— Подплываем! Подплываем!

Этот крик с верхней палубы оторвал Ицхака бен Шимона Когена, бывшего главного раввина Константинополя, от вечерней трапезы.

— Господи, — прошептала его жена Дина и, прикрыв глаза, прочитала из Торы: — «Господи, благословен Ты, Бог, Который сохранил нас Живыми, дал нам силы и позволил дожить до этого часа!»

— Подплываем, подплываем! — весело повторил маленький Натанчик и задрыгал ножками, сидя на коленях у матери — дочери Ицхака, Ханны.

Молодая женщина сжала сына поперёк туловища и потёрлась виском о его мелкие тёмные кудряшки. А потом заметила:

— Море — только первая половина странствия. Что подстерегает нас далее, на дороге к Итиль-реке?

— Вседержитель милостив, — встал из-за стола священнослужитель и огладил бороду. — Будем уповать на Его покровительство. — Он вполголоса произнёс обязательную послетрапезную молитву и неторопливо начал подниматься по лестнице — посмотреть, как суда приближаются к берегу.

Чёрное, или, по-гречески, Понтийское море безмятежно зевало, предвкушая летний праведный сон. Небольшие волны налетали на коричневые борта каравана купеческих кораблей. Сквозь прозрачную голубую воду можно было заметить зыбкие туманные купола бестолковых, неизвестно зачем живущих медуз. В жарком, без дуновений воздухе пахло рыбой. Чайки, взволнованно полосуя небо, криками приветствовали прибывших. За кормой, на западе, раскалённое закатное солнце собиралось понежиться, окунувшись в сиреневую пучину. В алых его лучах, впереди, на востоке, вырисовывались могучие стены Самкерца, сложенные из белого камня, линия причала и рыбацкие плоскодонки, разбросанные на гальке...

— Подплываем, ребе Ицхак, — раздалось над ухом константинопольца, и раввин, оглянувшись, рядом с собой увидел Мара Яакова — толстого купца, в собственности которого и был каразан. На своих кораблях, лошадях и верблюдах тот возил с Волги на Босфор ценный рыбий клей, камфару, корицу, кожу, меха и рабов (в том числе — детей), а обратно — дорогие ткани, оружие, украшения из стекла и слоновой кости, красное вино, серебро и евнухов...

— Основные опасности уже позади, — продолжал торговец; говорил он по-гречески с сильным тюркским акцентом, выдававшим его хазарские корни. — От Самкерца — восемь дней пути до Итиля. Наши охранники хоть и поклоняются Магомету, но вполне надёжны. А ещё я думаю, что тархан Песах, как узнает о приезде вашей милости, выделит особый отряд для сопровождения. Шутка ли сказать, вы — такой уважаемый и великий в своём роде человек! Гордость сынов Израилевых! Мудрый толкователь Пятикнижия Моисеева! Выразил желание стать духовным наставником иудейского племени нашего Хазарского царства! Это исторический день!

На его льстивые слова Коген отозвался грустной улыбкой:

— Честно тебе скажу, добрый Мар Яаков: без особой радости я покинул Константинополь — мой родной город. Там остались могилы матери и отца, деда и других предков. Там остались сын и четверо внуков. Наша синагога осталась — да стоит она вечно! Наши прихожане. Но когда мне вручили свиток, содержащий милостивое приглашение от царя Хазарии — поселиться в его столице Итиле и занять место опочившего рабби Леви бен Араха, я не счёл возможным огорчить его величество дерзостным отказом. Ведь, в конце концов, после разрушения Иерусалима и изгнания нашего народа со святой обетованной Земли, государство хазар — первое и пока уникальное, во главе которого стоят иудеи. Может, это единственный шанс нашему богоизбранному народу вновь собраться вместе, встать плечом к плечу, сделаться источником разума, благочестия, справедливости для людей, не познавших пока Откровения Господня. Может быть, Хазария — наш всеобщий будущий рай. Нас нигде не любят, многие боятся, многие стремятся унизить, выгнать вон. А куда идти, где найти приют? Может быть, в хазарской земле, на брегах Итиль-реки?

— Истинно, истинно так, ребе Ицхак! — с умилением на лице подтвердил купец. — Вашими устами Бог глаголит! Предки мои тоже не смогли прижиться ни в Персии, ни в Армении. Но узнав, что хазарский царь — иудей, устремились на север, под его покровительство. И теперь Итиль-река для нас — будто бы родной Иордан! Нет, конечно, нам до роскоши и богатства, скажем, Константинополя надо ещё расти и расти, строиться и строиться, но зато мы сметливее и проворнее греков. На пустом месте начали — а уже владеем землями от Дербента до Киева! Двадцать пять племён обложили данью! Это ли не признак могущества?

Толстые канаты из славянской пеньки полетели с корабля на причал, были закреплены на специальных брёвнах. Судно встало на якорь — вроде угомонившись, вроде отдыхая после девятидневного напряжённого путешествия. По широким дубовым сходням первыми спустились на берег самые богатые и знатные пассажиры, а затем рабы под началом присмотрщиков начали сгружать привезённые из-за моря бесчисленные товары.

Город Самкерц был форпостом Хазарского государства на восточном берегу Керченского пролива. Возведённый на месте античной Гермонассы, он казался неприступной твердыней: с двух сторон овраги и рвы, с третьей — небольшое солёное озеро, а с четвёртой море. Белые высокие стены, сложенные из рваных камней, толщину имели до четырёх метров. Узкие ворота охранялись строжайше, а со смотровой банши караульный замечал приближение неприятеля загодя. Гарнизон насчитывал две с половиной тысячи человек — в основном мусульман-наёмников из стенного племени гузов. По военным комендантом, управителем города — по-хазарски «тарханом» — был еврей, представитель хазарской аристократии — Песах бен Ханак по прозвищу Сар (в переводе на русский — «Жёлтый», ибо он, по рангу, облачался в золотистого цвета парчовый плащ). На другом берегу пролива, в городе Керце, не таком укреплённом и крупном, находилась резиденция главы гражданской администрации края — тудуна. Тот в основном занимался сбором податей и служил арбитром в спорных делах.

Песаху недавно исполнилось сорок восемь. Ниже среднего роста, худощавый, жилистый, он имел всего один глаз, правый, а на левой пустой глазнице Сар носил чёрную повязку. Окривел военный десять лет назад, в Крымской кампании 948 года. Во главе многотысячной армии бен Ханак отобрал Крым (Тавриду) у Византии и прогнал оттуда русов, давних союзников Константинополя. Воевода русов Олег, потерпев поражение, откатился с оставшимися войсками по Днепру на север. Песах их преследовал и дошёл до Киева. Киевский князь Игорь, не решаясь на битву и боясь разорения собственной столицы, согласился выплачивать Хазарскому царству ежегодную дань... Одержав победу, Сар лишился глаза, выбитого палицей русского воина где-то под Херсонесом. Такова суровая логика жизни: потеряв одно, ты приобретаешь другое...

Зная заранее о приезде раввина с семьёй, одноглазый тархан организовал в Самкерце пышную, нарядную встречу. На причал постелили множество персидских ковров и усеяли их лепестками роз. Воины в парадных одеждах образовывали естественный коридор и стояли навытяжку, все как на подбор крепыши, красавцы. Под цветастым шёлковым балдахином ожидал дорогого гостя сам глава гарнизона — в длинном белом облачении типа римской тоги, золотистом плаще и расшитой золотой нитью круглой плоской шапке — наподобие тех, что сегодня носят в Афганистане. Рядом с ним в деревянных креслах восседали члены его семьи — мать, два брата и жена с дочерью. Чуть поодаль играл оркестр — струнные, деревянные духовые и барабан. Сзади стояло несколько увитых цветами колесниц, и арабские тонконогие лошади, запряжённые в них, изредка взмахивали длинными, хорошо расчёсанными гривами и хвостами.

Подойдя друг к другу, Песах и Ицхак церемонно раскланялись.

— Рад приветствовать вас, учитель, на Хазарской земле, — произнёс тархан; явственный тюркский акцент отличал его греческую речь, как у Мара Яакова; он смотрел на высокого, статного раввина снизу вверх. — Как вы провели эти дни на море? Не было ли качки?

Сар представил своих родных, в том числе супругу — Лию бат Мириам, доводящуюся царю Хазарии сводной сестрой, и единственную дочь — восьмилетнюю Юдифь. Девочка была удивительно хороша — с тонкими, нежными чертами лица и огромными карими глазами.

Разместившись на колесницах, пёстрая процессия двинулась к воротам Самкерца. Улицы города оказались вымощенными битой керамикой вперемешку с костями домашних животных. Стиль построек был скорее мусульмано-арабский — глинобитные стены, толстые, глухие; полукруглые крыши домов над ними; сточные канавы. Конные воины разгоняли прохожих, очищая путь для аристократов. Подъезжая к дворцу тархана, миновали небольшую мечеть с минаретом. Сам дворец, окружённый ещё одной крепостной стеной и рвом, выглядел снаружи достаточно мрачно. Но внутри открывался чудесный вид — цветники, кустарники в ягодах, множество фруктовых деревьев, даже фонтан с бассейном. Несколько рабынь подметали ступени перед уважаемыми приезжими. Плавная восточная музыка доносилась с галереи на втором этаже. Пахло мускусом и дурманящим дымом из высоких курильниц на железных треногах.

После омовений с дороги и короткого отдыха гости и хозяева встретились за пиршественным столом. Тот ломился от персиков, дынь и винограда. За холодными и горячими блюдами, кубками с вином потекла беседа. Песах сообщил:

— До приезда царя в Итиль — целый месяц времени. Он проводит лето у себя в имениях — либо в Семендере, либо в Беленджере. А затем возвращается только к осени, чтобы встретить Новый год — Рош-га-Шану — вместе с царицей и наследниками, уезжавшими сами по себе, в собственные владения.

— Кто же встретит нас? — удивился Коген.

— О, не беспокойтесь, учитель, есть кому. Неизменно на месте в столице сафир — правая рука государя. Он отдаст все необходимые распоряжения.

Помолчав, священнослужитель сделал комплимент:

— Ваша дочь Юдифь — сущий ангел, глаз не отвести.

Сар ответил той же монетой:

— Ваша Ханна — воплощение материнства. Правда, что она лишилась супруга?

— Зять погиб во время пожара год назад. Был поджог нашей синагоги, мы тогда бросились тушить, кровля рухнула, погребя под собой десять человек, в том числе и его.

— Ах, какая жалость! Искренне сочувствую. В этом юном возрасте сделаться вдовой! Но, я думаю, что в Итиле ваша дочь снова выйдет замуж. Породниться с Ицхаком Когеном — честь великая для любого благородного человека, в том числе и джинса.

— Кто такой «джинс»?

— Так у нас называют представителей царского рода.

— О, благодарю! — улыбнулся константинополец и огладил бороду. — Кстати, есть ли у царя сыновья?

— Трое, с вашего позволения. Но они малы — старшему пятнадцать, среднему — одиннадцать, младшему — только восемь.

— Значит, не судьба мне сделаться свойственником хазарского самодержца! — рассмеялся раввин. — Ханне уже за двадцать.

Опустив загадочно свой единственный глаз, Песах пробубнил:

— Будущее покажет... Кто кому станет родичем...

— Я не понимаю, о чём вы? — посерьёзнел гость.

— Так, невольно вырвалось. Не в моей власти — выдавать планы его величества... Скоро вы узнаете сами...

Сделаем небольшую паузу. Прежде чем описывать все последующие события, все перипетии судеб героев, надо пояснить рядовому читателю, что же представляло собой Хазарское государство в середине X века нашей эры? Кем оно управлялось? И каким образом иудеи заняли в нём ключевые позиции?

Древние хазары — северокавказское племя, близкое адыгейцам и осетинам. Жили они с незапамятных времён на западном побережье Каспия, где теперь — Дагестан, разводили скот и ловили рыбу, славились обширными виноградниками и садами и, не будучи особо воинственными людьми, без конца страдали от набегов агрессивных соседей — степняков-буртасов, камских булгар и арабов. Чтобы не подвергаться опасности в дальнейшем, племенные вожди (ишханы) заключили в VII веке союз с кочевыми тюрками — храбрыми воинами, подчинившими себе всё пространство в низовьях Волги (по-тогдашнему — Итиль-реки). Тюрки охраняли хазарские границы, удовлетворяясь вначале одними подарками, а затем захватили и все ведущие посты в государстве. Во главе Хазарии встал каган (или хан) — представитель тюркского рода Ашина.

Но владычество тюрок длилось менее века. Вскоре в Персии началась гражданская война, и оттуда на север, к Каспию и Волге, хлынули беженцы-евреи, жившие до этого бок о бок с персами несколько столетий. Обстановка в Хазарии им безмерно понравилась, и они занялись торговлей, вытеснив купцов других наций на Великом шёлковом пути — из Китая в Европу и обратно, посреди которого находилась как раз Хазария. Первое время коренные хазары, тюрки-воины и купцы-евреи мирно сосуществовали, дополняя друг друга. Но по мере того как евреи богатели, им захотелось большей власти. Впрочем, смещать кагана-тюрка они не стали. Просто в конце VIII века учредили такую систему правления, при которой каган, будучи формально главой государства, стал фактически всего лишь номинальной фигурой (вроде нынешней английской королевы). А реальным царём (по-хазарски — каган-беком) сделался еврей. Так иудаизм перешёл в Хазарии в ранг государственной религии. И сюда, на берега Итиля-Волги, в главный город, названный тоже Итилем, потянулись евреи со всего света.

Царство стремительно набирало силу. В подчинении у него оказались и Северный Кавказ, и Крым, и восточные славяне по Днепру и Оке, и булгары с Камы, и степные гузы. Иудеи неплохо уживались с мусульманами, христианами и язычниками. Развивалась торговля. А в X веке хазарский царь по могуществу и силе мог уже соперничать с императорами Константинополя и правителями Хорезма...

Отчего же этот колосс вскоре затрещал по швам и обрушился в одночасье? Что явилось причиной? Как сложилась судьба населявших его народов? Попытаемся рассказать непредвзято и убедительно, возвратившись опять в конец августа 958 года от Рождества Христова (или в месяц Элул 4718 года по календарю иудеев)...

...Сон покинул царицу Ирму на рассвете. Первые лучи утреннего солнца ласково играли на блестящих тканях грандиозного балдахина, вышитых серебряной ниткой. У окна, в ячеистое стекло, билась муха.

«Интересно, а какой подарок привезёт мне Иосиф в этот раз? — думала супруга каган-бека, сладостно потягиваясь на шёлковых простынях. — С прошлого кочевья преподнёс чудесного скакуна, на котором я могу обгонять ветер! С позапрошлого — верхового верблюда, к сожалению, павшего у меня в имении от кишечных червей... Может быть, борзую собаку? Или сокола? То-то поохотимся, отведём душу в гонке за каким-нибудь диким зверем! Мы, аланы, рождены в седле, с луком и стрелами в руках!»

Да, царица была аланкой. В 932 году в битве под Магасом царь Хазарии Аарон захватил в плен её отца — самодержца Алании Негулая, но казнить не стал, потому что тот обещал отречься от христианства и принять иудаизм. И тогда два монарха закрепили на радостях единение их народов брачными узами детей: дочку Негулая — царевну Ирину — выдали замуж за сына Ларона — Иосифа. После посвящения в новую религию ей присвоили имя Ирмы...

Ирма встала с ложа и в чём мать родила (спали в то время обнажёнными), утопая но щиколотку в ворсе шерстяного ковра, подошла к окну и раскрыла створки. Толстая зеленопузая муха, радостно жужжа, вылетела на волю. Лёгкие царицы глубоко вдохнули утреннюю прохладу. Бледное рассветное солнце медленно выкатывалось из-за Волги-Итиля, из-за островерхой крыши дворца кагана, находившегося на острове посреди реки, из-за белозубой стены царского дворца — Сарашена, — где и ночевала аланка. Смуглая её кожа чувствовала мягкие дуновения шаловливого ветерка. В тридцать четыре года Ирма выглядела свежо и молодо: крепкое, не по-женски мускулистое тело, совершенно плоский живот и высокая небольшая грудь. Вроде и не рожала четыре раза! Вроде не находилась в замужестве более семнадцати лет! Только две незначительные детали говорили о её возрасте: неглубокие, но заметные поперечные морщины на шее и недевичьи руки — сильные, с рельефно выступавшими венами на тыльной стороне ладони. Но глаза были живы, щёки бархатны, а на тонких упрямых губах расцветала улыбка уверенного в себе человека; привлекательное лицо не могли испортить ни излишне тяжеловесная нижняя челюсть, ни, пожалуй, много ниже, чем нужно, набегавшая на лоб линия волос — темно-каштановых, чрезвычайно густых...

Несколько озябнув, женщина отошла от окна и подёргала за шёлковый шнур с колокольчиком — призывая к себе прислугу. Торопливо подоспевшие девушки-рабыни начали, как положено, приводить государыню в порядок — обрядили в хламиду и сопроводили в купальню, вымыли, натёрли дорогими маслами, промассировали каждый участок тела, наложили согревающие компрессы и питательные маски, перед бронзовым зеркалом тщательно причесали, закрепил и волосы костяными гребнями, шпильками и заколками, нанесли краски на лицо, облачили в дорогие наряды, надушили ароматными жидкостями... Терпеливо снося все манипуляции, Ирма беседовала со своей наперсницей, так сказать — «главной фрейлиной» (по-хазарски — «хо-мефеин»), не рабыней, но благородной — из аланской аристократии; звали её Тамара, и она, в целом симпатичная молодая женщина, отличалась безобразным красно-фиолетовым родимым пятном на щеке и шее; из пятна росли волосы, и оно пугало.

— Что рассказывают о новом раввине Ицхаке Когене? — спрашивала царица.

— Ничего такого, что заслуживало бы внимания, — отвечала товарка. — Нанял себе учителя хазарского языка — ну, во-первых, для обычного общения с прихожанами, во-вторых, для доходчивых разъяснений в синагоге непонятных отрывков из Святого Писания.

— Неужели службу собирается вести по-хазарски?

— Думаю, частично: чтение из Торы на иврите, а затем толкование — на местном наречии.

— Что-то новенькое. Рабби Леви — мир его праху! — эти вольности всегда осуждал.

— Новое время — новые песни. А жену Ицхака видели на базаре — вместе с двумя служанками лично отбирала продукты — что кошерное, а что не кошерное, — никому не доверив, никого не стесняясь.

— Это их константинопольские привычки. Мы — Восток, и у нас эльтеберы, беки, с простолюдинами не общаются. Ничего, приникнут... Правду говорят, что их дочь — красавица?

— Я сама не видела, но по слухам — да. Будто бы ни один мужчина глаз не отведёт.

Ирма надула губы:

— Этого ещё не хватало. Надо её оградить от внимания моего супруга. Всем известно, как он падок на других женщин! Летом, во время кочевья, вне моего внимания, пусть ведёт себя, как ему угодно, — раз Господь сотворил мужчин невоздержанными в любви, тут менять что-то не приходится. Но в Итиле, осенью и зимой, у меня под боком, никаких гаремов я не потерплю!

Помолившись и выпив утренний шербет (плотный завтрак в их среде понимался как дурной тон, признак плебса), государыня спустилась во двор, села в изукрашенный лентами и гирляндами паланкин и в сопровождении пышной свиты двинулась к южным воротам Итиля — встретить прибывавшего с летнего кочевья супруга.

Главный город хазар на Волге состоял из трёх неравных частей. Посреди реки, на острове, жил каган — то есть «царь царей», номинальный глава государства, — и его дворец красотой и величиной затмевал все другие здания столицы; был он сложен из белых сырцовых кирпичей. Остров соединялся с правым берегом неким подобием плавающего моста — рядом лодок, пристыкованных бортами друг к другу. В случае опасности лодки разъединялись, разъезжались в разные стороны, и попасть к кагану неприятель с ходу уже не мог.

На правобережье находилась большая, западная часть Итиля — Сарашен (замок Иосифа), Бакрабад (средоточие духовных учреждений — синагог, мечетей, христианских церквей; тут располагались также суды, кладбища и религиозные школы) и Хамлидж (аристократические дворцы, частные дома, окружённые садами, бани, разные хозяйственные постройки). Толстая стена с мощными огромными башнями ограждала эту треть Итиля от приволжской степи. Население западной части составляло около 16 тысяч человек, не считая воинов, охранявших покой и мир богатейших семей Хазарии.

На восточном, или на левом, берегу Волги размещался Шахрастан — шумный, демократичный, изобиловавший базарами, мастерскими и дворами для приезжих купцов; здесь же содержался острог и функционировал невольничий рынок, а на главной площади обезглавливали преступников. В лавках продавались невиданные товары, кабачкам и харчевням не было числа, равно как и весёлым домам, где любой желающий мог вкусить любви с дамой любого возраста и оттенка кожи. Не в пример Бакрабаду и Хамлиджу здания Шахрастана не отличались величиной — были мелкими, деревянными или глинобитными, или войлочными — наподобие юрт. Да и запахи этой части Итиля благородством не поражали — отдавая ароматами жареной баранины, плова, кислого молока, конского навоза...

Но вернёмся обратно на правый берег — ведь процессия с паланкином царицы Ирмы приближалась к воротам Буйюк в южной оконечности города. Над воротами высилась четырёхугольная каменная башня. В каждой её бойнице виделось лицо лучника. Поверху стены, меж зубцов, медленно прохаживались воины-часовые. На ветру развевался стяг — белое полотнище с синей шестиконечной звездой. Над широкой площадкой-балконом был натянут шёлковый тент, под которым сидела царская семья — вдовствующая царица-мать Мириам и царевичи — старший Давид, средний Эммануил и младший Элия. Их шестилетнюю сестру Сарру на Буйюк не взяли, побоявшись держать малютку на невыносимой жаре, и оставили в Сарашене под присмотром мамок и нянек. Во вторых рядах ожидавших на башне находились представители знати, аристократическая верхушка во главе с сафиром Наумом бен Самуилом Парнасом и раввином Ицхаком Когеном. Слуги обмахивали господ разноцветными опахалами. Солнце налило яро, и горячий воздух зыбкими потоками поднимался вверх от шероховатых раскалённых камней балкона.

Под торжественные звуки духовых инструментов и гортанные крики глашатаев, возвещавших о прибытии её величества, Ирма поднялась на площадку. Все присутствующие преклонили колена, кроме царицы-матери — ей, по положению равной с невесткой, выражать покорность не полагалось. Обе женщины, недолюбливавшие друг друга, сдержанно раскланялись. Дети прикоснулись губами к рукаву плаща-ненулы своей родительницы. Та чуть-чуть приоткрыла нижнюю часть лица, убранную раобом — полупрозрачной тканью (аналогом вуали), и поцеловала отпрысков. У Давида, походившего на отца, круглолицего, полноватого, пробивалась уже щетинка. Чернобровый и тонкокостный Эммануил то ли от смущения, то ли из боязни отводил глаза, не выдерживал устремлённого на него в упор взгляда. А весёлый и простодушный Элия улыбался безоблачно — словно дурачок на базаре.

Ирме подставили кресло, и она села. Повернула голову в сторону сафира:

— Близок ли караванный поезд его величества?

Поклонившись низко, первый помощник каган-бека отвечал с подчёркнутым умилением:

— Так, всемилостивейшая из поднебесных! Прискакал гонец и предупредил, что великий царь, наш владыка и повелитель, снизойдёт до нас, недостойных подданных, сразу пополудни, соблаговолив находиться ныне в четверти фарсаха отсюда.

— Распорядитесь принести разбавленного вина. Да похолоднее!

— Слушаюсь, добрейшая из прекрасных!

Не прошло и часа, как действительно на дороге с юга появилось пыльное, слабо различимое под палящими солнечными лучами облачко, но дозорные уже подали специальный сигнал: едут, едут! — и военные трубачи, стоя по бокам башни, огласили окрестности глуховатыми торжественными звуками трёхметровых карнаев. Все встречающие приподнялись в трепете. Мириам приложила к бровям ребро ладони, защищая глаза от яркого света. Элия встал на цыпочки и вытянул шею. А сама царица прищурилась и, увидев летящую во всю прыть кавалькаду — всадники, колесницы, кибитки, — тоже ощутила в теле непонятную дрожь. Почему, казалось бы? Прибывает любимый муж, никогда не третировавший её, относившийся с нежностью, а порой с восторгом, не отказывавший ни в чём, не скупой, не злобный, превосходный любовник и отец всех её детей, — что же беспокоиться? Нет, она волновалась. Может быть, полуденный зной действовал на психику? Выпитое вино? Завывание труб? Или осознание, что твоя судьба, даже государыни, целиком зависит от капризов одного человека? Хочет — милует, а хочет — казнит?..

Вот предстала глазам процессия в полном блеске: царские штандарты на высоких шестах, звуки охотничьего рога, гривы на ветру, клубы ныли, золочёные шлемы воинов, синие и жёлтые плащи высшей знати, белые одеяния самодержца в центре группы... Не спеша отворились створки ворот, окованные железом. Стража приветствовала монарха зычным выдохом из десяток лужёных глоток: «Шалом! Шалом!» («Здравствуй! Мир тебе!»). И удары копыт зазвучали под сводом башни.

Все встречавшие повернулись к лестнице в ожидании появления Иосифа: ведь, согласно обычаю, он, приехав, поднимался к семье и близким, спрашивал, как дела в столице, говорил о грядущем празднике Нового года, оглашал новые указы. Ирма инстинктивно провела пальцами по радибу — лёгкой накидке на плечах — и поправила усыпанный драгоценными камнями пояс — символ супруги каган-бека и вообще преданной жены. Несколько минут длилось напряжённое ожидание. Царь не выходил.

— Где же его величество? — шёпотом спросила царица-мать. — не случилось ли что в дороге?

Побледневший от страха сафир бросился узнать. Он отсутствовал ещё какое-то время, и казалось, оно никогда не кончится. Наконец Парнас медленно взошёл по ступеням. Разведя руками, пробормотал:

— Наш владыка и повелитель соизволил проследовать прямо в Сарагаен...

— Как?! — воскликнула государыня. — Пренебрёг церемонией взаимных приветствий?

Все поледенели от ужаса: установленный веками порядок должен был соблюдаться неукоснительно, несмотря ни на что; только чрезвычайные, связанные с чем-то невероятным обстоятельства позволяли его нарушить.

— Благословен Он, истинный Судия, — еле слышно прошелестела царица-мать. — И прости нас, о Отец наш, ибо Ты прощаешь и милуешь, отпусти нам наши прегрешения...

— Может быть, отец заболел? — произнёс Давид; ломкий петушиный голос подростка уморительно взвизгнул.

— Замолчите, ваше высочество! — шикнула на сына родительница. — Не накличьте беду глупыми вопросами. Едем во дворец! Только там узнаем.

И встревоженные вельможи начали спускаться по лестнице к паланкинам, коляскам и просто верховым лошадям, ожидавшим их.

Сарашен встретил Ирму подозрительной тишиной. Посланная на разведку Тамара возвратилась, недоумённая:

— Возле входа на половину его величества — часовые с боевыми секирами, говорят, что не велено никого впускать.

— И меня? — с вызовом спросила царица.

Первая её фрейлина покраснела, и родимое пятно у неё на щеке и шее сделалось багровым.

— Да простит меня ваше величество, — выдавила из себя приближённая дама, — но они говорят — вас особенно!

У аланки потемнело в глазах.

— Что, опала? — догадалась она.

— Мне сие неведомо, — поклонилась придворная.

— Гневается? В ссоре? Бог ты мой! Чем я виновата? Столько лет любви и согласия... — Губы государыни плотно сжались. — Он ещё пожалеет об этом. — И она, круто развернувшись, быстрым шагом устремилась на свою половину.

Царь Иосиф был коротконог и слегка сутул. В тридцать пять полных лет он уже имел крупные залысины, и его не очень густые, светловатые курчавые волосы ниспадали до середины шеи. Чуть покатый лоб сочетался с рыжими бровями, голубыми глазами и недлинным, но достаточно загнутым книзу носом. Самодержец усов не носил, а его борода прорастала кустообразно, вроде пенилась, прорываясь из кожи, — на щеках и поверх подбородка. Пухлые губы постоянно складывались в гримасу неудовольствия. Чрезвычайно кургузые пальцы находились в непрерывном нервическом колебании. А просторные, неприталенные одежды не могли скрыть его круглого животика.

Сидя на коне, в окружении взвода личной своей охраны — сабли наголо! — выехал правитель Хазарии из восточных ворот Сарашена, обращённых к Волге. Серый в яблоках молодой скакун горделиво ступал копытами по немыслимой красоты голубой ковровой дорожке, загодя раскатанной преданными рабами — от дворца к причалу, по плавучему мосту из соединённых бортами лодок, по второму причалу и к воротам дворца кагана — «царя царей». Островерхая, круглая в своём основании крыша упиралась в небо. Белые кирпичные стены подавляли мощью. Стражников на них было больше, нежели муравьёв в разбуженном муравейнике.

Из ворот, навстречу Иосифу, вышел кундур-каган — первый помощник кагана — Соломон бар Сасон Врач. Толстый и громоздкий, он ходил с трудом, говорил с одышкой и всегда неимоверно потел. Встав на одно колено и раскинув руки, произнёс неспешно:

— Мир тебе, о великий и мудрый Иосиф, шалом! Рады видеть, что ты не болен и полон сил. Мой священный господин — да продлятся его годы по желанию Вседержителя! — милостиво примет тебя сегодня.

— Мир и тебе, верный Соломон, — отвечал монарх. — В добром ли здравии царь царей, ум и светоч нашего народа, богоравный каган?

— Слава Тому, Чьим могуществом полон этот мир, — да, вполне здоров. Аппетит отменный, речь стройна, помыслы возвышенны.

Государь легко, без поддержки слуг, сам спустился с коня. По роскошным коврам, устилавшим полы и ступени, оба проследовали в покои номинального главы государства. Надо пояснить, что в Хазарии отношение к кагану было особое; он считался наместником Бога на Земле, существом высшего порядка, прорицателем и кудесником. Ни один смертный не имел возможности видеть его лицо. Ни один смертный не имел нрава называть его по имени. Вместе с тем и кагану разрешалось немногое: жить в своём дворце, наставлять неразумных подданных на путь истинный — маловразумительными пророчествами — и плодить наследников. При венчании на трон он обязан был пройти унизительный ритуал: встать на колени и склонить голову, а его духовный наставник — джавши-гар — медленно затягивал на шее будущего владыки шёлковый шнурок; и когда несчастный начинал уже биться в судорогах, задавал вопрос: «Сколько лет собираешься ты править?» Тут каган называл ниспосланную ему с небес цифру (но не более 40). Если он впоследствии умирал раньше установленного им самим срока, это считалось Божьей карой; если он по прошествии намеченных лет был ещё здоров, джавши-гар его умерщвлял...

Из дверей, ведущих в тронный зал, вышел, опираясь на палку, тощий старик с тусклыми проваленными глазами и какой-то куцей козлиной бородой. Лицевые мускулы у него вроде бы усохли — пепельная кожа прикреплялась непосредственно к черепу. На сухой морщинистой шее билась неуёмная жилка.

— Здравствуй, Иосиф, — дребезжащим голосом обратился к царю этот доходяга. — Выглядишь отменно. Годы и заботы тебя не трогают. Можно позавидовать.

Старец разговаривал с монархом без традиционного для рабов самоуничижения, не раскланивался и не лебезил. Положение позволяло: это был тот самый джавши-гар, тень «царя царей» и его советчик (мы бы теперь сказали — «серый кардинал»), с мнением которого все считались. Звали его Авраам бар Синай Левит.

— Мир тебе, учитель, — отозвался Иосиф без особой радости. — Вижу, что и ты выглядишь неплохо.

— О, твои слова далеки от истины, — растянул губы собеседник, показав беззубые десны. — Я ужасно слаб, сердце еле бьётся, а в коленях дрожь. Близок мой финал. Каждый день может стать последним.

Государь похлопал его по костлявой руке, зажимавшей посох:

— Не смеши меня, мудрый Авраам. Ты бессмертен. Сколько я себя помню, у тебя одно на уме — скорая кончина. Но живёшь и оплакиваешь других — тех, кто помоложе! Да хранит Всевышний и тебя, и твою семью!

— Да, на всё воля Господа, — согласился Левит. — Благословен Он, суть Добро и Делатель Добра, некогда вдохнувший в нас душу и готовый её у нас взять в любой миг, но потом возвратить в умершее тело... Проходи же, Иосиф. Богоравный ждёт тебя. — И, взглянув на Врача, добавил: — Ожидай нас тут. Разговор не для посторонних ушей.

Толстый кундур-каган часто задышал от обиды, но безропотно согласился, низко поклонившись.

Как предписывал древний ритуал, визитёр освободился от обуви и, оставшись босиком, взял горящий факел, поданный ему стражником. Трижды провёл огнём вдоль всего тела — вроде очищаясь от скверны и зловредных духов. Произнёс молитву и вступил на ковёр в тронном зале. Здесь же, у дверей, рухнул на колени и склонил голову. Так стоял, раболепный, согбенный, ожидая разрешения встать. Наконец услышал:

— Мир тебе, Иосиф. Подойди поближе. Мы готовы тебе внимать.

Тронный зал был без окон. Освещался масляными коптилками в виде высоких чаш. В воздухе витал запах дорогих притираний и курящейся конопли, отчего слегка дурманился разум. На высоком золотом троне восседал «царь царей», но свисающие с балдахина полупрозрачные тёмные занавески закрывали его лицо; можно было только понять, что верховный правитель Хазарии — полноватый мужчина с бородой до пояса; различался такие кафтан из расшитой материи, руки в перчатках — с драгоценными перстнями на каждом из пальцев, остроносые сапоги с голенищами до самых колен. По краям кафтана были нашиты круглые серебряные бубенчики, издававшие мелодичный звон при любом движении господина.

Сев на нижней из ступенек, восходящих к трону, гость молитвенно сложил руки и сказал:

— О, могущественный из всех владык подлунного мира, солнце нашей страны и отец хазар! Ниспошли на меня свою милость, вразуми и благослови. Я задумал жениться во второй раз. Ты ведь знаешь, что мой родитель — доблестный каган-бек Аарон — мир его праху! — выдал за меня царевну Алании христианку Ирину, перешедшую затем в нашу веру, восприняв Заветы Моисеевы и иные Заповеди сынов Израилевых. Мы с ней прожили в любви и согласии целых семнадцать лет, а Давида, старшего моего сына от неё, я провозгласил собственным преемником. Но сомнения с некоторых нор гложут мою душу: можно ли доверить титул каган-бека человеку, появившемуся на свет не от матери-еврейки? Пусть и обращённой? И покойный рабби Леви бен Арах, изучая Законы Галахи, укрепил моё побуждение произвесгь наследника от другой женщины — иудейки не просто провозглашённой, но и по рождению! Долго мы искали такую. И теперь нашли — дочь раввина Когена, приглашённого нами из Константинополя. После праздника Рош-га-Шаны я желал бы объявить о разводе с Ирмой-Ириной, а затем сочетаться законным браком с этой Ханной, да хранит её Небо от злых напастей!

Несколько мгновений подумав, бородач на троне спросил:

— А твоя аланка? Как ты с ней поступишь после акта развода?

— Поселю её в крепости Хазар-Кала, на реке Ярыксу, что южнее города Семендера. Пусть живёт, не зная ни в чём отказа, кроме свободы и возможности отомстить.

— А твои нынешние дети?

— Мальчиков оставлю в Итиле, заключив их в дальнюю башню Ал-Байда, чтобы ждали там своего совершеннолетия, а /затем отправлю наместниками в подданные нам страны. Девочку же Сарру поручу её матери, им вдвоём в изгнании будет веселей.

В голосе «царя царей» прозвучало сомнение:

— Вряд ли это мудро, Иосиф. Мы сейчас не про женщин — их обеих опасаться не следует. Мы имеем в виду твоих сыновей. Не отняв у них жизнь, ты себя и страну обречёшь на смуту, повод дашь врагам попытаться сделать кого-то из них каган-беком и тем самым поставить под удар нового наследника от второй жены.

Гость заволновался, пальцы его задёргались:

— Умертвить моих милых мальчиков? Я такого не сделаю никогда. Лучше сам умру, чем останусь навечно сыноубийцей.

Высший хазарский судия усмехнулся, и бубенчики на его кафтане иронически звякнули:

— Ты добросердечен, как Авель, убиенный Каином. Но правители слеплены из иной глины. Чувства, свойственные рядовым людям, слишком для них мелки. Надо думать о благе царства! Если хочешь взять себе другую жену — надо решать вопросы с отпрысками от первой. Или не разводиться вовсе. Как ты думаешь, Авраам?

Дхавши-гар, находившийся в отдалении, у дверей, поклонился с кряхтением старого человека:

— Истинно так, о святейший и прозорливый! Оставлять жизнь Давиду, Элие и Эммануилу после развода — слишком рискованно для судеб Хазарии. Наша история знает междоусобицу, происшедшую в царство Авдия, полтора века тому назад, — сколько лучших умов умерли напрасно! Сам великий Авдий погиб и два его сына — Езекия и Манассия. Мы тогда лишились Тавриды и камской Булгарии... Только брату Авдия, несравненному Хануке, удалось железной рукой навести порядок, возвратить утраченные провинции... Допустить повторения беспорядков мы не можем, это равносильно измене.

Красный от волнения, с устремлёнными в пол глазами, молча стоял Иосиф на коленях у трона, и его спина выглядела сутулой больше обыкновенного. Наконец он проговорил:

— Хорошо. Будь по-твоему, о святейший и богоравный. Я убью всех своих детей мужеского пола.

— Что ж, Иосиф, — одобрительно качнул головой «царь царей», — вот теперь мы благословляем тебя на повторный брак. И ступай же с миром. Если разрешит Провидение, нам удастся почтить вниманием церемонию твоей новой свадьбы.

— О, благодарю... я и Ханна будем счастливы, как никто из смертных...

Но уже удалившись из дворца, сидя на коне, как нахохленная птица, мрачный и озлобленный, муж Ирины мысленно возразил кагану: «Чтоб ты сдох, мерзкий и бездушный. Так я и отдам на заклание славных моих сыночков! Жди, надейся! И второй раз женюсь, и детей оставлю в целости и сохранности. Может, ты и умный со своим хилым Авраамом, только я буду похитрей вас обоих! Знайте!»

Что за славный праздник Рош-га-Шаны! Перед ним каждый уважающий себя иудей должен совершить омовение в «микве» — специально оборудованной купальне с дождевой или же проточной водой. Ибо сказано: сила Бога Яхве в воде, чудеса Он творил на воде, и вода очищает тело от всего непристойного. Обнажившись полностью, сняв даже кольца и серьги, человек поначалу просто моется, а уже потом совершает ритуальное погружение (твилу), не переставая читать священные тексты, каясь за содеянные грехи: «Прости нас, о Отец наш, ибо мы согрешили; помилуй нас, о Царь наш, ибо мы нарушили Твой завет; ибо Ты прощаешь и милуешь. Благослови Ты, Господь, милостивый и всепрощающий!»

Празднично одетые, собираются верующие в синагоге. На мужчинах — талиты — покрывала из белой материи с горизонтальными полосами синего или чёрного цвета по краю, а на всех четырёх углах — кисти; голову и левую руку украшают тфиллины — чёрные коробочки, содержащие свитки с извлечениями из Второзакония и Исхода. После богослужения все выходят на берег реки, чтобы вытряхнуть из карманов и пустить по течению крошки, мусор, а по сути — скверные остатки старого года, очень надеясь оказаться в Новом налегке, без вчерашних горестей и страданий. Очищению помогают радостные гимны — вроде «йигдаля» — «Величие и слава Бога, дающего жизнь, безграничны!..» Из домов выбрасывается залежавшийся хлам. А собравшись за праздничным столом, люди распевают «Шолом Алейхем!» — «Мир вам, ангелы-служители!» и едят новогоднюю пищу, содержащую мёд — яблоки с мёдом, торты и пирожные...

Ночь накануне Рош-га-Шаны Ирма провела не смыкая глаз, — в думах о своём положении. Ведь она не знала, что замыслил Иосиф, и вторые сутки после возвращения мужа в Итиль продолжала томиться в неизвестности. Наконец решила, что единственный способ выяснить причину царской немилости — подойти к супругу во время ташлиха — церемонии очищения у реки.

В семь утра протрубили в бараний рог (шофар). Разодетую и причёсанную, понесли государыню в паланкине к синагоге. Боковой лестницей поднялась она на специальный балкон: женщинам в храме надлежало стоять отдельно от мужчин. Сверху было хорошо и видно, и слышно: множество талитов и тфиллинов, бронзовые меноры — семи- и девятисвечники, освещавшие всё убранство святого дома, в глубине — ковчег — шкаф, прикреплённый к восточной стене, над которым — две дощечки с первыми словами из десяти Заповедей и предупреждение: «Знай, перед Кем ты стоишь!» Появился рабби Ицхак — величавый и просветлённый. Вместе с помощником он направился к самому ковчегу и торжественно извлёк изнутри свиток Торы. Повернувшись, Коген понёс его к центру синагоги, а присутствующие мужчины наклонялись вперёд, чтоб дотронуться до Святого Писания кончиками кистей, украшавших талиты. На центральной площадке храма — бимс — свиток водрузили на высокую деревянную подставку, и тогда началось чтение на древнееврейском и негромкое песнопение — рабби исполнял ведущие партии сильным, низким голосом, хор за ним подтягивал... Ирма плохо знала иврит, несмотря на экзамен, сданный ею семнадцать лет назад раввинам — при принятии иудаизма, и поэтому слушала вполуха. И вообще православное богослужение в церкви Святой Софии на её родине, в городе Магасе, нравилось ей гораздо больше. Впечатления детства самые сильные, и однажды, поразившись красоте христианского собора, золотым окладам икон, дорогим одеяниям священников и многоголосию хора, дочь аланского царя Негулая не могла в дальнейшем себя заставить восхищаться и точно так же трепетать в синагоге. Да ещё предстоящий разговор с Иосифом отвлекал её мысли. Ирма видела супруга с балкона — он стоял сразу перед любимой, в чёрной шапочке-капели и с тфиллином на лбу, чуть заметно раскачиваясь в такт молитвам. Да, она любила его — ласкового, мягкого, иногда — упрямого и крикливого, чересчур наивного для правителя целого народа, склонного к депрессии, а потом к необузданному веселью, но неглупого и незлого. Близость к этому человеку сделалась привычкой. Ссорились они редко. Почему же теперь в их семейной жизни больше нет согласия? Что за план зародился в этой круглой воловьей голове с большими залысинами? Как узнать?

— Ваше величество, — прошептала рядом Тамара, — вы заметили, где стоит его высочество цесаревич Давид?

Государыня вздрогнула и глазами пробежала по прихожанам. С той поры как её отпрыску минуло тринадцать и его приняли в «миньян» — иудейскую общину, вызвав при этом громогласно читать в синагоге отрывок из Торы, он всегда стоял по левую руку от отца. Но сегодня на этом месте находился сафир. Боже! Их наследника задвинули в третий ряд, где положено было молиться мальчикам из вельможных семей, но никак не царского рода! Скверный, скверный знак. Гнев монарха — и на ней, и на детях. Что же будет дальше?

— Я хочу на воздух, — побелевшими от испуга губами еле слышно произнесла царица, — проводи меня.

— Ваше величество, что подумают люди? Служба ещё не окончена.

— Нс имеет значения. У меня закружилась голова. Ног под собой не чую.

— Врачевателя не позвать ли?

— Нет, оставь, не надо. Делай, как сказала.

Во дворе синагоги целая толпа женщин, не попавших внутрь, пала перед вышедшей супругой каган-бека на колени. Та прошла мимо бледная, никого не отметив взглядом, и направилась к своему паланкину. Села на подушки и кивнула Тамаре — чтобы первая фрейлина примостилась напротив.

— Что ты думаешь обо всём об этом? — Ирма уже взяла себя в руки, и в её интонациях не сквозила прежняя крайняя растерянность.

— Я в недоумении, ваше величество.

— Не юли, Тамара, — и она взяла хо-мефеин за округлый подбородок; яркое пятно у той на щеке сделалось бордовым. — Что тебе известно?

— Только то, что его величество волю свою объявит на Йом Кипур — в Судный день.

— Неужели развод?

— Мне сие неведомо.

Тёмные глаза дочки Негулая не по-доброму сузились. Отпустив подбородок товарки, безразлично осведомилась:

— Ты поедешь со мной в изгнание? Принуждать не хочу, мы с тобой подруги...

— Ваше величество! — с жаром закивала Тамара. — Вы же знаете: с вами хоть на край света, несмотря ни на что!

— Хорошо, посмотрим... — и велела слугам: — Возвращаемся в Сарашен. Живо, живо.

Фрейлина спросила смущённо:

— А ташлих? На Итиль-реке? Вы желали обратиться к его величеству и вернуть его благорасположение...

— Думаю, что поздно. Он уже решился на что-то. И меня к нему теперь просто не подпустят. Хватит унижений при всех! — а затем, помолчав, добавила: — Бедный, бедный Иосиф. Он не мне роет яму, но себе. Ах, его финал будет очень жалок!..

Десять дней провела царица, затворившись в своих покоях. В одиночестве голодала перед Йом Кипуром и молила Господа отпустить ей грехи; а грехов было много — неуёмная страсть к охоте, невоздержанность в пище и любовь к пустым разговорам; вспомнила, как норой била слуг за невинные их проступки, а одну из девушек выдала насильно за богатого старика, просто по своей прихоти, из какого-то дурацкого озорства... «Впрочем, у меня главный грех — отречение от христианской веры, — размышляла она со скорбью. — Ибо Иисус — Мессия, о приходе которого говорится всеми библейскими пророками, но когда Он явился, иудеи не признали Его и распяли; и тогда Божественное проклятие пало на их несчастные головы, разбросало по свету, обрекло на муки непонимания... Вместе с ними разделила проклятие и я, выйдя за Иосифа. И немилость мужа — не знамение ли свыше? Шанс вернуться в лоно истинного Учения? Может, надо радоваться сему?» Но душа томилась, неизвестность жгла, а из глаз то и дело бежали слёзы.

Чтобы как-то отвлечься, Ирма посетила детей. Младшие царевичи не предчувствовали беды — Элия возился со своей любимой собакой, та его покусывала, но небольно, а Эммануил играл со слугой-наставником в нарды.

— Что-то вы больно веселы сегодня, — упрекнула их мать. Перед Йом Кипуром надо быть в печали и думать о Боге.

— Мы стараемся, ваше величество, — поклонился средний из сыновей, — но играть в нарды позволено даже на Шабат — в субботу. Рабби разрешает.

Государыня согласилась молча.

А Давида она действительно нашла угнетённым, грустным, он смотрел на неё затравленно, хмурил брови.

— Матушка, скажите, отчего отец сердится на нас? — обратился к ней старший.

— Я не знаю, мой золотой, — отвечала со вздохом правительница Хазарии. — Он не допускает меня к себе. Ты-то его не спрашивал на моление в Рош-га-Шану?

— Не посмел, увы. Мне Наум передал волю государя — встать на новое место, в третий ряд, я и подчинился.

— Да, несладко... Коли он задумал повторный брак, может и тебя лишить права на наследование престола.

Мальчик задрожал, словно от озноба, и с трудом задал жутковатый вопрос:

— Но ведь не убьёт?

Дочка Негулая снисходительно улыбнулась:

— Нет, ну что ты! Он своих детей любит. Не тревожься, глупенький, — и поцеловала его в висок. Но сама подумала: «Ну, а если?.. Нет, не допускаю. У Иосифа смелости не хватит».

Под конец повидала Сарру. Девочке пошёл седьмой год, но она уже знала рунические буквы и могла с трудом читать по-хазарски, а к ивриту пока не подступалась. И служанка-аланка потчевала её народными сказками — о Батразе-воине, огненном колесе Балсага и красавице Дзерассу, превращавшейся в птицу, чтобы воровать волшебные яблоки.

— Мама, маменька! — прыгала малышка, подставляя щёки для поцелуев; волосы её, вьющиеся, светлые, были заплетены в тонкую косичку. — Мне сегодня приснилась лодка, где сидели вы, Тамара, я и все братцы, и мы плыли на вёслах, удаляясь от Сарашена, а на берегу стоял папенька и махал нам рукой, вроде провожая. Мы когда поедем кататься по Итиль-реке?

Ирма обняла дочку, покачала, как новорождённую, и произнесла с болью в голосе:

— Как захочет Бог.

Сарра заглянула родительнице в глаза:

— Вы в печали, маменька? Кто-то вас обидел? Уж не я ли, без умысла на то?

— Нет, конечно, свет моей души. Ты мне доставляешь одни только радости. Может быть, действительно скоро мы поедем.

— Далеко?

— Вероятно, неблизко.

Йом Кипур наступил на десятые сутки после Рош-га-Шаны. Судный день, называемый иудеями также Днём Великого Искупления и Трепета, представлял собой как бы репетицию Страшного суда, на котором Бог выносит вердикт каждому из смертных, по его делам. И затем дарует: праведникам — вечную жизнь, а погрязшим во грехах — вечные мучения. И поэтому встретить Йом Кипур надо в отрешении от всего земного и раскаянии. Это праздник, но особого рода — невесёлый, аскетично торжественный, судьбоносный...

А когда он прошёл, у царицы в покоях появился сафир, посланный Иосифом, и прочёл так называемое «разводное письмо», развернув пергаментный свиток. Как любой документ в Хазарии, по традиции, царское послание было составлено на иврите, так что государыня многие места не могла понять и поэтому часто отвлекалась, думая о внешности своего визитёра: весь его облик, пышная буланая борода, длинные одежды, навевали образ если не Самого Яхве, то Его архашела Гавриила, оглашающего в Судный день повеление Господина.

Дочитав до конца, первый помощник государя низко поклонился.

У аланки прояснилось в уме, и она, возвратившись в действительность, ощутила, что не слышала доброй половины распоряжения государя.

— Извини, Наум, — улыбнулась царица мягко, — я нечаянно пропустила цифры. Сколько мне положено от его величества?

— Двадцать тысяч шэлэгов серебром, все ваши драгоценности и одежды, тридцать слуг и надел у Хазар-Калы — пять на пять фарсахов для кормления.

— Оговорены ли гарантии для моих детей?

Тот пожал плечами:

— Мальчики останутся здесь, с отцом. Это и есть гарантия полной безопасности. Безусловно, если ваше величество будут во всём покорны и благоразумны... А иначе их жизнь окажется под угрозой...

Ирма вспыхнула:

— Как он смеет?! Угрожать? Строить козни? — Но потом сдержала себя и произнесла несколько спокойнее: — Я желаю встречи с его величеством.

— Нет, его величество велел передать, что особой встречи у вас не будет. Вы увидитесь только завтра, в Бетдине, для формального закрепления развода.

— Да, но там не поговорить откровенно...

— Ничего не могу поделать, ваше величество, — снова поклонился сафир.

— Хорошо, ступай. Нет, постой: на какое число мой отъезд намечен?

— Па тринадцатое число месяца Тишрея, за два дня до праздника Сукот.

— А когда состоится свадьба его величества?

— Сразу после Симхат Торы — вероятнее всего, двадцать пятого — двадцать шестого.

— О, к тому времени я уже обоснуюсь в Хазар-Кале. И не буду видеть этот позор своими глазами!

Первый помощник скромно воздержался от комментариев. Оказавшись одна, Ирма вынула из резного шкафчика дорогую шкатулку и достала оттуда свой нательный крестик. Прикоснувшись к нему губами, пылко прошептала: «Святый Боже, Иисус Христос! Не карай меня за вынужденное отречение от Тебя. И апостол Пётр трижды от Тебя отрекался, но ведь Ты и его простил... Дай мне силы выстоять, выдержать изгнание и заставить подлого Иосифа заплатить за всё!»

Да, Иосиф любил своих детей. Более того: он любил Ирму тоже. В первый раз молодые увиделись прямо на свадьбе — ей семнадцать, а ему восемнадцать. Церемония проводилась под открытым небом, у дворца кагана, и каган смотрел на своих подданных из окна, а легчайшие кружевные шторы прикрывали его лицо и плечи. Новобрачный стоял под хупой — балдахином, образованным четырьмя длинными шестами, снизу доверху увитыми белоснежными розами, и натянутым сверху шёлком, — а пленённый аланский царь Негулай за руку привёл худенькую девочку в ослепительно белом покрывале. У неё было узкое смуглое лицо, нежное, как персик, и большие испуганные тёмные глаза. «Не уродина! — с удовольствием подумал Иосиф и послушно встал с нею рядом перед рабби Леви бен Арахом, прочитавшим молитву благословения. Слуги поднесли жениху и невесте чашу с вином, из которой оба сделали по большому глотку. Будущий супруг не спеша надел золотое кольцо будущей супруге на указательный палец, поднял её руку, демонстрируя всем, и сказал, как заведено от века: «Смотри! По Закону Моисея и Израиля через это кольцо ты посвящена мне!» Тут же оба царя-родителя и молодожёны подписали «ктубу» — брачный договор, где описывалось, на какие блага и состояние может претендовать Ирма в случае развода или безвременной кончины Иосифа. Рабби прочитал семь благословений — восхваление Бога, сотворившего мир и людей по Своему образу и подобию, и призыв к блаженству в Эдемском саду. После этого начался семидневный пир с танцами и песнями, криками: «Мазел тов!» («Желаем счастья!»)...

Да, они действительно были счастливы, Ирма и Иосиф. Радовались рождению каждого ребёнка. С удовольствием встречались осенью после завершения летнего кочевья... Нет, само собой, у него было много женщин. Не в Итиле, конечно, — здесь он, по Закону Галахи, соблюдал супружескую верность, — а в далёких южных городах Семендере и Беленджере, в каждом их которых содержался царский гарем из 15—28 наложниц, представительниц разных народов, подвластных Хазарии. Все они знали толк в любовных утехах. Но Иосиф был привязан по-настоящему только к царице. Потому что чувствовал её превосходство — и в уме, и в характере. Если честно, то для управления государством больше подходила она, чем он, — трезвостью расчёта, здравостью мышления, твёрдостью решений. Муж нередко советовался с ней, обсуждал сложные проблемы; иногда поступал по-своему, просто из желания проявить самостоятельность, но, как правило, он прислушивался к её мнению. Так они и прожили целых семнадцать лет.

Что же изменилось теперь? Как произошёл перелом? Мысль о супруге — природной еврейке, постоянно внушавшаяся ему рабби Леви, никогда не занимала монарха. Ведь, согласно Библии, женщина, обращённая в иудаизм, безусловно считается еврейкой. Вспомнить хотя бы легендарную Руфь — по рождению моавитянка, приняла веру, провозгласив: «Народ твой будет моим народом, и твой Бог моим Богом». Да и сам Иосиф, если разобраться, был рождён не еврейкой по крови — матерью-арабкой, дочерью хорезм-шаха, выданной за царя хазар и принявшей библейское имя Мириам. Нет, аланские корни Ирмы послужили только предлогом для развода. А причина лежала где-то в области психологии, подсознания. Он любил жену и, любя, в последнее время ненавидел — за свою зависимость от неё, подчинённую роль, вторичность; царь хотел избавиться раз и навсегда от влияния государыни, от язвительных слов, вечно произносимых ею, от непререкаемого диктата в семье. Вот его желание: выбрать женщину недалёкую, тихую и послушную, поглощённую бытом, нарядами, подчиняющуюся во всём. Расставаться с Ирмой, конечно, жаль. Но она его слишком утомляет. Пусть живёт подальше. А с годами и любовь улетучится. С глаз долой — из сердца вон!

Их последняя встреча состоялась после Йом Кипура, в Бет дине, днём. Здание Бет дина — раввинистического суда — находилось на Бакрабаде, и сюда в поисках справедливости приходили все итильские иудеи — с правого и левого берега Волги. Судьями-даянами выступали рукоположенные раввины, выполняя эту гражданскую обязанность в порядке очерёдности. Церемонию развода царской семьи проводили трое из них — во главе с Ицхаком Когеном.

Государь приехал верхом, спешился, направился в «Дом суждения». Был он одет достаточно скромно: длинный плащ цвета беж, остроносые сапоги, шапочка-ермолка; никаких украшений, никаких дорогих колец. И лицо под стать — брови сдвинуты, губы сжаты. Краем глаза увидел, что царица уже на месте, — холодно кивнул, но не удостоил её высочайшим взглядом. Неужели боялся? Чувствовал неловкость?

Рабби Ицхак начал рассмотрение дела. Во вступительном слове он сказал, что Святое Небо не одобряет разводов; что когда муж разводится с женой, «даже алтарь проливает слёзы», ибо Бытие прямо говорит: «Плодитесь и размножайтесь»; но бывают случаи, при которых нельзя не писать супруге «разводное письмо»; вот оно, стороны с ним знакомы, и зачитывать нет необходимости; главное — желание Иосифа взять жену-еврейку по крови, объясняемое высшими интересами Хазарии.

Государь опять скосил глаз и увидел профиль царицы: та сидела бесстрастная, точно изваяние. Траурные радиб, раоб и пенула на ней заставляли думать о её трагическом настроении. «Как она прекрасна! — промелькнуло в голове каган-бека. — Буду ли я счастлив с Ханной — кто знает, но семнадцатилетнее счастье с Ирмой я уже потерял!»

— Вахне величество, есть ли у вас дополнения к разводному письму? — обратился священнослужитель к монарху.

— Нет, учитель, там изложено всё достаточно ясно.

Коген посмотрел на аланку:

— Ваше величество, вы хотели бы что-нибудь добавить или уточнить?

— Да, пожалуй. — Государыня встала с кресла. — Уточнить нелишне. — В голосе её не было смятения; говорила она свободно, ровно и с едва различимой для чуткого уха иронией. — Первое: я считаю нынешний суд неправедным. Ибо рабби Ицхак — как родитель будущей невесты — заинтересован в нашем разводе. Или нет? Он становится тестем государя. Кто ж откажется от подобной милости! И не сделает всего, чтоб достичь желанного!.. В общем, я имею полное право требовать замены даянов. — Сделав паузу, женщина продолжила: — Во-вторых, утверждаю, что причины развода, изложенные в письме, смехотворны и не стоят выеденного яйца. Если я провозглашена иудейкой да ещё состою в иудейском браке с иудеем, бесполезно оспаривать, будто наши дети — неиудеи. И какие могут быть сомнения в том, что Давид есть законный наследник каган-бека? Тут моё кровное родство не имеет значения, это утверждено Законом Галахи. Доводы письма неразумны. Будь я на месте Иосифа, то придумала бы что-то поосновательней, повесомей, потоньше... — Государыня взмахнула рукой. — Впрочем, придумать сложно. По Закону Галахи, главные причины развода — прелюбодеяние жены и её неспособность иметь детей. Может быть, болезнь... преступление... Но в моём случае это всё отсутствует. Я не изменяла супругу и не совершала иных недостойных действий. Я всегда любила его, подарила Иосифу четверых детей, сильных, здоровых, никогда не обидела непочтительным словом, взглядом. Преданно служила, как и подобает супруге каган-бека. Тот, кто знает хоть один с моей стороны проступок, пусть попробует бросить в меня камень! Но никто, я уверена, не посмеет. — Из груди у царицы вырвался тяжкий вздох. — Впрочем, если члены высокого суда вдруг подумали, будто я намерена из последних сил добиваться сохранения наших брачных уз, то напрасно. Честь дороже. Истинной дочери самодержцев Алании не пристало плакать, унижаться и молить о прощении. Раз его величество не желает видеть меня супругой, что-либо доказывать с моей стороны не имеет смысла. Мне такой брак тоже ни к чему. А имущественных претензий у меня, пожалуй, что нет, в этой части всё записано справедливо. Да свершится Господня воля. Бог на небе наблюдает за нами. И Ему судить. И придёт Судный день, и воздастся каждому по делам его. Омэн!

Ирма села и сцепила пальцы у себя на коленях. Речь её удивила присутствующих — стройностью, железными аргументами, верными словами. Мало кто из мужчин мог бы так сказать. У Иосифа защемило сердце, но монарх продолжал сидеть неподвижно, молча и не сделал ни малейшей попытки изменить ход процесса. Более того: на традиционный вопрос даяна к разводящемуся супругу: «Ты желаешь этого?» — твёрдо отвечал: «Я желаю!» И скрепил своей подписью «гиттин» — документ о разводе. Там же расписались свидетели: вездесущий сафир Наум и кривой тархан Песах бен Ханак, прибывший из Самкерца по велению государя. Рабби Ицхак Коген объявил о завершении слушаний.

Царь взглянул на уходящую Ирму — невысокая статная фигурка, чёрный плащ, скользящий по плитам пола, и прямая, как тополь, спина, на которой лежит откинутый с головы капюшон. И подумал: «Вот уходит моя любовь и молодость. Главная женщина моей жизни. Остальные — дуры! — Но потом отвернулся и сказал сам себе: — Пусть, пусть уходит. Рядом с ней дураком был я. Рядом с дурами я кажусь умнее», — и невесело усмехнулся этим горьким мыслям.

Уезжала аланка через день. Государь не вышел её проводить, но смотрел на отбытие, спрятавшись в боковой башне Сарашена. Видел небольшой караван: пять верблюдов с поклажей, три повозки, десять конников для сопровождения; вроде и не прежняя царица отправляется в путь, а аристократка средней руки. Почему Иосиф исподволь унижал оставленную супругу? Для чего? Вряд ли бы монарх ответил на это. Так велела его натура. Слабые всегда мстительны и не могут простить сильным их неоспоримое превосходство...

Дверь открылась и во двор Сарашена вышла Ирма, а за ней — Тамара и царевна Сарра в сопровождении нянек. Женщины были в тёмном. К разведённой царице приблизились её сыновья. Государыня их поцеловала, обняла и о чём-то говорила несколько минут — с высоты башни самодержец, разумеется, не расслышал. Наконец отбывающие сели в повозки. Медленно раскрылись ворота. И процессия начала покидать дворец. Конники трубили в рога, призывая очистить дорогу. Люди на улицах Бакрабада наблюдали за выездом, молча кланялись в пояс: криками приветствовать экс-правительницу Хазарии было неуместно. Створки ворот сомкнулись. У Иосифа защипало в носу, он закрыл глаза и сглотнул. А потом повернулся к сафиру, находившемуся поблизости, и сказал уже хладнокровно, твёрдо:

— Десять дней для уборки на женской половине. После праздника Симхат Торы всё должно быть готово для приезда новой царицы.

— Слушаюсь, о мудрейший из неподкупных! — поклонился Наум.

Чуть понизив голос, царь спросил:

— Как идёт поиск двойников?

— Неусыпно, ваше величество. Двух уже нашли. Третьего из числа рабов ищет купец Мар Лаков.

— Пусть не мешкает. Мне они понадобятся сразу после свадьбы.

— Будет всё исполнено, как желаете, о красивейший из непобедимых.

— Не забудьте заблаговременно их лишить языков — чтоб не разболтали о нашем подлоге.

— Ваше величество может быть спокоен: лично прослежу.

Череда традиционных осенних праздников минула в Итиле успешно: на Сукот иудеи переселялись в особо устроенные хижины (поминая тем самым предков, претерпевших массу лишений на пути из Египта к обетованной Земле), а во время службы в синагоге символично размахивали этрогом-цитрусом в левой руке и лулавом в правой (3 веточки мирта и 2 веточки вербы, привязанные к пальмовому листу); на Симхат Тору пели хвалебные псалмы в честь завершения годичного цикла чтения Пятикнижия и начала нового годичного цикла; лили святую воду на жертвенник, танцевали под флейту и цимбалы, ели специально испечённые пироги.

Наконец состоялась свадьба Ханны и Иосифа. К церемонии готовились несколько дней, и жена Когена — Дина, будущая тёща царя, надоела всему двору бесконечными мелкими придирками; баба оказалась сварливой, нудной, лично проверяла каждое из блюд и совала нос куда её не просили, наставляла слуг и ругалась по-гречески (по-хазарски она говорила плохо). Даже сам сафир был не рад, как-то с ней поспорив. «Ах, ты недоносок! — разразилась мерзкая фурия, уперев руки в боки. — Мне — перечить? Мне, которая становится матерью государя? Я ж тебя сотру в порошок и сгною в остроге. Всю твою семью выведу под корень!» И дипломатичный Наум тут же согласился со всеми её спорными советами.

Бракосочетание провели на правом берегу Волги. «Царь царей» — каган — удостоил церемонию, но издали, появившись на балконе своего дворца, но не покидал собственного острова; подданные пали перед ним на колени, и по-прежнему, из-за дальнего расстояния, ни один из смертных не увидел в подробностях черт его лица.

Ханна в белых одеждах выглядела празднично и светло; вьющиеся чёрные волосы не были скреплены ни заколками, ни шпильками и свободно падали на её плечи; голубые глаза ликовали от свалившегося на вдову счастья, а большие сочные губы то и дело складывались в улыбку. У невесты не возникало мыслей — нравится ей Иосиф или не нравится, люб или не люб. Он — каган-бек! По велению которого могут рушиться города, погибать народы, строиться дворцы. А она выходит за него замуж. Делается вровень. Станет матерью нового царя. Перед этой честью меркли все душевные и телесные недостатки самодержца как человека. Будь он трижды хром, убог или же горбат — Ханна приняла бы его предложение сердца и руки. А теперь и вопросов нет — симпатичный такой мужчина, крепкий, ловкий. Лихо танцевал в первый день застолья, горячо шептал в розовое ушко невесты: «О, кудесница! Я сгораю от нетерпения, весь дрожу в предвкушении сладостного мига!» Ирма бы сказала на это с иронией: «Ваше величество, выпейте шербета со льдом и немного остыньте, а не то вы меня спалите; я боюсь, на моей щеке от вашего жара выступят сейчас волдыри!» Но наследница раввина Ицхака отвечала просто: «Так чего мы ждём? Наша опочивальня давно готова».

О, как страстно целовал самодержец обнажённые налитые груди новобрачной, белоснежные, сдобные и душистые, ненасытно хватал губами бледно-розовые соски и, не в силах справиться с вожделением, в первый раз ею овладел, двух тагов не дойдя до постели, прямо на полу, на ковре! Царь проник в неё так неистово и так резко, что она даже вскрикнула от внезапной боли. Но потом расслабилась и, войдя во вкус, отдалась всецело, помогая синхронными извивами стана и едва не лишившись чувств в апогее финальных судорог.

Отдыхая, предводитель хазар вновь подумал: «Вот ещё одно преимущество перед Ирмой: той в любви не хватало ярости. Превратила всё в супружескую обязанность. Больше наслаждалась охотой, верховой ездой и дискуссиями с раввинами. А у этой энергии в нижней части тела много больше, чем в верхней!» — и смеялся на свои мысли не без ехидства.

Словом, их семейная жизнь началась неплохо.

А в последних числах месяца Кислева, накануне праздника Хануки, под балконом дворца «царя царей» совершилась казнь. К трём деревянным лавкам были привязаны три наследника Иосифа: старший — Давид, средний — Эммануил, младший — Элия. И джавши-гар Авраам Левит — вроде немощными, но на самом деле цепкими руками, — затянул у мальчиков на шее шёлковый шнурок. Проливать голубую кровь почиталось грехом, и поэтому высшие чины Хазарского государства в случае нужды умерщвлялись либо методом удушения, либо методом перелома позвоночника. Тут же кундур-каган Соломон Врач перерезал горло двум рабам, помогавшим привязывать трёх детей к лавкам, — избавляясь от ненужных свидетелей. А поскольку рабы, по хазарским понятиям, не являлись людьми, их кровопролитие выглядело в порядке вещей. За трагедией наблюдали молча: сам каган — полускрытый кружевными шторами на балконе, и каган-бек Иосиф — сидя в высоком кресле, установленном на крыльце дворца. Двое других рабов (без сомнения, тоже потенциальных покойников) унесли мёртвые тела для дальнейшего их захоронения. А участники страшного обряда, церемонно раскланявшись, удалились каждый по своим неотложным, государственно-серьёзным делам...

Впрочем, у Иосифа не было раскаяния, он не плакал. Лишь немногие знали, кто действительно погиб в это утро: двойники царевичей, специально подобранные из простонародья для такого бесчеловечного акта. Государь не мог лишить собственных детей жизни. Старшего, Давида, он оставил в Итиле, заключив в башне Ал-Байда под строжайшей охраной. Средний, Эммануил, вместе с одноглазым тарханом Песахом бен Хапаком, под покровом ночи отбыл в Самкерц. Младшего, Элию, увезли на Дон — в крепостной городок Саркел. Самодержец торжествовал, что ему удалось обмануть безжалостного «царя царей». А о том, что наследники Иосифа, повзрослев, захотят возвратить себе отобранные нрава на хазарский трон и вообще свободную жизнь в столице, их отец не думал. Дескать, что загадывать; поживём — увидим!.. Но года летят удивительно быстро, не успеешь оглянуться — а уже новая эпоха стучится в дверь...

Крепость Хазар-Кала оказалась маленькой, тесной и невзрачной. Из окна своей комнатёнки Ирма видела только гребень внешней стены, сложенный из саманных кирпичей, да покатый склон зелёной горы, уходящий к небу. Где-то рядом текла речка Ярыксу, жёлтая от глины, и потом, затейливо попетляв, растворялась в Акташе — более полноводной и быстрой. По дороге, переправляясь через неё, чуть было не погиб один из верблюдов каравана царицы. Пахло в крепости отвратительно — нечистотами, полусгнившей соломой и некачественно выделанными шкурами. По двору разгуливали куры и гуси. Гарнизон состоял из полутора тысяч человек, в основном — наёмников-мусульман из числа гурганцев, с загорелыми свирепыми лицами, иссиня-чёрными бородами и кинжалами на поясе. Нравы их отличались простотой, доходящей до примитива: каждый мог усесться отправлять естественные потребности где попало, на глазах у всех, а затем, в целях, так сказать, гигиены, подтирался либо комьями высохшей земли, либо мелкими камушками с дороги. В первый же вечер, по прибытии каравана, кто-то из гвардейцев посягнул на честь и достоинство проходившей мимо няньки царевны Сарры; женщина подняла визг, и несостоявшегося насильника взяли с ходу; а наутро, по приказу коменданта крепости — Кофина бен Меира, провинившемуся гурганцу, на глазах у всего гарнизона, отсекли голову. Больше намерений нападать на приехавших из Итиля женщин не было.

Несмотря на властный характер комендант в общении с бывшей государыней показал себя человеком образованным и предупредительным. Находился Кофин в Хазар-Кале тоже как бы в ссылке — за оплошность, допущенную семь лет назад, в русскую кампанию. Дело было так. Царь Иосиф, недовольный набегами южных своих соседей — персов — на хазарские поселения вдоль Каспийского моря, бросил на них русскую дружину во главе с воеводой Олегом. Русы к тому времени подчинялись уже Хазарии, но и сами были отнюдь не прочь поживиться персидскими драгоценностями. Летом 943 года на ладьях они приплыли по Волге, миновали дельту, вышли в Каспий, обогнули Апшерон и пристали к берегу в низовьях Куры. Тут произошла битва с персами, где Олег одержал победу и, преследуя неприятеля, занял город Бердаа. Но при этом удача отвернулась от киевлян. Жаркий климат и немытые руки сделали своё дело: в лагере у русов вспыхнула эпидемия дизентерии. Умерли 4 тысячи ратников, в том числе и Олег. Уцелевшие выбрали своим воеводой молодого Свенельда, близкого родственника князя Игоря, и с богатой добычей поспешили в обратный путь, чтоб успеть до осенних бурь. В дельте Волги их встречали хазары под водительством Кофина бен Меира; цель была такая: оградить Итиль от непредсказуемых русов и забрать у них половину награбленного. Воевода Свенельд вёл себя прилично, вырученных богатств не таил и проплыл со своей флотилией вдоль хазарской столицы мирно. А затем был отпущен восвояси. Но зато сам Кофин часть добра припрятал, схоронил от чиновников каган-бека. Вскоре преступление вскрылось (анонимных «доброжелателей» и тогда хватало), незаконно присвоенное имущество конфисковано, а военный сослан в Хазар-Калу — возглавлять гарнизон гурганцев. Вследствие чего он имел зуб на Иосифа и грозился мстить. А приезд опальной царицы показался ему очень даже кстати.

— Если мы сплотимся, ваше величество, — фантазировал комендант, полностью доверившись Ирме, — и пойдём разом в наступление, то Итиль сдастся в одночасье.

Разведённая государыня грустно улыбалась:

— Полно, дорогой, не смешите меня, пожалуйста. Я не верю в чудо. Царство наше незыблемо, армия сильна, а могущество каган-бека безгранично. Он задушит любое выступление против себя. Нас раздавят, словно насекомых. Нечего и думать.

Тот обиженно сопел, морща чуть приплюснутый грушевидный нос:

— Смею возразить: вы неправы. Мощь Хазарии мнимая, а единство призрачно, как во времена Навуходоносора в Вавилоне, — камень, оторвавшийся от горы, стукнет по глиняным ногам металлического колосса, и он рухнет. Иудеев-аристократов ненавидят коренные хазары — мусульмане и христиане. У патрициев нет опоры на плебс. Есть одна наёмная армия, но она побежит под серьёзным натиском. А чиновники воруют в открытую, взятки возвели уже в ранг закона, и казна пуста. Всё прогнило. Дни каган-бека сочтены.

— Да, но что вы можете сделать — маленьким своим гарнизоном?

— Ровно ничего. Но гурганцы позовут своих соплеменников. Мы ударим с юга. Вы же приведёте армию из Алании, и она пойдёт на столицу с юго-запада. Этого достаточно для победы.

Женщина отмахивалась от наивного искусителя:

— Да откуда ж я возьму армию Алании? У меня под подолом она не спрятана.

Кофин отвечал:

— Понимаю, ваше величество. Вы поедете за войском в Магас, к собственному брату, царствующему ныне, после смерти вашего отца Негулая.

— Ни за что на свете. Чтоб меня потом слуги Иосифа обвинили в измене, привезли назад в кандалах и казнили в столице на площади Шахрастана? Я обязана находиться здесь, неотлучно и ежечасно, вместе с Саррой. Вам известно это не хуже меня.

— Было бы желание, ваше величество. Можно всё устроить — и комар носу не подточит.

— Нет, не убеждайте. Слушать не хочу.

Осень у них прошла спокойно. Дни отличались один от другого мало: утренние трапезы, конные прогулки в окрестностях городка, заячья потрава, игры с дочкой, баня, обед, изучение Библии, ужин, сон... Воздух постепенно наполнялся прохладой, низкие облака закрывали горы. Часто моросили дожди. Обитатели крепости грелись у очагов, на ночь укрываясь тёплыми верблюжьими одеялами. Вскоре стало видно, как Тамара и комендант смотрят друг на друга с симпатией, а при встречах излишне возбуждены — или веселятся, или краснеют. Накануне праздника Хануки (время Рождества по-христиански) Кофин испросил у опальной царицы разрешения взять себе в жёны хо-мефсин. Ирма согласилась. Свадьбу молодые сыграли в первых числах месяца Тебефа, накануне традиционного иудейского поста, с приглашением раввина из соседнего города Беленджера. А по завершении всех торжеств, этот самый рабби Иуда бен Амрам, извиняясь и кланяясь, обратился к изгнанной государыне с просьбой об имеющем важное значение разговоре с глазу на глаз. Та, пожав плечами, благосклонно кивнула. И, оставшись наедине со святым учителем, терпеливо начала слушать. Он сказал:

— О, великая и мудрая, чьё прекрасное лицо затмевает солнце, а глаза блестят, словно звёзды в полночь! Я с плохой новостью, прикатившейся к нам из Итиля-города...

Побледнев, женщина спросила:

— Вы о чём? Говорите быстрее.

— О, достойная и смелая, собери свою волю и внимай. По приказу каган-бека, были лишены жизни трое ваших детей: и Давид, и Эммануил, и, само собой, Элия. Горе нам, горе! Видно, злые силы замутили разум Иосифа, раз он пожелал смерти сыновьям... — И раввин искренне заплакал.

Но зато аланка сидела оцепенелая, онемевшая и смотрела на него с удивлением. Еле слышно произнесла:

— Я не верю. Быть того не может. Он мне обещал.

— Нет, увы, — отозвался священнослужитель, тяжело вздыхая. — Нам сказали точно. Уважаемые купцы, продававшие в Итиле вино... Три могилки в склепе его величества. С надписями имён трёх царевичей.

— Замолчите, слышите? Всё равно не верю! Я пошлю надёжного человека, чтоб разведал. И тогда решу...

Государыня словно помешалась: несколько недель, ожидая возврата лазутчика, ела очень мало, на прогулки не выходила, но почти беспрерывно молилась, призывая Силы Небесные сохранить и помиловать её добрых мальчиков, дать ей успокоение в жизни. Только в середине месяца Шевата, к празднику Нового года деревьев («Ту би Шеват»), прискакал гонец из столицы. Не очистив даже грязи с сапог, он прошёл в комнату царицы. Из-за двери раздался слабый женский вскрик. А затем послышался и голос посыльного: «Помогите! Скорее! Наша госпожа без сознания!..» Ирму откачали с трудом.

Первые десять дней она проболела, не вставая с кровати, но потом силы к ней вернулись. И уже к празднику Пурим чувствовала себя крепкой, подарила слугам и горничным по серебряному шэлэгу и в охотку ела треугольные пирожки из сладкого теста с маковой и медовой начинкой. А, оставшись наедине с Кофином, без обиняков задала вопрос:

— Полон ли ты прежнего желания — разгромить Итиль?

Комендант почтительно поклонился:

— Несомненно, ваше величество. Даже больше — после скорбных вестей о бесчеловечном поступке Иосифа.

— Славно, очень рада. Я хочу уехать в Магас не позднее первых чисел Нисана, как слегка просохнут горные тропы.

— Сделаем вид, будто вы сбежали?

— Сделаем вид, будто я умерла. Так надёжнее.

— Сарра останется с нами, в Хазар-Кале?

— Да, с тобой и Тамарой. Отвечаете за неё головой.

— Не тревожьтесь, ваше величество, сохраним её, как родную дочь. Скольких человек вы возьмёте в сопровождение?

— Двух мужчин, не более. Самых надёжных, преданных мне всецело, — Ибрагима и Абдуллу. Я их знаю двенадцать лет, и они без раздумий пожертвуют жизнью ради меня.

— Но ещё необходим третий — кучер для возка.

— Никакого кучера. Я скачу верхом.

Накануне отъезда Ирма попросила Тамару:

— Береги мою девочку. Ближе Сарры у меня никого больше не осталось.

Хо-мефсин упала перед ней на колени:

— Ваше величество, умоляю, не уезжайте. Это добром не кончится. Мой супруг — мечтатель, он вообразил, что сумеет победить каган-бека, и вовлёк вас в свои фантазии. Рассудите здраво! Вы и сами погибнете, и других убьёте. Шутка ли сказать — затевать войну против государя! — И родимое пятно у неё на щеке сделалось сиреневым.

Бывшая царица провела ладонью по плечу товарки:

— Успокойся, милая. У меня нет иной дороги. Или смерть, или же отмщение. Жить с сознанием, что за гибель моих детей их убийцы не поплатились, невыносимо. Если брат Димидир не окажет помощи, я придумаю что-нибудь другое.

Утирая слёзы, фрейлина ответила:

— Мне перечить не след вашему величеству. Но душа стенает: впереди нас ждёт много-много крови!

— Ощутить на коже тёплую кровь врага — разве это не счастье?

А во время прощания с Саррой разведённая супруга Иосифа и сама не сдержала слёз. Извлекла из лайкового мешочка длинную серебряную цепочку, на которой висел тонкий золотой перстень с вправленным в него бриллиантом, и надела на шею дочке. Прошептав при этом:

— Сохрани его. Если я умру, он тебе обо мне напомнит.

— Отчего вы умрёте, маменька? — удивилась та.

— Мало ли причин! И на всё воля Божья. Слушайся Тамару и молись за меня как следует. Может быть, ещё встретимся.

Девочка заплакала вслед за Ирмой:

— Маменька, мне страшно! Не бросайте нас!

— Не могу, родная. Ты, когда вырастешь, всё поймёшь и не станешь сетовать...

Отбывали вечером. Облачили опальную государыню в платье немого Ибрагима — кожаные штаны и куртку, шерстяной плащ и косматую чёрную папаху, под которую спрятали длинные волосы аланки. Верхний край плаща заслонял низ её лица, чтобы скрыть отсутствие бороды и усов. Так она и проехала вместе с Абдуллой сквозь ворота крепости. Караульный крикнул им по-гургански:

— Вы куда, Абдулла, на ночь глядя?

— В Беленджер, за раввином.

— Что-нибудь случилось? Кто-то заболел?

— Нашей госпоже нездоровится. Кашляла с утра с кровью.

— Да хранит её Небо! Может быть, раввин исцелит заодно и немого Ибрагима? — пошутил охранник.

Ирма ехала, завернувшись в плат, совершенно невозмутимо. А её слуга только отмахнулся:

— Глупый ты, Керим. Над увечными смеяться не подобает, — и они растворились в вечерних сумерках.

А в излучине Ярыксу их уже поджидал, сидя на коне, подлинный немой Ибрагим. Поравнявшись с ним, Абдулла сделал жест рукой, тот кивнул, и царица со слугами повернула налево — в противоположную сторону от Беленджера — к Тереку, в Аланию.

Утром же в Хазар-Кале Кофин объявил гарнизону о скоропостижной кончине изгнанной жены каган-бека. Некое неясное бездыханное тело, в белом саване с головы до пят, повезли на увитых цветами дрогах в Беленджер, под эскортом конных гвардейцев. И одновременно отправили в город Итиль гонца с донесением — о постигшем царствующую фамилию новом несчастье.

Сделаем ещё одно короткое отступление, чтобы прояснить — кто такие аланы? Где они обитали, от кого зависели и во что верили?

Предки нынешних осетин, выйдя из Ирана, поселились на Северном Кавказе в первые века нашей эры. Здесь они занимались скотоводством, а позднее и землепашеством, то воюя, то заключая союзы с соседями: на востоке — с хазарами, а на юге — с армянами. С запада влияла Абхазия: в те года православная, получившая веру от Византии. Западная Алания вскоре тоже сделалась христианской, но цари (керкундеджи) в главном аланском городе Магасе оставались язычниками.

И тогда, начиная с IX века, началась борьба между Константинополем и Итилем — чьё влияние на алан победит? Греки оказались проворнее: выдали дочь абхазского царя Георгия II за аланского царя Давгасара; тот крестился и принял имя Григория. От их брака и родился отец Ирмы — Негулай (Николай). Стали строиться храмы, монастыри, было образовано Аланское архиепископство во главе с константинопольским греком — митрополитом Петром. Он развил кипучую деятельность по крещению как аланской аристократии, так и деревенского люда, а Роман Лакапин, византийский император, в грамотах к царю Негулаю называл его не иначе, как «духовным сыном».

Тут пошли в наступление хазары: победили алан в войне, в результате чего Негулай оказался в плену и был вынужден выдать дочь Ирину замуж за Иосифа. Сам он тоже сделался иудеем, взяв себе библейское имя Моисея. Так Алания стала данницей Хазарии, а верхушка получила новую веру. Впрочем, запад страны оставался по-прежнему христианским, церкви, монастыри продолжали свою работу, и попы, как могли, воевали с раввинами. Примечательно, что до наших дней в осетинском языке сохранилось слово «хазар» — означающее «скупой», «барыга»...

После смерти Негулая-Моисея царский трон занял брат Ирины-Ирмы: во христианстве — Димидир (Дмитрий), а в иудаизме Самсон. Он безропотно подчинялся Итилю, регулярно посылал дань и алан-рекрутов в хазарскую армию. И вообще человеком был неконфликтным, добрым, обожавшим свою жену Мирру и единственного сына — Боруха... Брат с сестрой не виделись восемнадцать лет...

Сколько трудностей претерпела Ирма, прежде чем она с Ибрагимом и Абдуллой выбралась к ущелью, по которому текла река Теберда! Девять дней пути по скалистым тропам, вверх по Тереку, мимо пятиглавой Бештау, вниз к Эльбрусу и опять на запад — к Алхан-Кале. Конь под государыней сломал ногу и пришлось его умертвить; бывшая царица ехала какое-то время на одном скакуне с Абдуллой, прежде чем в одном из селений не купила новую лошадь; на восточном склоне Машука ночью отбивались от стаи волков, чуть не растерзавших усталых путников; а у крепости Верхний Джулай нарвались на отряд разбойников-печенегов, промышлявших в Алании похищением местных жителей и перепродажей хазарским купцам-работорговцам; печенеги бросились за ними в погоню, а догнав, устроили рукопашный, но один немой Ибрагим стоил десятерых, и разгромленные противники вскоре ретировались. Наконец в лучах утреннего солнца засверкала на дне ущелья Теберда, словно голубая змея, а зелёные горы поднимались справа и слева, чем-то напоминая грандиозные царские ворота, драпированные бархатной тканью, называемой по-хазарски «цицакион»; в синеве небес распростёр крылья коршун, и стояла такая первозданная тишина, что в ушах ломило.

— Господи! — воскликнула Ирма. — Неужели мучения наши позади?

— Да, — сказал Абдулла, — к вечеру будем у Магаса.

Бездна лет минула с тех пор, как она уехала из родного города. А такое чувство, будто это происходило вчера — то же солнце, и те же камни, мокрые от воды, под копытами её лошади, тот же лес и та же река... Мы взрослеем, мы стареем и умираем, а в природе ничего не меняется!..

Вот в ущелье показались каменные высокие стены столицы Алании. По углам и в центре — сторожевые башни. Над стеной покатые крыши каменных дворцов и блестящие купола церквей. Самый крупный купол — кафедрального храма. Строили его византийские мастера, привезя из Константинополя черепицу и смальту для мозаики, специальные краски для росписи стен и оконное стекло, а особые кирпичи («плинфу») делали на месте... Не успела царица подъехать к воротам, как на звоннице храма заиграли колокола. Сердце Ирмы застучало от радости, и душа наполнилась счастьем: храм приветствует её появление, это не случайно, ей судьбой уготована великая миссия!..

На воротах охрана приняла пошлину за въезд, задала традиционный вопрос:

— Кто такие? Для чего приехали?

— Мы сопровождаем нашу госпожу в странствиях по миру, — отвечал Абдулла на плохом аланском.

— Как её имя? Что вписать в грамоту о прибывших?

Прежняя супруга Иосифа объявила:

— Запишите так: бедная царевна Атех, изгнанная всеми, не имеющая своего угла.

Караул ворот несколько смутился от подобных слов:

— Может, следует доложить во дворец керкундеджа о визите её высочества? Вышлем вперёд посыльного.

— Нет необходимости. Мы поедем во дворец сами.

Царь Самсон, возвратившись из синагоги, вечерял у себя в палатах, как ему передали свиток от приехавшей неизвестной дамы, называющей себя царевной Атех.

— Зачитайте, — приказал самодержец несколько рассеянно.

— Тут написано по-алански греческими буквами. «Здравствуй, мой любезный брат Димидир! Я, Ирина, старшая дочь царя Негулая и твоя сестра, умоляю проявить милосердие и позволить мне тебя лицезреть. Жду покорно».

У монарха вытянулось лицо:

— Господи, Бог наш и Бог наших отцов, разве сие реально? Ведь она должна находиться в Хазар-Кале — после развода с Иосифом! Сам властитель Итиля присылал мне об этом грамоту прошлой осенью. Неужели сбежала? Вот напасть! Если я окажу любезность и приму её, навлеку на себя недовольство каган-бека. Незавидное положение!

Но прогнать несчастную тоже было скверно. И скрепя сердце государь Алании разрешил:

— Хорошо, проводите гостью. Я сейчас спущусь в тронный зал.

При сто появлении Ирма встала. Перед ней находился тридцатитрёхлетний грузноватый мужчина с тёмной короткой бородой и густыми бровями, закрывавшими верхнюю половину век. Очень напоминал отца. Только мягкие розовые губы перенял от матери. В памяти сестры он запечатлелся другим — тощим угловатым подростком, не умеющим складно говорить.

И Самсон с трудом разглядел в этой зрелой женщине с загорелым обветренным лицом и в мужских кожаных штанах прежнюю Ирину — тонкую изящную девушку, с детства воспитанную в строгих традициях православия.

— Мир тебе, сестра, — наконец заговорил Димидир.

— И тебе, мой славный. Ох, простите, — «ваше величество»! — и она учтиво склонила голову, впрочем, не без иронии.

— Обойдёмся без церемоний. Можем сесть. Ты, конечно же, устала с дороги? Я сейчас велю принести поужинать. И, пока сервируют стол, буду рад выслушать твою просьбу. Что заставило тебя, в нарушение воли каган-бека, ускакать из Хазар-Калы?

— Казнь каган-беком трёх моих сыновей.

Самодержец вздрогнул:

— Собственных детей? Ты смеёшься, наверное?

— Нет, я плачу.

Ирма рассказала в подробностях всю историю — и об их разводе, и о новой женитьбе Иосифа на Ханне Коген, и о страшном плане войны с Итилем.

Свечи в тронном зале не спеша догорали. Слуг и подливали в кубки вино. Царь Алании сидел удручённый, опустив глаза к золотой тарелке, на которой покоилась недоеденное и уже остывшее крылышко жареной цесарки.

— Горе твоё безгранично, — оценил Самсон, — а Иосифу нет прощения за детоубийство. Но сражаться с хазарами я не стану. Войско наше немногочисленно, и ему не хватает выучки. А нанять чужеземных ратников нету средств. И вообще к походу у меня не лежит душа.

— Брат, опомнись! — с жаром произнесла опальная государыня. — Речь идёт не о кровной мести; месть — она моя, это сугубо личное дело. Речь идёт о судьбе нашей многострадальной Родины! Оставаться под пятой у Хазарии — стыдно, невозможно. Исповедовать чуждую, силой у нас введённую веру — богомерзко и подло. Мы обязаны биться за свободу. Голову сложить, но прогнать с Аланской земли сборщиков дани для Итиля!

Сын царя Негулая выразительно крякнул:

— Голову сложить — нет большой премудрости. Выйти из войны победителем — невообразимо труднее. И гурганцы, и мы, даже объединившись, ничего не стоим. Нужен сильный союзник — например, такой, как Константинополь. Но проблем на Босфоре и без нас хватает...

— Отчего бы не написать императору? Более того, снарядить посольство, испросить подмоги?

— Что, тайком от Иосифа?! — ужаснулся он.

Бывшая царица саркастически хохотнула:

— Нет, добившись его согласия! — но потом сразу посерьёзнела: — Разумеется, тайно — скажем, переодевшись иноками-паломниками.

Димидир замахал руками:

— Замолчи, замолчи, слушать не желаю! И вообще, сестра, будь любезна, не задерживайся в Магасе. Я закрою глаза на твоё временное присутствие у меня во дворце и не стану доносить об этом в Итиль. Пусть считают, будто ты действительно умерла. Но на большее у меня нет возможностей. Отправляйся-ка побыстрее подобру-поздорову. Дам тебе коня и немного денег. Разумей спокойно и не обессудь.

— Неудачники мы, аланы, — тихим голосом сказала Ирина. — Нам не повезло на царя!..

Поселили её в полутёмной комнате женской половины — вроде она действительно некая сторонняя царевна Атех, а не родственница монарха. Правда, старая няня Зарватык, несмотря на плохое зрение, быстро узнала в ней прежнюю воспитанницу и, всплеснув руками, пробормотала: «Наширан, ты ли это?» Наширан — древнее аланское имя; несмотря на христианство, многие дети в Алании получали вместе с греческими и старинные имена-прозвища (например, Негулай звался по-алански Сахиром, а Самсон-Димидир — Сосланом)... «Тс-с, — оборвала няню та, — ты меня не знаешь, понятно?» — «Как же так? — опечалилась пожилая женщина и заплакала. — Мне ль не знать мою славную Наширан? Светлую, как лучик восходящего солнца, нежную, как лапка маленького зайчика, и бесстрашную, как сама Наширан из сказки — дева-наездница, ловкая и сильная?» — «Ладно, ладно, после поговорим, без свидетелей...»

Бывшая супруга Иосифа познакомилась с Миррой и Борухом. У жены Самсона зубы выдавались вперёд и изрядно безобразили в делом симпатичное, милое лицо; а царевич был того же возраста, что и Сарра. Разведённая государыня вспомнила свою дочку и с тоской подумала: «Неужели же мы больше не увидимся? Я теперь чужая — и в Итиле, и в Хазар-Кале, и в Магасе... Где найду прибежище и добросердечие?»

Попросила невестку одолжить ей какую-нибудь женскую одежду — появляться в городе в кожаных штанах и в папахе значило бы обратить на себя общее внимание. Мирра распорядилась выделить гостье плащ с капюшоном, тёмную тунику и простые сандалии; да, в таком, более чем скромном наряде, вряд ли кто-то узнал бы в ней прежнюю царицу Хазарии!

День спустя под охраной своих верных спутников — Ибрагима и Абдуллы — Ирма отправилась в храм Святой Софии. О, такого великолепного, грандиозного здания не встречалось ни в одном из других городов, где ей приходилось бывать! Белые могучие стены, узкие высокие окна с разноцветными стёклами, золочёные купола с узорчатыми крестами и огромный купол посередине; говорили, лишь в Константинополе знаменитый Софийский собор выглядел богаче; даже Аарон, захватив Магас, не посмел разрушить это чудо архитектурного гения; правда, первое время служба не велась, так как митрополит бежал из столицы, но потом вернулся, и тогдашний царь Негулай-Моисей с радостью разрешил возобновить литургии. Ведь его заставили сделаться иудеем, а в душе государь оставался христианином до конца своих дней...

В храме итильская изгнанница подошла к свечной лавке и спросила свечницу, где найти батюшку. Та ответила, что сейчас он дома, отдыхает после заутрени, но придёт к обедне, — в общем, скоро будет. Поблагодарив, бывшая царица чуть не перекрестилась, глядя на Христа, выложенного мозаикой прямо над алтарём, но сдержалась, ибо не имела на это право. Вышла из собора во двор, где её поджидали два телохранителя, и уселась на лавочку. За оградой храма шевелился Магас — на базарной площади шли торга, по мощёным улицам ездили возы и подводы, из-за стен каменных богатых домов зеленели верхушки фруктовых деревьев; цоканье копыт, лай собак, кукареканье петухов, запахи пекущихся хлебных лепёшек, жареного мяса и рыбы — всё это составляло пёструю картину крупного средневекового города. Безусловно, Итиль, и особенно — западная его часть, выглядел и богаче, и чопорней; но наив Магаса согревал сердце Ирмы, навевал воспоминания её детства, и она тихо улыбалась, глядя на столицу Алании накануне Пасхи... Вдруг она почувствовала устремлённый на неё взгляд. Повернула голову и увидела толстую монашку, замершую во дворе храма и едва не раскрывшую рта от невероятного изумления. Что-то в лице черницы показалось знакомым, близким...

— Зоя! — вспомнила наконец опальная государыня. — Это ты! — и раскрыла объятия давней своей подруге.

У монашки потекли из глаз слёзы, и она повалилась в ноги товарке:

— Да неужто... ваше высочество... то есть ваше величество... то есть я не знаю, как теперь обращаться к вам...

— Полно, полно, вставай. Я теперь никто. Можешь называть, как и прежде, по имени. И на «ты». Ну, а я тебя — просто Зоя.

— Я давно не Зоя, — поднялась с колен инокиня и стряхнула ладонью землю с рясы. — После пострижения именуюсь сестрой Поликсенией.

— Надо же! Красиво... Сколько лет в Христовых невестах?

Обе сели на лавочку.

— Скоро десять. Мой жених не хотел служить на хазар и сбежал в Абхазию. Там его ограбили и убили. Я проплакала целый год, а за сим ушла в монастырь.

Бывшая царица вздохнула:

— Понимаю. Сочувствую... — А потом неожиданно улыбнулась: — Слушай, дорогая, стань, пожалуйста, моей крёстной матерью!

Поликсения испугалась:

— Свят, свят, свят! Ты о чём толкуешь?

— Я пришла просить батюшку вновь меня крестить. Жажду возвратиться в лоно Святой Церкви Христовой. Иудейский канон мне не близок боле... Ну, согласна?

— Да почту за честь! Возблагодарю Господа! Но одобрят ли сей поступок царственные особы здесь и в Итиле?

— Это не имеет значения. После того, что произошло... — И она поведала всю свою историю. А в конце прибавила: — Окрестившись, собираюсь отправиться в монастырь Иоанна Предтечи и под видом паломницы-инокини посетить императора в Константинополе... Для серьёзного секретного разговора... Понимаешь теперь, о чём!

Полная тревоги черница осенила себя крестом:

— Я боюсь за тебя, подруга. Женское ли дело — помыкать царями! Главное — смирение и молитва. Так учил Иисус.

— Иисус учил справедливости, — с жаром возразила разведённая государыня. — Если я смогу принести пользу родине, обесчещенной и поруганной, отомстить за невинно сгубленных сыновей, за моё унижение и изгнание, Бог меня поймёт и простит. Верую, надеюсь!

— Ох, не знаю, не знаю, милая... Мы по-разному смотрим на этот мир... Но в твоих речах тоже много правды. И поэтому помогу тебе, в чём сумею, сил не пожалев!

И они, расчувствовавшись, долго обнимали друг друга.

Чтобы прискакать из Магаса в крепость Тусуме на границе Алании и Абхазии, близ которой располагался монастырь Иоанна Крестителя, надо было ехать на север, вдоль течения Теберды и затем огибать горные вершины Псеашхо и Агепста. Поначалу путешествие проходило благополучно. Уезжали из столицы Алании засветло — Ирма (нет, теперь уже вновь Ирина, во второй раз крещённая и вернувшая себе греческое имя) в кожаных штанах и папахе, два её спутника по бокам. Провожали их только няня Зарватык и сестра Поликсения. Старая женщина целовала руки бывшей своей воспитанницы и просила беречь себя, зря не рисковать жизнью. А подруга, утопая в слезах, обещала молиться за неё и за маленькую Сарру. Разведённая государыня чуть было сама не расплакалась, но нашла силы оборвать вовремя прощание и, вскочив на коня, только крикнула, полуобернувшись: «Оставайтесь с Богом! Если повезёт, то ещё увидимся!..»

Небо розовело. Горная река пузырилась, с ненавистью кидаясь на прибрежные камни. Абдулла сказал:

— Можно сделать крюк по долине, там дорога лучше, но всегда есть угроза налететь на разбойничью шайку. Можно следовать напрямик, через перевал, но крутые тропы тоже очень опасны — конь сорвётся в пропасть, и пиши пропало. Что предпочитаете, госпожа?

— Надо выбирать меньшее из зол. Значит, едем долиной. Потеряем сутки, но зато не сломаем шею. А разбойников Ибрагим раскидает одной левой. Нам они вовсе не страшны.

— Что ж, да будет так!

Целый день двигались успению, восхищаясь красотами и пьянея от хрустально чистого воздуха, а заночевали в адыгейском ауле, заплатив хозяину сакли мелкую монетку. Тот принёс молока и овечий сыр. Ужинали молча и легли на шкуры, брошенные прямо на земляной пол. Ибрагим заснул моментально, а Ирина слышала, как тревожно кашляет Абдулла, вертится, не может угомониться.

— Что с тобой? — поднялась на локте она.

Он ответил хмуро:

— Мне не нравится этот человек. Взгляд его какой-то тяжёлый.

— А по-моему, просто невесёлый.

— Нет, я чувствую. Надо посмотреть, что он делает. — Встал и вышел на цыпочках.

Не успела закрыться дверь, как послышался сдавленный нутряной выдох, стук упавшего наземь тела и негромкий хруст дворового щебня под подошвами нескольких сапог.

— Ибрагим! Проснись! — крикнула аланка и тряхнула слугу за плечо. — Мы в опасности!

Но, увы, было слишком поздно. Залетевшие в саклю негодяи навалились на них с трёх сторон, выволокли наружу, запалили факелы. В их багровых отблесках бывшая царица увидела распростёртого неподвижного Абдуллу в луже крови. Вслед за ним отправился Ибрагим — бессловесному силачу с ходу перерезали горло. А Ирину, скрученную по рукам и ногам, с грязной тошнотворной тряпкой во рту, душегубы бросили поперёк седла. И, сказав хозяину сакли несколько благодарственных слов на прощанье, — дескать, молодец, хвалим за усердие! — увезли несчастную в беспросветно-тёмную адыгейскую ночь.

Развязаться и сползти с лошади было невозможно. Оставалось только морщиться и сопеть, в страхе представляя, что же с ней собираются сделать. Первый час пути женщина себя проклинала за неправильное решение — если бы поехали через перевал, напрямик, то на них не напали бы злодеи. Но потом с грустью поняла, что ругаться глупо, прошлого не вернуть, а телохранители не воскреснут; лучше поразмыслить, как ей поступать дальше. Судя по всему, это печенеги — те, что добывают невольников для хазар. Женщины-невольницы ценятся дороже, и поэтому похитители её не убили. Значит, впереди — торг с хазарским купцом. И тогда Ирина признается, кто она такая. А хазар не посмеет причинить вреда августейшей особе, хоть и разведённой. Вот её единственный шанс!..

Ехали часов пять. Занималось утро. Под копытами скакуна, на котором везли царицу, горные угловатые камушки постепенно сменились на дорожную пыль и глину. Солнце поднималось у неё за спиной — получалось, разбойники двигались на север, к караванной тропе, что соединяла Семендер и Саркел — от Каспийского до Чёрного моря. Всё сходилось: тут, в открытой местности, и господствуют степняки, совершая набеги на ближайшие сёла алан. А затем, умыкнув людей, держат их на своих становищах, в лошадиных загонах, ожидая хазарских скупщиков рабов... Но она ошиблась. На коротком привале государыню сняли с коня, опустили на землю, вынули тряпку изо рта и позволили сделать три-четыре глотка из мехов — терпкого густого вина. Женщина слегка успокоилась и, прищурившись, с удивлением разглядела: нет, покрой одежды на её похитителях явно не печенежский. На ногах сыромятные «арчита», выше — длинные халаты с разрезами внизу, а на головах — галемовидные конусообразные колпаки из войлока... Ба! Да это ж аланы! Более того — командир ей знаком! Как его зовут? Правильно: Церек. Он служил ещё при её отце, в личной гвардии керкундеджа, а потом дослужился до звания багатара! Но тогда выходит, что она в руках у «своих»? Совершенно необъяснимо...

— Эй, Церек! — крикнула Ирина с перекошенным от гнева лицом. — Я тебя узнала! И молись перед смертью. Потому что обиду, нанесённую сестре Димидира, можно смыть только кровью!

Тот взглянул на неё с ухмылкой:

— Уж не ты ли меня убьёшь, отважная Наширан?

— Не исключено. Если брат узнает...

Воины вокруг рассмеялись. А Церек ответил:

— Но его величество всё прекрасно знает. Это он и приказал нам следовать за вами, устранить охранников, а тебя продать в рабство. Чтобы навсегда избавиться от неугомонной и докучливой родственницы...

— Врёшь! Не верю!

— Как угодно. Я сказал правду. Царь Самсон рассудил неплохо: проливать кровь сестры — грех, противный Небу; содержать взаперти — хлопотно и небезопасно, потому что тайна рано или поздно всплывёт; отпустить на волю — страшно и небезопасно вдвойне, если ты задумаешь свергнуть керкундеджа; а продать в рабство — и надёжно, и выгодно. Никаких последствий.

— Кроме разве что угрызений совести! — процедила сквозь зубы пленница.

Багатар скривился:

— Если на весах с одной стороны — только совесть, а с другой — власть и деньги, как ты думаешь, что окажется тяжелее? Вот и я о том же.

Потрясённая и раздавленная, бывшая царица сидела, совершенно поникнув. Силы её оставили. Не хотелось ни бороться, ни звать на помощь, ни обдумывать план побега... Вероломство родного брата не укладывалось в сознании. Ведь она помнила его тихим добрым мальчиком, ласковым, учтивым, очень религиозным, никогда не перечившим отцу... Или нет, Димидир был таким всегда? Просто в тех, других, обстоятельствах надлежало вести себя честно, а теперь можно не заботиться о своей репутации? Странно, горько, непреодолимо больно...

Вновь хотели положить её поперёк седла, но опальная государыня обратилась к Дереку:

— Разреши мне, пожалуйста, сесть верхом. Обещаю вести себя смирно. Мне теперь уже всё равно: рабство — значит рабство.

Он помедлил, но потом согласился, только приказал не развязывать государыне рук.

Ехали ещё часов девять. С юга приползли беспросветные лохматые тучи, и заморосил мелкий дождь. Ветер теребил гриву лошади, бил в лицо Ирине водяной пылью и трепал папаху. Мимо проплывали угодья, обработанная земля, зеленеющие ростки проса и пшена. А потом потянулась дикая степь — ковыли и перекати-поле. Стало ясно, что её везут в хазарскую крепость Семикаракор — перевалочный пункт караванных купеческих путей и одно из мест, где хазары покупали рабов у степных кочевников. К вечеру добрались до цели. Выглянувшее солнце медленно садилось за студёную реку Егорлык, делая стены укреплённого поселения совершенно чёрными. Не отсюда ли появилось название «Семикаракор»? Ведь по-тюркски слово «семиз» означает «сильный», «кара» — «чёрный», «кель» — «крепость»...

Похитители спешились на речном берегу и отправили одного посыльного внутрь городка. Видно, не хотели — как сказали бы мы сегодня, «светиться» — и участвовать в торгах на невольничьем рынке. Нужен был посредник. Вскоре он приехал — пожилой печенег в кожаных штанах и кожаной куртке, с вислыми усами и кнутом за поясом. Перекинувшись несколькими репликами с Цереком, дядька слез с коня и приблизился к дочке Негу лая, рассмотрел внимательно. Цокнул языком, произнёс по-алански с видимым акцентом:

— Вай-вай-вай, дорогой товар, господина, так? Благородный кров. У кого украл? Если я купил — неприятности полюшил. Вай, нехорошо.

— Хватит рассуждать, — оборвал его багатар. — Я прошу за неё двадцать пять шэлэгов. Ты потом продашь за семьдесят пять! Неужели плохо?

Печенег протянул загорелую руку и проворно сдёрнул папаху с головы бывшей государыни. Цвета ржаного хлеба, неуёмные волосы живописно рассыпались у неё по плечам.

— Вай, какой красавес! — восхитился посредник. — Он потянет на сто шэлэг!

— Значит, покупаешь? — отозвался алан.

— Вай, твоя брала. Не купить не мог. Ошен захотел!..

Заплатив двадцать пять монет, он помог царице сесть на лошадь впереди седла, а потом взгромоздился сам. Ласково спросил:

— Имя как твоя?

— Для тебя — Атех.

— Вай, красивый имя. А моя — Касан. Ты бояться Касан не надо. Если полюбил — я тебя не бил.

— Этого ещё не хватало!

И степняк, пятками сдавив конские бока, поскакал вместе с пленницей к Семикаракору. А довольные выполненной работой воины Самсона повернули в противоположную сторону...

У кочевника оказалась высокая и широкая войлочная юрта на одном из приезжих дворов крепости. В юрте на земле был расстелен ковёр и разбросаны вышитые подушки. Посреди стоял каменный очаг — в нём горел огонь. Полукругом сидели двое мужчин и две женщины (как потом выяснилось, сыновья Касана со своими наложницами), пили кумыс из пиалок и негромко лопотали по-печенежски. Их язык хоть и был похож на хазарский, но принадлежал к другой группе (например, как русский и болгарский), так что для Ирины многие словесные обороты непонятно звучали. Тем не менее общий смысл она уловила:

— Это моя новая рабыня, — радостно признался отец. — Благородных кровей, называет себя Атех. Я её не продам, будет жить со мной.

— Дело, конечно, твоё, — не спеша проговорил старший из наследников, — но на те деньги, что дадут за неё хазары, сможешь себе купить десять новых невольниц.

— Да, она одна стоит десяти, — согласился родитель. — Посмотрите, какая кожа, волосы, глаза... Стройная и крепкая, точно самка джейрана. Вот смотрю и хочу её с каждым разом всё больше!

— Я не стал бы подвергаться опасности, — мягко возразил младший сын. — Неизвестно же, кто она такая и откуда её украли. Вдруг другие аланы станут Атех разыскивать? Можно поплатиться. А продашь хазарам — и концы в воду. Выгоду получишь и ответственность на них переложишь.

— Обалдуи! — завизжал Касан топким голоском. — Недоумки! Дурни! Ничего вы не понимаете! Мне она полюбилась! После гибели вашей матери я не жаждал никого, как её теперь! Убирайтесь прочь! Заночуете по своим юртам! И не возвращайтесь до завтрашнего утра!

Дети печенега и их рабыни, поклонившись, вышли. А отец повернулся к Ирине, сморщил плоский нос и оскалился радостно. Прошептал по-алански:

— Вай, такой дурак. Молёдой, глюпый. Думает, всё равно, с кем спат. Нет, когда душа прикипел — то намного сильней любил. Обжигат, как солнце! Так?

Но царица не разделила его возбуждённости и сказала вяло:

— Если ты дотронешься до меня, старый губошлёп, я тебе горло прокушу. Лучше не пытайся.

Тот отпрянул в недоумении. Часто заморгал. И ответил нежно:

— Вай, затем так сказал? Я твой господина, что хотел, то и делал, но хотел по-хороший, ласковый. От меня ты имел много-много подарок, нишего не делал, только меня любил, был не как рабыня, а жён, не сердил меня, хорошей? Приходил ко мне — близко-близко. — И Касан потянулся к ней.

Женщина попятилась и носком сапога снизу вверх саданула по его загорелой кисти. Пожилой степняк вскрикнул от неожиданности и отдёрнул руку. Маленькие глазки постепенно налились кровью. Губы сжались. Жидкая бородёнка ощетинилась. Он пробормотал:

— Вай, нехорошо. Плохо сделал. Не Касан виноват, виноват Атех, — и неторопливо вытащил из-за пояса кнут. А лицо кочевника стало каменным.

— Ну, ударь, попробуй, — и опальная государыня выругалась грязно, как последний конюх. — Горько пожалеешь. — Поднялась с подушки, на которой сидела, и слегка попятилась, словно дикий зверь, готовый к прыжку.

Печенег отвёл локоть и наотмашь стегнул по её ноге. Но удар пришёлся по кожаным штанам и не причинил никаких неприятностей. Пленная отскочила влево. Оба стали кружить по юрте, чуть пригнувшись, обходя очаг и следя за каждым движением друг друга: работорговец — чтоб хлестнуть позвонче, а рабыня — чтобы увернуться. Наконец Касан изловчился, сыромятное жало бича просвистело в воздухе и с чудовищной силой обожгло августейшую особу по щеке и шее. Та схватилась за горящее место и увидела на ладони кровь. Кожа лопнула и саднила невероятно.

Обезумев от ярости, дочка Негулая не дала старику опомниться: кинулась к нему и влепила опять же носком сапога по коленной чашечке; а когда он согнулся от боли, врезала ногой по лицу. Пожилой печенег упал. А она не смогла остановиться — всё пинала и пинала его — в спину, в грудь, в живот. Но потом затихла. И поставила в поединке смачную точку, плюнув на поверженного обидчика. Впрочем, разведённая государыня успокоилась рано: неожиданно неприятель ухватил её за лодыжку, и отставленная супруга Иосифа опрокинулась на подушки, чуть не размозжив себе голову об очаг. Словно дикий барс, враг обрушился на неё, начал молотить кулаком, скрежетал зубами, брызгался слюной. Утомившись, встал. Рукавом вытер лот со лба. И, откинув полог юрты, тяжело дыша, обратился по-печенегски к слугам:

— Эй, Ангуш, Элчи — заберите её отсюда. Голову побрейте. В рубище оденьте. Бросьте в общий загон. Эту тварь не желаю отныне видеть!

Окровавленную, избитую, бывшую царицу утащили куда-то в ночь. Положили на землю у трещавшего под открытым небом костра и бесцеремонно раздели. Кинули на её наготу грубую, дырявую тряпку:

— Одевайся, живо. Нам твои прелести тут разглядывать нет охоты.

Усадили на горбатую чурку и в одно мгновение отхватили острым ножом все её прекрасные длинные волосы. А затем и вовсе — туповатой железной бритвой (отдалённо напоминавшей современную «опасную»), лишь смочив водой, — выскоблили череп. Потому что рабам, если они не пользовались хоть какой-нибудь благосклонностью хозяев, шевелюра положена не была, вне зависимости от возраста и пола.

Наконец Ирину затолкали за изгородь, где вповалку спали грязные оборванцы — около пятидесяти человек, в том числе и дети. Смрад стоял ужасный — видимо, они здесь же и справляли естественную нужду. Поскользнувшись босой ногой, пленная упала на левое колено и задела локтем близлежащую девку. Та ругнулась и толкнула её в плечо:

— Что, ослепла, дура? Места мало пройти?

— Извини. Так темно кругом... Ты аланка, судя по речи?

— Здесь кругом аланы. — Девка почесалась. — Нет, одна буртаска и один касог. Остальные аланы. Да и ты, сестра, вроде не хазарка. Что, из «новеньких»? Это сразу видно. Так и быть, можешь лечь на мою подстилку. Вместе не замёрзнем.

— Как тебя зовут?

— Агузат. А тебя?

— Для чужих — Атех. Для своих — Ирина.

— Христианка? Ну, тогда молись своему Иисусу, чтобы продали тебя грекам. Потому как у поклонников Магомета разговор короткий: кто не их веры, тот достоин смерти.

— Перестань. Я всегда уживалась с магометанами тихо-мирно.

Девушка вздохнула:

— Про свою недавнюю жизнь забудь. Ты была свободной и тебя уважали. А теперь ты — грязь, хуже, чем собака. Что хозяин захочет, то с тобой и сделает.

— Ну, тогда действительно — лучше пусть убьёт!

Ночью обе окоченели: дул холодный ветер, а под утро из облаков даже сыпалась снежная крупа несмотря на середину апреля. Спали, разумеется, плохо, погружаясь на короткое время в липкий сон и опять приходя в сознание — инстинктивно вздрогнув всем телом. Поднялись разбитые, вымокшие, бледные.

— Ух, ты, как тебя, однако, перекосило! — покачала головой Агузат, глядя на сестру по несчастью. — Места живого нет. Синяки сплошные.

— И умыться нечем, — жалобно сказала Ирина.

— Вот и ошибаешься, — усмехнулась новая её подруга. — Помочись на руки и протри лицо. Очень помогает заживлению ран. На своём опыте проверено.

Появились охранники, начали расталкивать спящих рабов. Принесли котёл с пищей: неприятно пахнувшую похлёбку без соли. Ели деревянными ложками, опуская их по очереди в коллективное варево. Дети хныкали. Многие со сна кашляли. Разведённая государыня не смогла притронуться к этому ужасному супу — отвращение и брезгливость оказались сильнее голода.

— Зря капризничаешь, — посмотрела на неё соседка-аланка. — Больше не дадут до заката. А ослабнешь — и хазарским купцам не станешь нужна. Дохлых не берут. А непроданных рабов печенеги топят в реке.

— Лучше умереть, — повторила та.

— Да, с такими мыслями ты и впрямь долго не протянешь. Ну, решай сама. Я хотела предупредить.

Вскоре после трапезы караульные открыли загон и велели рабам построиться по трос. А затем новели на торговую площадь. Под босыми ногами Ирины разъезжалась глина (улочки крепости не мостились), кое-где из дверей домов на процессию пялились досужие семикаракорцы, женщины уводили детей с порога (да, такое зрелище — мокрых, оборванных, одичавших людей — не для нежной психики), а мальчишки-охальники норовили кинуть в проходящих бедняг комья грязи.

Купля-продажа длилась долго. Слуги Касана выводили пленных по одному (иногда — матерей с малыми ребятами вместе), печенег и его сыновья всячески расхваливали свой живой товар, а купцы-хазары тщательно смотрели на стать, силу и здоровье невольников. Хилых и больных выбраковывали сразу. У какой-то женщины вырвали из рук пятилетнего захворавшего сына (он от жара и лихорадки был без чувств), мальчика немедленно унесли, а её, обезумевшую от горя, всю в слезах, продали за сорок шэлэгов. Агузат — рослая, ядрёная — вызвала у всех восхищение, и купец Мар Яаков заплатил за рабыню сорок пять монет. Наконец для осмотра вывели Ирину. Вид покинутой супруги Иосифа, наголо побритой, измордованной, в полусгнивших лохмотьях, был ужасен. Мар Яаков — тот, который привёз из Константинополя рабби Когена и его семейство, — недовольно поморщился:

— Порченный экземпляр. Почему побита?

— Ошен плёхо вёл, — пояснил Касан. — Глюпый, нехороший.

— Как тебя зовут? — обратился купец к невольнице.

Та с трудом разлепила губы:

— С вашего позволения, Ирма.

— Иудейка? — удивился хазар.

— В бытность мою жены каган-бека — да.

Все кругом рассмеялись.

— О, да ты ещё и шутница! Нянчить детей умеешь?

— Родила четверых. Трёх моих сыновей каган-бек убил, а четвёртую, Сарру, я оставила на чужих людей.

— Господи, да она сумасшедшая, — покачал головой торговец. — Знай, несчастная: ты не прежняя супруга Иосифа, потому как она умерла накануне Песаха, и её предали земле в Беленджере. А царевну Сарру велено свезти в Семендер — чтоб была с отцом, — он ведь, как всегда, отбыл туда на лето.

— Слава богу! — осенила себя крестом дочка Негулая.

— Почему ты крестишься?

— Возвратилась в прежнюю свою веру — православие.

— Говоришь ли по-гречески?

— Безусловно, — И она прочитала отрывок из поэмы византийского поэта Георгия Писиды, жившего в VII веке:

Мнимая весть о кончине Ирмы-Ирины прибыла в Итиль с нарочным из Хазар-Калы накануне Песаха — главного иудейского праздника. Слово «песах» значит «миновать»: ведь, согласно Библии, Божья кара миновала дома иудеев, специально отмеченные кровью ягнёнка, и постигла жилища только египтян. За столом в этот день едят «мацу» — пресный хлеб, горьковатый лук-латук, окунаемый в подсоленную воду, и ещё «харосет» — смесь вина, специй, фруктов и орехов. А крутое яйцо и баранью кость оставляют нетронутыми — в виде жертвоприношения. Каждый иудей, отмечая Песах, должен выпить четыре кубка красного вина. В синагоге при этом читают Песню Песней.

— Ваше величество, — обратился Наум Парнас к каган-беку, — как прикажете распорядиться о покойнице Ирме? Тело оставить в Беленджере или же доставить в Итиль для захоронения в царской усыпальнице?

После выпитого вина самодержец находился в немного подавленном состоянии духа. Он был не доволен собой. Новая женитьба принесла одни огорчения: Ханна оказалась совершеннейшей дурой, говорившей исключительно о еде и нарядах, а беседы на отвлечённые темы — о поэзии, смысле жизни или кознях Константинополя — вызывали в ней приступы зевоты; тёща Дина распоряжалась в Сарашене, как в своей кладовке, выгоняла слуг, честных, преданных, и брала других, явно вороватых, отправляла сокровища из казны братьям и племянникам на Босфор в качестве подарков и плела интриги, добиваясь провозглашения внука Натанчика первым наследником престола; а Ицхак Коген всех измучил пунктуальным и неукоснительным исполнением всех мельчайших предписаний Талмуда — что нить, что есть, как себя вести в каждом случае жизни... И теперь — это сообщение о смерти Ирмы! У Иосифа было тяжело на душе. Ведь на нём лежала частица вины за её кончину — не сошли он супругу в Хазар-Калу, вероятно, что она была бы жива... Да, монарх давно уже сожалел о предпринятом им разводе. О потере близкого, умного, дружески настроенного к нему человека, матери его сыновей и дочери. От добра нелепо искать добро. Счастье — такое хрупкое, как сама наша беззащитная жизнь; поломать, испортить и отнять легко, а вернуть и восстановить — чаще невозможно...

— Нет, не надо Ирму везти сюда, — покривился царь. — Пусть покоится в Беленджере. Но в Хазар-Калу следует послать дознавателя: по какой причине преставилась, кто недоглядел? Наказать любого из всех причастных — и без снисхождения! А царевну Сарру я хочу видеть в Семендере: буду там на кочевье и тогда решу, где ей надлежит дальше жить.

Вскоре после Песаха государь собрался на отдых в свой любимый город Семендер, где он проводил самые приятные летние месяцы. Ханна уезжала в другую сторону — в летнюю резиденцию царицы на озере Варашан (современное название — Сарпа). Их прощание было знаменательным.

— Говорят, у вас там гарем? Двадцать пять наложниц? — сетовала она, морща носик. — И не стыдно вам, правоверному иудею? Изменять жене, погрязать в разврате? Вы ведь не хорезмшах!

Царь сидел напротив и играл кисточкой на шнурке халата, ничего не произнося.

— Может быть, возьмёте меня с собой? — продолжала та. — Я бы с удовольствием искупалась в Гурганском море[2]. И отведала бы тёмного дербентского винограда. Мне в моём положении это весьма полезно.

— Что? В каком положении? — равнодушно спросил Иосиф.

Женщина потупилась:

— Осенью надеюсь разрешиться от бремени.

У него на лице возникло добродушное удивление:

— Да неужто? Вы затяжелели?

Покраснев, государыня ответила:

— Бабка-повитуха считает, я на третьем месяце.

Он поднялся и поцеловал её в шею:

— Поздравляю, милая. Вы порадовали меня. Если будет мальчик, я провозглашу его собственным преемником.

— Ну, а если девочка? Вы провозгласите Патана?

Самодержец отвёл глаза:

— Поживём — увидим...

Ханна закипела:

— Знаю ваши тайные устремления! Если не рожу вам наследника, завещаете трон этому ублюдку, сыну христианской суки, Давиду!

Государь опешил:

— Что вы мелете, ваше величество! Трёх моих сыновей нет среди живых!

— Ах, не лгите, ваше величество! Кто у вас живёт в башне Ал-Байда? Не Святой ли Дух?

Щёки у Иосифа сделались свекольными. Он в негодовании прошипел:

— Замолчите, слышите? Как вы смеете упрекать в нечестности самого каган-бека? Захотели развода? Это я устрою!

— Что ж, попробуйте. Мой отец вам его не даст. Ну, а я и мать растрезвоним всем, что Иосиф ввёл в заблуждение богоизбранного кагана и велел казнить подставных царевичей. То-то будет весело!

Царь, взмахнув рукой, указал ей на дверь:

— Убирайтесь прочь. Уезжайте на озеро Варашан. И до осени чтобы вас в Итиле не видели. Мальчика родите — вот тогда и поговорим.

Дочка Когена издевательски улыбнулась:

— Не сердитесь, ваше величество, но уйти от этого разговора вы не сможете, кто бы ни родился. Вам придётся выполнить все мои условия. А иначе — позор, отречение от престола и другие ужасы. А теперь прощайте. Будьте счастливы с вашими блудницами! — И она горделиво вышла.

Самодержец в бессильной злобе шлёпнул кулаком по ладони, отвернулся к окну и пробормотал мерзкие ругательства.

Накануне отъезда в Семендер он велел сафиру втрое усилить охрану башни Ал-Байда и предупредил: если с узником что-нибудь случится, будет казнена вся семья Наума Парнаса до седьмого колена. Тот валялся в ногах у царя и молил не тревожиться: с головы заключённого не слетит и волоса. Государь сопел, хмурил брови и без удовольствия пил вино.

Ехали, как обычно, шумной кавалькадой, с песнями и музыкой, развевающимися на ветру знамёнами, бурными застольями по дороге — в укреплённых пунктах, где устраивали привал, и немыслимыми альковными сумасбродствами с местными вакханками.

При подъезде к Семендеру открывался удивительный вид: слева — синий Каспий, справа вдалеке — скрытые сиреневой дымкой тёмные холмы кавказских предгорий, впереди — изумрудное море тысяч виноградников. В центре этой зелени поднималась каменная городская стена, а за ней виднелась грозная четырёхугольная цитадель. Обиталища семендерцев были победнее, чем дворцы аристократической части Итиля — Хамлиджа, но красивее и дороже, чем обычные юрты Шахрастана. Их остроконечные крыши иногда поражали изяществом и какой-то волшебной невесомостью, а резное дерево, украшавшее окна и двери, — уникальными, мастерски исполненными узорами. Там и сям мелькали мечети с невысокими минаретами и христианские церкви. А к шатрам за городом примыкали деревянные голубятни: голубей держали и христиане, и иудеи, издревле испытывая уважение к этим смышлёным птицам.

Первые несколько недель умиротворили Иосифа: в окружении бесстыжих прелестниц, неге, роскоши, тёплых волнах моря и прохладной воде близлежащего озера Ак-Геля, в соколиных охотах и облавах на кабанов, — горести, интриги Итиля вроде бы забылись, плавно отступили на задний план. Издали они выглядели мелочью. И росла иллюзия, что семейная глупая возня — ерунда по сравнению с его властью и могуществом. Он — каган-бек, повелитель необъятных земель, государств и народов, полноценный конкурент Византии и Хорезма, абсолютный монарх, у которого даже сам каган под пятой. И никто, никто не способен оспорить у него эти все права...

Но идиллию безнадёжно нарушил появившийся из Хазар-Калы дознаватель. Вместе с ним привезли в колодках коменданта крепости — Кофина бен Меира — с переломанными пальцами рук и ног (результат его допроса с чрезвычайным пристрастием). На докладе у государя дознаватель этот — желчный человек с глазками гадюки — сообщил поразительную вещь.

— Кофин виноват в смерти Ирмы? — задал вопрос Иосиф.

— Мне и самому так вначале представлялось, ваше величество, — церемонно поклонился чиновник. — Но под пытками, применёнными к хо-мефсин Тамаре, та поведала о вине более чудовищной...

— «Более чудовищной»? Я не понимаю.

— Государственная измена — вот о чём надо говорить. Ваше величество очень удивится, но скажу без обиняков: бывшая царица Хазарии вовсе не мертва!

Брови у монарха поднялись ещё выше и сошлись под прямым углом:

— Не мертва?! — он сглотнул со звуком. — Кто ж тогда покоится в склепе Беленджера?

— Неизвестно. Но, во всяком случае, не её светлость Ирма. Нам пришлось вскрыть гробницу. И установить: даже внешние признаки останков не похожи на телесные стати первой супруги вашего величества!

Помолчав несколько мгновений, государь поднялся и, скрестив руки на груди, походил взад-вперёд мимо дознавателя. Наконец спросил:

— Для чего это было нужно? Где она сейчас? Какова причастность Кофина к состоявшемуся обману?

У чиновника на губах промелькнуло выражение злой насмешки. Он, смакуя, рассказал обо всём, что заплечных дел мастера вырвали огнём и железом у несчастной «фрейлины»: и о тайных замыслах коменданта крепости, и о бегстве дочери Негулая из Хазар-Калы, и о ложных похоронах в Беленджере.

— Сожалею, ваше величество, но Тамара не выдержала интенсивных допросов и скоропостижно скончалась на дыбе, — заключило должностное лицо. — А Кофин сознался, подтвердил её показания в полной мере. Будут ли какие-нибудь пожелания относительно участи подлого изменника?

— Да, — кивнул каган-бек задумчиво, пощипав бородку. — Вырвать ему язык, выжечь оба глаза, отрубить левую ступню и правую кисть... Убивать не надо. Пусть живёт калекой, если сможет!.. — Он вздохнул. — Сам же отправляйся в Магас. Проведи дознание там. Следуй по пятам взбунтовавшейся Ирмы. Захвати её. Привези ко мне... Но не так, как Тамару, а живой и здоровой. Коли выполнишь — награжу отменно. А не выполнишь — лучше не возвращайся, разыщу и повешу. Вот и весь мой тебе приказ.

Дознаватель, кланяясь, пятясь, удалился. А властитель хазар жадно осушил золотой с червлением кубок вина, вытер губы, мрачно посмотрел в никуда и пробормотал:

— Отомстить решила? Отплатить за развод и за высылку из Итиля? Но для этого ты должна собрать ой какую силищу! Всё равно, что стремиться погасить Солнце или вычерпать морс! Так что не надейся. Я силён, а Хазария вечна! — опустившись в кресло, он сказал невесело: — Боже правый, как мне тяжело! Никого вокруг. Жалкие рабы, интриганы, бездари... Лишь с одним человеком можно было общаться на равных. И любить, любить больше, чем себя самого!.. Но его я выгнал, превратил во врага... Как, зачем? Из каких таких высших побуждений? — Вновь налил в кубок из кувшина, снова выпил. — Нет, Самсон Аланский не поддержит её. Да и что он смог бы, если б поддержал? Слабенький царёк — из числа моих данников... Ни буртасы, ни камские булгары, ни касоги-адыги не способны объединиться с Ирмой против меня... А Константинополю больше делать нечего, как со мной сражаться — греки не страшны тоже... И вообще бывшую царицу Хазарии император не примет. Если примет, то не послушает... Ирма фантазёрка, мне её даже в чём-то жаль... — В третий раз налил в кубок, радостно схлебнул. — Если этот тип её привезёт, высеку изменницу на площади Шахрастана... Ист, отдам на поругание гузам из моей гвардии... Нет, оставлю умирать в одиночестве в башне Ал-Байда... — Сделав крупный глоток, недовольно сморщился: — Нет, она — мать моих детей! Как же я смогу?.. Что они подумают — Саррочка, Эма, Эля и Дадус? Их отец не зверь... Господи, вразуми и наставь, как себя вести, уберечься от злых завистников и пролить любовь на родных людей, но при этом соблюсти благо царства и его бедных подданных... Потому как не волен в выборе своём. Потому как одним из немногих на Земле получил право убивать и миловать. И несу из последних сил эту тяжкую, величайшую, самую губительную на свете обязанность. — Самодержец закрыл глаза и сидел понурый, словно бы раздавленный неподъёмным горем.

В тот же вечер он поднялся в детскую и увидел Сарру, накануне утром привезённую с мамками и няньками из Хазар-Калы. Девочка значительно выросла за минувший год, сделалась серьёзнее и спокойнее. Очень походила на мать — то же дерзкое выражение глаз и губ, несколько массивная нижняя челюсть и нежнейшая смугловатая кожа. Поклонилась в пояс, посмотрела в лицо Иосифу и спросила:

— Вы в печали, папенька? Не моё ли внезапное появление в Семендере огорчило вас?

Он приветливо улыбнулся и поцеловал её в лоб. Ласково погладил по голове — вьющимся светлым волосам, заплетённым в косичку с лентой. С теплотой сказал:

— Что ты, милая. Как могу я не радоваться твоему прибытию? Мы друг друга любим, не правда ли? — Царь присел на скамеечку и приблизил дочку к себе; та немало смутилась — ведь отец никогда к ней не проявлял особого интереса, не играл и не брал с собой на увеселительные прогулки. — А взгрустнулось мне потому, что сижу тут, как сыч в дупле: без родных и близких. Вот и вздумал тебя проведать: хорошо ли за тобой ходят, нет ли в чём нужды?

— Слава богу, всего в достатке, — поклонилась Сарра.

— Расскажи мне теперь про маменьку: как она прощалась с тобой? Только не забудь ничего, говори подробно.

На глазах у девочки выступили слёзы:

— Перед смертью посетила меня и велела не забывать, поминать в молитвах. Подарила на память это вот кольцо с драгоценным камушком, — и она извлекал из-под горловины туники перстень на цепочке.

Царь его внимательно разглядел, взвесил на ладони, вроде бы прикидывал — сколько оно потянет, но не посягнул, отнимать не стал. Только задал самый главный вопрос:

— Как тебе показалось, милая: выглядела маменька хворой?

У малышки пролегла на лбу складка:

— Нет, пожалуй. Может быть, бледнее обыкновенного. Но пришла сама и держалась твёрдо. А наутро прибегает Тамара: маменьки не стало! Я вначале не верила, всё кричала криком: покажите её немедля, я желаю сама увидеть!

— Ну? И показали?

— Да, на дрогах. Только в саване с головы до пят, и не разрешили дотронуться, посмотреть и поцеловать... Увезли из крепости... Вы считаете, папенька, будто бы её умертвили?

Он поддел указательным пальцем подбородок Сарры и ответил весело:

— Не исключено.

— Отчего же вы тогда оживились? Разве это радостно? — удивилась дочь.

Государь стёр с лица улыбку:

— Просто сопоставил с речью дознавателя. Обстоятельства совершенно сходятся... Очень хорошо.

У неё обиженно выдалась вперёд нижняя губа:

— А по мне, так нехорошо. Вы убили братцев; маменьку и меня от себя услали, и она преставилась. Плохо всё! Не по-божески. Не по Заповедям Святым! — но потом смутилась, опустила глаза.

Он проговорил:

— Цыц! Молчать. Ничего не знаешь и судить не смеешь. Ибо сказано: «Не судите да не судимы будете!»

А бедняжка ответила с неожиданной резкостью:

— Вы нас бросили, выбрали себе другую жену, обрекли на горе... Нет, не я, но Всевышний осудит вас. В Йом Кипур, страшный День Искупления, Судный день! — Всю её начало трясти, слёзы побежали из глаз, и гримаса отчаяния исказила прелестное личико.

Царь поднялся, отшвырнул скамеечку, грозно произнёс:

— Ну, до Йом Кипура надо ещё дожить. А сейчас распоряжаюсь я. И моей воле будешь ты подвластна! Вот моё решение: дни свои коротать станешь вдалеке от Итиля — в городе Дорос на Тавриде! На краю хазарской земли! Без моей любви и внимания! Ты противна мне. Дочки больше нет у меня. — И ушёл, громко хлопнув дверью.

Девочка легла на ковёр и бесстрастно прошелестела:

— Мама, маменька, до чего же больно! Ах, зачем вы меня покинули — и с собой не взяли в лучший из миров?..

С детства Ирина знала — по рассказам и книжкам — сколь прекрасен город Константинополь. Он стоит на Босфоре и собой олицетворяет силу православного мира. И считается Новым Римом — греки называют поэтому всю свою империю «Романией», а её язык (новогреческий, утончённый) — «ромейским». Здесь живёт Патриарх — равный по могуществу Папе Римскому. Здесь живёт император, и его дворец — знаменитый Вуколеон — не сравнится по красоте и масштабности ни с одним из дворцов западных монархов. А Святая София! Что за чудо этот собор — беспримерный, фундаментальный, поражающий абсолютно всех, кто в него вошёл, — золотом, мозаикой, фресками, паникадилами, высотой колонн и величиной купола, неохватного взглядом... А библиотека с сотнями и сотнями тысяч томов и свитков! А Константинопольский университет с богословским и юридическим факультетами!.. В общем, не просто город, а почти что восьмое чудо света!

И когда бывшая царица Хазарии оказалась на пристани Золотого Рога и затем в колонне рабов, стукая по тёсаным камням мостовых деревянными подошвами сандалий, прошагала по улицам этого старинного мегаполиса, удивляясь его домам, ипподрому и зоосаду, утвердилась в мысли: да, Итиль и Магас, вместе взятые, — захолустные деревеньки по сравнению с грандиозной столицей Византии! И народ на площадях выглядел под стать. Нет, конечно, и здесь хватало нищих, оборванцев, попрошаек-мальчишек, портовых проституток и кликуш-юродивых; так же, как в Шахрастане, от торговых рядов доносились зычные крики зазывал и воняло рыбой; но зато наряды аристократии, конные повозки и паланкины, облачение воинов потрясали изяществом, утончённостью и богатством. Дорогим паволокам, вышитым согдийским шёлком, и узорной китайской саржи не было числа! Даже невольничий рынок, находившийся на площади Тавра, не производил впечатления ямы или помойки; правда, тут же, на этой площади, продавали не только людей, но и овец, что подчёркивало полное тождество рабов и животных; но сидели пленники, ожидавшие торга, не на голой земле, а на лавках, и от солнца их защищал полотняный тент; рядом бил фонтанчик с водой — можно подойти и напиться; а нужду справляли в специальных отхожих местах, не у всех на виду, за перегородкой из дерева, нависавшей над выгребной ямой.

Путешествие по Чёрному морю сблизило Агузат и Ирину. Всю дорогу от Семикаракора их всего дважды выводили из трюма проветриться — у Самкерца на берегу Керченского пролива и у Херсонеса Таврического (около современного Севастополя в Крыму). Если бы опальная государыня знала, что в Самкерце, в доме у тархана Песаха бен Хапака, обитает её невредимый и живой сын Эммануил! Впрочем, вероятно, и лучше, что не знала; материнское сердце лопнуло бы от горя — быть поблизости и не смочь увидеться, — разве это вынесешь?! С Агузат делили одну циновку. Ели из одной миски и старались, в меру возможностей, содержать тело в чистоте. Но, конечно, к Константинополю далеко не благоухали, а туники из белых превратились в коричневые, да ещё и с разводами! Об итильских банях, притираниях и душистых маслах оставалось только мечтать, как о чём-то далёком и несбыточном.

— Это верно, что ты царица? — интересовалась подруга и смотрела на неё с подозрением.

— А, какая разница! — отвечала та, поводя плечом. — Мне уже самой непонятно. Вроде я — не я, и меня прежней никогда не существовало. Ну, а ты — кем была в Алании, на свободе?

— «Кем»! Невестой на выданье. Нас у родителей — семеро детей. Жили скромно, но дружно. По законам предков. Поклонялись древним богам — Хуру и Афиши, Аши и Уастырджи. Ну, само собой, почитали таволгу и орешник, никогда не трогали змей, оленей и лис... Разводили овец и растили жито. Вот на пастбище степняки меня и похитили. Боги Хардалар и Бурхорали не смогли укрыть... Так же, как тебя — твой Иисус.

Дочка Негулая вздыхала:

— До поры до времени смертному не дано понять воли Господа. Испытания нам ниспосланы за грехи. Тернии пройдя, воспарим ко звёздам!

— Говоришь цветисто. Объясни, пожалуйста, чем Христос, по-твоему, лучше тех кумиров, что стоят в наших капищах, — Солнца, Солнечного Огня и Воинственного Меча? Ведь в них верили наши деды...

Разведённая государыня терпеливо рассказывала. Девушка внимала — поначалу с усмешкой, а потом серьёзно, глубокомысленно. Задавала вопросы о крещении и загробной жизни. А потом вроде подытожила:

— Ты меня, конечно, осудишь, но по мне — всё едино, как ни назови Небесные Силы: Саваоф, Яхве или Хур. Главное, чтоб верить. Потому что без веры жить нельзя.

— Да, нельзя, — поддержала её Ирина. — Только вера нам приносит и любовь, и надежду. Даже в нашем с тобой страшном положении.

Та в ответ невесело улыбнулась:

— Не такие уж мы с тобой отпетые грешницы, чтобы Небо отвернулось от нас! Как считаешь?

— Хочется надеяться...

На торгах их купили довольно быстро. Первой ушла Агузат: девушку взяла пожилая матрона, предварительно ощупав и осмотрев, вплоть до качества зубов, как у лошади; заплатила 28 номисм (приблизительно 65 шэлэгов), посадила в повозку с четырьмя другими рабами, купленными тут же, и увезла; Агузат лишь успела покивать издали Ирине — мол, держись, сестра, Бог тебе в помощь... Больше они никогда в жизни не увиделись... Не успела отвергнутая супруга Иосифа мысленно благословить бедную аланку-попутчицу, как заметила, что нахмуренный бородатый дядька с хищным носом-клювом пристально разглядывает её самое. Борода была чёрная и косматая, губы влажные, руки волосатые. Чуть лениво выставив указательный, согнутый в средней фаланге палец, бородач спросил у Мара Яакова хриплым голосом по-гречески:

— Что умеет эта рабыня?

Тог пошёл нахваливать — и её учёность, и благородство, и неженский ум. Покупатель велел:

— Подведи поближе. Я хочу задать ей пару вопросов.

Прежняя царица Хазарии выглядела гораздо свежее, чем во время торгов в Семикаракоре, — синяки рассосались, от царапин и ссадин не осталось следа, а прямая спина и красивый изгиб белоснежной шеи выдавали её природное благородство.

— Из богатых, нет? — догадался мужчина. — Стряпать-то небось не обучена?

— Да, не приходилось, — честно ответила Ирина.

— А учить детей? У меня их трое — старшей уж одиннадцать, средней — семь, а мальцу четыре. Люди мы хотя и небедные, но впустую тратить деньги на бессмысленные науки не станем. Грамота и счёт, да ещё знание Евангелия — вот и всё, что им нужно.

— Без труда от меня усвоят. Заодно могу преподать навыки игры на кифаре, рисования, верховой езды и стрельбы из лука.

— Ну, уж и стрельбы! — рассмеялся константинополец.

— Испытайте — и увидите сами.

Это заявление оживило всех. Тут же у охранника, наблюдавшего за порядком на площади, одолжили лук и вручили горделивой невольнице. Бородач спросил:

— Видишь в том загоне чёрную овцу? Застрели её.

— А хозяин животного не устроит скандала?

— Дело не твоё. Я беру хозяина на себя.

Дочка Негулая отработанным жестом вставила стрелу в лук, вскинула его, отвела тетиву и, почти не целясь, выпустила в цель. Окружающие ахнули: бедное животное дёргало ногами, умирая в пыли, а стрела торчала у неё из виска — между глазом и ухом. Люди наградили Ирину аплодисментами. Лишь владелец овечьего стада возмущался, требуя возместить потерю.

Бородач расплылся:

— Покупаю! И невольницу, и застреленную скотину!

— Шестьдесят номисм! — не моргнув глазом заломил Мар Яаков наивысшую цену, назначаемую обычно за раба-врачевателя.

— Хватит и пятидесяти, — не расщедрился господин с хищным носом. — Сам небось платил не более десяти. И отдайте две номисмы за убитую тварь. Шкура пригодится в хозяйстве, а из мяса сделаем неплохое рагу для моих посетителей. — Пояснил при этом: — Я владею трактиром «Серебряный конь», что у Милия, если кто не в курсе.

— Кто ж не знает знаменитого Кратероса из Коринфа Пелопоннесского! — льстиво крикнули рядом из толпы. — Самые дорогие блюда, самая достойная публика! Честь большая для нас...

Так Ирина сделалась собственностью трактирщика — одного из лучших в Константинополе, но достаточно презираемого элитой, — ведь профессия содержателя кабака не считалась тогда достойной и стояла в общественном сознании ниже захудалого плотника или гончара...

Поселили хазарскую царицу в тесноватой людской, в комнате на пять женщин, — там ещё стояли лежанки горничной, прибиравшей хозяйский дом, двух кухарок и посудомойки. Всем рабыням полагались полочка для личных вещей и ночной горшок, рукомойник и тазик. Помещение было полуподвальное, с маленьким оконцем под потолком, а свечу выдавали одну в неделю, так что треть жизни проводили они практически без света, и о чтении Евангелия перед сном или об игре в кости даже речь не шла.

Отношения с детьми Кратероса складывались по-разному. Младший, Феофан, прямо-таки влюбился в Ирину и старался не отпускать ни на миг, обнимал, целовал и стремился к ней вскарабкаться на колени. (Мальчику не хватало женской ласки, ведь супруга трактирщика умерла два года тому назад). Средняя, Агафья, слывшая в семье дурочкой, говорившая с трудом, шепеляво, медленно, расценила появление гувернантки-наставницы как обычное, рядовое дело; ну, ещё одна рабыня — что с того? Дескать, мне от этого ни жарко, ни холодно, а её рассказы о дальних странах даже любопытны; но вообще-то не слишком, потому что на свете самое приятное — вкусная еда и цветные сны. Старшей, Анастасо, новая покупка отца с ходу не понравилась. Девочка была своевольная, наглая, капризная. Знала, что безумно красива, и вела себя часто вызывающе, вроде бы она — приз любому, с кем ей захотелось общаться. Битые часы проводила у зеркальца — полированной бронзы, — изучая каждую свою ресничку, волосок бровей, складочку и жилку; то вытягивая, то складывая бантиком губы; строила самой себе глазки. Да, актёрский талант у неё имелся: декламировала стихи — темпераментно, живо, очень любила петь и неподражаемо танцевала. Кратерос иногда заставлял наследницу выступать перед наиболее знатными гостями; та вначале для вида ломалась, но потом говорила нехотя: «Ладно, так и быть...» — и, одевшись тщательно, ярко, броско, выходила к публике; трио музыкантов, каждый вечер игравших в кабаке, ей аккомпанировало; Анастасо пела, плясала, под аплодисменты кланялась, подставляла затем подол под летящие в её сторону ассы и денарии — медные и серебряные монетки; иногда набиралось много. Папа серебро отнимал, оставляя мелочь — на духи и ленты.

Первое время гувернантка не могла найти к ней подхода. Все старания бывшей государыни усадить девицу за стол — с книжками, пергаментом и чернильницей — натыкались на грубости и капризы: «Голова болит», «Не хочу сегодня», «Буду я ещё слушать разных варваров!», «Отцепись, не липни!» — «Как не стыдно, барышня, — говорила Ирина. — Папенька за меня платил деньги, чтобы вы научились чему-нибудь, а не просто измывались да гнали!» — «Вот и занимайся с Агафьей. Гашка — дурочка, ей любые науки впрок. А меня не трогай!»

Но однажды, находясь в хорошем расположении духа, Анастасо сказала:

— Расскажи о себе, Ирина. Из какой ты семьи, как попала в рабство?

Дочка Негулая спросила:

— Да зачем вам об этом знать? Врать мне что-то не хочется, в правду вы поверите вряд ли...

— Почему?

— Слишком невероятное стечение обстоятельств.

— Говори, говори! Я приказываю тебе — не таи ни капли!

Что ж, покинутая супруга Иосифа незатейливо поделилась всей своей биографией — от рождения в городе Магасе до предательства младшего брата Димидира-Самсона. Потрясённая ученица слушала с открытым от изумления ртом.

— Ничего себе, — наконец проговорила она. — Чтоб особа с голубой кровью проживала у нас в людской! И возилась с такой паршивкой, как я! В голове укладывается с трудом.

— Тем не менее мне кривить душой не пристало. И прошу только об одном: пусть моя история дальше этой комнаты не пойдёт. Не хочу огласки. Кроме издевательств со стороны рабов и прислуги — мол, попалась, птичка, раньше повелевала, а теперь посиди в грязи! — ничего не будет. А ходить неузнанной даже легче.

— Нет, наоборот! — хлопнула ладонью по столу Анастасо. — Я тебя вызволю из подвала. Переедешь в комнатку наверху — папу уломаем. И пускай люди знают, кто живёт у нас в доме! И кому обязаны воспитанием дети Кратероса из Пелопоннеса! — Девочка подсела к ней ближе. — Ты должна меня научить, как себя вести в высшем свете. Поведению благородной дамы. Разным таким словечкам и штучкам. Чтоб не выглядеть чумазой плясуньей в папином трактире!

— Вы хотели бы выйти замуж за аристократа? — удивилась аланка.

— Говори мне «ты». Да, хотела бы. Прозябать в отцовом клоповнике долго не намерена. Я красива, умна, а с годами сделаюсь ещё краше. Все мужчины империи будут у моих ног! Что, не веришь?

Та пожала плечами:

— Почему бы нет? Всякое случается. Если дочь аланского керкундеджа продастся в рабство, отчего дочери кабатчика не податься в императрицы? Главное — везение.

— Это верно!

Вскоре в самом деле от хозяина поступило разрешение поселиться на втором этаже. Правда, закуток слишком походил на чулан — был довольно тесный и без окна; но зато у неё под ухом больше не храпели, а свою свечу женщина могла жечь, не сообразуясь с соседками. Дружба с Анастасо делалась всё крепче. Даже Феофан начал ревновать, полагая, что гувернантка уделяет ему много меньше времени, нежели сестре. Приходилось как-то лавировать, дабы угодить каждому ребёнку. Время за занятиями шло довольно быстро. Дни мелькали за днями, повседневный быт полностью засасывал, и мечты Ирины — отомстить Иосифу, свергнуть его с престола, чем освободить родную Аланию от хазарского ига, — спрятались куда-то в тайники памяти. Нет, она не забыла их, просто отложила на время; цель была простая: через близость к детям хозяина, уважение и любовь, заслужить право на свободу; труд, конечно, это немаленький, но надежда не оставляла разведённую государыню, и её старания понемногу приносили плоды. Анастасо слушалась, с удовольствием изучала риторику, новые стихи и латынь, постигала тонкости придворного этикета, выходила из дома только в сопровождении гувернантки. Дети с наставницей посещали церковь. Летом жили на море — в деревенском домике, купленном трактирщиком через год после приобретения им аланки. Там резвились вовсю — в мяч играли, плавали, иногда ездили верхом и стреляли из лука, разводили цветы в саду. Папа восторгался рабыней и не спрашивал с неё, как с других невольников.

Перелом случился на Медовый Спас 954 года — по Константинополю крест Господен носили в целях отвращения всех болезней, а затем в трактире «Серебряный конь» собралась тёплая компания — выпить мёду и полакомиться жареной на мёду курятиной. Ближе к полночи попросили Кратероса привести Анастасо — спеть, потанцевать и вообще порадовать всех присутствующих мужчин райской красотой. Вскоре появилась она — повзрослевшая, с хорошо заметными соблазнительными формами, но по-прежнему гибкая, изящная, артистичная. Локоны распущенных тёмно-рыжих волос развевались и трепетали в танцевальных па; руки, открытые до плеч, изгибались женственно — вроде без костей; юбки в вихре музыки обнажали стройные и крепкие нога. И наряд на плясунье был под стать: сочетания чёрного, красного и белого; белая роза в волосах, белизна не затронутой солнцем кожи, карие бездонные очи... О, на этот раз дочь кабатчика удостоилась целого дождя из монет! Гости хлопали, восхищались её талантами и не отпускали. Громче всех выражал восторга знатный армянин Иоанн Цимисхий. Небольшого роста (прозвище «Цимисхий» близко к русскому слову «Коротышка»), с огненно-рыжей шевелюрой, крепкий, широкоплечий, он не раз удивлял константинопольцев, побеждая на ипподроме в гимнастических упражнениях. В те далёкие годы ипподром служил не только для бегов и конкура, но вообще местом проведения регулярных праздников — для соревнований атлетов, выступлений канатоходцев и дрессировщиков диких зверей. А «коронным номером» Иоанна был прыжок в длину — через четырёх, в ряд поставленных лошадей. Но вообще-то гимнастика не являлась его основным занятием: он служил в армии и в свои двадцать девять лет сделал блестящую карьеру — выбился в стратопедархи (в современном понимании — в генерал-майоры). Сам император Константин Багрянородный, правивший в то время, покровительствовал ему.

— Брава, брава! — по-латыни кричал Цимисхий. — Я даю номисму за ещё один танец! — и пока девушка плясала, снарядил мальчика-посыльного в лавку за корзиной цветов. Да, такого триумфа дочь трактирщика ещё не переживала!..

— Он смешной, этот Иоанн, — на другое утро говорила она Ирине, нюхая цветы и загадочно улыбаясь. — Щёчки раскраснелись, голубые глазки горят... Заплатил сразу две номисмы. Да на эти деньги можно купить корову!

Гувернантка ответила с явным неодобрением:

— Ох, смотри, не влюбись в него. Он — женатый мужчина, вдвое старше тебя. Симпатичный, не скрою, темпераментный, острый на язык...

— И богатый, знатный!..

— И богатый, знатный. Но не дай вскружить себе голову. Это плохо кончится.

— Чем же, например?

— Позабавится с тобой, осквернит и бросит.

— Но зато введёт в высшие круги.

— И пойдёшь по рукам — в этих самых высших кругах!

— Ладно, не пугай. Я ещё с Цимисхием не спала.

Но случилось то, от чего предостерегала Ирина: Иоанн завоевал сердце танцовщицы. Он подстерегал её в церкви и произносил комплименты, присылал с нарочным букеты и пергаменты со стихами. А однажды ночью выкрал и увёз. Поселил в загородном доме, окружил стаей слуг, нарядил в шелка и осыпал драгоценными безделушками.

— Вы должны написать жалобу эпарху! — убеждала аланка своего господина. — Это произвол — увозить беззащитных девушек, пусть не знатных, но честных, делать из них наложниц — при живой-то супруге! Существуют законы — и церковные, и гражданские. Наконец, может защитить император — как верховный судья в Романии!

Кратерос молчал, шевелил бровями и жевал нижнюю губу. Произнёс задумчиво:

— Если мне Цимисхий заплатит тысячу номисм, я закрою глаза на его поступок.

— Продадите дочь?! — вырвалось у женщины.

— Скажем так: сдам в аренду. — Он расхохотался. — Ах, Ирина, жизнь — такая штука, что её нельзя идеализировать. Мы не ангелы, а простые смертные. И, пока живём, не имеем права упускать хоть малейшей выгоды. Даже если Анастасо ему наскучит, то она вернётся ко мне не с пустыми руками. Заработает славный капитал. А с деньгами её возьмут замуж и недевственной.

Бывшая царица вздохнула:

— Дело, конечно, ваше. Просто мне казалось, что с её талантами, светлой головой можно добиться большего.

— Не исключено. Ей всего четырнадцать, а она уже — фаворитка стратопедарха. Будущее покажет, где она окажется к двадцати!

Иоанн заплатил требуемую сумму, и конфликт был исчерпан. Более того: армянин предложил ещё двести золотых — за приобретение прав на рабыню Ирину. И хотя семилетний Феофан со слезами на глазах умолял отца этого не делать, потому что гувернантка — как родная мать ему, корыстолюбивый кабатчик согласился и на вторую сделку. Сыну же сказал: «Замолчи, дурак! За такие деньги я тебе куплю грех других Ирин, образованнее и лучше!» — «Не хочу других! Возврати её!» — плакал мальчик, но его никто слушать не желал.

Переезд из «Серебряного коня» в дом Цимисхия состоялся под Рождество. За аланкой прислали крытую повозку — и весьма даже кстати: рыхлый снег, шедший в Константинополе тем утром, мог бы промочить всю её одежду до нитки. Небольшое имение военачальника находилось неподалёку от города, в живописной бухточке Мраморного моря, берега которой были сплошь усажены корабельными соснами. Двухэтажная каменная усадьба открывалась окнами на заросший пруд, грязновато-серый в такое время, а во внутреннем дворике не функционировал (также по причине зимы) маленький фонтан. Анастасо выбежала навстречу наставнице:

— Слава богу, ты здесь! Проходи смелее, чувствуй себя как дома! Я тебя поселю рядом со своей спальней. Ты замёрзла? Ничего, примешь ванну, шерстяное исподнее наденешь, выпьешь горячего вина и согреешься. Сядем у камина, поболтаем вволю... Все мои рабыни — глупые невежды, словом перекинуться не с кем. Ты — другое дело. Ты — почти что подруга, верно?

Юная наложница сделалась ещё женственней, как теперь бы сказали — сексапильней, тем, что именуют «роковая красавица»; дорогие наряды, украшения, яркая косметика шли ей необычайно. Чёрный мохнатый пёсик семенил за хозяйкой по комнатам и, облаяв Ирину, чуть не укусил её за ногу.

— Фу, Арапка, фу, — прогнала его танцовщица. — Он вообще незлой, но чужих боится. Ничего, привыкнет. Как тебе моё обиталище? Милая конурка? Не сравнить с папиной лачугой! И потом здесь бывают такие гости — государственные мужи, и военные, и учёные. Лучшие умы! Я практически принята в их круг. Неплохая награда за потерю чести? — И она смеялась, радостно откинувшись на спинку дивана.

Тем же вечером огорошила гувернантку главным своим секретом:

— Я беременна! Только — тс-с, никому ни слова. Даже Ио пока не знает. Это мой сюрприз ему к Рождеству. То-то будет рад! Ведь его супруга Мария — как и он, армянка, — не имеет детей. А бесплодие одного из супругов — веский аргумент для развода, церковь признает. Он тогда женится на мне. Мы с тобой и с ребёночком переедем в его особняк в Константинополе, важные знакомства завяжем и меня примут во дворце... А? Неплохо задумано?

От вина и тепла дочка Негулая несколько расслабилась и некстати брякнула:

— Ну, а я тогда получу от тебя свободу?

Фаворитка Цимисхия недовольно надула губки:

— Вот неблагодарная! Хочешь со мной расстаться, улизнуть в Хазарию, жить своими заботами? Хороша «подруга»! Нет, забудь о родине. Я тебе не дам вольную даже за груду золота. Будешь моей рабыней до скончания века. — И добавила очень резко: — И спаси тебя Бог заводить снова разговор о свободе. Больше не прощу. А в отместку могу продать — скажем, в дом терпимости. Раз и навсегда заруби себе это на носу!

У Ирины кожа сделалась гусиной: перед ней сидела не наивная девушка-подросток, легкомысленная, без царя в голове, но расчётливая, холодная и немилосердная тварь.

— Извини, — пробормотала аланка, — я сморозила глупость. Просто переезд и дурная погода мне навеяли странные фантазии. Ты — моя владычица. Я твоя всецело. Больше, чем Арапка...

Губы Анастасо из надутых растянулись в улыбку:

— Вот: другое дело. Ты же у меня умная, дважды повторять не приходится...

А невольница про себя подумала: план освобождения сводится отныне к единственному — побегу.

В середине мая 855 года у любовницы Иоанна появилась на свет семимесячная дочурка. Чуть не умерла, но её спасли, отпоили и выходили. При крещении дали имя матери — Анастасо. Возвратившийся в августе из похода в Малую Азию военачальник был действительно очень рад — напустил полный дом гостей, закатил разливанный пир и кричал, что уже имел разговор с Патриархом — тот согласен рассмотреть дело о разводе, не откладывая надолго, — может быть, уже осенью. Но судьба распорядилась иначе. Нет, с одной стороны, облегчила формальности — в октябре Мария неожиданно умерла, чем избавила церковь от нелёгкого для себя решения (православие расторгало брак очень неохотно — по любым мотивам, даже узаконенным). А с другой стороны, армянин должен был теперь носить траур и не мог жениться повторно сразу — это бы нарушило правила тогдашнего этикета и произвело бы недоумение в обществе. Словом, лишь весной 958 года состоялся переезд Анастасо-большой с Анастасо-маленькой и всей челядью, в том числе и с Ириной, в Константинополь. Свадьбу запланировали на конец мая. И опять судьба самым непредсказуемым образом перепутала карты будущих жениха и невесты: в дочь кабатчика Кратероса вдруг безумно и оголтело влюбился принц Роман — сын и единственный наследник императорского престола.

Молодой человек только что отпраздновал восемнадцатилетие. Худощавый и светловолосый, несколько изнеженный и меланхоличный, он крутил и вертел родителями — Константином Багрянородным и императрицей Еленой. Ведь помимо него в их семье были только девочки — пять сестёр. И Роман позволял себе разные капризы — зная наперёд, что никто ему возражать не станет. Обладая хорошей памятью, мальчик без напряжения занимался с учителями — математикой, географией и латынью, философией и Законом Божьим; знал античных авторов и неплохо пел; а военное дело, скачки и поединки занимали его не слишком. Был неразговорчив и скрытен, раздражался редко, но когда уж сердился, мог ударить слугу кулаком в лицо.

Принц увидел фаворитку стратопедарха в храме Святой Софии в ночь на Пасху — православные собрались ко всенощной. В кружевной накидке, тёмно-синем плаще, в свете тонкой мерцающей свечи Анастасе выглядела прелестно. Этот нежный профиль, носик с чуть заметной горбинкой, сладострастные губы, длинные ресницы, приглушавшие шаловливость взгляда, — поразили юношу до глубин души. Он уже не мог слушать Патриарха, проводившего службу; только и глядел на божественное, как ему показалось, видение — ангела во плоти, неземное создание. Мать, императрица Елена, сразу же заметила рассеянность сына и спросила тихо:

— Ваше высочество, вы куда это смотри те всё время?

Он ответил холодно:

— Видите вон ту девушку в плаще? Я на ней женюсь.

Близорукая женщина недовольно прищурилась, изучая обозначенную особу, А потом прошептала в гневе:

— Вы сошли с ума! Ведь она — любовница Иоанна Цимисхия! У неё от него ребёнок!

— Не имеет значения, — заявил Роман.

— Мне рассказывали, я вспомнила: дочь какого-то грязного кабатчика! Да ещё и плясала на потеху мужчинам — не исключено, что без платья!

— Злые языки могут лгать. И вообще: Иоанн не стал бы приводить в дом всякое отребье. Да её возвышенное лицо говорит само за себя.

Спорить в храме, на глазах у общества, было неудобно, и родительница сказала:

— Хорошо, побеседуем без свидетелей, во дворце.

Разумеется, императорская чета проявила солидарность в этом вопросе — убеждала сына и по очереди, и вместе. Константин VII — очень грузный 56-летний мужчина, много лет страдающий бронхиальной астмой, — мог произносить лишь короткие фразы, с хрипами и свистами в лёгких. А Елена, на три года младше, стройная, высокая, далеко не такая красивая, как в юности, но по-прежнему энергичная и подвижная, — урезонивала наследника с жаром, нервно перемещаясь взад-вперёд по зале и ломая пальцы. Тот стоял у окна, выходившего в сад с мандариновыми деревьями, слушал и молчал. А потом произнёс — вроде нехотя и бесстрастно, но с такой решимостью, что родителям стало жутко:

— Если вы не благословите мой брак, я клянусь Влахернской Божьей Матерью, что уйду в монастырь, постригусь в монахи и лишу тем самым наш род потомства.

Наступила пауза. Было слышно, как затруднено дыхание императора — вязкая мокрота с шумом двигалась у него в груди.

— Ты безжалостен к старым своим родителям, — первым заговорил отец. — Поражаешь убийственными словами. Для чего такие условия? Ты совсем не знаешь её. Может быть, она — глупая невежа, подлая, развратная? Не сказали друг другу и пары фраз, а уже хочешь под венец! Ты, рождённый в Порфире! Ты, которому будет подчиняться полмира! Ты, с которым каждая из монарших невест Европы породнится с радостью! Сам подумай.

— А Цимисхий? — подхватила мать. — Он талантливый, даже выдающийся полководец. Несмотря на молодость уважаемый в Константинополе человек. Собирается взять свою наложницу в жёны, узаконить рождение их ребёнка. Почему ты хочешь помешать их союзу, влезть в чужую жизнь? Чтобы лишний раз послужить объектом для шуток? Как народ отнесётся к будущему правителю, у которого супруга — танцовщица из кабака? А к его наследникам? Ведь они не станут абсолютными принцами крови!

Но Роман не дрогнул. Только произнёс:

— С Иоанном договориться просто. Сделать его стратегом, скажем. Малой Азии. Наградить по-царски. Он отступится. А придворные архивариусы пусть поищут как следует в старых свитках — и докажут документально, что среди предков Анастасо попадались царственные особы. Кстати, ей придётся взять другое имя. «Анастасо» — слишком простонародно. У императрицы не должно быть такого.

— «У императрицы»! — вскрикнула Елена, села и заплакала.

— Что ты делаешь с нами! — упрекнул его Константин. — Горе, горе мне! Горе и позор!

Принц ответил твёрдо:

— Я её люблю. И плевать хотел на условности нашего двора. Лучше быть рабом, но с любимой женщиной, чем владыкой мира и в одиночестве.

В общем, настоял на своём. В середине мая провели бракосочетание. Весь Константинополь гулял: для народа на улицах накрывались столы, где любой мог поесть и выпить совершенно бесплатно. Разодетая в красные шелка Анастасо триумфально проехала по городу — из Святой Софии в Вуколеон. Впрочем, её теперь звали уже по-новому — Феофано...

Во дворце новоявленную принцессу приняли сурово. Больше остальных издевалась императрица при поддержке дочек — сестёр Романа: за глаза и в глаза дамы хохотали над нею, говорили дерзости, без конца напоминали о её низком происхождении. «Ничего, — думала плясунья, прикусив нижнюю губу. — Срок ещё придёт. Я припомню вам каждую обиду. Так устрою, что мало не покажется!»

Покидая дом Иоанна, юная избранница августейшей особы долго говорила с Ириной. Обещала не забывать и со временем взять к себе во дворец. А пока умоляла позаботиться как следует о маленькой Анастасо:

— Принц Роман мне поставил условие — девочку с собой не везти. Значит, остаётся с Цимисхием. Будь ей вместо матери. Пестуй, как родное дитя. Обучи, как нас, — всех наследников Кратероса. Я же не оставлю — ни тебя, ни её — в мыслях и молитвах. А когда, Бог даст, коронуюсь императрицей, сделаю по-своему, поселю вас в Вуколеоне.

— Ты — императрица! — улыбнулась аланка. — Неисповедимы пути Господни... Год назад — кто бы мог подумать, а теперь — очень даже просто. Говорят, Константин долго не протянет...

— Да, он ездит на тёплые воды Бруссы, но они помогают временно.

— Рад ли Иоанн своему назначению в Малую Азию?

— Горд необычайно. Под eго началом — треть вооружённых сил всей империи. Стоит захотеть — можно брать в осаду Константинополь!

— Я надеюсь, у него достанет ума этого не делать?

Танцовщица высунула язык:

— Э-э, кто знает, кто знает... Сколько армян из рода Гургенов сделалось стратегами? Кроме Ио — Варда Склер и Никифор Фока. Силища огромная. Если они сплотятся, ни один император не устоит!

— Уж не хочешь ли ты сказать...

— Тс-с, молчи. Будущее покажет.

(Забегая вперёд, скажем откровенно: так оно и случилось. После смерти Константина Багрянородного император Роман правил всего четыре года. Феофано-Анастасо выгнала из дворца вдовствующую императрицу Елену и сослала в дальние монастыри всех его сестёр. Родила мужу четверых детей, но затем избавилась от него самого, отравив хладнокровно. К власти пришёл Никифор Фока, Феофано сначала вышла за него замуж, а потом участвовала в заговоре вместе с Иоанном Цимисхием, в результате чего Никифора закололи, а Цимисхий сел на трон в Вуколеоне... Впрочем, он не забыл давнего предательства дочери кабатчика: не женился на ней, выслал в монастырь, сам же сочетался законным браком с одной из сестёр Романа II — Феодорой…)

После свадьбы Анастасо и принца Романа дом Цимисхия словно вымер. Вся прислуга ходила на цыпочках, зная, что хозяин переживает, и боялась потревожить его покой. Только годовалая дочка ничего не ведала и агукала в своё удовольствие, ползая по ковру и пытаясь становиться на ножки. А в один из последних майских дней на пороге детской вырос её отец — несколько бледнее обычного, спавший слегка с лица, но уже совсем трезвый и с решительностью в глазах. Посмотрев на девочку и сидевшую рядом с ней Ирину, он проговорил:

— Тридцать первого мая отбываю к месту новой службы. И ещё не известно, как судьба моя повернётся — может быть, убьют, может, в плен возьмут: сарацины — воины искусные, с ними ухо надо держать востро... И поэтому хочу позаботиться о малышке. Без меня бедная останется никому не нужной: на её мать рассчитывать больше не могу. И решил поэтому: пусть пока живёт под присмотром инокинь в женском монастыре Святой Августины. Дочку повезём туда завтра на рассвете. Упакуй необходимые вещи, приготовь еду и питьё на дорогу — ехать туда примерно пять часов. О повозке и лошадях я уже распорядился.

«А со мной как же будет?» — чуть не сорвалось с языка рабыни, но она предусмотрительно промолчала, не осмелившись совместить собственную драму с драмой господина. И, когда успокоилась, здраво рассудила: «Вот и замечательно. Раз ответственность за ребёнка у меня отнимают, я ничем не связана и могу подумать о собственной участи. А тем более, что корабль норманна отплывает первого числа к берегам Тавриды. Опоздать нельзя».

Речь она вела о купце Иоанне, жившем на Руси. Он происходил из норвежских викингов: те на кораблях плыли из Скандинавии по Балтийскому морю, попадали в Северное, миновали Ла-Манш, огибали Испанию и затем устремлялись к Константинополю. Тут они крестились и оседали, поступая на военную службу к императору. Кое-кто впоследствии шёл по гражданской части, например в купцы. Дед и отец Иоанна торговали с Русью, доставляя в Киев дорогие материи, драгоценности и косметику, а оттуда привозили пушнину, лыко, мёд, кожу и рабов. Их профессия перешла ко внуку; он зашёл ещё дальше — сделался киевлянином и женился на русской. Приезжал с товарами в октябре — после сбора нового урожая, продавал их в Константинополе осенью и зимой, закупал местные изделия и весной возвращался восвояси. Дочка Негулая познакомилась с Иоанном года два назад, проживая ещё у Кратероса: «русский викинг» уважал кухню «Серебряного коня» и частенько заходил отобедать. От кого-то узнал, что в рабынях трактирщика ходит прежняя царица Хазарии; а поскольку Киев был тогда данником хазар, это сообщение показалось торговцу невероятным; он велел привести к нему самозванку, выдающую себя за «покойницу Ирму». Женщину позвали. Иоанн учинил ей пристрастный допрос (оба говорили по-гречески), в результате которого констатировал, что она не врёт. «Бог ты мой! — восклицал купец. — Я ушам не верю. Расскажу моим киевским друзьям — те поднимут на смех, скажут — повредился в уме... Да, дела-а!..» Предприимчивая аланка с ходу сообразила: если оказаться на корабле у норманна, убежать от него по пути к Днепру можно без труда. И спросила ласково: «Не желаете выкупить меня у кабатчика? Думаю, хазары вам отвалят приличные деньги, лишь бы заполучить непокорную беглую государыню и отдать её каган-беку». Скандинав замахал руками: «Нет, в политику я не лезу. И держусь от властей подальше, всяких — и хазарских, и русских, и греческих. В Киеве говорят: «С сильными не водись, а с богатыми не судись». У меня есть моя семья и моё любимое ремесло. Этого достаточно. А в политике — помогая одним, наступаешь на мозоли другого; вдруг другой потом придёт к власти и наступит на тебя самого? Нет, избави Бог! Мне такого не надо». Так ни с чем они тогда и расстались. А в начале мая Иоанн-купец с ней столкнулся у Царского портика в центре города: там располагались книжные лавки, и Ирина в них частенько бывала, чтобы просмотреть новые сборники стихов или богословских трактатов. Стоили они, рукописные, очень дорого, и на их покупку у неё денег не хватало, но зайти полистать свежий фолиант и послушать умные суждения по его поводу завсегдатаев этих лавок — переписчиков книг, педагогов, студентов — ей всегда очень нравилось, и какие бы поручения ни давали гувернантке хозяева, отпуская из дома, дочка Негулая обязательно заворачивала к Царскому портику. И не так давно увидала здесь торговца из Киева — он платил за какой-то солидный том, чья обложка была обтянута хорошо выделанной кожей. Обратив на неё внимание, Иоанн приветливо улыбнулся:

— О, кого я вижу! Ваше величество...

— Насмехаетесь? Всё моё «величество» растворилось в прошлом.

— Не сердитесь, я сказал не со зла. Как вы поживаете? Говорили, что в новом доме Цимисхия вам неплохо, ходите в хозяйских любимицах...

— Да, прилично. Но свобода тем не менее привлекательней... А у вас хорошо ли идут дела? Киев по-прежнему под хазарами?

— Да, под ними. Но хазарская дань необременительна, мы почти что её не чувствуем. Слухи были, что каган-бек сильно заболел и едва не умер, но потом поправился. От второго брака у него только девочки, а приёмного сына объявлять наследником не желает, и пока не понятно, кто взойдёт на престол после смерти Иосифа... Впрочем, эти новости явно устарели — я ведь не был дома с прошлой осени.

— А когда назад?

— Первого июня. Основные товары уже закуплены, вот по мелочам кое-что беру... книги, безделушки...

— Как я вам завидую! — вырвалось у женщины. — Как бы я хотела очутиться на корабле, отплывающем в сторону Хазарии!

Скандинав насупился:

— Средства у меня на исходе, и по-прежнему, увы, не удастся выкупить вас у ваших хозяев...

— Я не сомневаюсь...

— Обещаю одно, — он склонился к уху собеседницы, — если вы рискнёте и окажетесь на моей ладье перед самым её отплытием, я не стану вас швырять за борт или возвращать как сбежавшую из неволи...

Разведённая государыня заглянула ему в глаза — синие, серьёзные. И они, и его открытое, честное лицо говорили о том, что купец не лжёт. Молодой 26-летний мужчина, очень благообразный, богобоязненный...

— Хорошо, я подумаю, — прошептала аланка, опустив очи долу. — Нам судьбой управлять не дано, и всё в руцех Божьих...

Вежливо кивнула и удалилась. А теперь обстоятельства складывались удачно: свадьба Феофано, новая должность у Цимисхия вне Константинополя и совместная с ним поездка с монастырь Святой Августины... Да, возможностей для побега открывалось много! Но когда это лучше сделать? Нет, она пока не могла решить...

Выехали рано: солнце только-только вставало из-за мачт кораблей, пришвартованных к пристани Золотого Рога. Город оглашался звоном колоколов, собирая православных к заутрене. Ставни открывались, оживали площади, а над галереями императорского дворца на высоком деревянном шесте трепетал пурпурный штандарт с чёрным гербом правящего дома.

Бывшая царица ехала в закрытой повозке, прижимая к груди Анастасо-младшую, убаюканную равномерным покачиванием лёгкого экипажа. Слышалось щёлканье кнута кучера и его неугомонное понукание запряжённой кобылки. Рядом с ними скакал стратиг — на невероятной красоты вороном коне, в дорогом плаще с вышитыми птицами и приспущенной на правое ухо бархатной плоской шапке с воткнутой в неё драгоценной булавкой — золото и бриллианты. По бокам и сзади двигались ещё десять верховых — до зубов вооружённых гвардейцев. Цоканье копыт по мощёным улицам вскоре прекратилось — вся процессия миновала городские ворота, а простая фунтовая дорога, пролегавшая на северо-запад, приглушала стук. Слева волновалось Мраморное море, справа шли сосновые и пихтовые леса, реже попадались кипарисовые аллеи, а на низменных участках можно было видеть засеянные поля.

«Так: сегодня двадцать восьмое мая, — рассуждала Ирина. — Завтра возвратимся в Константинополь, через день после этого он уедет. Первого числа на рассвете вылезу из окна во внутренний дворик, заберусь на крышу и спущусь по верёвке со стены на улицу. В доме у Цимисхия ахнуть не успеют, как мой след простынет. И пока разберутся что к чему, буду далеко в море. Лучший вариант. Если Провидение облегчит мою участь».

Но Фортуна, судя по всему, не стремилась ей особенно помогать. Нет, вначале все события складывались неплохо: сразу пополудни оказались у ворот женского монастыря и затем предстали перед Евфимией — молодой игуменьей, лет, наверное, тридцати пяти. Иоанн долго с ней беседовал, и они вдвоём отобедали, а монашки тем временем приняли у рабыни младшую Анастасо, осмотрели, искупали и накормили. Угостили и «гувернантку». А потом настало время для расставания: разведённая хазарская государыня даже прослезилась, говоря малышке тёплые душевные пожелания на будущее — не хворать, не капризничать, слушаться своих новых мамок и вообще прожить весело и счастливо... Иоанн спустился из кельи игуменьи, посмотрел на дочку, наклонился, поцеловал. И сказал — больше окружающим, чем наследнице: «Ничего, ничего, если буду жив, заберу к себе и отдам затем за какого-нибудь знатного ромея. Главное — расти побыстрее. Остальное свершим по Закону Божьему», — и перекрестил её на прощанье.

Около шести вечера вся процессия прибыла в Ираклию — близлежащий город на берегу Мраморного моря, чтоб заночевать. На гостином дворе для Цимисхия отвели лучшие покои, а рабыню поместили в комнату для прислуги. Но стратиг вдруг не пожелал её отпускать, усадил за стол напротив себя, начал угощать жареной цесаркой, фруктами и вином, сам напился рьяно и в конце застолья сформулировал так: «Ты всегда мне нравилась. Просто не хотел обижать Анастасо. Но теперь её нет... есть принцесса Феофано — мне не по зубам... Что ж, тогда удовольствуемся рабыней... А? Довольна? Будешь моей всецело, с нынешней же ночи, и возьму тебя с собой к Эгейскому морю. А сейчас — живо в ванную комнату! Вымойся с дороги и ступай на одр. Я помоюсь тоже и приду к тебе — выпить терпкого любовного зелья...» Да, такой поворот показался дочери Негулая мало соблазнительным. И она решила, что сбежит сейчас, а иначе время будет безнадёжно упущено. План созрел моментально — дерзкий и поэтому перспективный.

Искупавшись в каменной лохани с тёплой водой (две служанки, помогавшие постоялицам в том гостином дворе, поливали её из ковшиков), завернулась в белую простыню и отправилась в спальню. Но не стала укладываться в кровать, а напротив, натянула на себя скинутый Цимисхием перед ванной шерстяной дорожный его костюм (благо невысокий Иоанн был с Ириной одного роста), сапоги и шапку, растворила окно, за которым давно чернела тёплая босфорская ночь, и спустилась на галерею. (Выйти через дверь, охраняемую гвардейцами, женщина не могла.) Проскользнула к лестнице и сбежала вниз. Потянула бронзовое кольцо на двери конюшни, заглянула внутрь, юркнула в один из отсеков — в стойло вороного коня, на котором ехал стратиг, и, погладив животное по губастой морде, прошептав: «Славный, замечательный, добрый мой Резвун, тихо, не волнуйся», — начала надевать на него сбрую и накидывать потник. А взнуздав, осторожно вывела из загона. На дворе вскочила в седло, завернулась в плащ и последовала к воротам. «Открывай!» — приказала придверочнику самым низким голосом, на который была способна. Тот спросонья и с перепугу выполнил её просьбу. Разведённая государыня понеслась по ночным улицам Ираклии, разгоняя стаи бродячих собак и пугая топотом тихих засыпающих мирных обывателей, и минут уже через пять подъезжала к воротам города.

— Кто таков? Почему так поздно? — рявкнул на неё караул.

— Открывайте, болваны! — крикнула она тем же самым басом. — Я — гонец Иоанна Цимисхия! С важным донесением к императору! Если не откроете, сам стратиг вас отдаст под суд!

— Неурочное открытие ворот стоит десять ассов, — нехотя сказал часовой. — Это правило для любого — бедняка и стратига.

— На денарий и захлопни пасть. Мне с тобой торговаться некогда. Император ждёт!..

Зазвенели цепи, заскрипели передаточные колёса и дубовые створки, вдоль и поперёк окованные железом, медленно раскрылись. Дочка Негулая вырвалась на свободу, и ничто уже не могло воспрепятствовать бешеной её скачке. Но потом, у ближайшей развилки дорог, разведённая государыня резко повернула коня налево: ехать прямо к Константинополю было опрометчиво: посланные вдогонку гвардейцы выберут скорее всего это направление. Значит, надо от них уйти. И аланка устремилась на север — по обычной просёлочной дороге, шедшей меж нолей, а затем углубилась в лес. Народившийся глупый месяц освещал ей путь. А когда небо стало розовым, впереди Ирина увидела небольшой охотничий домик, вросший в землю. Спрыгнула с коня, подошла поближе. Нарочито грубо спросила: «Есть тут кто живой?» — и не получила ответа. Привязала скакуна к дереву и открыла дверь. Старая избушка в самом деле была пуста; только пара чёрных мышей с недовольным писком брызнула от неё под лавку. Гувернантка, моментально почувствовав, что её силы на исходе, прилегла на скамью, вытянула ноги и прикрыла глаза. Засыпая, подумала: «Полчаса вздремну, а потом продолжу дорогу. Надо отдохнуть», — и стремительно провалилась в сон.

Пробудилась она от призывного ржания Резвуна: что-то его встревожило и он звал на помощь. Женщина вскочила с лежанки и, схватив со стола пыльный чугунок, приготовилась отразить нападение. «Если это погоня, — промелькнуло в её мозгу, — я пропала. Силы не равны, и гвардейцы стратига скрутят меня без особых трудностей. Нет, живой им не дамся. Пусть убьют, но опять в рабыни, да ещё в наложницы к Иоанну, не пойду ни за что на свете!»

Проскрипели дверные петли. В полумраке избушки появилась фигура — явно женская — в серой домотканой хламиде и крестьянских сандалиях на босу ногу. С головы вошедшей падало на плечи грубое холстинное покрывало, а на шее висела старая сума из дерюги. Двигалась пришелица осторожно, на ощупь, и её лицо — с извиняющейся блаженной улыбкой и безжизненными блёклыми глазами — говорило о том, что она слепа.

— Феодосий, ты? — ласково спросила она. — Это я, Христина. Мимо шла и почуяла: от избушки идёт человечий дух. У тебя разве новый конь? Да неужто с Борцом что-нибудь стряслося?

— Не пугайся, добрая, — тихо проговорила Ирина. — Я не Феодосий, а случайная путница, задремавшая в этой лесной лачужке.

— Свят, свят, свят, — осенила себя крестом незрячая. — Мне сдастся, что ты — не простая путница, а какая-то важная особа, выдающая себя за другую... — И Христина вытянула вперёд руки. — За тобою гонятся? Ты нашла здесь прибежище и страшишься в плен попасть к недоброжелателям?

Дочка Негулая не ответила на её вопрос, только удивилась:

— Ты читаешь мысли?

— Да, наверное, не очами вижу, но сердцем... Как тебя зовут? — И вошедшая села на лавку.

— Ну, допустим, Атех...

— Хорошо, Атех... Ты должна спешить: скоро те, от кого ты прячешься, метут заявиться сюда. Слышу дальний топот. Час езды отсюда...

— Господи, да как же? — бывшая царица встала с лежанки. — Помоги, любезная. Где от них укрыться?

— Помогу, коли мне поможешь.

— Говори: в чём твоя нужда?

— Подвези меня на своём коне до монастыря Святой Троицы. Он недалеко, в полумиле отсюда. Я туда и шла. Там тебя и меня приветят, заслонят от плохих людей, пищу дадут и кров. А затем наставят на верный путь.

— Превосходно! В дорогу!

Да, Христина оказалась права: милосердные инокини приютили обеих, и аланка смогла провести в полной безопасности двое суток. А затем, облачившись в монашескую одежду, сев на ослика, выменянного сю у матери-игуменьи на коня стратига, разведённая государыня потрусила к Константинополю. «Иоанн сегодня отбывает из города, — думала она, — и ему, должно быть, уже не до своенравной невольницы... День уйдёт у меня на дорогу, а к рассвету, Бог даст, появлюсь на Золотом Роге. Только бы успеть на корабль! Только бы намерения моего купца были прежними и его ладья не ушла в открытое морс раньше времени!» Слабую надежду ей внушали слова, сказанные незрячей провидицей в краткие минуты прощания: «Не страшись, Атех... Чувствую, что Силы Небесные покровительствуют тебе. Впереди ещё много трудностей, но в конце концов ты достигнешь цели. И обидчики твои будут посрамлены». Дочка Негулая обняла Христину и по-православному троекратно облобызала. А потом кивнула: «Пусть Господь и тебя утешит, светлая душа!»

К вечеру беглянка добралась до византийской столицы. Заплатила при входе в ворота шесть положенных ассов и благополучно попала внутрь города. На ночлег направилась в женский монастырь Великомученицы Татианы, что стоял по правую руку от Софийского храма. Но попасть туда не успела: проезжая по центральной улице — Месе — вдруг услышала за своей спиной:

— Что я вижу? Ирина? Ты ли это?

Обернулась и увидела Кратероса, восседавшего в золочёном возке, впереди которого были впряжены два караковых жеребца. Отпираться Ирина не посмела и ответила скромно:

— Несомненно, я, милостивый сударь.

— Почему в монашеском одеянии? Ты постриглась? Разве Иоанн даровал тебе вольную?

Та сидела на ослике, чуть склонив голову, и молчала, словно оцепенев.

— Может, ты в бегах? А тогда я кликну людей эпарха, и тебя возьмут под белые рученьки, отведут в тюрьму. А затем возвратят хозяину.

Лже-монашка посмотрела на него слёзно:

— Смилуйтесь, не трубите. В намять о годах, что я провела у вас в доме. В намять о науках, что мне посчастливилось передать вашим детям. Отпустите с миром!

Он расхохотался:

— Отпущу, пожалуй. Завтра утром. После ночи нашей любви.

Женщина мотнула головой отрицательно, иронично напомнила:

— Укрывательство беглого раба, причинение ущерба частной собственности другого — да за это Иоанн взыщет с вас немалую сумму!

У трактирщика вырвался смешок восхищения:

— Да, с тобой трудно спорить, хитроумная ты бабёнка! Но и я не промах: твой стратиг отбыл в Малую Азию, это всем известно. А пока узнает о моей шалости — очень много воды утечёт в Босфоре! Я ему не скажу, ты, должно быть, тоже — улизнув на волю... Так что подчиняйся. Выбор у тебя невелик: или мой альков и свобода, или каталажка эпарха и постыдное рабство. Разве нет?

Словом, гувернантке оставалось одно: только подчиниться.

Ночь прошла в каком-то угаре. Много выпив на голодный желудок, бывшая супруга Иосифа захмелела прилично и воспринимала действительность в розовом тумане, с некоторой долей брезгливого безразличия. Терпеливо принимала поцелуи кабатчика, мелкие уколы от волос его бороды и усов, винный перегар. А потом внезапно почувствовала, что её организм реагирует на мужские ласки, возбуждается, начинает исходить соком сладострастия, и уже не сопротивлялась, а наоборот, помогала партнёру, поощряла его, взвинчивала, подстёгивала, ощущая дрожь напряжённых мышц, ожидающих пика удовольствия, и в звериной жажде приближения кульминации отдалась скользящим движениям погруженных друг в друга тел, наслаждаясь ими, смакуя, захрипела яростно на подъёме неги и в мгновение выплеска энергии, в пароксизме необузданного блаженства, даже лишилась чувств... Постепенно пришла в себя, мягко улыбнулась, вытерла рукой капли пота, выступившие на верхней губе и висках, посмотрела на Кратероса: тот лежал рядом обессиленный, борода — к потолку, веки смежены, тяжело дышал, что-то бормоча. Дочка Негулая с нежностью провела ладонью по его волосатой широченной груди. Тот открыл глаза и, взглянув на женщину, с убеждённостью произнёс:

— Ты — богиня любви, Ирина. Жаль, что я узнал это слишком поздно. — Повздыхал и спросил: — Оставайся, хочешь?

Разведённая государыня саркастично оскалилась.

— Мы с Цимисхием всё уладим, — продолжал говорить кабатчик. — Заплачу ему за тебя, сколько ни попросит. Дом в деревне продам и «Серебряного коня» — лишь бы получить...

— Полно, полно, сударь, — говорила она кокетливо.

— Я могу жениться, раз на то пошло! — взвизгнул грек.

— Успокойтесь. Спите. Утро вечера мудренее...

Он прижался к ней, обнял и сказал:

— Никому не отдам... Никому отнять не позволю, слышишь? Знай и помни. — Голову уткнул ей в плечо и забылся вскоре.

Переждав какое-то время, убедившись в том, что спокойный сон византийца крепок, дочка Негулая выскользнула из его ослабевших рук, встала и бесшумно оделась. С осторожностью удалилась из комнаты, приоткрыла дверь, на одних цыпочках спустилась по лестнице, шмыгнула на кухню, из неё попала в трактирный зал — непривычно тихий в утренние часы, и, подняв медный шпингалет на одном из окон, растворила раму. (Потревожить сторожа, караулящего ворота, было боязно.) Вылезла на воздух, спрыгнула с карниза нижнего этажа, приземлилась в пыль и стремглав побежала по пустынному предрассветному городу, направляясь к пристани. Обогнула центр, дабы не нарваться на ночной патруль, попетляла по улочкам, где компактно проживали работники судоверфи — калафаты и плотники, и попала наконец на морской берег, вдоль которого понеслась к Золотому Рогу. Разобраться в стоящих судах было очень сложно, потому что насчитывалось их несколько десятков, и аланка металась по причалу, спрашивая всех, где ладья купца из Руси Иоанна. Кто-то вовсе не знал такого, кто-то посылал не в ту сторону, кто-то попросту издевался, видя её монашеское платье: «Что, святая сестра, с морячком загуляла? И не стыдно, а?» Но в конце концов нарвалась на какого-то доброго господина, объяснившего: «Опоздала, милая: вон они отходят», — и взмахнул рукой, показав на отваливавший корабль.

— Стойте! Погодите! — словно раненый зверь, крикнула Ирина и, рискуя быть раздавленной пришвартованными друг к другу судами, прыгнула в пучину.

Морс было в целом спокойно, и несчастная смогла без особых трудностей выплыть на открытую воду.

— Помогите! — снова закричала она, яростно барахтаясь и захлёбываясь в волнах. — Сжальтесь! Угону!

Слава богу, на борту кто-то из матросов её заметил. Люди завозились, забегали, сбросили верёвку, дали ухватиться и втянули в ладью.

Бывшая царица стояла теперь на палубе — мокрая, продрогшая, но невероятно счастливая. Посиневшие губы механически повторяли:

— Я успела. Я смогла это сделать. Господи, благодарю!

Подошёл купец, поклонился и поцеловал ей руку:

— Ваше величество, разрешите поздравить вас со свободой…

У неё из глаз... покатились слёзы:

— Ах, не верю, всё ещё не верю, дорогой Иоанн...

— Ничего, привыкнете. Русь гостеприимна, и, надеюсь, наши князья примут вас достойно.

— Не хочу загадывать. Будущее покажет.

Представители хазарского каган-бека занимали в Киеве на Подоле несколько домов, называемых Копыревым (в просторечии — Жидовским) концом. Там неподалёку находился Гостиный двор, жили местные и заезжие торговые люди, а над крышами высился идол охранителя всяческого добра и прибытков — бога Велеса. Бог стоял посреди молельно-жертвенного капища и смотрел на мир чёрными пустыми глазницами; волосы до плеч, борода до пояса, каждая волосинка — в виде тонкого колоска (обратим внимание на схожесть слов: «волос», «колос» и «Велес» — ведь славяне издревле называли колосья злаков «волосьями Велеса»).

У хазар, помимо дворов, даже небольшая деревянная синагога имелась. Кроме прямых служебных обязанностей — сбора податей с киевлян в пользу каганата — иудеи занимались также ростовщичеством и торговлей. А главой миньяна (иудейской общины) к 960 году сделался Менахем бен Саул бар Ханука, рослый видный дядька, у которого пейсы, скрученные в колечки, при ходьбе подпрыгивали, словно пружинки. В синагоге он пел громче всех. С киевскими князьями у него сложились, как теперь бы сказали, отношения «делового партнёрства». Ханука лишнего не брал и не злобствовал, если дань платили с задержкой; а князья, разумеется, не были в восторге от подобной иноземной зависимости, но пока что терпели, бунтовать не решались в силу внутренних обстоятельств, о которых речь пойдёт ниже.

Регулярно Менахем составлял донесения своему начальству, посылая ко двору каган-бека вместе с караваном верблюдов и коней, снаряжаемых в Итиль по обычному маршруту: вятичи — булгары — хазары. За очередное такое послание и уселся бен Саул в сентябре 962 года, разложив перед собой письменные принадлежности — длинный желтоватый пергамент, тушь, привезённую из Китая, баночку с песком для просушки написанного и гусиные перья. Пощипал горбатую переносицу, собираясь с мыслями, и, склонившись к столу, начал споро писать, выводя квадратные буковки иврита справа налево:

«В месяц Элул года 4722, в благодарение Тебя, Господа нашего Бога, Царя Вселенной, разрешившего нам дожить до этого часа! Милостью Всевышнего обращаюсь к славному представителю племени иудейского, сыну Израиля и Хазарии, мудрому и достойному помощнику нашего великого каган-бека Иосифа — да хранит его Небо! — благородному и праведному сафиру Науму бен Самуилу Парнасу, мир его семье, долгие годы родителям, скромность и красота супруге, послушание и усидчивость детям! Мир вам! Настоящим сообщаю, что дела наши в Киеве, стольном граде русов, вызывают тревогу. Нет, по части положенных выплат жаловаться грех — несмотря на засуху и лесные пожары, истребившие много диких пчёл и пушных зверьков, нам уплачено всё сполна, в том числе серебром, мёдом и пушниной, не считая овец, коров и коней; вы увидите это сами по прибытии каравана, если Господу будет угодно оберечь его в многотрудной дороге и не подвергать тяжким испытаниям.

Речь веду про другое. На глазах усиливается влияние греков, прежде всего — адептов учения Иисуса из Назарета, получивших весомую поддержку в лице княгини Ольги, окрестившейся по константинопольскому канону и затем предпринявшей поездку ко двору императора, где была принята со всеми надлежащими почестями, очень благосклонно и понравилась царствующему семейству. Из источников, заслуживающих доверия, знаю также, что касалась в разговоре и политики Руси на Востоке, то бишь о священном нашем каганате. Якобы ей напомнил Константин Багрянородный о давнишнем обещании мужа её покойного, князя Игоря, воевать хазар, а за это греки разрешили беспошлинную торговлю русских купцов на Босфоре; но купцы-то уже торгуют вовсю, а похода на Итиль, дескать, нет как нет. Якобы княгиня согласилась с этим и заверила, что в ближайшее время снарядит войско во главе со своим единственным сыном, молодым князем Святославом, и пошлёт на Хазарию.

А о прошлом годе славные полки под водительством тархана Песаха бен Хапака усмиряли непокорных христиан в Тавриде; так спешу уведомить, что посольство тавридцев этим летом посетило Киев и просило русов защитить их от свирепых хазар, навезло немало даров и сулило помощь проезжающим купцам. И, по слухам, от княгини Ольги получили просители заверения, что не далее как следующим летом двинутся дружина и ополчение русские покорять Итиль-реку и Кавказ. В подтверждение сего вижу, как заложены на Днепре более пятидесяти быстроходных ладей, строятся умело, резво, в кузницах куются мечи, наконечники для стрел и для пик, в мастерских изготавливаются щиты, сёдла и кольчуги, — словом, опасаться хазарам есть чего.

Я уже ранее писал, что в наперсницах у княгини ходит некая аланка Ирина, выдающая себя за сбежавшую из Хазар-Калы разведённую супругу Иосифа Ирму, якобы проданную её братом Самсоном Аланским в рабство и прожившую в Константинополе около пяти лет, а затем сбежавшую и оттуда в Киев; так она, эта самозванка, со своей стороны влияет на киевских правителей, подбивает к войне, говорит, что укажет уязвимые места нашего Отечества. Ирму я однажды видел в Итиле много лет назад, да и то с приличного расстояния, так что не могу утверждать, та ли это женщина. Здешняя Ирина среднего роста, крепкая, подвижная, лет примерно сорока пяти (и княгине Ольге ровесница), с удовольствием участвует в развлечениях молодого князя — вместе с ним ездит на охоту, и причём в мужском одеянии, и садится на коня по-мужски. Но зато вместе с Ольгой посещает деревянную церковь Святой Софии, выстроенную княгиней в Киеве, соблюдает христианские праздники. А вообще большей частью проживает на севере от столицы — в городке Вышгороде, в княжеском дворце и на людях без охраны не объявляется.

Князь же молодой Святослав, двадцати семи лет от роду, с матерью в согласии пребывает редко. Несмотря на её увещевания напрочь отказался креститься, поклоняясь местным языческим богам, не приемля никакой иной веры. Был женат на дочери киевского волхва (так сказать, «языческого раввина»), от которой произвёл двух детей, сыновей, а затем сошёлся с юной ключницей-рабыней, от которой произвёл сына третьего. Первая жена умерла при неясных обстоятельствах (говорили, будто Святослав сам её зарезал в приступе безумного гнева), а княгиня Ольга, рассердившись на сына, удалила затяжелевшую ключницу вон из города и сослала в деревню. Но когда та произвела княжича на свет, заслужила милость, получила вольную и была возвращена во дворец. Ныне эта женщина, хоть и не считается княжеской женой, проживает с ним, а ребёнка Святослав признаёт и растит как законного. Имя ему Володимер, и пойдёт ему осенью третий год.

Вывод мой таков. В Киеве две силы борются меж собой. Первая — во главе с матерью-княгиней, хочет Русь крестить и во всём потакает грекам. А вторая — во главе с воеводой Свенельдом и волхвом Жериволом, ратует за древние обычаи. Но и те, и другие ненавидят хазар. И, забыв про распри, могут объединиться против нас под водительством Святослава. Надо, пока не поздно, их остановить, загасить нарождающийся пожар — или силой, или дарами. Терпеливо жду ваших вразумлений.

Низко кланяюсь — ваш случи покорный...» — и т. д., и т. п.

Перечтя написанное и посыпав пергамент песком, Ханука подумал: «Эх, была б моя воля, я бы прямо высказал правду им в лицо: если русы всерьёз затеют кампанию, нам не выстоять. У Иосифа на уме только новые женщины и обжорство. Говорили, совсем обрюзг. Войско разлагается, дисциплины нет. А Песах слишком пожилой, управление на себя взять не сможет... Но приходится держать язык за зубами — кто я вообще такой, чтоб указывать сильным мира сего? В лучшем случае обругают, в худшем — отзовут в Итиль и накажут. Остаётся уповать на одно — благосклонность Неба. Неужели Оно даст погибнуть богоизбранным иудеям на своей новой Родине — в Хазарии?» Он вздохнул и, свернув пергамент, запечатал его рыжим сургучом, придавив перстнем с хитроумной печаткой: солнцем в виде Магендовида (Звезды Давида).

До чего ж красивы на заре Градские ворота Киева! Сложенные из морёных брёвен, с черепитчатой красной крышей, с чёрными бойницами, в обрамлении полубалконов, где стоят котлы со смолой (чтобы в случае нападения вылить её, кипящую, на противника), кажутся на фоне синего неба и зелёной травы игрушечным теремком, — а поди, захвати, попробуй! Через ров с водой опускается деревянный мост, створки растворяются, и под звуки охотничьего рожка выезжают из города всадники: сам великий князь со своими гридями. Вот он едет в центре — кряжистый, квадратный, с вислыми усами и серьгой в ухе. Смотрит горделиво, даже, я бы сказал, задиристо. Красная бархатная шапка с меховой оторочкой сдвинута слегка на затылок. Красный кафтан-ферязь не застегнут, а под ним видна аксамитовая свита без воротника. Неширокие порты заправлены в узконосые сапоги из хорошей кожи. За седлом укреплён колчан со стрелами и красиво изогнутый, мощный лук. И скакун у князя отменный — белый в серых яблоках, долгогривый и тонконогий.

Справа — двое Клерконичей: воевода Свенельд с сыном Мстиславом. Это родственники Ольги — старший ей доводится двоюродным братом по отцу. Он варяг (скандинав, норвежец), но родился на Руси и с младых ногтей во служении киевскому князю. Был в дружине Олега, а затем занял его место. У него хищное лицо, вытянутое, худое, на котором горят водянистые глаза волка. Сын Мстислав похож на Свенельда, а глаза даже злее родительских (нс случайно носит в своём кругу кличку Лют), но на двадцать лет младше — ныне ему исполнилось двадцать четыре. Оба одеты по-разному: на отце традиционное варяжское платье — куртка с воротником и штаны до колен, ниже — гетры и башмаки; а на сыне — славянское (свита и кафтан, сапоги и порты).

Слева — фаворит Святослава — витязь Добрыня Нискинич. Он древлянин, сын древлянского князя Мала. Двадцать лет назад киевляне-поляне покорили их землю, князя Мала убили, а его детей — княжича Добрыню и княжну Малушу — превратили в своих рабов. Мальчик служил на конюшне, а затем караулил у дверей, девочка помогала ключнице. А когда она подросла, Святослав, покорившись её красоте и кротости, превратил в свою любовницу. От рабыни Малуши и родился третий великий княжич — Владимир. Вскоре после этого детям Мала дали вольную, и Добрыня, ставший фактически шурином киевского правителя, сделал стремительную карьеру — от придверочника-раба до любимого мечника князя. Небольшого роста, голубоглазый и круглолицый, он всегда добродушно улыбался, на пирах шутил и прекрасно пел, сам себе подыгрывая на гуслях. Но в бою был силён и ловок. Шёл ему в ту пору двадцать пятый год.

Вслед за князем, на коне верхом, движется Ирина Аланская, наша героиня. Волосы её убраны под шапочку и наряд мужской — кожаная куртка, кожаные штаны, сапоги; издали посмотришь — ну, типичный юноша, крепкий, стройный; приглядишься — ба, да это ж дама! Годы почти что не коснулись её — может, добавили мелких морщинок и позволили коже рук чётче обрисовывать голубые вены; в остальном же сохраняла свежесть и обаяние (да и то, скажем по-славянски: сорок пять — баба ягодка опять!).

По бокам и сзади скачут приближённые князя — гриди и бояре, человек пятьдесят, среди них, естественно, ловчие — охотники, ведь процессия направляется на северо-запад от Киева — в знаменитые древлянские леса поохотиться. Это вотчина воеводы Свенельда, он здесь главный; но, с другой стороны, это бывшие земли князя Мала, и Добрыня в душе тоже их считает своими, но молчит, понимая здраво, что пока время не пришло отбирать их назад, отомстить варягу за смерть отца. Верный путь один — посадить племянника, маленького Владимира, править Киевом. Пусть растёт спокойно, а потом посмотрим...

Что за чудо — киевские рощи! Ведь не зря пращуры-славяне их считали священными, поклонялись дубам и водили хороводы вдоль озёр и ручьёв, воспевали вил — рожаниц-русалок — луговых и лесных нимф; и не зря в нашем языке можно выстроить ряд однокоренных слов: роща — урочище — ручей — роса — русалка — Рось — Русь! Вековые деревья, девственные чащи, полные испуганного зверья, сладкий кислород, наполняющий лёгкие, запахи цветов и дикого мёда, трели птиц и звенящий полёт стрекоз, шорох муравьёв, треск малинника под лапами то ли лешего, то ли медведя, — этой восхитительной панорамой можно восхищаться без устали, сожалея о том, что за тысячу лет заповедные уголки сократились в десятки, сотни раз!.. А тогда, ранней осенью 962 года, княжеской процессии всё ещё доступно — и чистейший воздух, и прозрачные воды рек, и нетронутые поляны... К вечеру приехали в городишко Малин (названный в честь князя Мала, — кстати, сохранивший это имя до сих пор) и остановились на ночлег на погосте. (В те далёкие времена в слове «погост» не было кладбищенского значения; он скорее представлял из себя постоялый двор; для сравнения выстроим ещё один семантический ряд: гость — гостиный двор — гостиница — погост. Но гостиный двор для заезжих купцов отличался по своему назначению от погоста. Здесь со всей округи раз в году собирались тиуны — управляющие хозяйствами — и свозили установленные подати — шкуры, мёд, зерно, воск и прочее; князь же по зиме объезжал все погосты своей округи, забирая положенное по «уроку» добро; и подобный объезд погостов назывался «полюдьем». Но полюдье в том году только намечалось, и пустующий погост в Малине мог вполне принять знатных киевлян).

За столы уселись ближе к ночи. Святослав уважал пиры и по древней славянской традиции совещался с боярами и дружиной, лучшими людьми города, исключительно поднимая кубки с пенящимся вином и закусывая свининой или гусятиной. А в походах и на охоте трапезы выглядели скромнее, но такие «братчины» с чашей-«6ратиной», пущенной по кругу, тоже иногда длились до утра. Женщины в них не принимали участия (или же сидели за особым столом), но Ирине делали исключение — ведь аланка охотилась наравне с мужчинами, а теперь, в свете будущей восточной кампании, выступала главным военным «консультантом», знающим секреты хазар, и к её мнению прислушивались серьёзно. И в питье она мало чем уступала сильному полу.

Пир катился по обычным, хорошо известным канонам: здравицы в честь князя и его детей, матери-княгини, близких и дальних родичей; песни хором и, но просьбе собравшихся, исполняемые Добрыней; разговоры о грядущем походе. Тут и высказал Свенельд опасение, что к весне мы не будем как следует подготовлены — для большой войны надо ладей не менее двух-трёх сотен, а попутно взять в союз радимичей и черниговцев. Он-то помнит экспедицию русов на Каспийское море, видел Семендер и Итиль своими глазами, знает, что завоевать эти города очень-очень трудно, и такой подвиг по плечу лишь великому полководцу — ранга Македонского Александра. Святослав набычился, и глаза его по-тигриному вспыхнули жёлтыми огнями. Красный от вина, он спросил:

— Что ж, Свенельде, ты не веришь в мою удачу?

Воевода ответил жёстко:

— Верю, княже, только в нашем деле на одну удачу полагаться не стоит. Здравый и холодный расчёт — вот что главное. Опыт ведь приходит не сразу. Прежде чем воевать целую страну, надо испытать силы на какой-нибудь её волости. Отщипнуть бочок хлеба, а потом уже разевать рот на каравай.

Недовольно посопев несколько мгновений, Ольгин сын повернулся к Добрыне:

— Ну, а ты, Нискинич, что думаешь? Рано мне идти на хазар?

Витязь покачал головой:

— Как бы поздно не было! Ведь Менашка с Жидовского конца наблюдает за нами, вместе с данью шлёт своим отчётные грамотки. Мы придём, а хазарский Осип ждёт-пождёт с несказанной силищей. Опростоволоситься можно, в лужу сесть!

Князь насупился ещё больше:

— Ах, вы, сучьи дети, трусы окаянные! Рассуждать по-вашему — так Руси оставаться под Хазарией до скончания века! Не бывать тому. Голову сложу, но ярмо поганое сброшу с сынов Перуновых. Покорю и Каму, и Волгу, Дон с Кубанью, Тьмутаракань и Корсунь. А потом пойду на Дунай и в конце концов щит прибью к воротам Царьграда! И заткну за пояс Алексашку твоего Македонского, мать его ети! — Жадно выпил вино из кубка, вытер усы ладонью, посмотрел на всех более спокойно; улыбнулся Ирине; — Отвечай, царица аланская, по душе ли тебе вся моя затея?

Та склонилась почтительно и сказала по-русски с явственным акцентом:

— Вольному волья, а хозяин — боярин. Я не сметь думать про Дунай. И хотя проживала там в Царьград, до него дела не иметь. Я лететь мыслями в Алания. И хотеть сбросить то ярмо с шея и моя Родина. Мне Иосиф враг, он убить моих сыновей. И коль скоро тебе он враг, ты мне, значит, друг. И хоть завтра в бой!

Святослав расплылся:

— Слышали, гугнивые? И не стыдно вам заячьи иметь души и носить при этом порты, именуясь защитниками Отечества? Чужестранка подала вам пример настоящего мужества! Вот кого люблю! — Он опять обратился к Ирине: — Как считаешь, славная, одолеем силу хазарскую, удалим жидов от Святой Руси?

Разведённая супруга каган-бека посмотрела на него с хитрецой:

— Испытать себя в этом деле можно. Как сказать Свенельд, отчипнуть кусок, а потом решать.

— Ты про что гутаришь? Поясни толково, — посерьёзнел князь.

— Не ходить в грядущее лето сразу на Итиль. Сделать свою разгляду и проверить сноровку. Опустить с полками на Дон. Там стоять хазарская крепость Саркел. Осадить и взять. Коли сдюжить — на другое лето и Итиль воевать не грех!

Все дружинники за столом одобрительно загудели.

— Верно! — согласился Свенельд. — Я про то и чаял.

— Любо! — поддержал аланку Добрыня. — Вот моя рука! И душа, и жизнь!

Святослав обвёл пирующих восхищенным взглядом:

— Други дорогие и соратники верные! Так тому и быть. Совершим набег, закалимся в сече. На Саркел! На Дон! — и поднял серебряный кубок в вытянутой руке. — За победу, русичи!

— За победу! На Дон! — гаркнула дружина.

И как будто бы силы небесные с похвалой отнеслись к идее Ирины: их охота прошла на редкость успешно. И погода стояла ясная, и лесные троны прямиком выводили к зверю, и борзые собаки загоняли его в силки. Завалили четырёх кабанов, лося и оленя, а уж зайцев и глухарей — немеряно. Все сочли это добрым знаком. Возвращались с песнями, сытые, довольные. И ничто уже не могло снасти Саркел от захвата.

Крепость эта находилась на левом берегу Дона — выше Семикаракора на сотню километров. Ныне на её месте плещется Цимлянское морс.

Строили Саркел по проекту греков. В первой половине IX века (значит, более чем за сто лет до описываемых событий) у Константинополя сохранялась ещё надежда окрестить хазар, и миссионеры наезжали на Волгу в больших количествах. Между императором Феофилом и тогдашним каган-беком завязалась оживлённая переписка, и в одной из грамот иудей попросил христианина оказать содействие в возведении каменного форпоста на Дону — в качестве укреплённого пункта против набегов степных кочевников, камских булгар и окских славян на Хазарию. Император прислал инженера Петрова Каматиру, и с его помощью в полтора года возвели настоящее архитектурное чудо того времени — неприступный кирпичный форт с башнями и крутыми стенами. Он стоял на мысу, а от берега отделялся глубоким рвом и земляным валом. И по кромке мыса шёл второй глубоченный ров, так что подобраться к крепости было невозможно ни с какой стороны. Стены в толщине достигали четырёх метров. Башни возвышались по всем четырём углам и посередине каждой из четырёх стен. Главный вход находился в пролёте башни, выходившей на северо-запад. Поперечная стена разделяла форт на две неравные части. Меньшая, к юго-востоку, не имела наружных выходов — там была цитадель, и внутри неё, с южной стороны, поднималась центральная башня-донжон.

Как военный объект крепость существовала вплоть до середины IX века. А потом стала понемногу обживаться как городок, перевалочный пункт кочевых караванов. Между валом и главным входом, на большом свободном пространстве, сделали выгон для скота. В юго-западной части форта в юртах останавливались, а потом и поселились камские булгары, в северо-западной — вятские купцы. Только в цитадели сохранялся гарнизон, состоявший из наёмников-гузов под командованием хазар. Здесь, в донжоне, и поместили в 950 году младшего сына каган-бека — Элию, тайно увезённого с Волги.

Он вначале плакал и молил возвратить его к отцу, бабушке и братьям. Но со временем примирился с участью изгнанника. А когда комендант крепости Завулон бен Сарук познакомил его со своим сыном Исайей, тоже восьмилеткой, и мальчишки сдружились, Элия забыл про свои печали, сделался обычным ребёнком, жизнерадостным и улыбчивым. Оба всюду ходили вместе, обучались военным премудростям, скачкам, рукопашному бою, вместе плавали на Дону и ловили рыбу. Элия проявлял большее усердие в письменных науках — грамоте и счёте, географии и Законе Божьем, а Исайе нравились подвижные игры, танцы, пение, он неплохо рисовал и умел ходить на руках. Став постарше, начали обращать внимание на прекрасный пол и в пятнадцать лет получили от Завулона подарок — двух рабынь-буртасок, предназначенных для спасения молодых людей от греха Онана. И весёлые юноши, отметя условности, предавались любовным игрищам в общей компании, без конца меняя партнёрш и подстёгивая друг друга криками: «Ну, живей! Понеслись! Вперёд! Отстаёшь! Догоняй! Ну, задай ей жару!..»

С восемнадцати лет поступили на военную службу и участвовали в охране крепости по всем правилам: объезжали стены, наблюдали за дорогами и рекой, помогали укреплять оборонительный вал и следили за порядком среди гражданских. Комендант относился к ним строго, но за дело хвалил, Элия много раз просил Завулона написать каган-беку — рассказать о жизни царевича в дальнем гарнизоне и тем самым напомнить: сын его подрос, не пора ли забрать в Итиль? Но служака медлил, опасаясь гнева Иосифа: если государь столько лет прячет отпрыска на Дону, значит, есть на то веские причины; будет время — сам припомнит и распорядится. Так они и жили.

Лето 963 года было жарким и сухим. Как всегда, пришли караваны с Камы: тамошние булгары привезли на продажу соболей, просо и пшеницу, молодых кобылиц. Вятичи прислали овец, воск и мёд, дорогих чернобурых лисиц. Всё это пищало, лаяло, бесилось, без конца мелькали пёстрые одежды, слышался разноплеменный говор, а Саркел казался ярмаркой — от безудержной кутерьмы и гомона. Не успели основные купеческие потоки схлынуть, как дневальный на банте начал бить тревогу: с севера по Дону приближаются не знакомые хазарам ладьи, у которых на парусах красные трезубцы. Завулон побежал к стене и припал к одной из бойниц, заслонил глаза ладонью от солнца, долго вглядывался в непрошеных зловещих гостей, но не смог угадать, кто они такие. Лишь один старец по имени Плошка, живший в крепости с незапамятных времён (был из вятичей и всю жизнь служил у богатого печенега, но того убили, и рабы его разбрелись кто куда, а старик прибился к Саркелу), объяснил, что трезубец — символ русов, правящих князей Киева. «Да откуда ж тут взяться русам? — выразил сомнение комендант. — А тем более с севера! Если уж приплыли бы, то с другой стороны: по Днепру спустились бы в Понтийское море, обогнули бы Тавриду и вошли в устье Дона. Нет, не верю!» — «Помяни моё слово, — не сдавался Плошка и грозил суховатым корявым пальцем. — От полян киевских ожидать можно всякого. А тем более, раз они заодно с варягами. Ловкие ребята. Я бы остерёгся, хазарин, и готовился к битве!» Завулон поиграл желваками и пробормотал сквозь зубы: «Если будет битва, нам придётся туго. Ведь у тех, кто приплыл, мне докладывали, шестьдесят ладей. Это значит, две с половиной тысячи воинов. А у нас без малого тысяча. Надо слать гонца в Семикаракор и просить подмоги».

Но, увы, было слишком поздно. Корабли блокировали Саркел с трёх сторон и отрезали выход в Дон, а пехота и конница, выгрузившись на берег, изолировали крепость по линии перешейка. Началась осада. А жара и сушь приближали развязку этой трагедии.

Да, славяне, как говорится, «пошли в обход». Поднялись по Днепру наверх, повернули в Вязьму и затем протащили суда по берегу пару вёрст до Угры. По Угре проплыли в Оку, завернули в Уну и в районе современного города Новомосковска волокли корабли снова две версты — до истоков Дона. Здесь, в местах обитания племени вятичей, Святослав дал хазарам первый бой; нет, скорее не бой, а нанёс несмертельный, но довольно ощутимый укус: выгнал хазарских сборщиков дани. «Сколько вы платили этим иноземцам?» — вопросил грозный князь робкую боярскую знать. «По шэлэгу с плуга, батюшка». — «Будете отныне мне платить!» — и поставил своим представителем в этом крае Мстишу-Люта — сына воеводы Свенельда. Тот, оставшись вместе с дружиной таких же головорезов, как сам, начал лютовать да куражиться — драть три шкуры с мелких хозяев, портить девок и пускать юшку каждому, кто осмеливался роптать, — так что вскоре вятичи сравнивали хазарские времена с золотым веком.

Между тем главные силы русов прибыли к Саркелу. Святослав и Добрыня с полутысячной конницей и полуторатысячной пехотой высадились на сушу и отрезали мыс, на котором высилась крепость, от любых подъездных путей. А Свенельд командовал кораблями с Дона. Там же, на одной из ладей, находилась Ирина: бывшую царицу Хазарии хоть и взяли с собой в поход, но к прямым ратным стычкам допускать не желали — берегли к основной, Итильской, кампании. Женщина ругалась, уверяла, что должна быть в седле, а не в трюме. Но Свенельд отвечал ей категорично: — «Такова воля князя. Коли хоть один волосок упадёт с твоей головы, он мою голову снесёт! Да и то сказать: что тебе в Саркеле? Ворог твой и обидчик Осип далеко-далече. Суетиться рано. Наверстать успеешь». Но Ирина знала: как начнётся штурм, ни один князь на свете не удержит её в стороне от битвы, не лишит удовольствия продырявить мечом нескольких сподвижников каган-бека. Гены воинов-предков, скифов и сарматов, в том числе — женщин-воительниц, амазонок, говорили в ней всегда очень громко.

Вскоре с территории крепости, через вал перелетела стрела, на которой был намотан пергамент. Писаный по-гречески, он гласил: «Ваша царственность, русский каган Святослав Игорев! Что хотите Вы? За какую цену снимете осаду? Мы платить готовы. Разойдёмся по-доброму.

Завулон бен Сарук, подданный Великой Хазарии и тархан Саркела».

В тот же день, тем же способом, комендант полупил ответ: «Пакостный жидок Завулошка! Откупиться хочешь? Поцелуй меня пониже спины, а иных даров мне не надобно. Я хочу Саркел. Сделаю его русской крепостью Белая Вежа и отсель пойду на вы дальше — до Итиля и Гурганского моря! Смерть хазарам! Князь Великий Киевский Святослав Игорев Рюрикович».

Это был смертный приговор.

Рано утром 21 июля 963 года, помолившись богу Перуну, русичи пошли в наступление. Первой ударила пехота: перекинув мосты через ров, начали по лестницам карабкаться на оборонительный вал. Авангард противника дрогнул, и ошеломлённые натиском наёмники-гузы бросились к крепостным воротам. Но в проходы, проделанные в нескольких местах вала, устремилась конница. Северо-западную башню взяли за несколько минут. Завулон бросил весь оставшийся гарнизон на безжалостную славянскую кавалерию, оголив тем самым тылы; этим воспользовался Свенельд, и по лестницам с кораблей моментально полезли на юго-восточную стену свежие дружинники. Первую их волну удалось отбить пиками и стрелами, но потом защитники отступили и бежали в панике. Тут уж было не до Ирины, и она смогла с арьергардом киевской рати тоже взобраться на стену и принять участие в разграблении города.

Сцены насилий были ужасающи. По приказу князя русские убивали всех подряд — воинов, стариков, женщин и детей, отчленяли головы, вырывали сердце, разрубали тела от плеча и до пояса. Кровь текла по брёвнам, и пехота шлёпала по ней, как по лужам. Стопы, вопли неслись со всех сторон. Вместе с людьми метались животные. Подожжённые юрты пылали. Дым валил из окон донжона. Лязгало оружие. Сыпались похищенные монеты...

Завулона убил Добрыня. Он столкнулся с хазаром в цитадели, мощным ударом палицы выбил из седла и, пока неприятель тщетно пытался вытащить ногу, роковым образом застрявшую в стремени, оглушил вторично. С головы коменданта крепости покатился шлем. Бен Сарук, шатаясь, предпринял попытку подняться. Но неистовый третий удар раскроил ему череп. Кровь и мозг залили тархану лицо. Он не охнул даже, просто свалился навзничь, разметав руки по земле. А его же конь, проскакав по хозяину, раздавил рёбра в мелкое крошево.

На пути Ирины, оказавшейся в палатах донжона, вырос молодой человек в латах и с мечом. У него на щеке была рана. Потный, разлохмаченный, он набросился на аланку и едва не проткнул мечом, но она успела отпрыгнуть и вонзила собственный меч юноше в незащищённую шею. Тог обмяк, захрипел, у него изо рта водопадом хлынула кровь, и несчастный Исайя рухнул на пол, дёргаясь и корчась в предсмертных судорогах.

Но на смену ему появился новый воин, тоже молодой и не менее сильный. У него шлем и латы были ещё в порядке, меч тяжёл, а взгляд зол. Думая, что столкнулся с мужчиной, он воскликнул с горечью:

— Ты убил моего единственного друга! Я тебя уничтожу!

— Что ж, попробуй, — отвечала она.

Так сошлись в поединке, не узнанные друг другом, мать и её младший сын Элия.

Да, наследник Иосифа был умелым воином! Наступал по всем правилам, отбивал удары и теснил женщину к лестничному пролёту. И хотя она действовала смело, но рука утомилась быстро — пальцы не удержали меч, он блеснул и, звякнув о кирпичную кладку, покатился вниз по ступеням. Разведённая государыня оказалась незащищённой. Ратник рассмеялся:

— Вот и всё, приятель. Ты уже летишь к праотцам.

Но в последнюю долго секунды из дверей выскочил Свенельд. Моментально оценив ситуацию, он подставил меч, и клинок Элии высек искры из его клинка, не коснувшись лезвием аланки. Та успела пригнуться, выкатилась у мужчин из-под ног и прижалась к стенке.

Юноша схлестнулся с варягом. Их сражение длилось несколько минут с переменным успехом, но проворный молодой человек неожиданно перепрыгнул через перила, пролетел два лестничных марша и свалился на плечи Добрыне, въехавшему верхом в ворота донжона. Витязь не удержался и упал с коня. Элия, оказавшись в его седле, сжал бока скакуна пятками сапог и практически беспрепятственно удалился с места своего боя.

Провидение ему помогло: он добрался до внешней стены Саркела, бросил лошадь, пробежал по ступеням до одной из бойниц, вылез в неё наружу, пролетел по воздуху метра три, кубарем покатился, приземлившись на песок, влез на вал, спрыгнул в ров с водой и, нырнув, поплыл, огибая мыс. Вскоре вынырнул между кораблей русов и, замеченный с их бортов, в граде стрел, то скрываясь в волнах, то опять появляясь на поверхности, устремился к противоположному берегу Дона. А дружинники на ладьях бросили стрелять: улизнул поганец — ну и леший с ним! Главное, Саркел превратился в Белую Вежу. Слава киевлянам! Смерть хазарам!

Целый день очищали крепость от растерзанных тел, сбрасывали в ров и заваливали землёй. А потом пировали в цитадели, празднуя победу.

— Ну, что скажете, братие? — Святослав с червлёным кубком в руке обводил глазами собравшихся. — Разве хуже мы Александра Македонского? Кто гундел и не верил в нашу отвагу, пусть живёт опозоренный, посрамлённый! — Он накручивал ус на палец, улыбался радостно.

— Спору нет, — отвечал Свенельд, — киевляне разгромили врага без особых трудностей, шустро, дерзко. Выполнили задуманное: отщипнули кусок от хазарского каравая. Но для полного счастья надо завладеть хлебом целиком. А для этого силищу скопить в десять раз поболе!

— Да и Белую Вежу не мешало бы удержать в руках, не отдать назад, — в тон ему заметил Добрыня.

Князь презрительно усмехнулся:

— Квочки вы мои! Раскудахтались, разбубнились — «это надо», «это не мешало бы»! Что загадывать о будущем лете? Доживём — посмотрим... Нетто я не знаю, сколько нужно строить новых ладей? Сколько мне понадобится новых полков? Пластунов и конницы? Всё уже подсчитано, а богатствами пополняю мою казну... И про Белую Вежу помню. Оставляю тебя, Нискинич, воеводой в крепости. А с тобой — тысячу людей. Продержись до нового моего выступления. Как пойду воевать Итиль, выезжай на помощь, ты мне станешь нужен в бою. Но теперь — хватит о делах! Праздник ноне. Пей, дружина, гуляй, мы по чести заслужили отдых от трудов ратных!

— Слава князю! — рявкнули бойцы. — Слава нашей Святой Руси! — и с подъёмом сдвинули пенные душистые чарки.

— Ну, а ты, Иринушка, вдруг пошто взгрустнула? — обратился к ней Ольгин сын. — Нежли не рада бранному моему подвигу?

— О, конечно, рад, — покивала та, отгоняя мрачные мысли. — Ты большой храбрец и твои гриди очень удальцы! А печаль моя по себе сама. Видела на сече двух красивых вьюнош. Одного убить, а второй бежать. Вот сидеть и думать: не сгуби Иосиф младший сын Элия, быть бы он такой. Горе мне, горе, Святославле!

— Полно, душенька, слёзы проливать по давно минувшему, — приободрил её киевский правитель. — Мёртвых не вернуть, а живым следует воздать по деяниям их — благостным и злым. Не уйти и супругу твоему вредоносному от твоей праведной десницы! Веруй крепко! За тебя, царица аланская, за твою удачу! — поднял кубок русич.

— Благодарствую, княже, — поклонилась Ирина. — Господи помиловать! «Мне отмщение, и аз воздам!» Верно ли сказать?

— Верно, верно!

А по счастью спасшийся Элия двигался тем временем вниз по Дону. Измождённый, оборванный, на четвёртый день после битвы он вошёл в Семикаракор и поведал местному тудуну (нечто вроде градоначальника) страшную историю о разгроме крепости. Все уверились, что славяне не замешкаются в Саркеле и пойдут войной дальше; началось смятение, жители побросали свои дома и пустились кто куда — часть на юго-восток, в сторону Алании, часть — на юго-запад, погрузившись в лодки и поплыв по Дону в сторону Самкерца. Вместе с последними оказался и Элия.

Город на берегу Керченского пролива изменился за эти двенадцать лет незначительно: был такой же величественный за белыми каменными стенами, грозный и примерно в два с половиной раза больше Саркела. А вот лодок рыбацких поубавилось: после военных действий в Тавриде местные жители опасались ответных баталий со стороны Византии и селились подальше от форпоста, ближе к могущественным абхазам, южнее.

Постарел и Песах — поседел, полысел, усох. Чёрная повязка на пустой глазнице перечёркивала его морщинистое лицо. Но второй глаз поблескивал с неизменной живостью. И тархалл им вглядывался в прибывшего юношу — пристально, с недоверием, но потом сказал:

— Да, похож на мать. Губы, нос, улыбка — её. А глаза отца. Вести были, что она живёт в Киеве и не знает А оря. Нет, не знаешь?

— Разве ж матушка не скончалась? — изумился сын.

— Вроде нет, вроде Бог её миловал. Да спроси у брата — и одновременно моего зятя — он тебе подтвердит! — засмеялся одноглазый вояка.

Элия увидел Эммануила — молодого мужчину двадцати трёх лет, стройного, высокого, с тонкими чертами лица. Братья обнялись и поцеловались, наградили друг друга радостными хлопками по спине и бокам. Восклицали обескураженно:

— Ух, какой ты здоровый! Мускулы у тебя под одеждой ходят ходуном!

— Да и ты, я смотрю, не из хлипкого десятка! Помогаешь тархану?

— Разумеется. И женился на его дочери. Мне Юдифь подарила трёх детей.

— Надо же! Неплохо. Ну, а я пока не женат.

— Пустяки, оженим.

— Только не теперь. Слышал, что устроили русские в Саркеле?

И беглец поведал страшные детали о разгроме крепости. Песах и Эммануил напряжённо молчали. Элия начал горячиться:

— Надо снаряжать людей и идти на Дон. Выкинуть этих дикарей с подлинно хазарской земли. Отомстить за невинно загубленных, бедных жителей, совершенно ни в чём не замешанных!

У главы Самкерца здоровый глаз потускнел и погас:

— Ничего не выйдет. Сил не достаёт. Наша Тавридская кампания унесла жизни двух с половиной тысяч. А Итиль не прислал новых воинов, нового оружия. Сами держимся неизвестно как. Напади на нас русы — тоже можем сдаться.

— Боже правый! — в гневе закричал младший сын Иосифа. — Почему отец не заботится о границах царства? Отдаёт их на разграбление? Чем он занят? Почему забыл обо мне и Эммануиле? Где Давид? Жив ли он? Песах, говори!

Тот развёл руками:

— Небо отвернулось от каган-бека. Захотел иметь сына от еврейки по крови, с первой женой развёлся, вас укрыл, сделав вид, будто умертвил... Да не вышло: новая жена Ханна, как назло, производит исключительно девочек... С ней Иосиф не разводился, но живёт отдельно — скоро четыре года. А Патана, сына Ханны от первого брака, объявлять преемником не желает, не считает своим родным. Но, с другой стороны, не желает и признаться в обмане — что нарушил слово, данное кагану, и казнил подставных царевичей... Заколдованный, в общем, круг.

Элия ответил:

— Ничего, я и брат — мы его порвём. Надо объявляться в Итиле. Разузнать о Давиде — если жив-здоров, будет первым преемником отца. Если нет, пусть назначит Эммануила. Я займусь ратными делами. Надо создавать армию заново, крепкую, могучую, выдвигать её к пределам Хазарии, отразить натиск неприятелей. Русы не отступят, их победа в Саркеле — только проба сил. Мы не можем сидеть сложа руки. Будем остолопами, если не предпримем нужных мер. Царство на краю гибели. Лишь одни слепцы этого не видят! — Юноша осёкся, посмотрел на тархана искоса и в конце прибавил примирительным тоном: — Песах, извини, я совсем не имел в виду твой недуг. Ты-то и с одним глазом видишь зорче многих! Разве ошибаюсь?

Комендант Самкерца подтвердил с улыбкой:

— Ничего, дружок, я не обижаюсь. Потому что в твоих словах много-много правды. Рассуждаешь взвешенно, как и подобает царевичу. Брату и тебе в самом деле надо отправляться в столицу. Время для затворничества прошло. Вы обязаны поддержать отца. Если не захочет — отстранить от власти и самим взять бразды правления. Твёрдо! По-мужски! В ваших руках теперь — судьбы Родины! — Он взглянул на Эммануила: — Да, ещё одно: забирай в Итиль и Юдифь с детьми. Тут небезопасно. А Хамлидж более надёжен. Вместе вам не так будет неуютно... Ну, а я попробую удержать Керченский пролив. Послужу Хазарин до последнего вздоха!

— До последнего вздоха! — протянул ладонь младший брат.

— До последнего! — протянул ладонь средний.

И они подкрепили клятву сильным тройным рукопожатием.

Зноен и тих летний Сарашен — ни каган-бека, ни его жены, ни его детей, все на летних кочевьях. В Бакрабаде тоже не шумно — только синагога работает да открыты бани, но и там, и там посетителей мало, и они вялые, распаренные, варёные. И Хамлидж безлюден — семьи аристократов в загородных поместьях, лишь прислуга караулит дома, потные садовники подстригают чахлую зелень, да наёмники-гузы объезжают улицы, жадно пьют и поят своих коней у колодцев. Жарко! Душно! Мысли только о трёх вещах: тени, охлаждённой воде и убийстве неотступно звенящих повсюду мух...

Но двоим в западном Итиле некогда томиться: в задней комнате синагоги встретились раввин Ицхак Коген и сафир Наум Парнас. Первый всё такой же — статный, властный, в бороде седины немного, мужественные складки бороздят упругие щёки; меньше года тому назад он похоронил Дину и, согласно Торе, соблюдает траур; смерть любимой жены не сломила священнослужителя, почитавшего формулу: «Бог дал — Бог взял», — но заставила подвести итоги прожитой жизни и решиться на ответственные поступки — в частности, вот на это тайное свидание с высокопоставленным царедворцем. А зато Наум сильно сдал — не такой подвижный и шустрый, как раньше, ходит, опираясь на палку, часто кашляет — хрипло, гулко, заставляя вздрагивать окружающих; но к делам интереса не потерял и по-прежнему присваивает те излишки казённого имущества, что не на виду и плохо лежат. Рабби угощает сафира ледяным молоком из погреба. Тот благодарит, но не пьёт:

— Нет, боюсь больше простудиться, кашель не даёт мне покоя... Нас никто здесь не слышит, надеюсь?

— Не тревожьтесь, мой дорогой, я давно услал всех своих помощников, и в святом доме никого... Говорите смело.

— Новости плохие, учитель. Прискакал гонец и доставил нам секретный пергамент из Семендера. С нашим каган-беком приключился новый удар Не такой сильный, как семь лет назад, но бездействуют правая рука и нога, говорит с трудом. Сказывал ему: береги себя, не бросайся на всякую круглую попку, что увидел перед собою... Эхе-хе, не послушался здравого совета, переоценил свои силы, думал, что ему по-прежнему двадцать пять... Но теперь про другое. Время принимать важное решение. Каждая минута может стать для нас роковой. Кто тогда взойдёт на престол?

У Ицхака на усах капли молока; он их промокает льняной салфеткой. Говорит неспешно, величаво огладив бороду:

— Мой Натан. И никто другой.

Маленькие глазки Парнаса начинают бегать. Он взволнованно произносит:

— Это справедливо, конечно. Ваш Натан — благородный молодой человек, рассудительный, образованный... Но вы знаете, в башне Ал-Байда проживает его соперник... Претендент по закону...

Коген смотрит на сафира в упор. Первый помощник каган-бека не выдерживает грозного взгляда, делает вид, что его сотрясает кашель, и склоняется головой к столу.

— В башне Ал-Байда проживает никому не известная личность, — чётко выговаривает раввин. — Кто посмеет сказать, будто этот пленник — сам царевич Давид? Ведь согласно повелению нашего правителя сыновья Иосифа были умерщвлены. Разве нет?

— Да, формально... но фактически...

— Кто ещё кроме нас двоих и царицы Ханны посвящён в секрет?

— Песах бен Хапак, у которого проживает Эммануил. Завулон бен Сарук, у которого проживает Элия... А вообще — слухами земля полнится! Думаю, что каждый второй в царстве осведомлён... Кхе-кхе-кхе!

— Перестаньте кашлять! — обрывает его гневный священнослужитель. — Шутки неуместны. Отвечайте прямо: вы со мной заодно или не со мной?

— С вами, с вами, учитель, — быстро заявляет Наум. — Был бы против — не пришёл бы сюда... Вы и ваш Натан мне даруют мир и безбедную старость. А Давид и братья — кто их знает, как они поступят с немощным больным человеком... Рисковать не хочется...

— Рад, что вы это понимаете. И надеюсь, поступите сообразно взаимной выгоде.

Облизав сухие жёлтые губы, тот осведомляется:

— То есть что?

— Максимально облетите коронацию внука.

— Вы толкаете меня на тройное убийство? — ахает Парнас.

Рабби сердится:

— Кто сказал об убийстве? Я, апологет Моисеевых Заповедей, первая из которых — «не убий»? — Он молчит, а потом тихо прибавляет: — Но возможно ль убить то, что уже убито? Пусть формально, как вы говорите, но уже уничтожено? Собственной рукой самодержца? Стало быть, убийца не вы, а он.

Кончик носа сафира покрывается потом. Он бормочет:

— Да, конечно... Но пока подождём... Ведь Иосиф хотя не здоров, но формально жив...

— Ах, «формально», «формально»! — ударяет кулаком по столу раввин. — Дни его сочтены в любом случае. Нам необходимо поставить царя перед фактом. И лишить возможности выбирать. Уходя в лучший из миров, должен объявить, что Натан — преемник. Больше ничего!

Собеседник, кряхтя, встаёт. Опираясь на палку, направляется к выходу. У дверей поворачивает голову в сторону Ицхака:

— Говорить легко... Но убийство — и есть убийство, как ни назови... Тяжкий, несмываемый грех! Небо не простит...

— Или вы убьёте, или вас убьют — неужели не ясно? Может, вы считаете, сыновья Иосифа, оказавшись у власти, не узнают, не догадаются, сколько золота, драгоценностей и земли утекло из казны государевой во владение первого помощника? И простят, и помилуют?

Не ответив ни слова, царедворец шаркает по каменным плитам. Коген слышит его отдалённый кашель из других помещений синагоги. Наконец всё смолкает. Рабби остаётся один. Смотрит в недопитое молоко, тёплое и уже невкусное, говорит негромко:

— Старая лиса... Смеет рассуждать о грехе... Сколько душ загубленных на твоей совести, мерзавец?.. Трое меньше, трое больше — и не всё ли тебе равно?.. — Смеживает веки и заключает: — Сделает, как надо. Собственная шкура ему дороже. Омэн.

...Лишь в одном священнослужитель был не нрав: в том, что их разговор с Парнасом не дошёл ни до чьих ушей. В тот же вечер кундур-каган Соломон Врач изложил содержание тайной беседы, состоявшейся в синагоге, джавши-гару Аврааму Левиту. Годы мало отразились на них обоих: только Соломон больше располнел, присовокупив ко второму третий подбородок; Авраам оставался таким же — высохшим, согбенным, неизвестно в чём душа держится, но живучим невероятно.

— Можно ли доверять твоему осведомителю? — вопросил Левит.

— Полностью, учитель. Человек, много раз проверенный и надёжный. Назревает заговор.

Прорицатель и духовный наставник кагана погрузился в думы. Сморщившись, прошамкал:

— То, что сыновьям Иосифа сохранили жизнь, было мне известно и раньше. Просто не хотел этим огорчать Богоравного, сеять недоверие между ним и каган-беком. Но теперь придётся. Мы должны хотя бы временно поддержать одну из сторон.

— Но какую? — Врач заёрзал в кресле, словно бы под ним развели огонь. — Если вскроется обман с подставными казнёнными, Богоравный Иосифа проклянёт. Значит, поддержать Когена?

— Нет, не думаю, — покачал головой джавши-гар. — Внук раввина — не царских кровей, и сейчас его поддерживать незачем. Да, хотели как лучше — чтобы мать наследника и по крови была еврейкой. Но не получилось. Пусть тогда преемником сделается Давид, чудом спасшийся от насильственной гибели. Что касается проклятия Богоравного — не волнуйся, я смогу с ним договориться. Ты же знаешь, как он внушаем... и меня боится...

— Ну, допустим. А как быть с Парнасом? Надо помешать ему выполнить замысленное.

— И немедленно. Будь потвёрже. Разузнай, кто из лекарей при дворе пользует его. Объясни доходчиво, что болезнь сафира может неожиданно так усилиться, что сведёт бедного Наума в могилу. Все мы смертны. Все под Богом ходим. Так что скоропостижный уход занедужившего Парнаса вряд ли в ком-то вызовет подозрения.

— Слушаюсь, учитель. — Соломон наклонился и облобызал сморщенную кисть Авраама.

Дом тархана Песаха отличался от многих домов Хамлиджа чрезвычайной скромностью; у других чиновников и военачальников были не дома, а дворцы — с парками, бассейнами, псарнями, конюшнями, — но глава Самкерца наезжал в Итиль редко, не любил столицу с её суетой, сплетнями, интригами и старался как можно скорее возвратиться к Чёрному морю; дом же имел просто потому, чтоб не выглядеть чудаком — приближённым каган-бека не пристало останавливаться в гостиных дворах. В общем, его жилище выглядело невзрачно: за простым кирпичным забором, двухэтажное, некогда покрашенное яркой изумрудно-голубой, но давно выцветшей на солнце краской; из прислуги имелись только сторож, горничная-кухарка и садовник, в меру сил заботящийся за внешним видом клумб, кустов и десятка яблонь. Их неспешная, скучная жизнь вдруг перевернулась с появлением нескольких хозяйских кибиток: прикатила дочка Песаха с мужем и гремя детьми и с ещё одним молодым человеком — братом мужа. Разумеется, господа привезли много скарба и немалую челядь — повара, служанок, конюхов, возниц. Вся эта орава растеклась по дому, начала вести себя шумно, неуёмно, постоянно требовать — то согреть воду для купальни, то накрыть стол в саду, то проветрить спальню; слуги сбились с ног и никак не могли встроиться в новый ритм. Наконец постепенно быт наладился. Родственники тархана оказались людьми незлыми. Всем командовал Элия — отдавал распоряжения и покрикивал на работников, говорил, что кому нести и куда садиться. Неженка Эммануил равнодушно относился к домашнему обустройству — он любил сидеть в тени на террасе, попивать вино и листать какую-нибудь богословскую книгу на иврите. А его супруга Юдифь наравне с мамками и няньками без конца возилась с малыми ребятами — дочкой и двумя сыновьями-близнецами. Каждого, кто видел её, поражала красота молодой еврейки — словно бы она была выточена из слоновой кости гениальным мастером, хрупкая, нежнейшая, с матовой смугловатой кожей, тонким носиком и огромными чёрными глазами. Часть арабской крови, содержавшаяся в ней, придавала свой изысканный аромат — плавные, артистичные жесты, томность взора, сладострастный выворот чуть припухлых губ. Вместе с тем нрав имела тишайший, а по уровню благочестия посоперничать могла бы с христианскими праведницами — кроме мужа Эммануила никогда не знала и знать не хотела других мужчин. Элия иногда заглядывался на хорошенькую невестку, но и в мыслях не держал одарить рогами любимого брата, восхищаясь Юдифью чисто платонически, как античной статуей. Думы его были об ином: власть, дворец Сарашен, окружение государя. Как оно отнесётся к появлению на Итиль-реке кровных наследников каган-бека? Не начнёт ли борьбу на уничтожение?

Случай ему представился неожиданно. С озера Варашан возвратилась царица Ханна с дочерьми и сыном, чтобы, согласно протоколу, встретить на балконе башни Буйюк прибывающего с кочевья Иосифа. А с востока, из исламского Хорезма, прибыл странствующий факир и астролог Джеррах ал-Хаким и, остановившись в Шахрастане, ежедневно давал чудесные представления: ел стекло, изрыгал огонь, протыкал язык спицей и ходил по горящим углям. По велению государыни мага привезли в Бакрабад, чтобы высшая знать Итиля тоже подивилась его искусству. Действо происходило на берегу Волги — зрители сидели полукругом, вроде амфитеатра, — там специально установили скамьи и тенты от солнца. Чародей был в ударе и творил такое, от чего даже иронично настроенная аристократия с изумлением выкатывала глаза.

— А теперь — самое невероятное волшебство! — заявила помощница иллюзиониста по-хазарски. — Ал-Хаким разместит добровольца из публики в этом ящике и распилит пополам, а затем воскресит из мёртвых. Кто отважится?

Зрители напряжённо притихли. Подвергать свою жизнь опасности никому не хотелось.

— О, не бойтесь, досточтимые господа! — ласково улыбалась «ассистентка». — Мой хозяин совершал подобное много раз и даёт на отсечение голову, что вернёт смельчака в первоначальное состояние без ущерба его здоровью.

Замешательство в рядах наблюдающих продолжалось. Вдруг раздался голос:

— Я готов!

Все немедленно обернулись в сторону безумца и увидели молодого стройного человека с правильными чертами лица, в дорогом облачении, что свидетельствовало о его знатном происхождении.

— Кто это? — спросила царица, наклонившись к своей хо-мефеин.

— Не имею понятия, ваше величество, — отвечала та. — Видимо, приезжий. Я его не видела никогда прежде.

Элия (незнакомцем был, как вы догадались, он) не спеша спустился по ковровой дорожке к сцене и, приблизившись к фокуснику, посмотрел на царский тент, под которым сидела Ханна; их глаза на секунду встретились, юноша склонил голову, вроде сообщая: мой отважный шаг посвящаю вам, моя государыня! И супруга Иосифа благосклонно кивнула.

Номер прошёл эффектно: из волшебного ящика сквозь специально проделанные отверстия были высунуты наружу голова, кисти и ступни приглашённой «жертвы»; иллюзионист запер крышку и огромной зловещей пилкой, с лязгом и скрежетом, быстро располовинил храбреца поперёк его туловища — на пол при этом вместе с опилками падали капли неизвестной красной жидкости, очень напоминавшей кровь (некоторым дамам из публики сделалось от жуткого зрелища дурно); маг разъединил обе части ящика и прошёл между ними для вящей убедительности; попросил Элию покрутить головой и подвигать конечностями — что неузнанный наследник каган-бека и проделал ко всеобщему изумлению (отчленённые ноги шевелились самостоятельно!); наконец факир сдвинул половинки, прошептал заклинания, щёлкнул замком и, откинув крышку, вывел невредимого юношу на сценическую площадку. Восхищению зрителей не было границ, многие кидали волшебнику и его помощнице дорогие перстни и деньги. Те смиренно кланялись.

В это время Ханна повелела найти отважного незнакомца и доставить пред её августейшие очи. Не сопротивлявшийся Элия церемонно склонился к стопам царицы и проговорил положенные в таких случаях комплименты.

— Кто вы, сударь? — подняла его с колен дочка Когена. — И откуда прибыли?

— Из Самкерца, ваше величество. Родственник тархана Песаха бен Хапака. И зовусь Элией.

— Рада познакомиться. Что за дело привело вас в Итиль?

— Поступить на службу к его величеству. По военной части.

— О, намерение, достойное похвалы! А пойти в телохранители государыни не желаете? Я присвою вам звание багатура и назначу командовать сотней ал-арси. Мне нужны подобные сорвиголовы.

Младший сын Ирины вновь упал на колени:

— Я почту за великое благо для себя! Буду предан душой и телом.

— Значит, договорились. — И она взмахнула рукой. — Приступайте немедленно. Вас введут в курс обязанностей и покажут женскую половину Сарашена. Вечером придёте ко мне для доклада.

— Слушаюсь и повинуюсь, ваше величество!

В общем, не прошло суток, как они уже кувыркались в постели — сохраняющий инкогнито пасынок и его царственная мачеха. Утомившись, оба возвращались в действительность, лакомились фруктами, слизывая сок с губ друг друга. «Ты мой сладкий, — Ханна ластилась, с нежностью мурлыкала, покрывала лицо Элии поцелуями. — Мне ни с кем ещё не было так чудесно». — «Я теперь не только телохранитель, но и телолюбитель», — каламбурил он. Женщина посмеивалась этой шутке.

Вдруг они услышали крики, суету за дверью и тревожный топот. В спальню постучали, и возникшая из складок портьер хо-мефеин извиняющимся тоном запричитала:

— Ваше величество... не казните на нарушенный священный покой... во дворце несчастье... только что нашли бездыханное тело Наума Парнаса... не исключено, что его убили!..

Государыня побледнела.

— Благословен Он, истинный Судия, — прошептали её губы, — да спасёт нас от всяческих напастий... от руки злодея, взявшего жизнь сафира...

Обернувшись простыней, юноша спрыгнул с ложа:

— Мне необходимо проверить посты. Я как багатур должен оградить повелительницу хазар...

— Умоляю, милый! Ты — единственный мой защитник!

— Ничего не бойтесь, ваше величество. У меня и мышь не проскочит без разрешения... — Торопливо одевшись, молодой человек выбежал из царской опочивальни. Но помчался он вовсе не к мужской половине замка, где, по всей вероятности, и лежал труп убитого, а наоборот, воспользовавшись сумятицей, захватив с собой десять подчинённых ему гвардейцев, кинулся по направлению к башне Ал-Байда. Там ему дорогу преградила охрана. Элия выставил отлитый из золота «Магендовид», как кулон, висевший у него на шее:

— Багатур её величества! У меня приказ увести заключённого из башни!

— Не имеем права, — отвечала стража. — Вход сюда разрешён одному сафиру его величества.

— Но Парнас давно мёртв! Злоумышленники вот-вот захватят Сарашен. Государыню срочно вывезли на остров кагана. Пленника Ал-Байды надо переправить за нею вслед.

— Не имеем права. Башня Ал-Байда неприступна. Ни один злоумышленник сюда не проникнет.

Сын Ирины выхватил меч из ножен:

— Мы сейчас проверим! — и скомандовал своим ал-арси: — В бой, орлы! Взгреем недоносков, чтобы уважали гвардейцев её величества!

Завязалась схватка. Нападавшие были в меньшинстве, но зато дрались и отчаянней, и искусней. Вскоре удалось захватить караульное помещение банши — цокольный этаж, ранив и убив человек двенадцать, и прорваться к винтовой лестнице. Здесь рубиться оказалось труднее — узкое пространство не давало возможности маневрировать, а защитники Ал-Байды возникали, словно чертенята из табакерки, — вместо одного убитого двое свежих. На втором этаже Элия сражался уже впятером, а на третьем — втроём. Наконец он остался один на один с последним из охранников, бородатым и грозным, как Тенгри-хан — страшный великан, повелитель неба и света, из преданий хазар-язычников. Но наследник Иосифа был подобен другому древнему божеству — Куару, и разил противника острым сверкающим клинком, словно молнией. Искры сыпались от скрещённых лезвий. Оба рычали в лицо друг другу, яростные, злобные, больше похожие на зверей, а не на людей, потные, смердящие, с налитыми кровью глазами. Безусловно, стражник-гигант превышал противника ростом и мощью и к тому же не растратил столько энергии, поднимаясь с этажа на этаж; словом, поединок быстро начал складываться не в пользу багатура — он слабел, отступал и промахивался. Видя, что победа близка, исполин воодушевился и пошёл в наступление; в голосе его появились нотки злорадства. Вот его удар выбил меч из рук Элии. Юноша прижался к каменной стене, ожидая последней атаки неприятеля. Тот оскалился и неторопливо пошёл вперёд; остриё его палаша медленно приблизилось к подбородку жертвы: небольшое усилие — и металл войдёт в беззащитную плоть, превратит её в мёртвые останки. Но напрасно наслаждался защитник Ал-Байды собственной удачей, трепетом побеждённого и своим превосходством: в считанные доли секунды сын Ирины, подогнув колено, вытащил из-за голенища сапога тонкий, как шило, нож и вонзил его по самую рукоятку караульному между ног. У того на лице отразилась боль, детский страх, а глаза вышли из орбит. Этого смятения было вполне достаточно: младший потомок каган-бека двинул ножом вторично — в переносицу великана. Воплощённый Тенгри-хан по инерции отступил, зашатался, охнул и откинулся на спину, бороду задрав к потолку; только нож торчал у него посреди бровей.

— Вот и всё, — сам себе сказал Элия, вытирая рукавом влажный лоб. — Первую задачу решили. А теперь ещё две: обнаружить брата и благополучно вывести его вон из замка. Положеньице не из лёгких, да-с!

Он склонился к мёртвому гиганту и сорвал с его пояса медное кольцо, на котором висели длинные ключи. Отпер железную решётку, отделявшую четвёртый этаж от пятого, и пошёл по ступенькам вверх. Подобрал новый ключ к новому замку — на железной дверце. Потянул за ручку и протиснулся внутрь. Узкая каморка, расположенная под крышей Ал-Банды, освещалась узкими высокими застеклёнными прорезями вместо окон — возле самого потолка; внутреннее убранство представляло из себя стол и стул, небольшую полку с книгами и застеленную лежанку; на лежанке сидел скелет, на который была натянута белая прозрачная кожа, и смотрел на вошедшего дикими испуганными глазами.

— Ты Давид?! — даже не спросил, а скорее ужаснулся пришелец.

— Да... Давид... — еле слышно отозвался пленник каган-бека. — А тебя как зовут? Кто ты, человек?

— Элия. Твой родной младший брат. Вспоминаешь, нет?

У скелета на челе пролегла складка удивления:

— Боже, Элия! Как ты сильно вырос... Сколько лет прошло?

— Да почти тринадцать.

— Господи, тринадцать! Подойди, дай тебя обнять. Я встаю с трудом: ноги совсем не держат...

От него шёл какой-то мерзкий запах — тлена, пыли, перепрелой грязной одежды; багатур чуть не передёрнулся, задержал дыхание, обнимая родича, а потом, отстранясь, сказал:

— Ну, пошли со мной. Путь свободен. Мы должны убираться из Сарашена — чем скорее, тем лучше.

— Что? Куда? — посмотрел на него со страхом Давид.

— Да на волю, брат! Я и Эммануил — мы заставим отца объявить тебя наследником царского престола.

Узник Ал-Байды замахал руками:

— Нет, ни в коем случае! Не желаю и не могу! Видишь, в каком я виде? Заточение выпило мои силы...

— Не беда, мы тебя откормим и вылечим. Главное, ты жив.

— Это называется «жив»? Я скорее мёртв...

— Некогда скулить. Ну, давай, обопрись на моё плечо. Время дорого!..

Осторожно ступая, Элия медленно спустил старшего из царевичей по ступенькам. У того дрожали колени, он скользил и едва не падал. От разбросанных на площадках трупов приходил в неописуемый ужас:

— Ты из-за меня уничтожил их? О, какое несчастье!

— Не смотри туда. Иногда приходится быть жестоким. Я сражаюсь во имя Родины. Нас, детей Иосифа, не удастся похоронить прежде времени!

— Голова закружилась от чистого воздуха... А в глазах круги... Как мы выберемся из замка? Разве стража не арестует?

— Что-нибудь придумаем. В караульном помещении я заметил большую корзину — ты поместишься в ней. Вытащу её во внутренний двор, а затем подгоню подводу и попробую вывезти через боковые ворота — там охраны меньше.

— Господи, а если меня раскроют?

— Значит, мы пропали. Я пойду на плаху, а тебя вновь посадят в башню. Но отдать Богу душу каждый из нас успеет а попробуем рискнуть и прорваться! Вдруг получится, несмотря ни на что?

В противоположность Вышгороду, осень 963-го и зима 964 года были для итильцев очень бурными. Несколько событий потрясли столицу Хазарии, взбудоражив общественное мнение. В воздухе носилась близость перемен, и никто не знал — к лучшему или к худшему.

О сражении в башне Ал-Байда нам уже известно. Элие удалось вывезти Давида, спрятанного в корзине, с территории Сарашена и доставить в Хамлидж, в дом Песаха бен Хапака. В это время сын царицы Ханны, Натан, при поддержке деда — рабби Ицхака Когена, объявил, что каган-бек Иосиф низложен и вся власть переходит к нему, Натану. Начались беспорядки в городе: часть гвардейцев переметнулась к узурпатору, часть по-прежнему сохраняла верность старому правителю. Эти, верные, взяли под защиту дом Песаха и провозгласили, что укрывшиеся здесь сыновья монарха суть законные преемники государя и никто не может отобрать у них право на наследство. Весть, что братья спаслись и живы, облетела Бакрабад и Хамлидж. Толпы вооружённых людей запрудили улицы и кричали, что поддерживают детей Иосифа. «Самозванцу — смерть! — скандировали они. — Когены — предатели!» Ханна, её отец, дочки и Натан запёрлись в Сарашене; их сторонников было явно меньше, но они сдаваться не собирались.

В самый разгар этой заварухи возвратился с кочевья каган-бек, не совсем оправившийся от второго инсульта. При подъезде к Итилю, по докладу гонцов, высланных навстречу правителю, он уже знал все подробности происшедшего. Первым делом поскакал в дом к Песаху и предстал перед сыновьями. Те увидели бледного пожухшего человека, с дряблой кожей и мешками у глаз; их отец полысел почти полностью, говорил с трудом и нелепо скалился; но в зрачках по-прежнему сверкала игривость, а в словах звучал оптимизм.

— Ба, какие вы у меня рослые и могучие, — не спеша ортикулировал самодержец. — Дадус — хуже, тощий, слабый, только в том вина не его, а моя. Продержал сына взаперти столько времени! Но зато уберёг от смерти. Знала б ваша матушка, как вы возмужали и оперились!..

— Батюшка, где она? — влез нетерпеливый Эммануил.

— Одному Господу известно! — опечалился государь. — Мне писали из Киева, будто Ирма поселилась у тамошнего кагана, подбивает его идти на Хазарию. Думаю, что вряд ли. Как могла попасть к русам? А войны и вовсе бояться нечего... Кто отважится с нами воевать?

— Разве вы не знаете о захвате ими Саркела? — выступил вперёд Элия. — Я тому свидетель. Еле унёс ноги. Русы кровожадны и оголтелы. Истребили всех.

— Слышал, слышал... Будущей весной отберём назад... А потом пойдём в Киев, зададим перцу непослушным. Я уже отдал распоряжения... Вы, надеюсь, примете в походе деятельное участие?

Вместо радостного согласия Элия спросил:

— Ваше величество не откажется теперь объявить Давида главным и законным преемником каган-бека?

Их родитель протянул руку и погладил старшего сына по пергаментной впалой щеке:

— Разумеется, разумеется, объявлю... А кого ж ещё!.. Молод был и глуп, что развёлся с Ирмой... Много раз жалел... Но ума достало не губить детей...

— Кстати, как живёт сестра Сарра? С нею всё в порядке? — вновь спросил средний брат. — Не пора ли вернуть её в Итиль?

— Да, ты прав, сынок. Надо будет послать за дочкой в Дорос. — Он обвёл глазами своих наследников. — Вы моя опора отныне. Мне никто не страшен. Первым делом отобьём у бунтовщиков Сарашен. Ханну с дочками заточим в Ал-Байду. Когена отправим обратно в Константинополь — он лицо духовное, и с раввинами сражаться грешно. А Натана казним публично. В назидание прочим. И затем пойдём на мировую с каганом. Главное — убедить джавши-гара, а уж тот кагана уговорит, можно быть уверенным... — Явно утомившись, Иосиф тяжело опустился в кресло. — Пить хочу. Распорядитесь налить вина. Надо отдохнуть перед завтрашней схваткой. Обсудить детали боя за Сарашен...

Но сторонники самозванца упредили удар монарха — первыми напали на дом Песаха бен Хапака. Навалились ночью, без предупреждения, чем посеяли панику в стане оборонявшихся. Государь, лёжа на кровати, призывал на помощь, но к нему не приблизился ни один из слуг. Заперевшись в комнате, обращал мольбы к Господу Давид. А Эммануил бросился на женскую половину — защитить детей и Юдифь. Лишь один Элия сохранял спокойствие. Он возглавил отряд преданных гвардейцев и пошёл в атаку на основные силы противника, дравшиеся возле ворот. Более мелкие группы верных охранников отбивали наскоки на окна и двери дома. Запылала деревянная крыша флигеля. Нападавшие оживились и полезли отчаянно на отряд Элии. Неожиданно в тыл врага вышли свежие гвардейские части, прибывшие в Итиль с кочевья вместе с каган-беком. Это сыграло решающую роль. Взятые в кольцо ратники Натана были смяты и уничтожены. Флигель загасили, а Иосиф, появившись из спальни, крикнул звонко, запальчиво: «С ходу — на Сарашен! Вы должны его взять нынче утром!» Элие подвели коня, он вскочил в седло и возглавил скачку гвардейцев по напуганным звуками боя улицам Хамлиджа и Бакрабада. По пути собирал пеших и конных добровольцев. В результате возле стен государева замка появилась разношёрстная взбудораженная масса, одержимая мыслью захватить самозванцев и расправиться с ними. Элия развернул коня, поднял руку, призывая выслушать:

— Стойте! Не спешите! Надо действовать слаженно! Мы сейчас разобьёмся на десятки и сотни и назначим старших, объясним, кто и где движется в атаку.

Но его словам мало кто внимал. Распалённые люди не могли себя сдерживать, ждать ответственных указаний и теснили гвардейцев, устремлялись в бой; кто-то уже пробрался к воротам, и его обсыпали стрелами из бойниц главной башни; но на смену убитому тут же вставали новые, принесли таран, стали бить им в закрытые створки; сверху на них летели камни и стрелы, лился кипяток. Элия подумал: здесь прорыва не будет, но раз бой возник — то пускай сражение длится, отвлекая на себя силы неприятеля; надо заходить к северным воротам и ударить со стороны Ал-Байды, а затем по коридорам дворца выйти в сердце Сарашена и арестовать узурпатора. Только так возможна победа. Он привстал в стременах и скомандовал преданным гвардейцам: пропустить толпу, не препятствовать схватке, а самим скакать на другой участок.

Что ж, его расчёт оказался верен: гарнизон, защищавший Натана, был настолько мал, что не смог отбиваться с нескольких сторон, и охранники входа возле Ал-Байды прекратили сопротивляться за какую-то четверть часа. Под ударами нападавших распахнулись ворота, несколько мгновений — и гвардейцы уже внутри, рубят саблями остатки осаждённых, топчут их копытами боевых коней.

Но вторая часть плана Элии остаётся невыполненной: внутренние покои Сарашена пусты. В спальнях, тронном зале, трапезных и купальнях — никого. Пойманная на женской половине хо-мефеин объяснила быстро: в замке лишь осталась царица-мать Мириам; Ханна с дочерьми, старым Ицхаком и Натаном скрылись из дворца по подземному ходу, связывающему правый берег и левый, и теперь они давно уже вышли в Шахрастане, затерялись в пёстрой рыночной толпе. Младший сын Иосифа раздражённо сплюнул. Вытер пот с лица и сказал:

— Ладно, пусть бегут. Нам предатели больше не страшны. Мы опять у власти. — Повернулся к соратникам и провозгласил: — Мир каган-беку Иосифу! Мир его преемнику — Давиду!

— Шалом! Шалом! — рявкнули гвардейцы.

Месяц Тишрей миновал в эйфории от победы. Танцевали под флейту, арфу и цимбалы, пели псалмы из Техиллима, сравнивали царевича Элию с Элиёй Пророком — как, согласно 4-й Книге Царств, праведник изничтожил молнией несколько отрядов, посланных его арестовывать. Но потом навалились будни, а в канун светлого праздника Хануки от сердечного приступа отдал Богу душу Давид. Несмотря на усилия лекарей он не смог восстановить подорванный заточением организм, плохо функционировали почки и кишечник, то и дело кружилась голова, мышечная масса нарастала медленно. Тут ещё отец объявил, что намерен женить старшего наследника на богатой итильке, дабы та родила Иосифу внука; сын вначале сопротивлялся, умолял отложить бракосочетание, говорил, что по-прежнему пока ещё слаб и не сможет исполнять супружеские обязанности, как тому положено. Но правитель Хазарии слушать не хотел. Убеждал царевича: не пугай сам себя; оказавшись на брачном ложе, вмиг забудешь былые страхи, а инстинкты помимо воли сработают. И Давид покорился, разрешил подготовку к свадьбе. Но за день до торжественной церемонии впал в такое нервное состояние, что не спал, не ел, а потом вдруг позеленел, рухнул на ковёр и скончался. Так что вместо молитв за здравие им пришлось слушать молитвы за упокой (кадиш): «Да будет велико и свято имя Его в мире, который создал Он Своей волей...» и так далее. По обычаям иудеев похороны провели очень быстро. Мёртвого завернули в белые одеяния, в том числе в «китель» — отдалённо напоминающий халат, плечи покрыли молитвенным талитом, край которого был отрезан, дабы показать, что покойник больше не сможет посещать синагогу вместе со всей общиной. Для успокоения тела вырыли специальную катакомбу — некий подземный склеп, состоявший из нескольких комнат, где сложили одежду, ратные доспехи, драгоценности и посуду, много-много еды. Опустили Давида в мраморный саркофаг и закрыли плитой. А цветы возлагать на могилу у евреев не полагается, но зато каждый из участников траурной процессии должен истошно голосить и при этом рвать на себе одежды — соблюдая некие эстетические правила, без сомнения. Делали это слаженно; даже приведённая под руки престарелая мать-царица, совершенно глухая и почти слепая, кое-что порвала на себе слабыми артрозными пальцами. Первые семь дней соблюдали шиву — сидя на низких табуретках, скорбно вспоминали усопшего, ели только два раза в сутки, а мужчины не брились и не стригли волос. Следующий месяц — шлошим — возвращались к обыденным делам, но каких бы то ни было развлечений избегали. И затем провели заключительное оплакивание — йорцейт, в завершение которого положили на гранитную плиту с именем покойного маленький символический камушек.

Но ещё в шлошим появился в Итиле небольшой купеческий караван, прибывший из Киева (это был уже февраль 964 года, месяц Адар и канун праздника Пурим). Гости в страхе поведали о деяниях князя Святослава — подготовке к походу на хазар и разгроме Копырева конца, где погибли все, в том числе и Менахем Ханука. Привезённая весть неприятно поразила Иосифа. Втайне он надеялся, что большой войны с Русью не понадобится и кампания ограничится быстрым рейдом на Дон и Днепр. Но теперь становилось ясно: грандиозных столкновений не избежать. Царь ходил озабоченный, молчаливый, погруженный в себя. Посетил богоравного кагана. Их взаимоотношения после победы Элии вновь вошли в нормальное русло; джавши-гар убедил своего духовного подопечного, что давнишний обман Иосифа с мнимой смертью его наследников лучше не вспоминать, примириться во имя блага Отечества. «Царь царей» сказал из-за занавески, закрывавшей его лицо: «Мы тебе прощаем, Иосиф, прежние твои прегрешения перед нами. Вседержитель велик, и Его воля безгранична. Покоримся ей. Объяви нового преемника вместо усопшего Давида и с его помощью начинай готовиться к отражению нашествия русов». — «О, могущественный из всех владык подлунного мира, солнце нашей страны и отец хазар! — стоя на коленях, отвечал супруг Ханны. — Как мне сделать это? Средний сын мой, Эммануил, не желает трона. Говорит, что власть ему не нужна, он не создан править и хотел бы оставаться просто богатым шадом, джинсом, но не возлагать на себя венец каган-бека». — «Что ж, пускай тогда отречётся во всеуслышанье и подпишет специальную грамоту. А преемником назначь бесстрашного Элию». — «О, всемилостивейщий, богоравный! Можно ли считать эти несравненные по своей мудрости слова руководством к действию? Вы благословляете младшего моего отпрыска на грядущие скипетр и державу?» — «Да, благословляю. Он достойный сын нашего народа. Возблагодарим Провидение, что оно спасло ему жизнь».

Так и было сделано. Элия под началом отца занялся вербовкой новых наёмников и строительством, обновлением фортификационных сооружений — как на дальних, так и на ближних подступах к столице. Параллельно искали убежавших мятежных Когенов — Ханну, дочерей и Натана с Ицхаком, даже сулили семьсот шэлэгов каждому, кто их выдаст; но изменники словно в воду канули — никому ничего о них не было известно. Пасху (Песах) провели скромнее обычного, и во время моления в синагоге государь объявил, что ввиду чрезвычайной опасности с севера он не едет летом кочевать в Семендер и Беленджер, остаётся в Итиле, вдохновляя своим присутствием мирных жителей. Общество восприняло новость настороженно, и сначала медленно, а к весеннему празднику Шавуот всё решительней и решительней люди начали покидать главный город царства. Говорили, что они отправляются на кочевье, но на самом деле все старались взять с собой максимальное количество скарба — кое-кто увозил даже мебель и домашнюю утварь. Бакрабад и Хамлидж быстро опустели. А когда в начале месяца Ав появились камские купцы, рассказавшие об армаде ладей Святослава, навалившихся на Великий Булгар, побежал простой люд и из Шахрастана. Разница была в том, что евреи-аристократы направлялись в свои летние имения по течению Терека и на Каспии, а обычные небогатые горожане (в большинстве своём — мусульмане, для которых иудейская знать выглядела всегда чужеродной) укрывались на островах в дельте Волги. Там, на Баб-ал-Абваба и Сия-Кух, с их высокими двенадцатиметровыми берегами, рыли землянки, где и прятались. Влажность была ужасной, комары, жара, но зато безопасность полная — ни один человек, кроме местных знатоков, не найдёт в лабиринте волжских извилистых протоков эти поселения. «До зимы как-нибудь протянем, — говорили беженцы, — а затем по льду возвратимся домой. Если от домов что-нибудь останется...» А свои острова они называли «бэровскими буграми», или «медвежьими углами». Словом, к середине июля 964 года в городе Итиле — на его восточном и западном берегах — оставались только ратники да отдельные семьи, либо не желавшие никуда отправляться, либо не имевшие денег для эвакуации. В Сарашене по-прежнему обитала царствующая фамилия. Правда, Эммануил попытался было вывезти Юдифь и детей, но отец ему это запретил, и пришлось молча покориться. С места не трогался «царь царей»: он, его родные и слуги коротали время по-прежнему у себя на острове, словно ничего не случилось. Лишь в секретных комнатах островного замка прятались преступники — скрывшиеся Когены. По подземному ходу их провёл сам кундур-каган Соломон Врач и укрыл во дворце «на всякий случай»; мало ли, как ещё потом сложится, думал он вместе с дхавши-гаром; если Иосифа разобьёт Святослав, лучше мы посадим на трон Натана, чем страна окажется без правителя; главное — сохранить Богоравного, а царя при нём заменить несложно... Шла серьёзная политическая игра, и никто не знал, кто в конце концов выйдет победителем.

Святослав по ходу движения к югу должен был задержаться: покорил живших на Средней Волге буртасов и заставил их выплачивать дань не Итилю, но Киеву; а потом имел встречу с печенежским ханом Киреем (в русской интерпретации — Курей) и беседовал с глазу на глаз. Желтолицый, бесстрастный, тот сидел в шатре русского правителя и, не став пить вино как мусульманин, схлёбывал кумыс из пиалки. Оба говорили по-гречески, но с трудом.

— Если печенеги мне помогут разбить хазар, — излагал свои предложения киевлянин, прямо-таки буравя взглядом Кирея, — то возьмут себе треть захваченного богатства. И в дальнейшем, на таких же условиях, вместе устремимся на запад. Степь твоя, а леса мои. Развернём владения от Дуная-батюшки и до Волги-матушки!

Хан молчал. Было слышно, как глотки кумыса булькают у него в горле. Наконец вздохнул и ответил:

— У хазар войско состоит из наёмников-гузов. Гузы — наши братья по крови. Печенег на гуза ходить не должен.

Князь взмахнул рукой:

— Для чего ходить? Отряди посольство, чтоб оно склонило мужественных гузов на подмогу нам. Ну, а кто останется под началом Осипа, мы не виноваты — пусть заплатит жизнью.

Куря осушил пиалу и слизнул последнюю каплю языком. Медленно сказал:

— Что ж, допустим. Но хочу не треть всего, а больше.

Ольгин отпрыск недовольно поморщился:

— Ну, не половину же! Так не справедливо.

— Меньше половины, но больше трети. Я возьму себе левый берег — Шахрастан. А тебе достанется правый — Сарашен, Бакрабад и Хамлидж. Это выйдет честно.

Русич намотал ус на палец, снова размотал. И спросил:

— Если соглашусь, то когда печенеги с гузами смогут подойти ко мне для подмоги?

— Через десять дней. Раньше не получится. Да и ты только-только подплывёшь к Итилю, выгрузишь войска и построишь их в боевые порядки. К сече мы успеем.

Святослав кивнул:

— Значит, по рукам. Шахрастан в твоём распоряжении, делай с ним что хочешь.

Печенег впервые торжествующе улыбнулся:

— Очень хорошо. Я не сомневаюсь в победе. С нами Бог — Аллах акбар!

— А со мной Перун. Слава Перуну!

На изгибе Волги, где она вплотную приближается к Дону (и сейчас прорыт Волго-Донской канал), киевлян поджидала конница Добрыни. Шурин князя возложил оборону крепости Саркел (Белой Вежи) на пятьсот преданных дружинников и пятьсот надёжных наёмников во главе со своим товарищем-тысяцким, ну а сам поскакал навстречу каравану ладей с ярко-красным трезубцем на ветрилах. Увидав приятелей, затрубили в рог. И такой же рог отозвался им с реки, с головною судна. По команде паруса были убраны, корабли стали тормозить и незамедлительно бросили якоря. С флагмана затем опустили чёлн и в него спрыгнул Святослав — в белой полотняной рубахе, вышитой у ворота, светлых портах, красном поясе и красных полусапожках. Встав на одно колено, начал подгребать веслом то справа, то слева и довольно быстро оказался у берега. Там дружинники, пробежав по воде и схватившись за нос лодки, вытянули её на песок. Ольгин сын распростёр объятия своему любимцу:

— Ну, здорово, Нискинич, как живёшь-можешь, нетто потолстел?

Тот смеялся, обнимая правителя:

— Как не зажиреть, сидючи без дела? У меня на Дону всё пока спокойно, нападений не было. Как уговорились, княже, прискакал на помощь. В жарких схватках с хазарами я небось скину лишний вес.

— Это мы тебе обещаем.

И уже на ладье, коротая время за чаркой доброго вина, обсуждали новости. Святослав рассказывал о своих победах, а Добрыня всё выспрашивал у него о сестре Малуше и племяннике Владимире, не хворают ли в Киеве и не терпят ли в чём нужды?

— Уезжал — были в полном здравии, — без особой радости отвечал его зять (на семейные темы говорить ему было скучновато). — И катались, как сыр в масле. Брось о них тревожиться, возвратимся — увидишь сам. Надо потолковать о грядущей битве. Сил вполне достаточно, да ещё гузы с печенегами слово дали прийти. Но распределить ратников по-умному — главная задача. Мы с Ириной Аланской думали-рядили и условились так...

Выслушав его диспозицию, воевода выразил сомнение:

— Хорошо ли, княже, распылять наши силы? Печенеги — на Шахрастан, корабли со Свенельдом — на остров кагана, а пехота с конницей на осаду правобережья? Может, лучше — в один кулак? Засветить хазарину Осипу промеж глаз, чтобы искры из них посыпались? А затем добивать разрозненные его отряды поодиночке?

— Мы прикидывали по-всякому. И решили, что ударить с разных сторон будет выгодней. Запереть, ровно в мышеловке. Чтоб никто не врывался.

Брат Малуши неопределённо пожал плечами:

— Если только выйти без разнобоя, слаженно, проворно... Как сама-то Ирина — не спасует, не подведёт? Всё ж таки родной её муж, хоть и бывший. Бабы — они такие...

Святослав рассмеялся:

— Бабы — да. Но Ирина не баба, а мужик в панёве. Я таких ещё не встречал, ей-бо. У неё на Осипа крупный зуб, ты ведь знаешь. Горло перегрызть может, всё кричит: «Я ему устрою Судный день!» Матушка моя в гневе уж на что бывает страшна, а и то по сравнению с этой — просто агнец Божий.

Наклонившись, Добрыня негромко полюбопытствовал:

— А в постельке её не пробовал?

Князь поморщился:

— Фу, ты что! Не было печали! В матери мне годится: нетто помоложе себе не выберу?.. Тут Свенельд как-то попытался — и едва унёс ноги, старый потаскун. Выставила в шею. Мы зело все над ним смеялись...

Да, действительно: инцидент со Свенельдом приключился у отставленной хазарской царицы сразу после сдачи Булгара. Празднуя победу, воевода-варяг выпил больше нормы, сильно захмелел и давай ломиться в шатёр к Ирине. Двух её служанок отбросил, а охраннику-гридю врезал по зубам. На возню у входа вышла сама аланка. Увидав её, родственник княгини бросился на женщину, затолкал обратно в палатку, повалил на подушки, начал целовать и совать руки под одежду. Так они барахтались минут десять, но потом бесстрашная дама, изогнувшись, выставила колено и, схватив насильника за расшитый пояс, что есть мочи двинула на себя; в результате согнутый сустав аккурат пришёлся на его причинное место. Взвыв от боли, незадачливый воин завертелся волчком, скорчился и упал боком на ковёр. Сразу протрезвев, начал проклинать: «Дура! Сучка! Ты мне всё отбила! Сделала яичницу... Я теперь не мужчина...» А Ирина ему ответила хладнокровно: «Я не есть виновен. Ты идти ко мне первый. Опозорить и опорочить. Значит, я терпел? Этого не быть никогда!» Изувеченный скандинав, кое-как придя в чувство, выбрался из её шатра. Весть о неудавшемся нападении облетела флотилию русичей. Над Свенельдом подтрунивали (за глаза большей частью), а аланку зауважали ещё сильней. Больше никто ни разу не отважился её домогаться, хоть бы и на словах.

В целом она жила среди киевлян мирно и достойно. На стоянках участвовала в турнирах, обгоняя и обставляя многих опытных всадников-мужчин. А стреляла из лука вообще без промаха. На мечах сражалась похуже (всё-таки рука быстро уставала), но зато метала копьё точно в цель. И дружинники говорили о заморской красавице философски: «Чудо-то оно чудо, да не всякий мужик согласится жить с такой бабой. Надо самому быть достойным витязем. А иначе заткнёт за пояс, и пиши пропало. В чём-то мы хазарину Осипу посочувствовать можем...» Слыша эти речи, иноземка смеялась; но скорее горько, чем жизнерадостно.

Вот уже миновали место, где Ахтуба вытекает из Волги, и до главного города Хазарии оставалось не более суток с небольшим. Вот увидели первое заграждение на реке: сцепленные бок о бок суда (своего военного флота у Итиля не было, и пришлось использовать небольшие купеческие скорлупки). Киевский караван перестроился — головной корабль с князем отошёл назад, а вперёд выплыли боевые ладьи, чьи дружинники мастерски владели крючьями и баграми, дабы совершать абордаж. Под потоками стрел и копий неприятеля русичи подошли вплотную к рукотворной перегородке, начали таранить её, сечь топориками крепления, перепрыгивать во вражеские судёнышки и захватывать их. Часа не прошло, как речное препятствие разметали полностью, частью потопив, частью изрубив, а противника уничтожив. Жалкие остатки оборонявшихся вплавь достигли берега. Святослав велел: «Не преследовать, пусть бегут к своим. И поведают, что за силища к ним пришла. Страх и паника в станс супостата — э го залог победы».

Отоспавшись ночью и подплыв поближе к столице, начали выгружать пехоту и конницу на берег, обустраивать лагерь, ставить изгородь с караульными постами. Тем же вечером состоялся последний военный совет в шатре князя, на котором присутствовала Ирина. Оговаривали детали сражения, уточняли задачи и проигрывали разные варианты развития действий. Как и раньше, изгнанной хазарской царице предложили присоединиться к Свенельду и участвовать в схватке на воде — чтоб прорваться к острову кагана, взять его дворец и, убив «полубога», отобрать у страны символ её власти. Но аланка ответила, что на этом направлении пригодиться не может: оборона острова ей практически не известна, да и личность кагана ничего в битве не решает; главное — каган-бек и его замок Сарашен; тот, кто в Сарашене, тот и правит Хазарией. Ольгин сын счёл такие доводы вескими и велел воинственной даме поступить под начало Добрыни — быть в составе его конницы, находиться в засаде и ударить в нужный момент по сигналу князя; а потом, уже в городе, указать путь войскам к царскому дворцу и внутри него. Поклонившись, прежняя супруга Иосифа поблагодарила светлейшего за оказанную ей великую честь.

Битвы в те далёкие времена начинались неторопливо: обе стороны не спеша выдвигались навстречу друг другу, разбивали лагерь и стояли, высматривая, что противник будет предпринимать. Наконец надевали латы и сходились. Иногда решали исход противостояния поединком двух богатырей, иногда заключали мир на выгодных условиях. Но у Святослава цель была одна: разгромить Итиль, устранить неприятеля Руси на востоке, подчинить себе все его владения. Тут о мировой не могло быть и речи. Полусгнившее хазарское государство, жившее в основном на подати некогда покорённых им соседей и за счёт посредничества в торговле, сталкивалось с молодой киевской державой, сплавом скандинавской и славянской культур; у евреев не получилось органично врасти в тюркскую народность Предкавказья, стать одним целом с нею; а варяги врасли, и обогатились, и обогатили полян своими идеями; вышло новое качество — Киевская Русь, в тот момент шедшая по линии восходящей.

Битва состоялась в Варашанской степи, в десяти верстах севернее Итиля — там, где ныне калмыцкий город Цаган Аман. Было знойное утро 21 июля 964 года. Солнце висело в какой-то пыльной дымке, небо от жары выглядело белым, даже зеленоватым, а сухая земля под копытами коней рассыпалась в прах. Из шатра каган-бека вышел Иосиф — нездорово-бледный, осунувшийся, тревожный. Обнял Элию, облачённого в металлические шлем и доспехи, и сказал напутственно:

— Ну, ступай, сынок. Замени в сражении больного отца. Защити нас от злых захватчиков. Родину спаси.

Тот упал на одно колено и поцеловал родителю руку:

— Сделаю, что сумею, ваше величество. Голову сложу, но не отступлю.

— Да благословит тебя Тот, Кто избрал наш народ для осуществления Своих Заповедей...

Младший наследник государя, незадолго до этого коронованный как его преемник, низко поклонился, взял коня под уздцы и, вскочив в седло, двинулся к войскам.

Стройные их ряды величаво смотрелись со стороны: хорошо вооружённые конники, с луками, мечами и длинными копьями, в панцирях, кольчугах и высоких остроконечных шлемах; возле седел висели арканы; на древках развевались знамёна — с выступом внизу и с разрезом; а ещё на специальных шестах были подняты кверху матерчатые драконы — из цветных лоскутьев сделаны огромные головы и тела с хвостами — ветер заставлял куски ткани двигаться, увеличивая драконов в размерах и как будто бы оживляя их (куклы служили для ошеломления неприятеля, а ещё для сигнализации — чтоб «свои» в пылу схватки ненароком не навалились на «своих» же). По бокам строя конников пиками и щитами поблескивала пехота.

Но и русское войско в полумиле напротив поражало красотой и величием: красные каплевидные щиты (узкой стороной книзу), золочёные шлемы и латы, белые знамёна с красным трезубцем в центре. В противоположность хазарам конница была по краям («крыльям»), а «чело» (середина) составляла пехота. Чей порядок окажется лучше? Кто кого обойдёт и загонит до смерти? Скоро, очень скоро узнаем...

Первыми сдают нервы у итильцев. Слышен звук боевого рога, начинают бить военные бубны, гонги, кавалерия срывается с места, и зелёно-жёлтые матерчатые драконы над её головами раздуваются до какой-то дикой величины, разевая пасти. Им навстречу выступают и киевляне.

Две лавины неотвратимо сближаются. Топот, пыль, блеск металла, грохот бубнов, блеяние рогов... Сшиблись! Врезались друг в друга, перемешались! О, ужасные картины сражения, крики, вопли, и разрубленные, раздавленные тела, кровь и грязь, сутолока, ржание, стрелы, пики, сабли, страшные гримасы на лицах, изуродованные щиты... Конница завязла в пехоте, несколько воронок втягивают людей и коней, вся земля в трупах и обломках оружия, степь кипит, как бурлящий котёл с борщом — красное, белое, чёрное и серое. Святослав рубится, как равный, лишь пятёрка гридей прикрывает его от случайных боковых нападений; вот он видит, как плывёт над хазарским войском медный гонг громадных размеров — там, где этот гонг, там наместник каган-бека, управление и команда; надо обезглавить врага и смешать карты неприятелю. И, привстав в стременах, высоко подняв над своим шлемом-шишаком чёрную ребристую палицу, князь кричит: «Братке! За мной! Ящеру отрубим башку!» — и несётся в сторону гонга. Ближе, ближе. Самая гуща боя, надают шесты с флагами, кони хранят от запаха крови, пена летит у них изо рта, а глаза таращатся из орбит. Наконец киевский правитель замечает оранжево-жёлтый плащ Элии: «Вот он! Обходи! Ломи!» — и старается пробиться через толпы дерущихся людей. Сын Иосифа тоже обращает внимание на стремящийся к нему красный плащ, быстро понимает, кто его хозяин; разворачивает коня и бесстрашно едет встретить противника. Оба сходятся. Святослав бросает в царевича боевой топорик, но промахивается, не ранит. Достаёт меч из ножен. То же самое делает итилец. Шлем его перепачкан кровью. На груди из-под порванного плаща поблескивает кольчуга. И глаза горят, как у хищника. Пегий конь русича ходит вкруг серого в яблоках коня иудея. И никто не наносит первого удара. Неожиданно князь произносит гнусное ругательство на иврите, специально выученное у Ирины; вздрогнув, Элия багровеет и бросается на обидчика. Их мечи сверкают на солнце, а оскаленные рты извергают рыки и хрипы. Ольгин сын сильнее, он теснит хазара, отбивается лучше. Но зато хазар знает много таких приёмов контратаки, что удары не наносят ему существенного вреда. Вдруг нога серого в яблоках коня подворачивается, наступив на чьё-то сломанное копьё, он летит на землю, подминая под себя всадника. Отпрыск царя повержен. Он лежит на спине, чувствует, что не может пошевелиться из-за сломанных костей таза, и в бессильной злобе плачет и кричит. «Поднимите его, — отдаёт указание Святослав, вытирая с лица пыль. — В мой шатёр снесите. Это ценный пленник».

Битва продолжается, но уже как-то по инерции. Слева, от реки, прибывает конница Добрыни — свежие, запасные силы — и с налёта вклинивается в сражение, заставляет хазар, дрогнув, отступать. А затем какое-то время преследует убегающих; но боится оторваться от основного русского войска, поворачивает назад... Едет не спеша, весело, задорно. Что ж, пролог вышел неплохой. Враг ещё не повержен, но весьма напуган и морально обезоружен.

Поле боя непередаваемо отвратительно. Стоны, хрипы, карканье воронья. Окровавленные тела, сплошь покрытые пылью. Переломанное оружие. Всё, что осталось от недавнего блеска и величия... У Ирины при виде груд гниющего мяса поднимается из желудка пища, и её тошнит прямо под ноги легкомысленно гарцующей лошади. Глядя на аланку, окружающие мужчины смеются, а Добрыня пытается как-то приободрить: «Ничего, бывает. К этому привыкнуть непросто. Брань есть брань, за любой победой скрываются смерть и горе...» — «Понимаю, друже, — извиняющимся тоном отвечает она. — Ты не есть смотреть на мой слабость. Я в душе очень даже счастлив».

Но отважную даму ждёт ещё одно непростое испытание. В лагере киевского войска князь проводит иноземную государыню к своему шатру. Говорит туманно:

— Тут лежит умирающий командир хазар. Расспроси его, разузнай поболее — где сам Осип, какова обстановка в стане ворога... Словом, всё, что успеешь выведать — до того, как его душа отлетит на небо...

Бывшая супруга монарха поднимает полог палатки. Чувствует, как внутри жарко, душно. В полумраке различает на ложе неподвижное тело — руки безвольно покоятся вдоль покрытого белой холстиной тела; бледное лицо, острый нос... спутанные тёмные волосы, молодая щетина на подбородке...

— Кто ты? Как тебя зовут? — спрашивает женщина по-хазарски.

Веки юноши вздрагивают. Он вперяет тяжёлый взгляд в незнакомку.

— Элия, младший сын каган-бека Иосифа... — раненый произносит это с усилием и смолкает.

У неё внутри всё как будто бы цепенеет. Чёрные круги возникают перед глазами.

— Элия?.. — тусклым голосом повторяет Ирина. — Это невозможно... Он казнил вас четырнадцать лет назад...

— Он казнил других... подставных царевичей... чтобы угодить самому кагану... Нас укрыл в надёжных местах...

— Боже мой!.. Боже мой!.. — еле шевелятся её высохшие губы. — Я не знала... я думала... Как же это всё?!.. — Обессиленная аланка опускается на колени у одра. — А другие? А Давид и Эммануил? Где они?

— Дадус умер... Эма в Сарашене, вместе со своей женой и детьми... Почему вы спрашиваете о них? — умирающий косит на неё болезненный тусклый взгляд. — Кто вы, почему встали на колени?

Слёзы застилают её глаза. Струйками бегут по щекам.

— Ты не узнаёшь? — говорит Ирина с обидой. — Ты не узнаёшь собственную мать?

Интерес на какую-то долю секунды загорается у него в зрачках:

— Матушка?.. Ваше величество, это вы?!.. — Сын, откинувшись на подушки, произносит радостно: — Господи, неужели? Господи, что за счастье Ты мне подарил перед смертью! — Смотрит в потолок, улыбается, тоже плачет.

— Тихо, тихо, мой славный, — женщина проводит ладонью по его небритой щеке. — Я тебе не дам умереть. Я тебя спасу. Разве это мыслимо — думать, что навек потеряла, встретить и навеки потерять снова? Ни за что, ни за что! Мы уже с тобой не расстанемся...

Элия пытается потереться о её руку:

— Матушка, любимая... Отчего вы среди врагов? Отчего вы с теми, кто пришёл уничтожить нашу с вами Родину?

Женщина сжимает запястье сына:

— Мальчик мой, ты не понимаешь... У меня одна Родина — Алания. А Хазария её захватила, много лет подряд унижает и грабит... И врага Хазарии — для меня друзья. «Carthaginem esse delendam» — «Карфаген должен быть разрушен!»

На лице у юноши возникает болезненная гримаса:

— Да, конечно, Алания... Но случилось то, что случилось. А каган-бек сделался вашим мужем и отцом рождённых вами детей... Вы его любили. Да, любили, не отрицайте. Отчего же возненавидели?

Бывшая царица улыбается грустно:

— От любви до ненависти — один шаг... Он меня прогнал. Предал нашу любовь. Глупый, безвольный человечишка... Мерзкая страна, презираемая мною...

Молодой человек молчит. Отвечает тихо:

— Может, вы и правы. Но у каждого своя правда. Мой отец — Иосиф. Я его люблю несмотря на все глупости. И моя Родина — Хазария. Я её люблю несмотря на её пороки и недостатки. Родину и родителей поменять нельзя. Если Родине суждено погибнуть, я погибну с нею заодно.

Разведённая государыня мягко возражает:

— У тебя есть не только отец, но и мать. У которой не менее великие предки — Бакатар, Сахир, Анбалан. А в твоих жилах — половина аланской крови. И тебе Алания так же дорога, как Хазария. На обломках старого, отжившего царства мы построим новое, сильное, христианское. Ты поверишь в Иисуса Христа, в Троицу Святую и придёшь в нашу церковь. Коронуешься керкундеджем. Станешь править по-справедливому, мудро, здраво. Слышишь, Элия, мальчик мой любимый?

Взгляд его опять — тусклый, отрешённый. Он бубнит невнятно:

— Это невозможно... Матушка, простите...

— Ничего, ничего, ты сейчас себя слишком плохо чувствуешь. Отдохни, поспи. Мы ещё вернёмся к нашему разговору.

— Матушка, скажите, что не сердитесь на меня, что прощаете... ваше величество, умоляю... подтвердите: «Прощаю!»

— Да за что, хороший? Не могу понять.

— Подтвердите, прошу вас...

— Мне не трудно: я тебя прощаю. Ну, теперь доволен?

— Да... благодарю... на душе спокойно... — Подбородок юноши падает на грудь, а глаза стекленеют. Тело ещё тёплое, но уже без признаков жизни.

Видя его кончину, женщина не бьётся, не плачет, лишь стоит поникшая на коленях и бессмысленно повторяет одну и ту же фразу:

— Элия... мальчик мой любимый... ты не должен так... не бросай меня... я хотела, как лучше... я не виновата.

С детства знал будущий каган — «царь царей», — что его предназначение на Земле — быть святым. Так ему внушили. Так его воспитали, падая перед ним на колени и боясь заглянуть в глаза (по старинному поверью, кто увидит лицо богочеловека, тот умрёт на месте). Даже с жёнами (а кагану разрешалось иметь гарем) он общался только в темноте. И при свете дня говорил с детьми, слугами и Иосифом, только сидя за специальной занавеской или ширмой. Ни один из смертных не имел права проникать в тайну этого избранника Неба: как он выглядит, как его зовут, сколько лет имеет... Лишь одна особа заставляла кагана трепетать — джавши-гар. Потому что вековая традиция наделила последнего странным полномочием — умертвлять своего духовного подопечного, если тот приносит стране несчастья. Логика была чёткая: раз каган — символ нации, передаточное звено между высшими силами природы и простыми подданными, но посредничает плохо, не удерживает Хазарию от неправедных затей и поступков, войн и обнищания, значит, надо поставить нового, более удачливого; а поскольку переизбрать наместника Бога невозможно, надо старого просто придушить. И джавши-гар обладал для такого страшного ритуала даже особым священным шёлковым шнурком. Парадокс заключался в следующем: и каган-бек, и джавши-гар, и кундур-каган были по положению ниже кагана, занимали свои посты только с его благословения, но, собравшись вместе и решив, что он больше не помощник державе, выносили светлейшему смертный приговор.

Это случилось в ночь на 24 июля 964 года. По подземному ходу толстый Соломон Врач и едва Живой Авраам Левит перешли с острова кагана в Сарашен, где они встретили Иосифа. Тот сидел, закутавшись в плащ, пил одну чарку за другой, но не мог согреться — бедолагу-царя бил озноб.

— Что с тобой, о великий каган-бек, покоритель народов и защитник иудеев всего мира? — обратился к нему кундур-каган, и его третий подбородок трясся, как неважно схватившийся студень. — В добром ли ты здравии?

— Нет, не в добром, — отозвался монарх. — Плохо нам. Войско наше разгромлено, Элию убили, мы укрылись в городе, а проклятые русы, словно саранча, облепили стены. К Шахрастану скачут печенеги и гузы. С севера движутся ладьи, чтобы захватить остров и кагана. Выхода у нас два: или сдать Итиль, а самим бежать в Семендер или Беленджер, или не сдавать и погибнуть вместе. Что вы предпочли бы?

Визитёры молчали, глядя на него исподлобья.

— Есть ещё третий путь, — наконец проскрипел джавши-гар, цепко сжимая жилистой рукой посох. — Умертвить кагана, провести на реке пышные его похороны и провозгласить нового. Может быть, тогда Он, Который дарует жизнь, смилостивится над нами и спасёт Хазарию.

Государь отмахнулся:

— Перестань, Левит. Ты и сам не веришь в свои слова. Смерть кагана ничего не решит. Мы обречены.

Авраам покачал головой с неодобрением:

— Под воздействием выпитого вина ваше величество говорит греховные речи и клевещет на обычаи предков. А история знает случай: двести лет назад нас едва не покорили арабы под водительством Хабиба Ибн-Масламы и Саида Ибн-Амра ал-Хараши. И тогда был казнён каган, не сумевший, по всеобщему убеждению, отвратить от Хазарин эту гибель. Сразу наша армия выиграла сражение, а каган-беком сделался несравненный Сабриэль, муж Серах из рода Ашина. Чем не доказательство верности моих взглядов?

Самодержец попытался наполнить чарку, но питья в кувшинчике уже не было. Раздражённо фыркнув, он пронзительно закричал на всю залу:

— Эй, там, кто-нибудь! Принесите ещё вина! — вновь нахохлился и сказал угрюмо: — Делайте что хотите. Я, пожалуй, отрекусь от престола. Передам полномочия среднему сыну — Эммануилу. Пусть послужит Родине.

— Ваше величество, умоляю этого не делать, — страстно заговорил Соломон. — Устраняться от дел в такую минуту — уж простятся мне резкие слова! — не по-царски и не по-мужски. Дети Израилевы все к тебе взывают. Нас разбили в Иерусалиме и рассеяли по всему свету; мы нашли второе Отечество здесь, в Хазарии. Потерять и его было бы преступно!

— «Дети Израилевы»... — повторил правитель ворчливо. — Вечные скитальцы... Самое великое и самое несчастное племя!.. Ничего, мы привыкли отступать. Делать вид, что побеждены и раздавлены, а затем прорастать через каменистую почву. Брать умом, а не силой, сохранять себя и свои обычаи при любых обстоятельствах и гонениях. Истребить иудеев нельзя. Рано или поздно мы своё возьмём!.. — Царь захохотал и налил вино в чарку из другого кувшинчика, принесённого беспечно кланяющимся слугой. — Не хотите выпить? Что ж, тогда ступайте. Никого слушать не желаю, кроме собственного сердца. Я пошёл однажды на поводу у покойного рабби Леви бен Араха и женился во второй раз. Предал Ирму, предал её детей... Бог меня покарал за это. Хватит! Убирайтесь прочь со своими гнусными, тухлыми идеями. Ваш каган — осёл, да и вы тоже вместе с ним! Вон отсюда! Или я велю вас поколотить палками...

Возвращаясь на остров, джавши-гар кряхтя произнёс:

— Он сошёл с ума. Песенка Иосифа спета. Надо всех менять и кагана, и каган-бека.

— Кто царя заменит? Эммануил? — отдуваясь, спросил потный кундур-каган.

— Вот ещё! Их семейство больше ни на что не годится. Надо короновать Натана Когена. Мы не зря ему сохранили жизнь.

Соломон кивнул:

— Да, учитель. Полностью согласен. И когда мы приступим к осуществлению наших замыслов?

— Завтра же с утра. Я сегодня слаб. И рука может дрогнуть, не затянет шнурок на шее Богоравного как положено...

Но История помешала их планам. Не успел Авраам Левит разлепить глаза утром 24 июля, как услышал крики: «Мы пропали, пропали! Русы, русы!!!» Да, сбылись худшие подозрения Иосифа: боевые ладьи под командованием Свенельда ринулись на остров. Штурмовые отряды дружинников на челнах плыли к берегу и с наскока вступали в бой с гвардией кагана. По телам убитых продвигались новые силы киевлян, а за ними — третьи. Вскоре весь речной песок был усеян мёртвыми, схватка переместилась к стенам дворца, с кораблей притащили лестницы (опыт захвата крепости Саркел очень пригодился), и бесстрашные ратники начали взбираться по ним наверх, несмотря на град камней и стрел, выволакивать защитников из бойниц, сбрасывать с высоты на землю, отвоёвывать пядь за пядью, но идти вперёд. Вот уже атакующие спустились во двор и пробились к воротам, уничтожили их охранников, распахнули створки. Внутрь хлынула ожидавшая этого мгновения пехота, вслед за штурмовыми отрядами высадившаяся на берег, и захват каганской обители покатился по нарастающей. Был приказ Свенельда: не щадить никого, резать всех подряд. Но, ворвавшись в гарем, распалённые славянские парни совершали больше: прежде, чем убить, изнасиловали не один десяток красавиц, в том числе и дочек кагана, младшей из которых накануне исполнилось девять лет. Соломону Врачу проломили голову прямо возле тронного зала, а джавши-гара просто затоптали, сбив бессильного старикашку с ног и для верности полоснув по шее мечом. Воевода Свенельд оказался в тронном зале и в его полумраке ничего не увидел. Крикнул, обернувшись: «Принесите сюда огня!» — и при свете факела начал обрывать плотную материю, с потолка свисавшую к трону. А за спинкой кресла кто-то из подручных варяга обнаружил бородатого человечка, в ужасе сидевшего там на корточках. Тот протягивал руки к ворвавшимся и о чём-то умолял по-хазарски.

— Кто ты, смерд? — зло спросил коротышку скандинав и затем перевёл вопрос на греческий.

Коротышка понял и проговорил:

— Я — каган, «царь царей» и наместник Бога на Земле... Если вы убьёте меня, Небо покарает вас молнией!..

Но Свенельд только рассмеялся:

— Интересно проверить! — и, взмахнув мечом, развалил ему голову на две половинки.

Предсказание не сбылось: русы не только смотрели в лицо «богоравному», но и умертвили его, а потусторонние силы им не отплатили. Повелитель и духовный отец хазарского народа превратился в нелепую кучку мышц и костей. И никто его больше не боялся. И никто больше не хотел его защищать: остров перешёл в руки нападавших...

В то же самое время печенежская и гузская конница под командованием хана Кирея разносила по щенкам Шахрастан. А войска Святослава начали атаку на правобережную часть Итиля — Бакрабад и Хамлидж вместе со дворцом Сарашеном.

В Сарашене началась паника. Все попытки Эммануила повстречаться с отцом оказались бесплодными: ни в одной из палат не было никаких признаков присутствия Иосифа и его ближайшего окружения. Сын отправился к бабушке — вдовствующей царице Мириам и узнал от её хо-мефсин, что монарх этой ночью предлагал своей матери убежать на Каспий вместе с ним, но она категорически отказалась по причине крайнего своего нездоровья.

— Убежать? — удивился молодой человек. — Но ведь мы окружены с четырёх сторон и пройти нельзя.

— Этой ночью был ещё один путь, — отвечала фрейлина, — по реке на лодке. В темноте неприятель мог и не заметить...

На душе у Эммануила стало горько. Он почувствовал себя брошенным и жестоко преданным. Ведь отец запрещал ему по весне вывезти жену и детей из столицы, а теперь скрылся сам. Так не поступают порядочные люди. Что же предпринять? Как себя вести? Выйдя в тронный зал, он увидел там всё семейство Когенов: рабби Ицхака, Ханну, четырёх дочек — сводных его сестёр — и Натана. Лица их были потные и грязные, вся одежда запорошена пылью.

— Господи! — воскликнул наследник монарха. — Вы ещё откуда?

— Пробрались по подземному ходу с острова кагана, — пояснил раввин. — Мы в кольце врагов. Передал ли вам Иосиф полномочия каган-бека?

— Нет, конечно! Я узнал о его внезапном исчезновении только час назад.

— Вы готовы возглавить оборону?

— Не уверен... У меня никогда не было способностей к военному делу.

— Поручите это Натану, — оживилась Ханна. — Мой единственный сын — прирождённый ратник!

Но царевич только пожал плечами:

— Если вы хотите... можете попробовать... Лично я считаю, что Итиль уже никто не спасёт.

— Я спасу! — молодой человек энергично поднялся; щёки его пылали, а глаза светились благородным огнём. — Докажу превосходство иудеев над проклятыми неверными. Бог за нас! Встретим Судный день не с пустыми руками, а предъявим Господу всё, что сумели сделать праведного в жизни.

— Я благословляю тебя, дорогой, — обнял внука Ицхак. — Будь отважен и справедлив. Все евреи мира молятся за твою победу!

Ханна обняла сына, а Эммануил напутственно потрепал его по плечу. Так восемнадцатилетний Натан Коген взял на себя управление операцией. Разумеется, ничего хорошего это хазарской армии не сулило: будь он даже семи пядей во лбу, вряд ли смог бы за предельно короткий срок сконцентрировать силы и ударить неприятеля в наиболее уязвимое место; а наивный юноша, кроме цитат из Библии и возвышенных слов о величии Заповедей Пророков, мало что знал и умел; появление его среди командиров войск и наивные детские приказы окончательно дезорганизовали всё сопротивление столичного гарнизона...

Штурм Итиля начался на рассвете 26 июля. Через реку из Шахрастана переправили тузов с печенегами, с острова кагана подоспела дружина Свенельда; Святослав руководил наступлением с северо-запада, а Добрыня с юга. Первыми были взломаны ворота Буйюк, и славянская конница устремилась в город. В головном отряде скакала Ирина. В кожаных штанах и кольчуге, островерхом шлеме, прикрывавшем также щёки и нос, с лёгкой саблей на темляке, бывшая царица Хазарии выглядела совершенным мужчиной. Зная хорошо Бакарбад и Хамлидж, помогала Добрыне направлять воинов. Вскоре уже пылали синагога с мечетью, а из окон домов летел пух — это ратники вспарывали перины в поисках спрятанных внутри драгоценностей. К трём часам пополудни все ворота города были уже захвачены, улицы заполнились пешими и конными киевлянами с их союзниками, и непокорённым оставался лишь один замок Сарашен. Святославу устроили ставку в Доме правосудия — Бет дине — самом целом и невредимым, так как в нём практически грабить было нечего. За походным обедом, приготовленным из конины, князь выслушивал доклады многочисленных воевод, выяснял потери и анализировал ситуацию. Неожиданно к нему привели связанного по рукам и ногам юношу в дорогих одеждах. У того на лбу была рана, из которой сочилась кровь и, стекая по переносице, капала с ноздри. Молодой человек то и дело облизывал губы, а глаза его, бледно-голубые, навыкате, были исполнены крайнего презрения.

— Кто таков? — грозно обратился к нему киевский правитель. А Ирина перевела на хазарский.

Пленник языком провёл по губам и ответил гордо:

— Я Натан Коген, пасынок каган-бека Иосифа и главнокомандующий обороной Итиля.

— Ты — главнокомандующий? — рассмеялся русич. — Ну, тогда понятно, отчего хазары так погано дерутся. — Вышитой салфеткой он утёр усы. — Почему Осип не ведёт сражение самолично? Может, струсил? Или захворал?

Внук Ицхака молчал, глядя в пол, тяжело дыша.

— Ну, живей, щенок, — приказал ему Святослав, — или я велю отрубать тебе по пальцу, чтобы сделать поразговорчивей.

Свесив голову ещё ниже, иудей промолвил:

— Этой ночью его величество скрылся из Итиля.

У Ирины вырвался возглас неудовольствия, и она спросила Натана уже от себя:

— Где его искать?

— Я не ведаю... Говорили, будто бы отправился в Семендер…

Разведённая государыня повернулась к князю и перевела. Тот насупился:

— Нехорошая новость. — Намотал ус на палец, но добавил непринуждённее: — Ну да не беда. От моей конницы не скроется. Лучше допроси этого, кто из знати во дворце затворился.

На вопрос аланки Коген пояснил:

— Сын его величества Эммануил и его семейство; вдовствующая царица Мириам и царица Ханна — матушка моя. Вместе с ними сёстры и рабби Ицхак, мой дед.

— Сколько в их охране?

— Человек шестьсот, я думаю.

— Сила невеликая. Завтра Сарашен будет наш.

Бывшая жена каган-бека мягко попросила Ольгиного сына по-русски:

— О, великий княже, я прошу, чтобы ты велеть, чтоб Эммануэль и его супруга и детки не убить никто и не надо мучить. Для меня, как подарок мне. Прикажи не трогать, светлейший.

Святослав находился в добром настроении и ответил весело:

— Так и быть, помилую. Ты своей верной службой Киеву заслужила сию награду. А сейчас реши судьбу нашего полонянина: посадить на кол или бросить в яму? Как объявишь — так оно и выйдет.

Посмотрев в сторону Нагана, вспомнив Элию и вздохнув, женщина махнула рукой:

— Нет, оставить жить. Жизнь в неволя хуже, чем любая из казнь.

Князь захохотал:

— Добрая ты наша! Рассудила здраво. Слышали, мои юнаки? — обратился он к молодым воинам, захватившим Когена. — Не стращать, не бить, взаперти держать. Может пригодиться... — А когда того увели, поднял высоко серебряную братину: — За победу, братие! Как падёт замок Осипа, закачу пир горой — разрешу пить, гулять и безобразить трое дён. А потом отправимся по следам жидовского батьки. Как борзые собаки на него накинемся, в клочья разорвём. Чтоб не быть Хазарскому царству больше! Слава Киеву! Слава земле Русской!

— Слава! Слава! — повторили все и по очереди отпили из братины, пущенной по кругу.

Взяли Сарашен быстро — только-только перевалило за полдень 27 июля, как Добрыня с Ириной и своими верными гридями шёл уже по его коридорам в поисках итильской верхушки. В тронном зале встретили Ицхака и Ханну. Бросившись к сопернице, разведённая государыня нож приставила к её горлу и произнесла по-хазарски:

— Вот и свиделись... Что, не узнаёшь, подлая?

У второй жены каган-бека в страхе стучали зубы:

— Н-нет... н-не имею ч-чести...

Левой рукой Ирина не спеша стянула с головы шлем; длинные её волосы водопадом пролились на кольчужные плечи.

— Господи, помилуй! — вздрогнула иудейка. — Ирма, Ирма!.. — и сползла на пол, стала обнимать её ноги. — Умоляю, не убивай. Сжалься, отпусти. Мы с отцом разыщем Натана — если он погиб, похороним, если чудом жив, то возьмём с собой и с моими дочками уедем в Константинополь. Больше ты о нас никогда ничего не услышишь и не узнаешь... Пощади, будь великодушной!..

— Где Эммануил? — сухо проговорила аланка.

— Видела его в час атаки... побежал на женскую половину, в детскую — чтобы быть с Юдифью и малыми ребятами...

— Ну, гляди, если соврала. — И сказала Добрыне по-русски: — Пусть связать — и она, и он. Важный очень птиц. Убивать не сразу. Мы теперь идти отыскать мой сын. Он отправиться в гинекей — там, где есть жена...

Распорядившись насчёт захваченных, воевода поспешил по пятам Ирины. Слышал её шаги, видел спину, промелькнувшую вдалеке коридора... А когда настиг, то застыл в дверях небольшой залы и едва не вскрикнул от открывшейся кошмарной картины. На полу, заляпанном кровью, на коленях стояла Ирина, низко наклонив голову. Перед ней находился труп Эммануила: судя по всему, сын покончил с собой, бросившись на меч. Рядом лежали безжизненные тела его близких — трёх детей и жены — с рассечёнными шеями. Видимо, несчастный царевич, убоявшись русского плена, издевательств и рабства, предпочёл умертвить себя и своё семейство.

— Чур меня, чур! — прошептал Добрыня. — Кабы предупредить, что ему от князя ничего не грозило... Эх, судьба-судьбинушка!.. — Наклонился к аланке, обнял её за плечи. — Ну, крепись, милая, крепись... Я тебе всей душой сочувствую...

Женщина подняла на него глаза, переполненные слезами:

— О, Добрынюшка... Как же это так?.. Почему?.. За что?.. Я считать, что детей убили и хотеть отомстить... а они ещё жить... а теперь убить... Горе, горе!.. — И завыла по-волчьи — дико, безысходно.

Он старался её успокоить:

— Ну, не надо, пожалуйста, я прошу тебя... Значит, такова воля Неба...

— Но за что, за что?..

— Кто же знает! Им, богам, виднее.

— Больно, страшно. — И она рыдала, горько, безутешно, опустив голову на грудь воеводе.

— Ну, пойдём, пойдём, поднимайся, — молодой человек попытался увести бывшую царицу с этого ужасного места. — Мы здесь всё помоем и приберём. А с телами поступим, как скажешь: или похороним, или сожжём...

Медленно они направились к выходу. Вдруг за их спинами прозвучал громкий всхлип. Оба вздрогнули. Обернулись в недоумении: распростёртая на полу Юдифь чуть пошевелилась; рана на её шее хлюпала и пузырилась.

— Господи, да она ещё жить! — крикнула Ирина. — Помогать, Добрынюшка, помогать!

Ратник позвал на помощь. Набежавшие гриди с осторожностью взяли раненую и перенесли в соседнюю залу на широкий диван.

— Я за ней ходить, врачевать, — говорила аланка лихорадочно. — Он её любить, и она для меня как дочь...

— Второпях ударил, жилу не перерезал, — констатировал воевода. — От бальзама да заговора быстро встанет на ноги. Выживет небось... — И прибавил тихо: — А краса неземная, однако, никогда подобной не видывал! Да, губа твоего сыночка, верно, была не дура... Я беру хазарку под свою опеку. Под моим крылом до неё никто пальцем не дотронется!

Так закончилась битва за Итиль. Город был в руинах, разорённый, разграбленный и почти наполовину сожжённый. Кое-где оставались лежать неубранные тела местных жителей, лошадей и собак — ненасытное воронье копошилось в них. На вторые сутки разливанного пира в станс победителей неожиданно обнаружилось, что сбежал из-под стражи Натан. Разъярённый князь повелел за это казнить как беспечных охранников, так и близких Когена — Хапну, дочерей и Ицхака. Их повесили под уступами башен Сарашена... Гарь и трупный запах, карканье ворон и разбитые кирпичи — вот и всё, что осталось от великой столицы.

1 августа 964 года ратники Святослава, погрузившись в свои ладьи, двинулись на Каспий — покорять южные провинции Хазарского каганата. Хан Кирей поскакал кочевать по степи на запад. Гузы же разделились: кто-то примкнул к печенегам, кто-то к русичам...

На ладье у Добрыни находилась Ирина. Обоюдные их старания по уходу за раненой Юдифью увенчались успехом: вскоре к ней вернулось сознание; впрочем, она ещё с трудом понимала, где и с кем находится; о трагедии с мужем и детьми ей не говорили...

Поутру Ирина выходила на палубу. Тёплый ветер ударял ей в лицо, недовольные пеликаны криками встречали незваных гостей, потревоживших вековой покой волжской дельты. Острова, тянувшиеся справа и слева, зеленели сочными травами и кустами. Бывшая хазарская государыня мысленно заглядывала в себя и не обнаруживала внутри прежней ненависти к Иосифу; встретят ли они его или нет, расквитаются лично или кто-то другой убьёт каган-бека, не имело больше значения; иудейское царство обезглавлено и разрушено — вот что главное; месть её состоялась; остальное — мелочи. Думы женщины были уже о другом — о родной Алании, о любимой Сарре... Смогут ли вернуться в Магас, смогут ли обе свидеться? Снизойдёт ли великий Боже к этим её молитвам? Защитит ли Дева Мария? Стоя на палубе, дама осеняла себя крестным знамением и шептала нервно: «Отче наш, иже еси а небеси... Да приидет царствие Твоё!..»

Между тем Сарра, по давнишнему приказу Иосифа, прибыла из крымского Дороса в Керц, переправилась через Керченский пролив и явилась ко двору тархана Песаха бен Ханака в Самкерце. Девушке недавно исполнилось двадцать, и она взяла от родителей лучшие черты: стройность, подтянутость, смугловатую кожу Ирины; аристократические манеры, некую округлость черт и образа мыслей — Иосифа. Говорила мягко, а смотрела участливо. Светлые курчавые волосы обрамляли по-детски доверчивое лицо. Песах, приложив губы к ручке царевны, выразился так:

— Мой дом — ваш дом. А моя семья — ваша семья. Всё, что пожелаете, выполню.

— У меня единственное желание — поскорее отправиться в Итиль и обнять отца с дорогими братьями, — отвечала Сарра с улыбкой.

Одноглазый ратник по прозвищу Сар сделался печален:

— Нет, увы, несравненное порождение каган-бека, радость наших сердец, ваше высочество! Именно это и невозможно в настоящее время. Полчища врагов осадили хазарскую столицу, битва развернулась нешуточная. Я обязан позаботиться о вашем благополучии. Задержать до того, как опасность не минует наше многострадальное царство.

— Ждать?! — воскликнула юная особа, и глаза её вспыхнули удивлением, смешанным с брезгливостью. — Будто бы кроты, закопаться в землю? Там решаются судьбы Родины, люди гибнут, рушатся основы, а тархан Песах призывает меня отсиживаться вдали от событий, безучастной и равнодушной? Я немедленно отправляюсь в путь — прикажите заложить моих лошадей без отсрочек и промедления!

— Исключается, ваше высочество, — покачал головой комендант Самкерца. — Если отпущу, а впоследствии с вашим высочеством что-нибудь случится, я себе простить не смогу. Как хотите: проклинайте меня, сердитесь, обзывайте обидными словами, но отсюда вы не двинетесь ни на шаг.

— Может, вы меня запрете в темницу? — хмыкнула она издевательски.

— Может быть, и так. Лучше иметь живую царевну взаперти, чем погибшую неизвестно где.

Словом, Сарра убедить его не смогла: ей пришлось оставаться в крепости, призывая Господа поскорее прислать хорошие вести от её итильских родных. Но мольбы обернулись прямой противоположностью: в ночь с 7-го на 8 августа прискакал Натан, давший деру из русского плена, обессиленный, чудом уцелевший, и привёз печальное сообщение о проигранной сече, гибели Элии, бегстве каган-бека и прочем. Песах выслушал его стойко и, пока молодой человек ел и пил, приходя в себя, сохранял молчание. А потом, посмотрев на Когена единственным глазом, мудрым и печальным, рассудил спокойно:

— Ну, Итиль — ещё не держава. Коль Иосиф жив, есть надежда отоптать неприятелей и спасти Хазарию.

Юноша невесело возразил:

— Мой давнишний задор сильно поубавился. И скажу без обиняков, добрый Сар: если Святослав ограничится взятием столицы, повернёт назад, мы имеем шанс. Если он отравится покорять Семендер с Беленджером, вздумает подчинить себе Адыгею с Аланией, а затем Самкерц и Тавриду — мы пропали. Думать никто не мог, что язычники смогут сколотить столь боеспособное войско, сбросить наше государство да ещё и самих нас прогнать с насиженных мест! Тут не обошлось без военной хватки варягов — как их называют русские, то бишь викингов из северных стран, — а ещё подсказки прежней нашей царицы Ирмы... — И Натан поведал об их встрече в ставке князя.

— Ирма заодно с русами? — изумился Песах. — Да, чудны дела твои, Господи!.. — А потом заметил: — Надо рассказать об этом царевне Сарре.

— Как, она проживает здесь?

— Да, уже несколько недель.

Молодые люди увиделись. В первые минуты девушка решила, что сбежавший с поля битвы юнец — трус и тряпка, не достойный её внимания, несмотря на красоту внешних черт и изысканность словесных пассажей. А она поразила Натана в самое сердце: он какое-то время чувствовал себя не в своей тарелке, опускал глаза, экал, мекал, отвечал невпопад; но потом освоился, говорил степенно.

— Матушка не простила отцу измены, — рассуждала вслух дочка государя. — Разыграла мнимую смерть и уехала тогда из Хазар-Калы с мыслью отомстить. Значит, отыскала соратников из числа славян...

— Вы оправдываете её?

Та не сразу заговорила, долго подбирала слова:

— Я её понимаю. — И ещё добавила: — Я сама такая: если полюблю, то навек, а возненавижу — до последнего вздоха!

Коген усмехнулся:

— С вашим высочеством ссориться опасно...

У неё на губах заиграла издевательская улыбка:

— Да уж, трусам от меня лучше бы держаться подальше...

Но со временем юная наследница каган-бека стала благосклоннее: разрешила сидеть с ней в саду и рассказывать об Итиле, заставляла читать вслух стихи из Ширга-Ширима и делилась мыслями об иудаизме и христианстве. А когда внук Ицхака, по уши влюблённый в царевну, предложил ей руку и сердце, обещав страстную любовь до конца жизни, не вспылила, не рассердилась и сказала приветливо:

— Что скрывать, милый мой Наган, вы мне симпатичны безмерно. Не исключено, в будущем я могла бы ответить вам взаимностью. Только не теперь. Все мои помыслы об ином: об отце, о матери, о судьбе Хазарии и Алании. Мы обязаны отложить наши чувства на какое-то время.

— Вы — моя судьба! — страстно произнёс молодой человек. — Вы — моё Отечество и единственная дума! Ради вас откажусь от любого трона и военной славы. Всё, что мне внушали со младых ногтей дед и мать, после встречи с вами оказалось мелочью. Не хочу покорять народы, править странами и крепить своё государство. Покорить хочу только вашу душу, править нашей общей семьёй и крепить наш домашний очаг — больше ничего!

— Полно, полно, успокойтесь, пожалуйста. — Сарра прикоснулась ладонью к его руке и слегка пожала. — Надо трезво смотреть на вещи. Если вдруг Самкерц окажется под угрозой завоевания Святославом, нам придётся бежать отсюда. Но куда? Нас нигде не ждут — ни в Константинополе, ни в Египте, ни в Галлии. Говорят, в Гишпании есть еврейская община, но туда разве доберёшься! О какой семье можно рассуждать?

— Вы забыли о своей матери, — отозвался он. — Если Святослав ей соратник, Ирма защитит нас от гибели. Бросимся ей в ножки и попросим благословения. Выполним её волю.

У его возлюбленной загорелись глаза:

— Может, вы и правы... Вот что я подумала: не послать ли гонца матушке навстречу? Снарядить надёжного человека и отправить с грамотой на её высочайшее имя, пусть разыщет и сообщит, что мы тут находимся и мечтаем о встрече. Если она даст своё согласие, чтобы мы сочетались в браке, я, наверное, возражать не стану... — И, зардевшись, смолкла.

Он упал на колени перед Саррой и поцеловал подол её платья.

В эти самые дни войско Святослава, миновав на ладьях по Каспию устья Терека и Сулака, высадилось на берег — несколько севернее современной Махачкалы. С ходу ратники навалились на Семендер, взяли город легко, стремительно и, преследуя побежавшего неприятеля, превратили знаменитые дагестанские виноградники в выжженную пустыню. Вскоре пал и второй хазарский оплот на юге — город Беленджер. От него киевляне оставили только груду обугленных кирпичей и раздробленных черепов. Но ни там, ни тут не было Иосифа: улизнув из Итиля, царь предусмотрительно поплыл не к своим излюбленным резиденциям на западном берегу Каспийского моря, а подался восточнее и осел на острове Бузачи — продолжении современного Мангышлака. Чем и сохранил себе жизнь. Здесь располагались владения хорезмшаха — близкого родственника каган-бека, так как мать Иосифа — Мириам — доводилась шаху двоюродной тёткой. Словом, шах, получив известие о приезде на свои земли изгнанного самодержца Хазарии, проявил гостеприимство, но потребовал одного: если беженец хочет и впредь находиться под его покровительством, пусть незамедлительно примет ислам. Делать было нечего, и поверженный монарх согласился.

Но Ирина, как уже говорилось, думала давно не о нём, а о возвращении в Приэльбрусье — в Аланию. Планы Святослава совпадали с её мечтой — он хотел беспрепятственно проплыть по пригодным для судоходства рекам (а где волоком, по суше) и достичь Кубани. И уже по ней, полноводной, сильной, следовать к Самкерцу. Сила русских была в ладьях, а речные дороги — самые надёжные и быстрые; перетаскивать же суда по берегу научились давно, и такой волок не казался никому чем-то затруднительным. Князь и думать не мог, чтобы корабли оставались на Каспии, а самим устроить конно-пеший переход через Северный Кавказ! И опасно, и хлопотно, и долго — можно не уложиться до осени. А владыка Киева собирался к листопаду (октябрю) возвратиться к родным пенатам.

В общем, август был в разгаре, а могучая флотилия русов поплыла на запад. По пути были запланированы два рейда: первый — для захвата Магаса, главного города алан, и второй — набег на адыгов. Святослав советовался с Ириной, вместе с ней обдумывал планы операций. Бывшая царица Хазарии, не желая кровопролития на земле своих предков, предложила ему следующий манёвр: оказавшись на Теберде, отослать в Магас посольство к керкундеджу Димидиру-Самсону с предложением покориться. Обещала лично вести переговоры и склонить брата к миру. Если же монарх ей ответит отказом, действовать уже силой.

Ольгин сын долго думал, без конца наматывал ус на палец, пил вино; наконец заглянул аланке в глаза:

— Не страшишься, Ирушка? Я большое войско отрядить с тобой не смогу.

— Всё в порядок, княже. Мне вполне устроить пятьдесят ратник, несомненно.

— Несомненно, коли братец твой проявит благоразумие. Ну, а как наладится со своей сестрой посчитаться? Не снести тебе головы, я на выручку прийти не успею.

— Нет, у Димидир дух не хватит меня убить, прямо встать супротив тебя и твоя дружина. Я ему обещать сохранение жизнь, если мне отдавать все его права на престол.

Киевлянин тяжко завздыхал, помотал оселедцем неодобрительно:

— Ox, опасную ты игру затеяла... Ну, да поступай как желаешь. Если брать главный город Алании с боем, жертв с обеих сторон и взаправду не оберёшься. А у нас впереди ещё Самкерц да Таврида. Надо оберечься.

Так и порешили.

Споро проследовав мимо Баксана, Пятигорья и оставив за собой Карамык, встали походным лагерем несколько южнее адыгейского городка, много позже превратившегося в русскую крепость, а затем и современный город Черкесск. Местные жители, видя могучего неприятеля, пострашнее самих хазар, отнеслись к появлению незваных гостей философски и не думали вступать в вооружённые схватки. Более того: добровольно отдали, что потребовали от них русы, — кур, овец, хлеб, вино и овёс для конницы. Воины отдыхали, а Ирина готовилась к миссии в Магас.

Выехала утром 21 августа — на коне верхом, по-мужски, как обычно — в кожаных штанах, сапогах и куртке, но на голове её вместо папахи развевалась белая женская накидка, закреплённая золотой диадемой с крупным бриллиантом в центре (это был подарок княгини Ольги, сделанный ею на прощанье). По бокам скакали пятьдесят гридей, а специально взятый проводник из числа местных жителей помогал не сбиться с дороги. «Вот он, главный день в моей жизни, — думала аланка. — Ради настоящего мига вынесла все невзгоды, рабство и изгнание, потеряла всех моих детей. Да, не ради мести Иосифу, но во имя Родины! Месть мелка и позорна, и она была только побуждением; прежде остального — Отечество, слава его и освобождение!» Двигались по горным тропинкам, кое-где вброд, а кое-где вплавь — без задержек пересекли четыре реки. И уже во второй половине дня, ближе к вечеру, различили в живописном ущелье, утопающем в зелени и в клубах речного тумана, купола и стены восхитительного Магаса. Видимо, со смотровой башни их отряд был тоже замечен, потому что вскоре из ворот появилась не менее внушительная вооружённая группа — человек в семьдесят — и направилась навстречу подозрительным визитёрам. Встали друг против друга, не предпринимая никаких действий. Командир алан после небольшой паузы крикнул по-хазарски:

— Кто вы такие и зачем прибыли?

А Ирина ему ответила по-алански:

— Перед вами — дочка Негулая-Моисея и сестра Димидира-Самсона, бывшая царица Хазарии, Ирма-Ирина. Послана к его величеству керкундеджу от лица русского кагана Святослава, что стоит многотысячным войском в двадцати верстах от Магаса, в устье Теберды. В нынешнем походе он себе подчинил камских булгар и буртасов, разгромил Итиль, Семендер и Беленджер. И готов заключить мир с Аланией на условиях общей выгоды. Если же Самсон не захочет переговоров и не примет нас, как положено, грянет бой, и никто тогда не спасёт нашу землю от набега завоевателей. Так и передайте его величеству.

Выслушав это сообщение, командир алан что-то приказал одному из своих приближённых; тот отъехал от общей группы, подстегнул коня и стремглав понёсся к воротам города. А пока обе стороны ждали высочайшего волеизъявления, командир алан вновь заговорил, покорившись своему любопытству:

— Верно ли, что погиб хазарский каган, а Иосиф бежал за морс?

— Верно, — подтвердила бывшая жена каган-бека.

— Получается, что Алания больше не должна платить Хазарии дань, поставлять ей воинов?

— Получается, так.

— Но теперь, если Святослав завоюет нас, то Алания сделается данницей Руси?

— Если завоюет, то да. Если керкундедж пойдёт на его условия, наша Родина отделается крупным выкупом, но останется независимой.

Собеседник её согласился:

— Да, действительно: есть над чем подумать...

Вскоре возвратился гонец. Выслушав его, командир поднял руку:

— О, светлейшая! Весть благоприятна, потому что его величество выразил желание встретиться с тобой. Но с одной оговоркой: можешь взять не более пятерых охранников.

Это было наглостью и неуважением к прибывшим парламентёрам; но Ирина чудом себя сдержала, не ответила резко и не развернула коня. Только помолчала, сопя, взвешивала возможности: да, конечно, хамство есть хамство, но по сути требование Самсона ничего не меняло, ибо пять или пятьдесят защитников роли не играли — ведь алан при любом раскладе больше; если захотят её погубить — сила всё равно на их стороне.

— Будь по-вашему, — холодно ответила женщина. — Но оставшимся моим спутникам строго накажу: если меня не выпустят до заката, пусть они скачут к Святославу, чтобы передать о моём пленении или гибели. Не пытайтесь также с ними разделаться — мы в ущелье спрятали своих часовых: убедившись в вашем коварстве, те успеют улизнуть и вернуться к князю.

— Хорошо, поехали.

Попрощавшись с гридями и решив, кто из них отправится вместе с нею, бывшая супруга Иосифа двинулась к воротам столицы. Город, на первый взгляд, совершенно не изменился — вроде бы и не было тех тринадцати лет, что прошли со времени подлого захвата Ирины и её продажи в рабство. Только деревянные мостовые явственно нуждались в починке, да ещё прибавилось мазанок на окраине; но потом возникало недоумение: отчего Магас, несмотря на буйное лето, выглядел как-то серо, тихо, без особого давнего задора? В чём тут было дело? Наконец сделалось понятно: не звонили к вечерне колокола на Святой Софии. Удивившись этому, дочка Негулая задала соответствующий вопрос командиру аланских всадников. Тот ответил просто:

— В храме службы нет.

— Как же так? Что произошло?

— После давнего появления вашей светлости в Магасе здесь работали по приказу Иосифа дознаватели из Итиля. Обнаружили: ваша светлость тайно крестились — не имев на то дозволения каган-бека. А коль скоро нагнать и вернуть вашу светлость восвояси не было возможности, злобу выместили на церкви. Высекли прилюдно монашку, что явилась крёстной матерью вашей светлости, и она умерла от ран. Выдворили отсюда попа, чтобы ехал обратно в Константинополь. И указом великого керкундеджа запретили Святой Софии действовать. Там теперь царская конюшня.

— О, мой Бог!

— Тех из прихожан, кто роптал, тоже высекли. Под горячую руку и другие церквушки позакрывали... По потом как-то утряслось. Кое-где идёт опять служба, только не в соборе.

У Ирины хватило выдержки не высказывать всё, что она подумала в тс печальные несколько мгновений. Но решила про себя: Димидир заплатит и за эти свои злодеяния. Ах, несчастная Поликсения-Зоя! Пострадала невинно, претерпела такие телесные и душевные муки. Чем и как искупить её боль и смерть?

В небольшом бассейне, у ступенек дворца, там, где некогда плавали золотые рыбки, не было воды. Судя по потрескавшейся серой краске, много лет. Да и сад выглядел не слишком ухоженным, мраморную лестницу не драпировали праздничным ковром, как обычно. В небе, всполошившись, каркали вороны: раньше специально обученные соколы истребляли их, но теперь, очевидно, этого не делал никто. Видя недоумение на лице посланницы Святослава, командир заметил:

— Ваша светлость не знает: у его величества неизбывная скорбь. Он четыре года тому назад потерял от неизлечимой неизвестной болезни преданную супругу и единственного любимого сына. И с тех пор пребывает в печали, на охоту не ездит и к народу выходит редко. А когда ему предлагают привести в порядок дворец и сад, запрещает категорически. Хочет, чтобы всё оставалось, как во времена Мирры и Боруха.

— Я не знала, действительно. Бедный братец! — прошептала Ирина несколько растерянно.

Тронный зал освещался только несколькими свечами, вставленными в бронзовые, но позеленевшие от времени канделябры. Воздух стоял тяжёлый, спёртый — помещение не проветривалось давно. Кресло монарха, установленное в глубине зала под балдахином на возвышении, пустовало. Керкундедж сгорбившись сидел за столом, на обычном стуле, и его исхудавшее дряблое лицо потрясло сестру. Тусклые глаза повелителя Алании источали могильный холод.

Он взглянул на неё как-то безразлично, невозмутимо, словно видел до этого только накануне. Вяло произнёс:

— Здравствуй, Ирма. Слава богу, что ты успела приехать.

— Вот как? — улыбнулась она. — Получается, ваше величество радо моему появлению в Магасе?

— Разумеется: ты — родная кровь.

— Ну, к родной крови можно относиться по-разному. Например, захватить и продать печенежскому перекупщику рабов.

Брат провёл пальцем по виску, словно вспоминая о чём-то. Сморщил переносицу:

— А-а, имеешь в виду тот досадный случай?.. Да, согласен, было отвратительно. Я потом раскаялся и отправил багатара Церека вновь тебя найти в Семикаракоре, выкупить обратно. Но Церек опоздал. Ничего не вышло. И к тому же вскоре он погиб в стычке с печенегом Асфаром. Здесь у нас перемерли все. Я один остался. И, наверное, вскоре полечу вслед за ними... — У Самсона вырвался безотрадный вздох. — Сядь, сестрица. Выслушай, не перебивай. Я ведь знаю, кто тебя послал и зачем. Никаких условий русского кагана предъявлять мне не надо. Мы сражаться с ним не хотим и не станем. Я вообще никогда не считал себя сильным полководцем, а теперь и подавно... С лёгким сердцем передам тебе власть в Алании. Да, не спорь. Ты единственная прямая наследница нашего отца. Сын мой умер, и в роду больше нет мужчин. У тебя ж получится. Никаких сомнений... Будешь править по справедливости, восстановишь христианскую церковь, снова приобщишь нашу Родину к ойкумене. Я не мог, потому что боялся Иосифа. Я боялся многого, а чем больше боишься, тем скорее сможешь запутаться, понаделать ошибок, преступлений и мерзостей... Грешен, грешен! И за это отвечу в Судный день! — Он замолк и сгорбился ещё больше.

Прежняя царица Хазарии тоже не могла найти подходящих слов. То, за что она хотела бороться, отнимать с помощью меча и копья, ставя жизнь на карту, вдруг само собой оказалось в её руках. Более того, вид больного брата, сломленного, слабого, вызывал сочувствие и стремление пожалеть, по-христиански утешить. Даже несмотря на обиды, нанесённые в прошлом. И аланка спросила мягко:

— Позволяешь ли ты мне тебя обнять? В знак согласия между нами, в знак того, что не держим отныне обоюдного зла и являемся прежними — Наширан и Сосланом?

У Самсона от чувств вздрогнул подбородок, и его лицо на какую-то долю секунды сделалось таким же, как в детстве, — хорошо знакомым Ирине добродушным лицом любимого брата. Он ответил проникновенно:

— О, почту за честь. Милая сестрица! Как я долго ждал твоего прощения!..

И они порывисто приникли друг к другу, дети Негулая, каждый из них хлебнувший горя сверх меры, два по-своему одиноких, обделённых нежностью человека, несмотря на все свои титулы и богатства...

На другой же день в городской синагоге было громогласно объявлено, что Самсон отрекается от престола и передаёт все свои полномочия старшей сестре Ирине. А спустя неделю вызванный из монастыря Иоанна Предтечи настоятель Пётр, в вычищенном и вымытом храме Святой Софии, именем Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого произвёл венчание новой правительницы Алании на царство. По её приглашению вскоре посетили Магас русский князь Святослав и его подручные. Он приехал с многочисленной свитой, осмотрел столицу и дары, поднесённые киевлянам в соответствии с давним уговором: целый табун коней, горы оружия, провиант, рабов, сундуки с дорогими одеждами, драгоценной утварью и монетами. И вручил августейшей аланке прибывшую с гонцом из Самкерца весточку от дочери. Прочитав пергамент, государыня, не стесняясь своих и чужих мужчин, по-простому, по-матерински расплакалась, возблагодарив Богородицу, сохранившую жизнь обожаемому её чаду. А затем стала умолять Ольгиного сына, чтобы тот поклялся уберечь от насилия при штурме Самкерца двух влюблённых — Сарру и Натана. Киевский правитель, размягчённый от многих кубков, выпитых на празднике в честь освобождения Алании от хазарского ига, хоть и пробормотал несколько ругательств, адресованных молодому Когену, убежавшему из-под стражи в русском лагере, но ответил согласием, даже обещал выделить для охраны жениха и невесты на пути в отчий дом нескольких дружинников — из числа завербованных накануне алан.

Расставались ко взаимному удовольствию. Дочка Негулая от души пожелала князю новых побед в походе и благополучного возвращения в Киев; попросила кланяться — и княгине Ольге, и купцу Иоанну с семейством. А Добрыню напутствовала по-русски:

— Ты беречь Юдифь. Рана её на шее зажить — это просто; рана на душе от зарезанных деток — долго кровоточить. Я-то знать!

— Не тревожьтесь, ваше величество, — заверял воевода царицу. — Я к хазарочке прикипел душой и не дам в обиду. Коли всё пойдёт лепо и вернёмся мы на Днепр, объявлю её вольной, поселю с собой, окружу заботой. Будет мне заместо жены. И детишек народит. Может, и оттает!

— Ну, глядеть, глядеть, добрый молодец! Обещавши — слово держать! — и она поцеловала его на прощанье в лоб.

Киевляне уехали. А в Магасе покатилась новая, незнакомая жизнь: без хазар, без русичей — независимая, вольная.

Вот и близится к концу наш рассказ. Получив от адыгов с аланами видимо-невидимо добра и сокровищ, русские поплыли вниз по Кубани и к 10 сентября были уже в её устье. Там пехота и конница высадились на берег, быстро наводнили Таманский полуостров, окружили Самкерц, а ладьи, миновав Керченский пролив, заблокировали город с моря. И хотя Песах бен Ханак по прозвищу Сар понимал отчётливо, что сопротивление бесполезно, шансов уцелеть никаких, он решил сражаться до последнего вздоха, как и подобает военному. Все предложения Святослава покориться без боя он отверг; но когда со стрелой, пущенной через стену, получил письмо, написанное Юдифью, дрогнул и смутился.

«Дорогой отец! — говорилось в пергаменте на иврите. — Умоляю тебя: будь благоразумен. Коль не дорожишь ты собой, пожалей маму, братьев, Сарру и Патана. Для чего им гибнуть? Я едва уцелела при осаде Итиля, но Господь мне послал Ирину Аланскую и Добрыню Киевского, выходивших меня. О напрасно сгинувших муже и детях я стараюсь не думать, чтобы не лишиться рассудка. И теперь сам ответь: будет ли польза в новых жертвах? Лучше открой ворота и сдай Самкерц. Святослав обещал никого не тронуть. Но в противном случае он грозит уничтожить всех без разбора. Папа, не упрямься! Настоящий воин должен уметь с достоинством признавать поражения, не тянуть при этом в могилу тысячи невинных людей, совершая на самом деле самоубийство. Если братья, мама, и я дороги тебе, не сердись, а смири гордыню и отдайся на милость победителя. Остаюсь любящей тебя дочерью. Юдифь».

Сар заплакал, утирая свой единственный глаз. Ночью он не спал, но потом решился. Рано утром 23 сентября крепостные ворота не спеша раскрылись, и войска неприятеля беспрепятственно вошли внутрь. Святослав объявил, что старинный город Таматархи (греческое название Самкерца) есть отныне русское княжество Тьмутаракань. И Хазарское царство полностью теперь уже стёрто с лица Земли. Пир, затеянный киевлянами, продолжался без малого неделю. Ольгин сын в точности сдержал слово, данное Ирине: отпустил в Аланию Сарру и Натана, пощадил остальных родичей Юдифи. Лишь с тарханом Песахом сотворить ничего не смог: гордый Сар в ту минуту, что дружина врага занимала его владение, бросился со стены на морские валуны и разбился насмерть.

Наступила осень, шли дожди, море волновалось. А уставшая русская дружина, честно говоря, выбилась из сил. Волей-неволей Святослав был вынужден отказаться от мысли завоёвывать ещё и Тавриду. Он решил, что успеет это сделать в ближайшее лето. 3 октября караван из его судов отвалил от причала бывшего Самкерца и направился на северо-запад, чтобы, обогнув Крымский полуостров, прямиком войти в днепровскую дельту. Впереди их ждал Киев...

В то же самое время Сарра и Натан оказались в Магасе. Радости Ирины не было границ! Крепко прижав к груди дочь, гладила её и шептала: « Господи, Святый Боже! Ты услышал мои молитвы. Проведя через тернии, наградил со всей щедростью! Как я счастлива! Можно умирать безбоязненно!» А когда Натан, опустившись перед ней на колени, попросил отдать Сарру за него, так ответила: «Соглашусь при одном условии — чтобы вы вдвоём приняли христианство и венчались в Святой Софии». Молодые закивали без колебаний. И царица, в знак благословения, отцепив от цепочки золотой перстень с бриллиантом, некогда подаренный ею дочери, водрузила его на палец Сарре. После крещения девушка взяла имя Софьи, а её жених — Константина...

Ну, а что же Иосиф — он же Юсуп, принявший ислам по велению хорезмшаха? Разведённый супруг Ирины прожил на свете ещё десять лет. Переждав какое-то время, бывший каган-бек возвратился в Итиль. Город находился по-прежнему в развалинах, только в Шахрастане мало-помалу налаживалось хозяйство, и простые хазары, убегавшие от захватчиков в дельту Волги, кое-как восстанавливали быт и торговлю. Свергнутый монарх посетил Сарашен — то есть, вернее, был на его руинах. Где-то здесь покоилась его мать — Мириам. Как она умерла? На руках у кого? Или просто погибла, брошенная всеми? Знать никто не мог. Экс-правитель Хазарии разрыдался, стоя у камней на коленях. Он имел полмира и всё потерял. Если бы предвидеть! Если бы не звать из Константинополя Когенов, если бы по-прежнему любить Ирму и её детей!.. И его судьба, и судьба страны, видимо, тогда сложились иначе... Или нет? Или каждый из нас — только лишь орудие в хладнокровных руках Предопределения?.. Он стоял и плакал. Это случилось на Йом Кипур — в Судный день — месяца Тишрея 4911 года по календарю иудеев, или же 10 октября 970 года по календарю христиан...

Князь же Святослав, думая, что военные успехи будут сопутствовать ему и впредь, двинулся в поход по стопам своего отца — князя Игоря — на Константинополь. По дороге осуществил давний план — выкрал из женского монастыря Святой Августины дочку императрицы Феофано от Иоанна Цимисхия — тринадцатилетнюю Анастасо — и женил на ней своего сына Ярополка. Но такая близость династий не спасла Ольгиного сына от поражения. Иоанн Цимисхий, захвативший к тому времени императорский трон, вышвырнул русичей с Балкан. На обратном пути войско киевлян было атаковано печенегами (с ними князь рассорился незадолго до этого), а из черепа убитого Святослава печенежские ювелиры сделали обрамленный серебром кубок, из которого хан Кирей пил кумыс.

Лишь Добрыне через несколько лет удалось реализовать свои замыслы полностью — посадить на престол в Киеве своего племянника, младшего сына Святослава — Владимира. Тот крестился впоследствии и, женившись на младшей дочери императрицы Феофано (от её брака с Романом II) — принцессе Анне — сделался крестителем всея Руси. Впрочем, приобщение нашей Родины к христианству — тема отдельного романа.

Мы же в заключение вспомним об Ирине Аланской. Как сложилась её судьба в дальнейшем? Как она закончила свои дни? Вот что пишет инок Епифаний из обители Иоанна Крестителя, завершая Житие дочки Негулая (в нашем переводе с ромейского диалекта греческого языка):

«Правила сия мудрая царица в Магасе осьмнадцать лет. Возвела Божьих храмов и святых обителей не менее сорока. Принесла мир и успокоение на аланскую землю, благоденствие и порядок. В завещании своём назвала преемником внука Елию, появившегося на свет от брака царевны Софьи и царевича Константина. И преставилась, исповедовавшись и соборовавшись, на 67-м году своей жизни у себя в постели. Похоронена в царском склепе храма Святой Софии. Вся Алания в скорби молилась за упокой её праведной души. Царствие ей небесное! Во имя Отца, Сына и Святаго Духа! Аминь!»

Несмотря на долгие поиски в архивах никаких иных упоминаний об Ирине Аланской и её внуке Елие обнаружить не удалось. Лишь одно мы знаем: триста лет спустя накатившие с востока татаро-монголы захватили Аланию и разрушили все её города, в том числе и Магас. Точное место его нахождения не известно учёным и поныне. Sic transit, gloria mundi — Так проходит слава мира!