи, окружавшие скаковое поле, были сделаны из липовых досок и покрыты горным воском. Они поднимались вверх на десять ярусов. Крепкий буковый помост поддерживала сложная конструкция из дубовых брусьев и столбов, по верхнему ободу чаши-гипподрома были установлены конные статуи и флагштоки; на них пестрели вымпелы с тамгами[278] спартокидских аристократов, чьи лошади принимали участие в скачках. Западная, теневая сторона гипподрома предназначалась для знати и почётных гостей Пантикапея. Там же блистал золотым шитьём и балдахин царя, возле него стояли на страже в полном боевом облачении воины спиры. Несколько левее виднелась крытая галлерея с резными воротами, украшенными живыми цветами и разноцветными лентами. Она вела в конюшни, где благородных скакунов готовили к предстоящим состязаниям. В самом центре гипподрома возвышалась выкрашенная в яркие тона скена[279], с примыкавшим к ней проскением[280]. Его плоская деревянная крыша и должна была служить местом театрального действа, входившего в программу праздника.

Гипподром постепенно заполнялся. Уже прибыли и послы Понта, ради которых, собственно, и затеяли празднество, а резные с позолотой скамьи, предназначенные для царя и его приближённых, всё ещё пустовали. Впрочем, это обстоятельство не особенно волновало горожан, в основном людей состоятельных и понимающих толк в событиях подобного рода. Между скамьями сновали вольноотпущенники, предлагая охлаждённое вино и солёные ядрышки лесного ореха, и изнывающие от жары пантикапейцы не скупясь сыпали в их кошельки медь и серебро, чтобы вкусить божественного напитка и привести себя в состояние возвышенности, когда все житейские горечи, невзгоды и заботы кажутся совершенно несущественными и мелкими по сравнению с бурей страстей на театральных подмостках и на скаковом поле.

— Удивительно и невероятно! — воскликнул один из понтийцев, худощавый молодой мужчина, чьи волосы, тем не менее, уже тронула седина. — Может, я сплю, и всё это мне снится? Такое впечатление, что я вовсе не в Таврике, в этой дикой стране, где живут необразованные варвары-номады, а в благословенной и просвещённой Синопе. Прекрасные здания, храмы и этот гипподром…

— Не верь глазам своим, ибо они обманут, — философски заметил его приятель, лысый толстяк. — Я прислушиваюсь только к голосу чрева, мой друг. А он мне сейчас нашёптывает: не пей эту кислую дрянь, которую разносят босоногие слуги Бассарея[281], иначе вместо услаждающего слух хорала[282] будешь внимать журчанию воды в нужном месте, — он хитро подмигнул худощавому и, запустив руку за пазуху, достал небольшой бурдючок. — Лучше хлебни несколько глотков родосского, и твой дух немедленно воспарит на Олимп. А оттуда, как тебе известно, видно всё. И да рассеются твои сомнения: мы и впрямь в варварской стране, где коварные номады пьют вино из черепов своих врагов, а потомки гордых воителей-эллинов превратились в стяжателей и сутяг, коим плевать на заветы предков и на просвещение, ибо оно ни в коей мере не способствует обогащению.

— Откуда это у тебя? — с удивлением спросил худощавый, показывая на бурдючок.

— Ты, случаем, не думаешь, что я привёз его из Синопы? — рассмеялся толстяк. — Отнюдь, мой друг. Все винные запасы посольской триеры, как тебе известно, мы осушили. Занятие, если честно, было нелёгким, но приятным. А этот драгоценный сосуд мне ссудил ойконом пританея.

— Ссудил? — улыбаясь, покачал головой его приятель.

— Не придирайся к словам, — снова засмеялся толстяк. — Как бы там ни было, а это славное родосское сейчас в самый раз. Выпей, и твои подозрения рассеются, как винные пары.

— Во славу Диониса… — с этими словами худощавый, в ком читатель, надеюсь, узнал понтийского поэта Мирина, приложился к горловине бурдючка и, нимало не смущаясь сидящей рядом посольской свиты, пропустил такой богатырский глоток, что толстяк — а это, конечно же, был грамматик Тиранион — даже крякнул от неожиданно обуявшей его жадности.

В состав посольства они попали случайно, вместо молодого, но уже достаточно известного философа Метродора, заболевшего как раз накануне отплытия в Пантикапей. Конечно, ни Мирин, ни Тиранион не питали пристрастий к дипломатической службе, но удушающая живую мысль атмосфера всеобщей подозрительности, воцарившаяся вместе с Лаодикой в столице Понта, надоела им до такой степени, что они были готовы отправиться куда угодно, лишь бы подальше от злобствующих интриганов и льстецов, окружающих царицу и уничтожающих неугодных и инакомыслящих. Вакансия в посольской свите была только одна, но пронырливый Тиранион сумел подкупить кого-то из чиновников, и послу, насквозь трухлявому персу, которого держали при дворе только из-за его угодливой преданности Лаодике, пришлось смириться со свершившимся умножением будущих подчинённых. О чём ему довелось горько пожалеть, едва триера покинул синопскую гавань — весьма общительный Тиранион до такой степени напоил посольскую свиту, что дипломатов качало ещё сутки после прибытия в Пантикапей.

— Тиранион, а ты, случаем, не прихватил и чего-нибудь съестного? — лукаво глядя на своего друга, спросил Мирин.

— У-у… — простонал от досады грамматик, с закрытыми глазами прильнувший к бурдючку. — Ах, не трави душу… — он с видимым сожалением взвесил в руках полупустой кожаный сосуд и бережно закрыл его пробкой. — Там подавали, если ты помнишь, запечённых в тесте великолепных гусей, а это моя слабость… Увы, мой друг, на нас были такие лёгкие одежды, что и с бурдючком возникли определённые трудности. Но это дело поправимое. Эй, любезнейший! — позвал Тиранион разбитного малого, разносившего сладости и орешки. — Поди сюда. Нет-нет, сие нам не угодно, — решительно отверг он предложенные деликатесы. — Принеси что-либо посущественней. Только одна нога здесь, другая там!

Тем временем под сенью балдахина появился и Перисад со своей свитой. Судя по раскрасневшимся щекам, он уже успел отдать немалую дань богу виноделия и теперь находился в том блаженном состоянии, когда человека умиляет даже крохотная невзрачная букашка, ползающая по руке. Рядом сидела и Камасария Филотекна; возле неё угодливо согнулся её неразлучный слуга евнух Амфитион. Сегодня он принарядился, одев приличествующую мужскому полу одежду, богато затканную золотой нитью.

Солнце уже давно пересекло полуденную черту, и на западную трибуну легли голубые тени. Повинуясь милостивому царскому кивку, распорядитель скачек поднял руку и под варварскую музыку, исторгаемую рожками, авлосами и тимпанами, на поле гипподрома выехали участники соревнований. Напуганные шумом и многолюдьем жеребцы становились на дыбы, ржали и лягались, а восхищенные отменными статями огненноглазых красавцев пантикапейцы хлопали в ладони и бросали удалым наездникам серебряные оболы, которые всадники с удивительной ловкостью ловили на лету.

Впрочем, не обошлось и без происшествий. Один из наездников, пытаясь поймать сразу две монеты, свалился с коня, да так неудачно, что сломал руку. Его быстро увели за трибуны, и парад продолжался.

Великолепное зрелище! В те далёкие времена лошади ценились очень высоко, а чистокровные красавцы, попирающие копытами скаковое поле гипподрома, подчас составляли целое состояние. Только знать и богатые купцы могли позволить себе подобную роскошь. Коней привозили в основном из Мидии и Парфии, они отличались быстротой и выносливостью, а от этих качеств нередко зависела жизнь воина. Были представлены здесь и полукровки, помесь лошадей скифов и благородной нисейской породы, но искушённые зрители внимания на них почти не обращали — эти скакуны никогда не выигрывали состязаний, а потому и обсуждать их достоинства считалось пустой тратой времени.

Однако, перенесёмся в конюшни гипподрома, где шла подготовка к выездке дикарей, совсем недавно пригнанных меотами в подарок царю Перисаду. Запертые в тесные стойла, эти дети вольных степей не подпускали к себе даже конюхов, поднаторевших в своём ремесле. Мохноногие, широкогрудые, с длинными гривами, они кусались, как хищные звери, и с ржанием, больше похожим на рёв медведя-шатуна, бросались на жерди загонов, разбивая их острыми копытами в щепу.

Гиппотоксоты (среди них был и Савмак) с некоторым смущением обменивались мнениями — таких звероподобных жеребцов и объезжать им не приходилось. Похоже, лошади росли в вольных табунах и ещё не видели человека.

Савмак присмотрел себе саврасого жеребца, неистовавшего больше остальных. Судя по повадкам, это был вожак табуна. И по росту и по статям он превосходил остальных диких лошадей. Юноше было известно условие предстоящего укрощения — тот, кто останется в седле, получает коня в подарок. А на этом жеребце можно уйти от любой погони…

Неожиданно раздался чей-то раздражённый голос, и на пороге конюшни появился распорядитель скачек, высокий седобородый фракиец.

— …Клянусь Сабазием, этот купец удивительный нахал! — распорядитель был взбешён. — Он осмелился обвинить нас в том, что ему подсунули неопытного наездника. Гром и молния! Будто ему не известно, что наездников выбирают по жребию.

— Да, это так, — соглашался с ним его помощник, судя по говору, тавр. — Но не всегда и не всех… — осторожно добавил он, избегая встречаться взглядом со своим начальником.

— И ты туда же! — возмутился распорядитель. — Уж не собирается ли этот купчишка поставить себя на одну скамью с высокорожденными? — спросил он язвительно.

— Ты, как всегда, прав… — смиренно пробормотал тавр и со злобой посмотрел на спину фракийца.

— То-то… — надменно вскинув голову, распорядитель подошёл к гиппотоксотам. — Мне нужен кто-нибудь из вас, чтобы заменить получившего травму наездника. Да побыстрее думайте, провалится вам в Тартар! У нас мало времени.

Гиппотоксоты переглянулись и потупились: выдержать скачки и объездку было чрезвычайно трудно. Тем более, что наезднику — конечно, если он не победитель — полагалось лишь скромное угощение и несколько оболов, а укротителя в случае удачи ждал поистине царский приз — великолепный конь.

— Собачьи дети… — плюнул разъярённый распорядитель. — Я предполагал нечто подобное. Ладно, тогда я сам назначу. Ты! — ткнул он пальцем в грудь Савмаку, стоявшему ближе всех. — И не вздумай упрямиться, — добавил с угрозой.

— Слушаюсь и повинуюсь, — спокойно ответил Савмак и под сочувственными взглядами товарищей направился к выходу.

Его охватило странное возбуждение. Что-то неподвластное ни уму, ни рассудку вдруг овладело всем естеством юноши, и он почувствовал, как забурлила кровь в жилах, а мышцы налились богатырской силой. Высоко подняв голову, с горящим глазами, он шёл за распорядителем с поистине царским величием. Зов предков, гордых воителей-пилофириков, гремел как большой тимпан в сознании Савмака; предчувствие чего-то необычного, возможно, опасного, разбудило в юноше вековые инстинкты свободнорождённого дикаря-кочевника, охотника за скальпами, вышедшего на военную тропу…

Конь оказался полукровкой. Невысокий в холке, тяжеловатый с виду, он, тем не менее, обладал удивительно упругими трепетными мускулами. Савмак хорошо знал достоинства и недостатки таких скакунов — они медленно набирали ход, что в условиях ограниченного пространства гипподрома было весьма скверным обстоятельством, не позволяющим рассчитывать на успех; зато в длинном беге им не было равных, но большая скученность вырвавшихся на первые позиции чистопородных коней мешала обойти их и победить.

Потрепав буланого полукровку за коротко подстриженную гриву, Савмак достал лепёшку с солью и протянул скакуну. С благодарностью скосив на юношу опаловый глаз, жеребец ласково прикоснулся к ладони бархатистыми губами и неторопливо, с достоинством, сжевал лакомое угощение. Теперь Савмак был уверен, что между ними установилась та невидимая связь, без которой любой уважающий своё ремесло наездник не в состоянии слиться с конём в единое целое, чтобы достичь даже невозможного.

А на трибунах всё шло своим чередом: потные, разгорячённые разносчики вина не успевали выполнять заказы жаждущих зрителей, самые рисковые из пантикапейцев, верящие в провидение и свою удачу, делали ставки на приглянувшихся скакунов, нередко выражающиеся в приличных суммах, степенные матроны жаловались на жару и судачили, перемывая косточки царю и дворцовой знати, а сам Перисад с вожделением высматривал себе очередную пассию. Зная его слабость к женскому полу, пантикапейские гетеры старались занять места поближе к царскому балдахину и козыряли каждая на свой манер: кто звонкоголосым чарующим смехом, кто грациозными движениями поправляя замысловатые причёски, а некоторые, постарше и поопытнее товарок, бросали на повелителя Боспора томные, многообещающие взгляды, заставлявшие царя вздрагивать, как застоявшегося жеребца-производителя.

— По поводу чревоугодия, мой друг, мы с тобой спорили неоднократно, — Тиранион с видимым удовольствием уплетал за обе щеки нанизанных на прут перепелов. — Откушай, — протянул он зажаренную дичь Мирину. — Ибо нам ещё долго придётся тереть эти жёсткие скамьи в ожидании конца праздника. А чем нас угостят вечером, трудно сказать. Надеюсь, в Пантикапее спартанские обычаи не в моде, потому что чёрствые ячменные лепёшки и скверное боспорское вино на ночь меня вовсе не воодушевляют.

— Удивительно, но сегодня я с тобой согласен, — Мирин последовал примеру приятеля, несмотря на неодобрительные взгляды чопорных служивых из посольской братии; впрочем, возможно они просто завидовали. — Видимо, в Таврике какой-то необычный воздух, возбуждающий зверский аппетит. Теперь я могу поверить рассказам путешественников, утверждавших, что степной номад может за один присест слопать целого кабана.

— Хотел бы я с ним посоревноваться, — мечтательно вздохнул грамматик. — Но чтобы обязательно было хорошее вино, пусть даже, согласно скифскому обычаю, и не разбавленное водой.

— Надеюсь, возможность воочию увидеть это прелюбопытнейшее зрелище мне не представится, — поэт изобразил испуг. — Дело в том, что тебе терять нечего, — и он со смехом показал на лысину толстяка, — а мой скальп, — Мирин дёрнул себя за густые ухоженные волосы, — пока ещё мне не надоел.

— Начинается! — вскричал Тиранион, от возбуждения едва не уронив перепелов на доски помоста. — Смотри, сейчас распорядитель подаст знак и…

Его голос тут же растворился в невообразимом рёве, пронёсшемся над гипподромом, — глухо ухнул большой тимпан, и всадники, горяча коней, вихрем сорвались со старта.

— Мирин! — пытаясь перекричать неистовствующих почитателей одного из древнейших видов состязаний, Тиранион едва не ткнулся в ухо поэта. — А ведь мы с тобой не поставили ни на одну лошадь. Это неинтересно.

— Согласен! — неожиданно принял его предложение Мирин. — Выбирай, только поскорее.

— О, боги, ну и задачка… — грамматик с расширившимися от возбуждения глазами смотрел на скакунов. — Вон тот, вороной.

— Великолепный конь, — поэт напряжённо размышлял. — А я, пожалуй… да, именно! Рискну! Выбираю буланого.

— Сколько ставишь?

— Пять ауреусов.

— Ого! Я, конечно, принимаю твои условия… — Тиранион саркастически ухмыльнулся. — Но, мой любезный друг, мне кажется, твой выбор несколько странен. Я не предполагал, что ты так плохо разбираешься в лошадях. Этот буланый — полукровка. Даже сам Аполлон на таком одре вряд ли придёт первым. Но я готов чуток подождать, пока ты не изменишь решение. Понимаешь, мне будет стыдно воспользоваться твоей неосведомлённостью в подобных делах.

— Этот, и никакой иной, — Мирин упрямо боднул головой.

— Как знаешь… — вздохнул с напускным смирением грамматик, втайне радуясь — упрямство Мирина вошло в поговорку среди понтийских мыслителей и поэтов, и Тиранион, достаточно хорошо зная характер друга, своим предложением только подбросил дров в огонь; теперь он был совершенно уверен, что пять ауреусов вскоре зазвенят в его кошельке.

Уже на втором круге чистокровные мидийские жеребцы доказали своё преимущество. Их тонкие, стройные ноги мелькали с такой скоростью, что рябило в глазах. Парфянские скакуны держались несколько сзади — их время должно было наступить чуть позже, когда пройдёт первый запал, и начнётся игра нервов и мастерства наездников. Кони Парфии обладали удивительным свойством — они были «думающими». Главное для седоков заключалось в том, чтобы не мешать им выбрать наиболее удобную позицию для решающего рывка; дальнейший путь они просчитывали с изумительной точностью, как самые выдающиеся математики древности.

А что же полукровки? Они отстали на четверть круга, и зрители даже не обращали на них внимания — там было всё известно заранее. Их богатые хозяева-купцы потрясали полными кошельками, будущей наградой победителю, стараясь таким образом воодушевить и подстегнуть наездников, но те, раздосадованные неудачным жребием, заведомо лишившим их даже малейшей возможности, как им казалось, надеяться на победу, были совершенно равнодушны к этим посулам и теперь лелеяли надежду только сократить расстояние с основной группой.

Один Савмак был хладнокровен и уверен в силе и скорости своего жеребца. Он каждой частицей тела ощущал, как постепенно разогреваются железные мышцы коня, как его широкая грудь всё больше и больше захватывает напоенного пылью воздуха, и кровь мощными толчками пульсирует в жилах, питая энергией неутомимые ноги. Склонившись к шее жеребца, Савмак шептал ему какие-то нежные слова на родном языке, и животное, чьи предки носили на спине не одно поколение скифов, будто понимало этот удивительный монолог, всё прибавляя и прибавляя в искромётном стелющемся беге.

На десятом круге наконец показали свои способности и парфянские жеребцы. Сначала один, игреневый красавец из конюшни царя Перисада, каким-то чудом проскользнул в неширокую щель между крупами двух хрипящих от натуги мидийцев и возглавил забег, а затем и второй, вороной в белых чулках, надежда его владельца спирарха Гаттиона, протаранив скопище впереди, пристроился к нему в хвост. На царской трибуне раздались ликующие крики, и Перисад не замедлил поднять чашу во здравие Матери Кибелы.

— Удивительное невезение… — с напускным смирением ханженским голосом сказал Тиранион, обращаясь к Мирину, не отрываясь смотревшему на скаковое поле. — Лучше бы я выбрал игреневого. Вороной, спору нет, хорош, но наездник на нём никчёмный.

— Тебе поговорить не о чем? — едва сдерживая рвущийся наружу азарт ответил Мирин, и неожиданно быстрым движением отобрал у грамматика бурдючок с остатками вина. — Жди и надейся, лицемер… — с этими словами он осушил кожаный сосуд и небрежно ткнул его в руки оцепеневшего приятеля.

Потерявший дар речи Тиранион с горестным мычанием уронил пустое вместилище драгоценной влаги под ноги и обратил свой страдальческий взор на скаковое поле.

А там происходили события совершенно невероятные с точки зрения рассудительных и практичных пантикапейцев: в группу возглавляющих гонку чистопородных жеребцов вклинился буланый полукровка; его хозяином был небогатый купец Аполлоний, известный жмот и сквалыга. Он сидел неподалёку от понтийских послов, в безумной надежде на удачу сжимая в пухлых ладонях варварский оберег — крохотную бронзовую фигурку скифского бога Гойтосира, покровителя стрел и всадников. Буланого ему уступил по сходной цене номарх царя Скилура, для которого Аполлоний привёз в Неаполис дорогой эллинский панцирь, шлем и кнемиды. Этот конь стал среди богатых людей Пантикапея притчей во языцех: жадный Аполлоний запросил за него такие деньги, что на них можно было купить двух чистокровных жеребцов. Желающих заплатить не нашлось, а купец стал посмешищем, и его собратья по торговому ремеслу обычно приводили своим подмастерьям и ученикам этот случай как пример человеческой благоглупости и неумения вести дела.

Савмак почувствовал, что его начинают оттеснять. Буланый пока шёл в средине группы и, казалось, не представлял серьёзной опасности для будущих победителей — просто нечаянный каприз богов, как считали зрители; ещё чуток, и всё встанет на свои места: дерзкого полукровку загонят в хвост, а ленты и венки достанутся баснословно дорогим мидийским или парфянским скакунам. Но наездники, люди весьма опытные и поднаторевшие в своём деле, достаточно хорошо знали достоинства и недостатки полукровок, а потому встревожились гораздо раньше, нежели самые искушённые знатоки конных состязаний, поставивших немалые деньги на привозных красавцев. И ещё одно обстоятельство, отнюдь немаловажное, смутило и обозлило наездников — Савмак был в их среде чужой.

Хлёсткий щелчок нагайкой по ноздрям буланого, сильный, жестокий и подлый, заставил жеребца отпрянуть в сторону. Но на этот раз Савмаку просто повезло — буланый, видимо, обученный, как боевой конь, вместо того, чтобы, как предполагал ударивший наездник в зелёных одеждах, сбиться с галопа, неожиданно рванул вперёд и с диким ржанием вцепился зубами в бок его скакуна. Опешивший наездник не смог совладать с поводьями, и ослеплённый внезапной болью мидиец врезался в скачущую рядом лошадь. Через какое-то мгновение на поле гипподрома царило столпотворение: наткнувшись на препятствие, жеребцы вставали на дыбы, лягались, кое-кто из наездников оказался под копытами, а один конь, потеряв ориентацию, врезался в проскений.

Крики возмущения и разочарования казалось обрушат трибуны: большинство жеребцов толклись в куче мале, а значит, надежды многих зрителей на победу любимцев стали призрачными.

Теперь впереди шли четыре коня: игреневый царя Перисада, вороной спирарха Гаттиона и ещё два парфянских жеребца, наездники которых щеголяли в красных и чёрных одеждах, расшитых золотой нитью. Один из коней принадлежал наместнику Хрисалиску, а второй, с седоком в чёрном плаще, был собственностью некоего тайного лица, не пожелавшего объявить своё имя. Буланый Аполлония чуть приотстал, и бедный купец в полный голос стенал, обращая лихорадочно блестевшие глаза в небо — теперь он призывал в помощники и всех богов олимпийских, не надеясь только на одного Гойтосира.

— О, превеликая и могущественная богиня Ма! Прости, что я до сих пор в тебя не верил, но, клянусь остатками своих волос, если вороной победит, принесу тебе богатые жертвы… и стану твоим преданнейшим почитателем, — последнюю фразу Тиранион произнёс значительно тише и не очень уверенно.

— Я бы на твоём месте поставил на Диониса, — насмешливо сказал Мирин. — Его благосклонность к тебе не подлежит никаким сомнениям.

— Ты как считаешь? — озадаченно нахмурился грамматик. — О, боги, я умираю от жажды… — он с осуждением взглянул на приятеля, но тот сделал вид, что не услышал. — Эй, ты, сын блудливого фавна! — раздражённо позвал он разносчика вина. — Налей, что там у тебя есть. Как, за эту отвратительную кислятину два обола?! Бери один, и сгинь, пока я окончательно не разозлился, — Тиранион осушил чашу и с омерзением вернул её испуганному вольноотпущеннику. — Фу, экая дрянь… Мирин, если я сегодня помру от несварения желудка, прошу — похорони меня в Синопе и положи в могилу амфору книдского или родосского.

— Исполню, — с напускной торжественностью поэт приложил правицу к груди. — Конечно, сие действо обойдётся мне не дёшево… но на какие только жертвы не пойдёшь ради друга. Смотри! — вдруг вскричал он, больно толкнув локтем под бок грамматика. — Что творится, что творится…

Парфянский жеребец Гаттиона поравнялся с игреневым мидийцем. Наездник царского скакуна уже торжествовавший в душе, считая себя победителем, и мысленно прикидывавший, какими милостями осыплет его Перисад, невольно скосил глаза — и засуетился. Вместо того, чтобы предоставить мидийцу самому разобраться с соперником из Парфии, он потянул повод вправо, чтобы идти по бровке малого круга. И перестарался — вместо хорошо утоптанного скакового поля копыта игреневого взрыхлили плохо утрамбованную известняковую крошку вперемешку с песком; скорость жеребца упала, и обычно невозмутимый Гаттион не удержавшись, вскричал от радости, забыв на миг, что неподалёку сидит сам царь — конь спирарха вырвался вперёд и чёрной молнией вспарывал густо настоянный на запахах пыли и лошадиного пота воздух.

Юный скиф не торопился. По тому, как судорожно вздымались и опускались бока скакуна, принадлежавшего Хрисалиску, он определил, что этот конь буланому не соперник. Похоже, его выезжали на короткий бег, и теперь ему не хватало выносливости.

Царский конь, на взгляд человека мало сведущего, был прекрасен, но Савмак и здесь увидел изъян: игреневый сильно потел, а это могло означать только одно — перед скачками жеребца напоили для большей резвости водой с настоем целебных трав и мёдом, и теперь чрезмерная старательность конюхов проступала мыльной пеной на великолепной груди мидийца.

Оставались вороной спирарха и серебристо-серый неизвестного хозяина. Оба благородных кровей, хорошо выезженные и подготовленные к скачкам, они, казалось, не знали устали. Под стать им были и наездники: один миксэллин, с младых ногтей занимающийся выездкой, а второй, на сером красавце, судя по раскосым глазам и смуглому лицу — меот, сын бескрайних степей, табунщик, конь которого мог, как собака, свободно заходить в шатёр и пользовался большими правами, нежели жена и любимая наложница.

Но Савмак, несмотря на юные годы, был на удивление терпелив и проницателен. Он умел ждать…

— Мне кажется, я не доживу до конца скачек, — простонал грамматик, смахивая с лица обильный пот. — Этот гиппотоксот на твоём буланом меня доконает.

В этот самый момент Савмак неожиданно для всех резко взял вправо, направив коня на большой круг. Впрочем, его решение было загадкой только для непосвящённых в тонкости подобных соревнований — до конца забега оставалось всего пять стадиев и буланому нужен был простор.

— Зачем?! — стукнул себя кулаком по колену Мирин. — Эх…

Он хотел ещё что-то добавить, видимо, не очень лестное для наездника буланого, да так и остался с открытым ртом — конь Аполлония, завидев свободное пространство, казалось, обрёл крылья.

Гипподром вдруг затих. Никто не мог поверить своим глазам — неизвестный наездник-гиппотоксот на буланом полукровке словно вихрь промчался по прямому отрезку скакового поля и на повороте легко обошёл признанных фаворитов…

Савмак летел, как в тумане. Убегающая из-под ног скакуна дорожка гипподрома слилась с небом, будто оно опустилось и легло под копыта буланого. Соперники были позади, но о них юный царевич уже не думал. Впереди сверкал солнечным диском огромный гонг и зеленели листья венков.

Победитель закончил скачку в полной тишине. И только когда Савмак остановил буланого перед царским балдахином и поклонился совершенно отрезвевшему от перипетий захватывающего зрелища Перисаду, гипподром обезумел — вопль, достойный великанов-лестригонов, вырвался из деревянной чаши и упал на тихие спокойные воды гавани.

Среди этого бедлама тонкий вскрик обрюзгшего толстяка был похож на комариный писк — Аполлоний не выдержал нежданной радости и упал в обморок.

Зачем только я так стремился в эти богомерзкие места? — брюзжал Тиранион, со страдальческим видом посматривая на кошелёк приятеля, отягощённый проигрышем грамматика — пятью полновесными золотыми ауреусами. — Похоже, только для того, чтобы окончательно испортить желудок и получить сердечный приступ.

— Не огорчайся, мой друг, в жизни всё преходяще, — с фальшивым сочувствием утешал его поэт, ещё не веря в свою удачу. — Я, конечно, могу вернуть тебе эти деньги, — тут он заметил, как жадно блеснули глаза грамматика и поспешил добавить: — Но разве в них счастье? Посмотри на купца, чей конь пришёл первым. Воистину, жадность может погубить человека.

Бедного Аполлония, похоже, от переживаний хватил удар, и получать награду из рук царя его понесли на носилках два дюжих стражника.

— Иногда мне кажется, — между тем продолжал Мирин, — что лучше быть простым рыбаком, у которого всё богатство — это лодка и дырявые сети. Ему терять нечего, а значит, и совесть его незамутнённа и чиста, как горный снег. Свежая лепёшка, глоток вина, чистая постель и заботливая жена — вот всё, что нужно мужчине. Тогда его век будет долог, и никакие заботы не омрачат чело, не проложат на нём морщин. Терзания скопидома над грудой нетленного металла достойно сожаления и порицания — ни за какие деньги не купишь вечную юность, уважение сограждан и не отягощённую преступлениями душу.

— Я всегда подозревал, что в тебе таится великий философ, — с сарказмом сказал безутешный Тиранион. — И особенно это свойство к отвлечённым от действительности рассуждениям проявляется, когда ты с удивительной лёгкостью и беспечностью прощаешь свои долги или угощаешься за чужой счёт, — он поднял беспризорный бурдючок и вызывающе потряс им перед носом поэта.

— Фи, как грубо… — поморщился Мирин и примиряюще потрепал приятеля по плечу. — Намёк мне понятен, но стоит ли из-за таких пустяков ломать копья? Даю слово, что твои пять ауреусов послужат благому делу.

— Надеюсь, ты не передашь их казне какого-нибудь храма? — встревожился грамматик.

— Моя вера в богов зиждится на полном бескорыстии, — напыщенно произнёс поэт. — Мы оставим деньги в какой-нибудь харчевне, где и совершим возлияния во славу любого из предложенных тобой небожителей.

— Согласен, но только если там подают отменное вино, — облегчённо вздохнув, ответил ему Тиранион.

— Твоя твёрдость и постоянство в этом вопросе достойны всяческих похвал, — рассмеялся поэт.

Оставим наших общих знакомых пикироваться, сколько их душам угодно, и проследуем за помощником распорядителя соревнований в конюшни. Угодливо изгибаясь и неестественно хихикая, тавр сопровождал двух девушек; одна из них поражала неземной красотой. Её мраморное личико ещё не знало мазей и притираний, тугие и свежие, как только что сорванное с ветки яблоко, ланиты светились нежным румянцем, а полные, чувственные губы блестели влажным, зовущим кармином. Судя по одежде и украшениям, она была из богатой семьи, но живые чёрные глаза красавицы и отсутствие даже намёка на присущую аристократкам чопорность предполагали острый, незаурядный ум, образованность и любознательность, характерные качества самых выдающихся гетер древнего мира. Впрочем, её общественное положение таковым и являлось — это была достаточно известная в Пантикапее жрица свободной любви Ксено. За нею шла служанка, стройная светловолосая фракийка по имени Анея.

Тем временем на подмостках проскения разворчивалось театральное действо. Ставили комедию Аристофана «Лисистрата». Но, увы, события двухвековой давности мало волновали взбудораженных скачками зрителей. Они, всё ещё обсуждали захватывающее зрелище, закончившееся победой — что и вовсе невероятно! — буланого-полукровки какого-то купчишки Аполлония. Имя наездника-гиппотоксота было у всех на слуху — Савмак. Царь, огорчённый поражением игреневого, всё же — надо отдать ему должное — оказался на высоте положения; выдал награды, ленты победителей и венки с отеческой улыбкой и добрыми словами. Смущённый Савмак тут же поторопился на конюшню, где его ждал необъезженный дикарь, а на потерявшего способность что-либо соображать и даже внятно говорить Аполлония посыпались предложения о продаже буланого. За него теперь давали такие суммы, что у купца и вовсе голова пошла кругом.

Однако войдём вместе с красавицей Ксено в конюшню. Там царило обычное после скачек оживление: благородных жеребцов кутали как малых детей в попоны, уставшие наездники бесцельно слонялись из угла в угол — мысленно они были ещё на скаковом поле и пытались осмыслить свои ошибки, — а гиппотоксоты шумно поздравляли Савмака с победой. Немногословный юноша, пунцовый, как мак, не знал, куда деваться, и когда в конюшне появилась блистательная Ксено, он вздохнул с облегчением и поторопился отойти подальше от своих товарищей, набросившихся на красавицу, словно мухи на мёд.

Но Ксено, достаточно холодно отвечая на приветствия, направилась к наезднику в чёрном плаще, скакавшему на серебристо-сером жеребце. При виде прекрасного личика он вздрогнул, будто его огрели нагайкой, и склонил голову, как провинившийся мальчуган.

— Странно, — сказала она, обращаясь к Анее. — Странно, что я до сих пор не замечала в этом человеке откровенного угодничества и отсутствия ума, — Ксено рассматривала наездника с брезгливым сочувствием, будто перед ней было отвратительное насекомое с оторванной конечностью. — Проиграть скачки на таком великолепном коне — это нужно уметь.

— Но, госпожа… — жалобно простонал наездник.

— Я исправлю свою ошибку, — красавица надменно вздёрнула чернокудрую головку. — С этих пор в твоих услугах я не нуждаюсь. Анея, распорядись, чтобы конюхи забрали коня, а он пусть идёт на все четыре стороны. Одежду пусть оставит себе — мне эти испоганенные обноски ни к чему. Только в страшном сне можно представить, что кто-либо из моих наездников когда-нибудь наденет её… бр-р!

Наездник, смазливый малый с глубоко посаженными хищными глазами, хотел что-то сказать в своё оправдание, но, встретив непреклонный взгляд Ксено, в этот миг похожую на разъярённую пантеру, безнадёжно склонил голову и побрёл, пошатываясь, как пьяный, к выходу.

Удивительно, но сочувствия отверженный у наблюдавших достаточно жестокий поступок красавицы не вызвал — все смотрели на неё с немым обожанием и восхищением. Однако её карие глаза остались холодны и равнодушны к этим знакам внимания — поклонников у капризной прелестницы было великое множество. Правда, никто из них, даже самые знатные и богатые, не могли похвастаться мужской победой над своенравной Ксено, одинаково любезной со всеми; она властвовала, царила, смущала умы своей образованностью и остроумием — но не более.

Изгнав неудачника, Ксено, тем не менее, уходить не спешила. Её взгляд блуждал по лицам наездников и гиппотоксотов, явно кого-то выискивая. Наконец она приметила в дальнем углу Савмака — в этот момент он пытался ублажить саврасого разнообразными лакомствами, от пучка свежескошеной сочной травы до душистой лепёшки с солью. Но вожак был непреклонен; устав от бесплодных попыток разметать жерди стойла, он в ответ на ласковые слова Савмака скалил зубы и с яростным хрипом пытался укусить юношу.

Ксено решительно направилась к Савмаку. Он заметил её только тогда, когда она подошла вплотную. Глянув исподлобья на красавицу, юноша коротко поклонился и занялся замысловатой упряжью, предназначенной для укрощения диких коней.

— Прими мои поздравления, — с обворожительной улыбкой кротко сказала Ксено. — Я восхищена.

— Спасибо, госпожа… — с трудом выговорил Савмак, чувствуя, как бешенно заколотилось сердце — голос красавицы был чист и мелодичен, будто журчанье горного ручья.

— Я хочу, чтобы ты служил у меня, — без обиняков предложила Ксено, явно не предполагая отказ. — Стол, одежда и плата в десять раз больше, чем ты получаешь сейчас.

— Премного благодарен, — вежливо поклонился Савмак. — Но я на воинской службе, у меня договор.

— Ах, какие преграды — договор… — насмешливо улыбнулась девушка. — Если ты согласен, уже завтра покинешь казармы, чтобы никогда туда не возвращаться. По рукам?

— Госпожа, я гиппотоксот, — Савмак выпрямился и строго посмотрел на Ксено. — Негоже воину уподобляться изнеженным сибаритам даже ради больших денег. Нет.

— О боги, что он говорит? — красавица опешила. — Ты… отказываешься?!

— Не сочти меня невежливым, но я всего лишь простой воин. Думаю, что ты найдёшь себе наездника гораздо лучше, чем я. Сегодняшняя победа — просто счастливый случай.

— Анея, что я слышу? — Ксено была возмущена до глубины души. — Он посмел мне отказать. Мне! — она высокомерно взглянула на Савмака и поморщилась. — Фу, от этого варвара несёт псиной. Пошли. Большего унижения мне ещё не довелось испытать. И от кого?!

Одарив благосклонной улыбкой наездников и гиппотоксотов, изумлённых невероятной с их точки зрения глупостью юноши, красавица с царственным величием пошла к выходу. Хмурый Савмак, задетый последними словами девушки за живое, снова вернулся к своему занятию, не обращая внимания на галдёж, поднявшийся с уходом Ксено. В его душе бурлил гнев. Он ненавидел эту бесцеремонную красавицу. И теперь все колебания и сомнения были отброшены — он должен бежать из Пантикапея как можно быстрее, пусть даже это будет стоить ему жизни…

— Жизнь прекрасна… если, конечно, хорошо к ней присмотреться, — философствовал с набитым ртом Тиранион; теперь ему принесли лепёшки с мёдом и кувшин выдержанного вина; уже где его сыскал быстроногий вольноотпущенник-разносчик, трудно было сказать, но по угодливо-восторженным взглядам, которые он бросал на грамматика, становилось ясно, что для синопского гостя, если только тот прикажет, он готов достать божественный нектар.

— Самое удивительное, но сегодня я с тобой согласен, — отвечал ему в тон благодушествующий поэт. — Можешь мне не поверить, но когда я ставил на буланого, то вовсе не верил в его победу. Просто каприз, шутка, назовём этот порыв как угодно.

— Если в следующий раз ты надумаешь так шутить, то, будь добр, предупреди меня заранее, — проворчал Тиранион.

— Но в этом и заключается, любезный друг, вся прелесть жизни! — воскликнул Мирин. — Всё наше существование — игра в кости. Чет, нечет, у кого больше. Комбинации бывают самые невероятные, а выигрыш редко достаётся самому умному и достойному.

— Судьба… — проглотив очередной кусок, ответил грамматик и потянулся за чашей.

— Не путай судьбу с удачей. Фортуна — это предначертанное и незыблемое. А вот удача сродни узелкам, случайно получающимся на пряже Клото. Я не сомневаюсь, что это просто проказы богини Тихе[283]. Так сказать, для разнообразия, чтобы жизнь не показалась пресной и ненужной. Всё игра, игра, мой друг. И мы даже не актёры, а бусины, нанизанные на нить судьбы и вообразившие, что без них шея, ну, никак не может существовать.

— Умно, но бездоказательно, — Тиранион с сожалением посмотрел на пустой кувшин. — Я готов с тобой спорить… но не сегодня, — он с довольным видом похлопал себя по животу. — Когда я сыт, мне плевать на любые мудрствования, ибо моё чрево не переносит длинных речей и излишне резких телодвижений. И знаешь, я готов выдержать любое количество узелков, напутанных Тихе, пусть даже от этого нить Клото окажется короче вдвое. Видишь ли, я не аскет, и длинная, но голодная и тягостная жизнь меня вовсе не прельщает.

— Я так и знал, что ты это скажешь, — смеясь, Мирин развёл руками. — Ладно, оставим споры и посмотрим на что способны лучшие пантикапейские гиппотоксоты…

Актёры ещё сворачивали свой реквизит, а на скаковое поле уже вывели первого из коней, свирепого лохматого дикаря, храпящего и брыкающегося. Его удерживали на арканах шесть конюхов. Укротитель, широкоплечий угрюмый гиппотоксот, не спеша поднялся на невысокий помост и, бормоча слова молитвы неизвестно каким богам, прыгнул на спину жеребца, которого с трудом подвели к этому столь необходимому в объездке приспособлению. Конюхи разом сдёрнули петли арканов, и конь, закусив удила, вихрем помчал по скаковому полю. Впрочем, бежал он недолго: у первого поворота жеребец неожиданно резко остановился и только завидная цепкость и самообладание спасли гиппотоксота от падения через голову коня.

Но следующий ход в этом поединке был для наездника совершенно неожиданным — конь встал на дыбы, и когда гиппотоксот для равновесия, чтобы он не опрокинулся на спину, лёг жеребцу на шею, дикарь вдруг с силой мотнул головой и повалился на бок. Наездник покатился по земле, как спелая груша. Освободившийся от необычной ноши, конь, вместо того, чтобы ускакать куда подальше, вскочил на ноги и бросился на обеспамятевшего наездника, норовя зашибить его копытами, как он, видимо, не раз поступал с волками в степных просторах. Только самоотверженность конюхов, верхом на лошадях сопровождавших чуть поодаль гиппотоксота-неудачника, спасла ему жизнь: в воздухе зазмеились арканы, и дикарь, остановленный на бегу жёсткой удавкой, хрипя и пенясь от бессильной злобы, вновь завалился на известняковую крошку скакового поля.

Второго, третьего и четвёртого укротителей постигла та же участь, что и первого гиппотоксота. С одной лишь разницей — все трое, похоже, просто испугались. Не дожидаясь печального конца, они торопились спрыгнуть с коней раньше, чем те успевали опомниться и освоиться с необычным шумом гипподрома, чтобы приняться за наездников всерьёз. На трибунах стоял возмущённый гул, многие свистели и швыряли в струсивших укротителей объедками и презренной медной монетой, подаваемой только нищим и бездомным. А царь Перисад сидел мрачнее грозовой тучи. Сегодня явно был несчастливый для него день, и даже бабка, Камасария Филотекна, старалась не замечать, сколько он осушил чаш крепкого вина, а тем более, не пыталась его остановить — в гневе, что, впрочем случалось редко, внук сметал всё со своего пути, как разъярённый бык.

В конюшне царило уныние. Оставшиеся наездники наотрез отказывались испытать судьбу и выставлять себя на посмешище. Звероподобные дикари явно были им не по зубам, что они и не преминули заявить вовсе потерявшему голову распорядителю скачек, уже мысленно представлявшему, какие громы и молнии обрушит на его голову начальство. Поминая недобрыми словами злокозненных меотов, невесть в каких краях откопавших этих коней, он вымещал злость на помощнике. Тавр отмалчивался, но по нему было видно, что ещё немного, и он просто удавит надменного и бесцеремонного фракийца.

— Готовьте саврасого, — неожиданно прозвучал среди всеобщего галдежа спокойный голос Савмака.

— Ты что, юнец, рехнулся?! — вскричали едва не в один голос наездники-гиппотоксоты. — Он убьёт тебя. Этот зверь почище тех, что были первыми.

— Тихо! Тихо! — заслонил юношу приободрившийся фракиец. — Он знает, что делает. Если ты продержишься на нём хотя бы один круг, клянусь, он твой, — сказал распорядитель скачек, обращаясь к Савмаку. — Прошу, не посрами… — добавил уже жалобным голосом, что было на него совершенно не похоже.

Савмак только кивнул в ответ и под неодобрительные шепотки укротителей вышел из конюшни.

Гипподром забушевал — Савмака узнали. Ксено, так и не успокоившаяся после разговора с юным скифом, процедила сквозь зубы, обращаясь к одному из своих поклонников, знатному, но недалёкому аристократу, сыну Пантикапейского стратега:

— Как бы я хотела, чтобы этого вонючего номада конь растолок в лепёшку.

— Ты несправедлива к нему, Ксено, — недоумевающе поднял тонкие подбритые брови поклонник. — Юноша весьма приятной внешности, я бы сказал, даже красив. И одежда на нём вполне… Кстати, и манеры у него достаточно приличные.

— Ах, замолчи! — гневно вскричала красавица, с напряжённым вниманием наблюдая за конюхами, выводившими в это время саврасого на поле. — Этот конь то, что нужно… — мстительно пробормотала она, заметив каких усилий стоило дюжим конюхам удержать застоявшегося дикаря.

Поклонник смиренно опустил глаза и только покачал головой — в таком состоянии он видел прекрасную Ксено впервые.

Савмак кипел. Слова очаровательной девушки не выходили из головы. «Значит, вонючий варвар»… — повторял он наверное в сотый раз, стискивая челюсти до зубовного скрежета. Сейчас он готов был сразиться с любым количеством врагов, чтобы дать выход так неожиданно разбуженной фамильной гордости и совершенно непонятной злобе.

Саврасого уже почти подвели к помосту, когда Савмак, не говоря ни слова, вскочил ему на спину прямо с земли, будто у него выросли крылья. Зрители ахнули. Опешившие конюхи в невероятной спешке сняли арканы и поторопились отбежать подальше от копыт дикого жеребца, взбесившегося, будто его ткнули раскалённым прутом. Дико взвизгнув, Савмак рванул поводья и изо всей силы огрел коня нагайкой. Полуобезумевшее животное от такого доселе не испытанного оскорбления на какой-то миг потеряло голову и ударилось в бешеный галоп.

Первый круг Савмак, сам, как и жеребец, пенясь от злобы, не переставая, хлестал его нагайкой-трёххвосткой. Дикарь мчал с такой скоростью, которая была не под силу даже лучшим чистопородным скакунам. Гипподром ревел, бурлил и удивлялся. Наездник, прильнувший к лошадиной шее, словно слился с конём, и издали они казались двухголовым кентавром.

Саврасый опомнился только пройдя второй круг. Он попытался выкинуть такой же номер, что и первый дикарь — завалиться на бок, — но Савмак, не раздумывая, ударил его рукоятью нагайки по ноздрям. Забыв от острой боли своё намерение, саврасый, мотая головой, завертелся на месте, время от времени поднимаясь на дыбы. Из его разорванных удилами губ летела густая кровавая пена, неистовое ржанье перекрывало рёв зрителей.

Для Савмака всё смешалось: земля, небо, зрители. Казалось, что он сидит в бешено мчащейся по кочкам колеснице, раз за разом взлетающей в воздух. Рассвирепевший не меньше, чем конь, юноша рычал и ругался на всех языках, какие только знал.

Наконец юный скиф постепенно начал приходить в себя. Немного попустив поводья, он дал возможность саврасому опять помчаться по кругу скакового поля. Несмотря на отчаянные усилия, затраченные в схватке с наездником, жеребец бежал почти с такой же скоростью, что и прежде. Успокоившийся Савмак мысленно пожалел бессловесную скотину, над которой совершалось такое насилие, и порадовался — если он всё же сумеет укротить этого дикаря, лучшего коня не сыскать во всей Таврике.

Теперь юный скиф применил иную тактику, известную ему от мудрых дедов, бесстрашных воинов и кочевников. Сместившись ближе к шее, он изо всех сил сжал ногами бока скакуна, сбивая ему дыхание. Нагайку Савмак оставил в покое и лишь напевал коню старинный размеренный и убаюкивающий мотив, больше похожий на шум ковыльной степи после освежающего дождя.

Саврасый начал уставать. Он ещё раз попытался избавиться от наездника, с отчаянностью смертника бросившись на резную деревянную стенку проскения, готовый расшибиться, но не подчиниться. Тогда Савмак, повысив голос, опять щёлкнул коня рукоятью нагайки по ноздрям, но уже не так сильно, как первый раз. И гордый вожак смирился. Дальше он бежал споро, и всё же не с таким рвением, как прежде. Наконец, где-то посредине круга, почти напротив царского балдахина, саврасый замедлил ход, перешёл на вялую рысь — и, медленно опустившись на колени, лёг.

Над гипподромом словно прокатился горный камнепад — зрители неистовствовали. Даже царь вскочил на ноги и что-то кричал, потрясая руками.

Но Савмак ничего не слышал и не замечал: продолжая напевать древнюю песнь, он быстрыми движениями массировал одеревеневшие грудные мышцы саврасого. Конь настороженно косил на него налитым кровью глазом и тихо всхрапывал. Подбежавшие конюхи принесли попону, и юноша поторопился накрыть мокрую от пота спину скакуна.

Ксено бессильно откинулась на спинку скамьи и закрыла лицо руками. С её уст срывались какие-то звуки. Анея от удивления на некоторое время потеряла дар речи: её госпожа смеялась, а из очей капали слёзы…

Городской пританей полнился гостями. Провожали послов Понта, и самые достойные граждане Пантикапея, всеми правдами и неправдами получившие приглашение на это торжество, стекались тонкими, благоухающими дорогими восточными благовониями ручейками на одну из террас, окольцовывавших гору с акрополем на вершине.

Здание пританея поражало красотой и архитектурным совершенством. Его начал строить отец Перисада, когда казна Боспора ещё была наполнена звонкой монетой, а морские караваны с зерном, солёной рыбой, кожами, деревом, воском и другими дарами Таврики бороздили голубые воды Понта Евксинского с ранней весны до осенних штормов, направляя резные акростоли на юго-запад, к берегам Эллады. Строительные и отделочные работы завершились совсем недавно, лет десять назад, и многоколонный пританей до сих пор блистал первозданной чистотой и свежестью. Просторное здание длиной около восьмидесяти и шириной не менее сорока локтей состояло из пяти помещений и дворика, вымощенного тщательно отшлифованными и подогнанными плитами. В южной части пританея находился парадный андрон с облицованным мраморными плитами главным очагом города, являвшимся символом единения всех граждан Пантикапея. Рядом с ним была комната для омовения и хозяйственное помещение с печью — поварня. В западной половине располагались ещё два больших зала с полами из известняковой крошки и гальки, где обычно трапезничали не столь важные гости, как иноземные послы. Дворик к северу был открыт, а с трёх других сторон его окружала колоннада. В пританее находился и алтарь, украшенный рельефной головой быка и гирляндой лавровых листьев, а также сложенная из дикого камня цистерна для воды. Расписные стены имитировали дорогие сорта мрамора, а пол андрона покрывала удивительной красоты мозаика.

Главенствовал на торжестве городской агораном Исиад, благообразный старик с длинной седой бородой и выцветшими от времени маленькими глазками, постоянно прячущимися под морщинистыми веками. Был среди приглашённых и наместник Хрисалиск. Он немного похудел, и его обычно смуглое, пышущее здоровьем лицо приобрело желтоватый оттенок. Проверка деяний наместника, устроенная царём, как видно, не прошла для него бесследно. Впрочем, Хрисалиск, судя по торжествующей улыбке, словно приклеенной к скуластой физиономии, похоже, вышел сухим из воды. В какую сумму ему это вылилось, знали немногие, в том числе и благообразный хитрец Исиад, слывший, кстати, бессребреником. Но такие мелочи, конечно же, не могли омрачить чело наместника, уже успевшего возместить убытки, продав пиратам-ахайям почти половину съестных припасов — дань меотов Боспору — и кое-что из оружия.

Хрисалиск, согласно своему высокому рангу, возлежал за пиршественным столом в андроне. Компанию ему составляли спирарх Гаттион, жрец Стратий, боспорский наварх Панталеон, известный кутила и выпивоха, рослый, жилистый морской волк, и евнух Амфитион. Кроме них и ещё кое-кого из дворцовой знати в андроне трапезничали и посольские люди Понта.

В других залах, как мы уже говорили, были гости поплоше, которые не могли кичиться аристократическим происхождением или близостью к царскому престолу: богатые купцы, не только чистокровные эллины, но меоты, скифы и иные, в чьих жилах было столько всяких примесей, что определить их принадлежность к какому-нибудь народу или племени не представлялось никакой возможности; крупные землевладельцы и эргастериархи, несколько пантикапейских поэтов и мыслителей, никогда не упускавших случая отведать дармового угощения, два хилиарха, начальник аспургиан — нелюдимый и молчаливый полуварвар, царский логограф, невесть каким образом попавший сюда пантикапейский синдик[284] — угодливый толстогубый мужчина с удивительно гибкой спиной, гимнасиарх, политарх[285] — этот достойный муж по чину имел право присутствовать в андроне, но не пожелал; он стремился быть поближе к простым согражданам, хотя в этих двух залах сыскать их было весьма трудной задачей, — и даже борец Калус, дюжий, квадратный молодец, обжора, каких свет не видывал.

Спирарх Гаттион мрачно жевал кусок фаршированной рыбы, даже забыв полить её сосусом. Его мысли витали далеко от пританея, и основное место в них занимал Эрот. Сводный брат Гаттиона, вечный бродяга и насмешник, залил сала за шкуру спирарху ещё в детстве, и он ненавидел рапсода так, как только могут ненавидеть друг друга близкие по крови люди. Теперь начальник царской спиры мысленно представлял Эрота, распятого на дыбе подземного эргастула, и себя с плетью в руках.

— О чём задумался, наше воинское совершенство? — насмешливый голос Хрисалиска ворвался в мысли спирарха как камень из пращи, заставив его вздрогнуть и болезненно поморщиться.

— Осень… — неопределённо ответил Гаттион, неприязненно глянув на наместника.

— Действительно, осень… — почему-то удивился Хрисалиск. — Премерзкая пора, доложу я тебе. Но по мне, так в самый раз — пока штормит, ни один разбойник и пират не сунутся в мои владения. А вот зима, это уже и впрямь скверно: пролив скуёт льдами, и по этому мосту того и жди незванных гостей. Ой-ей…

— Зима — отличная пора, га-га-га… — заржал во весь голос наварх Панталеон, расслышавший в разговоре сотрапезников всего несколько слов. — Отоспимся, винца попьём вдоволь, гетер всех перещупаем… — он вновь загоготал.

— Кому что… — предосудительно заметил Хрисалиск, но всё равно скабрёзно ухмыльнулся.

— Блудники… — тяжёлый взгляд Стратия заставил замолчать наварха. — Вам бы только Бахуса ублажать, да вакханалии устраивать с непотребными девками. Тьху!

— Сам хорош… — проворчал обиженный Панталеон. — Своё уже забылось?

— По-моему, мы сюда пришли вовсе не для того, чтобы выяснять, кто во что горазд, — спокойный тихий голос евнуха Амфитиона подействовал на сотрапезников, как холодный душ. — Я прошу выслушать уважаемого Стратия, ему есть что сказать вам, достопочтимые господа.

— Воистину, верные слова, — пригладил бороду Стратий. — Здесь собрались единомышленники, и я не буду начинать издалека. Скажу только одно — государство наше падёт, развалится, если мы, достойные мужи, этому не воспрепятствуем.

— Оно-то верно… — Хрисалиск осторожно покосился на других участников пиршества.

Но там было не до них — тон задавал Тиранион, уже пригласивший двух флейтистов и кифареда; они как раз настраивали инструменты на что-то весёлое.

— Однако, не слишком ли мы торопимся? — продолжил наместник, оглядывая всех по очереди цепкими глазами. — И вообще — собираемся уже в который раз, а толку с наших замыслов как с козла молока.

— Сие дело спешки не терпит. Тут я согласен, — важно кивнул жрец. — А насчёт толка — это как сказать. Главное мы уже выяснили — многие недовольны правлением Перисада.

— Но вот готовы ли они последовать за нами — это вопрос, — мягко проворковал евнух.

— Нас поддержат царская спира и флот, а это уже немало, — ответил ему Хрисалиск.

— Как сказать… — вступил и Гаттион. — Аспургиане и царская хилия за нами вряд ли пойдут.

— За меотов я тоже не ручаюсь, — уныло покачал головой наместник. — Стоит им только учуять смуту, и мне придётся брать ноги в руки и надеяться на покровительство богов. Эти мерзкие полуварвары и сейчас косо смотрят. Пока держишь их в железных оковах — ещё куда ни шло, а случись такое…

— Чего копья зря ломать и головы сушить? — Панталеон воинственно выпятил грудь. — Отправим некоторых в Эреб — и дело с концом. А там — будь что будет.

— Тише! — зашипел Хрисалиск, втягивая голову в плечи. — Мы, уважаемый Паталеон, находимся не в чистом поле.

— Будь я проклят, но труса праздновать мне к лицу! — вспылил наварх.

— Твои заслуги и храбрость хорошо известны, дорогой Панталеон, — примирительно сказал Стратий. — Но малая толика предосторожности тоже не повредит. Нельзя преждевременно открывать наши намерения, ибо это грозит всем нам большими бедами, а возможно, изгнанием и лишением гражданских прав. А сие хуже смерти.

— У нас есть два выхода, — наконец, после долгих раздумий, решил сказать слово и евнух Амфитион. — Первый, пожалуй, самый приемлемый — уйти под крыло Понта. На тайных переговорах, насколько мне известно, об этом шла речь. И первым такое предложил сам царь. Но им сейчас, к глубокому сожалению, не до наших бед — в Понте назревает большая смута, и царица Лаодика подтягивает войска к Синопе. К тому же в Понтийском царстве весьма вольготно чувствуют себя римляне. А они не преминут и Боспор прибрать к рукам, спаси и сохрани нас Матерь Кибела, что и вовсе не приемлемо.

— Может, договоримся со скифами? — неуверенно спросил Хрисалиск.

— Никогда! — резко ответил ему Гаттион. — Варвары понимают только язык меча и огня. Я готов сдаться на милость даже римлянам, не говоря уже о Понте, но быть посмешищем в глазах всего просвещённого мира, подставив голову под ярмо номадов, не желаю.

— Значит, остаётся последнее… и единственное решение… — евнух поморщился, как от зубной боли. — Не лучшее, но…

— Да говори уже, не тяни! — не выдержал нетерпеливый наварх, подогретый изрядной дозой заморского вина.

— Царь Перисад должен сам, — да, именно, сам! — отказаться от престола, — с нажимом сказал Амфитион.

— А если нет? — опустив глаза, тихо спросил Хрисалиск.

— Судьба каждого из нас, в том числе и порфирородных, на коленях богов… — уклончиво ответил евнух.

Жрец, посмотрев на него исподлобья, коротко кивнул. На какое-то время все умолкли, о чём-то напряжённо размышляя. Наконец первым нарушил всеобщее молчание заговорщиков наместник Хрисалиск:

— Кто станет… после?..

Стратий переглянулся с Амфитоном и неторопливо ответил:

— Надеюсь, никто из вас не сомневается, что это будет достойнейший…

Опять наступило молчание. Но видно было, что оно даётся нелегко — в душе у каждого царило смятение, и множество вопросов готовы были сорваться с кончика языка не только у простодушного Панталеона, но и у хитроумного Хрисалиска, жестокого и решительного Гаттиона и у смиренного с виду евнуха, которого побаивался даже его старый приятель Стратий — под женоподобной личиной Амфитиона скрывался человек себялюбивый, жестокий, волевой и умный.

В это время заиграла музыка, и посольская братия захлопала в ладони, вторя весёлому ритмичному такту. Под этот шум Хрисалиск не выдержал и шепнул, злобно скаля зубы:

— Себя метит… праведник холощённый…

— Чего? — с недоумением поднял мохнатые брови Панталеон, к чьему уху приблизил свои губы наместник. — Евнуха царём? Ты, братец, похоже, спятил или перепил. Гы-гы… — хохотнул он и потянулся к чаше. — Выпей и опомнись.

— Дубина… — процедил чуть слышно сквозь зубы Хрисалиск; а чуть громче сказал: — Я не о нём веду речь. Стратий…

— Ну, это иное дело, — наварх выпил и громко икнул. — По мне так всё едино, кто там нацепит царский венец. Главное, чтобы был порядок и жалование приличное. А то у меня сейчас в кошельке ветер свистит. Флот обнищал дальше некуда. Паруса латаем каким-то гнильём, краску купить не за что, а судовые крысы с голодухи уже вёсла грызут.

— Кому что… — выругался наместник и сплюнул в досаде…

Тиранион, доедая огромную фаршированную рыбину, жаловался Мирину:

— По-моему, я здесь превратился в речную выдру. Столько рыбы, как за время пребывания в Пантикапее, я не съел за всю свою жизнь. Такое впечатление, что у них тут давным-давно перевелась вся дичь, а гусей кормить нечем. О-о, гусь… — с вожделением простонал он, с наигранным отвращением проглатывая очередной кусок белого рыбьего мяса.

— Ничего, — утешал его поэт, лукаво посмеиваясь. — Такая диета тебе только на пользу. Ты здорово похудел и даже иногда высказываешь вполне здравые мысли, что в прежние годы из-за твоего неумеренного аппетита тебе было несвойственно. Ведь не секрет, что тяжёлая мясная пища вовсе не способствует остроте ума и вдохновению, так необходимых людям творческим.

— Всё это враки, друг мой, — ответствовал ему грамматик. — Способность к творчеству, увы, ни в коей мере не зависит от пищи. Иначе некоторые наши приятели, искренне считающие себя великими поэтами и мыслителями, осушили бы Понт Евксинский и слопали всю рыбу, какую только можно сыскать на морском дне. А то, что я похудел… — Тиранион мечтательно закрыл глаза. — Мирин, скажу честно — краше гетер, чем в Пантикапее, мне видеть не доводилось.

— Да уж… — откровенно рассмеялся поэт. — Они будут безутешны, когда ты отплывёшь в Синопу. От их слёз море выйдет из берегов, а Ойкумене будет грозить новый потоп.

— Не преувеличивай, не преувеличивай… — деланно засмущался грамматик. Я ведь не Аполлон и не Геракл, чтобы сходит по мне с ума.

— Совершенно верно, — подтвердил поэт, подмигивая. — Они будут горевать только по твоему кошельку, бывшему им лучшим другом и любовником все эти дни.

— Ах, кошелёк… — помрачнел Тиранион. — Он, бедняга, тоже похудел. И эта болезнь меня больше угнетает, нежели возвращение в Синопу, к нашей «царственной и несравненной».

— Крепись, — похлопал его по плечу Мирин. — Деньги — это зло. Впрочем, зло совершенно необходимое, ибо без денег человек не смог бы познать взлётов и падений, нищеты и богатства; они движитель нашего бытия и перемен, ведущих к обновлению мира.

— Ты меня убедил и утешил, — вздохнул грамматик, поднимая чашу. — Выпей, Мирин, выпей, и пусть Посейдон усмирит шторма и разгладит своим трезубцем волны, когда наша триера выйдет в море.

Дом купца Аполлония стоял на склоне горы, неподалёку от глубокого общественного колодца. Вымощенный булыжником двор отделял от улицы забор из кирпича-сырца; поверх него стояли маленькие статуэтки из красной обожжённой глины, обереги. Кого они изображали, определить было трудно — фигурки ваяли ещё в начале столетия, и теперь они от времени растрескались и покрылись копотью. За домом шелестел осыпающейся листвой неухоженный сад с торчащим посреди него, как гнилой зуб, замшелым каменным алтарём. У его подножья валялись разбитая ойнохоя и засохшие цветы. Похоже, хозяин мало заботился о благосклонности покровителя дома и семьи, потому что в углублении алтаря вместо свежих жертвоприношений белели мелкие кости какой-то птицы и лежала окаменевшая, исклёванная голубями лепёшка.

Двухэтажный дом был построен дедом Аполлония, богатым купцом. Отец тоже не бедствовал, при нём стены комнат были расписаны лучшими художниками Боспора, а полы выложены мозаикой. Ныне стены кое-где облупились, краски выцвели, а в щербинах мозаики чернела грязь.

Купец, одетый в замызганный хитон, бесцельно слонялся из угла в угол. Он уже оправился от радостного потрясения, случившегося с ним на гипподроме месяц назад, и теперь его лицо было унылым и постным.

Немалые деньги, вырученные от продажи знаменитого буланого жеребца, победителя скачек, уплыли, как песок сквозь пальцы. Их хватило только на погашение долговых расписок и вынужденный пир по случаю чествования наездника-гиппотоксота, не явившегося, между прочим, на праздничный обед; он даже не удосужился объяснить причину своего отсутствия. И сейчас Аполлоний мучительно размышлял, чем платить наёмной охране каравана, снаряжаемого им в Танаис на ежегодное осеннее торжище.

Его мрачные мысли прервал какой-то шум. Купец, недовольно поморщившись, прислушался. Говорили, вернее, спорили, два голоса. Один, визгливый и кричащий, купец узнал сразу — он принадлежал его рабу, полуглухому старому скифу. Второй, чистый и звонкий, Аполлоний где-то и когда-то слышал, но, несмотря на внешне приятное впечатление от чистого эллинского произношения и внутреннюю мелодику, этот голос почему-то заставил купца вздрогнуть. Всё ещё не понимая причины непонятного душевного томления, Аполлоний выглянул за дверь — и едва не упал, сражённый увиденным наповал.

У калитки суетился слуга-скиф, пытаясь преградить дорогу худощавому смуглому человеку в невзрачном плаще. За ним маячил ещё один, но он был Аполлонию незнаком. А в худощавом купец сразу же узнал своего проводника к Неаполису Скифскому, рапсода Эрота. Они не виделись уже несколько лет, и Аполлоний начал постепенно забывать этого неугомонного зубоскала и прощелыгу.

— Эй, хозяин, убери этого дрянного старикашку! — Эрот, широко улыбаясь, появился в дверном проёме, пытаясь стряхнуть со своей ноги слугу, вцепившегося в неё, как клещ. — Аполлоний, брат мой, как я рад, как я рад… — он, наконец, вырвался и крепко обнял ошарашенного купца.

По щеке рапсода прокатилась слеза и капнула на грудь всё ещё безмолвствующего Аполлония. Стоящий сзади человек только хмыкнул и ухмыльнулся при виде расчувствовавшегося Эрота — он, похоже, достаточно хорошо знал незаурядные актёрские способности своего приятеля.

— Прекрасно выглядишь, Аполлоний! — рапсод критически осмотрел расплывшуюся фигуру купца. — И домишко у тебя что надо. Цветочки, мозаика… Богато живёшь. Так чего же мы стоим? Или не рад, а? — пытливо заглянул он в остановившиеся глаза Аполлония. — Прости, я просто неудачно пошутил. Конечно же ты, как и я, счастлив встретить старого приятеля. А! — вдруг вскричал он, хлопнув себя ладонью по лбу. — Забыл. Скверно и непростительно, но сейчас исправлю… — он отстранил слугу и позвал: — Собачка, поди сюда! Иди, иди, тут тебя не обидят.

В дом, угрюмо поглядывая на собравшихся, неторопливо и важно прошествовал огромный лохматый волкодав. Он немного прихрамывал на переднюю лапу, а в его густой темно-рыжей шерсти кое-где заплутались колючие шарики репейника.

— Узнаешь? — любовно почесал пса за ухом рапсод. — Да, это тот самый зверюга степных разбойников. Обычно я его с собой не беру, но сегодня такой день — встреча друзей по несчастью. Я ему придумал отличную кличку — Фат, — Эрот заразительно рассмеялся. — Как память о нашем приключении. Фат, поприветствуй хозяина!

Псина мигнул несколько раз, посмотрел, как показалось купцу, с укоризной на рапсода, и протянул Аполлонию свою лохматую лапищу. Купец от неожиданности пожал её и, смутившись, быстро отдёрнул руку.

— Признал! — восхитился Эрот. — Умнющий пёс, доложу я тебе, Аполлоний. Когда мне бывает туго с деньгами, он идёт на пристань и приносит свежую рыбу. Нет, нет, он не ворует! Я предполагаю, что его просто угощают… ну, скажем, за приятную внешность и безобидный нрав. Сейчас он — как и я, между прочим, — голоден, потому и не в настроении, а так псина отменная. Умница.

— Да, конечно… проходи, — смутился Аполлоний при последних словах рапсода. — Садитесь. Сейчас будет вино… и перекусить…

— Какие великолепные краски, — восхищался Эрот, разглядывая расписные стены столовой. — Даже в Афинах — а я бывал там не раз — трудно сыскать такую красотищу. А лепнина… Ух ты-ы…

— Правда? — польщённый купец наконец соизволил улыбнуться. — Тебе и впрямь нравится?

— У меня просто не хватает слов, чтобы выразить своё восхищение. Впрочем, иного и не должно быть — у такого знатного и известного во всём Боспоре господина, как ты, всё, конечно же, самое лучшее и дорогое: дом, усадьба, еда и вино…

— Ты прав, — напыжился Аполлоний. — Всё это так. Убери, убери сейчас же! — зашипел он на слугу, принёсшего кувшин с местным вином — скиф справедливо рассудил, что такие подозрительные гости его господина вполне могут обойтись и недорогим боспорским. — Неси родосское, — приказал он. — Болван… — и извиняющимся голосом сказал, обращаясь к невозмутимому рапсоду: — Он у меня недавно, ещё не всё знает, потому и перепутал.

— Я так и предполагал, — благодушно кивнул Эрот и наполнил чаши родосским, появившимся на столе с волшебной быстротой. — Э, погоди! — вдруг спохватился он. — Вы ведь не знакомы, — Эрот показал на молчаливого приятеля. — Это весьма уважаемый господин, владелец одной из лучших харчевен Пантикапея, мой друг Мастарион.

Мастарион вежливо кивнул и жадно схватил фиал. Его мучила жажда со вчерашнего вечера, и потому он мечтал только об одном — побыстрее залить адский огонь, сжигающий внутренности и вызывающий мелкую дрожь в руках.

Конечно, про лучшую в Пантикапее харчевню Эрот загнул. Мастарион всё-таки купил злачное место по настоятельному совету Эрота, но не в черте города, а в гавани, в одном из тех гнусных закутков, где обычно шлялись весьма подозрительные личности, готовые отправить в Эреб за один-два обола любого, и где обретались гетеры самого низкого пошиба. Называлась харчевня «Хромой пёс», кормили в ней скверно, а от вина нередко случались колики в животе и ещё кое-что и вовсе непотребное.

Мастарион хотел изменить название своего приобретения, но рапсод настоял оставить всё, как было, и в качестве талисмана подсунул харчевщику хромого пса, ужасного обжору и такого же пройдоху, как и сам.

Поначалу Мастарион, засучив рукава, горячо принялся за работу, лелея надежду как можно быстрее поправить свои дела и разбогатеть. Но роспись на стенах, на которую он потратил почти все свои сбережения, вскоре опять покрылась копотью и всяческими непристойными надписями, а нанятые в услужение новые повара-вольноотпущенники и слуги стали воровать пуще прежних. Тогда Мастарион махнул на всё рукой и запил. Впрочем, к его великому удивлению, концы с концами он кое-как сводил и даже имел мизерную прибыль, но стать богатым и уважаемым гражданином Пантикапея ему с такими доходами не светило.

— Наслышан, наслышан… — между тем продолжал трепаться рапсод, обращаясь к повеселевшему от вина купцу. — Весь город говорит. Этот твой буланый полукровка ввёл всех в смущение. Я тебя поздравляю. Денежку, наверное, немалую отхватил? — полюбопытствовал он.

— Да… в общем, ничего… — смутился Аполлоний, мысленно послав назойливого Эрота куда подальше.

— Счастливчик, — не стал развивать эту тему рапсод и переключился на иное: — Кстати, кто этот твой наездник-гиппотоксот? Говорят, удалой малый. Сам царь повысил его в звании, назначил лохагом. Далеко пойдёт, ей-ей…

— Не знаю, — ответил ему купец и незаметно, под столом, пнул ногой пса Эрота, доедавшего уже вторую баранью лопатку от щедрот своего хозяина.

— Как не знаешь? — удивился рапсод.

— Мне его подсунули в последний момент. А представиться он не пожелал. Дикий и невоспитанный народ эти номады.

— А ты ему заплатил? — как бы между прочим поинтересовался Эрот, зная наперёд ответ жадного купца.

— Пытался, — соврал, не моргнув глазом, Аполлоний. — Но у них там какие-то учения… В общем, меня в казармы не пустили, а сам он не пришёл.

— Ай-яй-яй… — покачал головой Эрот. — Это очень нехорошо. Что подумают люди? Такой известный своими добродетелями господин и вдруг… — он посмотрел на купца горестным взглядом, как на безвременно усопшего родственника. — Оплатить услуги наездника — долг чести. Нехорошо…

— Что ты?.. — всполошился Аполлоний. — Да, я… Как только, так и сразу… Завтра же!

— Поторопись, а не то пойдут слухи… — Эрот с видимым удовольствием отхлебнул золотистого вина. — Видишь, я тебя спасаю второй раз. Теперь уже от бесчестья, — и постучал по пустому кувшину с прозрачным намёком.

Аполлоний не сдержал тяжёлый вздох и голосом, в котором звучала вселенская скорбь, позвал слугу…

На следующий день, едва развиднелось, купец, сломя голову, помчался в казармы гиппотоксотов. Для такого случая он надел свои лучшие одежды и даже вылил на себя полалабастра безумно дорогих благовоний. Савмака позвали сразу же — уж больно знатным показался охране казарм господин с массивной золотой цепью на шее.

Савмак после победы на скачках в увольнение ходил только раз. Застенчивый и сдержанный юноша никак не мог свыкнуться с мыслью, что теперь он пантикапейская знаменитость. Толпы горожан, едва завидев юного гиппотоксота, приветствовали его, как выдающегося героя и следовали за ним по пятам, куда бы он ни шёл. Купцы приглашали Савмака в свои дома, знать присылала дорогие подарки с предложениями поступить к ним на службу, а гетеры готовы были услужить ему бесплатно, тем более, что красотой и статью он не был обижен. Потому молодой лохаг сидел за крепкими стенами казармы или днями пропадал в конюшне, где тренировал своего саврасого.

Завидев Аполлония, юноша вдруг застыл как вкопанный — в толстом, обрюзгшем пантикапейце он сразу же узнал купца, подарившего ему в Неаполисе акинак. Аполлоний с неподдельным интересом воззрился на Савмака, чей облик показался ему знакомым. Юноша был среднего роста, широкоплечий, но с тонкой талией, туго стянутой ремешком с подвешенным акинаком. Ясные серые глаза молодого гиппотоксота смотрели настороженно, а смуглое лицо почему-то покрыла бледность.

— Э-э… — заблеял Аполлоний, не зная с чего начать. — Ты тот самый наездник?.. — наконец спросил он и запнулся.

— Да, — коротко ответил Савмак, поняв, что хочет сказать купец.

— Великолепно! — обрадовался неизвестно чему Аполлоний и поторопился «взять быка за рога»: — Прими мой скромный дар, — с этими словами он всучил юноше довольно тощий кошелёк с серебром.

— За что? — удивился Савмак, стараясь избегать пристального, оценивающего взгляда купца.

— Как — за что? — в свою очередь изумлённо поднял брови Аполлоний. — Буланый — это мой конь. Бери, бери, заслужил.

— Премного благодарен, — буркнул юноша, поклонился и хотел уйти.

— Погоди, — остановил его купец. — По-моему, мы с тобой… — он хотел было сказать — «где-то встречались», но тут же спохватился и с некоторым смущением продолжил: — Мы с тобой должны посидеть за пиршественным столом. Я тебя приглашаю…

— Спасибо, но я не могу, — сухо ответил юноша. — Завтра гиппотоксоты идут под стены Мирмекия[286], осаждённого скифами. Прощай, — он ещё раз слегка дёрнул головой, изобразив поклон, и поторопился уйти.

«Нет, положительно я его где-то видел…» — мучительно пытался вспомнить Аполлоний, возвращаясь домой. — Где и когда? Эти глаза и скуластое смуглое лицо… Простой полуварвар — а такая гордость и неприступность. Деньги взял с таким видом, будто сделал мне одолжение… Савмак… «Савмак?!»

Купец остановился, будто наткнулся на незримую стену. Ему показалось, что его хватили обухом между глаз. Бессмысленно хлопая ресницами, он сел на скамью у какого-то общественного здания и уставился ничего не видящими глазами в своё прошлое, до сих пор возвращавшееся к нему в кошмарных снах: караван, степь, разбойники Фата и молодой царевич Палак… То же самое лицо! Затем… затем его старый приятель купец Эвмен, торжище в Неаполисе… И мальчик, которому он подарил акинак! Сын Сарии, нелюбимой жены царя Скилура! Неужели?! Но почему здесь, в Пантикапее? Нет, не может быть. Он просто обознался. Царский гиппотоксот — и скифский царевич. Не может быть! Но этот настороженный взгляд попавшего в западню зверька, эти серые глаза и правильная эллинская речь… Степной номад так не говорит. Миксэллин? Возможно, и всё-таки… И имя — Савмак.

Аполлоний постепенно приходил в себя. Его мысли потекли более плавно и приобрели несколько иной оборот: если этот юный царевич в Пантикапее (а что это был именно сын Скилура, купец уже почти не сомневался), значит… значит, он просто скифский лазутчик! Тогда купец, истинный патриот и гражданин Боспора, как дол-жен поступить? Верно, именно так! От волнения Апол-лоний даже тихо заскулил, как обрадованный появлением хозяина пёс. Ему вспомнились слова царского глашатая на городской агоре, читавшего новый указ Перисада. В нём говорилось, что за поимку вражеского соглядатая причитается вполне солидная сумма… но ведь дело не в деньгах!

Стремительно поднявшись, купец, несмотря на солидную внешность, едва не бегом припустил в сторону царского дворца. Да, деньги немалые, большие деньги… На них можно нанять и охрану каравана, и товаров прикупить, и… Нет! Он просто выполняет свой долг — и точка. Никаких иных намерений он не имеет. Много денег, ах, как много денег… И благодарность сограждан. Ну, нет уж, им это знать незачем. Он человек скромный…

Юный гиппотоксот не шёл, летел в казарму. Он понял, что пантикапейский купец узнал его. Бежать, немедленно, сегодня ночью! Ждать утра равносильно самоубийству. Вот только саврасый… Его придётся оставить. И друзья: Пилумн, Тарулас, Руфус… Как сказать им? Что и какими словами? Они, конечно, его поймут и помогут, но расставаться с ними будет нелегко. А если купец уже сейчас идёт к начальнику царского следствия? Возможно, но тут у него вряд ли что получится — спирарх Гаттион ещё вчера выехал вместе с десятком отборных воинов спиры в Нимфей, где намечался смотр ополчения. Зная его дотошность, можно не сомневаться, что он пробудет там дня два, пока не проверит каждого новобранца, не прощупает каждый камень оборонительных стен. А к другому Аполлоний не рискнёт обратиться — только начальник следствия, да ещё царь, могут отдать приказ об аресте лохага гиппотоксотов: они всегда ревностно относились к любым проявлениям недружелюбного отношения к полуварварам, какими их считали полноправные граждане Боспора. Вызвать недовольство легкоконных стрелков перед предстоящими сражениями со скифами не посмеет никто, даже сам стратег.

А если, всё-таки, он ошибается? Ведь купец был так великодушен и щедр с ним в Неаполисе, подарив акинак… И он отблагодарил Аполлония, конечно, не подозревая об этом, выиграв скачки и заработав для него ценный приз и много денег. Нет! Эти богатые господа считают рабов и скифов хуже лесного зверья. Жизнь варвара ценится дешевле, чем какая-нибудь безделушка, привезённая из метрополии. Почему-то вспомнилась Ксено, и Савмак почувствовал, как в его сердце заплескался гнев. Подлый, вонючий варвар без роду и племени…

Лицо юноши запылало, рука невольно легла на рукоять акинака. Кровь царственных предков ударила в голову, и перед его мысленным взором запылал пожар. Месть! Придёт время, и он не оставит камня на камне в этом городе надменных господ. А пока его ждёт нелёгкий и опасный путь в родной Неаполис…

Камасария Фиолотекна едва сдерживала себя, чтобы не дать оплеуху служанке — она сегодня и вовсе была несносна. Старая горгона болтала без устали с самого утра, и её каркающий голос наполнил все углы опочивальни, как прожорливая саранча хлебное поле. Кроме того, от служанки разило луком, а таких запахов на голодный желудок царица не переносила. Камасария успокоилась только тогда, когда в опочивальню неслышной тенью проскользнул евнух Амфитион и неожиданно властным движением молча указал служанке на дверь. Старуха с укоризной глянула на госпожу, но повиновалась быстро и безропотно — этот холощёный недомерок, глуповатый на вид и угодливый, как паршивый раб, тем не менее, обладал удивительной способностью повелевать и укрощать самых строптивых, даже стоящих выше его по рангу.

Подойдя ближе, он всё так же молча поклонился и, потупив взгляд, застыл в смиренном ожидании приказов и вопросов своей повелительницы.

Царица некоторое время с пристальным вниманием рассматривала согбенную фигуру евнуха. От неё не укрылось, что Амфитион был чем-то взволнован, хотя и не подавал виду. По тому, как он бесцеремонно выпроводил служанку, Камасария Филотекна поняла, что её верный соглядатай и наперстник принёс нечто очень важное, не предназначенное для посторонних ушей.

— Тебе не кажется, что ты несколько превышаешь свои полномочия? — мягко, но с нажимом сказала царица. — Служанка — не царская раба и, кроме того, здесь повелевать имею право только я.

— Прости и помилуй, о мудрая, — евнух исподлобья сверкнул глазами, но в них однако не было и намёка на раскаяние, а сквозила злобная радость. — Я просто выполнил твой приказ, и то, что я узнал, требует немедленного отчёта и твоих высочайших повелений.

— О чём это ты? — недоумённо спросила Камасария Филотекна.

— Тот юнец, на кого ты обратила внимание возле святилища Матери Кибелы… — Амфитион сделал многозначительную паузу и закончил — уже выпрямившись и с торжеством: — Скифский лазутчик!

— Гиппотоксот? — наконец вспомнила царица. — Значит, я была права, — довольно хихикнула она. — Но причём здесь мои повеления? Возьмите его под стражу, пока не вернётся спирарх Гаттион, а он уж знает, что делать с такими… — она снова хищно ухмыльнулась.

— Не всё так просто, о блистательная и многомудрая, потому я и пришёл, — нахмурился евнух. — Этот лазутчик — лохаг гиппотоксотов, назначенный самим царём. Он — наездник, выигравший первый приз на недавних скачках.

— Наездник? — Камасария взволнованно заёрзала на скамье, покрытой барсучьими шкурами — только теперь до неё дошло, почему евнух не осмелился сам принять решение и взять под стражу скифского лазутчика. — Лохаг… — она не выдержала пристального взгляда наперсника и отвернулась, лихорадочно пытаясь сообразить, что ответить евнуху.

— И это ещё не всё… — поколебавшись, продолжил Амфитион. — Если мои сведения верны, то сей юнец — скифский царевич Савмак, сын царя Скилура.

Царица вдруг почувствовала, что ей стало не хватать воздуха; холодный пот оросил чело, сердце забилось быстро и неровно. Она вперила очи в хитрую физиономию евнуха, смотревшего на неё, как почему-то показалось Камасарии, с высокомерным презрением. Ей почудилось, что он стал даже выше ростом, значимей. Волнение постепенно превращалось в гнев, и царица надменно вскинула голову. Заметив её состояние, Амфитион выдавил елейную улыбку и подобострастно склонился.

— Если то, что ты здесь мне наговорил, правда — награжу, — жёстко отчеканила царственная старуха. — Если ложь — берегись…

От её ледяного голоса по телу евнуха пробежала дрожь. Он достаточно хорошо знал свою повелительницу, чтобы хоть на миг усомниться в её словах — Камасария была злопамятна и временами по-варварски жестока. Призрак царского эргастула с окровавленными крючьями дыбы замаячил перед мысленным взором Амфитиона, и он едва не рухнул на колени, чтобы молить о пощаде.

Но Камасария Филотекна, выдержав многозначительную паузу, следующими словами удержала его от отчаянного порыва:

— Возьми, — она сняла с руки и протянула евнуху перстень-печатку с изображением древней тамги Спартокидов. — Найдёшь лохага спиры Ксебанока и прикажешь от моего имени тайно взять этого гиппотоксота и заключить в подземелье. Смотри — тайно! Этого не должен знать не только стратег аспургиан, но и сам царь. Иди! Да поторопись…

Теперь Камасария вспомнила, откуда ей был знаком облик юноши, встреченного у святилища Кибелы. Много лет назад, когда жившие в Таврике скифы были побеждены сарматским племенем роксолан во главе с их царицей Амагой, в Пантикапей прибыл с небольшим посольством юный красавец-варвар, чтобы заключить мир с Боспором и заручиться поддержкой эллинов-колонистов в предстоящей битве с союзом сарматов. Юный номад был не по годам умён, проницателен и любвеобилен. Не одна пантикапейская прелестница разделила с ним ложе, пока шли переговоры. Не устояла перед ним и сама царица. Правда, тогда она была молода и глупа, и не понимала, что для мужчины-воина женщина, как глоток воды: утолил жажду — и к новому роднику. Договор был подписан, и юный красавец исчез в своих степях, даже не попрощавшись. Оскорблённая Камасария поклялась когда-нибудь отомстить ему за такое пренебрежительное отношение к своей персоне. И этим юным номадом был скифский царь Скилур…

Всё ещё во власти дурных предчувствий, евнух быстро прошёл в свои комнаты, где его ждал Аполлоний. Обещанная награда за донос могла лежать в одной из шкатулок, стоявших на мраморной скамье, и купец, воровато оглядываясь, поглаживал их резные стенки и принюхивался, как кот, попавший в поварню. Но в покоях главного евнуха пахло благовониями, пылью и мышами, что, впрочем, не смущало жадного Аполлония: серебро и золото, за которые он продал юного скифа, не обладали запахом, а только божественным голосом-звоном, возносящим владельца на вершину сладострастного, сверкающего роскошью Олимпа.

— Ну? — дрожащим голосом спросил купец.

— Ты получишь награду… да, да, сейчас, — успокоил Аполлония евнух, доставая из-под одежд увесистый кошелёк. — А теперь убирайся, — с раздражением подтолкнул он купца к выходу. — Тебя проводят…

Амфитион позвонил в крохотный серебряный колокольчик. На зов явился угрюмого вида евнух, детина, почти на голову выше своего начальника. Задумчиво глядя вслед купцу, Амфитион вдруг коварно осклабился и приказал:

— Проводишь его… в наш подвал. Только чтобы никто ничего не видел и не знал. Приставишь к нему стражником глухонемого, а то он от безделья скоро будет выть на луну.

Здоровенный евнух тупо кивнул и неуклюже потопал прочь. Афмитион думал: «У Аполлония язык, как у брехливого пса. Лучше держать его до поры до времени на привязи, иначе, если пойдёт слух, что мы заточили этого варвара, мне несдобровать: или гиппотоксоты разорвут в клочья, или царица пришлёт палача с удавкой… Но случись, что Аполлоний не обманулся и юнец — сын царя Скилура, то честь и слава в этом деле достанутся мне одному. И тогда придётся купца отправить в Эреб. Если же наоборот, придётся ему ответ держать перед самим царём за напраслину…»

Довольно потирая руки, Амфитион вышел из дворца и едва не бегом припустил в казармы царской спиры. Солнце потускнело и спряталось в чёрную тучу. Помрачневшее море вспенилось у берегов и злобно ударяло быстро бегущими волнами в борта стоящих на приколе судов. Откуда-то примчал холодный, пронизывающий до костей ветер, и евнух вполголоса выругался, поплотнее запахивая на груди лёгкий плащ. Впрочем, он дрожал больше не от холода, а от непонятного томления в душе, помимо его воли постепенно перераставшего в беспричинный страх.

В Пантикапей пришла ненастная осень. Ещё совсем недавно деревья стояли в золотом ореоле увядающей листвы, и спокойное море лениво плескалось о берега тихой прозрачной волной. А теперь по улицам и переулкам столицы Боспора с разбойничьим свистом гулял сырой, промозглый северный ветер, и мрачный Понт Евксинский злобно швырял на скалы огромные водяные валы, вскипающие грязно-жёлтой пеной.

Гавань обезлюдела, городской сброд забился в свои тёмные грязные логова, а достойные граждане выходили из дому только в случае крайней необходимости. Лишь в казармах царило оживление: почти каждый день всё новые и новые отряды гоплитов и гиппотоксотов уходили в степь, и пронзительные звуки воинских рожков заставляли сжиматься от недоброго предчувствия сердца пантикапейцев. Скифская равнина неумолимо и неустанно пожирала детей Эллады, и грозный призрак приближающейся к стенам Пантикапея войны готов был вот-вот обрести плоть и ринуться на мирный город из-за чёрных клубящихся туч, низко нависших над земной твердью.

Дом Ксено стоял неподалёку от акрополя. Построен он был недавно, и в его архитектуре чувствовалось значительное влияние римского стиля, всё больше входившего в моду не только в метрополии, но и в греческих апойкиах. Облицованный розовым привозным мрамором дом с некоторого отдаления казался раскрывшимся бутоном диковинного цветка, выросшего невесть каким образом среди довольно мрачных камней. В перистиле неумолчно журчал фонтан, а стены триклиния покрывала великолепная роспись — виноградные гроздья, цветы, сцены охоты.

Ксено сидела у окна опочивальни и задумчиво смотрела на своё отражение в зеркале с оправой, искусно украшенной перламутром и витой золотой проволокой. Её густые чёрные волосы были распущены, и служанка Анея с видимым удовольствием расчёсывала их костяным гребнем. Неподалёку, на низенькой скамейке, дремал огромный персидский кот с пепельной шерстью. Изредка он сонно потягивался, открывал глаза, и тогда в них отражались оранжевыми искрами тлеющие в вычурной керамической жаровне древесные угли. В опочивальне было тепло, попахивало дымом, благовониями и степными травами, засушенные стебли которых, собранные в букет, стояли в стеклянной вазе египетской работы.

— Ах! — невольно вскрикнула Ксено, когда Анея чересчур туго стянула узел из волос на макушке.

— Прости, я нечаянно… — побледнела служанка, закусив губу.

— Ладно, чего уж там… — Ксено хотела выругать Анею, но мигом смягчилась, заметив, как в глазах служанки блеснула слеза. — Спирарх Гаттион получил приглашение на обед?

— Да, госпожа.

— Хорошо… — задумчиво оборонила Ксено и жестом выпроводила служанку из опочивальни.

Своенравную Ксено в последнее время было не узнать. После памятных для всех пантикапейцев соревнований на гипподроме она замкнулась в себе, стала редко появляться на людях. Её обширный дом теперь большую часть времени пустовал, и только изредка, когда наезжали знатные гости из метрополии, в основном её старые друзья и подруги, уютные, со вкусом отделанные комнаты освещались множеством дорогих заморских светильников, а обширный стол триклиния ломился от изысканных яств.

Поклонники и почитатели неприступной гетеры, всеми правдами и неправдами стремившиеся проникнуть за вожделенные розовые стены её дома, получая вежливый, но твёрдый отказ из уст обычно добродушной и мягкой Анеи, терялись в догадках о причинах столь странного поведения блистательной красавицы, до этого обожавшей шумное и весёлое общество и буйные пиршества. Некоторые, особенно настырные, делали попытки подкупить Анею, чтобы выведать мотивы необычного затворничества Ксено. От подарков и подношений служанка не отказывалась, любезно благодарила, но на этом всё и заканчивалось — сделав многозначительную мину, она с проворством белки исчезала за дверью, а ошарашенный ценитель несравненных достоинств её госпожи ещё долго топтался на вымощенной плотно подогнанными плитами дорожке парадного входа, бормоча проклятия в адрес лукавой Анеи и ругая себя последними словами за неоправданное мотовство: несбывшиеся чаяния делали в его воображении цену подарка и вовсе астрономической.

Ксено влюбилась. Впервые в жизни. Неистовая, всепоглощающая страсть смутила её ум, воспламенила сердце, а временами доводила до исступления. Но самым странным и совершенно невероятным, случись вдруг кому из приятелей Ксено подслушать потаённые мысли девушки, было то, что объектом её воздыханий служил не достойный и богатый эллин, как следовало по логике событий, а простой гиппотоксот, варвар, не имевший за душой лишней монеты, не говоря обо всём остальном.

Сначала она возненавидела Савмака. Уязвлённая гордыня искала достойного отмщения, но придуманные ею в часы одиночества остроты и злая ирония остались невостребованными: юный варвар не появлялся в домах богачей, хотя его приглашали наперебой. Сжигаемая злым нетерпением, Ксено искала встречи с ним на улицах Пантикапея, но лохаг гиппотоксотов словно задался целью довести её до умопомрачения — он отсиживался в казармах, куда женщинам путь был заказан.

Тогда, преступив свою гордость, Ксено решилась на отчаянный шаг — она послала через Анею приглашение на обед начальнику гиппотоксотов, с условием, что он приведёт с собой и Савмака. Польщённый и обрадованный вниманием к своей персоне, старый рубака явился в точно назначенный срок, но, увы, в одиночестве. Пил и ел он, как и полагается людям военным, за троих, а любезное и обходительное отношение к себе со стороны гордой и неприступной красавицы истолковал чисто по-мужски, предложив располагать им в любое время суток, когда она пожелает.

С трудом сдержавшись от дерзости, Ксено вымучила из себя вежливую улыбку и тут же предложила ему выпить за будущую дружбу. Огромная чаша крепкого заморского вина привела старого воина в состояние полнейшего благодушия, и наконец девушка узнала то, что поразило её до глубины души. Савмак исчез. Это событие держалось по приказанию спирарха Гаттиона в тайне, но начальник гиппотоксотов, разомлевший от столь прекрасного и редкого в его аскетической воинской жизни времяпровождения, поведал сей секрет юной красавице, как нечто весьма пикантное, что должно было ещё больше возвысить его особу в глазах очаровательной прелестницы.

Разом утратив интерес к пиршеству, Ксено едва дождалась ухода болтливого стратега. Закрывшись в опочивальне, она разрыдалась, как никогда прежде, и проплакала почти всю ночь, пока сжалившийся над бедной девушкой Гипнос[287] не распростёр над её ложем свои бесшумные убаюкивающие крылья.

Проснувшись, девушка долго лежала в постели, пытаясь привести мысли и чувства в порядок. И когда испуганная необычным поведением госпожи Анея осмелилась предложить ей завтрак, Ксено наконец приняла решение: этот грубый, неотёсанный варвар ей милее всего на свете, и она приложит все свои силы и связи, чтобы разыскать его. Женская интуиция подсказывала девушке, что в исчезновении Савмака кроется нечто большее, чем побег, как пытался истолковать это событие по наущению спирарха Гаттиона стратег гиппотоксотов…

Спирарх Гаттион пребывал в некотором недоумении: несмотря на высокое положение в Боспорском царстве, он никогда не считал свою особу столь значимой, чтобы удостоиться приглашения на обед у Ксено, отвергшей притязания самого Перисада. Ещё больше удивился от природы подозрительный начальник царского следствия, когда увидел, что стол был накрыт не в триклинии, а в пиршественном зале, ойкосе. Потому поначалу он держался несколько скованно, и на вопросы сотрапезников отвечал нехотя и односложно.

Гостей было немного, в основном отпрыски богатых и знатных пантикапейских фамилий. Среди них затесался и неизменный участник всевозможных пантикапейских пиршеств борец Калус. Несмотря на грубоватую внешность, с Ксено он был любезен и обходителен. Сегодня Калус выполнял особое задание Анеи, к которой был неравнодушен — накачивал вином под завязку весьма необщительного спирарха. Гаттион долго крепился такому натиску, отнекивался, но борец уцепился в него мёртвой хваткой, присосавшись, как рыба-прилипала, и начальник царского следствия, негодуя в душе, но не решаясь нарушить неписаные правила подобных застолий, скрепя сердце вливал в себя одну чашу за другой под тосты Калуса. Постепенно спирарх разомлел, расслабился, и борец с довольным видом подмигнул Анее — дело сделано.

— …Ах, это так ужасно, наверное, — щебетала Ксено; она возлежала напротив Гаттиона. — Представляю — темень, сыро, холодно… Бр-р! — вздрогнула она.

— Местечко и впрямь мрачноватое, — цинично ухмыльнулся спирарх. — Те, кто туда попал, должны в полной мере ощутить на своей шкуре неотвратимость возмездия за содеянные преступления. Некоторые после приговора работают в каменоломнях и солеварнях, а кое-кто остаётся там до конца своих дней.

Он поправил тугую подушку, на которую опирался локтем, и потянул на себя цветастую накидку, исполняющую роль одеяла — окна пиршественного зала были открыты, и над ложами для пирующих гулял незаметный для разгорячённых добрым вином гостей, а от того очень коварный сквозняк. Разговор шёл о царском эргастуле, находившемся в ведении начальника следствия. Начала его Ксено, наконец прознавшая о таинственном узнике подземной темницы. Его имени не знал никто, даже главный стражник.

— Как интересно посмотреть, — продолжала гнуть своё Ксено, простодушно взирая на Гаттиона, весьма польщённого вниманием красавицы к его россказням. — Наверное, я там умерла бы от страха.

— Почему же? — ответствовал ей спирарх и прильнул к краю полной чаши — острая и солёная приправа, поданная к поросёнку, фаршированному птичьими потрохами, вызывала нестерпимую жажду.

Впрочем, и другие яства требовали постоянного орошения: копчёные колбасы, медвежатина, сырный пирог, политый горячим мёдом и обложенный горохом, орехами и мочёными яблоками, яйца, сваренные «в мешочек», всевозможные рыбные блюда и соусы к ним, жареная печень, репа, маринованные оливки, устрицы, шампиньоны, рыбный рассол, дичь на вертелах…

— Почему же? — повторил Гаттион, переводя дух. — Человеку свободному и без предрассудков сие зрелище только на пользу — в качестве назидания и предостережения.

— Тогда почему бы не устраивать осмотры эргастула добропорядочными гражданами? — смеясь, сказала Ксено. — Конечно, не бесплатно: и городской казне прибыль, и добродетели подкрепление. Я, например, готова заплатить любые деньги, чтобы убедиться в правдивости твоих слов.

— Ты меня обижаешь, о несравненная, — напыжился изрядно захмелевший спирарх. — О деньгах не может быть и речи. Достаточно твоего пожелания, и двери всех подвластных мне заведений будут распахнуты настежь.

— Ловлю тебя на слове, — лукаво прищурилась девушка. — Я прямо-таки горю желанием увидеть эргастул. Завтра же.

— Нет ничего проще, — расплылся в улыбке Гаттион. — Эй, ты, принеси пергамент! — приказал он одному из рабов, прислуживающих за столом. — И стилос.

Пергамент появился в мгновение ока — Ксено припасла его заранее. Черкнув нетвёрдой рукой несколько слов, спирарх закоптил свой перстень-печатку и с силой прижал к желтовато-белой кожаной полоске.

— Вот! — он потряс пропуском перед носом невозмутимого Калуса, в тот миг наполняющего в очередной раз чашу спирарха. — В любое время дня и ночи. Моё слово ещё кое-что значит на Боспоре…

Никто с ним спорить не стал, а Ксено, неуловимо быстрым движением выхватив пергамент из пятерни Гаттиона, тут же поторопилась оставить спирарха на попечение Калуса, немедля продолжившего выполнение своих обязательств перед Анеей.

К полуночи Гаттион уже был в невменяемом состоянии и домой его отправили на носилках, служивших неизменной принадлежностью подобных пиршеств в каждом богатом доме. Проснувшись почти в полдень, он пытался вспомнить, о чём шла речь на пиру у Ксено, но в голове гудели шмели, и разрозненные мысли вскоре сбежались в одну, после которой начальник царского следствия поторопился облегчить желудок — его стошнило, как никогда прежде. Борец Клаус мог гордиться — свою задачу он выполнил с блеском.

Если уж зашёл разговор о Калусе, то и возвратимся к этому весьма обаятельному, исключая его пристрастие к застольям, молодому человеку. В то время, когда спирарх мучился похмельем, наш герой гордо вышагивал по улицам Пантикапея, сопровождая несравненную Ксено к царскому эргастулу. Сумасбродные выходки красавицы ему были не в диковинку, а поскольку после их прогулки его ждал отличный завтрак, Калус стоически переносил ворчливый мятеж голодного желудка — в отличие от худосочного Гаттиона, непривычного к обильным возлияниям, здоровый организм крепыша не знал похмельных горестей и страданий.

Эргастул располагался за стенами акрополя, у южных ворот. Две высокие башни с узкими бойницами, сложенные из тщательно отёсанных каменных блоков, защищали подступы к воротам, изготовленным из толстых дубовых плах, окованных железом. Ворота украшала кирпичная арка с конной статуей Аполлона наверху. За зубцами башен виднелись шлемы стражи акрополя, а по бокам калитки, врезанной в ворота, стояли скучающие воины царской спиры, облачённые в простые кожаные панцири и закутанные в короткие воинские плащи, отороченные рысьим мехом.

Ксено узнали сразу. Подтянувшись как по команде, гоплиты заулыбались и поторопились открыть калитку. Одарив их милостивой улыбкой, от чего бравых вояк бросило в дрожь, девушка царственно прошествовала к эргастулу, где её встретил оторопевший главный стражник, круглолицый, бородатый каллатиец с хитрыми бегающими глазами.

Пергамент, подписанный самим Гаттионом, подействовал на главного стражника как кусок свежего сыра на голодную мышь: он засуетился, забегал, мучительно пытаясь вспомнить правила приличного обхождения с благородными женщинами, общением с которыми он не был избалован. Прикрикнув на помощников, по его мнению не слишком быстро отворивших дверь темницы, он вызвался лично сопровождать красавицу по подземелью.

Некогда на месте эргастула находилась глубока пещера, изваянная природой в каменном чреве горы. По приказанию деда Перисада её углубили, вырубили ступени и оснастили решётками. Пещера была сравнительно небольшой, и нередко узники эргастула спали по очереди. Темница освещалась всего одним факелом, а оттого её стены, казалось, сочились кровью, тёмно-багровой и густой.

— Да, да, всемилостивейшая госпожа, запахи здесь, хи-хи… — угодливо захихикал каллатиец, — не для вашего носика.

— Ничего, я потерплю, — Ксено быстро отдёрнула от лица кусок тонкого полотна, надушенного благовониями. — Это всё? — спросила она, чувствуя, как закружилась голова — в темнице и впрямь запахи были почище, нежели в самых запущенных отхожих местах.

— К сожалению, всё, — главный стражник, спохватившись, зажёг ещё один факел, высветивший молчаливых узников, столпившихся у решёток своих каморок-камер.

Некоторые из них уже не держались на ногах, и товарищи по несчастью держали их под руки — появление красавицы в этом каменном мешке могло быть только чудом, и оцепеневшим от неожиданности несчастным она показалась богиней, по меньшей мере самой Персефоной, явившейся по их души.

— К сожалению… — между тем продолжал каллатиец, развивая свою мысль. — Я уже не раз докладывал начальству, что пора достроить ещё две-три камеры, а не то скоро придётся размещать этих тварей, — кивнул в сторону закаменевших узников, — в коридорах, сажая на цепь. Или же… — он опять гнусно хихикнул и провёл ладонью по горлу, издав губами звук, напоминающий скрип дверных петель, — срочно заняться прополкой. И места освободятся, и городской казне облегчение. Кто бы ещё замолвил словечко..? — он многозначительно подмигнул Ксено, едва сдерживавшей ярость.

В это время сзади чихнул Калус, не отстающий от красавицы ни на шаг. В руках он держал корзинку с едой, которую Ксено пожелала раздать узникам.

Опомнившись, девушка с сожалением выпустила рукоять небольшого, но достаточно острого ножа, спрятанного в складках одежды. Она уже успела так возненавидеть главного стражника за его невероятный цинизм, что готова была пронзить это чудовище в человеческом облике хладнокровно и без угрызений совести.

Переведя дух и вымучив благосклонную улыбку, она показала в дальний конец темницы, где едва виднелась крохотная осклизлая дверь, запертая на увесистый замок.

— А что там? — спросила она, и подтолкнула каллатийца, чтобы он шёл впереди.

— Где — там? — недоумённо посмотрел на неё главный стражник; проследив за её указующим перстом, он неожиданно всполошился: — Нет-нет, туда нельзя!

— Почему? — полюбопытствовала Ксено, вдруг ощутив, как внутренний жар опалил её ланиты.

— П-приказ… самого спирарха… — запинаясь, пробормотал каллатиец. — Может, уже пойдём? — спросил он жалобно, указывая на выход.

— Нет! — отрезала Ксено. — Я желаю посмотреть, — тоном, не терпящим отказа, произнесла она и надменно посмотрела на съёжившегося стражника.

— Ты слышал, что сказала госпожа? — угрожающе пробасил Калус. Ему надоело маяться безмолвным свидетелем разговора. — Вот, ещё раз прочти. Тут всё написано, — помахал он перед носом каллатийца пергаментом с печатью Гаттиона. — И поторопись, — добавил с угрозой, выпятив и так достаточно впечатляющую мускулистую грудь.

— А это за твои труды, — смягчилась девушка, и золотой статер скользнул в тёмную ладонь главного стражника.

— Ну… если так… — опасливо оглянувшись на приоткрытую дверь эргастула, каллатиец на ощупь определил достоинство монеты и в восхищении засеменил к таинственной двери.

Замок был смазан недавно, и стражнику не пришлось испытывать терпение Ксено; тихо скрипнув, дверь отворилась, и в колеблющемся неверном свете, отбрасываемом факелом, она увидела одетого в лохмотья человека, прикованного цепью к стене. Он лежал на охапке соломы, поджав колени к подбородку, чтобы согреться. Узник даже не пошевелился, когда Ксено вошла в камеру. Можно было подумать, что он крепко спит, но его тяжёлое, неровное дыхание и тёмные полосы на обнажённых участках спины, проглядывающие сквозь прорехи в одежде, предполагали несколько иную причину отсутствия внимания к нежданным посетителям.

Ксено вырвала факел из рук каллатийца и поднесла его поближе к недвижимой фигуре. Приглушённый крик, похожий на стон, вырвался из девичьей груди, и перепуганный Калус едва успел подхватить её обмякшее тело — Ксено узнала Савмака и на какой-то миг потеряла сознание.

— Я ведь предупреждал! — вскричал главный стражник, в страхе заламывая руки. — Унеси её отсюда, — с мольбой обратился он к борцу. — Если с нею что-нибудь случится, спирарх Гаттион повесит меня на первом попавшемся суку.

— Следовало бы… — рыкнул здоровяк, поднимая выпавший из рук девушки факел.

— Стой! — приказала Ксено и встала на ноги. — Держи и поди прочь отсюда, — с этими словами она швырнула к ногам каллатийца кошелёк с монетами, на который он бросился, как коршун на перепёлку.

— Иди-иди… — Калус вытеснил из его камеры и стал на пороге, широко расставив ноги. — Посторожи у входа, чтобы никто не помешал госпоже.

Ксено, не обращая внимания на грязный пол, опустилась на колени, достала из корзинки кувшин с вином, наполнила чашу и бережно подняв голову юноши, влила крепкий ароматный напиток сквозь запёкшиеся губы. Не открывая глаз, Савмак сделал глоток, другой, а затем жадно выпил чашу до дна.

— Кто… это? — спросил он, с усилием подняв опухшие веки. — Мама? Ты… здесь?

— Нет, это… я, — дрожащим голосом ответила Ксено; она уже не могла сдержать слёз, бурно хлынувших из её прекрасных глаз.

— Ксено? — пробормотал юноша и, словно слепой, нащупал её руку. — О, всемилостивейшая Апи, я брежу…

— Да, да, это я! — твердила рыдающая девушка, и сверкающие хрустальными искрами слезинки падали на измождённое лицо узника.

— Кгм… — напомнил о своём присутствии смущённый Калус. — Госпожа, я думаю, ему не помешает ещё одна чаша… — с этими словами он помог усадить Савмака и с известной сноровкой повторил операцию с кувшином, проделанную чуть раньше Ксено.

Савмак пил вино медленно, врастяжку, ощущая, как с каждым глотком прибавляется сил. Глядя на юношу, Калус про себя вздохнул, и с вожделением вдохнул терпкий аромат дорогого заморского напитка.

— Помоги, — сказала ему Ксено, украдкой смахнула слёзы, и начала снимать изорванную плетями куртку Савмака.

Юноша не сопротивлялся — он всё ещё не мог прийти в себя от изумления: появление Ксено в темнице было похоже на прекрасный сон, и он боялся лишний раз шелохнуться или произнести слово, чтобы не вспугнуть чудесное, невероятное видение. Он даже не вздрогнул от боли, когда Ксено промывала его израненную спину вином и смазывала следы от побоев оливковым маслом. И только когда изголодавшийся юноша покончил с припасённой предусмотрительной девушкой снедью, он наконец спросил, настороженно глядя на бледную Ксено:

— За какие это заслуги неумытый варвар заслужил такие почести?

— Прости… прости… за неумные, обидные слова… — она поникла головой, и слёзы вновь оросили её щёки.

— Не нужно… перестань… — растерявшийся Савмак умоляюще посмотрел в сторону Калуса, но тот демонстративно отвернулся и делал вид, что не слышит их речей.

В глубине души борец был изумлён до крайности — гордая, неприступная красавица Ксено, по мановению одного пальца которой любой из юношей самых аристократических и богатых семей Пантикапея мог, не задумываясь о последствиях, броситься со скал вниз головой в бурлящее море, плачет перед каким-то неизвестным варваром, к тому же ещё и преступником! «Да, с этими женщинами не соскучишься», — подумал с некоторым самодовольством Калус и мысленно вознёс хвалу богам — к противоположному полу он относился спокойно, если не сказать больше, считая женщин всего лишь одной из составляющих полноценного образа жизни.

— М-м… — промычал, напоминая о своей персоне борец, словно услышав немой призыв Савмака. — Ксено, нам пора. Скоро сменится стража, и зачем дразнить гусей без нужды?

— Я не могу оставить его здесь… — девушка обвела мрачные стены темницы и вздрогнула от ужаса.

— Придётся, — решительно изрёк Калус, томимый жаждой. — Освободить узника из эргастула может либо спирарх, либо сам царь, — и добавил, но едва слышно: — Если только он не чересчур опасная птица… Простых смертных в такие кандалы не куют…

Девушка, опираясь на руку Калуса, встала и, не отрывая взгляд от лица Савмака, медленно попятилась к двери.

— Я освобожу тебя, слышишь, освобожу! — исступлённо повторяла она даже тогда, когда испуганный каллатиец замыкал дверь узилища. — Или умру…

Уже на ступеньках, ведущих к свету, она вдруг схватила главного стражника за руку и с горячностью сказала:

— Слушай! Я заплачу любые деньги, но ты должен кормить его той едой, что будет приносить моя служанка.

— Понял? — добавил Калус, когда девушка вышла из эргастула. — Смотри, исполни все в точности, иначе спирарх может нечаянно узнать, что ты нарушил его приказ. Да не вздумай пробовать вино, предназначенное узнику — оно не про твою честь.

Игриво ткнув своим железным кулаком под рёбра помертвевшего от неприкрытой угрозы каллатийца, он поспешил за Ксено.

Главный стражник царского эргастула перевёл дух и приободрился. А когда он уединился в караульном помещении и достал кошелёк с монетами, полученный от Ксено, его настроение улучшилось настолько, что, перепоручив помощнику команду над подчинёнными, каллатиец поспешил в ближайшую харчевню, где за чашей доброго вина горячо помолился своим богам, поблагодарив за невероятную удачу. И ещё он попросил у милостивых небожителей, чтобы этого варвара держали под замком как можно дольше.

Повелитель Боспора устало опустился на скамью и расстегнул дорогую массивную фибулу[288]. Тяжёлый златотканый палудамент, подбитый куньим мехом, с тихим шорохом сполз с уставших плеч, и приятная прохлада начала медленно просачиваться сквозь пропотевшие одежды, предназначенные для парадного выхода. Сегодня ойконом царского дворца явно перестарался: день был на удивление тих, светел, и, конечно же, не стоило ставить дополнительные жаровни для обогрева андрона. Принимая скифских посланцев, Перисад изнывал от жары и в душе проклинал чересчур долгую и нудную церемонию передачи послания царя Скилура. Он и так знал, что там написано: варвары требуют от Боспора выполнения обязательств по уплате фороса. И мучительно пытался найти приличествующие моменту слова, которые могли бы как можно дольше затянуть переговоры и этим самым продлить перемирие, столь необходимое изрядно подупавшему духом боспорскому воинству.

Слова такие нашлись — льстивые и постыдные, — удовлетворённые номады отправились восвояси на постоялый двор, где их ждал поистине царский обед, а сам Перисад, хмурый как грозовая туча, поторопился уединиться в своих покоях.

Шествуя мимо придворных, он кожей чувствовал их презрительные и ненавидящие взгляды, и его сердце обливалось кровью от злобного и тупого неприятия знатью реалий нынешнего безвыходного положения Боспора.

Глядя прямо перед собой отсутствующим взглядом, царь нащупал как слепец колокольчик, валявшийся на туалетном столике, и позвонил. Мелодичный звон серебра вспорхнул под потолок и тут же беспомощно затрепыхался, забился как певчая птица в силках, растворился в объятиях толстых ковров, закрывающих стены.

Тишина. Никого. Перисад недоумевающе посмотрел на плотно закрытую дверь и вдруг с неожиданной яростью швырнул колокольчик на пол. Коротко вскрикнув, как подранок, серебряный певун закатился под скамью и затих.

— Эй, кто там, провалиться вам в Эреб! — крикнул, не сдерживая голос, царь. — Вина!

За дверью послышался приглушённый говор, затем быстрые шаги, и на пороге появился уже знакомый нам постельничий, выполнявший многие обязанности — царь не терпел суеты и многолюдья возле своей особы, и в особенности слуг, насквозь лживых обжор и мотов. В этом он был похож на бабку Камасарию Филотекну, хотя та обходилась без положенного по этикету большого штата прислуги по причине прижимистости и скаредности.

— Налей… — хмуро бросил царь, и постельничий поторопился наполнить фиал из запотевшей ойнохои, — вино он всегда держал на подхвате в только ему известном тайнике.

Жадно выпив, Перисад бессильно откинулся назад, прислонившись к стене, и кивком головы отпустил слугу. Но тот почему-то не торопился уходить, стоял, переминаясь с ноги на ногу и нервно потирая руки, будто в царских покоях дул ледяной ветер.

— Чего тебе? — недовольно буркнул Перисад.

— Там… — замялся постельничий, робко указывая на дверь.

— Что — там?! — постепенно свирепея, вызверился царь.

— Женщина… — начал было слуга.

Но Перисад закончить фразу не дал:

— Гони её пинками, в шею — как хочешь! — взвился он, будто ужаленный. — Сейчас только женщины мне и не хватало.

— Но… — опять начал своё постельничий, жалобно глядя на своего повелителя.

— О, боги! — возопил Перисад, вскочил и, схватив слугу за одежды, потащил к двери. — Пошёл вон, иначе я разобью ойнохою о твою башку!

Постельничий покорно отворил дверь, но на пороге всё-таки обернулся и с укоризной сказал:

— Там Ксено… Просит принять.

— Ксено?! — царь вытаращился на слугу, будто увидел по меньшей мере голову одной из горгон.

Гордая и неприступная гетера, прекрасная, словно Афродита, была ему желанна, как никакая иная женщина. Но ни высокое положение Перисада, ни посулы не помогали — красавица отмахивалась от его предложений, как от назойливой мухи. Впрочем — и царь это сознавал вполне определённо — деньгами её заманить в постель было невозможно: у Ксено золота водилось больше, нежели в царской казне. Чтобы и вовсе не стать посмешищем, Перисад, скрепя сердце, отказался от своих намерений, но в душе сгорал от вожделения и старался найти себе подружку для ночных забав хоть чем-то внешне похожую на блистательную Ксено.

— Зови… — стараясь унять волнение, невнятно молвил царь и поторопился к зеркалу, чтобы привести себя в порядок.

Постельничий удовлетворённо осклабился и выскользнул за дверь. Он был на верху блаженства — ему удалось выполнить просьбу знаменитой красавицы (а она не могла оставить равнодушным даже стариков), и теперь кошелёк с золотыми ауреусами, полученными от Ксено, принадлежал ему всецело и безраздельно, согревая тщедушное тело и будоража разыгравшееся воображение.

Ксено не вошла, вплыла в царские покои, словно лебедь. Перисад ещё не доводилось видеть её так близко, и он едва не задохнулся от восхищения — гетера оказалась ослепительной, нечеловеческой красоты девушкой, такой юной и свежей, что царь неожиданно почувствовал себя совсем молодым юношей, к которому на свидание пришла его возлюбленная.

— Царю Боспора мой поклон и самые лучшие пожелания… — с деланным простодушием робко склонила голову Ксено.

— О-о… — простонал Перисад, не в силах молвить слово. — Я рад… очень рад! — наконец спохватился он и с неожиданной для его комплекции грацией предложил красавице золочённый дифр. — Сюда… вот так… здесь не дует, тепло…

Ксено улыбнулась, показав ряд жемчужно-белых зубов, и царь с трудом сдержался, чтобы не пасть перед нею на колени и не поцеловать её украшенные золотыми колечками сандалии. Видимо поняв его состояние, красавица посерьёзнела, строго посмотрела на Перисада, и царь от этого взгляда опустился на скамью напротив.

— М-мм… — пожевал он губами, пытаясь завязать разговор: только теперь до него дошло, что причина, побудившая блистательную Ксено прийти к нему во дворец, вряд ли касалась его мужских достоинств; но костёр надежды, возгоревшийся в груди Перисада, потушить было не так просто.

— Надеюсь, мои глаза мне не лгут, — благосклонно улыбаясь, начал царь, вспомнив, что всё-таки этикет соблюсти необходимо. — И я вижу не олимпийскую богиню, а несравненную Ксено. Ну-ну, не стоит краснеть, я всего лишь мужчина… хотя и царь, — подчеркнул он не без задней мысли.

Ксено поняла. Вымучив ответную улыбку, она покорно опустила глаза, где зажёгся опасный огонёк.

— Так что привело тебя сюда? — между тем продолжал Перисад, пожирая взглядом мраморно-белые обнажённые руки гетеры, казалось, источающие неземное мерцающее свечение.

— Милосердие и человеколюбие государя Боспора известно не только в Ойкумене, но и в Элладе, — осторожно начала свою речь Ксено.

— Кгм… М-да… — смущённо прокашлялся царь и насторожился: по своему богатому опыту общения с другой половиной рода человеческого он достаточно хорошо знал, что когда вот так женщины мягко стелют, то спать приходится на жёстком.

— И любая несправедливость, проявленная к поданным слугами его царского величества, больно ранит твоё великодушное сердце, — проникновенно молвила девушка.

— Тебя кто-то обидел? — побледнел от внезапного гнева Перисад. — Если это так, клянусь всеми богами олимпийскими, он проклянёт тот день, когда появился на свет!

— Нет-нет, о пресветлый царь! Речь идёт не обо мне.

— Тогда… о ком же? — недоумённо уставился на Ксено царь.

— Надеюсь, ты не забыл недавние конные состязания?

— Да, — помрачнел Перисад. — Воспоминания лично для меня не весьма приятные… Впрочем, я доволен, — он просветлел лицом. — Праздник удался, а это главное. Граждане Пантикапея вкусили сладость великолепного, захватывающего зрелища, что в нынешние нелёгкие времена подобно глотку божественного нектара.

— Ты тогда наградил и возвысил наездника-гиппотоксота, — гнула своё девушка. — Помнишь, о повелитель?

— Как же, как же, смелый воин, настоящий атлет, — оживился царь. — Достоин самых высоких почестей.

— Сейчас он их получает в царском эргастуле, — зло отчеканила Ксено.

— Почему… как? — удивление царя было совершенно искренним.

— А разве его не по твоему повелению заточили туда? — в свою очередь удивилась девушка.

— Неужто я похож на человека, который одной рукой даёт, а второй отнимает? — ответил вопросом на вопрос Перисад. — Твой незаслуженный упрёк, о несравненная Ксено, горек для меня, как степная полынь, — набычившись, он умолк, глядя в пол.

— Даже в мыслях я не хотела тебя обидеть, — воскликнула красавица и, как бы невзначай, коснулась руки царя узкой точёной ладошкой. — Тогда кто посмел без твоего высочайшего соизволения совершить сию несправедливость?

— В этом я разберусь сегодня же, — мрачно ответил Перисад, боясь шелохнуться и вспугнуть руку красавицы, приютившуюся на его смуглых дланях, как белоснежный мотылёк. — Я так понял, что ты пришла просить за этого юношу, а выполнить любую твою просьбу для меня большая радость, — он поднял на девушку горящие вожделением глаза. — Гиппотоксот будет выпущен из эргастула и помилован, даже если он совершил совершенно немыслимое святотатство. В этом тебе моё царское слово, — царь говорил с запинками, его тело сотрясала крупная дрожь. — Коль мне выпало… счастье лицезреть тебя, о луноликая, я не могу не воспользоваться счастливым случаем, о котором только может мечтать любой мужчина Боспора. Приглашаю тебя сегодня вечером отужинать вместе со мной…

— Я приду… — покорно склонив голову, тихо ответила Ксено.

Она прекрасно понимала, что царь от своего не отступит. Будучи во всех других отношениях человеком мягким, добросердечным и уступчивым, Перисад с женщинами был напорист, крут и неистов, словно племенной бык. Отказ мог означать одно — Савмак будет гнить в эргастуле до конца своих дней. Царское слово и царская справедливость, увы, требовали ответных жертв…

Проводив Ксено, царь тут же послал гонца за спирархом Гаттионом. Он сразу сообразил, кто осмелился без его ведома заключить в темницу лохага гиппотоксотов.

Гаттион ещё больше похудел и почернел лицом. Он был насторожен и старался не выдать встревоженности: этот срочный вызов к царю мог означать что угодно, в том числе и заключение в темницу, если Перисад узнал о его участии в заговоре. Уже на подходе к двери царских покоев спирарх едва не повернул обратно, завидев на страже необычайно большое количество телохранителей. Сателлиты подчинялись только повелителю Боспора и недолюбливали Гаттиона за его высокомерие и чрезмерную жестокость в обращении с нижестоящими по рангу. Поэтому спирарх не сомневался, что они с превеликим удовольствием переломают ему рёбра ещё по дороге в эргастул, если, конечно, царь прикажет взять Гаттиона под стражу.

Преодолев внезапный страх, спирах холодно ответил на довольно пренебрежительные приветствия телохранителей и с замирающим сердцем переступил порог комнаты приёмов.

Похоже, самые худшие опасения Гаттиона подтвердились: обычно любезный и приветливый с начальником следствия Перисад в этот раз встретил его угрюмым молчанием. Он рассматривал спирарха как какое-то гнусное насекомое — с презрительным недоумением и отвращением. Чувствуя, как ноги сковала доселе незнакомая ему слабость, Гаттион почтительно склонил голову и застыл, боясь поднять на царя глаза и первым начать разговор.

— Странные, если не сказать — весьма странные дела творятся в твоём ведомстве, спирарх, — голос царя был на удивление тих и бесстрастен.

Тёмный, всеобъемлющий ужас постепенно вползал в душу обычно уравновешенного и хладнокровного начальника следствия — таким тоном достаточно мягкосердечный Перисад разговаривал очень редко, но Гаттион, довольно хорошо разбиравшийся в противоречивой натуре повелителя Боспора, знал: в душе царя бушует ярость. Неужто Перисаду стало известно о заговоре? Лихорадочно соображая, что ответить царю, спирарх пытался вычислить неизвестного доносчика и предателя. По здравому рассуждению им мог быть только наместник Хрисалиск, скользкий, как уж, и опасный, словно змея.

— Превеликий царь… я не понимаю, о чём идёт речь… — пытаясь выиграть время, пробормотал спирарх, чувствуя, как по спине побежали струйки холодного пота.

— Удивительная непонятливость для начальника царского следствия, — презрительно покривился Перисад.

Царю вдруг пришло в голову, что он совершенно не знает этого человека, занявшего по его воле одно из главенствующих мест у трона. Несмотря на смиренный вид, от Гаттиона веяло неведомой опасностью, будто отверзлись врата аида, и пока ещё невидимое подземное чудище вползло в царский дворец и оскалило ядовитые клыки.

Перисад вздрогнул и тряхнул головой, прогоняя мимолётное наваждение — перед ним стоял всего лишь худощавый невзрачный спирарх, наверняка хитрый и вероломный тип, но не более того; царь знал, что среди придворной знати трудно сыскать человека благочестивого, верного и порядочного: увы, как ни странно, но самое тёмное место — под светильником…

— Кто приказал бросить в подземный эргастул лохага гиппотоксотов? — прямо спросил Перисад — ему надоело ходить вокруг да около.

Гаттион едва не заплакал от радости — всего-то! Он облегчённо вздохнул и распрямил плечи. Теперь перед царём стоял совершенно другой человек — не кающийся, дрожащий от страха грешник, а уверенный в себе воин, правая рука повелителя Боспора.

— Прости, о мудрый и всевидящий, — коротко поклонился Гаттион. — Виноват. Я обязан был раньше сообщить тебе об этом. К сожалению, военные действия против скифов заставили меня покинуть город в большой спешке и вернулся я всего два дня назад. Перепоручить же сие дело помощнику я не решился.

— Почему? — заинтересовался царь.

— Лохаг гиппотоксотов, как мне удалось выяснить… — Гаттион сделал многозначительную паузу и закончил фразу, по-военному чеканя слова: — Скифский лазутчик, сын царя Скилура!

— Что?! — удивлению Перисада не было границ. — Спирарх, в своём ли ты уме?!

— Готов ответить своей головой, — сухо сказал Гаттион, в душе ликуя — теперь его черёд перейти в нападение. — Повелитель мой и господин, — он обиженно склонился перед царём, — мне больно видеть твоё необоснованное недоверие к самому преданному и верному слуге.

— Невероятно… — царь потёр ладонями виски и сел на скамью. — Он признался?

— Н-нет… — запинаясь, ответил Гаттион, уже праздновавший в мыслях победу. — Но достоверность сведений не вызывает никаких сомнений.

— Кто? — резко спросил Перисад.

— Её царское высочество, Камасария Филотекна, — несколько выспренно молвил спирарх; он понял, что Перисад хочет знать имя человека, отдавшего приказ бросить гиппотоксота в эргастул.

— О, боги… — едва слышно простонал царь и отвернулся к окну, чтобы Гаттион не заметил выражения безысходности, внезапно появившееся на лице Перисада. — Похоже, на Боспоре государственными делами занимаются все, кому не лень, а на царя смотрят как на мебель, — прошептал он с горькой улыбкой. — Но мы ещё посмотрим, так ли это, — добавил повелитель Боспора уже громче. — Эй, стража! — кликнул он телохранителей.

Каменноликие фракийцы стали по бокам Гаттиона, ожидая приказаний царя.

— Спирарх! — возвысил голос Перисад. — Ты сейчас пойдёшь в эргастул и приведёшь этого юношу во дворец. Живым и невредимым! — в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. — Мои сателлиты помогут выполнить приказ. Иди!

Начальник следствия покорно повернулся и вышел. Мысленно он молил всех богов олимпийских, чтобы Савмак оказался жив-здоров; Гаттион понял — случись наоборот, место гиппотоксота займёт он.

Вспомнив ужасное подземелье, мрачное и зловонное, спирарх едва не упал, споткнувшись заплетающимися ногами о крохотный камешек. Железные руки телохранителей, подхватившие его подмышки, помогли преодолеть несколько невысоких ступенек, и Гаттион увидел ворота акрополя. До эргастула оставалось не более сотни локтей…

«Судьба… О, превеликие боги, даже вам не дано знать будущее, — размышлял взволнованный Перисад, меряя крупными шагами комнату царских приёмов. — Если гиппотоксот и впрямь сын скифского царя, то у меня есть возможность распорядиться этим неожиданным даром судьбы с наибольшей пользой для Боспора…»

Савмак был бледен, но держался уверенно и спокойно. При виде лохмотьев, в которые превратилась его одежда, и уже подживших шрамов от плети палача царь нахмурился и так посмотрел на Гаттиона, что тот отшатнулся. Гнев и горечь во взгляде Перисада словно яд Ехидны[289] обожгли сердце спирарха, и он в очередной раз почувствовал, как растёт, ширится трещина в его отношениях с повелителем Боспора. А внизу — бездна…

— Прости, юноша, я не знал… — тихо сказал царь, покачав головой.

Царевич понял, что пытался высказать Перисад, и молча кивнул. За нескончаемо длинные дни и ночи в каменном мешке его душа ожесточилась, и холодная ненависть к истязателям свила гнездо под сердцем, время от времени вонзая ледяные иглы в пылающий от мстительных мыслей мозг. В эргастул Савмак вошёл неоперившимся птенцом, а вышел грозным соколом, жаждущим вражеской крови. Но внешне он был бесстрастен, и только изредка вспыхивающие мрачным огнём глаза выдавали истинное состояние его исстрадавшейся души.

— Садись, — указал царь на золочёный дифр и повернулся к Гаттиону: — Прикажи подать вино и еду.

Спирарх поторопился выйти, а царь сел напротив юноши.

— Расскажи о себе, — мягким голосом попросил Перисад напряжённо застывшего Савмака. — Кто бы ты ни был, я возвращаю тебе свободу. Моё царское слово тому порукой. Скажу честно — к сожалению, я не могу примерно наказать виновных в твоих злоключениях. Когда-нибудь ты поймёшь почему… — в словах царя прозвучала боль. — Но отныне ты будешь под моей защитой и покровительством.

Гиппотоксот молчал. Слишком резким был переход от мрачной безысходности к светлой надежде, и измученный страданиями мозг лихорадочно пытался выбрать единственно верную линию поведения с повелителем Боспора. Савмак не верил Перисаду — раб, даже получивший свободу, никогда не сможет понять и простить своего господина; униженный человек не в состоянии вытравить из сознания силой навязанную ему неполноценность и ущербность: никакие подачки и блага не могут растворить в себе глубоко упрятанное чувство ненависти нижестоящего к вышестоящему на ступенях сословной лестницы.

— Кто ты? — переспросил царь, ласково глядя на юного гиппотоксота.

И Савмак решился:

— Я сын повелителя скифов, царя царей Скилура…

Рассказ юноши потряс Перисада. И когда Савмак в сопровождении царского постельничего пошёл в термы, где его ждали новые одежды и лекарь-массажист, повелитель Боспора распахнул окно и начал жадно глотать свежий и звонкий от первых морозов воздух, чтобы охладить и успокоить мятущийся ум.

Над морем висел огромный малиновый шар. Вода и воздух смешались в неподвижную голубовато-серую пелену, в которой медленно тонуло остывающее солнце. Изредка одинокие и безмолвные птицы — чайки или буревестники, с вершины акрополя разобрать было трудно, — вдруг возникали из ничего, чтобы тут же раствориться в тяжёлой небесной хляби.

Пантикапей погрузился в удивительную, тревожную тишину.

«Будь проклят тот день, когда я ввязался в это дело!» — спирарх Гаттион с ненавистью посмотрел на пергамент, испещрённый чёрными каракулями — почерк у царского писаря оставлял желать лучшего. Впрочем, послание не относилось к важным документам, которые составлялись искусными каллиграфами, а чернилами служил пурпурный сок корней марены. Это был указ Перисада о назначении спирарха начальником пограничной стражи.

Сам по себе пост был высок и весьма почётен, но только не для начальника следствия. По сути, Гаттион попал в опалу. Как и следовало в таких случаях, горечь царской немилости подсластили перечнем его великих заслуг перед Боспором, но от этого словоблудия легче не стало. Завтра спирарх должен отбыть в ознакомительную поездку по хоре Боспорского царства, чтобы проверить готовность многочисленных поместий, похожих на маленькие крепости, к длительной осаде в случае новой войны с номадами.

Гаттион с отвращением отшвырнул указ и стал проверять воинскую амуницию, чтобы хоть как-то скоротать время. На дворе стояла глубокая ночь, но благодатный Гипнос, похоже, сегодня забыл дорогу в дом спирарха. Мысли Гаттиона были унылы и беспорядочны, и только когда перед его внутренним взором всплывало лицо Савмака, они начинали напоминать осиный рой, ищущий выход из западни.

Варвар и впрямь оказался скифским царевичем. Перисад приблизил его к трону, и теперь бывший лохаг гиппотоксотов бывает почти на всех царских приёмах и пирах. Камасария Филотекна однажды воспротивилась этому кощунству (с её точки зрения), но с некоторых пор внука будто подменили: даже не дослушав царицу, он дерзко расхохотался и посоветовал бабке проветрить и вытрясти ковры, ибо в них уже завелась моль. Ошарашенная таким ответом вдовствующая царица закрылась в своих покоях и не принимала даже евнуха Амфитиона, и он днём неприкаянно слонялся по тёмным закуткам дворца, а по вечерам, в полном одиночестве, напивался допьяна.

И всё же особенно неприятной неожиданностью для Гаттиона и дворцовой знати оказалось появление в акрополе знаменитой Ксено. Аристократка по происхождению, богатая, как Крез, и умная, как Афина, красавица-гетера за словом в кошель не лезла. Царь от неё был без ума, и дерзкая прелестница вертела придворными, как хотела. Спирарх подозревал, что и его опала не обошлась без подсказки проклятой блудницы…

Ранним утром следующего дня новый начальник пограничной стражи во главе небольшого отряда наёмников-фракийцев выехал из казарм и направился в сторону степи. Мрачное небо сеяло на землю косой дождь, а сильный низовой ветер хлестал по лицам воинов взвихренными дождевыми каплями. Хмурый и задумчивый Гаттион в полном воинском облачении с накинутым на плечи фракийским плащом с капюшоном, сидел на вороном жеребце нахохлившись, как сыч; он так и не поднял глаз от дороги, пока Пантикапей не скрылся за горизонтом. Потому спирарх и не заметил, как из бурлящей морской дали появились паруса купеческого каравана и, вспенивая сине-чёрную волну, устремились к гавани столицы Боспора.

На пантикапейской пристани волнение: прибыли купцы из Нимфея! Забившиеся в тёплые норы безработные до весны грузчики, покинув свои пристанища, оживлённо галдели, напирая на агоранома, ведающего складами в гавани, — до хрипа договаривались об оплате за разгрузку. Хотя нежданное появление каравана они и считали даром небес, но, тем не менее, своего упускать не хотели — зима ещё впереди, а их кошельки и в лучшие времена не отличались особой упитанностью.

Сбившиеся в тесные кружки пантикапейские купцы, сами прожжённые ловкачи и пройдохи, терялись в догадках: что на уме у нимфейцев, рискнувших выйти в море поздней осенью? Тем более, что во главе их каравана был достаточно известный всем хитрец Евтих, своего рода припонтийский Улисс[290]. Некоторые из купцов уже мысленно подсчитывали убытки — теперь, конечно же, цены на их товары упадут, а значит, выход только один: купить оптом всё, что привезли нимфейцы, не торгуясь и не скупясь.

В этой толчее и суматохе вряд ли кто из пантикапейцев обратил внимание на двух пассажиров, одетых в небогатые, но добротные одежды; они торопливо спустились по сходням на причал и растворились в толпе. Только один из сикофантов, пожилой неудачник с унылым постным лицом, какое-то время сопровождал их, пытаясь определить по внешнему виду, кто бы это мог быть. Несмотря на достаточно бесформенные плащи, маскирующие фигуры приезжих, старый сикофант сразу определил, что эти двое по меньшей мере опытные воины — лёгкую, пружинистую походку и хищную настороженность бывалых бойцов, готовую в любой миг взорваться молниеносным разящим выпадом меча, скрыть было трудно. А когда они зашли в самую убогую харчевню с косо прибитой вывеской, настолько загаженной голубиным помётом, что её название «Хромой пёс» читалось с большим трудом, сикофант уныло вздохнул и повернул стопы обратно — судя по всему, это были обычные наёмники, коих немало скиталось по этим окраинам Ойкумены в поисках хорошо оплачиваемой службы.

В харчевне царил полумрак. Путешественников встретила настороженная тишина, изредка прерываемая мягкими шлепками дождевых капель, просачивающихся через прохудившуюся крышу. В дальнем конце харчевни, на широкой деревянной скамье, подложив кулаки под голову, спал какой-то горемыка, а рядом с ним растянулся на полу здоровенный волкодав, приветствовавший вошедших низким утробным урчанием.

Переглянувшись, приезжие сбросили плащи и уселись за ближайший стол. На головах у них были широкополые петасы[291], изрядно потерявшие форму от дождя, но путешественники снимать их не стали. В харчевне был только один светильник, и лица приезжих остались в тени.

Хозяин харчевни, казалось, появился из ниоткуда: только что рядом со столом сверкали падающие капли, а теперь на их месте стоял, угодливо изогнувшись, бородатый здоровяк с искалеченной левой рукой без двух пальцев.

— Чего желают досточтимые господа? — спросил он хриплым простуженным голосом.

— Вина и еды, — коротко ответил один из путешественников; ширине его плеч мог позавидовать сам Геракл.

— Надеюсь, господа… э-э, — замялся хозяин харчевни, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Надеюсь, у господ имеются?.. — он смутился и умолк, опустив глаза на давно не метёный пол.

Товарищ широкоплечего коротко засмеялся и небрежно швырнул на стол серебряную драхму, тут же исчезнувшую в правице бородача с такой быстротой, будто её слизала нечистая сила.

Хозяин харчевни (в нём читатель, конечно же, узнал Мастариона), облегчённо вздохнул и поспешил выполнить заказ. Вскоре на столе появилась баранина несколько подозрительного вида, вчерашние лепёшки и ойнохоя с вином. Без лишних слов приезжие жадно набросились на еду, и Мастарион, у кого были некоторые сомнения на счёт её качества, удовлетворённо ухмыльнулся — похоже, его клиентов это обстоятельство не очень волновало.

Какое-то время в харчевне был слышен лишь хруст мелких костей и звуки льющейся жидкости. Дождь почти прекратился, и теперь только редкие капли дождя время от времени нарушали благостную тишину трапезы.

Волкодав, до сих пор спокойно наблюдавший за приезжими, неожиданно встал и требовательно потянул плащ, служивший спящему одеялом. Тот что-то недовольно буркнул и повернулся на другой бок. Тогда пёс от негодования тихо зарычал и цапнул его огромными клыками за предплечье.

— Фат, чтоб тебя! — возмутился человек и сел, протирая сонные глаза. — Если ты голоден, то это не значит, что завтрак нужно начинать со своего хозяина. Поди прочь, ненасытная утроба.

Рапсод Эрот (а это был он) потянулся и принюхался.

— Мастарион! — позвал приятеля рапсод. — По-моему, я чую запах жаркого. Не кажется ли тебе, что наш вчерашний ужин был несколько скуден? И мы бы с Фатом не прочь… — он выразительно похлопал себя по животу.

Но, похоже, Мастариону так не казалось. Сделав вид, что он ничего не слышит и не видит, хозяин харчевни шмыгнул в поварню и затаился там, как мышь в подполе.

Дела в «Хромом псе» шли всё хуже и хуже. Мастариону пришлось уволить даже повара, и теперь еду стряпал раб-скиф, невзрачный старикашка, купленный по случаю за бесценок. Скиф был бестолков, ленив и передвигался, как сонная муха. Приготовленную им стряпню, не могли переварить даже лужёные желудки нищего городского демоса, и постепенно многие завсегдатаи «Хромого пса» переметнулись в другие харчевни, где кормили так же скверно, но цены были поумеренней, нежели у жадноватого Мастариона. Потому сюда захаживали или приезжие, или те, кому после приличной дозы местного пойла, которое трудно было назвать вином, «Хромой пёс» казался родным домом, где можно делать всё, что душе угодно.

— Ба, да у нас гости! — наконец Эрот обратил внимание на молчаливых клиентов. — Собачка, — тихо обратился он к нетерпеливо переступающему с лапы на лапу псу, — похоже, у нас сегодня может быть праздник. Если, конечно, мы постараемся… — с этими словами рапсод достал из-под скамьи кифару и решительно направился к столу приезжих.

— Хайре, досточтимые господа! — вежливо поклонился рапсод, острым взглядом окидывая внушительные фигуры нечаянных клиентов Мастариона. — Надеюсь, пища телесная ни в коей мере не входит в противоречие с пищей духовной. Поэтому — а у нас так принято — с вашего позволения я хочу усладить ваш слух божественными мелодиями непревзойдённого Орфея, перед коим я преклоняюсь и кому пытаюсь подражать по мере своего таланта.

И, нимало не смущаясь молчанию путешественников, Эрот присел на соседнюю скамью и ударил по струнам. Наблюдательный, как и все его собратья по ремеслу, он сразу понял, что перед ним люди достаточно состоятельные и, возможно, знатные: под кафтаном широкоплечего рапсод заметил персидскую кольчугу, очень дорогую и редкую на Боспоре, а ножны акинака, который его товарищ положил на колени, были украшены изумительными по красоте чеканными золотыми бляшками. Судя по всему эти двое приехали издалека, местных обычаев не знали, а поэтому просто грех было не воспользоваться таким благоприятным обстоятельством.

Эрот играл вдохновенно, чему, несомненно, способствовал пустой желудок и жалобный взгляд волкодава, не отрываясь смотревшего на груду костей перед приезжими. Они уже почти закончили трапезу, и теперь допивали остатки вина, к слову, достаточно неплохого — драхма заставила прижимистого Мастариона наступить на горло своей жадности. Струны кифары то журчали звонкими весенними ручьями, то гремели победным громом, а временами, казалось, забирались в небесную высь и оттуда роняли на осеннюю степь прощальный журавлиный клич.

Наконец широкоплечий, видимо старший по положению, улыбаясь, поднялся, накинул на плечи плащ и выразительно прищёлкнул пальцами. Второй кивнул, с видимым сожалением достал из кошелька драхму и положил её на скамью, где сидел рапсод. С осуждением посмотрев на товарища, широкоплечий нахмурился, гневным движением отобрал у него кошелёк, на ощупь нашёл монету и положил рядом с драхмой.

— Спасибо, — коротко кивнул он и направился к выходу.

— Гелиайне, — недовольно буркнул его товарищ и последовал за ним, на ходу пряча акинак в складках плаща.

— Эй, Мастарион! — возопил, не веря своим глазам Эрот: на скамье желтел кругляшек золотого ауреуса. — Вина, старый скупердяй! Да поторопись — мы разбогатели.

Оставим наших друзей по несчастью радоваться невероятной и совершенно нежданной удаче и посмотрим куда направили стопы чужестранцы. Теперь они шагали бодрей и уверенней, чем прежде, с интересом осматривая по пути достопримечательности Пантикапея. Видно было, что приезжие не торопились, но по-прежнему старались не привлекать особого внимания к своим персонам. Они, похоже, направлялись в сторону акрополя, над которым всё ещё висела тяжёлая дождевая туча.

Несмотря на достаточно раннее время городские харчевни не пустовали. Конечно, в них сейчас трудно было сыскать людей состоятельных, предпочитавших утром подольше понежиться в постелях, чему способствовала, ко всему прочему и ненастная погода. Там был больше люд простой, непритязательный, те, кому убогое злачное место казалось дворцом по сравнению с их грязными закопчёнными лачугами. Длинные осенние ночи и невольное безделье дурно влияли на полунищий сброд, и он топил свою хандру в вине и сладковатом ячменном пиве, потому в харчевнях нередко случались драки, временами превращавшиеся в кровавые побоища. Городская стража на всё это смотрела сквозь пальцы — кому охота за здорово живёшь получить в пьяной свалке коварный удар ножом. К тому же привлечь к ответственности разбойников обычно не удавалось: записаться в свидетели охотников находилось мало.

На такую потасовку как раз и наткнулись наши чужестранцы: прямо посреди мостовой напротив харчевни, мало чем отличающейся от заведения Мастариона, схлестнулись десятка два оборванцев, дравшихся чем попало и ругавшихся почти на всех языках и наречиях скифской Ойкумены. В центре этой кучи малы стоял пегобородый великан и с невозмутимым спокойствием раздавал налево и направо богатырские затрещины, от которых трещали кости и ломались челюсти.

Это был Фат, предводитель степных разбойников. В начале осени отряд скифов под командой Палака наконец разыскал тайное убежище кровожадных грабителей и убийц, и только хитрость и невероятная сила пегобородого разбойника спасли его скальп от сомнительной чести красоваться на уздечке боевого коня скифского гиппотоксота. Потеряв почти всех подручных, хитроумный Фат решил пересидеть зиму в тепле и сытости, затерявшись среди разноплеменного населения столицы Боспора, благо здесь у него были приятели, товарищи по разбойному промыслу, предусмотрительно пустившие награбленное добро в оборот и теперь почивающие на лаврах как почтенные граждане Пантикапея.

Чужестранцы некоторое время с интересом наблюдали за схваткой, а затем продолжили свой путь, стараясь держаться поближе к стенам домов, где толпились праздношатающиеся зеваки, любители острых ощущений, хоть как-то скрашивающих их сонное размеренное существование. Но, кажется, сегодня великие мойры не отличались прилежанием и нити судеб сплелись в совершенно немыслимый клубок, в коем нередко запутывались даже боги. Один из забияк, кряжистый меот с разбитым в кровь лицом, вывалился из кучи малы и, видимо, потеряв способность от злости что-либо соображать, набросился на подвернувшихся под руку чужестранцев.

Удар, которым без особых раздумий встретил его широкоплечий путешественник, мог бы свалить даже быка; подброшенный в воздух чудовищной силой, меот рухнул на выщербленные плиты мостовой, завалив ещё несколько драчунов. И тут, словно по мановению волшебного жезла, драка прекратилась. Оборванцы, а с ними и Фат, обратили горящие злобой взгляды на приезжих, пусть не по своей воле, но вмешавшихся в их дикую забаву. Так бывает в собачьей своре, когда ещё недавно непримиримые враги, рвущие друг дружку в клочья, мгновенно объединяются против волков, нечаянно забредших на их шабаш.

— Эге, да у нас тут господа появились… — угрюмо проворчал Фат, злобно ухмыляясь и оценивающе осматривая внушительные фигуры чужестранцев. — По-моему, сюда их никто не приглашал… — то ли спросил, то ли подтвердил он общее мнение.

— Чистенькие… — выплюнув раскрошенный зуб, с ненавистью прошамкал длинновязый вольноотпущенник-скиф с лицом, исполосованным шрамами.

— Клянусь Сераписом, я вырву у них печень и скормлю псам! — прорычал смуглый илириец с налитыми кровью глазами и, словно выпущенный из пращи камень, бросился на приезжих.

Оплеуха, которой его наградил широкоплечий, лишила иллирийца на некоторое время не только способности думать, но и самостоятельно передвигаться — подхваченный оборванцами, он бессмысленно икал и норовил прилечь на мокрую мостовую. Впрочем, те и не собирались с ним возиться: уронив его под ноги, они с воем набросились на чужестранцев.

Дальнейшее напоминало недавнюю свалку, лишь с небольшой разницей — на этот раз оборванцам противостояли настоящие атлеты, мастера кулачного боя. Они работали руками с такой удивительной слаженностью, что временами чудилось, будто они части какой-то невиданной, диковинной машины, беспощадной и бездушной. Стороннему наблюдателю даже могло показаться, что эта драка доставляет им немалое удовольствие.

А такой любитель был: несколько поодаль от зевак стоял в задумчивости широкоплечий симпатичный юноша с тонкой талией, туго схваченной широким кожаным поясом с подвешенным акинаком. Его одежду — замшевый кафтан, короткий воинский плащ и шаровары — нельзя было назвать богатой или изысканной, но массивная золотая цепь на шее указывала на принадлежность юноши по меньшей мере к купеческому сословию, хотя наличие оружия и та особенная собранность, присущая воинам или искателям приключений, позволяли предположить, что он мог быть и одним из наёмников, коих немало расплодилось с лёгкой руки Перисада в столице Боспора, да и в других апойкиах эллинов.

Конечно, читатель без особого труда узнал в юноше Савмака. Бывший лохаг гиппотоксотов, волею царя приближённый ко двору, шёл в это ненастное утро на встречу со своими друзьями — Таруласом, Пилумном и Руфусом. Обычно они собирались у старого морского волка, сторожа «Алкиона», но сегодня как раз был выходной день у его сожительницы, служанки царицы Камасарии Филотекны, а старая карга терпеть не могла прощелыгу Пилумна, никогда не упускавшего случая позубоскалить и подшутить над почтенной матроной. Потому друзья решили скоротать время в одной из харчевен, куда и направлялся Савмак, сопровождаемый сикофантами, — затаивший злобу на юного скифа, Гаттион не поверил слову царевича, данному им Перисаду; в случае даже намёка на побег из Пантикапея (а царевич поклялся без разрешения царя за пределы столицы Боспора не выходить), сикофантам было приказано убить юношу без раздумий и малейшего промедления.

Тем временем события перед харчевней перешли в несколько иное русло: самоуверенный (правда, не без оснований) Фат, наконец добравшийся через груду поверженных забияк к широкоплечему атлету, был тут же брошен на землю одним из приёмов греческой борьбы, которым будущие гоплиты, эфебы, учились с детства. Оклемавшись после жестокого удара о каменные плиты, озверевший главарь разбойников выхватил из-под плаща длинный нож, больше похожий на акинак, и, собрав вокруг себя присных, тоже вооружённых клинками самых разнообразных форм и размеров, бросился на чужестранцев с явным намерением убить храбрецов.

Не сговариваясь, приезжие сбросили плащи, намотали их на левые руки, и обнажили мечи, до сих пор спрятанные под одеждами. Похоже, хладнокровие оставило атлетов, не чаявших обыкновенную драку превратить в кровавую бойню. Широкоплечий, отразив несколько коварных ударов, впервые подал голос, больше похожий на рёв разъярённого тигра — боевой клич понтийских гоплитов, отразившись от стен зданий, обрушился на головы потерявших человеческий облик оборванцев вместе с разящей сталью дорогих персидских клинков. Пали первые убитые и раненые, серые плиты мостовой обагрила кровь, но защищающимся атлетам стало совсем туго — им противостояли закалённые в подобных побоищах отбросы общества, мало ценившие не только чужие, но и собственные жизни; к тому же, их количественный перевес почти не оставлял шансов чужестранцам на благополучный исход схватки.

Савмак, наблюдавший за дракой, преградившей ему путь, со спокойствием странствующего философа, вдруг почувствовал, как бешено заколотилось сердце и горячая кровь волной хлынула в голову — он узнал Фата! Человек, по чьей милости он стал рабом, скитальцем без роду и племени, часто посещал юношу в кошмарных снах. Будучи ещё гребцом пиратского миопарона, он поклялся когда-нибудь встретиться с главарём разбойников и отомстить за поруганную честь и достоинство свободнорождённого, вольного сына степи. И наконец его чаяния сбылись — Фат был рядом, в десяти шагах. Нимало не раздумывая, Савмак выхватил акинак и словно смертоносный вихрь налетел на орущих оборванцев, пробиваясь к главарю разбойников.

Подбодрённые неожиданной подмогой, атлеты удвоили усилия, и не один из этого сброда пал под могучими ударами калёных клинков. Но всё же оборванцев было чересчур много, а пролитая кровь только подхлестнула их, помутив разум и высвободив из мелких душонок все самые низменные чувства…

— Нет, я просто в отчаянии! Нашего малыша нельзя оставлять одного ни на миг, — сокрушённо проговорил здоровенный детина, привычным движением обнажая широкий римский меч. — Он обладает удивительной способностью попадать в самые немыслимые переделки.

— Лучше давай поторопимся, Пилумн, — грохочущим басом ответил ему богатырь в небрежно накинутом на плечи дорогом, но изрядно замызганном плаще. — Иначе нашему птенчику могут остричь уши.

— Ба-а, как бы не так, — с иронией сказал Пилумн; но ходу, тем не менее, наддал. — Ты забываешь, Руфус, что он — ученик самого Таруласа, лучшего рубаки нашей когорты. Конечно, не считая меня… — невинно добавил он уже тише, чтобы его не услышал бывший центурион, шагающий чуть сзади.

Появление трёх наших приятелей, одетых в форму аспургиан, мгновенно изменило ход кровавой схватки. Завидев царских гоплитов, оборванцы бросились врассыпную, сразу растеряв мужество и злобный пыл — подземный эргастул, куда они могли попасть за нарушение общественного порядка, был им страшнее разящих клинков и даже смерти. Хохочущий Пилумн награждал убегающих богатырскими пинками, а Руфус со всего размаху молотил их огромным мечом плашмя, после чего неудачник, подвернувшийся ему под руку, если только не валился наземь, уносил ноги с такой скоростью будто за ним гнались все чудища аида. Тарулас, небрежно отбив несколько неуверенных выпадов, прорвался в самый центр побоища и стал плечом к плечу с Савмаком, едва не плакавшим от злости — завидев царских гоплитов, Фат могучим прыжком перескочил через забор одного из домов и был таков. Вскоре улица перед харчевней опустела; поторопились уйти от греха подальше и зеваки — им вовсе не улыбалась перспектива участия в царском следствии.

— Прими мою сердечную благодарность, — широкоплечий чужестранец с чувством склонил голову перед Савмаком. — Без тебя нам пришлось бы худо. Возьми, — с этими словами он снял с шеи золотую цепь с медальоном, на котором был изображён Дионис. — В знак признательности и дружбы. Надеюсь, когда-нибудь я отплачу тебе тем же… — он положил талисман на ладонь юного скифа, вежливо поклонился друзьям Савмака, и, поправив петас, по-прежнему закрывавший лицо, быстро зашагал по пустынной улице в сторону царской горы; за ним, вытерев окровавленный акинак об одежду одного из поверженных оборванцев, бросился вдогонку и его товарищ.

— Где я его видел? Где и когда? — пробормотал, глядя вслед широкоплечему, Тарулас — от него не укрылось, что чужестранец, завидев бывшего центуриона, вздрогнул и поторопился отвернуться.

— Знатные бойцы… — с восхищением поцокал языком неунывающий Пилумн, с удовлетворённым видом рассматривая окровавленную мостовую и убитых и раненных оборванцев. — С такими я бы не прочь осушить кратер повместительней, а ещё лучше — подружиться. Эй, ты, чучело! — позвал он хозяина харчевни, вольноотпущенника-меота, робко выглядывавшего из двери своего заведения. — Поди сюда. На, — всучил ему несколько мелких монет. — Убери тут всё, да получше. Кликнешь лекаря, кому он ещё нужен, а остальных… сам знаешь…

Тучи над Пантикапеем постепенно рассеялись, и робкое осеннее солнце украдкой выглянуло через прореху в небосводе. Море всё ещё штормило, но ветер затих, и только у подножья акрополя шелестела мокрая трава, да роняли дождевые капли голые ветви деревьев. Широкоплечий стоял на площадке перед воротами акрополя и смотрел на море. Где-то там, за седыми клочьями тумана, его ждала Синопа. И царская китара. Расстояние небольшое, но кто знает, сколько лет ещё ему шагать и шагать, чтобы, наконец, дойти?

Вздохнув, Митридат Дионис, понтийский царевич, потрепал по плечу слугу Гордия, с не меньшей тоской, чем он сам, глядевшего в морскую даль, и уверенным шагом направился к калитке в воротах, охраняемой закованными в броню стражниками. Митридат знал, что его уже ждёт предупреждённый купцом Евтихом царь Боспора Перисад V Филометор, друг отца и будущий покровитель.

Когда Митридат вошёл в ворота акрополя, ему почудилось, что где-то в небесной выси прогремел гром. Оглянувшись на Гордия, он понял, что тот тоже услышал — в глазах слуги плескался страх…

Пройдут годы, и на этой же горе, держа в руках чашу с ядом, Митридат вспомнит и этот день, и глаза верного Гордия, и громовое знамение, услышанное, но не понятое — ибо наши судьбы на коленях богов. Воистину — так.

Пантикапей встречал послов царя царей припонтийской Скифии престарелого Скилура. Стояли ясные тёплые дни ранней весны, и проснувшаяся от недолгого зимнего сна степь уже успела сменить лохматую прохудившуюся шубейку серо-ржавого цвета на рытый зелёный бархат праздничной хламиды. Высокое прозрачное небо над столицей Боспора сверкало, словно драгоценный сапфир, а утреннее солнце, улыбчивое и мягкое, как женские ладони, стелило по морской лазури тканую ясным золотом дорожку. Отмытый дождями город с его белокаменными дворцами и храмами издали казался диковинным огромным цветком, выросшим среди прибрежных скал.

Посольский караван был, на удивление видавших виды пантикапейцев, многолюдный, богатый и пышный. Если до сих пор номады присылали для переговоров в лучшем случае какого-нибудь захудалого номарха с десятком воинов охраны, угрюмых звероподобных дикарей в замызганной одежде, и раба-переводчика, то теперь во главе посольства стоял Палак, соправитель Скилура, а сверкающую начищенными панцирями свиту возглавлял один из самых известных военачальников Зальмоксис, тоже сын царя скифов. Воины в свите были из знатных семей, все как на подбор рослые, надменные, закалённые в битвах. С высоты дорогих тонконогих аргамаков они снисходительно посматривали на толпящихся вдоль дороги обывателей, с нескрываемым ужасом пялившихся на страшные трофеи скифских воинов — многочисленные скальпы поверженных противников, украшавшие уздечки коней. Добытое в набегах воинское снаряжение эллинских гоплитов было богато разукрашено накладным золотом, а конская сбруя потрясла воображение городского демоса обилием драгоценных камней, вмонтированных в кожаные ремешки. На плечи Палака был наброшен алый палудамент, а Зальмоксис щеголял в атласных шароварах, украшенных золотым шитьём.

Кавалькада всадников железной змеёй проползла по улицам Пантикапея и исчезла за воротами постоялого двора, где номадов ждала трапеза и короткий отдых — приём у царя Боспора был назначен пополудни. Любопытствующие граждане Пантикапея, вольноотпущенники и рабы постепенно разбрелись по своим делам, горячо обсуждая увиденное и теряясь в догадках, а у ворот посольского пристанища появилась охрана — с полсотни отборных воинов царской спиры.

Перисад с трудом сдерживал волнение: от того, как пойдут переговоры, зависело будущее Боспорского царства. Огромный форос, выплачиваемый варварам, истощил казну, постоянные стычки на рубежах хоры Боспора, временами переходящие в настоящие сражения, уносили жизни многих колонистов, а из-за этого приток чистокровных эллинов из метрополии иссякал на глазах. Да и то не становилось панацеей — вновь прибывшие были в основном людьми беглыми, ворами, убийцами и пройдохами, а почтенных, добропорядочных граждан можно было пересчитать по пальцам. Пантикапей оказался переполненным миксэллинами, меотами, оседлыми скифами, колхами и другими многоязычными варварами, мало заинтересованными в процветании государства; они становились источниками смут, пьянства, разврата и диких побоищ, из-за чего состоятельные горожане по вечерам боялись нос высунуть на улицу.

Зал царских приёмов украсили свежей зеленью, и пряные запахи степного разнотравья приятно щекотали ноздри вольных сынов скифской равнины. Палак блистал дорогой одеждой, сшитой из персидских тканей, и золотыми украшениями такой цены, что на них можно было купить половину Пантикапея. Его кафтан был подпоясан широким боевым поясом из халибского железа, начищенным до нестерпимого блеска и украшенным чеканкой, изображающей подвиги Геракла. В руках скифский царевич держал древний бронзовый клевец с навершием в виде орлиной головы, тотэма рода Скилура — знак неограниченной власти над подданными, а в данном случае означающий посольские полномочия первостепенной значимости.

Будь здесь Эрот или купец Аполлоний, они, пожалуй, с трудом узнали бы в зрелом широкоплечем муже румяного юношу, вызволившего их от разбойников Фата. Быстрые серые глаза Палака потяжелели, и временами сверкающая в них синь уже казалась не отражением полуденного чистого неба, а блеском разящего клинка, покидающего ножны. Высокий лоб перечеркнула поперечная складка, а во всё ещё густых и длинных тёмно-русых волосах кое-где заплутались паутинки ранней седины. Фигура соправителя царя скифов дышала спокойной, уверенной силой и мужественностью, отличающей человека зрелого, бывалого и обладающего высоким положением, позволяющим повелевать и властвовать.

Стоящий чуть сзади Зальмоксис изменился мало. Он был так же угрюм, нелюдим, сдержан и насторожен, как хищник, вышедший на ночную охоту. Только в его чёрной бороде появились кое-где седые клочки, будто комья подтаявшего снега на шкуре медведя-шатуна. Глубоко посаженные карие глаза Зальмоксиса пытливо ощупывали боспорскую знать, толпящуюся вдоль стен андрона, словно выискивая неведомого коварного врага, готового нанести удар в спину. Его взгляд был холоден, недоверчив и злобен. И только когда он останавливался на лице Савмака, стоящего неподалёку от трона, лицо самого удачливого и опытного военачальника царя Скилура смягчалось, теряя окаменелость черт, и в глазах мелькало выражение, отдалённо напоминающее сочувствие и даже приязнь.

Савмак стоял, как высеченный из скалы идол. Одет он был с подобающей случаю пышностью и даже изысканностью, но украшений на нём было мало, и только золотая гривна на шее указывала на его высокое положение при дворе. Юноша старательно избегал любопытных взглядов, особенно со стороны скифских военачальников и старейшин, тихо шушукавшихся между собой — нет ли подмены? Однако, даже неискушённый наблюдатель, стоило ему сравнить облики двух братьев по отцу, Палака и Савмака, мог бы поразиться их сходству. Та же стать, такие же волосы, серые глаза, скуластые смуглые лица, тонко очерченные носы и даже выражение лиц — немного напряжённое, надменное и строгое. Только Савмак, пожалуй, был чуть повыше и покряжистей брата; да ещё отличались руки: у Палака — узкая сухая ладонь с длинными пальцами, а у сына Сарии — короткопалая, широкая длань, разбитая рукоятью весла пиратского миопарона, узловатая и мозолистая.

— Великий царь скифов Скилур приветствует повелителя Боспора, — Палак отвесил учтивый поклон и продолжил: — Прими наш скромный дар в знак давней дружбы, — он ещё раз поклонился, и старейшины положили у подножья трона свёрток с дорогим оружием: фракийской махайрой, пучком дротиков с длинными подтоками, панцирем сирийской работы и чеканными эллинскими поножами; небольшой овальный щит, похоже, римский, с изображением Юпитера, один из знатных скифских воинов по обычаю вручил спирарху Гаттиону, как военачальнику самого высокого ранга из всех присутствовавших на приёме.

По тесно сгрудившимся знатным гражданам Боспора словно пробежала волна; кто-то в последних рядах даже тихо рассмеялся (впрочем, может царю это и послышалось). Но Перисад понял, что таилось за этими злобными шепотками: он никогда не отличался воинственностью и последний раз на поле брани был в незапамятные времена, ещё неоперившимся птенцом. Понял и взъярился: никто из этих захребетников не смеет сказать ему, что он тогда праздновал труса! Но что было, то прошло, а ныне… ныне льющаяся кровь вызывала у него неприятие и отвращение.

Сгрудившиеся позади трона царские советники и вельможи тоже не остались равнодушными при виде скифских даров. Но их волнение несколько отличалось от злорадства других присутствующих — они пытались разгадать тайный смысл подношения. Что означали эти атрибуты бога войны Ареса — примирение или новые битвы? Советникам была хорошо известна склонность варваров к иносказаниям и таким вот дарам-загадкам.

— Я… благодарю царя царей скифов Скилура… за эти подарки… — Перисад говорил, запинаясь, всё ещё во власти гнева. — Желаю ему здравствовать многие лета. Пусть не оскудеют ваши поля, а кобылицы дают каждый год здоровый и быстроногий приплод.

Палак с натянутой улыбкой, больше похожей на оскал зверя, склонил голову согласно ритуалу подобных приёмов и пропустил вперёд Зальмоксиса, вручившего царю Боспора пергаментный свиток с личной печатью Скилура. Соправителя в этой ситуации больше всего злило и угнетало то, что он не ведал, о чём говорилось в тайном послании отца. Палак знал, что речь на переговорах пойдёт о судьбе его пропавшего без вести брата Савмака, невесть каким образом очутившегося в Пантикапее, да ещё в царском дворце. И решение должны принять старейшины. Это не значило, что Скилур перестал доверять сыну-соправителю. Просто древние законоуложения в мирное время ограничивали власть царя, и только на поле брани повелитель скифов был для воинов и богом, и владыкой.

На этом приём закончился. Теперь переговоры будут вести лишь избранные и за закрытыми дверями. Многие из присутствующих понимали, что решение давно принято Перисадом и осталось только добиться согласия скифов, но даже если оно могло быть высказано сегодня, всё равно столь представительное посольство по неписаным законам древней дипломатии должно гостить по меньшей мере дней десять. Впрочем, истинную причину переговоров знали всего несколько самых доверенных советников царя Боспора. Остальные считали, что номады опять будут требовать увеличение размера фороса и выплаты долгов, и что их горе-царь, вместо того, чтобы дать хорошего пинка обнаглевшим варварам, будет изображать из себя рыночного менялу, торгуясь за каждый обол.

Савмаку не спалось. Он решительно отказался присутствовать на обеде в честь скифских послов, сославшись на недомогание. Для большей правдоподобности отказа ему пришлось пойти в баню, где здоровенный лекарь-массажист, бежавший из Гераклеи под защиту царя Боспора, с таким рвением перемял все его кости, что теперь юному царевичу казалось, будто по нему прошло стадо быков.

Чудесная перемена, произошедшая с ним словно по волшебству, поразила юного варвара до глубины души. Ещё совсем недавно раб, полуживотное, чья жизнь стоила гораздо меньше доброго акинака, а затем втайне презираемый всеми полноправными гражданами Пантикапея номад-наёмник, теперь стал приближённым самого повелителя Боспора. Грязный, вонючий подземный эргастул с палачами, рвавшими его тело нагайками и прижигающими раскалённым железом, — и небольшой уютный домик, подарок Перисада, где юношу всегда ждал накрытый стол с вкусными яствами и чистая постель, пусть без пуховых подушек, но всё же отличающаяся от почти голых досок казарменного ложа. И главное — царь относился к нему так, будто Савмак был по меньшей мере его внебрачным сыном.

Ошеломлённый всеми этими перипетиями Савмак и не пытался проникнуть в замыслы Перисада. Он, конечно, понимал, что за всем этим что-то скрывается, и врождённая, впитанная с молоком матери, недоверчивость истинного варвара к любым проявлениям обычных человеческих чувств не позволяла расслабляться ни на миг, однако блеск и роскошь царского двора, почтительность, с которой к нему обращались не только слуги, но и придворные, постепенно делали своё дело. По уговору с Перисадом Савмак ни единым словом не обмолвился о своём знатном происхождении, и пантикапейская знать терялась в догадках о причинах неожиданного возвышения пусть и достаточно знаменитого после скачек, но всё равно всего лишь лохага гиппотоксотов. Постепенно придворные сошлись во мнении, что это просто очередная блажь их мягкохарактерного повелителя, не воинственного по натуре, но не равнодушного к людям, имеющим выдающиеся качества. А поскольку Савмак был человеком по тем временам достаточно грамотным и воспитанным, его вскоре оставили в покое и стали относиться как к равному, что очень льстило юноше.

И только Ксено почему-то избегала Савмака. Он догадывался о её роли в его освобождении из подземного эргастула, но подтвердить или опровергнуть свои догадки юноша не мог — неприступная красавица словно не замечала Савмака, и при редких встречах он удостаивался лишь равнодушного кивка.

Однако, были у Савмака и враги, обладающие властью и влиянием в Боспорском царстве, непримиримые и жестокие: Камасария Филотекна, евнух Амфитион, спирарх Гаттион и жрец Стратий. И если последние трое открыто ничем не высказывали своей ненависти к юному варвару, то вдовствующая царица пользовалась любым удобным случаем, чтобы напомнить ему о дыбе в пыточной камере эргастула, куда он может попасть снова, будь на то её желание. При взгляде на раскрашенную маску дряблого старческого лица Савмака пробирала дрожь; иногда ему хотелось выхватить акинак и одним ударом потушить злобный огонь, сверкающий в глазах Камасарии Филотекны. Юноше казалось, что такой исход пришёлся бы по душе даже её внуку, царю Перисаду…

Скрип отворяющейся двери и чьи-то крадущиеся шаги оборвали мятущиеся мысли Савмака. Взвившись, словно пантера, юноша спрыгнул со своего ложа, сжал в руках акинак и затаился в самом тёмном углу комнаты. Обычно он, как и его соседи, на ночь дверь на засов не запирал — в верхнюю часть города воры и разбойники забираться не отваживались. Здесь ночная стража была бдительна, и любой злоумышленник, оказавшийся в кварталах состоятельных граждан Пантикапея после захода солнца, мог считать себя заживо погребённым в эргастуле или, в лучшем случае, должен был влачить жалкое существование раба-камнетёса царских каменоломен до конца своих дней.

— Надеюсь, ты не собираешься отправить родного брата к прародителю Тагитаю? — в грубом рокочущем голосе слышалось насмешка. — Занавесь окна и зажги свет, мой царственный петушок.

— Зальмоксис?!

— Не забыл… — в темноте послышался довольный смешок. — Поторопись, да не забудь запереть дверь. А то, насколько я успел приметить, вокруг твоего жилища чересчур много соглядатаев.

Ошеломлённый Савмак дрожащими руками нащупал светильник и тлеющим угольком из жаровни поджёг фитиль. Это и впрямь мог быть только его старший брат, с детства отличавшийся способностью видеть едва ли не в кромешной мгле. Пока разгорался светильник, он задвинул прочный засов и проверил нет ли щелей в импровизированной занавеске, сооружённой из плаща.

Зальмоксис сидел на широкой скамье и с неподдельным интересом наблюдал за Савмаком, одетым только в исподние шаровары из тонкого льна. Полюбовавшись рельефными мышцами и широкими плечами брата, он удовлетворённо кивнул, видимо своим мыслям, и что-то пробормотал, похоже, как послышалось Савмаку, начальные слова благодарственной молитвы повелителю стрел и первому помощнику воинов на поле брани Гойтосиру.

— В-выпьем? — заикаясь от волнения, юноша достал из сундука полный бурдюк родосского.

— А почему и нет? — в бороде Зальмоксиса мелькнула улыбка. — Мы давно с тобой не виделись, ох, как давно…

Юноша торопливо разлил по чашам пенящееся вино и сел по другую сторону невысокого столика на колченогий дифр — напротив брата. Он не знал, что сказать, а потому старался не встречаться взглядом с Зальмоксисом, тоже молча потягивавшим доброе родосское, иногда с видом знатока причмокивая губами.

— Плесни… — Зальмоксис, осушив первую чашу, подвинул её к Савмаку. — Неплохо устроился, брат: шёлковые да бархатные одежды, еда с царского стола, отменное вино… Да и женщины здесь… не чета нашим замарашкам. Завидую.

Царевич от смущения заалел, как мак. В словах брата явно слышалась ирония, но его сильный хрипловатый голос военачальника, остуженный злыми ветрами битв, был на удивление мягок и доброжелателен.

— Однако, это ты хорошо придумал, что не пошёл на званый обед. Иначе царские ищейки тебя бы сопровождали до самой постели. И поговорить, нам, конечно же, не удалось бы.

— Как ты?..

— А очень просто, — ухмыльнулся Зальмоксис, поняв недосказанное. — Ушёл пораньше, притворившись пьяным, а затем вспомнил молодость и выбрался через крышу постоялого двора на зады, где меня, понятное дело, не ждали. Твой дом мне показали ещё днём наши верные люди, остальное прошло почти гладко, без сучка-задоринки.

— Почти? — насторожился Савмак, зная беспощадную руку брата.

— Хе-хе… — коротко хохотнул Зальмоксис. — Я ведь уже говорил, что возле твоего дома топчется многовато подозрительных людишек, вот и пришлось мне одного из них… того…

— Ты его убил? — постепенно приобретающий внутреннее равновесие Савмак впервые поднял глаза и холодно посмотрел на брата.

— Зачем? Я его усыпил… как мне кажется, — военачальник скифов с уважением посмотрел на свой кулак, — до утра. А чтобы он, случаем, не попал под копыта коней, оттащил в какой-то дворик.

— Что тебе от меня нужно? — несколько резче, чем следовало бы, спросил юноша.

— Разве ты не рад нашей встрече?

— Рад, — ответил, хмурясь, Савмак. — Но с таким же успехом мы могли бы поговорить и днём.

— Да, — согласился Зальмоксис и посуровел. — Только в нашем разговоре чужие уши ни к чему. Слишком много поставлено на кон, потому и нужно исключить малейший риск.

— Не понимаю… — юноша в недоумении уставился на посуровевшие черты лица брата.

— Поймёшь, — пообещал Зальмоксис. — Но сначала расскажи, где ты все эти годы пропадал, и что привело тебя в лагерь наших врагов, — в его голосе вдруг послышались отцовские нотки, жёсткие и повелительные. — Мы ни в коей мере не думаем, что ты изменил нашей вере, и всё же, обязаны знать, достоин ли ты нашего доверия.

— Кто — мы? — ответил вопросом на вопрос юноша.

Он сидел с непроницаемым лицом, упрямо сдвинув густые брови. В глазах Савмака разгорался холодный огонь, и упрямая складка перечеркнула высокий лоб: похоже, Зальмоксис всё ещё считает его неоперившимся птенцом, дорожной пылью под ногами царственных сыновей Скилура, которым посчастливилось родиться не от наложниц, а от законных жён. Впрочем, и сам Зальмоксис не может похвалиться чистотой крови…

— Я и ещё несколько старейшин, — честно ответил военачальник скифов. — К сожалению, нас немного.

— А… Палак?

— Наш высокородный брат, увы, не страдает избытком любви к кому бы то ни было, а тем более к твоей особе, — с неожиданной злостью ответил Зальмоксис. — Мне, конечно, наплевать, что у него в голове, но он пока ещё не мой повелитель, и я не обязан подчиняться ему бессловесно и беспрекословно.

Глядя на изменившееся лицо брата, юноша почувствовал угрызения совести. Конечно же, он был неправ, усомнившись в Зальмоксисе. Ведь старший брат был так добр с ним…

И Савмак рассказал всё.

Долго молчал военачальник скифов, с состраданием посматривая на юношу, обхватившего руками голову. Испытаний, выпавших на долю Савмака, хватило бы троим, и Зальмоксис вдруг почувствовал, как нечто, отдалённо похожее на жалость, мягкой тёплой волной вкатилось в его огрубевшую, остывшую душу и поднялось к горлу тугим комком.

— Возблагодарим Папая и Апи за их милости к тебе, — наконец тихо сказал он и плеснул немного вина на пол, Савмак последовал его примеру; они осушили чаши до дна. — Главное, ты жив, крепок телом и духом. Что будет дальше, не знает никто, а воину об этом и думать не положено.

Зальмоксис помолчал, размышляя о чём-то своём; затем продолжил:

— Теперь слушай, что привело нас в Пантикапей… — он заговорил на древнем языке их предков, который знали только старейшины, жрецы и цари; его вдалбливали в буквальном смысле едва не с младенческого возраста всем пилофирикам, в том числе и Савмаку. — Ещё не забыл? Нет? Хорошо… Я не доверяю никаким стенам, а в особенности этим, — Зальмоксис злобно ощерился. — Насколько мне известно, ты до сих пор пребываешь в неведении об истинных замыслах царя Перисада. Уж не знаю, чем ты ему угодил, но он хочет сделать тебя своим наследником.

Разверзнись сейчас перед ним земля, или появись сам Таргитай, юноша испытал бы меньшее потрясение, нежели от тихих речей брата. Он — будущий царь Боспора?! Простой номад, пусть и царской крови — но сын наложницы! Бывший раб! Наёмник! Чужой и скифам и эллинам! Нет, такого просто не может быть!

— Я не верю… — глухо пробормотал Савмак, с трудом проталкивая шершавые слова через вдруг пересохшее горло.

— Мы тоже, — просто сказал Зальмоксис. — Однако, это так. Зимой у нас были доверенные люди Перисада, они привезли его послание нашему отцу. То, что ты отыскался, что ты здесь, в Пантикапее, знают многие. Но о том, что я тебя только что сказал, известно лишь мне и царю скифов. Он долго размышлял, испрашивал совета у прорицателей — правда, не открывая истинных причин, побудивших его искать ответ на этот нелёгкий вопрос, — и в конце концов наказал идти с посольством в Боспор.

— Не верю… — упрямо твердил юноша, раскачиваясь с закрытыми глазами со стороны в сторону.

— Прорицатели пророчат тебе большое будущее, — устало молвил Зальмоксис и жадно выпил очередную чашу. — Притом все, будто сговорились. На что отец… скажем, не очень верящий в их весьма туманные откровения, и тот покорился, по мне, неизбежному. Хотя, по здравому смыслу, если всё это правда, ничего дурного здесь не вижу. Даже наоборот.

— Но почему, почему?! Почему именно я?!

— А просто под рукой другого не оказалось, — угрюмо осклабился Зальмоксис. — Царь Перисад не дурак, далеко видит. В том, что мы эллинов в скором времени сбросим в море, можно не сомневаться. Недавно отец заключил союз с царём роксолан Тасием, а это добрые воины, пусть неважно вооружённые, но многочисленные и злые, как голодные псы. Их стойбища давно оскудели, нас им воевать не с руки, кишка тонка, а вот если ударить вместе да дружно супротив разжиревших, как осенние антакеи, колонистов… тут и им перепадёт кус немалый — вон какие ухоженные поля в хорах Боспора, Херсонеса, сколько золота таится в сундуках купцов. Вот Перисад и хочет упредить нас, породнившись. Думаю, он тебе уже и невесту сыскал знатных кровей, которые почище, нежели у моего аргамака. Если он не обманет, и всё сбудется, как написано на пергаменте, то что ж, хвала Табити, сберегущей многих наших воинов от далёкого и нелёгкого пути в заоблачное царство.

— Я не хочу… — глухо проронил Савмак.

— Твоего согласия никто спрашивать и не собирается, — жёстко отрезал Зальмоксис. — Если всё будет без обмана, и ты сядешь на трон Боспора, тогда вся Таврика будет наша. Не мытьём, так катаньем… А это, согласись, выше личных интересов. Тем более — твоих. Не думай, что ты некая ценность, без которой нельзя прожить ни дня.

— Значит, если я откажусь…

— Именно, — снова показал крупные зубы в волчьем оскале Зальмоксис. — Тебя казнят, как вероотступника, и напоят твоей кровью Меч Вайу, а царский венец Боспора получит кто-нибудь из наших братьев. Так повелел царь Скилур.

Савмак встал. Лицо его приняло странное выражение — смесь грозной решительности и отчаяния. В серых глазах царевича полыхало пламя. Поражённый его видом Зальмоксис даже отставил в сторону наполненную чашу. Тяжёлая гнетущая тишина вползла в комнату и придавила острый копьевидный лепесток светильника, увядающим бутоном склонившийся к щербатому краю сосуда с оливковым маслом.

— Я выполню волю отца, — сквозь зубы процедил Савмак, не глядя на брата. — Прощай.

— Пусть хранят тебя наши боги, — с облегчением вздохнул Зальмоксис, поднимаясь из-за стола.

— Постой, — придержал его за рукав юноша. — Скажи, как… мать?

— Я ждал этого вопроса… — военачальник скифов виновато опустил глаза. — Она ушла к предкам.

— Давно?

— Две зимы назад. Мы её похоронили в царском некрополе и справили, как подобает, поминальную тризну. Прими моё сочувствие…

— Мы?

— Если честно — я, — Зальмоксис избегал взгляда Савмака. — Без тебя ей было трудно… Она ждала. Верила, что ты жив…

— От чего она умерла? — каким-то деревянным бесцветным голосом продолжал расспрашивать юноша.

— Наверное, простыла. Зима была холодной, вьюжной. В сыроварне ей не нашлось места, она перебивалась случайными заработками… Я помогал ей, чем мог, но, к сожалению, в Неаполисе, сам знаешь, мне приходится бывать редко, всё больше в степи, вместе со своим отрядом. Так что и с едой у неё было туговато…

— Палак не прощает обид… — чересчур равнодушно, чтобы можно было ему поверить, тихо обронил Савмак.

Зальмоксис промолчал.

— Иди. Спасибо тебе… за всё… — на лице царевича не дрогнул ни один мускул.

— Прощай. Свидимся… — хрипло выдохнул Зальмоксис и неожиданно обнял юношу. — Держись…

Затем, будто устыдившись необычного порыва, резко оттолкнул его и, словно громадная кошка, бесшумно выскользнул из комнаты. Скрипнула дверь, и лёгкий сквозняк потушил слабеющее пламя светильника. В доме воцарился мрак.

Некоторое время в комнате было тихо. Затем послышалось тихое гортанное пение. Звуки росли, ширились, отталкиваясь от стен, падали на пол, чтобы снова взмыть к потолку почти нечеловеческим воплем, больше похожим на рёв дикого зверя.

Закрыв глаза и подняв руки к небу, Савмак пел старинную песнь мести, ещё более древнюю, чем племена сколотов.

Спустя неделю посольство царя Скилура отбыло в свои степи. На следующий день после их отъезда царские глашатаи зачитали на городской агоре указ Перисада, где говорилось о заключении мирного договора со скифами. Теперь дань, выплачиваемая номадам, была чисто символической; скифы обязались охранять рубежи царства от вражеских набегов, а купеческие караваны, как на море, так и на суше — от посягательств разбойников и пиратов. Мир и спокойствие пришли в апойкии эллинов. Однако, особой радости и ликования по этому поводу граждане, и в особенности знать, почему-то не проявляли. И виною тому был всего один-единственный пункт царского рескрипта, в котором своим наследником Перисад назначил доселе безвестного лохага гиппотоксотов, Савмака, оказавшегося скифским царевичем.

Пантикапей затаился, притих. Обычно многолюдные в весеннее время рыночные площади наводнили какие-то странные людишки, больше похожие на юродивых, нежели на благочестивых клиентов, скупавших съестные припасы и золото, чтобы припрятать его на чёрный день. А нищие попрошайки в грязных рубищах где шепотком, а где и в полный голос вещали о приближении Чёрной Луны, когда земная твердь провалится в Тартар. В городе появились поклонники Изиды и Осириса, приносившие этим кровожадным богам на своих тайных сборищах человеческие жертвы. Но больше всего было почитателей Гелиоса. Они уже не прятались, как прежде, а в открытую проповедовали среди городского демоса идеи равенства и братства, ратовали за отмену сословий и призывали к неповиновению властям. Жрецы Аполлона, Деметры, Диониса и Матери Богов Кибелы пребывали в смятении, сикофанты ночью боялись нос высунуть на улицу — неизвестные в актёрских масках вылавливали их и топили в море, — а к прорицателям стояли длинные очереди: пантикапейцы несли им последние оболы в надежде узнать, что их ожидает в ближайшем будущем, утешить смущённые умы и души, найти успокоение и отраду в доверительных беседах с седобородыми старцами-аскетами, объясняющими бессвязные вопли экзальтированных местных пифий-прорицательниц.

И однако же в Пантикапее стояла удивительная тишь. Несмотря на брожение в умах и дурные предчувствия. Даже в самых непотребных харчевнях вино не развязывало языки, а больше способствовало угрюмым раздумьям. Приближалось что-то неизвестное, а от того страшное, как ураган. И пока столица Боспора была в самом его центре, где всё ещё плескалась спокойная волна, и сквозь надвигающиеся тучи проглядывало солнце.

В степи Таврики пришла осень. Уже убрали хлеба, и над полями встали дымные столбы — земледельцы сжигали сорную траву и остатки соломы. В это мирное лето урожай выдался знатный, и многочисленные караваны с зерном потянулись к гаваням Боспора, где их уже ждали грузовые суда из Эллады и других заморских стран. Пернатая дичь торопилась нагулять жирок перед зимними холодами, и у путников загорались от вожделения глаза, когда дорогу им пересекали неторопливые и важные дрофы или стайки стрепетов. А серых куропаток и перепелов было столько, что отяжелевшие от сытной жизни степные пернатые разбойники — орёл, пустельга и лунь — даже не давали себе труда подняться повыше, чтобы выискать среди разнотравья желанную и пугливую добычу; они летали едва не над самой землёй, придирчиво выбирая дичь пожирнее и помоложе и плюхались на землю как-то нехотя, без обычного кровожадного азарта, больше повинуясь хищническому инстинкту, нежели насущной потребности насытиться.

Ранним утром в одной из отдалённых усадеб хоры Боспора царило суматошное оживление, обычно предшествующее большой облавной охоте. Усадьба была построена на невысоком холме и напоминала крепость. Её окружали высокие (не менее девяти локтей) стены, сложенные из дикого камня толщиной в шесть-семь локтей. В плане усадьба представляла собой почти правильный четырёхугольник; каждая сторона оборонительных стен была длиной до сотни локтей. Через узкие двойные ворота, сколоченные из толстенных дубовых плах и окованные железом, в обычные дни закрытые на мощные засовы, а нынче распахнутые настежь, виднелись хозяйские постройки и двухэтажный дом владельца поместья, одного из приближённых Перисада, старого приятеля и дальнего родственника. У подножья холма выписывала причудливые петли неглубокая, но чистая речушка; по её берегам щетинилось жнивье, кое-где в чёрных заплатах сожжённой стерни.

Двор усадьбы-крепости полнился охотниками рангом поплоше, челядью и рабами владельца. Из конюшен выводили скакунов, возле летней печи хлопотали рабыни, наполняя саквы разнообразной снедью, чтобы охотники могли пообедать, не возвращаясь обратно, из подвала выносили бурдюки с вином и нагружали ими низкорослых широкогрудых полукровок (на них должны были ехать слуги и загонщики), в небольшой кузнице дымился горн, где заросший почти до глаз чёрной бородищей раб-кузнец калил в бараньем жиру наконечники облегчённых охотничьих дротиков, а детвора, для которой вся эта суета была праздником, шныряла под ногами взрослых, на ходу догладывая кости, выпрошенные у кухарок, и дразнила освирепевших от непривычного шума и голода охотничьих псов, привязанных в дальнем конце двора возле корыта с водой.

Наконец появился и сам царь в окружении приближённых — он завтракал в доме, вместе с владельцем усадьбы. Взревел охотничий рог, заржали от радостного предвкушения свободного бега по равнине застоявшиеся скакуны, взвыли от нетерпения псы, едва не обрывая поводки, и кавалькада всадников выехала за ворота навстречу ясному, умытому росой, рассвету.

Среди охотников скакал и Митридат. Одетый в скромные одежды, он ничем не выделялся среди царской свиты, состоявшей в основном не из пантикапейской знати, недолюбливающей Перисада, а из отпрысков семей богатых миксэллинов, в последнее время всё больше входивших в силу при дворе да и в самом царстве. Рядом с ним, словно привязанный невидимой нитью, ехал на довольно смирном коньке верный Гордий. Охота его мало интересовала — пригнувшись к лошадиной шее, он как ястреб осматривал горизонт и все попадающиеся по пути балки и яруги своими холодными беспощадными глазами. В руках слуга царевича держал тугой боевой лук со стрелой, предназначенной вовсе не для мелкой пернатой дичи. Гордий был недоволен — он так и не смог уговорить господина поддеть под хитон хотя бы кольчугу.

Тем временем Митридат, и в Пантикапее носивший своё второе имя Дионис, с любопытством поглядывал на скачущего неподалёку скифского царевича Савмака, по невероятной прихоти богов ставшего наследником престола Боспорского царства. С юным варваром он встречался не часто из-за схожести характеров — и тот и другой были склонны к затворничеству, — но всегда испытывал какое-то необъяснимое притяжение к не по годам суровому и сдержанному любимцу Перисада. Краем уха Митридат слышал про нелёгкие испытания, выпавшие на долю скифского царевича, и это обстоятельство ещё больше подогревало интерес к варвару, чья судьба была так похожа на его собственную. Савмак ехал на саврасом полукровке, больше похожем на дикаря, нежели на объезженную верховую лошадь, и Митридат невольно позавидовал истинно варварской грации и уверенности, с которой юный скиф управлял этим полузверем.

Настоящая охота началась только тогда, когда кавалькада оставила далеко позади последние сторожевые посты боспорцев и рассыпалась по обширному участку скифской равнины, считающемуся ничейной землёй. Места тут были неезженые и нехоженые, изобилующие непуганой дичью. Собачья свора, спущенная с поводков, сразу же исчезла с глаз, будто её проглотило невидимое чудовище, и только неистовый лай да стайки вспугнутых пернатых указывали на присутствие опытных четвероногих следопытов среди высоченного, уже сухого, разнотравья. Горяча коней, охотники азартно ринулись вслед псам, в воздухе густо замелькали стрелы и даже дротики — в одном из буераков загонщики наткнулись на волчий выводок. Вскоре все рассыпались по степи в основном поодиночке, и лишь небольшое охранение, личные сателлиты Перисада, числом с треть лоха, скакали всё так же кучно и настороженно, не обращая внимания на куропаток и стрепетов, выскакивающих едва не из-под копыт их быстроногих жеребцов, и не упуская ни на миг из виду своего повелителя, подогретого изрядной дозой крепкого вина, а потому беспечного и весёлого, как малое дитя.

Под Митридатом был, как и под многими участниками охотничьей забавы, в особенности миксэллинами, мохноногий низкорослый конь, помесь северных скифских скакунов и сарматских аргамаков, отличающихся неутомимостью в беге и особым чутьём на многочисленные кочки и рытвины, скрытые в высокой траве. Поэтому понтийский царевич, бросив поводья и полностью доверившись жеребцу, мчал по степи куда глаза глядят, на скаку поражая стрелами поднятую дичь, тут же подбираемую Гордием.

Беда случилась, как ей и положено, внезапно — конь оруженосца, вскормленный в неволе и привыкший к укатанному скаковому полю и дорогам, пусть неважным, но всё же зримым, со всего разбега ухнул в коварную ловушку, устроенную самой природой, — подземную старицу, прикрытую сверху сплетёнными корневищами и дёрном. Некогда на этом месте протекал узкий, глубокий ручей, впадающий в одну из степных речушек, полноводных ранней весной и пересыхающих уже к началу лета; теперь на её месте рос чахлый камыш, пырей и кустики полыни. Русло ручья, давно не поенное половодьем, кое-где и вовсе исчезло, подмытое дождями, а местами превратилось в каверны, где находили себе убежище лисы и волки. Гордий, приученный скитаниями по горам Париадра к любым неожиданностям, упал по-кошачьи на четвереньки, совершив головоломный кульбит, но конь… Бедное животное сломало передние ноги и жалобно ржало, умоляюще глядя на хозяина влажными от слёз глазами. Посмотрев на белеющие обломки костей, прорвавших шкуру, слуга царевича, стиснув до скрежета зубы, полоснул животину ножом по горлу, чтобы прекратить её страдания — в такой глуши помочь коню он не мог. Свершив кровавый акт милосердия, Гордий забрался на лысый пригорок и окинул взглядом степь. До самого горизонта, куда ни кинь взглядом, она была безмолвна и пустынна. И только белобрюхий лунь, разомлевший от сытости и яркого полуденного солнца, парил в вышине, купаясь в воздушных потоках, исторгаемых нагревшейся землёй…

А в это же время неподалёку, примерно в тридцати стадиях к западу, в глубокой балке, заросшей терновником, бузиной, невысокими кустами шиповника и бересклета, расположилась на привал компания степных разбойников. На первый взгляд они казались родными братьями: все бородатые, низкорослые, в безрукавках мехом наружу и кожаных шароварах, заправленных на скифский манер в видавшие виды опорки, не раз чиненные и перевитые для крепости сыромятными ремешками. И только вблизи, присмотревшись, можно было заметить различия: у одного отсутствовало ухо, второй пытался достать грязной культей кость из котла с похлёбкой, лоб третьего обезобразило выжженное клеймо раба — родовая тамга какого-то из сарматских вождей, четвёртый хромал, а у пятого на голове краснела плохо поджившая плешь, память о встрече со скифским гиппотоксотом — видимо, в схватке он был ранен, и воин, посчитавший его мёртвым, снял с головы лишь скальп. Будь здесь купец Аполлоний или рапсод Эрот, они несомненно узнали бы в этих несчастных подручных Фата, захвативших караван пантикапейца.

— …Мы торчим здесь уже четвёртые сутки, а от Фата ни слуху ни духу, — брюзжал плешивый, вылизывая миску с остатками ячменной каши. — Пропади оно всё пропадом…

— Ему что, он зиму в пантикапейских харчевнях переждал, в тепле да сытости, мы же в холодных норах вшей кормили, — с завистью поддержал его хромой. — У него денег куры не клюют, а нам приходиться вместо вина пить это вонючее скифское пойло, оксюгалу.

— Закройте хлебальники, без вас тошно! — вызверился на них клеймёный, похоже, старший, один из помощников Фата. — Будто вам не известно, что теперь скифы заодно с боспорцами, и нашему брату впору зубы положить на полку. Караваны ходят почти без охраны, но попробуй к ним подобраться поближе — степь прямо кишит скифскими гиппотоксотами и легкоконными отрядами роксолан, — он невольно погладил клеймо и грязно выругался. — У сармат договор со Скилуром, и для них охота на нас — азартная игра и первое развлечение. Вот и крутись тут…

— Нужно уходит в горы, — пробормотал разбойник с культей. — Пересидим холода, а там видно будет. Это перемирие не вечно. Мы ещё своё наверстаем.

— В горах нас тоже никто не ждёт, — возразил плешивый, с опаской поглядывая в сторону старшего разбойника, скорого на расправу. — Разве что жрецы капища таврской богини Девы, что расположено в Священной Роще, — на его жертвенном алтаре всем нам места хватит.

— Ты и там успел побывать? — с неожиданным интересом спросил до сих пор безмолствующий разбойник с искалеченной рукой.

— Приходилось… — невольно втягивая голову в плечи, отрезал плешивый и отвернулся, видимо, не желая больше говорить на эту тему.

Разбойник с культей хотел было продолжить расспросы, но тут раздался тихий свист, подействовавший на разбойников, как удар боевой нагайки с металлическими наконечниками. Судя по лихорадочной поспешности, с которой они уничтожили следы кострища и нырнули в заросли, это был сигнал тревоги. Нужно отдать им должное: не шевельнулась ни одна ветка, не затрещал сухостой, и даже шорох травы, принявшей степных изгоев в свои объятия, казался одним из несильных порывов низового ветра.

На дне балки, там, где кустарник уступил место голому скалистому обрыву, из-под земли бил чистый прозрачный ключ. Монотонно журча и искрясь на солнце, он изливался в крохотное озерко. Его берега были истоптаны степной живностью, приходившей сюда в ночное время на водопой. Как раз к нему и стремился одинокий всадник, спускаясь по пологому откосу на звериную тропу, вьющуюся среди разнотравья и чахлого кустарника.

Это был Митридат. Озадаченный внезапным исчезновением Гордия, он некоторое время плутал по степи, пока не понял, что окончательно заблудился. Другой на месте Митридата мог и запаниковать, но привычный к нелёгкой кочевой жизни царевич только порадовался столь редкому приключению в его нынешнем скучном существовании беглеца и городского затворника. На балку и озерко он наткнулся случайно и с облегчением решил: самое время перекусить и дать отдых уставшему от бешеной скачки коню, чтобы затем со свежими силами отправиться на поиски охотничьего лагеря.

Утолив жажду, царевич досуха вытер всё ещё влажный от пота круп жеребца, напоил его, а затем спутал и пустил пощипать зелёную травку, росшую возле ключа. Внимательно осмотрев склоны балки и не заметив ничего подозрительного, Митридат поторопился снять одежду и с наслаждением окунулся в обжигающую холодом глубину озерка. Вдоволь наплескавшись, он вылез на берег и, развязав перемётные сумы, стал доставать немудрёную снедь.

Арканы взлетели в воздух с удивительной слаженностью и упали на Митридата как клубок змей в кошмарном сне — беззвучно и внезапно, в мгновение ока опутав мускулистое тело юноши тугими петлями. Взревев львиным рыком, он вскочил, пытаясь разорвать сплетённые из конского волоса верёвки, но опытные разбойники предусмотрели и такой поворот событий — раздался переливчатый свист, и короткий кожаный ремень с привязанными на обеих концах свинцовыми грузиками опутал ему ноги. Последнее, что увидел катающийся по земле Митридат, была увесистая дубина, окованная железными кольцами; описав замысловатую дугу, она со страшной силой опустилась между его глаз…

Очнулся царевич от хохота. Пленившие Митридата разбойники угощались найденным в перемётных сумах царевича вином и смаковали подробности столь удачной охоты за живым товаром. Особенно потешался разбойник, стоявший на страже и первым заметивший такую знатную добычу. В отличие от остальных грабителей, он был молод, силён и не равнодушен к одежде. На нём красовался достаточно новый парчовый кафтан, щегольские сапожки с вышитыми на голенищах узорами, замшевые шаровары и короткий плащ с дорогой фибулой из электрового сплава. Похоже, совсем недавно он вращался среди достойных людей, но порочные наклонности в конце концов привели его в эту весьма сомнительную компанию. Щёголь был самоуверен, смазлив, и только хищный блеск глубоко посаженных чёрных глаз выдавал в нём натуру жестокую и беспринципную. Будь здесь кто-либо из наездников пантикапейского гипподрома, ему не составило бы труда узнать в молодом разбойнике бывшего собрата по ремеслу, служившего у красавицы Ксено и изгнанного за поражение на прошлогодних скачках.

— На эмпории в Танаисе за него дадут кучу денег, — заметил не принимавший участия в общем веселье разбойник с искалеченной рукой и бросил быстрый, испытывающий взгляд на плешивого. — Таких дюжих молодцов, как он, сыщется немного, ему самое место на галерах. Думаю, этот богатырь потянет не менее чем на пять, а то и все шесть талантов серебром.

— Ты уверен? — среди внезапно наступившей тишины спросил напряжённым голосом клеймёный вожак.

— Мне ли не знать, сколько платят пираты за хороших гребцов, — ответил ему разбойник с культей и невольно погладил свою искалеченную руку.

— Пять талантов… это много… — в раздумье протянул плешивый, исподлобья глядя на бывшего галерного раба, расплатившегося за свободу тремя пальцами левой руки. — Нам бы хватило их надолго.

— Э-э, ты о чём? — повысил голос клеймёный. — Или забыл, что добычу мы обязаны делить по-честному, как уговорились?

— Не сомневайся, котелок у меня пока варит неплохо, — плешивый зло оскалил гнилые от дурной пищи зубы. — Да вот только я никак в толк не возьму, почему Фату полагается половина, притом лучшая, а нам — что останется? Когда нас гоняли по всей степи, как прокажённых, Фат с туго набитым кошельком, своей долей, спокойно вино хлестал, а мы кровью заработанное барахло гноили по ямам, потому что на кой ляд оно нужно в той глухомани, где нам пришлось спасать свои шкуры. Вот и выходит — лучше десяток полновесных монет, свободно помещающихся за пазухой, чем здоровенный и тяжёлый тюк с товарами на горбу, выпавшими по жребию при дележе добычи. Попробуй снести их на торжище и продать, при этом не влипнув в какую-нибудь историю. А гнить заживо в эргастуле или носить ошейник беглого раба — благодарю покорно, дураков нет.

— Дерьмо собачье… — выругался клеймёный и неожиданно, хлёстким ударом наотмашь, влепил плешивому увесистую затрещину. — Заткнись, иначе я сам, не дожидаясь Фата, язык твой поганый вырву!

Плешивый взвился, будто его ткнули раскалённым шилом. Казалось, что кривой персидский нож сам прыгнул в его руку. Клеймёный вожак, не мешкая ни единого мига, с немыслимой прытью откатился в сторону и кошачьим прыжком встал на ноги. Его акинак, со свистом взметнувшись над головой, направил остро отточенное жало в сторону взбешённого плешивого. Тем временем бывший галерный раб с угрожающей ленцой потянул к себе окованную железом дубину и стал рядом с плешивым. Его тусклые безжизненные глаза были холодны и безжалостны, как сама смерть. Чуть помедлив, присоединился к ним и хромой, сжимая в руках боевой топор. Одноухий и (не без колебания) бывший наездник Ксено стали плечом к плечу с клеймёным. В полном безмолвии поделившиеся на два противоборствующих лагеря разбойники начали медленно сближаться.

— Остановитесь! — первым опомнился галерник. — Вы что, белены объелись?! Нам сейчас только этого и не хватает. Мы клялись, что будем братьями, а теперь готовы вцепиться друг другу в глотки, как бешеные псы. Брось нож, — с угрозой повернулся он к плешивому, порывавшемуся кинуться на клеймёного. — Иначе огрею дубиной по башке.

— Нечистый попутал… — хмуро буркнул вожак разбойников и небрежно сунул акинак в ножны. — Это всё вино… — он хотел добавить ещё что-то, но только издал долгий протяжный хрип.

Остолбеневшие разбойники увидели, как он схватился за горло и упал навзничь, дёргая ногами, будто пытался бежать лежа. И только когда из его рта хлынула быстро чернеющая кровь, они наконец заметили древко короткой стрелы, воткнувшейся в шею по самое оперение. Впрочем, долго размышлять над этим происшествием им не пришлось: раздался тихий щелчок и уже одноухий ткнулся лицом в вытоптанную траву со стрелой в сердце.

— Скифы! — заорал плешивый и схватил небольшой овальный щит; в него тут же с противным зудом впилась очередная стрела.

Разбойники бросились врассыпную. Надо отдать им должное — несмотря на внезапность нападения, они не растерялись. Битые-перебитые судьбой, побывавшие не в одной схватке, закалённые голодом и скитаниями, ценившие свою и чужую жизнь не дороже металла, который может в любой момент её прервать, степные пираты и не подумали убегать, куда глаза глядят. Они знали, что их, испуганных и безоружных, гиппотоксоты скифов перестреляют, как глупых куропаток. Потому разбойники первым делом бросились к оружию, всегда лежавшему на подхвате. И ещё звучало эхо от крика плешивого, как они уже были на конях.

Митридат скосил глаза и в досаде тихо выругался: по звериной тропе к озерку скакал только один воин! Сначала царевич решил, что это верный Гордий, наконец отыскавший своего господина, но, присмотревшись к масти коня и посадке спешившего к нему на выручку храбреца, тут же убедился в ошибке. Обычно персы и эллины сидели на лошади сместившись к крупу, а этот незнакомец едва не лежал на шее коня, спрятавшись от стрел по варварскому обычаю за густой косматой гривой.

Приободрившиеся разбойники, понявшие, как и царевич, что неизвестный враг один, в большой спешке успели пустить ему навстречу несколько стрел, попавших в небо. На большее у них просто не хватило времени: воин обрушился на степных пиратов, словно камень из пращи. Его акинак чертил в прозрачной небесной голубизне сверкающие сталью замысловатые фигуры с такой немыслимой скоростью, что, казалось, у воина было по меньшей мере четыре руки с клинками. Хромой разбойник, пытавшийся достать храбреца топором с длинной рукоятью, так и не успел понять каким образом акинак незнакомца очутился в опасной близости от незащищённой щитом правой подмышки. Он суетливо уклонился, дёрнув на себя поводья, чтобы прикрыться конём, но этот манёвр стал последним осознанным порывом в земной жизни степного пирата — в следующее мгновение холодное железо, оставив на шее ровную, невыносимо жгучую полоску, отправило его душу в аид.

Плешивый только крякнул, завидев как хромой брякнулся на землю. В сердце старого разбойника не было места жалости и состраданию, но с убитым товарищем он рыскал по степям Таврики не один год и испытывал к нему чувства, отдалённо напоминавшие дружеские. Потому плешивый, подбодрив себя яростным воплем, налетел на неизвестного воина, как смерч, стараясь завалить того вместе с конём. И тут же, холодея от недобрых предчувствий понял, что просчитался — жеребец храбреца, полудикий зверь, поднявшись на дыбы, с диким визгом вцепился в шею его скакуна и, помогая себе железной твёрдости копытами, стал рвать живую плоть словно взбесившаяся рысь. Конь старого разбойника жалобно заржал, в свою очередь встал свечой на задних ногах, но сдержать неистовый напор полудикаря не сумел и опрокинулся на спину. Поднялся он уже без седока — плешивый лежал на каменистой земле со сломанным хребтом, недвижимый и безгласый, и только в наполненных смертной болью глазах всё ещё теплилось постепенно угасающее сознание.

Бывший наездник красавицы Ксено, бросившийся на подмогу плешивому, и увидевший его бесславный конец, в смущении остановился, а затем, совершенно неожиданно для последнего из разбойников, бывшего галерного раба, развернулся и погнал коня с места в галоп по звериной тропе к спуску в балку. Вскоре плащ труса, реющий за его спиной словно вымпел, в последний раз мелькнул над обрывом и растаял, как мираж.

Презрительно ухмыльнувшись вслед трусливому негодяю, разбойник неторопливо перевёл взгляд на врага. Глаза бывшего галерного раба были по-прежнему мертвы и только изредка в них проскакивали колючие искры, похожие на падающий иней. Он не боялся потерять жизнь, ничего, кроме страданий, ему не сулившую. Чересчур долго ему пришлось носить ошейник раба, оставивший на шее хорошо видимый рубец, чтобы ценить какие-либо житейские блага. Не было в его истлевшей душе ни злобы, ни ненависти. Он забыл, что такое женская ласка и как тепло и уютно у семейного очага. Это был живой труп, удерживаемый на земле только выстраданной и долгожданной свободой.

— Кто ты и что тебе нужно? — угрюмо спросил он неизвестного храбреца.

Бывший галерник наконец рассмотрел, с кем ему придётся иметь дело. Это был юный варвар, возможно, миксэллин, одетый в неброскую с виду, но достаточно дорогую и добротную одежду. По тому, как он управлялся с конём и держал оружие, разбойник понял, что юнец достаточно опытный, бывалый воин, чему немало подивился. Впрочем, в те далёкие времена в этом чего-либо из ряда вон выходящего не было: многие, и в особенности варвары, начинали упражняться с оружием едва встав на ноги, с младых лет.

— Я хочу забрать его, — юноша показал на связанного Митридата.

— Всего лишь? — насмешливо покривил губы разбойник — Стоило ли затевать всю эту драку, — его взгляд скользнул по поверженным товарищам.

— Дело сделано, и нечего больше об этом говорить, — отрезал юный воин. — Я спешу, — добавил он, нетерпеливо горяча коня.

— Хочешь сказать, что ты меня отпускаешь с миром? — с некоторым высокомерием спросил разбойник.

— Да, — коротко ответил юноша. — И только потому, что мне тоже приходилось, как и тебе, быть прикованным к банке, — он красноречивым жестом указал на свою шею.

Бывший галерный раб невольно дёрнул головой и про себя восхитился необычайной зоркости юнца, рассмотревшего неизгладимый след ошейника. Что-то отдалённо похожее на уважение шевельнулось в его душе, и он сказал:

— Вот как… Это меняет дело. Но, согласись, ты был неправ, — разбойник указал на убитых. — И платить этот долг придётся мне.

— Как знаешь… — пожал плечами юный воин, и в тот же миг у него в руках появился лук со стрелой, нацеленной на галерника. — Если они тебе так дороги…

— Ты меня убедил, — спокойно ответил разбойник, даже не пытаясь закрыться щитом — он знал, что юный варвар отпустит тетиву прежде, чем он шевельнётся; а в его меткости он уже успел удостовериться. — Прощай, — бывший галерный раб неторопливо повернул коня, при этом подставив юноше совершенно незащищённую спину, и медленным шагом направился к выходу из балки.

Восхищенный храбростью противника и его пренебрежением к жизни, юный воин некоторое время наблюдал за ним, а затем спешился и подошёл к Митридату.

— Савмак, ты выручаешь меня уже второй раз, — подставляя связанные руки под нож юноши, сказал понтийский царевич.

Он наблюдал всю схватку от начала до конца, и его удивление воинским мастерством и храбростью юноши было безграничным. Пожалуй, этот скифский царевич мог бы стать ему верным другом и соратником.

— Я тебе признателен, — продолжил он разговор, разминая затёкшие ноги. — Знаешь, какое сейчас у меня самое страстное желание? Ответить тебе тем же. И, клянусь Дионисом, я никогда ничего не забуду и постараюсь вернуть долг с лихвой. Вот тебе моя рука.

Посмотрев исподлобья на Митридата, юный скиф молча пожал протянутую руку и без разбега, одним прыжком, вскочил на спину саврасого.

— Поторопись, скоро стемнеет. Путь неблизок,— коротко сказал он, тревожно осматривая кромки обрывов балки — появись там вражеские лучники, за их жизнь нельзя будет дать сломанной стрелы.

Митридат собрался быстро, и вскоре они скакали по степи, ведя в поводу коней разбойников. Солнце ещё не скрылось за горизонтом, но грязно-оранжевые тучи постепенно размывали его огненный лик, и равнина, иссушенная летним зноем, казалась огромным бездымным костром, от которого раскалился докрасна небосвод.

Охотничий лагерь они заметили по многочисленным дымным столбам, подпирающим предзакатное небо. Но ещё раньше соколиный взор Савмака отметил необычное оживление, царившее на равнине куда ни кинь взглядом. Небольшие отряды всадников разлетались по степи, будто круги от брошенного в воду камня. Похоже, встревоженный долгим отсутствием Савмака и Митридата, царь Боспора снарядил поисковые группы.

Один из таких отрядов, заметив юношей, с гиком и разбойничьим свистом помчал им навстречу.

— Царевич! — обратился к Савмаку рыжекудрый миксэллин, отпрыск знатного рода, лохаг Пятой Мирмекийской фаланги. — Дурные вести… — он замялся, подыскивая слова. — Прости, что принёс их именно я… но таков приказ.

— Говори, — внутренне сжимаясь, кивнул Савмак.

— Гонец из Неаполиса Скифского… Умер царь Скилур. Ты должен ехать… Скорблю вместе с тобой… — миксэллин низко склонил голову, не решаясь посмотреть на царевича.

Не сказав в ответ ни слова, Савмак медленно зарысил в направлении лагеря. Митридат с сочувствием вздохнул и попустил поводья. Конь понтийского царевича, видимо почуяв внутреннее состояние хозяина, нехотя перешёл на небыстрый бег. Перед мысленным взором Митридата, заслонив необъятную степь, всплыло лицо отца. Широко открытые глаза Митридата Эвергета казалось буравили мозг сына. И они взывали о мести.

Царь скифов, или, как они себя именуют, сколотов, Скилур почил на рассвете… Уже пятый день в Неаполисе траур, варвары ходят в обносках с исцарапанными согласно обычаю лицами. Многие прокалывают левую руку стрелой, а личные телохранители царя отрезали по кусочку уха. Среди жён и наложниц плач и стенания. Трудно сказать, из-за чего более: то ли потому, что жаль своего повелителя, то ли по причине более веской и значимой для одной из них — по древним законоуложениям несчастная, на которую падёт жребий, будет похоронена рядом с мужем…

— Бр-р! — содрогнулся придворный эмпор царя Скилура эллинский купец Эвмен. — Варварская страна, варварские обычаи… Что меня здесь держит? — он в горестном недоумении покачал головой, отхлебнул добрый глоток вина и снова приналёг на стилос.

«Впрочем, может так случиться, что на этот раз обойдётся без человеческих жертв. Насколько я знаю, Палак и Зальмоксис воспротивились жрецам и части старейшин, настаивающих на точном соблюдении древнего обряда. Видимо, сказывается эллинское воспитание…»

Эвмен отложил в сторону исписанный пергамент и взял чистый. От непривычных для него литературных трудов ломило кисть руки, а на лбу выступила испарина. Придворный эмпор взялся за стилос не по своей воле, а для того, чтобы составить тайное донесение херсонеситам, чьим агентом он был уже много лет.

«Уже почти закончены приготовления к похоронам: тело царя набальзамировали и покрыли воском, резчики по дереву вызолотили погребальную колесницу, каменных дел мастера вывели свод мавзолея, где положат Скилура, жрецы отобрали для поминальной тризны бычков и коней, а энареи посадили в клетку одного из сторожевых псов. Его кормят до отвала, чтобы заколоть у входа в гробницу. Теперь ждут только номархов и царя роксолан Тасия, друга и союзника Палака; по их прибытию похоронная процессия отправится по городам и землям Скифского царства — подданные Скилура должны проститься с ним и проводить в последний путь. Исходя из вышесказанного, думаю, что скифы не будут тревожить Херсонес по меньшей мере до весны следующего года».

Эллинский купец смахнул с чела капли пота, облегчённо вздохнул и, скатав пергаментные листики в тонкую трубочку, запихнул их в пустотелый посох из обожжённого дерева. Затем, расплавив над жаровней с пылающими древесными углями свинец, залил им отверстие и с довольным видом поставил своё произведение в угол. Завтра эта невзрачная с виду палка, на самом деле из-за свинца достаточно грозное оружие, отправится вместе с купеческим караваном в Ольвию, откуда на таврской биреме поплывёт в Херсонес.

Когда Эвмен вышел из дома, Неаполис уже проснулся. Но было удивительно тихо и безлюдно на его улицах, и только псы грызлись из-за невзрачной с виду суки, наблюдавшей с удовлетворённым видом, как её ухажёры полосуют друг друга острыми клыками. Разогнав пинками собачью свору, купец направил стопы к царским амбарам, где скрипели колёса и была слышна негромкая перебранка слуг и наёмных воинов охраны будущего торгового каравана — несмотря на траур, он обязан был продолжать отправку скифской пшеницы на склады Ольвии, откуда её повезут на осенний хлебный эмпорий.

Придворный эмпор почившего царя Скилура уже было свернул в проулок, сокращавший дорогу к амбарам, как вдруг его взгляду открылось нечто такое, от чего ему сразу расхотелось заниматься набившими за последний месяц оскомину хлебными делами.

С того места, где он стоял, была хорошо видна площадь у главных ворот скифской столицы, куда въезжала небольшая группа всадников, судя по пёстрым значкам-вымпелам на копьях, воинов Боспора. Такие гости теперь, после заключения мирного договора с Перисадом, не были в диковинку. Однако проницательного Эвмена поразило другое — боспорцев встречал сам Зальмоксис, принаряженный в лучшие одежды. А достаточно хорошо зная затворнический характер военачальника скифских катафрактариев, и на большие царские приёмы хаживавшего весьма редко, Эвмен уверился в мысли, что эти гости — люди не простые, может быть даже посольство самого повелителя Боспора. Впрочем, такую возможность купец отмёл сразу — чужестранных посланников обычно встречали старейшины или скептухи, но уж ни в коем случае не второе теперь после Палака лицо скифского царства. А когда предводитель боспорцев спешился и обнялся с Зальмоксисом, Эвмен, ни мало не раздумывая и не смущаясь не свойственной его положению и комплекции прыти, едва не бегом припустил к воротам, куда постепенно начал стекаться и праздношатающийся городской люд.

Он подоспел как раз вовремя — Зальмоксис и предводитель боспорцев, о чём-то тихо беседуя, направились во дворец, а не в общественное здание для знатных приезжих. И это тоже было необычно. Сгорающий от любопытства, как нам уже известно отнюдь не праздного, Эвмен примкнул к кучке скифской знати, почтительно следующей за военачальником катафрактариев. Купец старался рассмотреть приезжего вельможу, но ему был виден только профиль. Им оказался молодой человек приятной наружности с бесстрастным закаменевшим лицом и надменно поднятым подбородком. Коротко, на эллинский манер, подстриженные волосы юноши прикрывал неглубокий шлем из турьей кожи с приклёпанным нашейником, на широкие прямые плечи был накинут дорожный утеплённый плащ из тонкой валяной шерсти, из-под него временами посверкивали дорогие доспехи фракийской работы, а у широкого пояса висел акинак с клинком, длина которого была не менее чем на ладонь больше обычной. Единственным украшением, насколько успел подметить Эвмен, оказалась массивная шейная гривна. Ноги юноши в скифских сапожках ступали мягко и по-кошачьи цепко, от чего он казался хищником, подкрадывающимся к жертве.

Эвмен мучительно пытался вспомнить, на кого похож этот юноша, в чьих жилах, судя по внешнему облику, явно текла варварская кровь. И только когда знатный боспорец несколько замешкался у двери царских покоев, мельком посмотрев на сопровождавших его и Зальмоксиса скифов, придворный эмпор едва не ахнул от удивления: знакомый по частым встречам взгляд Палака, беспощадно острый и, казалось, вонзающийся в мозг, обжёг опешившего купца холодным, а от этого вдвойне жгучим пламенем.

Придворный эмпор отстал от свиты Зальмоксиса и медленно побрёл восвояси. Теперь он знал, кто пожаловал в Неаполис Скифский. Это был незаконнорожденный сын царя Скилура от наложницы Сарии Савмак, наследник боспорского престола. Вяло отвечая на вопросы купцов, которые должны были сопровождать караван с зерном в Ольвию, Эвмен безуспешно искал ответ на нелёгкий вопрос: что теперь дальше будет? Судя по последним событиям, Херсонес вряд ли дождётся помощи от Боспора, связанного по рукам и ногам мирным договором с номадами. А это значит, что к весне херсонеситам придётся опять закрыть городские ворота и драться со скифами до последнего без надежды на благополучный исход военной кампании — они будут блокированы не только со стороны суши, но и с моря. Флот Боспора не покинет гавань, а боспорские гоплиты вместо хорошей драки с варварами утешатся топтанием по учебному плацу и скудным жалованием мирного времени, едва хватающего на несколько вечеринок в самой дешёвой харчевне…

Савмак, внешне совершенно спокойный и уравновешенный, переступил порог отцовского дворца с сердечным трепетом и горькой, как степная полынь, обидой. Он пытался вытравить её из своей души всю долгую дорогу в родные края, но так и не смог. Светлый образ несчастной обездоленной матери не давал ему покоя на привалах, а когда сон всё-таки смеживал веки, кошмарные сны терзали измученный мозг видениями полуголодного и такого короткого детства. Ему, как и другим детям наложниц, нанимали и учителей поплоше, которые скорее отбывали срок, нежели учили по-настоящему. Только природный ум и непреодолимое упрямство позволили Савмаку, в основном самостоятельно, научиться чтению, письму и счёту на эллинском языке. А когда его недолгое обучение закончилось, разбуженная жажда знаний погнала подростка на городское торжище, куда приходили с караванами и эллинские купцы, по тем временам люди весьма образованные и бывалые. Затаившись где-нибудь в уголке, он, словно губка, впитывал новые слова и фразы, различные истории и побасёнки.

Однажды Савмаку удалось выменять у подгулявшего стражника, миксэллина, охранявшего караван ольвийского купца, старый, изрядно потёртый пергамент за маленький, заплесневевший от сырости, бурдючок прокисшего вина, выброшенного царским виночерпием на помойку. У этой своеобразной книги не было ни начала, ни конца, и только гораздо позже, уже будучи лохагом пантикапейских гиппотоксотов, он узнал имя автора и название — «Илиада» Гомера, — но события, воспетые в ней гениальным поэтом, захватили его настолько, что Савмак какое-то время был похож на безумца. Ничего не видя и не слыша, мальчик слонялся за крепостными стенами, а то и по некрополю, расположенному на склонах балки, и, полузакрыв глаза, в восхищении повторял и повторял особенно понравившиеся ему строки.

Всё это было, было… Задумавшийся Савмак не услышал шёпот Зальмоксиса, и только когда тот, нимало не смущаясь теперешнего высокого положения брата, крепко ткнул ему кулаком под рёбра, он вскинул опущенные глаза.

Перед ним стоял Палак. Он был одет в замшевый кафтан простого воина и шаровары, расшитые бисером. О его царском положении напоминал разве что старинный дедовский акинак в ножнах, богато украшенных накладными чеканными пластинами из золота. Взгляд старшего брата был равнодушен и пуст. Смуглое осунувшееся лицо Палака, казалось, было разрисовано чёрными полосами, словно ритуальная маска знахаря, но, присмотревшись, Савмак понял, что это подсохшие царапины. В Пантикапее им так и не удалось поговорить с глазу на глаз, они перекинулись только мало значащими фразами, изображая на виду у придворных Перисада радость долгожданной встречи. Впрочем, ни тот, ни другой и не высказывали страстного желания остаться наедине — прошлое легло между ними густой чёрной тенью.

Но теперь пришла пора объясниться — обстоятельства обязывали. От этого зависело многое, и окружавшие их старейшины, военачальники и номархи с некоторой тревогой ждали первых слов, которые должен был произнести Савмак, ибо он был не просто гостем, а официальным представителем дружественного государства и, в то же время, младшим братом теперь уже царя Палака.

Савмак медленно склонил голову перед Палаком и сказал:

— Я приветствую тебя, царь царей скифов. Прими мои соболезнования… Горечь утраты слишком велика, чтобы её можно было передать обычными словами, но, клянусь хранительницей царского очага Великой Табити, скорбь моя беспредельна, как степь в заоблачной выси, куда теперь направил стопы наш великий и мудрый отец.

Среди знати послышались одобрительные шепотки — Савмак сказал именно то, что от него и ждали.

Палак впился взглядом в закаменевшее лицо брата, словно пытаясь найти нечто скрытое и недосказанное. Но скорбные складки губ и густые нахмуренные брови ясно доказывали правдивость слов Савмака. Коротко выдохнув сквозь плотно сжатые уста, новый царь скифов подал знак, и старший энарей поднёс наследнику боспорского престола керамическую чашу с лощёными боками; на ней белой краской были нарисованы Апи и Папай. Юноша с поклоном принял чашу и отпил ровно половину налитого в неё вина. До дна этот ритуальный сосуд осушил уже сам Палак. Братья обнялись. И тут же их обступили остальные сородичи, торопясь поприветствовать Савмака по скифскому обычаю — потёршись носами, что означало братский поцелуй. Но вот после некоторого оживления снова наступила тишина.

Два энарея, взявшись за кованые кольца, отворили двустворчатую дверь. Савмак и Палак плечом к плечу вошли в парадный зал и, скорбно склоня головы, стали у застеленной персидским ковром скамьи, где лежал царь Скилур. Его лицо, покрытое тонким слоем подкрашенного воска, казалось живым, будто повелитель скифов лёг подремать после сытного обеда, но тонкие золотые пластинки с чеканным изображением Священного Оленя, прикрывающие сомкнутые веки, указывали на то, что этот сон — последний, вечный. На царе был длиннополый кафтан, богато расшитый золотыми штампованными бляшками в виде звёздочек, пчёл, сердечек, львиных голов. Седые волосы прикрывал боевой царский шлем, начищенный до зеркального блеска. По бокам погребального ложа, у ног, стояли скамейки пониже. На одной из них, справа, лежало оружие, которое должны были положить в гробницу: лук, горит со стрелами, дротики, меч и нагайка с резной деревянной рукоятью. Скамейка по левую руку была сплошь уставлена снедью и кувшинами с вином: царь царей Скилур не должен ни в чём испытывать недостатка на длинном пути к прародителю Таргитаю.

Савмак быстрым пытливым взглядом окинул парадный зал. В нём мало что изменилось: тот же старый дедовский очаг в окружении резных стояков, ковры на полу, оружие, развешанное по стенам. Разве что он показался ниже и, как ни странно, роднёй, чем во времена детства. У очага-алтаря полукругом стояли жрецы в чёрных мантиях с капюшонами, скрывающими лица; монотонно покачиваясь взад-вперёд, они тихо напевали слова древних заупокойных молитв. Ароматный дым тугими клубами спешил протолкнуться сквозь узкое вытяжное отверстие и седыми прядями растекался по недавно подновлённой росписи потолка. Пахло дорогими заморскими благовониями и чебрецом.

Жрец-энарей, верховный хранитель священного царского очага, чьё толстощёкое лицо представляло сплошную рану, молча вручил Савмаку стрелу с новым наконечником, предварительно макнув её в чашу с вином. С совершенно бесстрастным лицом юноша медленно проткнул стрелой левую руку и, сломав древко пополам, вернул обагрённые кровью обломки женоподобному священнослужителю. Затем он достал нож и под одобрительные восклицания скифской знати надрезал мочки своих ушей. Кто-то из жрецов поторопился подставить под капающую на пол кровь золотой ритон с вином, который затем передал верховному хранителю царского очага. Энарей бросил в тлеющие угли половинки стрелы, плеснул туда же немного вина и торжественно вручил ритуальный сосуд Савмаку. Отпив глоток, юноша пустил ритон по кругу. Когда церемония жертвоприношения усопшему закончилась, все, пятясь, покинули парадный зал…

— Отец знал, что делает, — заплетающимся языком твердил Зальмоксис. — Когда он получил царский скипетр и власть над Таврикой, мы были нищие и голодные. Налей… — на дворе стояла глубокая ночь, и он был пьян как самый последний кочевник-конокрад. — Тебя ещё не было, а я помню толпы увечных и сирых, изгнанных сарматами с берегов Данаприса[292]. Это сейчас аланы[293], сираки[294] и аорсы[295] поумерили свой пыл, а тогда… Отец построил Хабеи[296], Палакий[297], укрепил Неаполис, захватил Ольвию, заставил платить форос Боспор и Херсонес. Помню, уже с шестнадцати лет я сутками не слезал с коня. Под Напитом мы дрались с роксоланами, — да, да, роксоланами, нынешними нашим союзниками! — от зари до зари. Подо мною убили четырёх коней, трава была скользкая от крови, нельзя было на ногах устоять. В свалке разили и своих и чужих. А как узнаешь? Спросить? Нету времени, да и глотки от крика только сипели. Я столько скальпов снял, что можно было из них шатёр сшить. Одно жаль, — Зальмоксис сокрушённо покачал головой, — царь Гатал, отец Тасия, от меня ушёл. Я уже было достал его, заарканил, но мой жеребец споткнулся — проклятая скотина! — и мне пришлось мордой землю пахать. Эх! Плесни ещё…

— Может, хватит? — осторожно спросил Савмак. — Завтра в дорогу…

— Все там будем… — философски заметил старший брат и стал жевать вяленую конину. — Эта дорога от нас никуда не сбежит. Ты ведь знаешь, что я пью редко — некогда. А отца — жаль… Что там ни говори, а здесь он нужнее. Тем более — сейчас. Я уже далеко не молод, по ночам кости ломит, старые раны ноют. После боя молю богов, чтобы хоть к утру уснуть. Мои жёны уже забыли, когда я в последний раз их постели мял… Проклятье! Омерзительная штука — старость. Иногда хочется отбросить щит и подставить грудь под дротик — пусть его! Боли я не боюсь, но, — он хрипло рассмеялся, — скальп жалко потерять. И постыдно — терпеть поражения я не привык. Вот так, мой петушок.

— Отца жалко, да… — задумчиво проронил Савмак. — Но я думаю, что Палак продолжит начатое отцом. Он опытный военачальник, умён…

— Ха-ха! — оскалил зубы Зальмоксис. — Как бы не так. Уж я-то его хорошо знаю. Ума у него и впрямь вполне достаточно для царского скипетра. Править, судить да рядить он мастак, не скрою. В другое время, при других обстоятельствах цены бы ему не было. Но! — он с многозначительным видом поднял вверх узловатый палец. — Главное качество любого правителя — предусмотрительность и осторожность. Прежде, чем сунуть руку в котёл с похлёбкой за жирным куском мяса, не мешало бы удостовериться, насколько она горяча. А вот этого как раз у Палака и не хватает. Посоветовать? Чур тебя! Вся беда в том, что сначала родилась гордыня, а потом уж наш царственный братец, — Зальмоксис недобро ухмыльнулся.

— А ты, как я вижу, недолюбливаешь Палака…

— С какой стати я должен его любить? Он стал соправителем отца ещё неоперившимся птенцом по прихоти судьбы, тогда как я своё положение заработал кровью и потом. Пока он сытно ел и мягко спал, мой пустой живот чесал спинные позвонки, а на рёбрах не было живого места от походных привалов, особенно когда мы воевали в горах тавров. Но! — Зальмоксис тряхнул головой и принял торжественный вид. — Что бы я ни думал, клятвы нашей царскому очагу — помнишь? — не нарушу, даже если с меня начнут живьём кожу сдирать.

Он помолчал, сосредоточенно глядя на медленно угасающий светильник — время было позднее, далеко за полночь, — а затем неожиданно коротко хохотнул:

— Ты, однако, братец, хорош гусь… Да не прикидывайся придурком, уж меня-то не проведёшь. Нашёл кого защищать — нашего несравненного, богами избранного… Тьху! Он тебя любит, как бык слепня. Только вот от твоей персоны ему хвостом никак не отмахнуться.

— Твоя правда, — спокойно согласился Савмак. — Есть кое-какие вещи, которые нельзя простить даже единокровному брату. Но клятву я тоже не забыл и никогда её не нарушу.

— Вот таким ты мне нравишься больше, — Зальмоксис похлопал брата по плечу. — И ещё одно — ты уж прости меня, если когда я был с тобой крут. Запомни — на меня можешь положиться в любом случае. В Пантикапее есть наши верные люди, если что — шли гонца, выручу.

— Спасибо, брат, — растроганно молвил Савмак. — Я тебе многим обязан и буду помнить об этом всегда.

— Ну-ну, ты ещё слезу пусти, — с деланной строгостью сказал Зальмоксис. — Лучше налей по последней и — на боковую…

Утро пришло звеняще-чистым, безветренным и солнечным. Над Неаполисом встали многочисленные дымные столбы — у главных ворот разожгли вдоль дороги костры. Между ними должна была проехать погребальная колесница царя Скилура, чтобы очиститься от скверны. Упряжь четверых волов сверкала золотом и драгоценными каменьями, скифская знать и телохранители усопшего надели лучшие одежды, и только короткие чёрные плащи, наброшенные на плечи, да расцарапанные лица говорили о том, что их ожидает праздник печали. Когда после долгих сборов траурный караван двинулся в путь, в толпе простолюдинов, запрудивших главную площадь столицы Скифского царства, раздались дикие вопли, стенания и женский плач, похожий на вой. Чтобы лошади и волы не испугались пламени костров, на глазах у них были повязки, но всё равно чуткие животные волновались, а иногда и шарахались в стороны, когда подхваченный горячим дымом крохотный уголёк попадал на шкуру и жалил, словно огромный шершень. Караван медленно прополз через огненное чистилище, и вскоре пыльное облако скрыло его от глаз безутешных подданных почившего Скилура.

А что же наши добрые друзья Пилумн, Руфус и Тарулас? В тот самый момент, когда Савмак занял своё место в траурной процессии, первые двое играли в шашки, дожидаясь, пока бывший центурион сменит постовых из своего лоха. Шашки уже в те далёкие времена были, наряду с костями, любимыми играми римских легионеров. Правда, они несколько отличались от нынешних, тем более тех, какими коротали время гоплиты царя Боспора, собственноручно вырезанных из липовых чурок мастеровитым Руфусом. Однако, несмотря на весьма невзрачный вид, игра в эти шашки временами вызывала нешуточные страсти.

Когда Тарулас, стряхнув у входа песок с тяжёлых воинских сандалий, зашёл в караульное помещение, разъярённый Пилумн как раз выуживал из кошелька последние оболы, чтобы расплатиться с довольным Руфусом.

— Ты и сегодня ходишь в неудачниках? — насмешливо поинтересовался бывший центурион, расстёгивая пояс с прицепленной к нему махайрой. — В последний раз, насколько мне помнится, ты проиграл плащ и поножи. Что в этот раз поставил на кон?

— С этим мошенником я больше не сяду играть! — вскричал красный, как рак, Пилумн. — Он плут и сукин сын!

— Э-э, потише, ты! — Руфус тяжело встал и сжал кулачищи. — Так недолго и схлопотать…

— А ты попробуй! — не помня себя от бешенства, Пилумн смахнул шашки со столика и, набычившись, принял боевую стойку. — Наконец-то я размажу эту образину по стенке.

— Довольно, вы, петухи! — резко сказал Тарулас, встав между спорщиками. — Уймитесь, иначе я лично отсчитаю вам по двадцать палочных ударов. Если хотите какой-либо мужской забавы, так лучше померяйтесь силой.

— О, золотые слова! — Пилумн с вызовом поиграл внушительными мышцами. — Вот тут уж будет всё без обмана. Будешь судьёй, Тарулас. Или слабо? — ехидно подмигнул он Руфусу.

— Чего там, давай… — буркнул бывший кормчий и поплевал в ладони. — Козявка…

— Посмотрим, — с мстительной радостью ответил ему Пилумн, опустившись на колени перед широкой скамьёй. — Ставлю панцирь и шлем против твоих двух ауреусов. Идёт?

— Это ржавое железо не стоит и пятой части названной суммы, — ворчливо заметил Руфус, располагаясь в такой же позе напротив. — Но я согласен. У меня есть знакомый старьёвщик, и его, надеюсь, не придётся долго уговаривать приобрести такой хлам. Правда, он скупает в основном битую посуду и прохудившиеся ночные горшки, но, думаю, выручит по старой дружбе.

— Поговори, пока в сознании… — мрачно пошутил Пилумн и сжал ладонь противника.

Руфус только крякнул в ответ и поставил свой локоть рядом с локтем отставного легионера.

— На счёт три, — предупредил их Тарулас, усаживаясь сбоку на казарменный дифр без спинки. — Раз… Два… Три!

Казалось, что два богатыря не расслышали слов лохага. Сцепив ладони, они в безмолвии и полной недвижимости пожирали друг друга глазами, округлившимися от искусственно подогреваемой ярости, этим известным способом выживания римских гладиаторов, для которых самая крепкая и верная дружба заканчивалась за решёткой цирковой арены — чтобы выжить самому, нужно убить и не важно кого. И только по участившемуся дыханию соперников да взбугрившимся мускулам, казалось, готовым прорвать кожу, можно было представить, каких титанических усилий стоило каждому из них такое с виду спокойное течение схватки.

Но вот поистине геркулесова сила Руфуса начала брать своё — медленно, с едва слышным хрустом, рука Пилумна начала клониться к скамье. Похоже было, что ещё немного и Руфус возьмёт верх. И тут случилось неожиданное: каким-то непостижимо быстрым, неуловимым движением отставной легионер вывернул кисть своей руки и с диким торжествующим воплем припечатал правицу Руфуса к отполированным доскам.

— Провалиться тебе в Тартар! — Руфус с тупым недоумением посмотрел на руку, сжимая-разжимая пальцы. — От этой казарменной еды я скоро стану слаб, как ребёнок, — пожаловался он смеющимся приятелям и достал кошелёк. — Держи… — бывший кормчий высыпал на скамью монеты и, обиженно ворча, поплёлся в угол.

— Да ладно тебе… — к торжествующему Пилумну вновь вернулось его обычное благодушное настроение. — Я всего лишь вернул свой проигрыш, — он коротко хохотнул. — С небольшой прибылью, скажем так. А поэтому приглашаю вас в харчевню отведать доброго вина.

— Хорошее предложение, — оживился Руфус и со вздохом сожаления сунул опустевший кошелёк в перемётную суму. — С раннего утра во рту словно в свинарнике, но тем вином, что нам выдают, можно разве что тараканов травить.

— Однако, вчера вечером так тебе не казалось, — переодеваясь, насмешливо сказал Тарулас. — Ты вылакал и половину моей доли.

— Так то было вчера, — широко осклабился бывший кормчий, доставая новый плащ.

— И-хей! — возопил внезапно развеселившийся Пилумн. — Сегодня гуляем! И пропади оно всё пропадом. Мне эта служба во где сидит, — красноречивым жестом показал на горло. — Как в болоте киснем. Сейчас бы с нашим бывшим легионом взять пару городов да сдобных молодок помять. А, брат? — он хлопнул по спине Таруласа. — Бывали деньки…

И в этот миг скрипучая дверь караульни отворилась, и на пороге появился один из подчинённых бывшего центуриона, плосколицый сармат-полукровка, кряжистый и кривоногий.

— Лохаг, к тебе… там… это… — обратился он к Таруласу, коверкая эллинскую речь. — Девишька.

— Девушка? — в недоумении переспросил его лохаг. — Что ей нужно?

— Гы-гы-гы… — заржал Пилумн. — То-то и оно, брат. Ты уже начал забывать, что девушкам от нас нужно. Веди её, узкоглазый, сюда. Да смотри, чтобы поменьше видели. Иди, иди, — подтолкнул он замешкавшегося аспургианина к выходу.

Тарулас меланхолично пожал плечами и поторопился натянуть кафтан. Пилумн, пригладив вихры, принял молодецкий вид, выставив вперёд левую ногу и положив правицу на рукоять меча. Только Руфус смешался и, закутавшись в плащ, выбрал самый тёмный угол.

Девушка была светловолоса, стройна и улыбчива. Приветливо кивнув Руфусу и Пилумну, она непринуждённо, будто знала его по меньшей мере добрый десяток лет, обратилась к Таруласу:

— Хайре, лохаг. Моя госпожа, несравненная Ксено, приглашает тебя и твоих друзей разделить с ней трапезу.

— В самый раз… — расплылся в улыбке Пилумн и лукаво подмигнул Руфусу, от смущения красному, как варёный рак.

— Мы благодарим твою госпожу за её доброту, — лохаг строго посмотрел на развеселившегося Пилумна. — Но я не думаю, что такие неприметные личности, как воины полуварварской хилии, могут усладить взор первой красавицы Пантикапея. Передай ей от нас низкий поклон и наши лучшие пожелания. К тому же, мы сейчас должны проводить учебные поединки.

Недоумевающий Пилумн, уже предвкушавший обильный обед в славящемся на всю столицу Боспора госте-приимством и редкими заморскими винами доме гетеры, хотел было возразить приятелю, но, натолкнувшись на его жёсткий непреклонный взгляд, прикусил язык: по опыту общения с бывшим центурионом он знал, что тот почти никогда не совершает необдуманных поступков. Поэтому наш обжора и забияка, в душе негодуя и свирепствуя, потупился и присоединился к безмолвствующему Руфусу — бывшего кормчего при виде Анеи, служанки Ксено, казалось, хватил столбняк.

— Ах, учения, поединки… — с пренебрежением отмахнулась Анея от доводов Таруласа. — Хитрецы… — она погрозила тонким изящным пальчиком. — Держи, лохаг, — Анея протянула Таруласу вощёную табличку с надписью. — Моя госпожа предполагала нечто подобное, а потому испросила согласие на увольнительную у вашего начальника.

— Похоже, это не приглашение, а приказ, — хмуро заметил Тарулас, бросив око на «верительную» грамоту Анеи.

— Поверь мне, что это самый сладкий приказ, какой только может получить воин, — смеясь, ответила ему Анея. — Поторопитесь, и вас ждёт встреча с самыми красивыми и нежными девушками Пантикапея.

— Ну, если так… — сделав постное лицо, Пилумн решительно направился к выходу, стараясь не встречаться взглядом с Таруласом.

За ним, виновато потупясь, загромыхал тяжёлыми воинскими сандалиями и Руфус — пожалуй, впервые за всё время знакомства с бывшим центурионом он осмелился поступить вопреки его воле. Но взгляд, которым Анея одарила Руфуса, напрочь лишил гиганта способности не только кому-либо повиноваться, кроме золотоволосой фракийки, но и здраво соображать.

Тарулас, исподлобья зыркнув в наивные и простодушные глаза служанки Ксено — чересчур наивные и простодушные, чтобы в это можно было поверить, — тяжело вздохнул про себя и мрачно зашагал вслед приятелям. Он понимал, что своенравная красавица-гетера позвала на обед лохагов аспургиан вовсе не из-за мужских достоинств, а по причине несколько иного свойства, пока ему неведомой. И от этого измученное невзгодами и скитаниями сердце старого легионера в предчувствии беды больно сжалось и трепыхнулось не в такт — как бы не пришлось расплачиваться за поистине царское угощение в триклинии Ксено слишком дорогой ценой.

— …Вина, конечно, мы пили и получше, но на закуски жаловаться грех, — рапсод Эрот с видимым удовольствием наполнил свою довольно вместительную чашу. — Что скажешь, брат? — обратился он к возлежащему рядом борцу Калусу.

Тот только промычал что-то невразумительное в ответ, вонзая крепкие зубы в запечённого в тесте гуся.

— Я и не сомневался в твоём мнении на сей счёт. Хотя, если честно, мне нравится, что этого благословенного напитка здесь больше, чем вдоволь. И самое главное — за это не нужно платить, — продолжал трепаться рапсод, закусив очередную порцию выдержанного косского вина виноградиной. — Что весьма существенно в нашем, прямо скажем, аховом положении. Не так ли? — снова спросил он своего соседа по пиршественному столу.

Но Калус в ответ лишь звучно отрыгнул и поторопился протолкнуть застрявший в горле кусок мяса поистине богатырским глотком пьянящего напитка.

Вовсе не смутившись от такого невнимания к своей персоне, Эрот украдкой переправил под стол приличный кусок дичи лохматому Фату, неизменному спутнику странствующего скитальца-рапсода. Как пёс попал в триклиний Ксено, оставалось загадкой не только для её гостей, но и для весьма бдительных слуг гетеры. Уж они-то точно знали, что этот пронырливый прохиндей, вор и обжора, каких свет не видывал, в списке приглашённых не значился. Впрочем, переживания прислуги мало волновали притаившегося Фата, мощными челюстями неутомимо перемалывающего в муку полуобглоданные кости и всю снедь, какую только мог бросить под стол его хозяин.

Задумчивый и мрачный Тарулас ел и пил мало и неохотно. Несмотря на тёплый и вполне дружеский приём, оказанный ему и его приятелям пассией самого царя Перисада, какие-то смутные, недобрые предчувствия томили душу лохага. В отличие от большинства гостей, возлежащих на мраморных скамьях триклиния, он сел на инкрустированный перламутром дифр в дальнем углу, где на кованых гвоздях висели какие-то венки, украшенные лентами. Пилумн и Руфус, поколебавшись, не последовали примеру своего общепризнанного вожака, и, нимало не смущаясь, вольготно расположились на пиршественных ложах, застеленных шкурами леопардов, похоже, привезённых купцами из Колхиды. Как обычно, они пили и ели каждый за троих, а потому вскоре неунывающий Пилумн уже тискал румяную фракийку, одну из подружек хозяйки дома, а более степенный Руфус пытался привлечь внимание Анеи, как бы невзначай выставляя напоказ свои и впрямь впечатляющие бицепсы и невпопад подмигивая светловолосой прелестнице.

Кроме наших друзей, Ксено, её служанки, рапсода и Калуса, в триклинии было несколько девушек-гетер, в основном чужеземок, недавно приехавших в Пантикапей на заработки, а также приятели борца, атлеты рангом пониже, все молодые и звонкоголосые здоровяки. Среди них совсем потерялся невзрачный с виду худощавый мужчина, с морщинистым, загорелым до черноты лицом, испещрённым шрамами. Он неторопливо и сосредоточено потягивал вино, углублённый в свои мысли, — видимо, не очень радостные.

Блуждая невнимательным взглядом по развеселившимся сотрапезникам, Тарулас неожиданно почувствовал, как в лицо плеснуло жаром: в него, словно обоюдоострый клинок, вонзился взгляд худощавого. Чёрные, бездонные глаза неизвестного казалось метали молнии, лицо его, словно изваянное из растрескавшегося придорожного камня, светилось радостной улыбкой. Неизвестного? Отнюдь — в той, прошлой жизни, когда лохаг носил имя Рутилий и был ближайшим соратником Аристоника Пергамского, ему доводилось встречаться с этим человеком и не один раз…

— Достопочтенные гости, не кажется ли вам, что кроме дионисиевых услад существуют и иные, несколько забытые нами? — смеясь, обратилась Ксено к присутствующим в триклинии.

Молодым людям, среди которых не было состоятельных, чтобы каждодневно пить столь превосходные вина и вкушать не менее редкие и отлично приготовленные яства, так не казалось; но, как известно, маслом кашу не испортишь, и гости дружными криками и рукоплесканиями встретили появление Эрота, как раз показавшегося на пороге триклиния — он возвращался из нужного места.

— Тише, тише, мои дорогие! — вскричал изрядно подвыпивший рапсод, потрясая руками. — Моя муза не терпит славословий и любит благосклонное внимание. Подвинься, любезнейший… — бесцеремонно оттолкнув кого-то из юношей, Эрот потянул к себе кифару и ударил по струнам.

Веселье было в самом разгаре, когда всё ещё не пришедший в себя от изумления Тарулас вдруг услышал над ухом тихий голос Анеи:

— Иди за мной, лохаг…

Он повиновался без лишних расспросов. Анея провела его через перистиль в небольшой, ухоженный сад. Там, на мраморной скамье у тихо журчащего нимфея[298] сидела, закутавшись в тонкую персидскую накидку, хозяйка дома. Лицо её было бледнее обычного, а у уголков полных губ пролегли скорбные складки. Оставив их наедине, Анея неслышно ушла.

— Осень… — Ксено подняла со скамьи жёлтый лист и долго рассматривала его, поворачивая так и эдак, будто пыталась разгадать некий сокровенный смысл в узоре тёмно-коричневых прожилок. — Присаживайся… — наконец, будто очнувшись, подняла глаза на Таруласа и подвинулась, освобождая для него место.

Лохаг с невозмутимым видом сел рядом с Ксено и с холодным безразличием ответил на её испытующий взгляд. Она почему-то вздохнула и удовлетворённо улыбнулась.

— Таким я тебя и представляла…

— Госпожа, ты, наверное, забыла, что я не придворный шаркун, а всего лишь простой наёмник, — резче, чем следовало бы, ответил Тарулас. — А что касается иного… прости, я уже далеко не молод и вряд ли смогу достойно отблагодарить тебя за щедрое, но, к сожалению, принудительное гостеприимство.

Ксено от таких намерено грубых речей лохага вспыхнула от гнева, заалела, как маков цвет; глаз её хищно сверкнули, словно у молодой тигрицы, завидевшей добычу, и злые, обидные слова уже готовы были сорваться с языка, но в этот момент какая-то затаённая мысль вдруг намертво сомкнула уста девушки, её прелестная кудрявая головка покорно склонилась на плечо, и она прошептала:

— Прости мою глупость… Я не хотела…

Опешивший лохаг увидел, как по щеке гетеры прокатилась слезинка, которую она тут же поторопилась смахнуть концом накидки.

— Я могу уйти? — после довольно длительной паузы спросил непримиримый Тарулас.

В глубине души он чувствовал раскаяние за свою грубость, но волна беспричинной злости на миг захлестнула всё его естество и лишила обычной рассудительности и благоразумия.

— Нет! — неожиданно резко ответила Ксено.

Она уже оправилась от мимолётной, совершенно не свойственной её натуре слабости, и теперь весь облик девушки говорил лохагу, что перед ним не слабое, беззащитное существо, а влиятельная аристократка, властная и жестокая, как и подобает особо приближённой к царскому трону персоне.

— Нет, — ещё раз повторила гетера и достала из расшитой стеклянным бисером сумочки пергаментный свиток. — Прочти.

Тарулас, немного поколебавшись, взял его, развернул — и едва не вскочил от неожиданности, прочитав первые строки написанного латынью текста. Это было послание римского Сената во все апойкии эллинов на побережье Понта Евксинского с настоятельной просьбой о выдаче государственного преступника, бунтовщика, бывшего центуриона Рутилия с описанием его внешности и особых примет. Впрочем, просьбой послание можно было назвать с известной натяжкой, ибо римляне никогда не утруждали себя изысканной обходительностью с теми, на кого уже пали тени штандартов их легионов.

— Его привёз ещё позавчера некий Авл Порций Туберон, полномочный посланник Рима в Понте, — небрежно обронила красавица, с интересом наблюдая за изменившимся лицом лохага.

— Авл Порций… — с трудом разлепив задеревеневшие губы, пробормотал Тарулас-Рутилий.

— Кстати, он собирался задержаться в Пантикапее на некоторое время.

— Задержаться… — Тарулас резко встал. — Я ухожу. Спасибо за угощение, — коротко поклонился он.

— Ты хочешь бежать из Пантикапея? — насмешливо поинтересовалась гетера. — Увы, поздно. За твою голову обещана чересчур высокая награда, а все сторожевые посты уже оповещены о приметах столь важного преступника. И, надеюсь, ты понимаешь, что многим хочется услужить Риму, тем более в такой малости.

— Поживём — увидим… — мрачно обронил Тарулас, крепко сжимая рукоять махайры.

— Сядь, — настойчиво и в то же время мягко приказала Ксено. — К счастью, пока ещё никому не известно, кто скрывается под личиной лохага аспургиан. Кроме меня и… — она спохватилась и прикусила нижнюю губу.

— Он пришёл сюда, чтобы встретиться со мной? — глухо спросил лохаг, поняв недосказанное.

— Да… Но мне тоже нужно с тобой поговорить.

— О чём? — отрешённо посмотрел на девушку Тарулас.

— О многом. Но прежде всего, чтобы ты успокоился, знай: тебе пока ничто не грозит. Вот царский указ, — она достала из уже известной нам сумочки второй пергаментный свиток, обвитый золотым шнуром с царской печатью. — Тебе и твоим приятелям велено немедля, сегодня, выехать в степи Меотиды для набора пополнения в хилию аспургиан. Вы отправитесь вечером, прямо отсюда. Не беспокойся, — поняла Ксено невольный жест лохага, — стратег уже оповещён, ваши лошади нагружены припасами, царский казначей выдал необходимую сумму денег золотом для уплаты старейшинам племён, отряд сопровождения прибудет вовремя. Вот так.

— Как мне отблагодарить тебя за твою доброту? — с невольным восхищением глядя на раскрасневшуюся от возбуждения девушку, спросил Тарулас-Рутилий.

— Ты ошибаешься, лохаг, — снисходительно улыбнулась гетера. — Это не доброта, а всего лишь трезвый расчёт. За свою услугу я потребую от тебя многого, поверь. И если вдруг ты окажешься настолько неблагодарным… — она не закончила фразу, но её пронзительный взгляд был красноречивее любых слов.

— Любое твоё желание будет для меня законом, — с достоинством поклонился ей Тарулас. — Я готов выслушать тебя.

— Всему своё время, — коротко ответила гетера, поднимаясь.

— Прости, госпожа, но я хотел бы спросить… — лохаг запнулся, подыскивая необходимые слова.

— Да? — посмотрела она на него через плечо.

— Нельзя ли вместе с нами послать и Савмака?

— Нет, — отрезала Ксено, нахмурившись.

— Но если римлянин узнает, что мы с ним дружны, то, боюсь, ему не миновать беды.

— Савмак — наследник престола Боспорского царства, — голос гетеры звучал несколько напряжённо. — И до него римлянину не достать.

— Пусть так, — продолжал гнуть своё Тарулас. — Однако без нашей поддержки и защиты Савмаку придётся туго. Я опасаюсь за его жизнь, пойми. Ведь, кроме римлянина, у него врагов, как явных, так и тайных, больше, чем достаточно.

— Ты лучше подумай, как сохранить свою жизнь. Хорошо подумай, — резко сказала Ксено. — Потому что она теперь принадлежит не только тебе, но и мне. А Савмак… О нём я позабочусь не хуже твоего.

Гетера, высоко подняв голову, пошла через сад по дорожке, мощёной крупной галькой. Глядя ей вслед, Тарулас в задумчивости покачал головой — последние слова красавицы объяснили ему многое, если не всё.

Шорох опавшей листвы под чьими-то шагами заставил старого воина схватиться за махайру. Он резко обернулся — и медленно опустил руку. Напротив него стоял, приветливо улыбаясь, худощавый.

— Сальве, Рутилий, — сказал он, щуря глаза.

— Привет и тебе, Гелианакс.

— Давно мы не виделись с тобой…

— Давно…

— А ты здорово изменился. Постарел.

— Взгляни на себя в зеркало, пугало огороднее.

Оба весело рассмеялись и сердечно обнялись…

Осенний ветер ворвался в сад, и золотая листва закружила в воздухе, как перья птицы феникс. В крохотном бассейне, куда изливалась вода нимфея, отражалось высокое прозрачное небо, по которому беззвучно плыл в заморские края птичий клин.

Авл Порций Туберон лежал на узкой, неудобной скамье, служившей ему спальным ложем. Несмотря на подстеленные шкуры, кажется, барсучьи, его сухорёбрые бока никак не могли найти покоя, и римский агент, в душе проклиная судьбу, ворочался, пытаясь устроиться поудобней. Похоже, безрадостно думал он, ему так и суждено быть вечным скитальцем по воле всемогущего Сената на этом опостылевшем до печёночных колик варварском Востоке. В свой последний приезд в Рим он пытался заручиться поддержкой старого приятеля, Марка Эмилия Скавра, чтобы наконец отойти от дел и уединиться в небольшом поместье на берегу Тибра и предаться житейским усладам, коих он был лишён уже многие годы. В подвалах его белокаменной виллы хранились сокровища, привезённые с Пергамской войны — большей частью награбленные, но кое-что и заработанное на купеческом поприще, — и потому приближающаяся старость в сытости и довольствии прельщала Авла Порция гораздо больше, нежели нынешнее высокое положение в Понте, связанное с большим риском и постоянными путешествиями; от них уже начали поскрипывать кости и побаливать сердце.

Однако, ни Скавр, которого прочили в консулы, ни энная сумма золотом, всученная кому надо, ему не помогли — Сенат наотрез отказал в отставке. Мало того, ему ещё пришлось выслушать и весьма нелестные мнения на свой счёт от нескольких сенаторов, старых маразматиков, пытавшихся научить его уму-разуму — как нужно вести дела на этом, богами проклятом, Востоке. Внешне невозмутимый, но в глубине души взбешённый, он стоически выдержал пытку нравоучениями, и только дома дал волю гневу, собственноручно избив дубиной нерадивого раба, чего прежде никогда с ним не случалось.

Римский агент мысленно открыл шкатулку с секретным замком, где он обычно хранил самые ценные документы и наставления Сената. Там, в водонепроницаемом футляре, покоился кусок пергамента с привешенной на шнуре электровой печатью. Подобные документы выдавались Сенатом весьма редко и только ввиду чрезвычайных обстоятельств. Написанные киноварью строки подтверждали неограниченную власть Авла Порция Туберона в восточных провинциях и варварских государствах, пока ещё не подвластных квиритам.

Тщеславная, высокомерная ухмылка покривила тонкие губы римлянина: разве не является этот архиважный документ признанием его несомненных заслуг перед Сенатом и народом? И разве может брюзжание выживших из ума старцев, коих уже не грела и утеплённая сенаторская тога, поколебать доверие к нему истинных владык Рима, направляющих тяжёлую поступь легионов по тропам, проторённым такими, как он, незаметными и непритязательными первопроходцами?

Постепенно успокоившись и изгнав дурные мысли, Авл Порций начал размышлять над тем, что привело его на Боспор. Конечно же, послание Сената по поводу известного бунтовщика и клятвопреступника Рутилия, состряпанное им собственноручно, было всего лишь необходимым прикрытием, хоть в какой-то мере объясняющим его вояж. Другое и главное дело, торчащее уже столько лет как заноза, заставило римлянина взойти на борт триеры, любезно предоставленной ему навархом Понта, чтобы отправиться в Таврику, где, по донесениям лазутчиков, жили малограмотные варваризованные греки и дикие номады, чьи обычаи не ушли далеко от обычаев звероподобных гептакометов. Другое, и имя ему было — Митридат Дионис, наследник престола Понтийского царства.

Стараниями Оронта след Митридата был обнаружен в Нимфее. Каким образом царевич попал туда, это так и осталось загадкой. Заместителю начальника царского следствия удалось найти и лохага, командовавшего охраной на судне купца Евтиха и запомнившего двух странных пассажиров, скрывавших под одеждами воинское облачение. Они пользовались особым покровительством Евтиха, что и не преминул подметить не в меру любопытный и хитрый лохаг — его мать была киликийкой из древнего разбойничьего рода, а в жилых отца, рыночного надсмотрщика, текла персидская кровь. Эти воспоминания обошлись Оронту в немалую сумму, мало того, он едва ноги унёс подобру-поздорову от дружков лохага, польстившихся на кошелёк одного из самых доверенных подручных Авла Порция; но это все были мелочи, недостойные внимания. Выяснилось, наконец, главное — Митридат скрывается в Таврике. Но где именно? Судно нимфейского купца причалило в Пантикапее, и оттуда римский агент решил начать поиски заклятого врага Рима, ибо в Понте назревала великая смута, и имя Митридата Диониса служило ей путеводной звездой. Только голова беглого царевича, водружённая на агоре Синопы, могла заткнуть рот римским недоброжелателям Авла Порция и остудить пыл персидской знати, бряцающей оружием в понтийских провинциях…

Мысли римского агента оборвал стук в дверь опочивальни, служившей ему одновременно и кабинетом. Авла Порция приютил один из пантикапейских пританов[299] — общественные здания, пусть и богато обставленные, но всё же по своей сути ночлежки, римлянин терпеть не мог. В них в любое время года царил запах плесени и чужого пота, перебить который не могли ни душистые смолы в курильницах, ни ароматные, долголетней выдержки, вина.

— Ты заставляешь себя ждать, — недовольно молвил Туберон, обращаясь к появившемуся на пороге человеку в удобной для путешествия одежде варваров: узкие кожаные штаны, заправленные в невысокие сапожки, кафтан с меховым подбоем и короткий грубошёрстный плащ.

— Дела… — независимо бросил вошедший и, не дожидаясь приглашения, уселся на дубовый дифр.

Трудно было признать в совершенно неприметном с виду мужчине, в своих одеяниях смахивавшего на одного из небогатых, но пронырливых купцов неизвестно какого роду-племени, заполнивших эти окраины Ойкумены, заместителя начальника следствия Понтийского царства, всемогущего, вездесущего и жестокого Оронта. Прожитые годы наложили на его лицо частую сеть морщин, настолько мелких, что казалось, будто тёмную, выдубленную ветрами странствий кожу поцарапали воробьиные лапки. Нос ещё больше загнулся к верхней губе, и оттого профиль Оронта был воплощением уныния и покорности, что нередко вводило в заблуждение его самых проницательных противников. И только внимательный и опытный физиономист мог заметить, как под шелушащейся личиной трепещут тонкие жилки, выдающие злобную страстность натуры, а бегающие, всегда опущенные глаза временами проясняются, и тогда в них распахивается бездна Тартара, наполненная непостижимыми для обычного человека ужасами.

— Что нового? — с нетерпением поинтересовался Туберон у своего подручного, расслабленно откинувшегося на спинку дифра и прикрывшего веки.

— Всё то же… — негромко ответил Оронт, не меняя позы. — Я устал шляться по харчевням и поить вином здешних прожигателей жизни. Никто ничего не видел и не знает. Что, впрочем, и не мудрено: днём они отсыпаются после ночных попоек, а вечерами торопятся залить похмельный огонь в желудке. Поэтому смотреть по сторонам им недосуг да и незачем, — он злобно оскалил крупные зубы. — Такие же твари, как и у нас в Понте.

— А как насчёт акрополя?

— Туда может проскользнуть разве что уж. Охрана состоит в основном из варваров, а с ними разговор короток: чуть что не так, сразу достают стрелы из колчанов. Дикари…

— Нужно завести знакомство с кем-либо из придворных, — хмуро посоветовал разочарованный Авл Порций.

— Ты уже забыл, как тебя принимал Перисад? — насмешливо посмотрел на него Оронт. — Увы, мой господин, здесь не Понт, и римляне в Таврике не в чести.

Нет, Туберон не забыл; он обладал удивительно мстительной натурой. Тот, кто когда-либо обидел Авла Порция — вольно или невольно, не имело значения, — мог заказывать себе эпитафию; Туберон никогда, никому и ничего не прощал, и, держа такие случаи в уголках своей незаурядной памяти, время от времени доставлял себе огромное удовольствие, отправляя того или иного обидчика в Эреб. Можно только представить, как удивился бы несчастный, узнав, что причиной его безвременной, иногда страшной кончины послужило всего лишь неосмотрительно оброненное слово или фраза, оскорбившие внешне невозмутимого и предупредительного римлянина. Впрочем, кое-кому сподобилось узнать, но слишком поздно — когда раскалённые клещи палача уже рвали живое тело.

Перисад встретил Авла Порция даже не прохладно, а с полнейшим безразличием, несмотря на внушительные верительные грамоты римского агента. Едва скользнув взглядом по постной физиономии Туберона, он, не читая, сунул пергаментные свитки в руки придворного логографа и, буркнув нечто приличествующее моменту, исчез во внутренних покоях дворца, даже не пригласив римлянина, согласно обычаям, отобедать вместе. Правда, затем Авла Порция всё же угостили отменной, поистине царской трапезой, но обида уже терзала душу и сердце Туберона, и превосходно приготовленные яства казалось были приправлены горькой полынью.

Нет, Авл Порций Туберон не забыл и не собирался забывать…

— Но мне удалось отыскать гопломаха Таруласа, — между тем продолжал перс, наливая вино из кратера изящной черпалкой-киафом.

— Рутилий здесь, в Пантикапее?! — вздрогнул от такой неожиданной новости римский агент.

— И да и нет… — Оронт покривил невидимую Туберону половину лица в презрительной ухмылке.

Он был не менее мстителен, чем римлянин, но искать ускользнувшую жертву годами считал пустой тратой времени и сил, благо под рукой всегда находился кто-нибудь, на ком можно было выместить скопившуюся злобу. Только за Митридатом Оронт полез бы и в Тартар, но этот поиск был его работой, за которую ему хорошо платили, а свои служебные обязанности заместитель начальника царского следствия привык выполнять с примерным прилежанием.

— Объяснись, — изменившимся голосом резко приказал Туберон.

— Он теперь лохаг аспургиан. Как по здешним меркам — немалая шишка.

— Мы потребуем выдать его именем Сената! И посмотрим, осмелился ли царь Перисад воспротивиться пожеланиям Рима.

— Так то оно так… — перс уже не сдерживал насмешливой улыбки. — Да вот одна беда — в случае с Рутилием у нас руки коротки.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что сейчас он выполняет высочайшее повеление владыки Боспора и находится в таких местах, откуда его не выцарапает даже ваш великий Юпитер.

— Не богохульствуй, Оронт, — с нескрываемой угрозой сказал побледневший от ярости Авл Порций. — Ибо уши богов всегда открыты, и возмездие нечестивцу никогда не заставляет себя долго ждать.

Под гневным взглядом римского агента перс смешался, опустил голову и заёрзал на сидении дифра. Ему было наплевать на всех чужеземных богов, но ссориться с Тубероном было куда опаснее, нежели поцеловать ядовитую змею, как это делают египетские танцовщицы.

— Рутилий два дня назад выехал в степи собирать пополнение для варварской хилии, — елейным голосом сообщил он Туберону, состроив подобострастную мину.

— Два дня назад? — переспросил римлянин и задумался.

Оронт сидел, стараясь не шевелиться, и незаметно наблюдал за выражением лица хозяина. Спустя какое-то время бледность отхлынула, и кожа Авла Порция приобрела свой обычный желтовато-коричневый оттенок.

— Значит, его предупредили… — чуть слышно молвил римский агент. — И вес этого предателя и отступника в Пантикапее гораздо больше, чем можно было предположить: за такой короткий срок получить царский указ и исчезнуть… Нет, я прав — у Рутилия есть покровитель, пользующийся большим влиянием на царя. А это очень опасно для нас, Оронт.

— Пока слежки за собой я не замечал.

— Присмотрись получше. Здесь варварская страна, а эти номады и полугреки очень хитры. И уж ни в коей мере в перечень их доблестей не входит любовь к Риму. К тому же, насколько мне стало известно, здесь немало переселенцев из Пергама, бежавших на Боспор после поражения Аристоника. А это вдвойне опасно. Нужно усилить нашу охрану.

— Но у меня есть и хорошие новости, господин, — решив, что настало и его время, осмелел Оронт.

— Если они такие, как до сих пор, то можешь оставить их при себе, — в сердцах бросил Туберон и одним махом осушил фиал.

— С какой стороны посмотреть… Я всё-таки надеюсь, что моё сообщение будь небезынтересным.

— Ладно, выкладывай.

— Мне сообщили, что отыскался Макробий.

— Да ну?! — удивился Авл Порций. — И где же он притаился?

— Недалеко отсюда. В Херсонесе.

— По-прежнему ворочает крупными делами?

— Отнюдь. Здесь он стал рыночным трапезитом, живёт скромно, тихо, ни с кем не общается.

— Ах, старая паршивая обезьяна, — с видимым удовольствием потёр руки римлянин. — Я перерыл весь Понт в поисках его, Фракию и Элладу, а он, оказывается, был под боком. Доставь его в Пантикапей под любым предлогом. Мне нужно с ним встретиться. Он может оказаться нам весьма полезным. Я никогда не поверю, что Макробий стал отшельником. У него ума хватит на двоих, а уж глаза и уши открыты всегда и везде. Этот горбатый урод — кладезь сведений, за которые он всегда платит, не скупясь. Найди мне его. Даю тебе пять дней.

— Это не так просто, как кажется, — осмелился возразить Оронт. — Сейчас Херсонес на осадном положении. Войти за его стены ещё можно, но возвратиться… К тому же теперь у Макробия, несмотря на его нынешний, весьма скудный, достаток, охрана под стать какому-либо стратегу, как рассказывал мой агент: около десятка вооружённых до зубов каллатийцев, преданных Макробию, словно цепные псы.

— Значит, денежек у него по-прежнему куры не клюют… — невнимательно прислушиваясь к словам Оронта, со сладострастным удовлетворением пробормотал Туберон. — Иди и доставь его в Пантикапей через пять дней, — поднимаясь на ноги, с металлом в голосе непререкаемо отчеканил римлянин. — На расходы не скупись, здесь золото тоже в чести, — и добавил тихо, про себя: — Макробий мне всё оплатит… Поторапливайся!

Оронт, кипя от возмущения, молча поклонился и вышел. Легко сказать — доставь! Провалиться в Тартар всем этим римлянам вместе с Тубероном! Он надеялся хотя бы в Пантикапее немного отдохнуть, поесть человеческой пищи и отоспаться. Увы, опять торопливые сборы, дорога, полная опасностей, еда, на которую не взглянешь без содроганий, ночлеги в походном облачении, когда сон больше похож на предутренний кошмар, ломота в пояснице и ожидание новых кровавых рубцов на теле и так испещрённом старыми шрамами…

На улицы столицы Боспора уже опустился сырой промозглый вечер. Оронт ступал с настороженностью рыси, вышедшей на ночную охоту. Но даже его изощрённый слух не мог уловить звуки шагов двух человек, сопровождавших перса от дома, где остановился Туберон.

Заместитель начальника царского следствия Понта выехал из города ранним утром. Оронта сопровождал небольшой отряд на неказистых с виду, но очень выносливых скифских лошадях. Воины охраны были под стать их хозяину: неприхотливые, молчаливые и жестокие, как оголодавшие звери. Прекрасные следопыты, опытные скалолазы, они сопровождали Оронта во всех его предприятиях. Он мог надеяться на них, как на себя.

Чуть позже, показав ещё не сменившейся ночной страже пропуск — тамгу самого Перисада — за городские валы выехал ещё один отряд, возглавляемый миксэллином, бывшим в услужении у красавицы Ксено. Едва под копытами коней зашелестела высокая степная трава, как, повинуясь выразительному жесту начальника, они рассыпались веером, охватывая скачущего впереди Оронта невидимой дугой. Среди подчинённых миксэллина были только номады, дети диких степных просторов, скифы-кочевники, нанявшиеся к Перисаду после того, как сарматы изгнали их племена с берегов Данаприса. Равнина была их стихией, где они чувствовали себя, как рыба в воде, и только с высоты птичьего полёта проницательный наблюдатель мог заметить тёмные точки, бесшумно скользящие среди разнотравья, замершего в ожидании зимнего ненастья.

Но пустынное небо клубилось серыми тучами, а всё ещё сонные птицы не торопились оставить нагретые за ночь гнездовья, чтобы окунуть крылья в мелкие капли, рождённой туманом росы.

Наместник Хрисалиск приласкал полусонную, уставшую от ночной оргии, гетеру-меотку и начал одеваться. Смуглая, крепко сбитая девушка с пышными бёдрами облегчённо вздохнула и тут же зарылась в ворох меховых одеял. Несмотря на годы, Хрисалиск обладал завидным здоровьем и в вопросах плотских утех был как племенной жеребец. В свои нечастые наезды в Пантикапей он не оставлял без внимания ни одной новой жрицы свободной любви и, нужно признаться, пользовался среди этой части населения столицы Боспора весьма благосклонным расположением и взаимностью — Хрисалиск был щедр, неутомим в ласках и неистощим на выдумки, чего так не хватало постоянным посетителям притонов, где подвизались пантикапейские блудницы, — грубым, неотёсанным полуварварам из царских хилий и женатым сластолюбцам, торопящимся предстать перед своими половинами.

Над морем уже плыл огненный солнечный диск, когда наместник покинул покои и направился в сторону агоры. Погода стояла морозная, но безветренная, и алмазная пыль утреннего инея придавала голым деревьям сказочный вид. Над крышами домов поднимались столбы оранжевого дыма, а колонны храмов акрополя, казалось, поддерживали голубовато-дымчатое стекло небосвода.

Однако красоты этого зимнего утра ни в коей мере не способствовали улучшению настроения Хрисалиска. Он был хмур, задумчив и невнимателен. Его смуглое широкое лицо кривила постная мина, а в узких чёрных глазах временами вспыхивали искорки рвущейся наружу злобы.

Наместник шёл на пир по случаю прибытия посольства союза сарматов. Сарматы прибыли вчера, пополудни, огласив улицы столицы Боспорского царства хриплым рёвом труб и уханьем больших боевых тимпанов. Они были вовсе не похожи на союзников Перисада аспургиан и даже на воинов сарматского племени роксолан, недавно ставших под знамёна нового скифского царя Палака. Все, как на побор, рослые, широкоплечие, с длинными вислыми усами, непрошенные гости Пантикапея с высоты звероподобных жеребцов бесстрастно взирали на волнующихся горожан, испуганно жавшихся к стенам домов, чтобы пропустить гремящую доспехами кавалькаду. Они казались выходцами из иного мира — тёмного, пугающего дикостью, безжалостного и кровожадного.

Но особенно поразили зевак лошади посольской свиты. Закованные в чешуйчатую броню от холки и до копыт они напоминали мифических драконов, тем более, что над шлемами воинов разевали страшные пасти сшитые из разноцветных лоскутов военные знаки — вымпелы, прикреплённые к древкам копий. У широких, окованных железом поясов грозных воителей висели длинные, свыше двух локтей, мечи и кривые ножи, некоторые имели в своём снаряжении боевые топоры с массивными обухами, а около десятка стрелков, видимо слуг, были вооружены дротиками и небольшими луками из бычьих рогов. Позади отряда неторопливо вышагивали тяжелогружёные мулы, сопровождаемые погонщиками; всё их вооружение состояло из увесистых палиц, окованных шипами, и волосяных арканов.

Прибытие сарматских послов (среди них были в основном представители аланов и языгов, племён, кочевавших на столь большом удалении от Таврики, что о них никто ничего толком не знал), смутило и не на шутку встревожило царя Перисада и его советников. Что привело этих чужеземцев в Пантикапей, какие новые заботы и волнения вскоре добавятся к уже имеющимся?

Ответить на эти нелёгкие вопросы мог только большой царский приём, торжественный церемониал, которого удостаивались лишь избранные: чужеземные правители, цари номадов, или, в крайнем случае, главы жреческих коллегий Эллады. Похоже, царь Перисад решил перестраховаться, так как среди прибывших были воины знатных родов, но отнюдь не царских, что успел выяснить пронырливый евнух Амфитион. Однако он же, посоветовавшись с купцами, водившими караваны за Борисфен, доложил повелителю Боспора, что у кочевых сарматов в гораздо большей чести воины, отличившиеся на поле брани, нежели отпрыски царских фамилий, и что, конечно же, послами могли быть только лучшие из лучших.

Оставим за бортом нашего повествования описание большого царского приёма в столице Боспорского царства, ибо все подобные церемониалы, как в те далёкие времена, так и ныне похожи друг на друга, словно две капли воды: слащавое словоблудие, невыносимая скука, вымученные улыбки, нередко маскирующие злобный оскал, — неизменная принадлежность выработанных ещё в ту пору дипломатических правил и условностей, — богатые, нарядные одежды приглашённых на это действо, старательно скрывающие отсутствие лишнего ума и, конечно же, роскошная обстановка помещения для приёмов, где выставляется, будто в музее, всё самое ценное, что только можно найти в кладовых государства. Скажем лишь, что царь Перисад был на высоте, несмотря на ночную бессонницу, а блистательная Ксено поразила невежественных варваров в самое сердце, заставив их на некоторое время потерять врождённую суровость и приобретённую в победоносных битвах надменность.

Перенесёмся сразу на пиршество, вылившееся царской казне в немалую сумму. Золота и серебра было истрачено столько, что на эти деньги можно было кормить пантикапейский полунищий демос до самой весны… но, как и во все времена, на какие только жертвы не пойдёшь ради высших государственных интересов, почти всегда идущих вразрез с чаяниями простолюдинов.

— …И однако же, любезный Хрисалиск, мне они нравятся, — разглагольствовал наварх Панталеон, указывая перстом на сарматских послов. — Если бы мы могли иметь таких гребцов на наших триерах… м-да, — он глубокомысленно покачал головой. — Скифы и меоты мелковаты для этого дела. Конечно, выносливости у них достаточно, но силёнок, — увы… — наварх осушил чашу и продолжил: — Кроме того, наши гребцы обленились вконец. Скоты! Иногда, знаете ли, бунтуют, требуют добавить еды и вина. Наглецы. Ну, ничего, я до них скоро доберусь. Кого в кандалы, а некоторых — на корм рыбам…

— Не кажется ли нашему храброму наварху, что он несколько расслабился и предался бесплодным мечтаниям? — с ехидной ухмылкой поинтересовался жрец Стратий, обменявшись быстрыми понимающими взглядами с Гаттионом. — Нам бы решить свои внутренние дела, а уж после этого попытаться всучить вёсла этим совершенно диким номадам. Я не оговорился — именно попытаться. Мне почему-то кажется, что добиться их согласия быть прикованными к банке триеры будет весьма нелегко и даже небезопасно.

— Несомненно, — хмуро подтвердил Хрисалиск. — Это тот самый случай, когда позарившись на шерсть чужих баранов сам вернёшься стриженым. Вы бы лучше обратили внимание, как они смотрели на убранство дворца. По-моему, кое-кто из них — а может и все — уже мысленно примеряет обновки, сшитые из царского балдахина.

— Про то — пусть его… — брезгливо покривился желчный Гаттион. — Как по мне, так этот никчёмный кусок ткани я бы давно отдал на штаны варварам. Вместе с дублёной кожей его хозяина, чтобы обтянуть ею горит.

— Тиш-ше! — испуганно пропищал агораном Исиад, примкнувший к заговорщикам совсем недавно, а потому дрожавший, как осиновый лист. — Мы здесь не одни.

— Га-га-га! — раскатисто загромыхал Панталеон. — Ну ты насмешил. Да об этом говорят не только во дворце, но и на улицах. С таким царём нам остаётся только пряжу прясть, да ставить сети на рыбу в ясный тихий день. Ладно бы по девкам шастал, мы к этим подвигам давно привыкли, так он ещё и с варварами якшается, ржавый якорь ему под ребро. Вы себе можете представить: будущий царь — какой-то паршивый гиппотоксот, наёмник… тьху, дерьмо собачье! — отвёл душу наварх в солёной ругани.

— Поостерегись, Панталеон… — вдруг раздался тихий, но твёрдый голос евнуха Амфитиона, до сих молчаливо наблюдавшего за окружающими. — И ты, Гаттион тоже. Негоже плевать в руку дающего. Все мы здесь кормимся из одного корыта, а пойло туда льёт Перисад. Своим возвышением вы обязаны только ему и никому другому. Будем справедливы: да, он слаб, не способен управлять царством, да, он кладезь пороков. Да — трижды да! — его нужно заменить кем-то другим, воистину достойным царской тиары. Но он — муж царской крови и заслуживает иной участи, нежели той, что можно предположить, исходя из вашего злословия.

— Что я слышу? Ты ли это, драгоценный мой Амфитион? — искренне изумился наварх. — Ведь не далее, как в том месяце ты нам внушал, что по нашему венценосному уже соскучился Харон, ждёт не дождётся заполучить полагающуюся ему плату за труды.

— А я и не отрекаюсь от своих слов. Более того — готов содействовать этому, насколько хватит моих сил и возможностей. Для того мы и собираемся, чтобы кое-что изменить в нашем государственном устройстве.

— Так что же тогда? — продолжал недоумевать Панталеон.

— Ум мой слаб и несовершенен, — ханжески опустил глаза евнух. — Но мне не хотелось бы испытывать муки ущербной совести, когда на троне Боспора воссияет новый властелин, ибо то, над чем мы сейчас изгаляемся, будет принадлежать ему. И я вовсе не уверен, что наши упражнения в низкой словесности не дойдут до его ушей.

— Куда ты клонишь, Амфитион? — резко спросил Гаттион; будучи не меньшим хитрецом и притворщиком, нежели евнух, спирарх встревожился — среди собравшихся заговорщиков этот холощёный пройдоха находился ближе всех к подножью царского трона, а потому его необычные речи могли означать и некие новые веяния, угрожающие их замыслам.

— А клоню я к тому, что не стоит торопиться, — прямо ответил евнух. — Есть много иных, более надёжных и внешне благопристойных способов помочь Боспорскому царству обрести утраченную силу и величие.

— Мы об этом думали и не раз, — Стратий саркастически ухмыльнулся. — Да толку… Получается, что опять начинаем толочь воду в ступе.

— Да, не возражаю, но времена меняются. Появились новые обстоятельства, позволяющие нам и приличия соблюсти и немалую выгоду заиметь, — евнух свысока посмотрел на поражённых его словами приятелей.

— Ты имеешь ввиду римского посланника? — нахмурился Хрисалиск, недолюбливающий квиритов.

— Нет, — отрезал Амфитион. — Рим — это, конечно, сила и мощь, но он далеко, и что ему до нашей, забытой богами, Таврики, погрязшей в нищете и варварстве. Даже если и сможем договориться с Сенатом, проку от этой сделки будет мало. Эти жадные и вечно голодные выкормыши капитолийской волчицы готовы оттяпать по самый локоть и руку дающего.

— Говори, наконец, что надумал, не томи, — с мольбой в голосе сказал Исиад; глаза агоранома готовы были выскочить из орбит от испуга — ему казалось, что все присутствующие на пиру смотрят в их сторону и прислушиваются к разговору.

Однако его страхи были совершенно беспочвенны. Пирующие уже дошли до такого состояния, когда и слова соседа воспринимались с трудом, а уж тем более никому не было дела до наших чопорных — за исключением, пожалуй, Панталеона, известного выпивохи и сквернослова, — радетелей за общее благо. Раскатистый смех изрядно поднагрузившихся на дармовщину придворных, визг и болтовня гетер, рычанье комнатных собачек, грызущихся из-за объедков, чересчур громкая игра музыкантов, под шумок успевших неоднократно попробовать дорогие и хмельные царские вина, — вся эта вакханалия звуков отделяла заговорщиков от других сотрапезников невидимым пологом надёжней самого толстого войлока.

— В Понте восстание, — на этот раз Амфитион говорил совсем тихо, но с нажимом.

— Вот это новость! — Панталеон от неожиданности поперхнулся вином и закашлялся.

— Нечто подобное я слышу уже на протяжении двух-трёх последних лет, — холодно прокомментировал евнуха недоверчивый Гаттион. — Кое-кому не терпится, судя по всему, выдать желаемое за действительное. Но нам от этого ни холодно, ни жарко.

— Погоди, — перебил его Стратий, пронзительно глядя на снисходительно ухмыляющегося евнуха. — Это только слухи, или?.. — спросил он Амфитиона.

— Или, — отрезал тот с раздражением. — Я не рыночный меняла, чтобы от безделья выдумывать разные небылицы. Конечно, сие известие предназначалось не для моих ушей, но, как вы знаете, для меня во дворце не существует тайн. В понтийских провинциях идёт настоящая резня: изгоняют стратегов Лаодики, топят в реках стражников, жгут на кострах сборщиков налогов, распинают на столбах римлян. Смута докатилась уже и до Синопы, но там сильный гарнизон и царские хилии, а потому бунтовщики на приступ идти не решаются. Все ждут подкрепления — наёмников с Крита. И того, кто должен их возглавить — царевича Митридата.

— Митридата? — удивился Панталеон. — Насколько мне известно, его уже нет в живых.

— Ложь, — глаза евнуха сверкали от с трудом сдерживаемого возбуждения, как уголья. — Хитроумная уловка, придуманная им самим.

— И где же тогда этот быстроногий и неуловимый понтийский Улисс? — насмешливо поинтересовался наместник Хрисалиск. — Где этот лев, которого никак не могут найти охотники?

— Твоя ирония, достойнейший Хрисалиск, по меньшей мере неуместна, — с осуждением посмотрел на него Амфитион. — А что касается Митридата, так он здесь, вы его видели почти каждый день, но не узнали, несмотря на ваши великие умы и проницательность, присущую государственным мужам.

— Что?! — вскричали едва не в один голос Панталеон и Хрисалиск. — Он здесь, в Пантикапее?!

— В своём ли ты уме, Амфитион? — на этот раз спокойствие и выдержка изменили и Гаттиону, воспринявшему слова евнуха, как личное оскорбление — бывший начальник царского следствия мнил себя всеведущим.

— В своём, — зло огрызнулся евнух и тут же мысленно поклялся припомнить спирарху в удобный момент его непочтительность — Амфитион, втайне страдающий из-за своей мужской неполноценности, был злопамятен и мстителен, как порождение Ехидны. — И это лишний раз доказывает, что будущий царь Понта — великий мудрец и притворщик, несмотря на молодые годы. А эти качества, согласитесь, не менее нужны повелителю, нежели умение владеть оружием.

— Где сейчас Митридат, и кто он? — жрец Стратий, сразу поверивший сообщению евнуха, был напряжён, как туго натянутая тетива.

— Я уже говорил вам — здесь, вместе с нами, в этой пиршественной зале, — в голосе евнуха звучало мстительное торжество. — Это вон тот молодой богатырь. До сих пор мы его знали под именем Диониса и как родственника всеми уважаемого нимфейского купца Евтиха.

Заговорщики словно по команде повернули головы и вперили взоры в несколько грубоватый мужественный профиль юноши с волосами цвета старой меди; он в это время беседовал со скифским царевичем Савмаком. Почти единодушный вздох, похожий на всхлип, вырвался из лёгких всей компании (за исключением евнуха, наслаждающегося впечатлением от своих речей) — Митридата узнали. Теперь им стало понятным поведение юноши и манера держаться — немногословная, уверенная речь, надменный, слегка прищуренный взгляд, упругая, быстрая походка вождя, впереди которого не имеет права идти никто, знание языков и незаурядная образованность, не свойственная в такой мере той среде, где якобы воспитывался лжеплемянник купца Евтиха. Кроме того, Митридат был похож на своего отца, а Митридата V Эвергета в лицо знали почти все заговорщики, исключая Гаттиона, бывшего моложе остальных.

И тут же, узнав будущего повелителя Понта, мгновенно протрезвели и в страхе переглянулись: несомненно, царь Перисад знал, кто скрывается под именем Диониса, мало того, способствовал воцарению Митридата, тем самым значительно упрочив свои позиции и пошатнувшуюся за последние годы власть.

А всё это могло означать то, что правитель Боспора не такой уж глупый и недалёкий человек, каким представлялся заговорщикам, и что их козни, возможно, ему уже давно известны…

Бледные и встревоженные заговорщики не стали дожидаться конца пиршества, а потихоньку, стараясь не обращать на себя внимания, разошлись по домам.

На следующий день Хрисалиск поспешно выехал в свои владения, к меотам, спирарх Гаттион с не меньшей прытью, нежели наместник, отправился в пограничные районы Боспора, так как его назначение пока никто не отменял, а главный жрец Стратий вспомнил о неотложных делах, ожидавших его в Херсонесе, и отбыл без всякой помпы, буднично, скромно и незаметно.

Только евнух и агораном Исиад, которым придумать причину для выезда из Пантикапея было весьма затруднительно, остались в столице Боспора, каждый забившись в свою нору. Но если Амфитион под крылом у вдовствующей царицы чувствовал себя пусть и не в полной безопасности, но, по крайней мере, мог рассчитывать на известное снисхождение к своей персоне хотя бы из-за упрямства старухи, недолюбливающей царственного сына, то Исиад, потерявший аппетит, покой и сон, в конце концов слёг, а затем вскорости отправился к праотцам, что ни у кого не вызывало удивления из-за его преклонного возраста. Впрочем, среди придворных ходили неясные слухи о желании агоранома покаяться перед царём Перисадом в каких-то грехах, но тому сначала было недосуг, а потом, когда Исиада разбил паралич, стало поздно — старик только беззвучно зевал, как выброшенная на берег рыба, и плевался густой пеной.

Услышав о кончине приятеля, евнух с облегчением вздохнул и, закрывшись в своей опочивальне, напился допьяна. А протрезвившись, не замедлил передать придворному лекарю, своему наперснику, увесистый кошель с золотыми статерами, вторую половину обещанного вознаграждения за его великие познания в средствах, облегчающих страждущим дорогу в Эреб…

Однако, уважаемый читатель, мы оставили пиршество в самом разгаре, что, несомненно, может обеднить наше повествование, ибо дальнейшие события, начало которых случилось именно здесь, в великолепном дворцовом андроне, украшенном искусной мозаикой, настенной росписью и золотыми безделушками, будут иметь далеко идущие последствия и окажут немалое влияние на судьбы наших героев. Так крохотный, почти невесомый камешек, случайно задетый ногой неосторожного охотника, начинает катиться с крутого горного склона и в конце концов, став лавиной, превращает цветущую, благоухающую долину в хаотическое нагромождение булыжников, валунов и истерзанных каменными зубами древесных стволов, вывороченных с корнями.

Савмак невнимательно прислушивался к словам Диониса. С ним у него завязались тёплые, дружеские отношения, правда, не настолько тесные, чтобы они могли по-свойски похлопать друг друга по плечу — сказывалась разница в воспитании и происхождении. Несмотря на скитания, Митридат так до конца и не смог вытравить из сознания впитанное с молоком матери чувство превосходства над варваром, пусть даже царских кровей, а Савмак держался с Дионисом несколько скованно по причине прямо противоположного свойства — как истинный сын свободолюбивого народа, степных воителей, властелинов бескрайних просторов, некогда победивших самого царя Дария Гистаспа, надменного повелителя персов. Скифский царевич, разогретый густым и терпким хиосским вином, с вожделением, не смея признаться даже себе в своих сокровенных помыслах, наблюдал за красавицей Ксено, развлекающей сарматских послов.

Царь Перисад, как того требовали правила приёма таких высоких гостей, выслушав с десяток велеречивых тостов, не без сожаления удалился, уступив место хозяина застолья стратегу аспургиан — тот достаточно хорошо знал обычаи и нравы сарматов и понимал их язык. Вместе с царём ушли и старейшины. После их ухода воцарилось безудержное веселье, грозящее превратиться в настоящую вакханалию — оставшиеся были молоды и самоуверенны, а потому им казалось, что они смогут опустошить все винные запасы дворцового ойконома. Однако царские погреба на поверку оказались воистину бездонны…

Сарматы пили наравне со всеми, но, в отличие от боспорцев, которым хмель веселил сердца и развязывал языки, всё больше и больше мрачнели, замыкаясь в себе. И только когда на глаза им попадались драгоценные безделушки и дорогое оружие, развешанное по стенам андрона, или какая-нибудь из пантикапейских красавиц, их взгляды начинали исторгать молнии необузданной звериной похоти и с трудом сдерживаемых жадности и злобы.

Впрочем, и подвыпившие гетеры не остались равнодушны к гостям, чей варварский облик источал грубую, первобытную силу и свирепость. Особенно колоритными фигурами были два военачальника сарматов, возглавлявшие посольство: жилистый, с тонкой осиной талией алан по имени Ардабеврис и гороподобный богатырь-языг Варгадак. Примерно полголовы Ардабевриса синело свежевыбритой кожей, а оставшиеся волосы были заплетены в длинную косу. В мочке левого уха алана торчала увесистая серьга, а на груди висела массивная золотая цепь с тотемом племени — чеканным изображением пантеры. Обритую наголо голову Варгадака украшали ритуальные шрамы, а бычью шею обвивал гайтан с нанизанными волчьими клыками. Видимо, чтобы подчеркнуть устрашающее звучание своего имени (Варгадак в переводе с сарматского языка обозначало «пожиратель волков»), на широченные плечи языга была накинута тщательно выделанная шкура степного волка, судя по величине, вожака стаи. Голова хищника с оскаленной пастью лежала на правом плече богатыря, угрожающе посверкивая на пирующих огромными полированными изумрудами, вставленными в глазницы.

Ксено её роль на этом пиршестве тяготила. Она старательно изображала радушие, иногда смеясь над удачной остротой, но большей частью исполняла роль виночерпия, с самой обворожительной улыбкой наполняя чаши гостям. Ей до смерти хотелось побыстрее их упоить и отправиться домой, чтобы смыть с себя зверино-мускусный запах угрюмых и неразговорчивых варваров с манерами оголодавших хищников. Но, похоже, хмель на них почти не действовал. Единственным следствием многократно осушенных чаш оказался непомерно возросший аппетит варваров. Они уничтожали всё подряд: и запечённых в тесте фазанов, и ароматный скифский сыр, и фаршированную зайчатину, и кабаньи окорока, и дивные персидские сладости, и пироги с рыбой. Ксено едва сдерживала брезгливую мину, наблюдая за тем, как сарматы чавкали, пожирая политую соусом оленину — редкий деликатес, достойный самого изысканного гурмана.

Иногда красавица замечала красноречивые взгляды Савмака. В такие мгновения в неё вселялся дух противоречия — она начинала смеяться, расточать любезности довольно симпатичному Ардабеврису, от чего сармат, немного понимавший эллинский язык, расплывался в глуповатой ухмылке и бесцеремонно поглаживал гетеру по упругим бёдрам. Негодующий Савмак, в душе которого бушевал пожар, отворачивался к Митридату-Дионису и, старательно маскируя глубоко уязвлённое мужское самолюбие, как ни в чём не бывало продолжал степенный разговор со своим другом. Раздосадованная Ксено какое-то время продолжала проявлять искусственно подогретый интерес к алану, но затем, задетая за живое мнимым безразличием к своей персоне со стороны Савмака, довольно бесцеремонно осаживала всё больше и больше распаляющегося варвара.

К сожалению, гордая прелестница не учла некоторых особенностей быта сарматов. Что, впрочем, извинительно — о нравах и обычаях жестоких и могущественных воителей в те времена было известно очень мало, так как только редкие смельчаки отваживались водить караваны в их кочевья, а тем россказням, больше похожим на небылицы, которыми потчевали на городской агоре и на эмпориях заезжие суесловы, весьма просвещённые пантикапейцы не верили. Всё дело в том, что у аланов, чьи женщины до замужества воевали наравне с мужчинами, именно такое поведение — грубоватое и даже жёсткое — считалось признаком особого благоволения к противоположному полу. А потому Ардабеврис, нимало не сомневаясь в своих мужских достоинствах и благосклонности Ксено, подогрев себя ещё несколькими чашами неразбавленного родосского, неожиданно поднял на руки красавицу и пошёл во внутренние покои дворца, куда, как успел заметить его острый проницательный взгляд, уже направилась не одна влюблённая пара.

Негодующие крики и звуки хлёстких пощёчин, которыми разъярённая Ксено награждала незадачливого любовника, застали Савмака на пороге андрона — измученный её холодной надменностью и безразличием к его чувствам, он решил незаметно покинуть весёлое общест-во, чтобы предаться в уединении скорбным размышлениям. Завидев девушку в объятиях сармата, скифский царевич, расшвыряв по пути замешкавшихся сотрапезников, в мгновение ока очутился возле радостно гогочущего алана — Ардебеврису ярость Ксено казалось увлекательной любовной игрой.

Изумлённый неожиданным препятствием сармат тупо уставился на юношу, загородившего выход. В андроне воцарилась напряжённая тишина. Савмак, бледный, как полотно, тихо сказал:

— Оставь её…

Воспользовавшись временным замешательством алана, Ксено с не женской силой рванулась, выскользнула из его поистине медвежьих объятий, и, сгорая от стыда, поспешила спрятаться среди ошеломлённых гетер. Проводив её всё ещё непонимающим взглядом, Ардабеврис, медленно наливаясь пьяным гневом, обернулся к Савмаку.

— Уйди с моей дороги, сын мула, иначе я расшибу твою глупую башку, — прошипел он, буравя юношу налитыми кровью глазами.

— Только твой посольский сан, сармат, удерживает меня от достойного ответа на оскорбление, — с удивительным, пугающим спокойствием процедил сквозь зубы Савмак.

Они говорили на смешанном скифо-сарматском наречии, бытовавшем на берегах Данаприса. Ардабеврис сразу признал в юноше исконного врага своего рода, одного из сколотов-пилофириков, объединившихся под началом Скилура и не пустивших сарматские племена в благодатную Таврику. И от этого обычно сдержанный алан на какой-то миг потерял голову.

— Прочь! — Ардабеврис попытался двумя руками оттолкнуть Савмака.

И, тут же, взлетев над головами испуганно шарахнувшихся в стороны пантикапейцев, гордый алан грохнулся на мозаичный пол андрона — уроки греко-римской борьбы, преподанные Руфусом, не пропали для Савмака втуне.

Алан вскочил на ноги с невероятной быстротой и сноровкой; взревев от ярости, он попытался достать меч, но, увы, ножны были пусты — пирующие оставили оружие охране дворца во избежание таких вот недоразумений и ссор, нередко случавшихся и ранее.

В это время из глубины андрона послышался боевой клич сарматов, и на помощь Ардабеврису, сметая всё со своего пути, поспешил тугодум Варгадак — до него только теперь дошёл смысл происходящего. Размахивая ручищами-клешнями, он ревел, как раненый буйвол, стараясь добраться к ощетинившемуся Савмаку. Ему осталось совсем немного, два-три шага, как неожиданно на его запястья будто легли и замкнулись железные тиски — гигант, чуть ниже языга ростом, но шириной покатых плеч вовсе не уступающий забияке, стал перед ним, словно скала.

— Э-э, приятель, потише, — мягкий, рокочущий бас Митридата-Диониса, казалось, заполнил андрон по самый потолок. — Негоже воинам выяснять отношения таким недостойным способом. Добрый конь, острый меч и хорошо утоптанное ристалище — вот и всё, что нужно мужчинам для славной беседы.

Митридат, как и Савмак, тоже знал скифо-сарматское наречие — обладая невероятной склонностью к изучению чужих языков, он и в Пантикапее не терял времени даром.

Опешивший Варгадак слабо трепыхнулся, будто намереваясь вступить в рукопашную с Митридатом, но тут раздался властный голос стратега аспургиан, вовремя вспомнившего про свои обязанности:

— Остановитесь! Именем царя Боспора приказываю — все на свои места! Ослушники, не взирая на сан и заслуги, будут подвергнуты бичеванию как последние рабы! И с позором изгнаны за пределы царства…

Стратег подошёл ко всё ещё не остывшим сарматам, за чьими спинами уже сгрудились соплеменники, недобро осмотрел гостей, хотел что-то сказать, но смолчал и обратился к Савмаку:

— Стыдно, царевич! Наследник престола — и пьяная драка. Фи! — с негодованием фыркнул он; но, заметив опасный блеск в глазах юноши и вовремя вспомнив, что перед ним стоит уже не его лохаг, а будущий господин, примирительно добавил: — О случившемся я обязан доложить царю, уж извини. Остальное, как верно заметил этот юноша, — стратег кивком головы указал на невозмутимого Митридата, — вы можете выяснить на свежую голову и в подобающем месте. Хотя это и не по правилам… — едва слышно пробормотал он, удаляясь на своё ложе.

— Поединок! — вскричал наконец обретший дар речи Ардабеврис. — На живот!

— А кто против? — с ленцой в голосе спросил Митридат — его явно забавлял этот инцидент. — Мы готовы, — он дружески подмигнул всё ещё бледному от гнева Савмаку.

— Когда? — рыкнул и Варгадак, распаляясь злобой к нежданному врагу в особе этого хладнокровного юноши, по силе не уступающему лучшим бойцам, с кем доводилось прежде встречаться языгу.

— Если тебе не терпится — то завтра, — отрезал Митридат. — А вам, — дружелюбно обратился он к остальным сарматам, — я советую освежиться родосским и отведать печёной на углях антакеи — такая лёгкая пища на ночь в самый раз.

Но его призыв пропал втуне — глухо урча, словно волчья стая, у которой перед носом украли добычу, сарматы покинули андрон. Вскоре за ними потянулись и удручённые происшествием пантикапейцы. Их, как и всех обывателей во все времена, мучил тоскливый вопрос: «Что теперь будет?..» Впрочем, пантикапейцев можно было понять и посочувствовать их страхам и волнениям: к одной беде в образе грозных скифов царя Скилура теперь может добавиться и другая напасть — ещё более дикие и кровожадные сарматы, мстительные, не прощающие обид пришельцы из пустынных и бесплодных берегов далёкого Аракса…

Поединок состоялся два дня спустя. Опечаленный новым несчастьем, свалившимся как снег на голову, царь Перисад долго не решался дать высочайшее согласие на смертный бой между зачинщиками драки в андроне, но освирепевшие сарматские предводители, для которых воинская честь была отнюдь не пустым звуком, настояли на своём, недвусмысленно пригрозив в случае отказа привести дружины под стены Пантикапея уже этим летом. Тогда вконец отчаявшийся царь, проклиная судьбу и опостылевший трон, поспешил под разрешение на поединок подписать дружественный договор с сарматами, хотя и понимал, что пергаментным свитком, пусть и внушительным с виду, с золотыми боспорскими печатями и замысловатыми тамгами кочевников, не отгородишься от бури, неотвратно надвигающейся с северо-востока.

Ристалище устроили на месте запасного гипподрома, где царские гиппотоксоты учились выездке и рубке в конном строю. День оказался на удивление тёплым и солнечным, но коварный низовой ветер забирался и под утеплённые мехами плащи многочисленных зрителей, для которых собрали скамьи со всего Пантикапея. Конечно, сидячих мест на всех не хватило, но собравшиеся отнеслись к этим неудобствам стоически — ожидаемое зрелище относилось к разряду столь редких, что даже убелённые сединами старцы с трудом вспоминали нечто подобное, случившееся ещё во времена грозного деда ныне правящего царя, бесстрашного воителя и рубаки, завоевавшего для слабохарактерного внука пол-Таврики, синдов и меотов.

Савмак внешне был невозмутим, хотя в душе у него разверзся аид. Он не мог себе простить несдержанность на пиру, из-за чего радушно относящийся к нему Перисад попал в незавидное положение. Царь так и не принял его для объяснений, несмотря на весьма настойчивые попытки юноши проникнуть во дворец. Сателлиты Перисада, безмолвные и надменные фракийцы, решительно указали ему на выход, даже не удосужившись подобающим образом поприветствовать Савмака. Безутешный царевич, которому не с кем было даже словом перекинуться, так как его друзья — Тарулас, Пилумн и Руфус — всё ещё скитались в поисках новобранцев по диким степным просторам, отправился к сторожу «Алкиона», старому пирату и пьянице, где и провёл время до поединка, изнуряя себя тренировками в тяжёлом учебном облачении.

Митридат, в противоположность хмурому скифу, был весел и на удивление говорлив. Долгое сидение в Пантикапее, вдали от событий, в которых он жаждал принять участие, настолько истомило богатыря, что он готов был драться не только с Варгадаком, но и со всем сарматским посольством. Верный Гордий только неодобрительно ворчал что-то себе под нос, однако отговорить своего повелителя от предстоящей кровавой схватки даже не пытался — уж он-то лучше всех знал безудержно смелый нрав хозяина. Слуга только мысленно поклялся, что в случае победы языга он ночью вырежет всех сарматских воинов и сам упадёт на воткнутый в землю меч.

— …Выше голову, дружище, — балагурил Митридат-Дионис, поправляя своё снаряжение. — Эка невидаль — дикие номады. Прости, — спохватился он, заметив, как нахмурился Савмак, — я не хотел тебя обидеть. Поверь, — в его грубоватом голосе зазвучали сердечные нотки, — уж ты-то к этому понятию не имеешь никакого отношения. По-моему, ты куда больше эллин, нежели некоторые разнаряженные петухи-пантикапейцы, — понтийский царевич с презрительной миной указал на галдящую боспорскую знать.

— Я и не обиделся, — ответил ему Савмак — он не сомневался в искренности нового друга. — У нас у всех кровь одного цвета — красного.

— Однако, ржавый гвоздь всем моим врагам в мягкое место, я всё-таки надеюсь, что моя кровь имеет и более благородные примеси, — себе под нос благодушно проворчал Митридат. — Хотя цвет у неё и впрямь красный, против этого не поспоришь.

— Что ты сказал? — спросил его скифский царевич.

— Да это я так… Слушай, а ведь, насколько я понимаю, у тебя из-за стычки в андроне большие неприятности. Нет?

— Думаю, что будут.

— Есть один выход… — Митридат посуровел, на его высокое чело легла морщинка. — Случай у нас с тобой из ряда вон выходящий, нельзя не признать. И отступать поздно, да и негоже, и драться с этой посольской челядью, — он с презрением посмотрел на гарцующего неподалёку Ардабевриса, — чести мало. Положа руку на сердце, я готов, нимало не сомневаясь, отправить их в Эреб как можно быстрее. По крайней мере, готов был до нашего разговора. Но теперь… — он задумался.

— Наш спор можно разрешить только кровью, — твёрдо сказал Савмак, и перед его глазами неожиданно всплыло лицо прекрасной Ксено.

— Э-э, брат, погоди, не торопись. Государственному мужу — а таковым тебе несомненно придётся когда-нибудь стать — не мешает и взвесить последствия своих поступков. Ибо действие ещё больше необратимо, нежели неосторожно оброненное слово.

— У тебя есть на уме иной выход?

— Я бы не сказал, что он мне по душе, — Митридат с видимым сожалением попробовал пальцем остроту заточки своего меча. — Но, за неимением более приемлемого…

— Тогда нам нужно просто умереть. Это будет лучшее, что только можно придумать.

— А вот это уж и вовсе мне ни к чему. Знаешь, дружище, я как-то не тороплюсь навестить своих предков, у меня ещё в этом мире остались кое-какие счета, до сих пор не оплаченные… — ненависть на миг исказила черты крупного лица юноши.

— Тогда, что ты предлагаешь?

— Они не должны умереть, — просто ответил Митридат.

— Как ты себе это представляешь?

— Ну, это зависит от нашего воинского мастерства. А его ни тебе, ни мне не занимать. Нам просто нужно пощекотать нервы пантикапейскому сброду отменным зрелищем, чтобы никто из них не получил простуды, а этих цепных псов, вскормленных на берегах Аракса, проучить так, как подобает настоящим бойцам. Без лишней крови! Конечно, несколько царапин им не помешает, но синяки и шишки воякам придётся зализывать гораздо дольше любой самой тяжёлой раны. Мы их просто отметелим, как нерадивых слуг, и отправим восвояси.

— Если, конечно удастся, — повеселел от неожиданно забрезжившей надежды Савмак.

— Именно. Что ж, на всё воля богов. Выгорит наш замысел — хорошо, не получится — так тому и быть. Запомни только одно, Савмак — в любых обстоятельствах я не оставлю тебя в беде. Клянусь Дионисом! Чересчур многим я тебе обязан, а потому готов вернуть свой долг с лихвой.

Взволнованный Савмак крепко сжал протянутую Митридатом правицу и стал поправлять сбрую саврасого. Гул над ристалищем начал напоминать рокочущий осенний прибой — на гипподром, после долгих сомнений и колебаний, наконец прибыл и сам царь Боспора.

А как поживает наш общий знакомый, достопочтенный Авл Порций Туберон? Чересчур бурные и волнующие события, случившиеся по прибытию сарматского посольства в Пантикапей, как-то заслонили от нашего взора деяния римского агента, конечно же, вовсе не собиравшегося всё это время пребывать в неге и бездействии, наслаждаясь чистым морским воздухом и видом на безмятежный Понт Евксинский, сонно ворочающий нескончаемые водные валы. Поэтому оставим ненадолго звенящее доспехами ристалище, и перенесёмся в одно из тех мрачных и небезопасных для простого гражданина Пантикапея мест неподалёку от гавани, где нашёл себе пристанище осторожный и предусмотрительный Оронт.

Комната поражала запущенностью и пустотой. Только под одной из глинобитных стен на охапке сена валялись барсучьи шкуры и замызганная кожаная подушка — судя по всему, спальное ложе заместителя начальника следствия Понтийского царства. Авл Порций, мрачный и задумчивый, сидел на колченогом дифре с поломанной спинкой; напротив него на деревянном чурбаке примостился Оронт, при свете коптилки просматривающий какие-то записи. В комнате витал стойкий запах пропитанной лошадиным потом сбруи и человеческих нечистот. Похоже, что римский агент и его подручный кого-то ждали.

Наконец скособоченная дверь скрипнула, отворилась, и на пороге появились подчинённые Оронта — два перса с отталкивающей внешностью садистов и палачей. Они поддерживали под руки Макробия, помертвевшего от страха. Ночью его вытащили из тёплой постели и, закутав в попону, доставили в Пантикапей. После бешеной скачки купец едва не отдал богу душу, и только горячая купель и чаша подогретого вина с пряностями помогли ему вернуться в состояние, граничащее с безумием. Он что-то бормотал, брызгая слюной, и таращил помертвевшие глаза на огонёк масляного светильника.

— Так-так-так… — с удовлетворением протянул Туберон. — А вот и мы. С прибытием, Макробий! Давненько не виделись.

Однако его обращение осталось безответным — Макробий только вздрогнул и закатил глаза под лоб.

— Принесите жаровню с углями! — резко приказал Оронт персам. — Мы его сейчас немного подогреем, чтобы пришёл в себя, — с гнусной улыбкой обратился он к Туберону.

— Не торопись, — с осуждением посмотрел на него Авл Порций. — Это всегда успеется. Надеюсь, что мы договоримся без твоих штучек. Лучше пусть подадут ему вина, да хорошего, покрепче. И какую-нибудь скамью.

Пожелания римского агента были исполнены немедленно. И вскоре наш бедный купец, которому едва не силком влили в горло чашу крепкого хиосского вина, мог самостоятельно сидеть на обгаженной голубиным помётом скамье со спинкой, невесть где отысканной пронырливым живодёрами Оронта. Жаровню тоже внесли, и теперь в комнате стало гораздо уютней и теплей от жарких, посверкивающих расплавленным золотом, древесных углей.

— Оклемался? — с неприятной усмешкой спросил Туберон, наблюдая, как лицо Макробия постепенно приобретает свой обычный пергаментно-желтоватый цвет.

— Ты?! — воскликнул купец и в невольном страхе замахал руками, будто отгоняя страшное видение.

— А то кто же? Успокойся, Макробий, ты среди друзей.

При этих словах Туберона лицо Оронта покривила злобная ухмылка. Многозначительно глядя на Макробия, он достал из перемётной сумы железные щипцы и сунул их в пылающие угли.

Не отводя взгляд от змеиных глаз Оронта, купец с трудом выговорил:

— Что… т-тебе… н-нужно?

— Вот так бы сразу, — благодушно отхлебнул Авл Порций глоток вина из чаши. — Мне сегодня недосуг тут тары-бары с тобой разводить, нужно спешить на воинскую потеху — она обещает быть весьма интересной. У меня к тебе несколько вопросов. Возможно, и не весьма приятных для твоей персоны, но, увы, дорогой мой Макробий, служба. И хочу напомнить, что ты, как и твой покорный слуга, — он церемонно поклонился, — граждане Рима. А это, знаешь ли, обязывает кое к чему.

— Говори, я слушаю, — собрав всё своё мужество, горбун пронзительно посмотрел на постную физиономию бывшего приятеля.

— Не встречался ли тебе где-нибудь в Таврике царевич Митридат? Это главный вопрос, и подумай хорошенько, прежде чем ответить, — с угрозой произнёс помрачневший Туберон.

— Нет, — коротко выпалил Макробий, смело выдержав испытующий взгляд Авла Порция.

— Верю, — с разочарованием сказал римский агент.— Очень похоже на правду. Ладно, второй вопрос: а не знаешь ли ты, где сейчас находится наш общий знакомый Рутилий?

По тому, как Авл Порций и Оронт обменялись молниеносными взглядами, всё ещё не утративший остроту ума и проницательности из-за вышеназванных перипетий Макробий понял, что им всё уже известно, и они просто испытывают его. Мысленно испросив у богов прощения за невольное предательство своих освободителей, он ответил почти без запинки:

— Знаю.

— Ну-ну, говори, я весь внимание.

— Когда ты меня предал пиратам-киликийцам, Рутилий помог мне обрести свободу, — с вызовом ответил купец.

— Кто старое помянет… — поморщился Туберон — для него эти воспоминания были как соль на открытую рану. — Обстоятельства, мой дорогой Макробий, иногда бывают выше всяческих благородных соображений. А как бы ты поступил на моём месте?

— Не знаю… — нахмурился Макробий, в глубине души сознавая правоту соотечественника.

— То-то и оно… Ладно, это всё детский лепет. Где Рутилий?

— В Пантикапее. По крайней мере был год назад. Я ссудил его деньгами и… — купец едва не проговорился, что он ещё и помог устроиться беглому бунтовщику на службу к царю Перисаду.

— Что — и? — взгляд римского агента, казалось, готов был пробуравить Макробия насквозь.

— И подарил воинское снаряжение, — отважно соврал Макробий, стараясь не выдать себя ни единым движением.

— Благодетель, — криво ухмыльнулся молчавший до сих пор Оронт.

— Опять-таки — обстоятельства, — назидательно изрёк Туберон, довольный покладистостью обычно строптивого купца.

Только теперь он до конца поверил Макробию — сведения, добытые Оронтом, полностью совпадали с признаниями купца. К счастью для горбуна, перс так и не раскопал, кто дал рекомендации Рутилию, Пилумну, Руфусу и Савмаку для поступления в царские хилии.

— И последнее, — на лице Туберона появилось слащавое выражение. — Ты тут заикнулся о деньгах, что ссудил этому клятвопреступнику Рутилию…

— Своему освободителю, — с вызовом перебил его Макробий.

— Не придирайся к словам. Смысл и так понятен. Так вот, дорогой мой Макробий, мы, знаешь ли, понесли некоторые затраты ради нашей знаменательной и долгожданной встречи. А поскольку ты, как истинный гражданин всемогущего Рима, обязан помогать соотечественникам в этих варварских краях и словом и делом, поэтому не грех тебе наши затраты — весьма солидные! — возместить. Не так ли?

Макробий уже давно понял, к чему они в конце концов придут, а потому лихорадочно пытался найти выход из западни, устроенной ему сладкоголосым «приятелем» с волчьим оскалом. Но, увы, даже его незаурядный практичный ум, изощрённый в разных коммерческих махинациях, был беспомощен против грубой силы и жестокости этих двух негодяев.

— К сожалению, мои дела сейчас в упадке, — сделал скорбную мину ростовщик. — Да и что можно иметь в этих нищих, полупустынных краях, где войны не прекращаются ни на один день?

— Не прибедняйся, старый скупердяй! — весело подмигнул ему Туберон, ожидавший нечто подобное — уж он-то достаточно хорошо знал невероятную прижимистость и жадность ростовщика. — На охрану тебе хватало, и с лихвой. Кстати, должен сказать, что теперь твои расходы сократятся — нанятые тобой каллатийцы уже больше не станут просить прибавки к жалованию, разве что оттуда… — он показал пальцем вниз.

Оронт злобно расхохотался. Не разжимая губ, засмеялись и персы, до сих пор безмолвными тенями таившиеся в тёмных углах комнаты.

— Сколько ты хочешь? — с отчаянностью обречённого прошепелявил горбун.

— Двадцать талантов серебром, — с грубой прямотой ответил Туберон — ему уже начал надоедать этот театр. — И как можно быстрее.

— В своём ли ты уме?! — поражённый в самое сердце, воскликнул Макробий. — Такой суммы я не видывал уже лет пять.

— А вот это уже твои заботы, — сказал Авл Порций, вставая. — Мне пора. Я оставлю тебя, чтобы не было скучно, вот с этими милыми созданиями, — смеясь, он ткнул пальцем в сторону низколобых подручных Оронта с неподвижными глазами хладнокровных убийц. — Когда они с тобой побеседуют, ты найдёшь и тридцать талантов. Но я не жаден, в отличие от тебя, а потому больше мне не требуется. Я уже говорил — всего лишь возместить убытки, не более. Так что думай, и побыстрее. Когда я вернусь, твои послания к собратьям по ремеслу, у которых ты держишь деньги, должны лежать на этом дифре. Письменные принадлежности тебе доставят в один момент. Пока, Макробий, — и, посмеиваясь, Туберон вместе с Оронтом вышли вон.

Помертвевший Макробий в каком-то оцепенении наблюдал за вяловато-размеренными движениями палачей. Негромко болтая о чём-то своём, они деловито подбросили углей в жаровню, затем достали ремни, чтобы привязать его к скамье, попутно поспорив о качестве местной кожи, не шедшей ни в какое сравнение с понтийской…

Всецело поглощённый ужасным созерцанием приготовлений к пытке, ростовщик, как и палачи, не заметил медленно отворяющейся двери. И только когда в комнате сверкнули акинаки, и раздались чуть слышные предсмертные хрипы персов, он увидел, что логово Оронта заполнили какие-то люди, безмолвные и безголовые. Впрочем, когда прошёл первый испуг, Макробий понял, что головы пришельцев скрыты под толстыми стёгаными шлемами-башлыками с прорезами для глаз, с нашитыми поверх прочной ткани металлическими чешуйками.

Один из них, видимо, предводитель, что-то коротко приказал на незнакомом Макробию языке и, сняв шлем, подошёл к ростовщику. На него глянули пронзительные чёрные глаза уже немолодго мужчины; лицо его было исполосовано шрамами.

— Не бойся, Макробий, мы пришли, чтобы освободить тебя.

— К-кто… в-вы? — пролепетал, заикаясь больше обычного, горбун.

— Просто друзья, — широко улыбнулся мужчина. — В своё время узнаешь. А теперь поторопись. Нам нужно покинуть это осиное гнездо как можно быстрее. Помогите ему, — заметив, что ростовщика не держат ноги, позвал он безмолвных воинов, обыскивающих пристанище Оронта и убитых палачей.

Будь на месте Макробия скифский царевич или Рутилий, они сразу бы узнали в предводителе Гелианакса, жреца бога Гелиоса. Но нашего бедного горбуна в этот момент мало интересовала персона незнакомца. Его мучил единственный вопрос: а не попал ли он из огня да в полымя? Видят боги, двадцать талантов серебром он бы ещё наскрёб, а вот сколько запросят эти?

Накинув на плечи Макробия тёплый плащ и напялив на голову шлем-башлык, воины едва не на руках потащили ростовщика по грязным извилистым закоулкам в только им известном направлении. Уже у выхода из этого зловонного лабиринта Макробий споткнулся о тело мёртвого перса, одного из его похитителей. Неподалёку, выпучив остекленевшие глаза в небесную синь, лежал ещё один бандит. И у того и у другого горло было захлёстнуто тонкой волосяной удавкой…

Туберон и Оронт подоспели на ристалище как раз вовремя: звонко загремели малые тимпаны, загудели рога, затем к ним тонкими голосками подключились флейты, и на арену, образованную тесно сгрудившимися пантикапейцами, выехали поединщики. От ристалища зрителей отделяла только тонкая цепь скифских гиппотоксотов, присевших на корточки, чтобы не мешать сидящим сзади счастливчикам созерцать невиданное доселе кровавое действо.

Распорядителем поединка царь назначил пантикапейского хилиарха, убелённого сединами ветерана, водившего фаланги боспорских гоплитов ещё на меотов и колхов. Выехав на середину гипподрома, хилиарх зычным голосом объявил:

— Слушайте все! По соглашению сражающиеся будут драться боевым оружием, которое каждый из них выбирает по своему усмотрению. За исключением дротиков и луков: их не должно быть вовсё, чтобы не поразить зрителей. Если поверженный воин запросит у противника пощады, поединок прекращается, — услышав, как среди сарматов раздались недовольные возгласы, он повысил голос: — Так решил сам царь, да будет век его долог и счастлив! А ежели кто из поединщиков решится нарушить это условие, то он умрёт немедля, — с этими словами хилиарх подал знак, и окружившие арену гиппотоксоты достали луки и стрелы. — Проверьте ещё раз снаряжение, и пусть боги решают ваши судьбы.

— Гром небесный и всеочищающий огонь! — сквозь зубы злобно выругался Ардабеврис. — Эти трусливые эллины всегда найдут лазейку, чтобы избежать гибели. Но, клянусь Священной Пантерой, такой возможности я этому сосунку не дам.

— А я своему — тем более, — выпятил внушительную грудь Варгадак, сжимая в правице огромную булаву, окованную острыми металлическими шипами.

— Умён, ах, умён царь Перисад, — в восхищении сказал Митридат. — Вот пример будущему правителю, достойный подражания.

— Значит, если тебя противник заставит нюхать пыль гипподрома, ты будешь уповать на царскую милость? — насмешливо поинтересовался Савмак.

— Ну ты сказал… — с неожиданным раздражением ответил ему понтийский царевич; но, посмотрев на хитрую улыбку скифа, рассмеялся: — Ладно, сдаюсь. Подловил ты меня, как мальчишку. Конечно же, нет. Если только боги не смутят мой разум.

— А сарматы — и подавно. Ты, как и царь, их просто не знаешь. Любой из сарматских воинов быстрее перережет себе глотку, чем сдастся на милость победителя. Иначе он опозорит весь свой род до пятого колена. Что гораздо страшнее любого увечья, уж не говоря о смерти, считающейся у них высшей наградой воину в этой жизни. Если он погиб на поле брани или в поединке, то ему обеспечено нескончаемое блаженство в заоблачных высях, у подножья трона прародителя сарматов.

— У вас тоже так?

— Почти, — просто ответил юный скиф и, нагнувшись к уху саврасого, стал что-то тихо нашёптывать, считая тему разговора исчерпанной.

— Да-а, — протянул озадаченный Митридат. — Пожалуй, нашим намерениям сбыться и впрямь не суждено. Ладно, — пожал он плечами, — чему быть — тому не миновать, — и с юношеской беззаботностью стал насвистывать легкомысленный мотив, недавно услышанный от Эрота.

Наконец хилиарх, пошептавшись со своими помощниками, двумя военачальниками рангом пониже, подал знак, и над ристалищем раздался хриплый рёв военных рогов. Сгоравшие от нетерпения сарматы подняли лошадей на дыбы и помчали навстречу противникам. По условию поединка, им же и предложеном, если кто-либо из сражающихся будет повержен, то второй должен драться с двумя. Похоже, Ардабеврис очень надеялся на Варгадака, до сих пор непобедимого в единоборствах…

Поединщики схлестнулись почти в центре импровизированной арены. Раздался напоминающий грозовой раскат грохот, куда вплелись боевые кличи сражающихся, и закипела отчаянная рубка.

Волнующее, грозное и одновременно прекрасное зрелище предстало перед глазами пантикапейцев; многие из них до сих пор не видели поле брани даже издали. Закованные в сверкающую на солнце броню, в ярких, разноцветных плащах, поединщики казались ошеломлённым зрителям восставшими из праха гомеровскими героями, дерущимися под стенами Трои.

Однако, уважаемый читатель, пока у нас ещё есть немного времени, присмотримся повнимательней к воинскому облачению поединщиков, что представляет несомненный интерес не только для историка, но и для человека мало знакомого с той легендарной эпохой.

Особенно поражали воображение пантикапейцев сарматы. И воины и их лошади, с ног до головы закованные в металлическую чешую, были похожи на неведомых чудищ морских глубин, согласно древним преданиям иногда выходящих на сушу, чтобы собрать дань для своего повелителя Левиафана. Голову и шею Ардабевриса прикрывал металлический шлем с прорезями для глаз, украшенный лошадиным хвостом. Круглый, как котёл, шлем Варгадака венчала широко раскрытая волчья пасть с позолоченными клыками. Такая же морда была вычеканена на бляхе, прибитой в центре огромного щита, обтянутого несколькими слоями толстенной кожи. Кроме булавы, у Варгадака были, как и у его товарища, длинный прямой меч и кинжал с хищным кривым клинком и костяной рукоятью. Воинское облачение Ардабевриса дополнял боевой топор и небольшой круглый щит с острым копьевидным умбоном[300] в центре — весьма опасное оружие в единоборствах. На его плечах красовался чёрный короткий плащ, богато расшитый золотой нитью; внушительные рамена Варгадака прикрывала уже знакомая нам волчья шкура.

Митридат сегодня блистал. Долгие скитания приучили его к скрытности и привычке маскироваться под скромной недорогой одеждой пусть и не простолюдина, но и не настолько богатого и знатного господина, чтобы на него можно было обратить особое внимание. Но два дня назад из Понта кружным путём через Фракию прибыл гонец, сообщивший о восстании. Там ждали лишь наёмников с Крита, возглавляемых теперь его другом детства Дорилеем, так как Дорилай Тактик не выдержал долгой разлуки с родиной и скончался от какой-то неведомой болезни, похожей на лихорадку. Потому понтийский царевич, уже не сдерживая радостно-мстительного настроения в предвкушении скорого возвращения из небытия и близящейся расправы с врагами, оделся, как и подобает персидскому вельможе.

Великолепный панцирь с золотой насечкой эллинской работы (теперь бы мы называли его кирасой), подчёркивал внушительные мышцы, вызолоченный шлем с плоским верхом, чем-то напоминающий царскую китару, выгодно оттенял длинные вьющиеся волосы цвета старой меди; на бронзовых поножах таращила безумные глаза вычеканенная Горгона с волосами из змей. У боевого пояса с приклёпанными железными пластинами висели персидский меч-акинак в дорогих ножнах и широкий короткий кинжал, эллинский паразонион, с лезвием в виде бычьего языка. Кроме этого у Митридата был овальный греческий щит с двумя отверстиями по краям, чтобы при отражении удара можно было высмотреть уязвимое место противника, и короткая ухватистая палка с цепью, к концу которой крепился массивный железный шар с шипами, своего рода кистень, оружие арменийцев, с виду простое и не вызывающее уважения, но в бою раскалывающее шлемы словно перезрелые орехи. Алый плащ с нашитыми на нём золотыми бляшками больше походил на палудамент полководца, нежели на одежду отпрыска купеческой семьи, каким знали Митридата в Пантикапее, что вызвало среди местной знати недоумение, граничащее с негодованием — по их понятиям он был одет явно не по чину.

Облачение Савмака по сравнению с остальными участниками поединка особо не впечатляло. Конечно, пластинчатый эллинский панцирь, и железный скифский шлем, по форме напоминающий обычный войлочный колпак, но сверху украшенный литым изображением головы сокола, и два акинака в дорогих ножнах, окованных золотыми пластинами, стоили немало. А если к этому перечню добавить голубой плащ с золотой фибулой, парчовые шаровары и скифский щит в виде полумесяца с приклёпанным в центре изображением Священного Оленя, чеканенным из золотого листа, то наряд Савмака стоил не дешевле облачения понтийского царевича. Но он по понятиям пантикапейцев считался «своим», а значит и разговоров о нём было поменьше, несмотря на его прошлые заслуги и нынешний высокий сан преемника Перисада. Мало того, среди зрителей находились и те, кто страстно желали увидеть неожиданно возвысившегося варвара на погребальной колеснице. Единственным ценным имуществом у Савмака, с точки зрения весьма искушённых знатоков конного дела, был его саврасый полукровка, пусть уже и укрощённый, но не потерявший устрашающе-дикого облика гривастый жеребец. Впрочем, так думал и сам юноша. Ко всему этому можно ещё добавить непритязательное с виду оружие: тяжёлый бронзовый клевец, или чекан, с навершием в виде головы Священного Орла, древнего тотема скифского царского рода, скорее служивший признаком высокого сана юноши, нежели орудием для настоящего поединка. Савмаку вручил его после похорон отца глава скифских старейшин, тем самым подтвердив право юноши на царский титул в случае смерти братьев.

И уж вовсе никто не мог видеть спрятанный под железной бронёй и холщовой рубахой золотой оберег на прочном кожаном гайтане, — лучезарную голову бога Гелиоса. Эта литая бляшка была для царевича дороже всего на свете, так как к ней прикасалась рука Ксено. Правда, с того памятного пира, послужившего причиной нынешнего ристалища, он больше не видел красавицу, но разыскавшая его в уединённой бухточке Анея наговорила ему столько любезностей и ласковых слов по поручению своей госпожи, что у бедного юноши от счастья закружилась голова.

Потому Савмак, казавшийся столь сдержанным с виду, в глубине души рвался в бой с неистовым стремлением молодого сокола, впервые попавшего на большую охоту. Юноша знал, что где-то среди зрителей сидит и его возлюбленная…

Мы оставили ристалище, когда над гипподромом подобно горному обвалу громыхнула первая сшибка поединщиков. Некоторое время из-за пыли, поднятой копытами коней, зрители не могли толком разобрать, чей верх. На вскоре бойцы, как было согласовано ранее, разбились на пары и разъехались в стороны, и взору пантикапейцев предстала такая ожесточённая и яростная рубка, которую просто трудно описать обычными словами. Звериный рёв, вырывающийся из глотки Варгадака, грохот железа о щиты, неистовое ржание и визг ошалевших жеребцов — весь этот ужасающий ураган звуков обрушился на затаивших дыхание зрителей с таким напором, что некоторые степенные матроны и слабонервные девицы даже потеряли сознание. Впрочем, если честно, то ненадолго — нюхательная соль и подогретое вино с пряностями возвратили их к действительности настолько быстро, что эту извинительную слабость успели заметить лишь слуги; отцам же и попечителям добропорядочных семейств, как вы, надеюсь, понимаете, было не до этого — их глаза приковала арена.

Варгадак бил по щиту Митридата булавой, как кузнец молотом по наковальне — методично и неустанно. Понтийский царевич только морщился от сильных сотрясений и изредка отвечал молниеносными выпадами акинака, целясь в солнечное сплетение противника. Он, конечно, знал, что колющим ударом пронзить защитное облачение языга невозможно; но упорный юноша преследовал несколько иную цель, помня уговор с Савмаком — ему нужно было сбить дыхание неуёмного богатыря. Варгадак только крякал, когда остриё клинка царевича высекало искры из его брони, но защититься нужным образом не желал, надеясь на свою бычью силу и железные мышцы.

У Ардабевриса дела обстояли похуже. Подхлёстываемый сознанием того, что за ним наблюдают глаза любимой, юноша неистово рубился двумя акинаками, что само по себе ставило в тупик даже такого столь искушённого воина, как алан — «двурукие» бойцы всегда были редкостью среди воинов и скифских и сарматских племён. Таких искусных удальцов могла остановить лишь калёная стрела, но, увы, лук Ардабевриса спокойно лежал у ног его оруженосца вместе с колчаном. Меч алана был длиннее акинаков Савмака, но это обстоятельство никак не отражалось на течении поединка: юноша носился на саврасом вокруг Ардабевриса словно сверкающий вихрь, а сармат едва успевал поворачивать своего коня и отмахиваться от острых железных жал, казалось, порождаемых жёлтой пылью гипподрома в невероятных количествах и со всех сторон.

Но вот вконец освирепевший Варгадак, которому надоело считать весьма болезненные синяки под рёбрами, поднял коня на дыбы и обрушил на Митридата удар такой силы, что великолепный щит знаменитых эллинских мастеров рассыпался, будто его изготовили из деревянных дощечек. Воодушевлённый многообещающим выпадом, языг торжествующе захохотал, считая противника совершенно беззащитным перед его устрашающей булавою. Потрясая ею над головой, он вскричал:

— Ну теперь держись, щенок! Не бойся, я постараюсь сохранить твой череп в целости. Мне из него сделают отменную чашу для вина. Ха-ха-ха!

Швырнув на землю остатки изуродованного щита, Митридат хладнокровно перебросил акинак в левую руку, а правой достал из петли у пояса кистень. С нескрываемым презрением наблюдая за приготовлениями юноши, Варгадак стегнул своего жеребца, широкогрудого тяжеловеса, и с волчьим воем, всполошившим лошадей у коновязи, ринулся на Митридата с явным намерением покончить с ним одним ударом.

Молниеносный замах понтийского царевича застал языга врасплох; в какое-то мгновение Варгадаку показалось, что щит стал раз в десять тяжелее, и он едва не выронил его под копыта жалобно заржавшего жеребца — второй удар железным шаром кистеня пришёлся в бронзовый налобник коня. Чудом сохранив равновесие, сармат поторопился отвернуть в сторону и какое-то время, ошеломлённый и удивлённый, вяло изображал готовность продолжить поединок, понуканиями и уговорами стараясь успокоить бедное животное, которое никак не могло оправиться от столь жестокого и страшного по силе удара.

Наконец повезло и Ардабеврису: отражая очередной наскок Савмака, ему удалось копьевидным умбоном щита ранить юношу, не защищённого ничем, кроме двух акинаков, в правое предплечье. Царевич продолжал сражаться, как ни в чём не бывало, словно не чувствуя боли, но обильно кровоточащая рана всё-таки вскоре заставила его бросить один из акинаков в ножны и достать притороченный к спине щит. Теперь противники поменялись ролями: Ардабеврис нападал, а юный скиф защищался, стараясь разными уловками ослабить рубящие удары сармата, отдающие пронзительной болью в напряжённых мышцах. Но это ему плохо удавалось: бывалый воин, участник многих сражений, Ардабеврис усиливал натиск. Так разъярённый тигр, от которого ускользнула раненая добыча, мчится по запаху крови убегающей жертвы, не выбирая дороги, напролом, желая только одного — догнать и погрузить клыки в живую трепещущую плоть.

Теперь проявились все достоинства длинного сарматского меча перед акинаком, больше пригодным для схватки в пешем строю. Проклиная обильный пот, разъедающий глаза, Ардабеврис, тем не менее, не давал себе передышки, рубился, словно одержимый, пытаясь измотать раненого юношу. Щит Савмака лохматился исполосованной кожей, пластины панциря погнулись, и только пододетая под него кольчуга всё ещё предохраняла покрытое синяками и ссадинами тело царевича от последнего, разящего выпада. Чувствуя, как вместе с кровью из раны уходят силы, Савмак в неистовом порыве налетел на уже предвкушающего победу алана, и каким-то немыслимым образом сумел найти замаскированные застёжки панциря противника и воткнуть в едва заметную щель клинок акинака.

Однако это ранение подействовало на Ардабевриса как комариный укус на медведя: меч, скользнув по рёбрам, всего лишь порезал кожу. Вызывающе захохотав, сармат макнул пальцы в кровь и, сняв шлем, облизал их, злобно скалясь и рыча, будто волк.

Силы оставляли юношу. Словно в тумане он увидел, как Ардабеврис не торопясь вложил меч в ножны и взял в руки топор. Перекинув щит за спину, алан деловито поплевал в ладони, как дровосек перед началом работы, повертел оружием над головой, приноравливаясь, и поднял в галоп нетерпеливо храпящего жеребца. У коня сармата тоже были свои счёты с саврасым Савмака — каменной твёрдости копыта недавнего дикаря не раз и не два испытали на прочность его чешуйчатое облачение.

Уже не надеясь ни на что, юноша со стоицизмом истинного варвара закрылся щитом и отрешённо затянул севшим голосом древнюю воинскую песнь. Лишь саврасый, не догадываясь о состоянии хозяина, слегка присел на задние ноги, готовясь достойно встретить неистового в злобе жеребца. Глаза саврасого метали огонь, а мягкие бархатистые губы растянулись в свирепом оскале, обнажая крепкие зубы, готовые рвать, кусать, дробить всё, что угодно.

И удар не заставил себя долго ждать. Топор с хрустом прогрыз в щите брешь и застрял; но это обстоятельство, весьма неприятное для Ардабевриса, будь юноша при силе, и в полном здравии, теперь никак не повлияло на участь Савмака — теряя сознание, царевич выпустил из слабеющей руки акинак и рухнул на землю, едва не завалив сармата, из-за чего тому пришлось выпустить рукоять грозного оружия. Едва избежав увечья от копыт саврасого, алан отъехал на безопасное расстояние и, потрясая руками, три раза прокричал победный клич сарматов. Ответом ему была гробовая тишина гипподрома, прерываемая лишь бряцанием оружия двух других поединщиков, всё ещё выясняющих отношения.

— Собаки! — прохрипел раздосадованный алан на сарматском языке. — Даже враги приветствуют победителя, если бой был честный и на равных. Тьху! — сплюнул он, смахивая ладонью обильный пот с разгорячённого лица. — И эти люди считают нас варварами… — Ардабеврис посмотрел на поверженного Савмака. — Жаль, что я не могу добить тебя, скифский перевёртыш. Ну да ладно, отыграюсь на другом, — с этими словами он одел шлем и, понукая коня, бросился на подмогу Варгадаку.

Митридат, краем глаза увидев распростёртого на земле Савмака (к нему уже спешили его товарищи-гиппотоксоты, чтобы унести юношу подальше от копыт лошадей сражающихся), только крякнул удручённо — такого исхода он не ожидал. Пора было прекращать игру в кошки-мышки, затеянную им с порядком уставшим Варгадаком. Словно проснувшись, Митридат зычным голосом прокричал боевой клич понтийских гоплитов и с остервенением, будто в него вселились все чудища аида, накинулся на языга. Ошарашенный таким натиском Варгадак попытался прикрыться остатками щита, но беспощадный кистень уже вгрызался шипами в его шлем. Последнее, что увидел сарматский воин, перед тем, как погрузиться в беспамятство, были бешённые глаза Митридата и пламенеющее предзакатное небо, почему-то вращающееся, будто колесо быстро мчащейся повозки.

Ардабеврис опоздал с помощью на какое-то мгновение. В запале он так и не успел заметить, каким оружием был сражён его товарищ, а потому поначалу просто опешил, этим самым предоставив Митридату возможность занять хорошую оборонительную позицию. Пока сарматы вытаскивали едва не волоком тяжеленного Варгадака за пределы ристалища, алан оценивающим взглядом окинул внушительную фигуру нового соперника. И тут же пожалел, что так неосмотрительно оставил топор в щите Савмака — победитель Варгадака, отменного, неустрашимого бойца, был, конечно же, незаурядным воином.

Заметив нерешительность Ардабевриса и поняв её причину, понтийский царевич с пренебрежительной улыбкой бросил кистень на землю, оставив только меч и кинжал, как и у противника. Правда у Митридата уже не было щита, но, похоже, это мало волновало богатыря, несмотря на взорвавшихся криками зрителей, поначалу бурно приветствовавших его победу, а теперь не менее яростно оравших, советуя поднять щит.

— Какое им дело до того, помру я или выживу? — с горечью в голосе спросил у самого себя Митридат. — О, боги, до чего жалки эти людишки! Их ведь волнует не то, что может пролиться моя кровь, и оборвётся ещё одна жизненная нить, а всего лишь престиж Пантикапея и возможность подольше наслаждаться смертоубийством. Но я постараюсь некоторых разочаровать…

Приободрившийся Ардабеврис, только теперь заметивший, что у Митридата нет щита, тронул поводья и, понукая коня зычными воплями, поскакал на юношу, размахивая мечом. Однако, в его с виду яростном стремлении смять и повергнуть противника проницательный наблюдатель мог бы заметить некоторую скованность и опаску. Даже жеребец алана, свирепый вороной аргамак, почувствовав настроение хозяина, бежал не так ходко, больше повинуясь узде, нежели выработанной годами тренировок привычке побыстрее сблизиться с конём противника, чтобы пустить в ход копыта и зубы, не обращая внимания на раны и боль в чутких ушах от грохота и лязга оружия над головой.

Митридат взял с места в карьер несколько позже Ардабевриса, но он, похоже, не очень и спешил. Его конь был похож на жеребца Варгадака — такой же мощный широкогрудый полукровка, сын вольных степных просторов, — но изящные стройные ноги скакуна указывали на редкую прыть. Этого игреневого красавца присмотрел для Митридата на торжище сам Савмак. Он же его и объездил. К сожалению, конь оказался слишком мирным, его невозможно было заставить наносить увечья себе подобным, но этот недостаток (с точки зрения воина) с лихвой окупался невероятной способностью жеребца чувствовать малейшие движения ног наездника, которыми обычно управляли конём во время боя. Даже Савмак дивился этому — временами казалось, что игреневый понимает мысли Митридата и даже опережает его желания.

Алан увидел порхающую в воздухе металлическую рыбину чересчур поздно. Он даже не заметил, когда Митридат достал из ножен паразонион, а мощный кистевой бросок ему показался просто отвлекающим внимание жестом. Всё, что успел сделать сармат, так это подставить щит, жалобно задребезжавший, когда хорошо калёное широкое лезвие ножа вонзилось в него едва не по рукоять, пробив насквозь. На какое-то мгновение Ардабеврис потерял противника из виду — в это время Митридат, держась за ремни седла-потника, по-скифски сполз на лошадиный бок; этому приёму его научил Савмак. А когда опешивший сармат поторопился опустить щит, могучая рука понтийского царевича, обхватив за талию, смела его с крупа вороного скакуна.

Дальнейшее показалось Ардабеврису дурным сном: ловким движением обезоружив его, юноша поднял алана над головой и под восхищенный рёв зрителей сделал круг по гипподрому. Затем, подъехав к скамье, где сидел уже несколько повеселевший царь Перисад, он мощным броском вогнал полуобезумевшего от бессильной ярости и стыда Ардабевриса едва не по самые плечи в рыхлую по краям песчаную подсыпку ристалища. Алан потерял сознание, что и спасло его от новых душевных мук, в особенности когда полномочного посла союза сарматов выкапывали из земли, словно созревшую репу.

Отсалютовав мечом, Митридат поторопился к Савмаку, лежащему на толстой войлочной кошме неподалёку от коновязи, кстати, по соседству с Варгадаком. Но, приблизившись, широко улыбнулся и отвернул в сторону — похоже, в его помощи и участии юный скиф уже не нуждался. Над ним хлопотали две женщины; одна из них была Анея, а вторую, несмотря на её длинный плащ с капюшоном, скрывающим лицо, Митридат мог бы узнать по грациозной осанке на любом расстоянии: прекрасная Ксено, стоя на коленях, поила пришедшего в себя Савмака подогретым вином, с нескрываемой тревогой поглядывая на повязку, сквозь которую проступала кровь.

Мудро рассудив, что теперь не худо бы и перекусить, Митридат, приветственно помахав рукой беснующимся от восторга пантикапейцам, слез с коня, которого верный Гордий тут же укутал попоной, словно новорождённого младенца, снял шлем и неторопливо зашагал в ближайшую харчевню.

«О, Юпитер и все боги олимпийские! Неужели?!» — так шептал поражённый Авл Порций Туберон, когда богатырь-поединщик в персидских одеждах поверг Ардабевриса. Однако, вовсе не блистательный финал кровавого игрища поразил римского агента до глубины души — Туберон узнал в сложенном словно Геркулес воине понтийского царевича. Будучи не в состоянии поверить в такую невероятную удачу, Авл Порций даже не осмелился подобраться к юноше поближе, боясь спугнуть до сих пор ускользавшую от него жертву.

— Это он, он, клянусь Анубисом и Гекатой! — шипел рядом, как змея, которой прищемили хвост, Оронт.

Перс был вне себя от обуревавшей его дикой злобы — ведь ему уже приходилось видеть этого юношу. И он его не узнал. Он, лучшая из лучших ищеек Понта! Аид и Тартар!!! Уязвлённый Оронт мысленно поклялся, что он лично отправит юного царевича к Харону. Представив, как под его ножом захрустят шейные позвонки Митридата, заместитель начальника следствия с такой силой сжал кулаки, что ногтями поранил кожу.

— Иди за ним, — приказал Туберон, не отрывающий взгляда от удаляющегося царевича. — И если ты его упустишь и в этот раз, я по капле выцежу всю твою кровь, а затем брошу в яму со змеями. Иди!

— Ну уж нет… — прорычал Оронт, облизывая кровоточащую ладонь. — Теперь уже точно — или я, или он…

Перс поторопился смешаться с толпой, оживлённо обсуждающей перипетии поединка.

Авл Порций, немного успокоившись, подумал: «Да, прав был Марк Эмилий Скавр, трижды прав… Нужно было задушить волчонка ещё в логове. Теперь у него выросли клыки, да какие, — вспомнил он, что сделал Митридат с Ардабеврисом. — Опоздали… И если нам не удастся совершить задуманное здесь, на Боспоре, то царевич возвратился в Понт и сядет на трон. Помешать ему будет невозможно. И тогда Риму придётся готовиться к большой войне — Митридат никогда не простит нам содеяного с его отцом. Подкупить, обмануть, улестить — все эти способы не годятся. Он хитёр, очень хитёр, и не по годам мудр. Столько лет скрываться и где — под носом у наших ищеек. О, боги, как я хочу сейчас оказаться на своей вилле! Чтобы больше никогда не видеть ни вонючих варваров, ни греческих кастратов, способных лишь предаваться усладам, противных истинному квириту. Я уже стар… Всё надоело, опостылело…»

Вечер упал на Пантикапей внезапно и принёс с собой мокрый снег. Но шум на улицах столицы Боспора не стихал до полуночи. Везде горели факелы, а в казармах разожгли костры; над ними румянились бычьи туши — все праздновали славную победу пантикапейских воинов над сарматами на ристалище, хотя, строго говоря, Митридат имел к городу весьма отдалённое отношение и не служил в царской хилии. Но народ должен иметь хоть какую-нибудь отдушину в той нелёгкой борьбе за выживание, которая длилась уже не один год, — мудро рассудили старейшины; они и уговорили Перисада открыть по такому нечаянному и радостному случаю закрома и винные подвалы.

Город гулял, а главный виновник торжества Митридат Дионис крепко спал, охраняемый верным Гордием. И ему снилась Синопа.

Весна пришла ранняя и пронеслась над Таврикой как стриж в голубом небе — стремительно и незаметно для глаз. Море нагрелось быстро и порадовало рыбаков богатыми уловами. Засолочные ванны уже были полны, а косяки продолжали идти на нерест в Меотиду через Боспор Киммерийский так густо, что мореплавателям казалось, будто их суда скользят не по ласковым бирюзовым волнам, а по лоснящимся от жира рыбьим спинкам.

Савмак уже выздоровел, его рана затянулась, и теперь он скучал в полном одиночестве, если не считать компании старого морского волка, сторожившего «Алкион». Но тот был трезвым настолько редко, что юноша уже и забыл когда. А потому, слушая бессвязную болтовню пирата и греясь на солнышке, Савмак мечтал о встрече с друзьями, Таруласом, Руфусом и Пилумном, которых до сих пор носила нелёгкая где-то там, за серебрящейся лентой пролива.

Единственным его утешением была Ксено. Но их тайные встречи случались так редко, а время летело так быстро, что иногда они казались влюблённому юноше весенним сном.

Несколько раз он посещал и моления почитателей Гелиоса. Ему, варвару до мозга костей, пусть и немало повидавшему на своём, ещё коротком, веку, не очень верилось в прекрасное общество, где не будет ни рабов ни господ, о чём страстно вещал жрец Гелианакс. Но старый бунтовщик и заговорщик был с ним терпелив, ласков и настойчив. Он понимал, что душа юноши пока в смятении, и его главной задачей было не торопясь, исподволь, направить мысли и поступки Савмака в нужное гелиополитам русло. Гелианакс очень надеялся на юного царевича, наследника боспорского престола. Будучи великим провидцем, жрец бога солнца предрекал Савмаку незаурядное будущее. И в том далёком далёке он хотел быть рядом с юношей, осенённым золотой короной Гелиоса.

После победы на ристалище Митридат, неожиданно для всех, исчез, затаился, что вызвало разные кривотолки среди почтенных граждан Пантикапея. Конечно же, он никому не мог рассказать о зарезанных Гордием двух персидских соглядатаях, следивших за царевичем денно и нощно. А потому, укрывшись в одной из усадеб царя Перисада, как посоветовал ему осторожный Гордий, он с нетерпением ждал новых вестей из Понта, даже не помышляя о своей любимой охотничьей забаве.

И вот долгожданный гонец прибыл. Он постучался в прочные ворота усадьбы-крепости ранним утром, и пока царские слуги выясняли у его попутчиков, кто, зачем и почему, гонец с неподдельным интересом рассматривал каменные стены убежища Митридата, мысленно прикидывая, как их можно одолеть с наименьшими потерями.

Его встретил Гордий, предусмотрительно приказав спрятавшейся охране, состоящей из миксэллинов, в случае чего спускать тетивы луков без малейшего промедления.

— Кого я вижу! — не без некоторой иронии улыбнулся гонец при виде настороженного Гордия. — Верный слуга своего великого хозяина. Будь добр, прикажи им опустить луки, а не то мои орлы могут неправильно истолковать такое горячее гостеприимство, — он небрежно указал на хозяйские постройки, где таились стрелки.

Гонец был смугл, белозуб и порывист в движениях. Под его богатым и пёстрым восточным плащом Гордий заметил панцирь и набор всевозможного оружия — кривой нож, метательный топорик, два меча и кистень. Спутники гонца — их было около десятка — при последних словах своего господина с удивительным проворством и слаженностью окружили его полукольцом и закрыли щитами.

— Стоп, стоп! — властно вскинул он правицу. — Здесь друзья. Не так ли, Гордий?

Теперь и оруженосец Митридата узнал прибывшего. Натянуто улыбнувшись, он любезно пропустил гонца вперёд, в комнаты, а его охране строго приказал:

— Ждите здесь. Пока готовится еда, утолите жажду… — он подал знак, и из глубины двора к воинам просеменила немолодая женщина с бурдюком и чашей в руках.

Переглянувшись, они недовольно заворчали и вознамерились последовать за господином, но тут раздался и его звонкий голос:

— Выполнять! И накормите коней…

При виде улыбающегося гонца Митридат порывисто вскочил и поспешил навстречу:

— Селевк?! Какими судьбами?

— О, мой господин, долго рассказывать…

— Я рад тебя видеть, Селевк, — с неподдельной искренностью обнял его Митридат. — Присаживайся.

— Благодарю, мой господин, — растроганно ответил Селевк, но приглашением не воспользовался. — Прошу простить меня, но вначале дело, а уж потом… — он сверкнул белозубой улыбкой. — Я ведь полномочный посланник, — с этими словами пират достал из кожаного мешочка пергаментный свиток и с глубоким поклоном протянул его царевичу.

Митридат дрожащими руками нетерпеливо сорвал печати и углубился в чтение. Закончив, он некоторое время стоял, закрыв глаза. Свершилось… О, боги, свершилось! Пришло его время…

— Не знаю, как и благодарить тебя, мой Селевк, за эти новости, — справившись с волнением, ласково обратился Митридат к пирату. — А теперь садись и рассказывай. Вина! — приказал он притаившемуся за дверью Гордию.

— Провинции уже очищены и от римлян и от сторонников царицы. Синопа в осаде — прибыли наконец и наёмники с Крита. Все ждут тебя, басилевс, — снова поклонился Селевк.

— Я всегда буду помнить, кто мне принёс такие добрые вести, — поднимая наполненную Гордием чашу, величаво сказал Митридат Дионис. — За тебя, мой друг.

— И за тебя, мой повелитель.

Они выпили не спеша, в благоговейной тишине. Обычно хмурое тёмное лицо Гордия, стоящего позади Митридата, озарила торжествующая улыбка: его господин — басилевс!

— Однако, мой повелитель, я должен сказать, что мне уже заплачено за роль гонца, — лукавые искорки сверкнули в глазах пирата, как летний звездопад. — И неплохо.

— Ты неисправим, Селевк, — рассмеялся Митридат.

— Уж такое у меня ремесло, — развёл руками пират. — Иначе мои люди не поняли бы своего предводителя — чересчур много опасностей у берегов Таврики, а у них дома семьи, и их нужно кормить.

— Понимаю, — серьёзно ответил Митридат. — И даю слово, что в Понте я заплачу им вдвое больше. Гордий! Собираться!

— Но, господин, завтрак…

— В аид всю жратву! Подкрепимся в Пантикапее. И — в путь!

— Мой миопарон ждёт тебя в гавани, — Селевк налил себе ещё одну чашу. — А эскадра поджидает в открытом море. Мне, знаешь ли, не хотелось дразнить без нужды боспорского наварха, у которого есть ко мне, скажем так, кое-какие претензии…

Селевк и Митридат посмотрели друг другу в глаза и заразительно рассмеялись.

Сборы оказались более долгими, чем хотелось юноше, и небольшая кавалькада всадников покинула гостеприимную усадьбу перед обедом. Степь уже покрылась изумрудной зеленью, а над головами сияло по-весеннему яркое, умытое росой солнце. Голубоватая туманная дымка всё ещё витала над яругами, но горизонт был чист и прозрачен…

Заросшая колючим кустарником балка подходила к дороге почти вплотную. И только человек, хорошо знакомый со скифской равниной, мог догадываться, что неглубокая с виду ложбина, где вроде и зайцу негде спрятаться, на самом деле представляла собой весьма обширный провал в земле со склонами где круче, а где положе, зализанными беспощадным временем.

Балка полнилась людьми. Правда, неопытный глаз вряд ли мог заметить их, настолько тщательно они замаскировались.

Это были разбойники Фата. Переждав зиму в Пантикапее, кровожадный убийца и грабитель вновь собрал своих присных и отправился на бандитский промысел. Обычно он избегал появляться вблизи столицы Боспора, но некое обстоятельство, сулившее ему немалую выгоду, заставило Фата привести своих разбойников в эту балку и терпеливо ждать несколько дней. И этим, как считал главарь разбойников, счастливым случаем был Оронт; с ним Фат познакомился в Пантикапее и однажды перс выручил его, выкупив у ночной стражи за немалые деньги. Как ни странно, но некое подобие благодарности не было чуждо огрубевшей в разбоях душе Фата.

Оронт лежал среди сухостоя, уже опушённого снизу нарождающейся зеленью, как на иголках: его следопыт наконец дал знак, что Митридат покинул своё убежище и направляется к западне, загодя устроенной персом. Оронт умел ждать — это свойство характера являлось неотъемлемой частью его должности, а уж в том, что касалось сыска, равных ему было мало. Если раньше охоту на Митридата он воспринимал всего лишь как очередное служебное задание, то теперь, после стольких неудач, особенно последней, когда кто-то отправил его лучших подручных в мир иной, Оронт стал считать эту охоту делом сугубо личным.

Гордию была не по душе поспешность, с которой его господин отправился в Пантикапей. Он не верил никому, а в особенности большому хитрецу пирату Селевку. Потому Гордий, втайне от Митридата, приказал лохагу миксэллинов незаметно окружить юношу таким образом, чтобы перекрыть все стороны, откуда только можно было ожидать предательского нападения.

Балка не понравилась Гордию сразу, как только он её увидел. Уж больно тихо было среди казалось уснувших зарослей. Почему-то исчезла степная живность, сновавшая на протяжении всего пути по дороге, а хлопотавшие над постройкой гнёзд птицы, которых в этих местах весной водилось видимо-невидимо, летали где угодно, только не над очень привлекательным с их точки зрения местом, каким являлись хорошо защищённые от степных хищников и сильных ветров колючие кустарники.

Оруженосец Митридата подстегнул коня и, как бы невзначай, закрыл юношу своим телом со стороны балки, а затем выразительно посмотрел на скачущего неподалёку лохага. Тот понял сразу, и, не мешкая, подал условный сигнал миксэллинам, и до этого внимательным и настороженным. Пираты, ехавшие позади, опасности не чуяли, но непривычная обстановка степных просторов, столь отличная от знакомого им с детства моря, держала их в постоянном напряжении.

Оронт, заметив манёвр Гордия, злобно выругался. Он ни в коей мере не предполагал, что оруженосец мог заметить засаду, но теперь его лучшим стрелкам было весьма сложно попасть в прикрытого слугой царевича. Однако всё равно нужно было начинать, и Оронт подал условный знак Фату…

Дождь стрел и дикий вой со стороны балки не застал врасплох опытных воинов охраны. Не зная количества разбойников, они не рискнули ответить, а, закрыв щитами Митридата, стали нахлёстывать коней, чтобы побыстрее оставить опасное место. Потери были только среди пиратов — двое из них навсегда остались на скифской равнине, на что Селевк ответил стоном, перешедшим в вопль ненависти. Но Оронт предусмотрел и такой поворот событий. Когда всем уже казалось, что опасность позади, навстречу им, горяча нагайками мохноногих полудикарей, выметнулась лава, ощетинившаяся дротиками. Дорога на Пантикапей была закрыта.

Гордий в отчаянии оглянулся — и до скрежета стиснул зубы. Позади, там, где балка упиралась в дорогу, из кустарников, проклиная рвущие одежду колючки, хлынули неистово орущие разбойники. Митридата окружили по всем канонам воинского искусства.

Однако будущий басилевс Понта остался на удивление спокойным и уравновешенным. Казалось, что его даже забавляли беснующиеся бандиты, спешившие побыстрее схлестнуться врукопашную. Неторопливо надев шлем, он подал команду, и миксэллины, отменные стрелки, ещё не растерявшие вошедших в кровь и плоть вековых навыков, стали опорожнять колчаны с такой невероятной быстротой, что нападавшие, многие из которых уже успели ощутить точность прицела пантикапейских воинов на своей шкуре, опешили, и стали поворачивать коней вспять. Но тут раздался зычный голос Фата — а бандиты боялись своего главаря больше любой, даже смертельной опасности, — и они вновь ринулись на окружённых путников.

Закипела сеча. Не столь искушённые, как их противники, в подобных сражениях, где воинское мастерство имеет очень большое значение, разбойники пытались взять не умением, а количеством. Но и гоплиты, и пираты сражались стойко, и каждый из них в бою стоил по меньшей мере двух-трёх бандитов.

Самая жестокая рубка завязалась возле Митридата, Селевка и Гордия, образовавших тесный круг. Кистень юноши крушил щиты и шлемы разбойников, кривые мечи Селевка порхали как молнии, а топор слуги валил на землю подручных Фата вместе с лошадьми.

Но, несмотря на стойкость и великолепную воинскую выучку, перевес в схватке постепенно клонился на сторону бандитов. Уже пали почти все миксэллины, из пиратов осталось на ногах не более четверых, а разбойничья свора, невзирая на страшные потери, всё кружила и кружила возле предполагаемой добычи, словно оголодавшее воронье.

В запале битвы никто из сражающихся не заметил, как из глубины степи к месту схватки мчали всадники такого дикого облика, что казались исчадиями аида. Их воинское облачение было грубым и неказистым с виду — кожаные шлемы, панцири из роговых чешуек, деревянные щиты, для большей прочности окованные срезами лошадиных копыт, и вместо мечей дубины, утыканные острыми осколками кремня. Единственным оружием, достойным особого внимания и уважения, были у этих дикарей длинные копья с толстыми древками, широкие железные наконечники которых выглядели устрашающе. Впереди этой орды скакали, судя по одежде, три эллинских гоплита; двое из них поражали богатырской статью.

Это были наши друзья — Тарулас, Пилумн и Руфус. Набрав, наконец, нужное количество волонтёров среди племенного объединения аспургиан, они возвращались в Пантикапей. Переводчик и проводник, тоже аспургианин-ветеран, прослуживший на Боспоре лет десять, подсказал наиболее удобное место для переправы почти в месте слияния Боспора Киммерийского с Меотидой, где плотные залежи намытого песка образовали мелководные косы, в которых не застревали копыта коней. Оттуда, конечно, было дальше до столицы, но ленивому Пилумну до смерти не хотелось болтаться в воде пролива; он предпочитал надёжную земную твердь, тем более, что степь изобиловала дичью, а голос желудка наш бродяга считал самым веским и разумным доводом в пользу своего каприза.

Как бы там ни было, но теперь наши друзья, изрядно подуставшие за время скитаний по кочевьям варваров, где так и не нашлось места волнующим кровь приключениям, торопились наверстать упущенное. Битву они увидели издалека и даже успели определить кто есть кто, а потому без колебаний поспешили на помощь пантикапейским гоплитам, или, по крайней мере, просто эллинам, окружённым разбойниками.

Удар собранной, что называется с миру по нитке, команды сарматов-аспургиан застал бандитов врасплох. Будущие наёмники стремились в бой по несколько иной причине, нежели их начальники — они просто хотели пограбить. В услужение к эллинам шли только самые бедные в надежде разбогатеть, так как царским гоплитам полагалась кроме жалования и часть захваченной в сражениях добычи. Поэтому не стоит удивляться той ретивости и бесшабашной ярости, с которой аспургиане набросились на порядком потрёпанных в кровопролитной схватке разбойников.

Вскоре поле битвы было расчищено: длинные копья волонтёров, нанизывающие бандитов, как перепелов на вертел, сделали своё дело с ужасающей быстротой и жестокостью. Не обращая больше на павших никакого внимания, бывшие табунщики и охотники достали арканы и принялись вылавливать остальной сброд, разбегающийся куда глаза глядят.

— Я искренне благодарен вам за помощь, — обратился радостный Митридат к Руфусу, принятому им, благодаря комплекции, за предводителя.

В том, что перед ним гоплиты Боспора, у юноши не было сомнений — любивший побрякушки Руфус не поленился нацепить на свою внушительную грудь все причитающиеся ему, как лохагу, знаки отличия, начищенные до блеска.

— Да чего там… — смутился богатырь.

— Ба-ба-ба, кого я вижу! — неожиданно возопил Пилумн и сгрёб за грудки Селевка с такой невероятной прытью, что тот даже не успел опомниться. — Брат, — обратился он к Таруласу, — ты посмотри, какую птичку я поймал. Э-э, не трепыхайся, голубок! — с угрозой рыкнул он, заметив, как рука пирата метнулась к поясу, где висел нож. — Иначе я тебя укорочу ровно до плеч. Это ведь наш бывший хозяин, сто болячек ему в печёнку.

— Отпусти его, — сурово приказал Митридат. — Он мой союзник и друг.

— А это ещё что за начальник нашёлся? — насмешливо поинтересовался Пилумн, не выпуская из рук присмиревшего Селевка.

Он, конечно, узнал Митридата, но ему и в голову не могло прийти, кем был юноша на самом деле — просто сын какого-то купчишки, не более того.

— Перед тобой будущий царь Понта, чтоб тебя… — наконец сумел прохрипеть полузадушенный Селевк.

— Чего? — удивился бывший легионер. — Похоже, ты, парень, рехнулся от страха. Кто это может подтвердить?

— Я, — угрюмый Тарулас склонил голову перед надменным Митридатом. — Хайре, басилевс.

— Хайре, Тарулас. Не ожидал встретить тебя здесь…

— Извини, что не признал сразу, господин… Да отпусти наконец Селевка! — рявкнул Рутилий-Тарулас на оцепеневшего от неожиданности Пилумна, заметив, что предводитель пиратов уже начал синеть от удушья. — Я тоже удивлён не менее твоего. Судьба…

— Вот так штука… — пробормотал раздосадованный Пилумн, с нескрываемым сожалением размыкая свои геркулесовы объятия. — Ладно, живи, красавчик. Оно, если честно, так и по справедливости получается. Как бы там ни было, а ты нас в своё время спас от верной гибели, — напомнил он кашляющему пирату схватку в бухте.

— Теперь мы квиты, ржавый якорь тебе под ребро, — едва продохнул повеселевший пират. — А знаешь, я до сих пор жалею, что не предложил вам место в своей ватаге.

— Да, тут у тебя промашка вышла, — довольно загоготал Пилумн. — Ничего, это никогда не поздно.

Неизвестно, до чего бы они договорились, но им помешали аспургиане, притащившие на аркане истерзанного Оронта.

— Больсая насальника, деньга много… — орали они, обращаясь к Таруласу в надежде на выкуп.

— На кой он мне… — недовольно ответил лохаг и подозвал переводчика: — Скажи, пусть сами разбираются с ним. Если заплатит — хорошо, нет — воронью на поживу.

— Погодите… — Митридат пристально вгляделся в залитое кровью лицо перса. — Оронт?!

Заместитель начальника царского следствия Понта, взглянув исподлобья на юношу ненавидящим взглядом, снова уронил взлохмаченную голову на грудь.

— Оронт, — со сладострастной жестокостью в голосе подтвердил Митридат. — Он мой, Тарулас. Думаю, этого за него хватит, — он достал из перемётной сумы кошель с золотыми и передал его аспургианам. — Держите!

Варвары, распустив завязки, радостно возопили, увидев римские ауреусы. Старший из них швырнул Оронта под ноги Митридату и несколько раз поклонился юноше, что-то говоря на своём языке — благодарил.

— Гордий, костёр! — распорядился Митридат, не отводя гневного взгляда от ползающего у ног перса. — Ты меня долго искал, пёс, вот и нашёл. Я тебя не убью, не надейся на это. Но ты мне заплатишь за всё…

Костёр разожгли быстро — сушняка в балке хватало.

Митридат подошёл к связанному Оронту.

— Поднимите! — приказал он пиратам Селевка, оставшимся в живых; их было всего трое. — Вспомни, Оронт, моего наставника, Иорама бен Шамаха, замученного тобой и ещё кое-кем, до кого я скоро тоже доберусь. Вспомни! Ты гораздо хуже этих нанятых тобой разбойников, — показал юноша на лежащие вокруг тела подручных Фата. — Потому что они пытались всего лишь заработать на хлеб насущный пусть и таким недостойным способом, а ты, как ненасытный кровожадный зверь, столько лет терзал Понт в угоду римлянам и их развращённым лизоблюдам, этим предателям и мерзавцам. Нет тебе пощады! Пёс, пёс!

Митридат в гневе был страшен. Его глаза метали молнии, а голос напоминал рёв тигра.

— Гордий, давай! — позвал он слугу, копошащегося возле костра.

Оруженосец Митридата достал из яркого пламени раскалённую металлическую проколку с деревянной рукояткой (с её помощью воины чинили лошадиную сбрую), и подошёл к рвущемуся из рук пиратов Оронту, только теперь понявшему, какую участь ему уготовил Митридат. Раздался нечеловеческий вопль, и даже у видавшего виды Таруласа волосы стали дыбом.

— А теперь язык! — будущий басилевс Понта был неумолим; он наблюдал за муками Оронта с удивительным хладнокровием, и только уголки строго очерченного рта слегка подёргивались, обнажая зубы в садистской улыбке.

Это была его месть. И это было начало кровавого пути к трону и неограниченной власти…

Вскоре, бросив истерзанного перса (у него Гордий выжег глаза и отрезал язык) и забрав своих раненых и убитых, кавалькада взяла курс на Пантикапей. Митридат ехал далеко впереди. Ему никто не мешал предаваться размышлениям. Но была и иная причина, по которой юношу оставил в покое даже Селевк — страх. Аспургиане, большие любители поболтать в походе, эти кровожадные номады, для кого содрать скальп головы врага было раз плюнуть, с дрожью в сердце и раболепным почтением поглядывали на Митридата, поражённые увиденным. Прикажи он сейчас им броситься со скалы вниз головой или в огонь, они сделали бы это не задумываясь…