От прозы Радослава Михайлова впечатление такое, будто это не рассказы о жизни, а сама жизнь, непринужденно выплеснувшаяся на книжные страницы. Причем не жизнь вообще, в мимолетных и случайных проявлениях, а самая свежая современность в наиболее характерных своих, подчас драматических — Р. Михайлов автор, что называется, остропроблемный — проявлениях. Чтобы заставить говорить события и факты художественно убедительным языком, писателю кроме таланта необходим внушительный багаж собственных впечатлений и опыта. За плечами болгарского прозаика нелегкий жизненный путь. Родился он в 1928 году, вырос в Михайловградском округе, известном революционными традициями, активным развитием коммунистического движения в 20-е годы нашего века, партизанской деятельностью во время второй мировой войны. Рано оставшись без отца, Р. Михайлов уже в детские годы работает на золотодобывающем руднике, затем — партийным работником, журналистом. Носитель непосредственного, реального опыта жизни, он всегда был активным ее участником, а не сторонним, пусть даже и проницательным, наблюдателем. Отсюда — прекрасное владение материалом сложной действительности, которое легко обнаружить, открыв любую из его книг, а их у него более двадцати — рассказы, повести, романы.

Герои Р. Михайлова — люди обыкновенные, преимущественно «негромких» профессий, но наделенные высоким гражданским и этическим сознанием. Проблема положительного героя — проблема острая для всех литератур. Ей писатель посвятил даже особую статью «Жажда истины». Строгий реалист, враждебный внешним эффектам, ярый противник «подлакированных» образов, полагающий, что «современный герой не готовится по вневременной модели или по рецепту, а рождается сегодня, в сегодняшних сложных обстоятельствах», Р. Михайлов пристально вглядывается в обычного человека, стараясь определить, «из какого материала должен быть сделан герой, чтобы его не поела ржа» жизненных неудач, неизбежных на беспокойном пути борьбы со всяческим злом. Вглядимся и мы попристальнее в его любимых героев: это люди со стержнем, с идеалом, нравственно активные, способные принимать самостоятельные решения в трудных, нешаблонных ситуациях. Все эти качества проявляются прежде всего в их отношении к работе. Труд для героев Р. Михайлова не система хорошо усвоенных навыков, а призвание, любимое дело, связанное со всем миром чувств, определяющее их внутренний облик. Передовой рабочий Маринчо — чуткая совесть бригады, ее «полюс добра», по-детски чист и бескорыстен Димитр Первый, у добродушного Киро не только золотые руки, но и золотое сердце, а бай Ташо на протяжении всей своей долгой и тернистой ревизорской жизни неукоснительно следовал высокому правилу: служить делу, а не лицам. Профессиональная этика и нравственный принцип нерасторжимо слиты в их поведении.

Причем герои Р. Михайлова не только труженики, но и артисты в работе. Это и строитель-отделочник Димитр Первый, прозванный так за свое высочайшее мастерство; и скромный, безотказный искусник Киро, ловкость и умелость которого незаменимы в авральных ситуациях; даже в пожилом ревизоре бай Ташо — а казалось бы, что может быть прозаичней ревизорской профессии — бьется творческая жилка. Писатель подает своих героев просто, без приукрашивания, скорее в духе народной традиции любовного отношения к мастерам-умельцам, и это неожиданно бросает на них своеобразный — может быть, непроизвольный и не лишенный юмора — романтический отсвет.

Однако ценные эти человеческие качества занимают писателя не сами по себе, не «портретно», если можно так выразиться. Сам он выражается еще определеннее — «иконописные образы меня не занимают, живых икон не существует». Р. Михайлов, которого «прежде всего интересует взаимосвязь между героем и современным социальным климатом», подвергает «опорные» свойства своих персонажей суровой жизненной проверке. Герои его, разумеется, не монументы, а обычные живые люди, способные ошибаться, подверженные колебаниям и сомнениям: чистейший Димитр Первый, например, стиснутый обстоятельствами, решает вдруг — решение это практически не выполнимо, ибо противоречит всей его человеческой сущности — стать «как все», и бай Ташо, по справедливости гордый своей беспристрастностью, в какой-то момент чувствует личную обиду и злость к человеку, бумаги которого проверяет. Бывает, что герои Р. Михайлова и вообще такой «проверки» не выдерживают — только что расставшийся со студенческой скамьей Гошо из рассказа «Взятка» при первом же самостоятельном столкновении с жизнью терпит — из-за нравственной недозрелости, из-за пассивной покорности обстоятельствам — поражение. Однако писатель, любой человеческий поступок выводящий из сложного взаимодействия общественных и личностных координат, винит в этом поражении не только вчерашнего студента, но и тот нездоровый моральный климат, в котором оказался юноша. И если нравственные муки героя представляются вполне заслуженной карой за отступничество от того лучшего, что было в нем самом, что воспитывал в нем любимый профессор (слишком быстро поверил он, что старый «идеалист» «витает в облаках»), то «сюжетный» его крах вызывает острую жалость: бездушный «сановник», развращающе действующий на молодежь не только своими пошлыми сентенциями, но и всей манерой поведения, куражливо демонстрирует показную эффектно-декоративную справедливость за счет унижения беззащитного перед ним, им же самим сбитого с толку мальчишки. Трудно найти более выразительный художественный ход для разоблачения опаснейшей способности мимикрировать, отличающей обывательское сознание.

Придающий огромное значение социальному климату, писатель умеет создавать вокруг своих героев тончайшую социальную атмосферу. Достаточно вспомнить рассказ «На блеск золота», где наряду с героями-рабочими в качестве, пожалуй, главного действующего лица выступает именно она, атмосфера — человечности, солидарности, личной и профессиональной порядочности. И не случайно с такой насмешливой снисходительностью относятся рабочие к высокоидейным речам «парнишки» — для них понятия «рабочая солидарность», «идейная убежденность» давно перестали быть словами, превратились в чувство, не нуждающееся в определениях. Тому, как трудно создается такая атмосфера, посвящен другой рассказ сборника — «За чертой стандарта», тоже о рабочей бригаде — ведь рабочая тема одна из основных в творчестве писателя. Преодолевая внешние трудности и личные слабости, герои писателя, обычные люди — рабочие, служащие, крестьяне — улучшают социальный климат, определяют ход жизни, активно выступая против всего, что подрывает ее устои: против социальной безответственности и стяжательских устремлений, против приспособленчества и карьеризма. Ибо главное в них — кровная заинтересованность общим делом, чувство справедливости, жажда истины. Даже у дедушки Митры, охраняющего нехитрое свое фазанье хозяйство, государственный подход к делу. Впрочем, у дедушки-то Митры, может быть, прежде всего. Собственными руками, рискуя жизнью, он распахивал под новь родную землю, обильно политую кровью его друзей. В этом образе, несмотря на всю его живописную конкретность, есть нечто обобщающее: это своего рода «мостик», перекинутый из «начального, чистого и вдохновенного этапа революции» в наши дни свидетельство того, как тесно связаны в произведениях писателя история и современность. Тема революционной борьбы постоянна в творчестве писателя, ей посвящен и последний, вышедший в 1981 году сборник рассказов Р. Михайлова «Такая любовь», пронизанный мыслью о глубокой историко-социальной естественности сделанного народом выбора. Каждый рассказ сборника, повествующего о приобщении к революции простого человека из народа, вносит свою «долю» в общий сюжет. Писателя интересует поворот в сознании героев: как стихийная, веками копившаяся ненависть к миру порабощения становится зрелой убежденностью в необходимости социального переустройства. Поворот этот внутренний: простой крестьянский парень из рассказа «Груши со старого дерева», оказавшийся в трагической ситуации выбора, способен в этот момент тревожиться о своих волах или наивно размышлять об ухватках «больших начальников», но предать дело революции, на коленях отказаться от только что обретенной большой правды его не заставить никакими силами. Исполненные драматизма истории рассказываются просто и сурово, сквозь реальную, «бытовую» подлинность каждого случая проступает эпическая героика огненных революционных лет. Столь же эпически просто излагает свою героическую быль и дедушка Митра, который и в нынешней своей скромной жизни — «в малом», как говорится, — продолжает следовать высоким революционным принципам. И получается это у него очень естественно, поскольку он не ощущает разрыва между собственными устремлениями и нравственными нормами общества, за которое боролся и в котором живет. Не ощущают такого разрыва и другие герои писателя, ратующие за справедливость: непримиримость героев ко всяческой неправде — это борьба за чистоту социалистической морали, и ведется она не только из личной порядочности, но — и прежде всего — с ясно осознаваемых социальных позиций. Пересечение прошлого и настоящего в творчестве Р. Михайлова постоянно и органично, настоящее поверяется прошлым, собственно, даже не прошлым, а героическим началом продолжающихся социалистических преобразований, напоминающим о том, что в сутолоке нынешних бескровных будней не должно теряться чувство главного, высокий смысл жизни.

Р. Михайлов — мастер социально-психологической новеллы. За внешней непритязательностью его прозы кроется трудно уловимое своеобразие. Когда пытаешься определить его, невольно вспоминаются слова Л. Толстого о писательской самобытности: «индивидуальность — это искренность». Искренность делает правдоподобие правдой. «Поэзия нелганья», в высшей степени свойственная творческому почерку талантливого болгарского прозаика, придает его произведениям глубокую жизненность и актуальность.

Киро и бай Евстати тесали камень для облицовки, когда прорвало плотину. Было раннее утро: в тени покрытые росою камни казались тусклыми, пепельно-серыми, а на дне долины трава поблескивала влажной зеленью среди окрестных холмов с их выжженными солнцем красноватыми склонами. Услыхав шум воды, оба отложили молоты: кому, как не им, знать, что это за шум. Вода пробивалась сбоку от пропускной трубы, примерно в половине метра от нее; прозрачная, с сильным застойным духом, она сливалась в один поток, скатывалась на дно долины и, образовав ручей, уже начала приминать траву. Киро и бай Евстати взобрались на плотину и увидели обвалы, их было два, совсем свежие, да такие здоровые, что туда свободно могла вместиться целая машина, с кромок еще отваливалась сухая земля.

— Киро! — крикнул бай Евстати. — Давай за Сретенко, а я тут.

Он не договорил, что он тут будет делать один на один с огромной плотиной и привольно разлившимся за ней водохранилищем. А Киро и не спросил, бросился в пеструю тень под раскидистой грушей и, как был, до пояса голый, вскочил на велосипед; не опускаясь на седло, забрал наискосок по холму, поросшему редкими дубами; палящие лучи солнца били прямо в плечи.

Через полчаса явился Сретенко. В рубашке с короткими рукавами, весь растревоженный, выскочил из джипа и, пока машина разворачивалась, оглядел новоиспеченный ручей, даже воду понюхал — ее тяжелый затхловатый запах разносился далеко вокруг, затем проворно стал подниматься вверх по откосу, из-под сандалий сыпались камушки, еще не закрепленные облицовкой. В это время вернулся Киро, запыхавшийся, с блестящими от пота плечами; он, бай Евстати да шофер полезли за Сретенко вверх на плотину, хотя помочь ничем не могли.

— Нет, вы только посмотрите! — изумился Сретенко. — В двух местах обрушилось!

Киро и бай Евстати и сами видели, что в двух, какие уж тут сомнения. Бай Евстати хотел было что-то сказать, да не успел, потому как Сретенко, руки в боки, запричитал, очень уж он был расстроен, прямо не в себе, пот со лба так и лил.

— Я-то чем виноват, я-то что в этом понимаю, а? — вопрошал он, крутя головой во все стороны. — С инженера, вот с кого спрашивать надо. Киро, давай-ка живо к телефону, пускай он собственными глазами убедится, давай! Не будем время терять, пускай убедится собственными глазами!

Киро молча кинулся вниз, к велосипеду, но Сретенко закричал вдогонку:

— На джипе езжай, на джипе, тут дело спешное!

Через минуту джип летел по выщербленному, ощетинившемуся дубами лугу, вдоль неглубокой долины, по дну которой теперь уже уверенно бежал новый, величиной с мельничную протоку, ручей. Сретенко широкими шагами мерил плотину от одного края до другого и вовсю клял инженера. Бай Евстати слушал его, свесивши руки, глядел на убегающее к западу водохранилище и время от времени утирал пот со лба: знойное летнее солнце жарило все пуще. Над голыми берегами стайками носились птицы, садились у самой воды и, напившись, с криками отлетали; от ровной блестящей поверхности поднималось легкое марево — глядеть бы да любоваться, если бы не тревога в душе. «К ответу за это следует притянуть! — кипятился Сретенко. — Где это видано, чтобы этакую плотину прорвало!» Его сиплый голос скользил над спокойной водной гладью и словно поглощался ею.

Бай Евстати молча кивал. Что могли поделать с этим ручьем они с Киро, или Сретенко, или даже сам инженер? Хлещет из громадины плотины, словно радуется, что вырвался из тьмы на волю, и растранжирит понапрасну воду, которую собирали всю весну. Наконец Сретенко притомился кричать, уселся возле ручья, частыми тревожными вздохами вбирая в себя идущий от него застойный дух. Наконец из-за бугра вывернулся джип и, вздымая пыль, стал под грушей.

— Ну что, нашел? — поднялся Сретенко.

— Нашел, — ответил Киро. — Сейчас, говорит, приеду. Чуть было не упустил, а все же нашел. Сейчас, говорит, выезжаю, а вы там приготовьте инструменты.

— Какие еще инструменты?

— Какие, не сказал. Кирки, должно, да лопаты, какие еще? Есть у нас и кирки, и лопаты, вон там сложены, под грушей.

Сретенко снова уселся, стиснув зубы, шофер лениво примостился возле него, покусывая сухую травинку, и Киро тоже сел, только бай Евстати стоял и глядел вдаль. Между холмами на западе раздалось мерное позвякивание колокольчика, но стада не видно. В низком боярышнике, обступившем мысок зеленой травы, верещат сороки. А так тишина кругом и жара; зной, сгущаясь в тяжелые, бесформенные клубы, подкатывает отовсюду к этой попирающей все законы журчащей воде. Сретенко вдруг поднялся, подставил голову под струю и, не вытираясь, уселся на прежнее место; вода стекала по загорелой шее.

— Воняет, — возвестил он. — Сероводородом воняет, значит, с самого дна! — И, помолчавши, угрожающе рыкнул: — Притянуть бы за это к ответу!

Бай Евстати кивнул. Послышался шум мотора, все головы повернулись в ту сторону: не инженерова ли машина? Нет, синий «москвич» остановился невдалеке от плотины, из него выскочили легко, по-пляжному, одетые мужчина и женщина. Не глядя ни на ручей, ни на людей, молчаливо рассевшихся возле него, они, медленно переступая босыми ногами по колючей траве, скрылись за возвышением, и вскоре оттуда послышались плеск воды и смех.

— Чтобы такое водохранилище да протекло! — выкрикнул Сретенко. — Новенькое водохранилище протекает, на что это похоже, я вас спрашиваю?

Никто ему не ответил, на что это похоже, да он и не ждал ответа. Замолчал, свесивши руки между коленями, насупленный и сердитый. Бай Евстати постоял-постоял и вдруг, заскользив вниз на своих резиновых подошвах, уселся на обычное место и принялся готовить камень для облицовки. Никто ему ничего не сказал. Киро кинул пару вопрошающих взглядов на Сретенко и последовал за бай Евстати, поблескивая на солнце голой спиной. У этих двоих свое дело, вот они и пошли его доканчивать; удары молотов вновь огласили долину, мерные, спокойные звуки наполнили зной; уже две недели они оглашают окрестности, с ними свыклась не только тишина холмистого поля, но и вода в озере, и соседние деревья; птицы и те к ним привыкли. Красиво они звучали и мирно, не только потому, что никому не мешали, но и потому, что венчали дело рук человеческих — водохранилище, ставшее уже частью природы со своей плотиной-горой и с ясным чистым озером, благодатно раскинувшимся среди высохших голых холмов. «Расстучались, — с досадой подумал Сретенко и выпрямился, — водохранилище того гляди истечет до капли, а они расстучались, приспичило им с этой облицовкой!» Он было собрался на них прикрикнуть, но на бугристый луг вынырнула долгожданная бежевая инженерова «шкода», возникла вдруг в знойном мареве, как мираж в пустыне. Сретенко облегченно вздохнул, будто с плеч его гора свалилась. «Шкода» остановилась там, где постоянно останавливалась все два года, пока шло строительство: под дикой большой грушей. Оставив дверцы открытыми, инженер направился к ним, щуря от солнца глаза. Сретенко переступил через шиберную трубу, расставив костистые голые руки.

— Илиев, оплошка-то какая вышла! Ты погляди, протекла плотина-то!

Бай Евстати и Киро, отложив инструменты, пошли за инженером, а он, не отвечая, приблизился к ручью, брови нахмуренные, только глаза живо поблескивают в щелочках между ресницами. Опустил в воду руку и понюхал ее, потом по откосу взобрался на плотину, остальные потянулись за ним. Оглядел пробоины, водную ширь, даже тех двоих, что плескались у берега, и наконец изрек:

— Так я и предполагал, Сретенко.

— Чего это ты, интересно, предполагал?

— Шесть письменных распоряжений я тебе выдал, а устных не счесть, и все об одном — не спеши с утрамбовкой, потому что земля отлежаться должна. А тебе все было к спеху…

— Как же не к спеху, Илиев, мне ведь вода нужна, — криво усмехался Сретенко, норовя заглянуть в прищуренные инженеровы глаза, но тот на его заглядыванья не реагировал.

— Вот и залейся теперь, коли нужна! — с тихой злостью, не повышая тона, отрезал он. — Водохранилище строить — это тебе не картошку сажать! Тут технологические нормы, и их соблюдать положено. Ты что, хочешь, чтоб я сел в машину да милицию сюда привез, пусть они тебя под следствие возьмут за хозяйственное преступление. Подумать только, шесть письменных распоряжений! А ругани сколько было, язык у меня стерся с тобой ругаться!

— Это меня, значит, под следствие, а? — Сретенко аж подскочил. — Меня, значит, да? Нет, дорогой товарищ, это тебя под следствие надо упечь, ты ведь у нас специалист…

Они принялись ругаться. Их голоса, заменившие мерный перестук молотов, явственно разносились по долине; с любого из окрестных холмов человек мог слышать их отчетливо, будто в театре, где плотина была сценой, а холмы — огромным, расположенным амфитеатром залом. Но ссорящимся было не до театров. Да и перепалку их слышала только купающаяся парочка, не проявившая к ней особенного внимания. Слушали ее и бай Евстати, и Киро, а когда наслушались, бай Евстати прокашлялся и сказал:

— Хватит, ребята, что было, то было! Теперь говорите, что делать, время-то уходит!

Ссора прекратилась, как по команде.

— Прежде всего надо проверить пропускную башню, — сказал Илиев своим обычным, спокойным тоном. — Потом прощупать шиберную трубу, может, треснула где. Если не треснула, начнем инжектирование каверн: в плотине могли образоваться каверны.

Это была уже целая программа действий. У Сретенко сразу поднялось настроение.

— Киро! — закричал он. — Ну-ка нырни, проверь, нет ли какого повреждения в башне, с нее, я думаю, и начнем.

Илиев объяснил, что и как следует проверять, все столпились у кромки озера с той стороны, где оно было глубже всего, и Киро, как был, в закатанных брюках и до пояса голый, ласточкой нырнул прямо с плотины. Оказывается, он не только камни умел обтесывать, искусник Киро, но и плавал изрядно: в армии научился, задолго до того, как построили водохранилище, в котором и малые дети могли теперь учиться плавать. Он много еще всяких вещей знал, этот парень, необходимых человеку, который постоянно общается с природой и этим общением жив. Киро подплыл к башне, набрал воздуху и нырнул головой вниз; с берега все наблюдали, как он вспарывает воду, точно большая рыба. Потом появился над водой, еще раз набрал воздуху и снова нырнул. Тем временем по приказу инженера шофер на джипе поехал за цементом. Еще не заглох шум удаляющейся машины, а из воды уже вылез посиневший Киро (вода на глубине, как лед!) и, еле переведя дух, объявил, что башня в полной исправности. «Тогда проверим шиберную трубу, — сказал инженер, — нужно в нее влезть и прощупать с одного конца до другого. Довольно неприятное дело, — добавил он, поколебавшись, — но другого ничего не придумаешь. Если труба где-нибудь треснула, то вода именно через трещину уходит».

— Киро, ну-ка лезь прощупай эту трубу! — встрепенулся Сретенко. — Илиев дело говорит, может, и вправду треснула.

Все отправились на противоположную сторону плотины, к отвору шиберной трубы, инженер велел Киро натянуть на себя какую-нибудь одежку, чтобы не пораниться там, внутри; открыли шиберный кран, Киро глубоко вдохнул и полез в трубу, с мокрыми волосами, в мокрых брюках, в рубашке с закатанными до локтей рукавами. Труба была в диаметре семьдесят сантиметров, ее черная утроба точно заглотнула Киро. Она уходила внутрь, в самое основание плотины, тянулась под тысячью тонн глины, камней и щебенки — мокрая, ржавая, затхлая, лишенная дневного теплого света. К тому же она была бесконечно длинной (ведь одолевать ее приходилось помаленьку, сантиметр за сантиметром!) и невообразимо тесной (в ней нельзя было ни сесть, ни согнуть ни руку, ни ногу). И убежать из нее не убежишь, коли испугаешься, хотя чему там было пугаться, в этой металлической узкой трубе. Сретенко с инженером снова пустились уличать друг друга, кто в чем виноват, и только потому не орали в полную силу, что вполслуха караулили, когда же вылезет Киро; оба они понимали, какие беды их ждут, если труба действительно треснула. Прошло десять минут, еще десять, полчаса и еще полчаса. На возвышении появилась новая легковушка с любителями купания. Вернулся джип с пятью мешками цемента. Бай Евстати с шофером сгрузили их, умылись у ручья, высушили руки на солнце. Вдали, на западном берегу озера, приземлилась стая диких голубей, птицы попили и улетели. Сретенко зашагал вдоль трубы, размахивая руками, инженер, прислушиваясь к безмолвной трубе, рассеянно давал указания, что приготовить для заделки пробоин, если окажется, что с трубой все в порядке. Солнце поднималось все выше на ослепительно светлом небе, вода все так же, не убывая, журчала, за холмом на юге глухо звякнул колокольчик. Инженер вытер со лба пот тыльной стороной ладони и принялся несвязно рассказывать, какие аварии с плотинами запомнил он из своей практики; да-а, сказал он, прощупывать трубу — самое трудное. Многие проползут метр-два и возвращаются, очень уж там внутри погано, словно ты в ад по этой самой трубе лезешь, теснотища, темь непроглядная, а ты один-одинешенек. Кажется, вся земля на тебя навалилась, а из темени того и гляди выползет жуть, какой еще в детстве пугался: у кого нервы слабые, от одного этого может получиться разрыв сердца. Я вот и сам, признался инженер, попытался было однажды, да вернулся со второго метра, сердце не выдержало… Он прервал сам себя криком, остальные тоже закричали, сгрудившись у отвора трубы: Киро выползал обратно, ногами вперед, потный, задыхающийся, облепленный тиной и липкой ржавью, одни глаза только и остались у него чистыми, и он помаргивал ими устало и добродушно.

Выкинулся он, точно пробка из бутылки, выдохнул: «Труба в порядке» — и грохнулся в обморок… Спору нет, куда как эффектно было бы приставить к нашей истории такой именно конец. Ведь этот самый Киро чего только не спроворил: и в село-то на велосипеде съездил за Сретенко, и инженера-то разыскал, потом кому-то надо было нырять в ледяную глубь башню проверить, а кому же туда и нырять, как не Киро. И наконец, отправили его в это долгое и тяжкое путешествие по узкой, темной, ржавой и холодной, точно гроб, трубе. Никакого бы дива не было, начни у него силенки иссякать.

Однако силенки его пока еще иссякать не собирались. В обморок он не грохнулся, ни стону, ни жалобы не испустил, ему даже полить никто не догадался — смыть с него ржавую грязь. Вылез он как ни в чем не бывало, одержавши и эту победу, и с усмешкой сказал:

— Целая труба, от конца до конца, ничего ей не сделалось.

Пока инженер соображал, как действовать в прояснившейся обстановке, Киро сбросил грязную рубашку и, снова оголившись по пояс, вымылся под струями ручья. Все ждали, поглядывая на инженера, и, как только Киро с мытьем своим покончил, Сретенко распорядился:

— Киро, берите-ка с бай Евстати кирки и начинайте шахту долбить вверху, где плотину прорвало. А я в село подскочу на джипе, мобилизую еще людей. Давайте.

Киро взял кирку отработанным жестом — царям впору так за свои жезлы держаться, — вскинул ее на голое плечо и медленно тронулся вверх по круче; солнечные лучи заиграли на мокрой, блестящей коже, от всей его фигуры пошло паркое сияние. За ним проворно вышагивал инженер, чтобы показать, где копать.

— Ну что, пошли? — Вы идите. — А ты? — А я побуду еще… погляжу, как оно тут. — Какой смысл, ты что, больше врачей понимаешь? — пожал плечами Маринчо. — Ничего, отлежится, полегчает. — Знаю, а все ж таки подождать не мешает. — Такой жилистый мужик, и на тебе — язва.

И вправду, никому это и в голову не могло прийти, хотя был он худой, со впалым животом, а глаза злые. Это мы уже после узнали: многие нервные язвой страдают, она прямо лепится к ним — от нервов и происходит болезнь. Про него мы кое-что знали: и хорошее, а больше плохое, а вот про язву…

— Одежду его забери.

Маринчо свернул узлом сваленную у дверей одежду и сунул под мышку. Он у нас вроде завхоза, широкой души человек, всегда веселый и готовый помочь, полная противоположность бай Цанко, которого в больницу забрали.

— Руда где, у тебя?

— У меня. Пусть пока не распространяются.

— Само собой.

— Я тут недолго. Минут десять подожду все же, спрошу у доктора, как и что, и приду. Вы там присмотрите за парнишкой.

— Сам грамотный, небось лейкопластырем все залепил.

Парнишка и бай Цанко прибыли к нам шесть месяцев назад, в один день. Бай Цанко был старше нас всех лет на двадцать, а парнишка намного моложе, восемнадцать ему стукнуло, не больше, его и по имени-то не все величали, хоть было у него, конечно, и имя. Заявился он к нам и, вместо того чтобы руку протянуть для знакомства, подает удостоверение, в котором означено, что он-де от окружного комитета комсомола сюда послан. Я с первого взгляда понял, что паренек обидчивый и с гонором, чуть ли не обо всем на свете имеет готовое мнение и любит других поучать, а чтоб его поучали — ни в коем разе. Я тогда, помнится, взял да и пошутил с ним, повернулся к нему спиной и говорю Маринчо: «Ишь какой — будет тут перед нами бумажками козырять! А ну дайте-ка ему кирку, поглядим, как он за нее ухватится!» Мальчишка покраснел: «Нечего тут надо мной шутки строить, товарищи. Эта бумажка для меня путевка в жизнь». — «Путевка, говоришь, в жизнь?» — «Она самая, путевка в жизнь. Вы вот надо мной насмехаетесь, а я в вас все равно верю, потому как вы рабочий класс».

Он вообще был ужас какой болтливый, не знал никакого удержу. Но мы вскорости слабость эту ему простили, парень он был добрый, и треп его стал нам казаться чуть ли не птичьим щебетом. Бай Цанко приехал после него всего часом позже, представился нам: из мастеров, из каких, не сказал точно, отец пятерых детей. Чем-то там похвалился, на что-то пожаловался, а сам все щупал нас одного за другим недоверчивым взглядом. С самого первого дня начал он над парнишкой измываться. И задали же нам эти новички, каждый на свой манер, мороки! Парнишка то и дело «борьбу» какую-нибудь новую затевал — то за звание, то за почин, про который в газете вычитал. Уговаривал, чтоб мы всю зарплату складывали в общую кучу и каждый чтоб «сознательно» брал, сколько ему потребуется. Со стенгазетой нам не давал покою, собственноручно написал длиннющий лозунг о пользе гигиены и вывесил его в общежитии. Отец семейства высмеивал его часто и зло; они принимались ругаться, а нас это вначале даже тешило. Потом мы стали за мальчишку вступаться, он ведь корысти никакой не имел, одна только за ним слабость водилась — любил громкие речи произносить. А бай Цанко все больше нам открывался как скареда и хитрец, мужик злопамятный и зловредный, ничему у него уважения не было и никому. Только вечерами он подобрее делался, когда фотографии детишек своих из бумажника вынимал, разглядывал по очереди разноформатные снимки, что-то рассказывал, не интересуясь, слушает его кто или нет.

Я принес в коридор стул из приемной, приставил к радиатору и уселся. Доктор с больным занимался через две двери, и тут ничего не было слышно. Поглядел в окошко: валил снег, труба теплоцентрали выплевывала черный дым, который пытался противиться армии снежинок, но, так и не поднявшись, распластывался над крышей обогатительной фабрики, едва слышно гудевшей. Какие-то люди осторожно ступали по свежему снегу, направляясь к ремонтной мастерской. Из котловины выползал по рельсам состав вагонеток, груженных медно-золотистой рудой. Отсюда не было видно ни отверстия, из которого он выполз, ни места, где сцепились бай Цанко и парнишка и на снег хлынула ярко-красная кровь…

Дверь позади меня отворилась, вышла сестра. Я вскочил.

— Ну что там?

Она пожала плечами. На молодом личике растерянность, ей, видать, в первый раз встретился такой тяжелый случай.

— Введем ему сыворотку. Он все успокоиться не может, а в его состоянии никак нельзя волноваться.

— Приступ опасный?

— Думаю, что нет, — сказала она и пошла, но, отойдя на несколько шагов, вернулась и добавила: — Неплохо бы жену его сюда пригласить.

Я стоял, вопросительно на нее уставившись.

— Нет, нет, доктор ничего такого не говорил, просто я сама так подумала. Хорошо, если она при нем будет.

Ах да, сестричка наша всего месяц назад вышла замуж. Все мы видели, как она прогуливалась со своим лаборантом по окрестным холмам, лишь только у них минутка свободная выдавалась. Ей и в голову не могло прийти, что между мужем и женой бывает не только голубиное воркование… Бай Цанко на свою жену не жаловался, только говорил, что трудно ей и работать на швейной фабрике, и ходить за пятью детишками, тем более что она болезненная да худая, а он денег приносит мало, так и живут в вечных нехватках. Очень часто плакался он на свои семейные тяготы, буравя нас злющими глазками, и мы свыклись с мыслью, что и вправду он из нужды не вылезает. Над ним иногда подшучивали, дескать, вот привалит тебе счастье сыскать в забое золотой самородок, тогда разбогатеешь. Мы-то, кто постарше, хорошо знали, что залежи тут небогатые, самородного золота не водится, а желтые зернышки, приманчиво посверкивающие в руде, — медь. Никто и помыслить не мог, как дорого обойдутся этому человеку наши шуточки…

Час назад, когда мы выходили из галереи, парнишка вдруг кинулся на бай Цанко: «Обыщите его!» Бай Цанко кричал, рвался из его рук и, пока мы подбежали, исцарапал мальчишку до крови своими костлявыми пальцами. Мы схватили нашего многодетного за руки, а он в лице посерел, съежился и неожиданно выплюнул на снег сгусток крови. Что случилось, здесь уже поняли: стали раздевать, и выпали из спецовки два куска золотистой руды. Они еще не окислились и желтели таинственным заманчивым блеском.

Я выскочил из медпункта, побежал в канцелярию и попросил телефонистку побыстрее соединиться с городом: передать Павлине Цанковой со швейной фабрики — пусть приедет. Только не говорить ей, в чем дело, чтоб не волновалась. У женщины пятеро ребят, да и сама здоровьем мается.

— Хорошо, — сказала телефонистка и тут же начала звонить.

А я вернулся опять в медпункт. Хоть и был я уверен, что страшного ничего не случится, а все же хорошо сестричка придумала: в такой момент нужны близкие люди. Ведь даже умирая, мы хотим, чтобы нас окружали родные, будто могут они нашу смерть сделать легче. Только животные покидают жизнь в одиночку…

Я возле радиатора пригрелся, и ватник у меня совсем просох. Потом стал шагать по коридору взад и вперед, поглядывая на часы, а мыслью снова и снова возвращался к бай Цанко. Хотя содержание золота в нашей руде очень незначительно, выносить ее запрещено, и бай Цанко предупредили об этом в первый же день. Знал он, что за вынос руды наказывают увольнением, потому, видать, и бросился с таким остервенением на парнишку, когда тот хотел его обыскать. Про все, конечно, он знал… Может, и заявился-то сюда только затем, чтобы поживиться куском-другим самородного золота да и дать тягу.

Дверь хлопнула, вышел молодой доктор:

— Хорошо, что вы здесь, ему необходимо немедленное переливание крови!

— Опять кровь пошла?

— Да она, в сущности, и не останавливалась. Соберите сюда кого сможете, только быстрее. У нас есть банка консервированной крови, но группа не его. Его и перевозить в таком состоянии нельзя. Медлить нельзя, кровь нужна срочно!

Вот задача! На руднике чего только нет! Медно-золотистая руда и медно-золотистый концентрат, их отвозят куда-то под охраной, не знаю куда. В киоске есть марки и почтовая бумага, в палатке продаются консервы и вино, хозяйственные товары и моторы. В общежитии — лозунги, потертые одеяла, гитары. Все найти можно. Я в бригадирах уже три года, пережил несколько легких аварий и видел многое, но кровь до сих пор не приходилось доставать.

— Может, моя сгодится? — спросил я доктора.

— Пошли.

Шел за ним следом во внутренние помещения и все думал, что вот сейчас отдам я свою кровь бай Цанко. Он меня не любит, он никого не любит, этот изможденный и злой мастеровой, он даже не выпивал с нами. Я тоже его не люблю и, когда парнишка бросился его обшаривать, даже обрадовался: вот и повод нашелся избавиться от этого человека! Бог с ними, с пятерыми его детьми и больной женой. В конце концов, он не малолеток и должен сам о детях заботиться, а не играть на чужой жалости. Полез воровать, польстился, думал небось — чистое золото! Потом хлынула горлом кровь, и теперь все перепуталось.

— Раздевайтесь, — сказал доктор.

Раздеваюсь до пояса, гляжу — над одной из коек сестричка склонилась, на табуретке тазик с окровавленной ватой, а на койке бай Цанко, руки на одеяле, белые, как простыня, и страшно худые; глаза закрыты, лицо как у покойника, и дыхания не слышно. Нет, здесь уже не бай Цанко лежал, а нечто другое, не человек, а тело, и не могло оно ни красть, ни злобствовать, не могло быть уволенным. Тоска сдавила грудь…

— Я готов, доктор.

— Давайте! — Я протянул руку и почувствовал укол иглы.

— Подождите немного. — Повернувшись ко мне спиной, доктор что-то делал, а лаборант, сестричкин муж, ему помогал. Я стоял и глаз не мог оторвать от продолговатого холмика под одеялом, который всего час назад был злым человеком. Мне стало стыдно и за свою широкую грудь, и за мускулистые руки. «Мы сильные, — билась в моей голове какая-то мысль, — если мы сильные, если у нас много сил…»

— Не пойдет, — сказал доктор. — У вас первая группа. Придется искать другую кровь. Соберите всех его друзей, нужна или третья или нулевая.

— Нет у него друзей, — вырвалось у меня, а сердце сжалось от боли. Мелькнула мысль: есть ли у кого из бригады третья или нулевая группа? Лежат небось сейчас в общежитии, потешаются над парнишкой, над физиономией его поцарапанной, да ждут, когда я приду и скажу, что бай Цанко вне опасности.

Доктор развел руками:

— А мне что прикажете делать? У меня, к вашему сведению, кровь тоже не нулевой группы.

— Сейчас, доктор! — крикнул я и выскочил на улицу.

Бежал по крутой улочке к общежитию и все повторял: сейчас, сейчас. Снег валил и валил, сердце билось все чаще. Я уже задыхался, стянул ушанку. Снежинки садились на горячую голову, таяли на моем лице, кровь кипела, все чувства были напряжены до предела. В общежитие влетел на последнем дыхании.

— Бегите все, кровь нужна для бай Цанко! — крикнул я и бросился на первую же кровать.

Никто даже не спросил, в чем дело, вскочили, схватили куртки и ринулись на улицу. И парнишка со всеми вместе. Он-то и бежал поди быстрей всех, молодой он у нас, скорый на ногу. Через несколько минут и я двинулся следом, а в медпункте узнал, что только у Маринчо кровь нулевой группы. Маринчо возле койки бай Цанко налаживался уже ложиться, чтобы им вены на руках соединили. Доктор обернулся ко мне:

— Мы не можем взять у товарища больше двухсот граммов, а больному нужно гораздо больше. Лучше всего вам пойти к директору, пусть соберет всех рабочих, которые не в смене. Каждая минута промедления может стоить жизни.

Мы выбежали на улицу, все, кроме Маринчо. Парнишку я послал к диспетчеру, предупредить ее, а мы, трое остальных, бросились к директору. Он, слава богу, был на месте, сразу сообразил что к чему и через две минуты припустился с нами бегом в маленькую комнатку радиорубки. Голос его загремел по всем репродукторам:

— Внимание, внимание, важное сообщение…

Прошел час. Очередь перед медпунктом делалась все длиннее. Наша бригада кучкой стояла у радиатора. Глядел я на длинную очередь и думал, что бай Цанко таких хвостов не жаловал. В столовой притворялся рассеянным и лез вперед, кинопередвижка приедет — то же самое и в парикмахерской в хвосте не стаивал. А попробуешь его осадить, огрызается: я человек, а не зверь, мне хвосты ваши ни к чему. Несносный все-таки мужик. Парнишка то и дело заглядывал в комнату и сообщал нам результаты проб. После того как отобрали несколько человек с нулевой группой, а трех так даже с третьей, мы вышли на улицу. Вокруг все было как обычно: рев моторов, скрежет пустых вагонеток. Котловину продолжал засыпать снег, он скрадывал разноголосые рудничные шумы. Где-то возле ворот гуднуло. Мы шли потихоньку, и каждый, наверно, думал о бай Цанко. Говорил только парнишка, разливался насчет коллектива, о его значении в жизни каждого отдельного человека. Никто, понятно, не слушал. А как переходить стали улочку к общежитию, выскочило такси и остановилось прямо перед нами. Дверца отворилась, и на снег выкатилась толстая женщина в старомодном пальто с соболями и подложенными плечами.

— Товарищи! — закричала она и задвигалась, заподпрыгивала на снегу. — Где мне найти Цанко Иванова? Сообщили, что с ним что-то случилось. Обратиться не знаю к кому, помогите…

Так как женщина была уж слишком дородна, чтобы называться худой, мы глядели на нее малость оторопело. Лицо крупное, красное, про такие говорят — лопается от здоровья. У меня даже мысль мелькнула: из нее-то целый литр крови можно выкачать без всякого вреда.

— А вы ему кем доводитесь? — поинтересовался парнишка.

— Супругой я ему довожусь, — ответила она и вынула платочек, скрививши лицо для плача. — С ним что-то опасное?

— Да нет, ничего опасного, — поспешил ее успокоить парнишка. — Только мы думали…

Я толкнул парнишку, а остальным сказал:

— Вы идите, а я тут с гражданкой побеседую.

Они пошли, любопытно оглядываясь и спотыкаясь о камни, припорошенные снежком. А мне опять пришлось тащиться в медпункт, вести туда толстую гражданку. Шел я и все отгадать старался, как примет она сообщение о бай-Цанковом кровотечении; прямо диву давался, зачем он нам врал, что она у него такая больная, и вообще, какую роль играет эта женщина в убогой его жизни? Она вышагивала рядом со мной, рассказывала, как она перетревожилась, да как такси было трудно найти и как потом в двух местах машина скользила. На ее меха садились снежинки, но она так суматошно вертелась во все стороны, что они мигом соскакивали. Чем-то была мне отвратительна эта полная женщина, и, сам не знаю почему, я подумал: это она виновата в том, что бай Цанко нам плел про ее худобу.

— А с детишками как? Бай Цанко часто…

Она меня прервала глубоким вздохом, стыдливо этак стрельнувши в мою сторону заплывшими жиром глазками:

— Ах, и не говорите, дети — главная боль в нашей жизни. Цани их просто обожает! Он меня, конечно, не винит, но я-то сама понимаю, как ему тяжко, нет-нет да и утешу: ничего, мол, Цани, через несколько годков возьмем себе и мы дите из дома ребенка. А пока молодые, надо и для себя пожить. Верно ведь я говорю? Вы-то небось детишками обзавелись, где вам нашу беду понять.

Стоял я на снегу и сам на себя досадовал: как это я сразу не сообразил, когда она из машины вывалилась, что никаких детей у нее нет. Бездетных женщин, которые в возрасте, сразу видать, чем-то они отличаются — взять хоть бы эти дурацкие ее соболя.

— Я-то обзавелся, — пробурчал я, прибавляя шагу.

— Тогда вы и представить не можете, как без малышек скучно, — гнула она свое, мелко перебирая ногами и испуская глубокие вздохи. — Но тут уж ничего не поделаешь. Жить-то все равно надо, ведь правда? Да и что в них, в детях, такие с ними расходы, а так лев-другой сэкономишь. Мы уж деньги внесли на легковую машину, а теперь я уговариваю Цани мебель сменить, чтоб потом ребеночку-то бедствовать не пришлось.

— Неплохо придумано.

— Такая я довольная, что он сюда устроился, два раза в месяц шлет переводы, пишет, что вы тут золото роете… Хе-хе-хе. Только бы с ним все добром обошлось.

Мы подходили к медпункту. Сквозь пелену летящего снега проступила очередь ждущих рабочих, изрядно уже поредевшая.

— А это еще что за хвост? — спросила женщина. — У вас как с продуктами? Снабжают?

— Снабжают. — Я уже ненавидел эту толстуху, прямо заорать на нее хотелось, чтобы замолкла. Показал ей дверь в канцелярию:

— Туда вон ступайте и подождите. Муж у вас приболел немного, пройдет. Часа через два я за вами зайду.

— Знали бы вы, как я волнуюсь, прямо страх, — проныла она напоследок, подходя к канцелярии.

А я двинул обратно в общежитие, стараясь отогнать мысли и про бай Цанко, и про его жену, и про всю их насквозь фальшивую жизнь, но мысли эти никак отставать не хотели. Вдруг почувствовал, что-то карман оттягивает. Сунул руку — два куска медной породы; запустил их с досадой куда подальше, и пропали они в снежной белизне.

В ночь под понедельник Димитру Стоянову, по прозвищу Первый, приснился странный сон. В какой-то сырой, с низкими потолками комнате, схожей со старой городской баней, полным-полно мужчин и женщин, почти все свои, со стройки, но есть и чужие, в шляпах. Раздеваются, одежду сваливают в угол, и кто ни разденется — тело обросло козьей шерстью, густой, лоснящейся, как у выхоленной собаки, ни пятнышка кожи не проглядывает — сплошная шерсть. На лицах у всех — враждебность, толпятся и теснят его в угол. Воздух пропитан тяжелым духом козьей шерсти, Димитр задыхается, стоит в боксерской стойке, но кулаки в ход не пускает, смех разбирает его от всего этого, будто от щекотки. Здесь и Незаменимый, приблизил к нему свое лицо, обросшее, как у питекантропа, и говорит: так-то, браток, без денег шерстью не прикроешься.

Все утро не шел из головы этот сон. Жена приготовила завтрак, собрала ребят в школу, его на работу, последней вышла сама и заперла дверь, ворча, что молоко опять прокисло, вот был бы холодильник… Он, как всегда, ответил: ну какой холодильник в вагончике, с ума сошла, что ли; она: и с ума недолго сойти в этой жарище. Она права — вагончик длинный, семейный, можно в угол холодильник засунуть… только его им не хватало! Разговоры о холодильнике утренние, легкие, почти всегда о молоке; важные, самые неприятные — по вечерам, после работы: о квартире, о деньгах… Димитр идет по мосту, потом тополиной рощей, то и дело проверяя, не выпал ли из кармана резец с алмазным острием, и все усмехается: ишь ты, стойка боксерская, хотелось ударить, а не смог. Сколько ж их столпилось в пропахшей козьим духом комнате! Что за сон? Роща кончилась, вот и дом. Высокий, восемнадцать этажей, скользящая опалубка, ведомственный, торчит в холодном небе, над тополями, за ним река, мутная, зимняя, за рекой склон, заросший сосенками и кустарником, кустарник специально посадили, чтобы защищал сосенки от ветров, ветры здесь сильные. И снаружи, и внутри штукатурить уже кончили, деревянные конструкции все тоже установлены, два столяра снуют еще, правда, по этажам, кое-что доделывают, но теперь уже их черед — отделочников. Фиалка развела костер прямо у подъемника, Димитру издали видно, как выбирает она местечко потеплее, где меньше продувает; обвязалась несколькими шалями, лицо обветренное, красное, как кирпич; молодая ли, старая — не поймешь.

— Доброе утро, Фиалка. Поехали за бачком?

Женщина отводит руки от огня, идет к подъемнику, закутанная, неповоротливая, сущая кулёма в своих громоздких одеждах.

— Тебе к Кирчо или на этаж?

— На этаж. Кирчо сам найдет, если понадоблюсь.

Они входят в зарешеченную клеть, Фиалка нажимает на кнопку, подъемник, дернувшись, ползет вверх, один этаж, другой, что-то скрежещет, скрипит, ветер пронизывает все сильнее. Февраль в этом году сухой, холодный, бесснежный, раствор быстро схватывается, превращается в камень. На седьмом этаже Димитр поднимает решетку, шагает по пологому трапу в квартиру, а Фиалка, повиснув в пространстве, ждет, засунув руки в рукава ватника. Он выходит с пустым бачком, они спускаются вниз, он наполняет бачок водой, несет к клети, вода расплескивается (тащить тяжело), и снова наверх, на седьмой этаж. Вытаскивая бачок из клети, он снова вспоминает про сон.

— Ох, не помню, была шерсть или нет, — говорит он, глядя на Фиалку смеющимися глазами, и наклоняется, берясь за ручку полного бачка.

— И была, и есть, показать?

— Не обижайся, сон вспомнил.

— Ты во сне на свою бабу гляди, — кричит уже из пространства Фиалка, — ишь ты, вроде бы скромник, а туда же.

Димитр, пятясь, тащит бачок через столовую, холл, коридор в ванную — сегодня будет ее облицовывать.

Квартиры большие: три комнаты, холл, хоть в футбол играй, ванная и туалет раздельно, комната для стирки, кухня, два коридора и прихожая. На каждом этаже по четыре квартиры, в каждой по три подсобных помещения плюс кухня. Пятерых плиточников направили сюда в начале января. Потом Кирчо, технический руководитель стройки, затребовал еще одного, чтобы на каждого пришлось по три этажа. Стали появляться будущие хозяева, в основном под вечер; алчно горящими глазами осматривали стены, потолки, раковины, ощупывали дефекты в штукатурке и в деревянных деталях, в их взглядах проскальзывало сдерживаемое недовольство (дефектов было много), но разговаривали вежливо или старались держаться шутливо-фамильярно, им самим было неприятно придираться к недоделкам. Часто раздавался осипший голос экономиста кооператива Грозданова, и все на высоких нотах: это зачем, а это что такое, за ним с виноватым видом шел Кирчо Мишев. Маскируя свои чувства виноватой улыбкой, он покорно опускал глаза и со всем соглашался: поправим, товарищ Грозданов, обязательно учтем, товарищ Грозданов, и так каждый день. Не проработали и недели, как Кирчо им сказал: кухни будем облицовывать по четыре ряда, ванные — целиком, о туалетах, комнатах для стирки пока не договорились; будете получать по два лева дополнительно на каждый квадратный метр — за нестандартную облицовку, вот только как срок ввода выдержим, не знаю. Все согласны. Два лева прибавки — неплохо. Наша забота — облицовывать, о сроках пусть другие думают. Кирчо привез плитку трех видов (больше на складе не было), Грозданов составил список, кто какие выбрал, и дал плиточникам раскладку по квартирам и этажам без указания фамилий хозяев: там белые, там небесно-синие, там желтые. По нормам облицовки к концу марта нужно было бы все кончить, но в новой ситуации определиться со сроками не просто: работе конца не видно.

Появилась она осенью, темным дождливым вечером, и самый вид ее озадачил мать: одинакового роста с сыном, такое же, как у него, пальто в клетку, такая же сумка на длинном ремне через плечо, сзади посмотреть — не поймешь, кто парень, кто девушка. Что-то было в ней от птицы, но не вобравшей в себя лазурь неба, а потрепанной непогодой. Туфли мокрые, волосы торчком, а в остальном девушка как девушка: фигурка стройная, живот подтянут, смотрит доверчиво, спокойно, только ее еще юное лицо непроницаемо холодно. Петьо представил ее коротко: Тони, с нашего курса, из Лома. В тот раз она не ушла, осталась ночевать. У Петьо. Вот так Тони! На смену первому чувству — растерянности — пришло куда худшее: ревнивое любопытство. Все утро мать была начеку и подкараулила-таки Петьо в прихожей: я понимаю, вам, конечно, нужно учить что-то вместе, но зачем ей спать в твоей комнате? Диван в гостиной свободен. И вообще, ее появление в доме что-то значит? Ничего не значит, буркнул Петьо (меланхоличный и вместе с тем телеграфный стиль разговора появился у него еще в старших классах школы), а на лице — те же невинность и спокойное отчуждение, что и у нее. Да еще эта двухнедельная бородка, делающая его похожим на апостола. Ты в это не вникай, и, усмехнувшись, скрылся за дверью своей комнаты, где Тони, вероятно, в этот момент одевалась.

Так и пошло: приходят, запираются и учат. Теперь утром и вечером, до и после работы мать прислушивалась и терзалась в догадках: тут Тони или нет, снова останется ночевать или уйдет? Через неделю поняла: у Тони есть ключ от квартиры. Как-то столкнулись в дверях. Словно знакомые в гостинице! Петьо не было. Добрый вечер, поздоровалась Тони, отведя руками волосы с лица. Матери понадобилось собрать все свои силы, чтобы подавить вспыхнувшую неприязнь, удержаться от ссоры, а девушка даже не смутилась: Петьо немного задержится — и закрыла за собой дверь в комнату. Господи боже! Мать едва дождалась сына и из кухни нарочито громко спросила: хочешь есть? Иди ужинать! Мы ужинали, ответил Петьо. Хлоп! Дверь закрылась.

Затаив дыхание, мать прислушивалась: что там за стеной? Вечером она решилась поговорить с отцом. Он приходил поздно, вконец измотанный, до домашних ли ему дел! Рассказ матери о Тони его не удивил и смущения не вызвал.

— Да ладно тебе. Дело молодое. Вспомни, как сами-то в свое время по укромным углам прятались.

— При чем тут углы, — возмутилась мать. — Не притворяйся, что не понимаешь. Ведь он ей ключ дал! Хочет — приходит, хочет — уходит!

— В сущности, — устало усмехнулся отец, — все естественно.

— Что естественно? Спать вместе?

— Лучше так, чем в парках на скамейках мерзнуть.

— Не говори глупостей! Ты ничего не хочешь понимать! Господи, что происходит с ребенком?

— С каким ребенком?

— Как с каким? С Петьо!

— Он уже не ребенок, — ответил отец, — он студент третьего курса. В его годы я делал революцию. И вообще не преувеличивай. Ничего страшного.

Поужинали. Он усталый, она растревоженная. Посмотрели по телевизору конец какого-то фильма. Одни, без сына и его Тони. И легли спать. Но у матери осталась досада на сына, на эту Тони, на мужа. Она долго не могла уснуть и все нашептывала что-то мужу, ревниво, напористо, пока тот не захрапел наконец. Тогда угомонилась и она и услышала еле доносившуюся из-за стены музыку. Видно, включили магнитофон и учат. Но подслушивать она не могла себе позволить.

Утром, готовя завтрак, она сказала мужу так, словно разговор с ним не прерывался:

— Я все-таки его спрошу.

— Кого?

— Петьо. Кого же еще? Не может же так продолжаться!

— Спроси, спроси, — ответил отец добродушно. — Волноваться особенно не из-за чего, но уж если решила — спроси.

— Странно, — набросилась на него мать. — Откуда такое равнодушие? Ведь речь идет о судьбе твоего собственного сына!

— Ну, ладно, ладно. Спроси, потом расскажешь мне.

В то утро мать не спросила, хотя несколько раз подходила к двери с твердой решимостью постучать. Но было тихо, видно, и впрямь спали. А сон своего ребенка она потревожить не могла. Так и ушла на работу, оставив записку: позавтракай. Именно так — в единственном числе. Вечером опять пришли вместе, поздно, но отца еще не было. Добрый вечер — добрый вечер, будешь ужинать — нет, мы уже поужинали, есть деньги — нет, возьми — спасибо. И затворил дверь. Мать подождала немного, потом постучала и позвала:

— Петьо, поди сюда!

Произнесла твердо, отчетливо, чтобы не оставалось сомнений — это мать говорит. Он вышел в домашних тапочках и в майке. Совсем уж неглиже перед своей Тони! Мать не отводила глаз, выискивая следы присутствия той — следы ее рук, поцелуев. А он смотрит прямо, чуть набычившись, ну, полная невинность!

— Ведь я же сказал тебе — не реагируй.

— Но есть ведь какие-то нормы приличия… И кто она? Хорошо ли ты ее знаешь? Соседи уже шушукаются. Для авторитета отца, семьи это…

— Оставьте меня в покое! Или хочешь, чтобы я из дому ушел?

У матери в глазах потемнело. Ухватилась за стул, чтобы не упасть, а сын и краем глаза не глянул.

— Ты… из дому? — Сердце пронзила боль. Сын молчал. — Петьо, сынок, да ты понимаешь, что говоришь? Ведь ты наш единственный, ведь мы с отцом…

— Надоело, все надоело! И авторитет отца, и ты со своими попреками, и дом ваш! Уйду, хватит!

Все, конец. Мать долго сидела, уставившись в одну точку. Удар оказался более тяжким, чем можно было ожидать. Сын стоял боком, не повернул даже головы; высокий, чужой, с этой бороденкой на детски-наивном лице. Ни слова не тронули его, ни слезы. Он не соизволил заметить, что мать чуть сознание не потеряла. Свечерело, а она никак не могла собраться с силами, встать, подогреть ужин. Да, конец. Боль в сердце не отпускала. Что-то в ней надломилось, какая-то жестокая, бездушная сила ломала ее жизнь, разрушала самое дорогое: ее мальчик и не ее, ее и не ее. Заграбастала его эта Тони… Каким ветром занесло к ним эту потрепанную птицу? Исковеркает всю его жизнь…

Пришел отец; мать, совсем разбитая, рассказала ему о перепалке с сыном, об его угрозе. Отец включил свет.

— Отстань от них. Молодые всегда хорохорятся. Легко о независимости болтать, сидя на чужой шее. А сами на пачку сигарет еще не заработали.

Его слова не успокоили, лишь чуть приглушили тревогу: может, не все потеряно, может, и вправду все внешнее, наносное.

— Эта Тони только «Кент» курит, — вздохнула мать, — а ведь «Кент» лев и шестьдесят стотинок пачка. Не Петьо ли дает ей деньги на сигареты?

— Вполне вероятно. Уж если спят вместе. Да ладно, не пропадем мы из-за этих стотинок. — Но видно, и в его душе что-то всколыхнулось, запротестовало. — А не много ли он себе позволяет?! Рановато забыл, у кого живет. — И, открыв дверь, крикнул: — Петьо, поди-ка сюда!

Тот вошел, встал опять боком, насупился, будто наперед знал, что услышит.

— Садись, — сказал отец, но Петьо отказался: постою. — Та-ак, — отец помолчал, поглядывая на него, — можно разговаривать с тобой как со взрослым?

Сын, не поднимая глаз, пожал плечами: дескать, как хочешь, дело твое.

— Хорошо, — сказал отец, — поговорим как взрослые люди. Ты наш сын, даст бог, когда-нибудь сам поймешь, что такое сын. Мы тебя воспитывали по своему разумению, но в современном духе (он говорил, как о прошлом, и от этого в душе матери зародилась тревога). Надеюсь, по этому вопросу у тебя претензий к нам нет?

Петьо молчал, но по выражению лица, хоть и угрюмому, можно было догадаться: по этому вопросу претензий нет.

— Я даже не запрещал тебе курить, — отец начал ходить по кухне: два шага туда, два обратно, — хочешь курить — кури, придет время — своим умом кое до чего дойдешь. Ты отличник, мы всегда этим гордились, в университет сам поступил, без протекций, и сейчас все идет хорошо, слова о тебе плохого никто не говорил и не говорит. Так?

Петьо исподлобья глянул на отца, но не враждебно, скорее с досадой:

— Все это я уже сто раз слышал. Зачем звали? Давай по сути, у меня дела.

Отец сдвинул брови. Быть беде, мелькнуло в сознании матери, она хотела вмешаться, что-то сказать, разрядить атмосферу, но не успела.

— У тебя дела! — взорвался отец. — А у нас их нет, что ли?! Ты можешь выкаблучиваться, как тебе на ум взбредет, а наше дело — помалкивай да не забывай монеты выкладывать!

Кривая ухмылка сына полоснула по сердцу.

— Если из-за монет сыр-бор, то могу освободить вас от этой заботы, сам проживу.

Лицо отца побагровело:

— Молчать!

— Я и молчал, пока сами не начали, — вернулся Петьо к своему меланхолично-спокойному тону. — По-моему, и для вас, и для меня лучше, если будем молчать.

Отец отпрянул, наткнулся на стул и, глядя в такое родное, беззлобное, бесхитростное лицо, не в силах был продолжать. Мать не выдержала, бросилась к сыну, обхватила за плечи:

— Петьо, сынок, ну что мы не так сделали? За что ты против нас ополчился? Скажи, родной, в чем мы не правы, ведь ты у нас единственный, разве мы тебе зла хотим?

Парень осторожно, но решительно высвободился из ее рук.

— А что я не так делаю? Что вы взялись нотации читать? Держитесь со мной так, будто я чужой в доме, из комнаты лишний раз выйти боюсь. Оставьте меня в покое. Толку нет от этих объяснений, — и, посмотрев на отца, спросил: — Можно идти?

Отец кивнул и, когда дверь закрылась, сказал:

— Растет телок — бодаться начинает. Может, он сто раз прав, может, я своим умом понять его не могу. Да делать, видно, нечего. Придется мириться с тем, что есть. Привел эту Тони, ладно, привел. Пусть не прячутся в комнате, пусть и кухней пользуются, и гостиной. Мы с тобой все равно только к ночи являемся. И не гляди на меня так, небо на землю еще не обрушилось, — повысил он голос. — Не думай, что я уж совсем ничего не замечаю. Три дня назад сын Вылканова из-за такой же вот истории в петлю полез.

— Товарища Вылканова? — ужаснулась мать.

— А что им? — все еще не мог успокоиться отец. — Сыты, одеты, обуты, «Кент» курят. Почему бы и не поставить нас на колени? «Будете вмешиваться — уйду». Он и уйдет! Ему на все плевать! Некоторые даже из жизни готовы уйти. Черт с ним. Пусть делает что хочет. У нас с тобой угол есть, и хватит с нас.

Мать, еще не пришедшая в себя, машинально поставила на плиту кастрюлю — подогреть ужин, а отец снова принялся ходить туда-сюда по кухне.

— Слушай, уж коли привел эту Тони, так, может, у них любовь?

— Не знаю.

— Если любят друг друга, почему бы его не женить?

— На Тони?!

— Почему нет? Что она, богом обижена? Девушка как девушка, с отклонениями, как все нынешние, но и наш не подарок.

— Ей только этого и надо — прибрать к рукам неиспорченного дурачка, да еще и с квартирой!

— Ну и пусть.

— А что выйдет из такого брака? Они ведь ровесники — через два года разведутся.

— Пусть разведутся. Пусть женится, пусть разводится! А лучше, если из дому уйдет да вешаться вздумает?

— Мы и родителей ее не знаем. Вдруг они из тех, что улицы метут?

— Ну, давай-давай! Сразу и алкоголики, и подметальщики. Ладно, зови ребят ужинать. Я подскочу на днях в Лом, порасспрашиваю там о ее родителях.

Мать постучала в дверь: идите с Тони ужинать… с Тони. Пока она шла к закрытой двери, пока стучала, пока звала, ей казалось, что все это сон: таким неправдоподобным выглядело все, что случилось в тот вечер… Идите с Тони ужинать. Конечно, Петьо отказался: мы не голодны, мы уже поужинали. А на это как реагировать?

— Отстань от него. Пройдет время — образумится, — сказал отец, — станешь по шерстке гладить — снизойдет.

— Не знаю.

— А я знаю?! Перед собственным сыном на задних лапках стою. Дожили!

Два дня спустя матери все же удалось зазвать Петьо с его Тони на ужин. Никто никого не донимал вопросами. Отец изо всех сил старался показать, что у него хорошее настроение, даже анекдот рассказал. Тони выпила две рюмки водки и тоже рассказала анекдот. Все посмеялись, и матери подумалось: может быть, девушка не такая уж плохая… хотя водку пьет, курит…

К концу недели отец выкроил время съездить в Лом и вернулся оттуда в приподнятом настроении. Родители Тони оказались вполне приличными: мать — учительница, отец — замдиректора завода. Услышав, с чьим сыном знается их дочь, те тоже обрадовались.

— А ты — алкоголики, подметальщики! Посмотрела бы ты на их дом. Собственным вином угощали. Согласие с ними полное: поженим — угомонятся. Тони у них единственная, как и у нас наш шалопай. Представляешь: два дома будет у этих затворников. На зиму сюда, на лето — в Лом, на Дунай. Отец Тони хвастался виноградником — все сорта отборные. Так что молодые будут обеспечены с самого начала… А помнишь, как мы с нуля начинали?

— Ну, хватит, хватит. Ты что, собственному сыну завидуешь? — умиротворенно улыбнулась мать. — Знаешь, камень с души свалился. Сегодня же вечером с Тони поговорю. Ничего, что еще студенты… Мебель новую в их комнату купим, да? Сваты, надо думать, помогут. Петьо-то знал на кого глядел. А мы его за младенца считаем, читаем нотации… Да, поженим, и все будет, как у людей.

В следующие дни было тихо, спокойно. К отцу вернулись старые привычки: придет с работы, поужинает, посидит полчасика перед телевизором — и спать. Воспрянувшая духом мать ловила момент поговорить с Тони. Случай представился на третий вечер. Тони пришла одна. Добрый вечер — добрый вечер. Петьо задержится — хорошо.

— Тони, — позвала мать, — подожди, я хотела поговорить с тобой.

— Слушаю. — Открытый взгляд, учтивая улыбка. С самого первого дня девушка была с ней подчеркнуто вежлива, не давая повода сократить дистанцию в общении.

— Я не буду спрашивать, что связывает вас с Петьо. Вы с ним все время вместе, значит, понимаете друг друга, а может быть, и любите, это ваше дело.

Тони молчит. Ее ясные глаза то слегка прищурятся, то приоткроются, то скользнет в них тень, то полоска света, но — ни радости, ни протеста. Не понять, слышит она слова матери или вся в каких-то своих мыслях? Лицо ничего не выражает, по-прежнему безмятежно и непроницаемо.

— Это ваше дело, — повторила мать, а на душе стало как-то муторно: не ожидала полного отсутствия реакции; в ее время девушки при таких словах смущались. — Живите, как считаете нужным, мы мешать не станем. Может быть, с квартирой у тебя плохо, в городе трудно устроиться…

— Я живу в общежитии, — Тони знакомым движением отвела волосы с лица, — в комнате четыре кровати.

— Так вот, я хотела сказать, что мы ничего не имеем против того, чтобы вы с Петьо поженились. Хоть вы и ровесники, но ничего, сейчас многие студенты женятся… Мы согласны.

— Пожениться? — Тони опять прищурилась, в глазах мелькнула тень, и они снова посветлели, но и только; ей даже не смешно. — Мы не собираемся жениться. — На миг обнажились ее зубы — крепкие, красивые, но в улыбке сквозила злость, словно бы она услышала: посмотрим, что ты за зверь, и ответила: здесь не зверинец, а я вам не экспонат для удовлетворения вашего любопытства. — Мы с Петьо договорились, — милостиво снизошла Тони, поняв, что столь краткий ответ мать не удовлетворил, — использовать вашу квартиру для занятий, в общежитии для этого нет условий.

— Господи, при чем тут занятия, условия, — прервала ее мать и почувствовала, что сейчас задохнется, что сердце выпрыгнет из груди, — вы же спите вместе!

— Ах, вот вы о чем… Не бойтесь, — криво усмехнулась она, — я его не съем.

И ушла в комнату: сама невинность и… цинизм. Мать стиснула горло руками, стараясь удержать крик, перед глазами поплыли черные круги. С трудом добравшись до кухни, она скорчилась на стуле, задыхаясь, чувствуя себя на грани обморока. Господи боже, ну и Тони!

В село Бор поехали мы по сигналу, два ревизора, молодой да старый, Митко Ефремов — набираться опыта (он в ревизионном отделе всего год с небольшим работал), а я, как говорится, уроки ему наглядные давать. Я хоть и на пенсии, а начальник отдела нет-нет да и призовет меня: ну-ка, бай Ташо, подмогни! Я и соглашаюсь. Дома меня ничего не держит: торчат во дворе несколько ульев, так пчелы гудят себе и без меня.

Сигнал не бог весть какой был: некто Серафим Глухов на председателя пожаловался, что тот не дал ему премию двести левов, а другие все получили; по каким, значит, мотивам обойден один из лучших служащих? Такой сигнал, во-первых, не к нам и относился, а если бы даже к нам, все равно его можно было бы без внимания оставить, всякий председатель волен премировать кого сочтет нужным. Но начальник, призвавши меня, обратил внимание на следующее: премия, мол, в двести левов для сельского совета великовата, проверить надо, откуда председатель берет деньги, какими статьями прихода располагает, нет ли какого нарушения. Да чтобы были пообходительнее: председатель — Чендо Червеняшки, человек со связями, не обидеть бы ненароком. Предупреждение было излишним; это молодой ревизор может не понять что к чему, а человек с моим опытом — никогда; двадцать с гаком протрубил я на этом поприще, от всех пристрастий освободился, как старый автомат стал: действую медленно, зато надежно. Всякому своя судьба.

Так вот, сели мы в автобус и в Бор отправились, два часа до гор тряслись, а как приехали, сразу же спросили про председателя Чендо. Конторщик нам сказал, что на месте его нет, но он близко где-то, по селу ходит, надо, мол, подождать.

Уселись мы перед конторой на скамейку, отсюда почти все село виднеется: горная речка, сельсовет и закусочная на одном берегу, школа на другом, по скатам холмов домишки лепятся, возле каждого — небольшой дворик с плодовыми деревьями в полном цвету — стоял на исходе апрель, — а повыше, почти на вершине холма, поросшего темно-зеленым сосняком, — вилла для гостей. Я про эту виллу слыхал, хоть и не видал ее никогда: большое здание в два с половиной этажа, с террасами застекленными. По крутым улочкам ковыляли куры, прогромыхивала иногда ослиная запряжка или легковушка карабкалась — народ тут все больше по окрестным шахтам работает, живет в достатке. Сидим мы с коллегой с моим, на коленях по ревизорской сумке с бумагами, там же пижама, зубная щетка да мыла кусок, изредка словечком перебросимся, вдыхаем прекрасный воздух и поджидаем Чендо. В такой бы день да пойти куда-нибудь в гости, попивать себе ракийку, устроившись на пригреве и слушая, как звенит деревенская тишь. На жалость, у ревизора другая совсем судьба: редко когда хорошие минуты перепадают, все время или что-нибудь выпытываешь или выпытанное пережевываешь.

Наконец показался Чендо: плотный мужчина с брюшком, голова лысая, для своих лет проворный — ему уж под пятьдесят, видно. Я его в городе иногда встречал, но личного знакомства мы не водили. Приблизившись, глянул на нас с интересом, спросил, не его ли мы ждем, пригласил войти: пожалуйте. А как услышал, кто мы да что мы, рассмеялся — не весело, но и без испуга. Для начала, говорит, я вас в виллу устрою, сейчас Евтимию кликну, отдохнете, а уж после и поговорим. Я его сразу же остановил, не успел он руку до телефона дотянуть: нет, говорю, такой надобности, ревизоры мы, не в гости приехали; наверняка найдется тут у вас в гостинице комната, там и устроимся. Ваше дело, Чендо руку убрал, комната есть, но плохонькая и обставлена кое-как. Ничего. Потом уж Митко Ефремов мне сказал: ты как бритвой ему отрезал, бай Ташо, я вот так не могу. Научишься, отвечаю, коли охота есть, ревизору всякий норовит ловушку поставить, а первая из ловушек — радушная встреча. Ну да ладно. Чендо велел конторщику освободить комнату техников (их так и так не было), чтобы мы могли где-нибудь за дело приняться.

Как оно, это дело, повернется, неизвестно, всякие у меня бывали случаи, потому я к работе стараюсь без предубеждения приступить. Мы спросили про Серафима Глухова, и конторщик за ним пошел: Серафим техником работал в совете и сейчас был занят на стройке. Через пятнадцать минут явился — молодой здоровяк, потемневший уже на весеннем солнце, а брови заносчиво этак вздернуты. Сговорились они с Чендо, нет ли, только от самых от дверей он объявил, что жалобу написал в момент раздражения, ошибка председателя уже исправлена, ему тоже выдана премия, как и другим всем, так что в сущности и повода никакого начинать расследование нет, он извиняется, что нас побеспокоил зазря. Та-ак. Я спросил, сколько человек из сельсовета получили премии, он ответил, что точно не знает, но многие, почти все, это-то его и обидело: всем, значит, премии, а его обошли! Секретарь нам все объяснит в лучшем виде, список у него.

Хорошо. Потребовали у секретаря (тоже молодой парень) список и увидели, что премированных и впрямь многовато для штата сельсовета и что в целом получили они сумму в две тысячи четыреста левов. Попросили секретаря показать бюджет, а развернувши его, обнаружили, что статья, определенная для всяческих премий, не две тысячи с лишком, а всего только шестьсот левов. Митко Ефремов дух перевел и подмигивает мне: нечистое, мол, бай Ташо, дело! Я дал ему знак молчать, а секретаря спрашиваю, откуда взяли они столько денег, не предусмотренных бюджетом? Молодой человек рассмеялся; все по закону, товарищи, у сельсовета есть внебюджетные доходы с грузовика. С какого грузовика? Бай Чендо вам лучше объяснит, но могу и я, у нас тайн нету, все расходы утверждаются исполкомом. Выбежал куда-то и вернулся с переплетенной тетрадкой, пронумерованной и прошнурованной, аккуратно разграфленной на приход-расход, а к тетрадке папка приложена с квитанциями и выписками из протоколов. Я отпустил секретаря, и мы быстренько кипу документов вчерне просмотрели (для подробного анализа времени много потребуется), закрыли комнату и пошли в закусочную. Вместе с гостиничной комнаткой она помещалась в старом здании, определенном на снос, как потом выяснилось, в бывшем владении бывшего торговца табаком — здешний народец, между прочим, и посейчас разводит табак. В это село гости нашего низкого ранга редко, видать, наезжают, без предварительного заказа тут ничего не готовится; буфетчик сонливо предложил кильку, сардельки, вафли, что годами на полках стоят. Выбор, как понимаете, небогатый, и мы решили остановиться на вафлях, ревизор, он вроде верблюда в пустыне, должен уметь обходиться малым. Поскольку питья никакого не было, кроме ментовки[1], мы попросили по стакану прозрачной горной воды и прошли в соседнее помещение, именуемое гостиницей. Оставили пижамы на вытертых одеялах в означение того, что занято, и вернулись в сельсовет.

Надо было все хорошенько обмыслить. Посторонний человек и понятия не имеет, сколько вопросов приходится решить ревизору, пока он задачу свою исполнит, на скольких местах он может споткнуться. К примеру, хоть и наш случай: копать вокруг жалобы Серафима Глухова смысла теперь не имело, он сам от нее отказался. Хорошо, но выданные премии в четыре раза превышают сумму, определенную бюджетом, следовательно, нарушение есть. Само по себе оно довольно серьезно, если средства взяты из других бюджетных статей. Но этого нет, на премии пошли доходы с грузовика. То, что сельсовет самочинно себе завел грузовик, тоже, конечно, нарушение, если он ездит туда-сюда бесконтрольно и никто не следит, что он привозит и что отвозит. В селе Бор, однако, имеется тетрадка с приложенными к ней квитанциями и выписками из протокола, вероятно (это требуется выяснить!), приход и расход тщательно контролируются, злоупотреблений нет. И наконец: если бы среди премированных фигурировала и фамилия председателя, можно было бы допустить, что вся эта система выдумана им для личного обогащения; однако его имени в списке нет. На что решиться, прежде чем продолжать работу? Может, составить акт о незаконном использовании грузовика (хотя подобные нарушения — глубоко укоренившаяся практика) да и удалиться восвояси?

Пролистали мы документы взад-вперед — многонько их оказалось, все аккуратно описанные и подшитые, — и молодой мой коллега высказал мысль, которая и меня посещала: что скажешь, бай Ташо, если мы поле боя покинем? В документах рыться много времени надо, десятки людей выслушать придется, а разве у нас задача такая? Не такая, согласился я, другая у нас задача. Тогда что?

Пока мы размышляли, что нам дальше делать, дверь медленно приотворилась и в нее задом протиснулся конторщик с подносом в руках, а на подносе два высоких хрустальных бокала с каким-то напитком: «Председатель швепсу вам послал охладиться». Оставил бокалы, чистые, запотевшие, а поднос вынес. Та-ак. Не стоит и говорить, что один вид холодных бокалов подействовал на нас соблазнительно после давешних сухих вафель, в трактире пить было нечего, кроме ментовки да ключевой водицы. Потчует нас, сказал Митко Ефремов с кривой ухмылкой. Верно, говорю, потчует, надо его уважить.

Выпили мы этот самый швепс, белесоватый цветом, а на вкус ананасом отзывает, хорошее питье, и, освеженные, залистали бумаги. Когда я позднее всю историю обмозговывал, то понял, что кабы нам питья этого не поднесли, дело бы так наверняка и закончилось обычным, простеньким актом о незаконном пользовании грузовиком. А швепс нас не только приободрил, но и настроил малость подозрительно: где это видано, чтобы ревизору предлагали пристанище в вилле да редкими напитками угощали! Ну ладно. Поработали мы над документами довольно долго и, когда в головах у нас загудело от цифр, вышли на воздух, чтобы коллега мой выкурил сигарету, я ему в комнате не давал курить. Походили вокруг закусочной, послушали, как река шумит — горная, с чистой водой, в которой утки плещутся, новый магазин осмотрели — в поздние послеполуденные часы там много толклось народу — и перед самым заходом солнца вернулись в контору, чтобы прибрать бумаги; на сегодня хватит. На площади перед входом в сельсовет жужжал на малых оборотах тот самый грузовик, о котором была речь, — мы догадались, что это он. Какой-то гибрид самодельный, что-то среднее между «зилом» и «татрой», с обшарпанной кабиной, раз десять перекрашенный. Из конторы сперва вышел Чендо, а следом за ним парень. Чендо ему что-то приказывал громким голосом, а тот почесывал шею да слушал. Кстати, сказал Чендо, заметивши нас, вот он, грузовик, про который вы спрашивали, полюбуйтесь, какое добро! Стефчо, объясни товарищам, что у тебя за машина и как ты водишь ее. Значит, ему уже доложили, что мы грузовиком интересовались! Так вот и вожу, сказал парень (он, видно, не знал, кто мы такие), под горку сама идет, а в горку упирается, без ручки завести не могу, все жилы из меня вытянула проклятая таратайка. Ну беги, отпустил его Чендо, живой, мертвый, а чтоб завтра привез мне три машины щебенки! Парень почесался и с недовольным видом залез в кабину. С фырканьем, скрежетом и подскоками машина поползла вниз по улице, тут и неспециалист может понять, что добро-то и впрямь невеликое. Чендо глядел на нас с добродушной усмешкой. Ну что, сейчас про грузовик поговорим или на завтра отложим? Можно и на завтра, ответил я, поздно уже. Хорошо, я возьму там кое-что у себя да прогуляюсь с вами, покажу наши места.

От такого предложения мы, конечно, отказаться не могли. Он медленно повел нас по крутой улице к сосновому бору, мы часто останавливались дух перевести, а Чендо предлагал поглядеть направо, поглядеть налево, полюбоваться то тем, то этим. Чем выше мы поднимались, тем просторней и чудесней становилась панорама, а он не переставал говорить, медленно, слегка горделиво, любезно, как и положено говорить перед гостями: когда и как сделал он то-то и то-то, как предлагали ему посты повыше, да он отказывался, потому что с народом умеет ладить, он слушает людей, и люди его слушают, село это к сердцу приросло, и если и есть у него под старость надежды какие-то, все они связаны с селом. В словах его была откровенность, обязывающая слушать внимательно.

У ревизоров свой кодекс поведения: даже если бог знает в чем подозреваешь человека, рассказывающего тебе про свои надежды и мечты, нельзя к нему повернуться спиной потому только, что завтра или послезавтра ты можешь открыть непорядок в его работе. А тут к тому же было неизвестно (я уж про то говорил), то ли считать использование грузовика нарушением, то ли просто подражанием широко распространенной моде. Чендо говорил красиво, но ведь и село-то красивое, человеку чужому и тому ясно, что личных его, Чендо, стараний немало вложено, чтобы оно стало таким. Мы, слушая его, взбирались наверх, останавливались время от времени, чтобы перевести дух, а он переходил с темы на тему, с легким добродушным смехом заговорил о гостеприимстве, о своем личном и о гостеприимстве своего села и всего нашего балканского народа, сумевшего сохранить национальные устои среди исторических бурь; про село Бор многие могут подтвердить, какое оно гостеприимное, товарищ Цветанов сюда приезжал, и товарищ Сильвестров, и другие многие товарищи разных общественных положений, потому как, что и говорить, без друзей ничего в наше время не делается, а уж коли ты взялся принимать человека, сумей на него взглянуть с хорошей стороны, чтобы и он тебе отплатил тем же. Да-а, сказанное Чендо выражало целую философию, но тогда у меня не было времени над ней задуматься, я только заметил и почувствовал его дар покорять любезным своим добродушием. Среди крестьян такие люди встречаются.

Мы поднялись до самой границы соснового бора, подышали прекрасным послезакатным воздухом и зашли на виллу, осмотреть заодно и ее. Для села роскошное здание: уютные комнаты, мягкая мебель, лампионы, халиште[2] здесь, халиште там — садись и блаженствуй. Когда Чендо оставил нас на минутку, что-то проверить пошел, Митко Ефремов мне говорит: бай Ташо, промашечку мы с тобой сделали, надо было тут поселиться, десять комнат свободных, да какие шикарные, не хуже, чем в балкантуристской гостинице, а мы в какую-то дыру грязную забились. Я коллегу моего понимал и ничего не возразил ему, но решения своего не переменил; много раз ездил я по ревизиям, будь они неладны, на разных людей насмотрелся и привык к осторожности. Хорошо тут, просторно, да не про нас: мы не гости, а ревизоры! Чендо вернулся из краткой своей отлучки и пригласил: прошу вас, товарищи, в столовую.

Мы пошли за ним. Просторная зала в несколько столов, красивый вид на долину внизу, по стенам натюрморты с разрезанными арбузами и свиными окороками, а на столе в центре — три шопских салата, бутылка охлажденной водки и несколько запотевших хрустальных бокалов со швепсом. Уж не для нас ли все это приготовлено? И когда приготовлено, может, еще с утра? Как и следовало ожидать, мы на этом месте споткнулись, и было отчего: поселиться в вилле мы отказались, прохладительное сегодня днем приняли, а теперь как — усаживаться с ним за водку? Удивленный и огорченный даже приглашением, я было открыл рот для отказа, но Чендо, видать, встречал старых чудаков вроде меня, замахал руками: да что вы, товарищи, уж не думаете ли вы, что я все село мобилизовал вас выслеживать, подкупать и подольщаться? Я вам объяснил, какой я человек и какое наше село, если останетесь и на завтра, сами увидите. У нас тут традиция такая, я вас по-человечески приглашаю и слышать про отказ не хочу, а что вы там после решите, дело ваше. И вы и я не вчера родились, ясно, что вы свою совесть за рюмку водки не продадите, а я ее покупать не намерен. Посидим, пропустим по рюмочке, поболтаем, а потом идите себе в гостиницу, я вас задерживать не стану.

Всяких людей я встречал: и мошенников, и подхалимов, и бюрократов, и нахалов высокого класса, но в Чендо ничего похожего не было. Доброжелательный, радушный, весь нараспашку, он не подходил ни под какие мои мерки. Несмотря на свой долгий опыт, я не знал, что и сказать, словно мне язык подвязали; достаточно было на него взглянуть, чтобы понять, как глупо отнекиваться. Прямо волшба какая-то, будто он чары на нас наслал!

Мы опустились на удобные стулья возле накрытого стола, и Чендо продолжал рассказывать про село, что он начал да что доканчивает и какие у него планы. Подняли рюмки, чокнулись. Я хоть и не совсем трезвенник, но спиртного почти не пью, не по моему это возрасту, так что водку я только пригубил маленько. А Митко Ефремов глотнул и во время долгого Чендова рассказа на меня поглядывал: не будем, мол, обижать человека, бай Ташо, а уж после свое возьмем… Закусили салатом, хороший салат, с наструганной брынзой и с парниковыми помидорами, Чендо все говорил и говорил, и от приятной обстановки слова его обретали особую убедительность. Потом женщина вошла в белом фартуке: на подносе три дымящиеся порции жареного барашка… Оставь это, Евтимия, и иди, завтра приберешь, сказал Чендо, а нам пояснил: не совсем свежий, три дня как зарезали, но у нас холодильник есть, так что вкуса не потерял, пожалуйте…

Так вот оно и шло. Сказать, что напились мы, так нет, я едва притрагивался к водке губами, а Митко Ефремов две маленькие рюмки выпил, не больше. Но мы словно примерзли к своим местам, словно загипнотизированные сидели. Работая всю жизнь в ревизорах, я частенько размышлял над тем, с чего начинается падение человека, и пришел к выводу, что с пустяка начинается, с глупого слова, с одной рюмки. Я, разумеется, вовсе не хочу сказать, что и сам я на старости лет вниз покатился от порции ягненка да от бокала швепса. Говорю это, чтобы про волшбу напомнить, про чары, которые караулят человека на каждом шагу. Ладно. Поели мы, швепсом запили, и уж больше, правду говоря, и искушений никаких не было. Чендо не уставал говорить про село, где он родился и где его похоронят, вон на том лугу — и в окошко нам показал ближнюю полянку, с которой мы недавно смотрели вниз, на чудесную долину, уютную, чистую, пропитанную сосновым духом. Мрак стал заползать из котловины наверх, мы довольно долго просидели просто так, без еды, без питья, на душе хорошо как-то было от этого негаданного короткого ужина в горах на границе с лесом. А потом Чендо нас проводил до центра, пожелал спокойной ночи и ушел.

Вошли мы в свою пыльную дыру, по постелям расселись, переглянулись, и Митко Ефремов вдруг засмеялся: без бою мы сдались, бай Ташо! Сдались, говорю, что делать. Помолчали немного, а Митко Ефремов снова: все же очень мне любопытно, чего это человек вцепился в нас мертвой хваткой? Мне так яснее ясного: рыло у него в пуху! Как знать, возражаю, мне вот он совсем не ясен; представь себе, что все это от доброго сердца! Да я уж и то пробовал представить, только как-то не получается… Разделись, легли, а через минуту-две Митко Ефремов снова смеется, молодой, все его на смех тянет: нет, ты только погляди на него, барашками нас угощает! Тут одни вафли, а на вилле — барашки! Я уже три года как барашка не ел. Я тоже не ел, говорю, спи давай, утро вечера мудренее.

Проснулись мы с угрызениями совести. Чары прошли, и стало ясно, что неладно мы поступили, поддавшись на Чендовы соблазны. А он как будто догадался об этом: не показывался целый день. Позавтракали вафлями и уже без всяких колебаний сели анализировать документы.

Не буду говорить в подробностях, что мы сделали, постороннему человеку, чтобы понять, нужны долгие объяснения. Но ясно стало уже к полудню, что придется нам людей порасспросить. Доходы сомнений не вызывали: тому доставлены кирпичи, другому камни тесаные, третьему — негашеная известь из озировских печей, четвертому — мебель привезли, люди строятся, обзаводятся — грузовик всем нужен. И не наше дело расследовать, давали клиенты лев-другой шоферу на чай или нет; чаевые — не наша забота. Так. Но если доходы были ясны, то расходы требовали внимательного анализа. Перерыли мы несколько раз документы и наткнулись на список, составленный в связи с окончанием работ по оформлению парковой аллеи (Чендо нам ее показал во время вчерашней прогулки), в котором расписалось восемь человек, каждый против ста левов; на аллее они по десять дней проработали. Мы выписали три одинаковых фамилии: Марко Кутев, Тодор Кутев, Мария Кутева и попросили конторщика позвать этих людей.

Я из долгого опыта знаю, что случай иногда помогает ревизору, а иногда мешает. Нам случай помог. Услышавши, о ком речь, конторщик сказал: Марко Кутев — отец Тодора Кутева, оба в шахте работают, будут только к вечеру, так что и искать их сейчас нечего. А Мария Кутева умерла. Как это умерла? А так, женщина больная, долго хворала, еле ноги таскала, ну и умерла. Когда? Года три-четыре назад.

Та-ак. Вот почему Чендо поил нас студеным швепсом да барашком потчевал. Митко Ефремов взвился: я еще вчера вечером тебе говорил, бай Ташо, что с этим человеком все ясно! Фальсификация подписи — уголовное преступление! Погоди ты, говорю, не горячись, если Кутевы в шахте сейчас, другой кто-нибудь найдется; пригласим, узнаем, как обстоит дело.

Мы составили для конторщика список, он живо обернулся, и через полчаса подошли первые. В комнату мы их запускали по одному и заводили беседу. Как фамилия? Работал на аллее? А на декоративной чешме? А на улице настил делал? (Общественные все объекты, числом десять.) Работал. Твоя подпись? Моя. Деньги получил? Получил. Многих мы людей порасспросили, не только тех восьмерых, что на аллее работали, ответы у всех были краткими и обескураживающими: работали, подписали, получили. Коллега мой пришел в уныние, поглядывал на меня недоуменно: в чем же, мол, тут дело, бай Ташо? Спокойно, отвечаю, спокойно! За конторщиком мы, конечно, не следили, как он людей созывает да что им говорит, а может, сам Чендо их загодя проинструктировал, что отвечать, или же все дело давно было обговорено, еще при составлении списков. Мы ведь не тайные сыщики, а ревизоры, и нет у нас особо надежных средств заставить человека говорить правду. Нас всякий обмануть может, и всякий обман для нас истина, если не противоречит бумажке. Так или иначе, вопрос об умершей Марии Кутевой оставался открытым и ждал своего ответа.

Ответ нам вечером дал сам Чендо; днем он, оказывается, куда-то по делу уезжал из села, стало быть, на инструктаж никого не призывал. Солнце клонилось к закату (мы уже отобедали вафлями да прозрачной водицей), когда в коридоре послышался его громкий голос, а через минуту и сам он ввалился к нам в комнату. Ну как, товарищи, идет? Идет. Не закончили еще? Еще нет. Обветренный, в хорошем настроении, уселся без приглашения, ударив себя по коленям. Выглядел так, будто вот-вот опять нас на водку пригласит и на барашка. Однако не пригласил. Я сказал ему, что многих людей пришлось нам позвать для беседы и со многими придется еще поговорить, — что делать, такая у нас работа. А это уж кто ее как понимает, сказал он и спрашивает: ну и что же выходит из ваших допросов? На последнем слове нажал, но без злобы. Ничего особенного, мы обязаны это сделать и прочее. Дайте, говорит, я посмотрю, кого вы там вызывали. Я показал ему список, какой толк в прятки играть. Он его проглядел, рассмеялся и спрашивает: и что они вам наотвечали? Что работали и деньги получали. Не совсем, говорит так, часть истины они утаили, побаиваются вас. А поскольку народ разный случается, может кто-нибудь и донести, я сам вам правду открою. Объекты эти на добровольных началах построены. Те люди, что подписались, ни копейки не получили; вся сумма решением исполкома пошла на халишта да на другие подарки.

Вот тебе и на!

На какие подарки? На такие, разным людям, он уж точно не помнит кому, в решении записано, если хотите, все можно завтра проверить, секретарь уж поди ушел, а вся документация у него. Халишта, к примеру, подарены товарищу Цветанову, товарищу Сильвестрову… Еще несколько имен перечислил, и каждым именем как обухом по голове. Митко Ефремов съеживался на глазах, а я себя проклинал втихую, что ввязался в эту ревизию, вместо того чтобы пчелами заниматься. Сглотнул я несколько раз и спрашиваю: неужели не нашлось другого способа организации подарков, коли уж так они вам нужны (про покойную Марию Кутеву и смысла не было спрашивать). Закон других способов не признает, сказал Чендо, вы это знаете лучше меня, а этим товарищам мы очень обязаны: только за последние два-три года мы с их помощью промкомбинат расширили, построили цех бытовых услуг, пустили новую автобусную линию, не говоря уж про комбикорма для отраслевого хозяйства; если интересуетесь, сходите поглядеть, какие у нас коровы откормленные, и это в апреле, когда в других селах скотина с голоду подыхает. Чтобы всего этого добиться, связи нужно не только создавать, но и поддерживать, потому для друзей села мы средств не жалеем. На моем месте, если в такие игры играть не умеешь, лучше сразу же подавать в отставку да и идти ко всем чертям! Раз уж вы решили и на завтра остаться, возьмите у секретаря протоколы, там все точно записано, что кому подарено. Потом спросите у соответствующих товарищей, получали они подарки от села Бор или нет, вряд ли они откажутся вам ответить.

Он поднялся, крупный, благодушный, и добавил: вот так-то, товарищи, сообщите мне, когда закончите. Я буфетчику велел яичницу вам пожарить, на вафлях долго не продержишься.

И ушел.

А мы остались… Пришли в себя помаленьку. Бай Ташо, говорит Митко Ефремов, пустышку мы с тобой тянем! Завел себе человек двойную бухгалтерию и чистосердечно в том признается! Кабы он таился, было бы над чем голову ломать, а он сам все карты напоказ. Полезным людям — подарки и сладкие речи, бесполезным — ментовка и вафли! Истина глаголет устами младенца! Чтобы поймать начальство на двойной бухгалтерии, ревизору приходится затрачивать усилия чуть ли не героические, а когда человек сам свои махинации на тарелочке подносит, тут что-то большее кроется, чем двойная бухгалтерия, тут либо на нем никакой вины нет, либо вина его куда тяжелее. А что в нашем случае?

Унылые, пошли мы ужинать. За столиками народу немного, трудовой сельский люд, ментовку пьют, громко разговаривают, но никто ничего не ест, потому как есть нечего. Только мы в дверях появились, буфетчик нам место освободил, усадил и ни килек, ни вафель уже не предлагал, а принес по порции свежей яичницы-глазуньи, приправленной перцем. Мы молча поели, заплатили по пятьдесят стотинок и, расстроенные, пошли спать.

На другое утро принялись за работу нехотя. Бывают такие ситуации: берешься за дело, заранее зная, что оно никчемное, но закончить надо. Наше дело все более суживалось вокруг одного вопроса: у самого-то Чендо есть ли корысть в двойной бухгалтерии или нет? Людям своим из сельсовета раздает премии (чтобы слушались и любили), высшему начальству — подарки (чтобы помогали селу), честно-благородно во всем признается (почуял, видать, что мы и без его признаний до всего докопаемся). Деньги на премии и подарки берет с грузовика, тут бумаги ведутся аккуратно (в этом мы больше не сомневались). Как я уже говорил, использование списанного грузовика само по себе дело незаконное, но общепринятое, так что какое-то оправдание у него есть. Хорошо, но ему самому какая польза? Есть у него личная корысть или нет?

Этот вопрос стал для нас с молодым коллегой порогом, о который мы споткнулись, Митко прямо рвался в бой, а у меня не было настроения ни соглашаться, ни спорить. Сидели мы над ворохом бумаг (уж третий день пошел), все просмотрено, проанализировано, описано. Можно к выводам переходить. А тут Митко Ефремов: бай Ташо, что мы с тобой гадаем! Человек выпивал да закусывал с большими чинами, вот и вся его корысть! Он не больше нас с тобой виноват, мы ведь тоже барашка ели и водку пили. Я против того, чтобы дело заводить, отчитаемся про грузовик, и баста!

Снова повторяю: у ревизора много поводов споткнуться, а еще больше поводов растеряться; дела часто путаные попадаются: по одному закону кажется — нужно наказать человека, а по другому (писаному или неписаному) вроде бы и не за что. Подожди, говорю, давай подумаем, мы, во-первых, не знаем, сколько в словах Чендо правды, и, во-вторых, даже если это правда… Даже если это правда! — рассердился Митко Ефремов. Мы что, пойдем к товарищу Сильвестрову спрашивать, получал он халиште из села Бор или нет? Это ты предлагаешь? Уж ты, бай Ташо, иди тогда без меня, я всего только год на службе, у меня пока что нет охоты мозолить товарищу Сильвестрову глаза! Я уже приготовился ответить ему в том же духе, но тут дверь отворилась и конторщик позвал нас к телефону: звонили из города. Мы мигом вскочили, и в пустой Чендовой комнате (его и сегодня не было) Ефремов схватил трубку, послушал-послушал и молча протянул мне. Сначала были шорохи какие-то и трески, а потом раздался обоим нам хорошо знакомый голос начальника отдела: немедленно возвращайтесь в город! Погоди, говорю, почему? Здесь узнаете.

Можно было бы еще поработать, но не хотелось. Свалили мы кучей бумаги на стол Серафима Глухова (он после разговора с нами и не появлялся), комнату закрыли и пошли на остановку автобус ждать. В город уже поздно вечером приехали.

Я в разных передрягах бывал и, что теперь ни случись, удивляться не стану. Я и не удивлялся. Увидевши нас утром на пороге своего кабинета, начальник спросил с запланированной строгостью, чего мы еще ищем в этом пропащем Бору, четвертый день торчим там из-за какой-то дурацкой премии, может, командировочные копим, а уж ты-то особенно, бай Ташо, ведь старый же волк, — и все в таком духе. Митко Ефремов, телок несмышленый, пустился в объяснения: иначе никак невозможно было, товарищ начальник, то надо проверить, другое, а я молчал, ясно же, как дважды два: за служебной строгостью начальника кроется что-то! Хватит, Ефремов, крикнул он, и Ефремов осекся. Знаю, предполагаю, допускаю, не про то моя речь! И без дальнейших проволочек камень из-за пазухи вынул: звонил ему товарищ Цветанов от своего имени и от имени товарища Сильвестрова, председатель сельсовета в селе Бор травмирован нашей чересчур придирчивой ревизией, в селе создается атмосфера подозрительности по отношению к местной власти, будто там не председатель сельсовета работает, а чуть ли не уголовник, ревизоры предвзято и пристрастно допрашивают кого попало, не хватало только дацзыбао нарисовать на манер хунвэйбинов! Меня полоснула обида: вот тебе и добродушный Чендо! Предвзято и пристрастно, хунвэйбины! Митко Ефремов изумился, открыл было рот что-то сказать, но начальник его прервал: хватит вам с этим грузовиком, знаю я про него, уже не думаете ли вы, что Чендо им нелегально владеет? Странные вы люди, бай Ташо (он все ко мне обращался), вас за одним посылаешь, а вы лезете куда не просят, обижаете человека, а ведь я вас предупреждал! Скрипнул я пару раз искусственными зубами и попытался сказать, что мы-то никого не обижали, наоборот, Чендо нам сам сориентироваться помог… Начальник меня прервал, хоть и не так резко: если вы его не обижали, чего же он жалуется?

А и вправду, чего? Обходились мы с ним по-людски, даже водки его отведали и барашка, он так и таял, а потом взял да нажаловался самым пакостным образом: хунвэйбины…

Оставив мой вопрос без ответа, начальник пожелал узнать, как все же обстоят дела по существу с нашей точки зрения, есть ли что-нибудь кроме того, что всему округу известно? Митко Ефремов снова принялся объяснять, а начальник все на меня смотрел, часто его прерывал и махал рукой, точно муху отгоняя. Ясно, ясно, деньги на подарки и премии с грузовика брал, ясно, ну а еще что, какие злоупотребления? Нет… А коли нет, пишите отчет, и считаем вопрос закрытым! Ефремов вздохнул с явным облегчением: мы тоже так думали, товарищ начальник, хоть и были у нас кое-какие сомнения, хе-хе… А начальник, не спуская с меня глаз, говорит: даю вам еще день, идите составляйте отчет и завтра чтоб были здесь, хватит вам в этом Бору баклуши бить, не на курорте! Ефремов поднялся: пошли, бай Ташо!

Но у меня в голове, пока они разговаривали, кое-что проясняться стало. Уставившись в стол и корябая его ногтем, я тихо и размеренно сказал, что, по-моему, ревизия не может сейчас закончиться и не будет закончена (в глазах начальника мелькнул страх), мы этим грузовиком Америку не открываем, но нарушения есть и гораздо более серьезные, чем кажется на первый взгляд, так что тут не отчет требуется, а дело надо готовить для прокурора… При слове «прокурор» начальник заорал: да погоди ты, бай Ташо! Но я годить не стал, а начал перечислять нарушения: грузовик, список с именем умершей Марии Кутевой, подарки и премии, и, пока я говорил, махинации представлялись мне все серьезнее и важнее, особенно теперь, когда позвонил товарищ Цветанов с явным намерением предотвратить упоминание своего имени в ревизионном акте, где оно связано будет с получением халиште, как будто ему собственной зарплаты не хватает купить себе не одно, а хоть целых сто халишт! Но Чендо-то чего выигрывает, крикнул начальник вне себя (он не хуже меня знал, что если я упрусь, то никто не заставит меня прервать ревизию, у меня есть право составить акт, требующий принятия мер, этого он и боялся), он-то чего выигрывает, я тебя спрашиваю, что ты к нему так прицепился? Ничего он не выигрывает, никакой ему выгоды нет! Давайте не будем притворяться, товарищ начальник, возразил я (суть дела наконец-то до самого меня дошла), оба мы хорошо знаем, что он выигрывает: популярность выигрывает, доброе имя, связи, друзей, и все это не за свой, а за государственный счет! Подчиненным рот премиями затыкает, у начальства совесть покупает подарками да лестью, мало того, еще во всем этом и признается! Он, видите ли, для своего села старается! Только все нечестным манером, все за счет других! Посовестился хотя бы! Сходите, говорит, поглядеть, какие у нас коровы в апреле, а в соседних селах с голоду дохнут. Ты меня извини, товарищ начальник, но я за последние годы человека опаснее не встречал… Начальник как подскочит: погоди, бай Ташо (глаза молнии так и мечут), а Митко Ефремов криво улыбается, в лице побледнел, со всем, что я сказал, с каждым словом он в душе согласен, подумал я, а в село Бор больше ни за что не поедет… Чендо этот, продолжал я, вместе с щедростью своей да с добротой, в тюрьму должен идти, там ему самое место. Тут уж начальник не выдержал, как грохнет по столу кулаком: да ты соображаешь, что говоришь-то, бай Ташо? Я на минуту замолк, подождал, пока удар отзвучит, и, стараясь сдерживаться (в мои годы любое волнение опасно), докончил: и я его в тюрьму упеку, если не помешаете!

Когда я поднялся, уж и не помню, после последних ли слов или раньше, и начальник тоже стоял, и Митко Ефремов, все мы стояли и друг на друга глядели, а начальник вдруг рассмеялся ни с того ни с сего, коротко и зло: ну хорошо, бай Ташо, но ведь все же так делают, а кто не умеет, пеняй на себя! Если все так делают, говорю, это вовсе не значит, что и мы им помогать должны; наше дело — мешать, где и как можем, днем и ночью им мешать, а иначе на что мы вообще нужны?

Долгонько говорили мы в таком тоне. С начальника гнев сошел, сам знает, какие права мне закон дает, на испуг меня сперва взять хотел, но нервы у меня старые, крепкие. Начальники у меня всякие были, кое-кто пробовал кулаками стучать, да быстро от меня отступались, старую кость вроде меня просто так не сгрызешь. Под конец он угрозы оставил, принялся уговорами донимать, а потом аж взмолился: товарищ Цветанов сердитый звонил, бай Ташо, ты что, под меня, что ли, мину подводишь, скажи, ты мне навредить хочешь? Не хочу я тебе вредить, говорю, ты сам знаешь, что я человек беспристрастный, но если дело потребует, могу и тебе навредить, тут моей вины нет, ты в Бор меня на ревизию посылал, а не воздухом горным дышать! Так-то оно так, бай Ташо, вмешался Митко Ефремов (у самого улыбка виноватая, насильственная), но ведь и товарища начальника тоже надо понять, по-моему, ревизию мы закончили и в селе Бор больше нам делать нечего. Поглядел я на него, умный он парень, хорошо сообразил, что к чему, да к тому же молодой, в начале карьеры, может, и сам надеется вскорости в начальники выйти. Хорошо же ты начинаешь, Ефремов, говорю ему, только я тебя этому не учил, запомни, я тебя совсем другому учил, да, видно, пропали мои уроки впустую. Я буду дело готовить для прокурора, а он уж пускай сам решает, сажать Чендо в тюрьму или нет; я со своей стороны сделаю все, чтобы он там оказался, на своем месте.

Долго меня начальник уговаривал, да этак ласково, разводил на бобах, и по-дружески меня просил, и по-человечески, всяко, только на меня давно уж слова не действуют, знаю я, чего они стоят, когда люди душой кривят. Уговаривает он меня, а я все припомнить стараюсь, с какого момента мои размышления о Чендо изменились ему во вред, и понял: жалоба его меня разобидела! Я хоть и беспристрастный, а здорово обозлился: он еще жаловаться будет, хунвэйбинами обзывать! Воображает, что от звонка товарища Цветанова я хвост подожму.

Когда начальник говорить притомился, взял я свою ревизорскую сумку и, не заходя домой — кто меня там, старика, не видел, — пошел на автовокзал, ждать автобуса на Бор. Обида моя скоро прошла, только горчинка маленькая оставалась, слабая, вроде детского голоска, из-за Митко Ефремова: быстро он уроки ревизорские схватывал, да только не так, как мне бы хотелось! Мысли прояснились, собрались вокруг одного вопроса, на который предстояло ответить: что они еще могут сделать, чтобы помешать мне прищемить Чендо, и как должен действовать я, чтобы преодолеть все помехи?

По пути я прихватил с собой батон и полкруга брынзы, чтобы не садиться в Бору на вафельную диету.

— Август Фриче? — спросила агрономша, прочитав разрешение. — Был с таким именем военный преступник.

Немец вынул сигару изо рта.

— Да, да, Август Фриче.

Я сказал агрономше, что он в родстве с военным преступником не состоит, ничего общего с ним не имеет, что он из Дюссельдорфа, пластмассовый фабрикант.

— Да, да, Дюссельдорф, — пролаял немец. — Чего она хочет?

Ничего. Девушка протянула разрешение мне, я вернул его немцу, тот сунул его во внутренний карман куртки и поправил охотничий пояс на заметном своем брюшке.

— К сожалению, — с улыбкой произнесла она, — ничего не могу ему сказать, я только французский кое-как знаю.

Зато он по-французски не понимал.

— Что, не разрешает? Бюрократия?

Девушка поняла слово «бюрократия». Скажите ему, чтоб не беспокоился, сейчас я велю позвать деда Митру, он в питомнике работает сторожем. Она остановила какого-то мальчугана, судя по ранцу, спешившего в школу, и послала его за сторожем. Потом протянула немцу руку и пошла к канцелярии не оглядываясь. Ее, видимо, задело слово «бюрократия». Немец стоял с сигарой в зубах, зажав под мышкой ружье, равнодушно поглядывая вокруг. Машина его с приземистой задней частью и прикрытым брезентом багажом, укрепленным сверху на кузове, притулилась на краю маленькой площади; ребятишки издали с любопытством ее разглядывали, не решаясь подойти близко. Напротив пивной, на выметенной площадке, собралась кучка мужчин: глазели на немца. Все в нем было диковинным: и блестящая куртка из искусственной кожи, и гетры, обтянувшие икры, и брюки-гольф в крупную клетку, а больше всего поражало, конечно, перышко на тирольской шляпе, торчавшее сбоку, вздумай кто-нибудь из деревни прицепить себе на шляпу такое перо, его сочли бы малость не в себе. Трепетное утреннее марево прозрачной пеленой поднималось над заросшей травой площадью, во дворах кудахтали куры и гремели репродукторы. Из-за угла канцелярии выполз трактор; резиновые шины подскакивали на выбоинах. Тракторист, обернувшись, через плечо оглядел немца.

— Тут у них социализм, да? — Немец вынул изо рта сигару и энергичным жестом ткнул в землю.

Я объяснил, что да, социализм.

О, сказал он и прикусил сигару. Говорил он мало, только про то, что его занимало, а слушал еще меньше. Немец как немец, выкормленный, с белой кожей и синими глазами. Из-за холма показалось солнце, в пырее заблестела роса. По улице, постукивая копытами, прошествовали две белые козы с длинным выменем. За ними шла пожилая женщина с хворостиной в руке; глянула на немца, сказала «доброе утро» и прошла. К канцелярии с оглушительным треском подлетел мотоцикл и остановился; с него соскочил молодой парень со встрепанными волосами и сонным лицом.

— Доброе утро, — подал он руку мне, потом Августу Фриче. Я ему ответил, а немец промолчал. — Откуда товарищ? — спросил парень. Я объяснил. — Хорошо, — сказал он и прокричал в сторону пивной: — Тудор у вас? Мне Тудор нужен.

— Ушел, — послышалось в ответ. — Только что ушел.

— Э, да ладно, — парень поднял руку. — Приятной вам охоты! — и умчался.

— Это зоотехник, — сказал я немцу. — На социалистической ферме.

— О да.

Щурясь на солнце, к нам приближался старик с палкой в руке, одетый в новое грубого сукна полупальто, в выгоревшем картузе, надвинутом на самый лоб.

— Доброе утро. Вас, что ли, я на фазанов поведу? — Осипший голос нарушил тишину свежего росистого утра.

— Нас поведет дедушка Митра, — ответил я. — Это не вы будете?

— Это я, — с нажимом произнес старик, словно обидевшись, что я его не знаю, подал мне руку, потом и с немцем поздоровался за руку, оглядев того сощуренными глазами с головы до ног. — Ду ю спик инглиш? — хрипло спросил он, вскинув густые, с проседью брови под самый козырек картуза.

— О найн! — Немец так изумился, что сигара выпала у него изо рта, выпустив снопик искр. — Он говорит по-английски? Скажите ему, что мне это очень интересно.

Старик еще что-то сказал по-английски, длинную какую-то фразу; слова невнятно сплющивались в жестких обветренных губах, немец все покачивал отрицательно головой, и старик с неудовольствием махнул рукой.

— Да он немец, по-английски не понимает, — сказал я.

— Да я уж и сам вижу. Двадцать пять лет я не говорил, вижу уж, что не понимает. Тогда пойдем, что ли?

Я кивнул немцу, и мы тронулись. Сигара, отброшенная в пырей, легонько дымилась. Немец оглянулся назад, вернулся закрыть машину и спросил, здесь ли она будет стоять.

— А где же еще? — удивился старик. — Не съедят тут его машину, разве что ребятенок какой потрогает. — Немец кивнул: да-да, и мы пошли. — Нам недалеко, — старик поднял палку. — Вон до того холма напротив. Позвал меня мальчонка, а я себе думаю: может, англичанин какой либо американец. Двадцать пять лет не говорил. Скажи ему, что я и в Детройте был, и в Чикаго был.

Он шагал перед нами довольно проворно, хорошо сохранившийся старик, из той породы деревенских мужиков, что держатся до глубокой старости и умирают внезапно, сидя где-нибудь на припеке. Мы вышли из села, перешли по мостику — корявому бревну — через мелкую речушку с широким руслом. Я переводил слова старика, что он и в Детройте был, и в Чикаго, а немец кивал: да-да и все оглядывался. Вода блестела на утреннем солнце, вокруг толпились вербы, тополя, по нивам напротив пламенели оранжево-красные ореховые кроны. Мы пробирались между двух рядов живой изгороди ломоноса; на боярышниковых кустах краснели — все в росе — зрелые плоды. Дикая природа, заметил немец, попробовав одну ягодку на вкус. Вышли из живого туннеля, и открылась взору маленькая сельская мельничка, вся запорошенная мучной пылью.

— Скажи ему, — старик поднял палку, — что мельница эта Топузанова была, и вся земля была его, вся, до самых Гаганишских угодий. А теперь тут у нас крупорушка.

— Да ему неинтересно, чья тут была мельница.

— Кабы он по-английскому понимал, я бы ему сам сказал, — добавил старик, словно не слыша моих слов. Мы зашагали по крутой тропке между дубами и вязами. — Двадцать пять лет я не говорил. Скажи ему, что из Америки я вернулся в двадцать втором году.

— Да-да, — кивнул немец. — А фазаны где же?

— Скажи ему, чтоб не спешил, а то скоро состарится.

Немец засмеялся на эти слова. Мы взбирались по щебневой сыпучей тропе меж деревьев, бросающих на утреннем солнце длинные тени. Нетронутая лесная трава блестела, в чащах вовсю гомонил птичий мир. И листья на деревьях блестели, точно глянцевые, все еще не задетые дыханием осени. Сладко пахло диким лесом и желудями. Запыхавшись, старик остановился и обернулся назад. Деревенька ютилась в маленькой котловине среди плодовых деревьев. У подножия противоположного холма работал трактор, его тарахтенье отчетливо раздавалось над долиной. Стояло погожее деревенское утро, тихое и светлое. Дедушка Митра поднял палку.

— Скажи ему, что Топузану и та земля принадлежала, где трактор пашет; две тысячи декаров[3] у него было, и все село на него батрачило. А мне, как я из Америки вернулся, он дал двадцать тысяч левов взаймы, и я печь обжигальную выстроил, для извести. Скажи ему, что отсюда печь не видать.

Я перевел немцу, что старик рассказывает историю села.

— Да-да, история, — поддакнул он.

— А когда началось восстание, мы заняли позицию вот тут, было нас двадцать пять человек, — старик пристукнул палкой о сыпучую землю. — А войска напротив стояли, где тарахтит трактор. Скажи ему, что у нас не было ружей и пришлось отступить вот по этой самой тропе к Берковице.

Мы поднимались вверх тропой, по которой отступали столько лет назад дедушка Митра и его друзья. Я сказал немцу, что дед живая история села последних десятилетий и что он коммунист.

— Да-да, политика, — кивнул немец, приглядываясь, как неуклюже карабкается на кручу старик.

— Скажи ему, что потом явился карательный отряд, собрали нас всех, двадцать пять человек, на той площади, где машина его стоит, — охрипший от усталости голос деда Митры стал походить на птичий крик, — и погнали нас по этой же тропе к Берковице.

— А фазаны где? — спросил немец, прослушав, как карательный отряд погнал двадцать пять человек к Берковице. Он, вероятно, не знал, что такое карательный отряд. Зато он, может быть, знал, что такое отборная группа СС, и ему, может, было что таить, в отличие от деда Митры. Но его биография меня не интересовала. Он оплатил свое право убить пять фазанов в питомнике этой деревеньки, и теперь дедушка Митра ведет его туда по крутой тропе и хочет рассказать обо всем, что на этой тропе случилось. Я ответил, что фазаны скоро будут. Мы свернули по дорожке налево. Перед нами вырос могучий дуб, старый, с огромной раскидистой кроной. Тут же обок торчал оброчный камень[4]; крепко вбитый в рыхлую землю, выделанный в форме креста, он мистически поглядывал на восток из-под росистого мха. Немец не проявил ни малейшего интереса к этому христианскому идолу, оставшемуся здесь от мрачных веков рабства.

— Скажи ему, что точно вот тут, у оброчного камня, меня отделили от друзей моих повстанцев и освободили. А их отвели на место, где виднеется памятник, и всех перебили из пулемета. В самую рань, перед светом.

Оцепенев, я поглядел в ту сторону, куда указывала палка дедушки Митры, и увидал белеющий среди дубовых листьев памятник. Старик повел нас прямо к нему. Я прочел имена двадцати четырех мужчин; если бы остались они в живых, каждый бы мог рассказать, как было дело. Пока я читал имена, немец терпеливо ждал за моей спиной, стиснув ружье, и оглядывался.

— Да-да, политика, — пробормотал он, когда я объяснил ему, что это за памятник.

— Скажи ему, что тогда усомнились во мне, за предателя посчитали. А после дело открылось: освободил меня Топузан из-за долга моего в двадцать тысяч: кабы меня убили, плакали бы его денежки. С обжигальной печью хорошо у меня пошло, через три года я ему выплатил долг с процентами. Печь после этого продал, а деньги все роздал двадцати четырем вдовам с сиротами. Скажи ему, что не было у меня другим чем вину свою искупить, ведь друзья-то мои полегли, а я живой остался.

Дед Митра обошел памятник и взял наискосок вверх по холму. Лес редел, изрытый ухабами и промоинами. Вверху между деревьями завиднелся омет прошлогодней соломы. Вдруг справа от нас раздался писк, немец насторожился и схватил обеими руками ружье.

— Скажи ему, — продолжал старик, помахивая палкой, — что в сорок третьем году, ночью, постучал ко мне в дом Иван Димитров, комиссар. Так, мол, и так, бай Митра, мы тебя знаем давно и верим, что не ты выдал. Мне ли, говорю, Иван, выдавать? Двадцать лет уж прошло, а мне всякую ночь друзья мои побитые являются, двадцать лет я горе горюю, что с ними тогда не полег. Ну вот, говорит, привели мы туда вверх, к оброчному камню, из английской миссии человека, пойдем, поможешь нам разобраться, что он за человек, шпион или в помощь нам послан, никто из нас не умеет по-английски. Эй, немец! — крикнул дед Митра, вскинув палку. — Тут они, иди бей, иди! Коли ты мастер, пока дойдем до стога соломы, штук двадцать наколотишь.

Но немец уже и сам углядел между деревьями живые пестрые пятна, что-то прокричал и бегом припустился вверх. Мы с дедом Митрой уселись на еще не обсохшей траве. Не успели мы как следует расположиться — прозвучал первый выстрел. Старик обеими руками оперся на палку.

— За фазанами явился, а? Из самой Германии?

Я объяснил, как обстоит дело.

— Чудной народ! Пущай бьет, раз платил, птица разводится легко. За три года повсюду расползлись, аж в Медвежий дол перелетают. Самцов через две недели вылавливать будем, хозяйство наше их вывозит. Вот тоже и Ефрем, председатель наш, ужас до них охочий, палкой приладился побивать. Я ему говорю: поймаю, не погляжу, что ты председатель, через все село проведу навроде медведя. Ведь у меня, милый человек, ни перед кем робости нету, никого не боюсь. Фазаны — дело государственное, и я тут стеречь их поставлен, верно? Верно. Так вот я про Ивана Димитрова тебе рассказывал, про комиссара. Приходим мы с ним ночью к камню, а парень лет двадцати либо около того сидит там под луной да палит трубочку. Поговорили мы с ним по-английски: на парашюте его скинули, дорога ему была в Сербию. Я Ивану Димитрову говорю: шпион не шпион, бог весть, на лбу не написано, а в Сербию вы его переправьте. И они переправили. С тех пор я по-английски не говорил, в сорок третьем году было, осенью. Хлеб Ивану Димитрову носил, деньги давал, а говорить не говорил. Вот давеча и подумал: может, англичанин какой или американец, поговорю.

Старик замолчал, опершись на палку. Немец по имени Август Фриче из чащи не показывался. Но ружье его время от времени вспарывало тишину этой уютной маленькой рощицы, не слыхавшей выстрелов с далекого утра двадцать третьего года. Но долго он нас ждать не заставил. Вышел через час, улыбающийся до ушей, потный и возбужденный. Пять птиц висели у него на поясе, их красивые головы безжизненно бились о его брюки-гольф в крупную клетку. Неужто он только затем сюда и явился, чтобы окровенить свой гольф?

— Славная охота! — прокричал он. — Великолепно! — Похлопал старика по спине. — Славный старик!

Потом скинул пояс вместе с птицами и сел на траву передохнуть. Говорил без умолку; я едва успевал переводить дедушке Митре его фазаньи восторги. Старик глядел на него и кивал, он, видно, не в состоянии был понять его радость, так же как немец совсем недавно не мог понять, зачем ему рассказывает этот дедок историю села, полную бескровных и кровавых драм. Наговорившись, немец вытащил бумажник и протянул старику синенький банкнот.

— А это в благодарность.

Дедушка Митра отставил его подальше от глаз и отрицательно покачал головой.

— Скажи ему, пусть он мне доллары даст, доллары.

— О! — воскликнул немец и, порывшись в бумажнике, вынул банкнот в пять долларов. — Он хочет доллары? Он знает Чикаго, хочет доллары? С удовольствием!

— Отец мой в Америке остался из-за этих самых долларов, — промолвил старик, разглядывая бумажку. — Скажи ему, что я заставлял его вернуться в двадцать втором году, да он отказался. Так и помер там, на шахте возле Детройта, еще перед тем, как я долг выплатил Топузану. Скажи ему, что он помер, и я сорок лет не видел доллара.

И вернул деньги. Август Фриче подумал, что он хочет еще. Я поспешил сказать, что ничего он не хочет, он только поглядеть брал, с долларами связана его семейная драма, отец у него умер в шахте возле Детройта. И вообще самое время возвращаться! Трудно мне было увязать этого немца со всем тем, что олицетворял старик: с деревушкой, с тропой к Берковице, с оброчным камнем и холмами вокруг. Казалось, что у этих двоих не только языки разные, но и сами они явились с различных планет.

— Да-да, он гордый! — по-своему понял его немец и убрал деньги.

Мы потянулись вниз по тропинке, а дедушка Митра остался сторожить свое фазанье хозяйство в этой ласковой роще, благоухающей запахами зрелой осени. Над долиной звонкими пластами стелился прозрачный воздух.

Повстанцы отступали ночью. Деревня наша на самой дороге, и беглецы шли через нее. Отходили группами, кто вооруженный, а большинство без оружия, и женщины среди них. Много народу. Много народу прошло, и при луне, и без луны, все в сторону Чипровцов. Мы с братом сшибали груши, они только что вызревать начали, вот с этого самого большого дерева, насшибаем и быстрее к дороге, беглецам отдавали, другого ничего у нас не было, а многие сильно оголодали. На заре прошли двое стубленчан, еле живые от усталости, знакомые мои, передохнули чуток и говорят:

— Камен, пошли с нами. Карательные отряды у Ботуня, скоро здесь будут, попадешься.

Но мы с братом порешили меж собой не уходить: волы у нас справные, а доглядеть некому. Ни отца в живых тогда уже не было, ни матери. Умники, из-за волов остались! Знать бы, чем обернется. Чуть развиднелось, брат скотину погнал на выпас к Огосту, а я подремать лег: ввечеру вернулся из Криводола, с последнего боя, пять дней, почитай, глаз не смыкал. Хоть и страшно было, и тревожно, а как прилег, заснул точно убитый. Просыпаюсь от какого-то треска, гляжу: в дверях дрожащий парнишка, сын Ставри Казанджии, соседа, а за ним солдаты с винтовками.

— Этот, что ли, Камен Сираков?

— Этот.

Схватили меня сонного — и на площадь. А туда уже пригнали наших кое-кого, деревенских; перед ними высокий капитан прохаживается, красавец собой, упитанный, выбритый, только сапоги запылились: много на наших дорогах пыли. Возле него Ставри Казанджия суетится, голова непокрытая, точно в церковь пришел, шепчет что-то на ухо капитану. Я уж потом узнал, что фамилия капитана была Харлаков, стон от него по всему нашему краю пошел, а тогда еще неизвестно было, кто он такой.

— Это ты Камен Сираков? — спрашивает капитан, а сам меня оглядывает с головы до ног.

— Так точно, гос-син капитан! — Я весной со службы пришел, так не забыл, как по-военному отвечать положено. Он кивнул, солдаты другими арестованными занялись, а я гляжу на постную Ставриеву рожу и думаю: ну, Камен, пиши пропало. Ненавидели мы друг друга, тяжба была у нас из-за нивы, уж три поколения, а Ставри соорудил документ на свое имя и с моим отцом судился. Два раза дело выигрывал, но мы на обжалование подавали, вот и тогда ждали ответа. Жадность из него так и перла: от общинной земли кусок отхватил, тоже бумагу выправил, казанок для ракии держал, деньги давал взаймы под лихой процент. От такого добра не жди, даром что набожный. Как восстание началось, стал тише воды, ниже травы. В тот утренний час никто из нас не знал еще, что офицеру фамилия Харлаков, что солдаты — карательный отряд, что стоном застонет наш край. Мы переглянулись: что с нами делать будут?

— Судить будут, — говорит кто-то, — раз подняли бунт — без суда не обойдется.

Капитан, услышавши шепот, прикрикнул:

— Тихо!

Но не сердито, вроде как детишек пристрожил, умные офицеры всегда так с подчиненными говорят: со строгостью, но без крику. Солдаты еще несколько человек привели, подтолкнули к нам, и мы стали ждать. С осины над нашими головами то один желтый лист слетит, то другой: перевертываются, ложатся к ногам, а за спиной церковь, тихая, точно гроб, искрится окошками против солнца. Площадь на взгорке, отсюда хорошо видать калиманичскую дубраву, запестревшую темно-красным — лист там уж опал. В низине возле Огоста паслись буйволы, поблескивая черными спинами. Я старался наших волов разглядеть на желтых полянах меж вербовых длинных теней, но, кроме буйволов, никакой животины не было. Думал про брата: близко погнал он волов или далеко, неужели и его арестуют, ведь все знают, что он в моем пулеметном отряде был и в бойчинском бою участвовал, хотя и не был бойцом: зелен еще, мы его в водоносы определили. Только я это подумал, гляжу, ведут его двое солдат: винтовки на плечах, каски со лба сдвинуты, словно издалека возвращаются, а он заспанный, руки связаны, спотыкается меж них. Подвели к капитану.

— Ты Асен Сираков?

— Я.

— Хорошо, становись вон к тем.

Асен возле меня стал, шепчет:

— Братка, кто они такие? Я сплю, наскочили, волов не дали загнать, я их на поляне оставил, как бы в кукурузу не зашли. И зачем связали? Кабы я убежать хотел, вчера бы убежал.

— Спокойно, — говорю, — поглядим, кто такие, а о волах не беспокойся.

А сам думаю: раз солдат за ним к реке посылали, не иначе видал кто, как он скотину выгонял, значит, Ставри Казанджия либо парень его. Следили, выходит, за нами всю ночь.

— Не бойся, — говорю брату, а самого жалость разбирает, испугался я за него, за себя не боялся, а за него страшно стало.

— А я и не боюсь, — отвечает, — я ничего никому не сделал, чего бояться.

— Тихо! — крикнул капитан, и мы замолчали.

Много времени прошло. Ставри Казанджия все чего-то капитану шепчет, капитан кивает, солдаты идут в деревню и новенького приводят, нас все больше становится. Гляжу, тут уж не только из моего пулеметного отряда люди, и других много. Только бай Давидко Касапского нет, а он-то и был главный, это он дал мне два пулемета, которые долго в яме лежали зарытые, завернутые в брезент; по его приказу набрал я людей по-опытнее. Бай Давидко еще вчера вечером подался к границе. Наконец солдаты успокоились, в деревне уж, видно, арестовывать стало некого, оцепили нас, а сами в пыли все. Тут откуда-то от церкви забил барабан, и кто-то стал выкрикивать:

— Приказ всему населению собраться на площадь! Кто не явится, будет строго наказан!

Всем-то зачем выходить? Нас арестовали, а других-то на что сгонять? Барабанщик к следующему перекрестку пошел, к восточному, из дворов люди стали показываться, женщина заголосила, началась суматоха, а брат мне шепчет:

— Братка, а народу зачем выходить?

— Спокойно, — говорю, — сейчас увидим.

Сгрудились мы, арестанты, чтобы поближе друг к другу быть, а капитан пред нами ходит, спокойный, гладко выбритый, большой начальник, как есть, и словно не слышит ни барабана, ни истошного воя. А Ставри Казанджия все вокруг него вьется, он шепнет, капитан кивнет. Мы слушаем, как барабанщик кричит то с одного перекрестка, то с другого, народу вокруг нас все больше, словно мы сейчас представление давать будем. Стоим под осиной у церковной ограды, подпираем друг друга плечами да спинами и молчим. Наконец собралась вся деревня. Собаки и те явились, шмыгают туда-сюда, поджав хвосты. Капитан крикнул: «Тихо!» — и принялся речь говорить. Красиво говорил, не спеша, спокойно: как власть о народе заботилась, как все было тихо-мирно, пока разбойники и смутьяны не подняли бунт, обманом завлекая в него простых деревенских людей.

— Он про кого говорит? — шепчет брат. — Нас никто не завлекал.

— Спокойно, — говорю, — когда большие начальники проповедь читают, положено слушать. Ты в солдатах не служил, не знаешь, а я знаю: разохотится большой человек на проповедь — притворяйся, что слушаешь, не то держись!

У брата свои заботы:

— Пока он тут болтает, волы кукурузу потравят, отвечай потом.

Капитан гнет дальше: он-де явился правосудие вершить от имени его величества. Ни один невиновный не пострадает, а виновные пусть на себя пеняют, им пощады не будет. Развернул список, который ему Ставри Казанджия подал, и начал выкрикивать:

— Давидко Иванов Касапский здесь?

Мы знаем, что его меж нас нет, а молчим. Из толпы кто-то голос подал: нету его.

— Камен Сираков?

— Здесь, гос-син капитан!

— Проходи налево!

Прошел я налево, он знак подал, и меня четверо солдат с винтовками окружили.

— Асен Сираков?

— Здесь, — отвечает брат.

— Проходи налево!

Брат мой ко мне идет. Потом один за одним остальные из пулеметного отряда, все, кто в боях был при Бойчиновцах и при Криводоле, всего тринадцать человек набралось, из всех нас только брат мой не служил в солдатах. Остальных арестованных капитан выкликать не стал, они так и стояли под осиной. Народ молчит, слушает, никто больше не голосит, ждут, что дальше будет, но я уже догадался: нас, из пулеметного отряда, и меня в первую голову, будут судить строже других. Ставри Казанджия опять к капитанову уху прилепился, тот глянул на нас и громко спрашивает:

— Спички есть у кого?

Из народа кто-то подал ему коробок. Капитан вынул спичку, коробок на землю бросил:

— Братья Сираковы, оба ко мне!

Мы подошли, я впереди, брат за мной, а капитан говорит добродушно:

— Проверим сейчас, кому из вас больше везет.

Разломал спичку надвое, руки спрятал за спину, а потом выставил два кулака вперед: детишки так в счастье играют. Я справа стоял, ну и показал на правую руку, а брат на левую кивнул, руки у него были связаны. Капитан разжал кулаки: мне досталась спичка с чистым концом, а брату с серой. Капитан поморщился, бросил спичку, приказал:

— Возвращайся к тем!

Я никак сообразить не мог, к чему бы эта игра, но вернулся под осину, где другие арестованные стояли, не из нашего отряда. Капитан подал знак солдатам, они пулеметчиков моих окружили и повели за церковь к общине, двенадцать человек их было. Брат оглянулся, поглядел на меня, может, спросить что хотел, но ему не дали, погнали всех вверх, за церковь. Больше я брата своего не видел: расстреляли его вместе со всем пулеметным отрядом на следующий день рано утром, но я про это потом узнал. И еще узнал, что капитан решил пощадить одного из нас по милости Ставри Казанджии: испугался Ставри, божий угодник, грех на душу брать. Ни отца не было у нас, ни матери, запустеет соседский двор навсегда. Пощаду разыгрывали на спичках… счастье мне досталось. Про все это я после узнал, а тогда солдаты отвели пулеметчиков, заперли их в подвале, поставили охрану и вернулись. Капитан меня снова позвал к себе. Я тогда высокий был, не ниже его, плечи крутые, спина прямая, глаза быстрые. Схватись мы с ним врукопашную, я бы его одолел, потому как я сызмальства на воле вольной рос. Да не за тем он меня позвал.

— Ты был командиром пулеметного отряда?

— Так точно, гос-син капитан, запираться не стану.

— Где в солдатах служил?

— В Бдинском пехотном полку.

У него по лицу вроде как усмешка пробежала, будто и выправка моя ему нравится, и ответы.

— Давно без отца?

— С Балканской войны, гос-син капитан.

— Пенсию давали?

— Так точно! Брат все еще получает по малолетству.

— Хорошо, Камен, — кивнул, прошелся туда-сюда, сапогами скрип-скрип, и к людям повернулся, которые вокруг нас стоят. — Я тебе все прощу, хоть ты и командовал пулеметным отрядом. От тебя одно требуется — раскайся на коленях перед односельчанами в том, что на царя оружие поднял, и назови человека, который тебя подстрекнул.

До той поры он говорил, я слушал: про власть, про бунтовщиков, про отцову пенсию; слушать я бы и дальше мог, знаем мы начальников говорливых. Но каяться на коленях?! Не выйдет, нет у меня для такого дела коленей. Тут я сказал себе: Камен, назад! Этот выбритый капитан хочет из тебя тряпку сделать, осрамить перед всем селом, чтоб потом всю жизнь на тебя пальцами показывали, пока не помрешь. На сердце стало тоскливо; пока он ответа ждал, я оглядывался, нельзя ли дать тягу. Сразу, однако, понял: некуда, солдаты стоят с винтовками наперевес, за ними народ живым обручем. Вчера, Камен, вчера надо было бежать, теперь поздно! И как понял я, что спасения не будет, замолчал. Арестованные тоже молчат, головы опустили, один только Казанджия щерится. Стою, не шелохнусь, мускулы струной напряглись, чувствую только, как лицо кривится.

— Ну, — приказывает капитан, — на колени! Все простится!

Я молчу, словно окаменел. Капитан брови поднял:

— Не будешь каяться?

— Будет он каяться, господин Харлаков, будет, как увидит, что смерть подходит. — Это Ставри Казанджия, прямо расстилается перед капитаном. Тот плечами пожал.

— Добром не хочешь, так мы тебе поможем стать на колени, — и солдатам мигнул.

Дело у них, видать, отлажено было. Первый удар пришелся сзади откуда-то под левое плечо, и начали прикладами… Женщины заголосили, захрустели перебитые кости, я замычал от боли и рухнул без памяти. Иногда доходили до меня женские крики, собачий лай, сверху метались огромные тени, огненная боль насквозь прожигала залпами орудийными, а когда сознание возвращалось, одна мысль: не закричи! Ноги обе перебили, ребра тоже, тени становились все чернее, всего меня точно пламенем заливало. Выплыло на какой-то миг бритое лицо капитана, пыльный его сапог взметнулся вдруг перед глазами: хрясть! Выскочил правый глаз, вот оно, мое счастье! Больше я ничего уже не чувствовал.

Опамятовался дня через три. Гляжу, комната вроде в нашем доме, лучик солнечный в стену уперся, я на своей постели, обмотан овечьей кожей, на правом глазу нашлепка теплая, а в нос шибает овечьим навозом. Правой рукой пошевелил, левой — не могу. Тут слышу дыхание чье-то и шаги. Гляжу одним глазом: тетка Севдия, Ставриева жена! Из могилы ведь еще не вылез, а эту бабу стерпеть не смог, закричал было, да из нутра только хрип пошел, закашлялся, выплюнул себе на грудь сгусток крови.

— Лежи, лежи, чтоб тебе провалиться! Супу хочешь? Зарезала цыпленка для тебя.

Закрыл я свой глаз, она счистила у меня с груди кровавый плевок; я все хорошо ощущал, только ни поверить не мог, ни вынести. Лежу с закрытым глазом и думаю: уж не в ад ли ты угодил, Камен, коли эта поганая баба мотается над твоей головой? Открываю глаз, она у постели сидит и ложку с супом мне подносит. Тут я почувствовал голод и принялся хлебать, а она меня кормит и последними словами клянет.

Ожил я. Три недели пролежал недвижно, овечья кожа на ранах высохла, раны тоже подсохли и затянулись, и все это время кормила меня тетка Севдия, соседка постылая, она еще злее и набожнее мужа была; кормила и поносила вовсю. Потом уж узнал я, что, когда меня били, Ставри не меньше чем народ испугался, он такого страшного избиения не ожидал, не вмешайся он, озверевший капитан прикончил бы меня на глазах у людей, хоть и вытянул я счастье. На пятый день, только я проснулся, сам Ставри пожаловал, будто я его в гости звал. Перекрестился у порога и сказал, чтоб о волах я не беспокоился, их его малый пасет, про кукурузу со своей нивы тоже чтоб не думал, он ее собрал; решение получено — нива теперь его, но раз мы с братом, царство ему небесное, эту кукурузу сеяли, он мне отдаст половину, он человек справедливый, стал бы он разве меня спасать, кабы несправедливый был? Я молчу, глаз закрыл и опять думаю: уж не в аду ли я? На мне грехов не больно много, да и Ставри не тянет на дьявола, значит, не в аду я, а в собственном доме, отцом завещанном, на дом-то Ставри не зарился, вот я здесь и лежу.

Наконец стал я на ноги, на двух палках заковылял еле-еле. Правую ногу сломали мне в трех местах, левую — в двух, ребра перекрошили в труху, левое плечо размозженное, и правого глаза нет. Но я все равно ковылял, хлебал тетки-Севдины супы, потом пошел и без палок. Годы спустя глядел меня доктор один и сказал, что на мне семь смертельных ран, от одной такой раны нормальный человек помер бы, а я вот ожил. Выходит, я ненормальный? — доктору этому говорю. Да я из нормальных нормальный, рос только на воле вольной. Мало-мальски очухался я, волов продал, нечем их было кормить да и пахать на них стало нечего. Ставри потребовал, чтобы я заплатил ему за кожу, в которую они меня избитого замотали, да за десять цыплят, что жена его зарезала мне на прокорм. Я заплатил. Через месяц в сторожа нанялся на мельницу, к одному нашему. Время шло, обзавелся семьей, прислугу за себя взял из Харитовской усадьбы, девушку бедную, тоже горемычную. Дети народились, двое парнишек. Подросли, я их в подпаски определил к нашим мужикам. Так Девятого сентября и дождались. Я на мельнице все был и, что происходит, особенно-то не знал, но люди рассказывали, что приехали парни с нашивками на рукавах, арестовали Ставри Казанджию и в город увезли на джипе. Прошло два-три дня, и новый слух пошел: те, над кем капитан Харлаков изгилялся в двадцать третьем году, могут явиться в околию — припомнить ему старое. Мне хотелось на него поглядеть, да кости на ногах криво срослись: до города путь не осилить. Только вдруг приезжают наши ребята на джипе и тоже с нашивками на рукаве. Прямо ко мне на мельницу! И говорят:

— Бай Камен, если хочешь, мы тебя к Харлакову в город отвезем. У тебя с ним счеты старые.

Я в машину и — в город. Подождал там, пока договорятся ребята: охрана строгая. Потом — куц-куц — вхожу к нему в камеру. Он поднялся, красный, потный, расхристанный, на плечах погоны полковничьи — выслужился… Ростом выше меня стал, я-то весь скрючился, поубавился в росте. Стоит, смотрит на меня.

— Признаешь, господин полковник? Я Камен Сираков, что счастье у тебя на спичках вытянул.

Признал. Руки растопырил, словно ухватиться за что хотел. Прянул от меня, как от покойника, назад отступил, пятился, пятился, а в углу опустился на колени и заскулил, подбородок подпрыгивает — больно раздобрел господин полковник:

— Пощади!

Поглядел я одним своим глазом, как он на коленях елозит, и говорю:

— Шел я к тебе, господин полковник, руки чесались, да вижу, не стоит рук-то марать, ударить можно мужчину, а не такое дерьмо! — и вышел.

За дверью ребята ждут:

— Припечатал Харлакову?

— Припечатал.

— Теперь пошли к следователю, там один арестованный из вашего села утверждает, что спас тебя от верной смерти. За ним грехов немало, но за твое спасение скостится ему кое-что.

Спрашиваю, что за человек. Ставри, оказывается.

— Что верно, то верно, спас он меня. Я ему, божьему угоднику, живой требовался: ниву у меня отсуживал. Ваше дело — отпустить его или нет, а меня он спас.

Присудили Ставри Казанджии тюрьму, отсидел, вернулся еще набожнее, меня как увидит, кланяется и крестится, а нива так за ним и осталась. Как стали всех в кооператив объединять, ее тоже забрали, а через год он помер. Сыны мои выросли, поставили новый дом, только вскорости из него улетели, пошли свое счастье искать. Остались мы вдвоем со старухой. Она по хозяйству возится, а я сижу под грушей в тени да гляжу, как машины по дороге мчатся. Народ стал другой, и дороги другие, только мы с грушей те же самые, ломаные да кривые, но держимся. По осени приезжают мои ребята, одни либо с дружками, тогда я беру шест и иду груши сбивать, чтоб было им чем угоститься. Хорошие груши родятся на старом дереве…

РАДОСЛАВ МИХАИЛОВ (родился в 1928 году) — один из признанных писателей Болгарии, автор более 20 книг: романов, повестей, сборников рассказов. Герои Р. Михайлова — люди, которых он хорошо знает, мысли и чувства которых близки ему самому — рабочие, крестьяне, трудовая интеллигенция. Его привлекают внешне незаметные, рядовые, но внутренне богатые и сильные личности, отстаивающие высокую правду жизни, свое бескомпромиссное кредо. Раскрывая их духовный мир, их неоднозначность, он создает достоверные образы наших современников, добиваясь убедительной типизации. Опираясь на национальные литературные традиции, Р. Михайлов вместе с тем воспринял новаторскую устремленность искусства социалистического реализма. Язык его произведений прост и рельефен, образен, как язык его родного народа.

Мятная водка.

Толстая дорожка или одеяло.

Мера земельной площади в Болгарии, равная 1000 кв. м.

Оброк — место, где была церковь или часовня (диал.).